КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 604467 томов
Объем библиотеки - 921 Гб.
Всего авторов - 239603
Пользователей - 109495

Впечатления

Stribog73 про Соколов: Полька Соколова (Переложение С.В.Стребкова) (Самиздат, сетевая литература)

Зае...ся расставлять в нотах свою аппликатуру. Потом, может быть.
А вообще - какого х...я? Вы мне не за одни ноты спасибо не сказали. Идите конкретно на куй.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Конечно не существовало. Если конечно не читать украинских учебников))
«Украинский народ – самый древний народ в мире. Ему уже 140 тысяч лет»©
В них древние укры изобрели колесо, выкопали Черное море а , а землю использовали для создания Кавказских гор, били др. греков и римлян которые захватывали южноукраинские города, А еще Ной говорил на украинском языке, галлы родом из украинской же Галиции, украинцем был легендарный Спартак, а

подробнее ...

Рейтинг: +3 ( 5 за, 2 против).
Дед Марго про Грицак: Когда появился украинский народ? (Альтернативная история)

Просто этот народ с 9 века, когда во главе их стали норманы-русы, назывался русским, а уже потом московиты, его неблагодарные потомки, присвоили себе это название, и в 17 веке появились малороссы украинцы))

Рейтинг: -6 ( 1 за, 7 против).
fangorner про Алый: Большой босс (Космическая фантастика)

полная хня!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Тарасов: Руководство по программированию на Форте (Руководства)

В книге ошибка. Слово UNLOOP спутано со словом LEAVE. Имейте в виду.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Дед Марго про Дроздов: Революция (Альтернативная история)

Плохо. Ни уму, ни сердцу. Картонные персонажи и незамысловатый сюжет. Хороший писатель превратившийся в бюрократа от литературы. Если Военлета, Интенданта и Реваншиста хотелось серез время перечитывать, то этот опус еле домучил.

Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
Сентябринка про Орлов: Фантастика 2022-15. Компиляция. Книги 1-14 (Фэнтези: прочее)

Жаль, не успела прочитать.

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).

Охота на Скунса [Валерий Воскобойников] (fb2) читать онлайн

- Охота на Скунса (а.с. Эгида ) (и.с. Эгида-плюс) 728 Кб, 359с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Валерий Михайлович Воскобойников - Елена Милкова

Настройки текста:



Елена Милкова, Валерий Воскобойников Охота на Скунса

Авторы предупреждают, что все герои и сюжетные ходы этой книги являются вымышленными и любые совпадения не имеют под собой реальной основы.

Часть первая

Наезд на вагон-ресторан

…А потом он проснулся. И несколько мгновений пролежал, ощущая пронизывающий тело ужас. С ним опять случилось то же: его выгоняли и на этот раз из дома. И он снова не мог доказать свои права. Сон был так конкретен, так проработан в деталях, что был более похож на явь, чем сама жизнь. Омоновцы в черных масках не хотели слушать, служба безопасности стояла в позе «носом к стене, руки за голову», несколько людей с генеральскими лампасами тоже были в масках, он различал в них знакомые фигуры, но они, не желая быть узнанными, отворачивались от него и от его документов на право собственности, которыми он тряс. Молча, руководящими кивками они указывали омоновцам, чтобы те вышвырнули его на улицу.

Где-то посередине действа он даже подумал, что прежде такое уже снилось и, может быть, этот кошмар опять просто снится. Попробовал себя разбудить, ощутил на мгновение тело свое бессильной куклой, но потом постарался напрячься, и, видимо, заработал какой-то контакт в его голове. Он проснулся и почувствовал облегчение.

Его звали Георгий Иванович Беневоленский. Он спал в собственной квартире с окнами на Неву. Точнее, это была даже не квартира, а этаж дома, который значился в справочниках как известный памятник архитектуры. И весь этот второй этаж принадлежал лично ему, так же как квартиры этажом ниже, перестроенные под службу безопасности и офис.

* * *
Уже через минуту он стоял босиком на полу около окна. Андрей Кириллович, начальник службы безопасности, умолял его не подходить по ночам к окнам при зажженном свете. И это несмотря на особо прочные стекла (обыкновенной пулей не пробить, разве что стрингером), на следящую аппаратуру, которая просматривала не только набережную под домом, но и Неву от берега до берега, и противоположный берег вплоть до стен Петропавловской крепости. От подогревающегося пола шло к ногам приятное тепло, но он по привычке поджимал пальцы.

Когда-то давно, летом, в пионерском лагере девочка, которая ему нравилась и на которую он в первые дни смотрел лишь издалека, усекла эту его привычку поджимать пальцы и на пляже стала смеяться, указывая на него подругам: «Смотрите, урод! Урод!» И он до конца смены решил было не купаться, чтобы не показываться перед нею босиком. Но очень скоро ему удалось купить если не любовь, то по крайней мере внешние признаки ее любви. Первый раз в жизни. Тогда он лишь смутно догадывался о силе и власти денег.

Каменноостровский мост был отлично подсвечен, так же как и Петропавловская крепость на противоположном берегу, и стрелка Васильевского острова слева. И весь этот невероятно красивый вид из окна был его собственностью, как многое другое в его стране и в мире, во что до сих пор не всегда верилось, словно ему дали примерить маршальский мундир, чтобы на мгновение сыграть чью-то чужую роль, а дальше по ходу пьесы должны обязательно сбросить пинком под зад со сцены жизни, но режиссер вдруг задумался над сюжетом и медлил с решением.

* * *
Последнее время опасность дышала ему в затылок.

Беневоленский в который раз решил, что надо подумать, собрать все данные и поставить точку: понять хотя бы направление и обезопаситься. Хотя бы ненадолго.

Но тут тихонько заверещала трубка номер два. Ее номер знали лишь несколько людей. Он пошел на звук к круглому столику, пытаясь угадать, кто бы из них мог позвонить в половине четвертого ночи, и успокоился, услышав голос Бориса Бельды:

— Привет! Я только что с переговоров. Слышь, они уперлись, хотят еще полтора. Может, не надо? А то, знаешь…

— Надо! — мгновенно перебил Беневоленский с той решительной интонацией, которая действовала на многих магически, и подумал: «Этот придурок своей скаредностью может сорвать всю игру».

— Ты сейчас где? — Там, откуда звонил Бельды, до конца рабочего дня оставалось еще часа полтора. — Ты у них?

— Ну! Попросил пять минут тайм-аута.

— Подписывай. Проверьте еще раз, чтоб никаких изменений в пунктах обязательств. Понял?

— Так ведь еще полтора…

— Это пусть тебя не колышет… Как подпишешь, звони.

Бельды отключился. «Придурок! — подумал еще раз Беневоленский. — Полтора миллиона баксов пожалел, когда в игре полторы сотни, причем это лишь начало».

Хотя, что на него злиться. Бельды, как обычно, о главном смысле игры не догадывался. Он только знал, что нужно срочно создать фирмочку и скупить для нее права на поставку в страну всех пластмассовых труб, а заодно и технологий, А то, что через неделю-две в верхах пройдет решение, по которому в России станут в тысяча первый раз рыть на улицах городов траншеи, чтобы менять многие километры чугуна на пластмассу, это и Беневоленский не должен был знать ни в коем случае. Но знал. Хотя такие тайны тоже стоят недешево. Но еще дороже с него запросили бы те, которые принимали это решение. Если бы они только знали, что бумаги подготовили люди, на время. ставшие его людьми. Купленные им на период утверждения этого секретного проекта. Пройдет еще месяца три, пока в министерстве все утрясут. Потом поедут делегацией закупать трубы. И с недоумением обнаружат, что переговоры можно вести только с людьми той фирмы, которую он в эти дни создал, что всеми лицензиями на технологию и готовые изделия владеет только эта фирма. И владение распространяется на всю территорию России. Иного им не будет дано. Они, конечно, тоже создадут свою фирму, чтобы еще накрутить. В результате пластмасса пойдет по цене драгметалла. Но отступать они не станут. Возможно, захотят выкупить технологию. Но и тут тоже с ними будут говорить люди Беневоленского. Игра будет многоходовая, и до них не сразу дойдет, кто ее срежиссировал. А быть может, не дойдет никогда. В крайнем случае, доведя свой выигрыш до полумиллиарда, он может спокойно устраниться, смешав все карты.

Обычно таких дел игралось у него параллельно по десятку.

* * *
В девять он провел короткое совещание. Акции этого монстра, Изорского завода, так низко пали, что не скупил бы их только ленивый. Их настоящая стоимость, несмотря на то что там было на две трети старья, оценивалась долларов в двести пятьдесят-триста за штуку, они же в лучшие времена не поднимались до восьмидесяти, а сейчас шли по шесть-семь. Только скупать их надо было осторожно, без подогрева рынка. А потом, собрав хороший пакет, его люди возьмут с этого те полтора-два миллиона, которые он не пожалел сегодня ночью. Как говорят, пустячок, но приятно.

* * *
Беневоленский ехал в аэропорт по обычной схеме: впереди и сзади — по машине сопровождения, посередине — его «Мерседес». Самолет осматривал сам Андрей Кириллович вместе с опытным сотрудником и фокстерьером Бобиком, натасканным на взрывчатку. Хотя самолет охранял индивидуальный пост, Андрей Кириллович перед каждым вылетом выезжал заранее для проверки и при приближении шефа докладывал ему о готовности к взлету. Он же договаривался всякий раз с аэропортовским руководством о приближении автомобилей прямо к самолету.

В это утро Андрея Кирилловича поднял ранний телефонный звонок. Какой-то очередной раздолбай, то ли псих-заика, то ли шутник, сообщил из уличного автомата, что самолет Беневоленского заминирован и сегодня они вместе с шефом улетят к Богу в рай. Шутник так и сказал: «к Богу в рай». Андрей Кириллович уже давно не бросался сломя голову перепроверять все после таких звонков «доброжелателей». Если еще добавить к ним виртуальные угрозы, которые постоянно обнаруживали в Интернете, то никакой службы не хватило бы для работы с ними. Но с другой стороны, эти предупреждения были полезны, «чтобы карась не дремал».

Однако в этот раз при попытке запустить двигатель из него полыхнуло пламя, которое пилоту удалось, к счастью, тут же загасить. Это случилось за несколько минут до въезда на поле Беневоленского. Пилот начал объяснять про какой-то патрубок, который требовал замены, уверял, что на это уйдет часа два, не больше. Но Андрей Кириллович решил шефа, да и себя самого без испытательных взлета и посадки при одном лишь пилоте к этому аэроплану не допускать. К самолетам он вообще испытывал настороженность, потому что, находясь в воздухе, уже не мог контролировать ситуацию, а ощущение собственной беспомощности ненавидел.

О задержке полета он доложил сразу, едва шеф вышел из «мерса».

— Задержка, это сколько? — слегка нервничая, спросил шеф. Он не любил, когда план рушился не по его воле.

Андрей Кириллович доложил о своем предложении — полетать пилоту после ремонта в одиночку.

— То есть выпадают четыре часа? — констатировал шеф. — Нет. Это неприемлемо.

Вариант движения до Москвы по шоссе был отвергнут навсегда после того, как год назад при объезде Новгорода пьяный тракторист выскочил с боковой дороги и сбил первую машину сопровождения.

Еще один вариант — полета общим рейсом — не рассматривался вовсе.

Оставался поезд. К счастью, это был как раз четверг, когда из Петербурга в Москву ходил экспериментальный сверхскоростной дневной экспресс, и до отправления его оставался час. Через три минуты разговора с руководством вокзала им было зарезервировано шесть мест — три купе в «СВ», который подсоединялся к десяти сидячим и двум купейным. Пилоту дали инструкцию после проверки двигателя забрать вместо людей небольшой груз — несколько копий с эрмитажных скульптур, которые ждали как раз такого момента, чтобы перелететь в Москву и украсить дачный сад Беневоленского. Кортеж развернулся и отправился назад, в сторону города. Инструкции московской службе о перемене маршрута Андрей Кириллович уже давал из машины шефа.

* * *
Сегодня если бы кто-то согласился составить список тех, которые заявляют, что они брали в декабре семьдесят девятого дворец Амина, набралось бы не меньше дивизии. И что примечательно, количество этих самозваных «героев» растет с каждым годом. На самом деле их была небольшая горстка, и Андрей Кириллович помнил каждого мертвого и живого по имени. Вошел он в ту ночь двадцатипятилетним старлеем, а вышел — капитаном. Они там все были офицерами — служба такая. И все те, кто остался живым, поднялись на звание.

С тех пор несколько раз менялись эпохи, исторические ориентиры, а также название их спецподразделения, которое стало на некоторое время известным стране. Только их, так сказать, отцов-основателей, там уже не было. Тех, кто в начале девяностых не ушел в отставку, разбросали по разным частям ФСБ. Звания у них прирастали, но и горечь от того, что происходило — тоже. В девяносто четвертом Андрей Кириллович получил через одного знакомого туманное предложение возглавить службу безопасности некоего серьезного бизнесмена. Андрей Кириллович был тогда подполковником и в скором времени ожидал третью звезду на погоны, а знакомый — человеком верным, хотя уже год как ушедшим в отставку.

Это случилось через месяц после первого серьезного покушения на Беневоленского, о котором писали многие газеты. Тот тогда спасся чудом и сразу понял, что отныне думать о его безопасности должен не случайный любитель, а специалисты высокой квалификации, и при этом очень хорошо оплачиваемые. На раздумья Андрею Кирилловичу был дан вечер, и утром он принес рапорт об отставке.

То подразделение, которое создал Андрей Кириллович, росло вместе со значимостью самого шефа. Он прошел вместе с Беневоленским через несколько покушений, и всякий раз его людям удавалось, жертвуя своей жизнью, опередить и обезвредить врага. Родственникам двух погибших Беневоленский сразу выплатил солидные пособия, трое раненых лечились в лучшей клинике и тоже получили компенсации.

В своих людях Андрей Кириллович был уверен так же, как Беневоленский в нем.

* * *
Проход через вокзальные толпы был службой Андрея Кирилловича отработан давно. Беневоленский шел в середине, защищенный со всех сторон, и при этом ни один человек из толпы не догадывался, что это движется единая группа. Каждый успевал вести наблюдение за своим сектором и, не привлекая внимания, двигаться в такт с остальными. Так они и подошли к вагону. Там у Беневоленского было отдельное купе. Соседние — спереди и сзади — заняла его служба. Еще надежнее было бы посадить по человеку в два крайних купе, чтобы вагон был перекрыт полностью, но в этот раз билеты уже были приобретены пассажирами.

Публика ехала солидная, поезд набрал максимальную скорость, и Андрею Кирилловичу можно было расслабиться. Тут-то он и совершил ошибку, за которую долго себя корил.

* * *
Прежде по утрам Беневоленский пил черный кофе с гренкой. Но теперь и эта возможность от него ушла. На черный кофе его воспаленный желудок я отравленная печень реагировали так, словно он глотал толченое стекло. Теперь вместо хотя бы этой малой радости ему приносили тертое яблоко. Ближе к двенадцати он испытывал острое желание есть и плотно завтракал вываренной телятиной или котлетами, приготовленными на пару, нежирным творогом. Борис Бельды, несколько раз отобедав его пищей, ехидничал: «Завтрак миллиардера». В этот день все рассчитывали на завтрак дома, в одном из трех московских офисов. Но вместо этого возник вариант со стремительной дорогой из аэропорта, поэтому едой Андрей Кириллович не успел запастись.

Офисы в Москве были абсолютно одинаковыми по внутреннему убранству: с комнатами для службы безопасности, небольшой кухней с обеденным столом для сотрудников, приемной с личной секретаршей, рабочей комнатой для сотрудников, кабинетом Беневоленского и его небольшими личными апартаментами. Он мог работать в каждом из офисов, не выходя неделями, а мог менять их в течение дня по нескольку раз. Так когда-то придумал он сам, чтобы меньше было отвлекающих от работы пустяков, и очень этим гордился.

В поезде ресторан помещался почти рядом, полагалось пройти лишь через один вагон. Андрей Кириллович за полчаса до назначенного времени наведался к его директору, с тем чтобы взглянуть, что там есть из диетической пищи, и к тому же чтобы господин директор освободил для серьезного клиента половину своего помещения. Но директор неожиданно уперся, как бык, ощутивший запах скотобойни. Оказывается, лишь несколько дней назад он уже влип в похожую ситуацию. А публика в этом поезде ехала сплошь не нищая, и когда ради одного клиента остальных стали неожиданно спроваживать, те устроили грандиозный скандал, тем более что среди выпровоженных был то ли брат, то ли сын железнодорожного министра. Директору ресторана на колесах как раз накануне было сказано, что еще один такой факт… Поэтому на все предложения Андрея Кирилловича он лишь отрицательно мотал головой и уныло повторял:

— Ничем не могу помочь.

Пришлось двоих людей поставить на охрану купе шефа и вчетвером сопроводить его в вагон-ресторан.

* * *
В году девятнадцатом в Москве произошел с вождем революции Лениным анекдотический случай, который описал в своей книге первый комендант Смольного, а также Московского Кремля, бывший матрос Мальков. Супруга вождя Крупская работала на окраине города в Лесной школе, и вечером Ленин отправился ее навестить. Автомобиль «Рено», видимо тот образец, который прежде принадлежал царю, вез его по заснеженной темной столице. Рядом с Лениным сидел чекист-телохранитель. В этот раз вождь доверил ему охранять бидон молока, и охранник изо всех сил старался держать равновесие, чтобы не расплескать драгоценную жидкость. Когда на дорогу выскочили заурядные грабители, он не сумел даже вынуть револьвер — так и держал дурацкий бидон с молоком. Пассажиров вывели из машины, у Ленина отобрали документы (только кому они могли понадобиться? неужели кто-то собирался выдавать себя за вождя революции?), у чекиста отняли молоко и револьвер, а у водителя автомобиль. Все получили по пендалю и остались посреди пустой, темной, заснеженной столицы. Бедолаги с трудом добрались пешком до ближайшего места, где работал телефон. А Ленин, выступая через несколько дней на каком-то очередном съезде, доложил публике, что только сумасшедший будет сопротивляться, если к его виску поднесен пистолет.

Этот классический пример Андрей Кириллович любил приводить, когда тренировал своих людей: служба безопасности во время охраны шефа должна быть занята только сохранением его жизни. Настоящий боец, уложив шефа на пол машины, легко бы справился с тремя уличными лохами.

Тренировать-то он тренировал, да всего не предусмотришь: жизнь гораздо богаче на варианты.

* * *
Когда люди в камуфляже и в масках с автоматами вошли по двое в ресторан с разных сторон вагона, он высек их мгновенно, но решил, что это обыкновенная охрана поезда. И это было последнее мгновение, когда ситуация находилась под его контролем. Знать бы, что за этим последует, его люди сразу дали бы по выстрелу на поражение. Но следом вошли еще двое таких же, и один из них немедленно скомандовал всем клиентам: «Руки за голову!»

Было ясно: пацаны насмотрелись американских фильмов и решили погангстерить, однако «калаши» у них были настоящие и патроны в магазинах тоже. В чем клиенты смогли убедиться, когда директор ресторана попробовал рыпнутъся и, немедленно схватив несколько пуль, осел на пол. Публика, увидев кровавые пузыри, которые тут же начали выдуваться из его рта, сделалась послушной.

Ситуация была преподлейшая. Четверо подонков с двух сторон держали под прицелом весь вагон-ресторан, а двое потрошили клиентов, изымая у них все, что те с собой прихватили: деньги, кредитные карточки, документы, иногда и оружие. Конечно, даже и тут можно было затеять стрельбу, но кто бы тогда гарантировал жизнь шефу?

Грубая ошибка Андрея Кирилловича состояла в том, что он не посадил по человеку в разных концах ресторана, а соединил всех в одном месте. Надо было дождаться, пока освободятся места за крайними столиками, занять их и только потом вести шефа обедать.

А теперь он следил, как медленно продвигаются двое парней от концов вагона к середине, сгребая в зеленые инкассаторские мешки все изъятое. Ясно, что и мешки они тоже приобрели не в магазине, а через нападение. И все же Андрей Кириллович надежды не терял. Он ждал любой заминки, чтобы мгновенно включиться в ситуацию, и люди его были к этому готовы. Шеф тоже держался, смотрел на свою остывающую отварную осетрину, и лишь лицо его заметно посерело. Не хватало еще, чтобы его опознали и превратили из простой жертвы в драгоценного заложника.

И мгновение наступило.

* * *
Точнее, оно было подарено ничем не приметным парнем с коротким белесоватым ежиком на голове. До этого парень сидел, как и все, с руками на затылке. Но стоило приблизиться потрошителю в маске, после чего жертва под его взглядом должна была добровольно вынуть из карманов все, что в них содержалось, как парень повел себя неадекватно ожиданиям. Опустив руки, он тут же резко одну за другой метнул тарелки в конец вагона. И пока все, в том числе и потрошители, невольно провожали эти летающие тарелки взглядами, парень успел всадить глубоко под подбородок чайную ложку черенком вверх сначала ближнему из отвлекшихся вагонных гангстеров в маске, а потом и его напарнику. Тарелки в это время тоже работали — одна за другой, пролетев над головами, точно поразили цели. Такое четкое согласование редко увидишь даже на показательных боях. Оба обалдуя в масках, державшие автоматы у животов, даже не сумели отклониться. Тарелки с бешеной силой врубились в их переносицы. Таким образом, за две секунды боя из шестерых противников парень сумел поразить четверых. В следующую секунду парень поднял над головой одного из двоих уже мертвых потрошителей, и тот, закручиваясь в воздухе, словно артиллерийский снаряд, полетел в противоположную сторону вагона, чтобы поразить очередную мишень.

Андрей Кириллович не стал ждать окончания действа и выстрелом вывел из строя шестого налетчика. После этого тихо приказал двоим своим людям перевести шефа в купе, двоим другим — встать на входе и выходе, а громко — попросил всех оставаться на местах для получения выпотрошенных вещей и составления протокола. По внутреннему радио он вызвал наряд, который где-то дремал или травил анекдоты, а также врача, сопровождавшего этот поезд, и приступил к составлению протокола. И лишь через минуту сообразил, что главный спаситель — тот самый неприметный парень с белесоватым ежиком — успел по-английски удалиться.

Операция «Охота на Скунса»

Андрей Кириллович не раз удивлялся контрасту между страшными разбойничьими рожами пацанья и тем домашним выражением, которое они принимали в состоянии покоя. С другой стороны, даже он, много прошедший, больше всего опасался на улицах толпы подвыпивших подростков. Когда поснимали маски с налетчиков (двое убитых чайными ложками, двое едва живых с проломленными переносицами, один контуженный упавшим на него телом потрошителя и один раненный в правую руку Андреем Кирилловичем, похоже, что с поехавшей крышей, потому как, словно заведенный, повторял одну и ту же фразу: «Дяденьки, я больше не буду»), то оказались они довольно убогими курносыми пареньками.

После оказания медицинской помощи и оформления первичных документов Андрей Кириллович отправился в вагон к шефу, и, положа руку на сердце, шел он с чувством в том самом сердце большой тяжести. Что ни говори, а служба безопасности, состоящая из тренированных бойцов во главе с ним, продемонстрировала прямо на глазах у шефа полную свою беспомощность, можно сказать, бесполезность. И если бы не случайный пассажир, еще неизвестно, чем бы все кончилось. А ну как кто-нибудь из налетчиков признал бы в шефе известного олигарха и захотел бы сделать его заложником, а вся служба при этом так бы и бздела, возложив на затылки ладони? И один-единственный невзрачный парень показал им, как следовало работать. Попробуй объясни теперь шефу, что на глазах у всех клиентов парень этот продемонстрировал высший пилотаж, выходящий за рамки представлений о рукопашном бое. Так сказать, он — гений, а мы — всего лишь таланты. Шеф на это может, лишь криво усмехнувшись, сказать: «Я-то вам плачу, как гениям» И будет прав. С этими унылыми мыслями Андрей Кириллович и вошел в купе к Беневоленскому, деликатно постучавшись.

Шеф держался молодцом, он работал с документами и, оторвав глаза от бумаг, предложил сесть.

В эту минуту засигналила одна из его трубок, он поднес ее к уху, лицо его сразу сделалось умильным, и Андрей Кириллович вышел, прикрыв за собой дверь. Хотя все, что говорил шеф, он все равно слышал.

— Шурочка, любовь моя! Умница, что звонишь мне. Тебя никто не обидел? А я сейчас чуть не погиб. Представляешь, на нас опять было покушение! На этот раз в поезде. Но ничего, все обошлось. И вот я с тобой говорю. До свидания, любовь моя, я очень по тебе тоскую.

Закончив разговор, Беневоленский приоткрыл дверь.

Теперь это был уже снова не сюсюкающий любовник, а человек решительный, властный.

— Мерзкая комедия! Садитесь, Андрей Кириллович. — И шеф указал на свободный бархатный диван. — Они подумали подобраться таким путем: сначала самолет, потом поезд! Это у них не получится!

Шеф, судя по всему, вообразил, что стал жертвой происков конкурентов, которые наняли вагонных потрошителей ради него, единственного.

А дальше Беневоленский спросил и вовсе неожиданное:

— Вы привели этого паренька? Надо взять его на службу. Чтобы вы больше не попадали в постыдную ситуацию, как там. И пусть он обучит ваших ребят. Не обижайтесь, если я стану ему платить намного больше, чем вам.

Андрей Кириллович был уже рад, что неприятное объяснение они проехали быстро. О том, что паренька он упустил, говорить пока не стоило, хотя карасю понятно, что профессионалу столь высокого уровня светиться не надо, а насчет перекупки — тут тоже неизвестно, как повернется. Такие люди на биржу труда не ходят. Работодатели за ними стоят в очереди.

Однако своими соображениями Андрей Кириллович делиться не стал, а, попросив двадцатиминутный тайм-аут, отправился на поиски своего потенциального сотрудника.

* * *
Шел он по вагонам с малой надеждой. Хотя всякое бывает. Где-то этот паренек, конечно, свою лямку тянет. Если на государственную структуру, то она должна быть сильно засекреченной, потому он и покинул поле битвы, не желая засвечиваться. А если на частную — то тем более светиться ему ни к чему. Но вдруг щедрость шефа будет столь безразмерной, что он клюнет. Потому Андрей Кириллович послал двоих сотрудников по вагонам к хвосту поезда — там были только кресла, — а сам отправился к локомотиву, готовя по дороге первые фразы, с которыми обратится к парню, если, конечно, повезет его увидеть.

Заглядывая в каждое купе с одной и той же дежурной фразой: «Друга ищу, а в каком он вагоне едет — забыл», Андрей Кириллович прочесал оба купейных, а потом пошел между рядами кресел.

Подозрение оправдалось — парня он не увидел. У ребят, которые двигались к хвосту состава, результат был такой же.

— Нет, так нельзя. Вы должны его найти. Вы должны мне обязательно его найти. Любыми способами, — проговорил шеф, приняв отчет.

Это был приказ. «Приказ начальника — закон для подчиненного. Он должен быть выполнен беспрекословно, точно и в срок» — так говорилось в дисциплинарном уставе, который когда-то зубрил Андрей Кириллович юным салажонком.

Оставив шефа со своими делами, он перешел в купе к сотрудникам, и вместе они начали мозговую атаку: как сыскать исчезнувшего пассажира.

Бывший капитан Дима предложил такой вариант: перед Москвой один перейдет на площадку первого вагона, другой — уйдет к последнему. Оба соскочат на платформу, встанут среди встречающих и будут смотреть на всех идущих.

— Сделать-то это можно, только он наверняка пойдет другим путем, — проговорил Андрей Кириллович.

— Ребята, а ведь это — Скунс! — воскликнул вдруг тот же Дима. — Ей богу, Скунс!

О герое по кличке Скунс писались книги сначала Незнанским, а потом Марией Семеновой. С группой соавторов. Потом пошли слухи, что это вроде бы реальная личность, едва ли не друг одного из соавторов, который время от времени делится с пишущей братией своими воспоминаниями. Другие уверяли, что Скунс хотя и когда-то действовал в девяностых годах, но давно уже лег на дно. Так же как и некое таинственное подразделение по имени «Эгида», связанное с этим субъектом невидимой нитью, расформировано за проявленную чрезмерную старательность в одном тонком деле — кого, повысив в звании, отправили на почетный отдых, кого перебросили в другие службы.

— Ты еще Доценко сюда приплети, а также Маринину, — сказал Володя, самый молодой из сотрудников. Он носил светлые, те самые «пшеничные усы», в которые улыбался песенный парень. — Твой Скунс уже дед, как наш Андрей Кириллович. Если ему в восьмидесятом было лет тридцать, то сейчас — пятьдесят.

Так Андрей Кириллович узнал, что его считают дедом. А что, ведь и правда — у него есть двухгодовалый внук. Хотя прослыть среди своих ребят дедушкой он уж точно не стремился.

— Ну не дед, — понял свою ошибку Володя, — но все равно, куда ему до таких подвигов. И «нашему» лет тридцать, не больше.

— Возраст сейчас на внешность не влияет, — проговорил неожиданно для самого себя Андрей Кириллович. И вспомнил, как несколько недель назад зашел, предварительно созвонившись, по одному деликатному вопросу домой к знаменитой певице, которой было за шестьдесят. Ему открыли дверь, и он увидел девушку лет двадцати, видимо внучку, говорившую по телефону. И только он хотел задать вопрос типа: «А где же бабушка?» — как внучка поздоровалась голосом самой певуньи, который невозможно было спутать ни с чьим в мире:

— Проходите в комнату, Андрей Кириллович, извините меня, сейчас я закончу разговор.

Тут-то он и сообразил, что артистка, по-видимому, недавно прошла омоложение и выглядела натурально лет на двадцать.

— Так что и твой Скунс, если у него денег хватает, мог пройти тот же процесс. Там, говорят, тонкие золотые нити подкладывают под кожу.

— У мужиков борода растет, им омоложение не делают, — предположил Володя — «пшеничные усы». — Хотя хрен его знает, что они там в Америке делают и чего нет, — опроверг он тут же самого себя.

Перебрав несколько вариантов, остановились на двух. Все-таки сойти на платформе в Москве и попробовать вычислить Скунса среди идущей к вокзалу толпы. А сейчас, пока свежи впечатления, создать фоторобот. В случае неудачи на платформе попытаться прошерстить среди всех знакомых структур — государственных, частных и уголовных. А уж если и это окончится пшиком, тогда идти к шефу с повинной.

Так началась операция, которую Андрей Кириллович только для самого себя в собственном микрокомпьютере назвал «Охота на Скунса». Он не знал, как долго эта операция продлится, не представлял, чем для него обернется, когда сильными пальцами, которые легко ломали грецкий орех, набирал личный код на мелкой клавиатуре, а дотом еще дополнительный код на новый файл, причем неточно набранный этот второй код одновременно являлся командой на немедленное уничтожение всего файла.

Перспективы современной биологии

— Сегодня мы поговорим о тех перспективах, которые открывает перед нами современная биология.

Ольга не обратила особого внимания на невысокую женщину в очках, севшую на пустое место в среднем ряду. На Ольгины уроки приходили часто, иногда даже без предупреждения, и она давно уже этому не удивлялась.

Она собиралась провести урок, посвященный современным проблемам биологии. Ольга говорила о бурном развитии генетики и ее ответвления, генной инженерии, о тех горизонтах, которые сейчас еще только приоткрылись перед человечеством, упомянула и о несколько ином понимании эволюции в современной науке.

— Приходится пересматривать многие положения теории Дарвина, и, по существу, она до сих пор остается фактически не стопроцентно доказанной гипотезой, — говорила Ольга.

Она и не смотрела в сторону дамы в очках, которая, услышав о критике Дарвина, то ли поморщилась, то ли иронично улыбнулась.

Ольга же перешла к генной инженерии, к клонированию, и спросила класс, каким, по их мнению, может стать мир в ближайшем будущем.

— Не будет наследственных болезней, плохой ген будут выбивать еще у зародышей, — сказал Володя Грушин. — Все будут здоровыми.

— По отношению к людям обычно говорят не зародыш, а эмбрион, — заметила Ольга. — Еще какие будут мнения?

— А по-моему, нельзя вмешиваться в генетический код человека, да и животных тоже, — запротестовала Даша Пославская. — Это может привести неизвестно к каким последствиям. Этого нельзя делать, и такие эксперименты надо запретить, причем в масштабах всей планеты!

— Ты рассуждаешь, как средневековые фанатики, — ответил Володя. — Может быть, тех, кто занимается генетикой, на кострах сжигать, чтобы другим неповадно было?

— Ты додумай, к чему это может привести? — закричал кто-то в колонке у окна.

— Так убирать будут только плохие гены, — отстаивал свою точку зрения Володя. — Ген диабета, например.

— А я слышала, что есть ген преступности, — сказала Ася Кораблева. — Если его убрать, то и преступников не станет.

— Гениев тогда, может быть, тоже не станет.

— Лучше без гениев, чем с преступниками!

— Тогда вообще весь прогресс остановится!

— А куда еще прогрессировать? Хватит с нас техники! Все уже отравили!

— Ретроград!

— Прогресс остановить невозможно!

— И все-таки она вертится!

Давно уже кричали все, кроме тетки в очках, которая только качала головой, насмешливо поджав губы.

Диспут перерос в нестройный ор, а ему не место в школе. Ольга подняла руку. К сожалению, наведение моментального порядка не было ее сильной стороной. Минут пять, если не все десять, ей пришлось перекрикивать ребят, но наконец порядок был восстановлен.

— Разумеется, попытка изменить генный код человека может привести к непредсказуемым последствиям, — сказала Ольга. — И ученые, которые занимаются подобными исследованиями, просто обязаны понимать, какую огромную моральную ответственность они несут. В то же время мы понимаем, что остановить прогресс в науке невозможно, и уж тем более запретительными методами. В нашей стране как раз был проделан такой опыт. Вы знаете, что генетика, как, кстати, и кибернетика, из которой вышла наша компьютерная техника, была объявлена в СССР буржуазной лженаукой и всякие исследования по этой тематике были категорически запрещены. Что, разумеется, отбросило нашу науку назад настолько, что мы до сих пор отстаем. И тем не менее даже в условиях строжайших запретов люди работали. Тайно, рискуя подчас жизнью. Научные исследования для настоящих ученых — это не работа, которая делается за зарплату, это необходимость.

— Наркотик, — заметил Володя Грушин.

— Я не стала бы сравнивать научную одержимость с наркотической зависимостью.

— Это если широко понимать, — улыбнулся Володя. Дальше урок пошел своим чередом, но под конец кто-то, кажется, Даша Пославская, спросил:

— А вот, Ольга Васильевна, скажите, правда, что генетика опровергла Дарвина? Что на самом деле нет никакого приспособления видов, потому что генетический код не может измениться из-за внешних условий.

Ольга улыбнулась. Ей нравилось, когда ученики мыслили.

— Ну, естественный отбор все-таки в определенных рамках может иметь место. Выживают некие особи, наиболее подходящие к данным условиям, и передают дальше свои гены. В результате происходит и генетический отбор. Сложнее с образованием совершенно новых видов. Как именно предки кита утратили конечности, пока не вполне понятно. Также не все ясно и в эволюции «хомо сапиенс», человека разумного. У нас с шимпанзе девяносто шесть процентов общих генов. Разница — всего четыре процента; просто поразительно, насколько это все меняет.

— Но скажите, Ольга Васильевна, разве это не странно? — настаивала Даша. — Вот вам самой это не удивительно?

— «Странно», «удивительно» — таких слов в науке нет. Можно сказать «недостаточно изучено» или «не доказано», — ответила Ольга.

— А вдруг не было никакой эволюции?

— И все виды созданы Богом? — с улыбкой поинтересовалась Ольга.

— Ну, не таким вот Богом, как его представляют: старик с белой бородой на облачке сидит, — сказала Даша, — а просто действовала какая-то разумная сила извне.

— Этот вопрос также недостаточно изучен и наукой не доказан, — снова улыбнулась Ольга. — Многие подобные гипотезы оказались на поверку ложными. Еще есть вопросы?

В этот миг прозвенел звонок, а так как острых вопросов не нашлось, то все повскакали с мест, покидали книги в сумки и бросились из класса. В этом отношении естественно-научная гимназия ничем не отличалась от любой самой простецкой школы.

В классе осталась только невзрачная женщина в очках. Когда последний ученик покинул класс, она встала со своего места и подошла к учительскому столу.

— Здравствуйте, Ольга Васильевна, — сказала она, и Ольге почудилось в ее улыбке что-то зловещее (или это она придумала впоследствии?). — Давайте познакомимся. Нина Евгеньевна Кредина, старший методист РОНО.

Учреждение, ведающее образованием, уже несколько лет, как сменило название на что-то длинное, но все по привычке его по-прежнему звали РОНО. Даже сама Нина Евгеньевна.

У Ольги от этого сообщения упало сердце. Как у злостного хулигана, столкнувшегося с директором. Он вроде ничего и не сделал, но душа все равно уходит в пятки.

— Очень приятно, — выдавила она из себя. Сердце уже бешено стучало, а в голову полезли самые страшные мысли. Сейчас эта мымра в очках велит поставить двойку Володе Грушину или Даше Пославской, заставит преподавать по доисторическим программам, выгонит Ольгу или вообще закроет гимназию. Возможные злодейства нарастали, как снежный ком, и так же росла Ольгина паника.

Это была вечная Ольгина беда. Она легко поддавалась панике и из-за этого иной раз делала и говорила совсем не то, что нужно. Потом она всегда ругала себя, но обычно было уже поздно. Вот и сейчас, вместо того чтобы спокойно сказать: «Очень приятно, Нина Евгеньевна. Я давно хотела к вам зайти в РОНО, да все было некогда. Очень хорошо, что вы пришли сами», — вместо этого она выпалила:

— У нас единственная в городе, даже, насколько мне известно, в стране естественно-научная гимназия! У нас свои программы, и…

— Вы хотите сказать, что вы не подчиняетесь РОНО? — Тонкие губы Нины Евгеньевны размотались в хитрую улыбку.

— Нет, — попыталась исправить ситуацию Ольга. — Я… просто… хотела сказать, что мы учим так, как считаем нужным!

— Ах вот как? — покачала головой Нина Евгеньевна. — Но дело в том, что Закон о всеобщем среднем образовании Российской Федерации предполагает, что все без исключения учебные заведения должны давать учащимся определенный набор знаний. Больше — пожалуйста, но не меньше. Иначе выдаваемый этими учебными заведениями аттестат не может считаться действительным.

— Вы хотите сказать, что мы даем меньше знаний, чем школа деревни Пупки? — взвилась Ольга.

— Я бы не стала принижать уровень образования в сельских школах, — посуровела Нина Евгеньевна. — Речь идет о том, чтобы давать определенный уровень знаний. Вы, насколько я поняла, учите чему угодно, тому, чему вы считаете нужным, как вы сами выразились, но при этом не даете устойчивой базы.

— Как это? — Лицо Ольги стало покрываться красными пятнами. Если бы сейчас в классе очутились ее сыновья, девятнадцатилетний Петруша и четырнадцатилетний Павлуша, они бы сразу сказали: «Быть беде».

— Это мы не даем базы? Да знания моих учеников находятся на уровне знаний студентов третьего курса.

— Некоторые ваши идеи наукой трудно назвать. — Нина Евгеньевна начала сердиться. Это был еще один Ольгин минус: она непостижимым образом передавала свое состояние собеседнику, вызывая его на скандал, когда можно было бы ограничиться вежливым обменом мнениями. — То, что я слышала на вашем уроке, раньше назвали бы мракобесием.

— Вы имеете в виду генетику?

— Я имею в виду практически все, что говорилось в этих стенах, но в особенности попытки в очередной раз развенчать учение великого Чарльза Дарвина.

— Дарвин работал сто пятьдесят лет назад! — воскликнула Ольга, — Никто не отрицает важности его работ и принципиальную правильность его теории, но в том виде, в каком она была изложена, ее нельзя принять! Да вы оглянитесь вокруг! Уже клонировали овцу, теперь вторую! Вот чем надо заниматься!

— Может быть, вы предполагаете ввести в программу клонирование овцы прямо в классе, на глазах учеников? — с издевкой спросила старший методист РОНО.

— Я боюсь, это не столь простой процесс, — ответила Ольга и добавила: — Как может показаться неспециалисту.

Этого также не следовало говорить. Нина Евгеньевна усмехнулась:

— Разумеется, я неспециалист. Два высших образования ничего не значат, а потому все, что мне кажется, в принципе неверно. Зато вы обо всем имеете самое правильное представление. Например, о том, как правильно учить детей. Хотя специального педагогического образования у вас, насколько мне известно, нет. И тем не менее вы считаете вправе менять школьную программу, заменять дарвинизм… — она многозначительно запнулась, — неизвестно чем. Академия педагогических наук, профессора и членкоры считают одно, а Ольга Васильевна Журавлева думает по-другому, и, разумеется, именно ее мнение единственно правильное.

— Но поймите, программа по биологии составлялась десятки лет назад. Я в свое время учила в школе практически то же самое, что сейчас должна преподавать. Но наука-то ушла вперед! Втискивать сейчас биологию в старую программу — это все равно что физику ограничить одной механикой. Подумайте, ведь в генетике практически каждый день совершается открытие!

— Очень хорошо, — сухо сказала Кредина. — Программа, по-вашему, недостаточно современна. Тем не менее именно эта программа утверждена Министерством образования, и отступать от нее нельзя. То есть можно, — зловеще сказала она. — Но тогда ваша школа лишится лицензии на выдачу аттестатов зрелости. Если ваш директор не возражает, пожалуйста, учите всему, чему хотите, хоть заменяйте учение Дарвина Законом Божьим. Вам это будет несложно, вы уже сделали шаг в этом направлении.

— Но вы все не так поняли! — Ольга была готова расплакаться. Опять, опять она не смогла сдержаться, наговорила лишнего и все только испортила! И надо же было этой мымре прийти на урок именно к ней!

Ольга давно перестала обращать внимание на посторонних, приходивших на ее уроки. Это случалось не так уж редко, поскольку Ольга Васильевна Журавлева уже превратилась в знаменитость в узких кругах преподавателей естественно-научных дисциплин. Именно поэтому она совершенно не обратила внимания на Нину Евгеньевну, хотя, по-честному, одного взгляда было достаточно, чтобы распознать в ней районного методиста.

Знала ли Нина Евгеньевна заранее, что урок будет посвящен горизонтам, которые открывает современная биология, или нет, но она пришла в самый неподходящий момент. Что ей стоило появиться в шестом классе на ботанике? А тут эволюция, естественный отбор, генная инженерия…

— Вы не совсем правильно меня поняли! — Ольга спохватилась и попыталась исправить положение, но было уже поздно.

— Я все поняла прекрасно! — отрезала Нина Евгеньевна. — Пора покончить с самодеятельностью в толковании школьной программы. Программа едина для всех школ. Генетика генетикой, но дарвинизм должен занять на ваших уроках подобающее ему место.

И тут Ольга сделала еще один ложный шаг.

— Вы еще Лысенко вспомните, — излишне резко сказала она. — Давайте отменим генетику и заменим ее мичуринством. Вы к этому призываете?

— Если это будет одобрено Министерством образования, — сухо ответила Нина Евгеньевна. — К тому же я не вижу ничего страшного в том, что дети познакомятся с достижениями наших русских ученых. Я за весь урок не услышала ни одной русской фамилии.

— Ну, знаете! — не выдержала Ольга. — Кстати, если уж вам не хватает патриотичности, то не могу не заметить, что именно генетику очень успешно развивали наши ученые, пока им не объяснили, что генетика и кибернетика — продажные девки империализма. Да о чем мы спорим, двадцать первый век на дворе. Вы оглянитесь вокруг!

— Я оглядываюсь, — хмыкнула Нина Евгеньевна, — и вижу засилье американизма. Новое поколение выбирает пепси! — сказала она с откровенной злобой. — И это происходит благодаря таким учителям, как вы, которые не считают нужным прививать ученикам любовь к Родине, патриотизм.

— Вы считаете, что патриотично объяснять детям, что Россия — родина слонов? — спросила Ольга.

— Закончим, — поставила точку Нина Евгеньевна. — Мне кажется, что мы ведем совершенно бессодержательный спор. Я лишь хотела поставить вам на вид, что вы не можете произвольно менять утвержденную программу. И об этом же я непременно поставлю в известность директора вашей школы, а также РОНО и ГУНО. Вы поняли меня, Ольга Васильевна?

— Поняла, — кратко ответила Ольга.

— Вот и прекрасно. До свидания.

Методист покинула пустой класс, а Ольга тяжело опустилась на стул. Ей не хотелось верить собственным ушам. Неужели все это возможно? Неужели в нашей стране ничего не меняется? Это был какой-то забытый, но воскресший кошмар.

Ольга подошла к окну. Вот Нина Евгеньевна бодрой походкой выходит из школы. Идет не в сторону трамвайной остановки. Разумеется, она ходит пешком. Ольгу пронзила острая неприязнь к этой женщине. Что же теперь будет? Вдруг она действительно сумеет напакостить?

Известно, что как относятся к учителю, так относятся и к предмету. В школе № 275, носившей громкое название «Естественно-научная гимназия», у большинства учеников любимым предметом была биология, из чего можно сделать соответствующий вывод. Собственно, Ольга Васильевна Журавлева, тогда еще вовсе не учительница, а научный сотрудник Института защиты растений, была одним из основателей этого принципиально нового учебного заведения.

В то благословенное время, когда магазины поражали тотальным отсутствием каких-либо товаров, а цены грозили вот-вот отпустить, стало возможным очень многое. Чиновники потеряли ориентиры и на миг утратили бдительность. В этот самый миг Ольга Журавлева с несколькими единомышленниками решили основать школу, где естественно-научные дисциплины изучались бы не просто углубленно, а шли практически в ногу с мировой наукой.

«Хватит ограничиваться пестиками и тычинками! — говорила тогда Ольга. — Биология фактически — это наука будущего, а в наших школах она заканчивается теорией эволюции. Генетика, можно считать, не изучается. Хватит делать из того же Дарвина истину в последней инстанции. В биологии открытия происходят каждый день».

Практически то же самое говорили физики, химики, компьютерщики.

Предполагалось также, что эти науки будут изучаться комплексно, ведь основные открытия сейчас происходят именно в смежных областях.

Поэтому одновременно с растущими как грибы школами с гуманитарным уклоном была основана единственная в своем роде естественно-научная гимназия имени академика Вернадского. Директором стал Леня (он же Леонид Яковлевич) Казанцев, ушедший в школу из Физтеха.

Первые года два никто не вмешивался в учебный процесс, однако вскоре начальство спохватилось и стало потихоньку вмешиваться. Приходилось писать необходимые отчеты, ввести требуемые «науки» вроде «обеспечения жизнедеятельности», за которым скрывался старый как мир «гроб», то есть гражданская оборона. Все это естественно-научная гимназия проделывала, понимая, что единственный способ выжить в данных условиях — это принимать правила игры. Так что до поры до времени удавалось отделаться «гробом» и необходимыми бумажками. На суть гимназии никто не посягал, и всем казалось, что эта педагогическая лафа продлится вечно.

Но вот РОНО решило взяться за школьное образование и провести самую строгую проверку всяких новоиспеченных школ. Не напрасно ли им выданы лицензии на выдачу аттестатов зрелости. Первая же проверка выявила серьезные нарушения в преподавании биологии. РОНО немедленно отреагировал и через три дня поставил условие естественно-научной гимназии: директор должен быть назначен самим ГУНО, иначе школа перестанет финансироваться из бюджета. Кроме того, всем учителям гимназии предлагалось скорректировать свои программы в соответствии с утвержденными, в противном случае гимназия лишится права выдачи своим ученикам аттестатов зрелости установленного образца.

Это прозвучало как гром среди ясного неба. Звонок исходил от главы ГУНО, но получасом позже в гимназию самолично явилась Нина Евгеньевна. Все преподаватели были собраны в учительской (для чего пришлось отменить их уроки, но это меньше всего волновало главного методиста). Госпожа Кредина (хотя, по существу, она была, разумеется, «товарищ Кредина») объявила присутствующим о решении, которое принял Городской отдел народного образования, и добавила:

— Вы понимаете, я надеюсь, — она обвела взглядом учителей, чуть дольше других задержавшись на Ольге, — что в прежнем качестве ваша гимназия больше не может существовать.

Нина Евгеньевна произнесла свою сакраментальную фразу и удалилась, оставив коллектив учителей в позе героев гоголевского «Ревизора».

Когда все пришли в себя, Алик Поливанов, он же Александр Ильич, учитель информатики, сказал:

— Богу — Богово, кесарю — кесарево. Я не вижу выхода из сложившейся ситуации, который в равной степени удовлетворил бы все стороны.

— Это немыслимо! Просто бред! Какой-то кретин из РОНО будет мне указывать, как преподавать мой предмет! — кричал Леня Казанцев, еще пять минут назад считавший себя директором. — Я над собой никакого кретина из РОНО не потерплю.

— И что ты предлагаешь? — спросила Ольга, у которой начало панически биться сердце.

— Отказаться.

— Ты понимаешь, что тогда нас перестанут финансировать из бюджета и нам придется вводить плату за обучение? — сказала учительница английского языка.

— Размеры каковой будут очень неутешительны для большинства учеников, — добавил Алик.

— Тогда с лучшими из них придется расстаться, — сказала Ольга с дрожью в голосе.

— А набирать новых будем уже по признаку родительских возможностей. И то, если мы изменим программы, иначе мы не сможем выдавать аттестаты.

— Но если мы не сможем выдавать аттестат, кто вообще пойдет к нам учиться?!

Естественно-научная, или, как ее называли для простоты, естественная, гимназия гордилась тем, что с самого ее основания ученики набирались в пятый класс исключительно по результатам анонимного тестирования. С гордостью рассказывалось о том, как не приняли сына депутата мэрии, советника по культуре, который мог быть для гимназии очень полезным (сын, впрочем, доступил на следующий год и оказался довольно толковым).

Но теперь вольнице приходил конец.

— Либо назад в социализм в лице славного РОНО, — коротко сформулировал возможные пути Алик, — либо вперед к капитализму без человеческого лица. В первом случае мы учим кого хотим, но не так, как хотим. Во втором случае — обратная ситуация. Возвращение в исходную позицию, когда мы учили кого и как хотели, по-видимому, невозможно, и мы можем лишь успокаивать себя тем, что еще не сложилось положение, при котором мы учим не того, кого хотим, не тому и не так. Это вводное.

— А меня это не устраивает! — сказал Леня Казанцев, он же теперь уже бывший директор Леонид Яковлевич. — Я не желаю так работать. Для чего тогда было огород городить? Шли бы работать в простые школы, с уклоном, стали бы учителями-новаторами. Фигня все это!

— Леонид Яковлевич, вы в школе!

— Учеников нет, Алла Александровна, и не стройте из себя кисейную барышню! Вы сейчас превращаетесь в советскую училку. Если вам это нравится, пожалуйста, но мне не надо. Это меня не устраивает, понимаете? Я не затем сюда пришел.

— Умение идти на компромиссы при работе в группе входит в подготовку специалистов в Америке, — заметила «англичанка» Алла Александровна.

— Ну и ехала бы к себе в Америку.

— Мне там скучно, там нечего делать, — ответила Алла.

— Небось в Америке не навязывают школам тупых директоров, — засмеялся математик Виктор Викторович.

— Там есть свои тараканы, уж поверь мне, — ответила Аллочка, которая была из «возвращенцев» и вернулась, прожив в США два года. — Но если тут все рухнет, придется возвращаться. Спасибо вам, Леонид Яковлевич.

— Но, ребята, как же мы… Так ведь нельзя… Куда же пойдут наши дети? Мы не можем их взять и бросить! — крикнула Ольга.

— Эх, Ольга Васильевна, что после драки кулаками махать? — сказал молчавший до сих пор историк Петр Иванович, в миру Петя Сосновский. — Что ж вы не распознали в скромном методисте классового врага, который теперь ополчится на нас со всей своей классовой ненавистью, а классовая, извините за повторение, ненависть — она страшнее пистолета, как говаривал еще Александр Сергеич Грибоедов.

Все посмотрели на Ольгу, и она покраснела, как будто была действительно в чем-то виновата. Да пришла бы эта Нина Евгеньевна на урок к тому же Лене Казанцеву, который рассказывает о возможной обратимости времени, о физической непротиворечивости существования параллельных миров, о черных дырах и еще о многом таком, что не у всякого фантаста прочтешь! Результат был бы тот же. Но она почему-то выбрала Ольгу, и теперь получается, что именно она накликала на гимназию эту беду.

— Вы хотите сказать, что это я во всем виновата? — Лицо Ольги, как это бывало в минуты сильного волнения, покрылось красными пятнами.

— Да нет, конечно, — сказал Алик. — Ты просто попала в случайную выборку. Кроме того, это все равно случилось бы рано или поздно. Все к тому шло.

— Не знаю, шло или нет, но я бы предпочел, чтобы это случилось позднее, — сурово заметил Леня.

Все остальные пожали плечами, но Ольга все равно чувствовала себя как оплеванная. К горлу подкатил горький комок. Ольга поняла, что еще секунда — и она расплачется.

— Так вот, Ольга Васильевна, — повернулся к ней Леня Казанцев, — подвели вы нас. Ольгу затрясло.

— Если бы пришли на урок к вам, Леонид Яковлевич, было бы то же самое, если не хуже, — сказала она и добавила уже совсем лишнее: — Вам просто очень не хочется оставлять директорское место, как мне кажется.

— Что?! — крикнул Леня. — Да как вы смеете!? Вы, вы, из-за которой мы сейчас сидим здесь и ломаем голову, как выбраться из этой ямы, куда вы нас затащили! Вы еще обвиняете в чем-то меня!

— Я? Это я вас затащила?! — начиналась истерика. Ольга изо всех сил старалась сдержаться. Еще не хватало, чтобы в учительскую зашел кто-нибудь из учеников. Ольга по опыту знала, что в таких случаях лучший способ успокоиться — это выкурить пару сигарет. Она никогда всерьез не курила, только по молодости и в компаниях, теперь же это было средство на самый крайний случай.

— Извините, — сказала она коллегам. — Я сейчас приду.

Удивительный сосед

Ольга вышла из школы, тут же в первом же ларьке купила пачку «Петра Первого» и спички, вышла на бульвар и села на скамейку, надеясь, что ее не увидит никто из учеников.

Хотя пусть видят, что уж такого страшного, а сыновья здесь вряд ли могут появиться. Вот это было бы совсем некстати. Мальчики видели, как мать курит, дважды в жизни. В первый раз 17 августа девяносто первого года, когда по радио объявили воззвания ГКЧП, и второй раз в сентябре 1998 года, когда их отец (Ольгин муж), который уже несколько дней боялся появиться дома, позвонил и сообщил, что уезжает за границу на неопределенный срок, а ей велел ни в коем случае не подходить к двери, потому что могут стрелять, не выпускать детей из дому и не выходить самой, а также немедленно вызывать милицию, если начнут ломать дверь.

Тогда осадное положение продлилось всего чуть больше суток. Гриша позвонил уже из Дюссельдорфа и сказал, что раз он уже за границей, острая опасность миновала, но велел все же остерегаться.

Поэтому если бы сейчас мальчики увидели, что их мать курит, они бы, наверное, не на шутку испугались, решив, что случилось что-то ужасное.

Собственно говоря, нечто ужасное действительно случилось, только в масштабе одной отдельно взятой гимназии. Этой гимназии скоро не будет, и сейчас рушится их мечта, их детище, потому что какое бы решение они сейчас ни приняли, все будет уже не то. Гимназия под надзором Нины Евгеньевны или гимназия, куда принимают только детей состоятельных родителей и отбор ведется не по знаниям, а по финансовым возможностям семьи, равным образом не устраивала никого. И она прекрасно понимала Леню, который заявил, что в такой ситуации он просто уйдет из гимназии, потому что такая гимназия его больше не интересует. И все-таки как он мог так ее оскорбить, как будто это она одна виновата в том, что произошло!

Ольга затянулась. Оттого что курила она редко, в голове возник туман, и она немного успокоилась. Хотя проблемы от этого не исчезли.

Может быть, и ей тоже взять и уволиться. Сидеть спокойно в своем Институте защиты растений и в ус не дуть. Получать гранты, как это делают ее бывшие сослуживцы, ездить на биостанции, возможно, даже за границу. И забыть и про Леню, и про Нину Евгеньевну. Но ведь это значит бросить учеников в начале учебного года. Куда они пойдут, какая школа примет их в октябре месяце? А выпускной класс, которому следующим летом поступать? Ольга вспомнила их лица: Володя Грушин, Даша Пославская, Ася Кораблева… Взять и бросить их накануне поступления… Так подвести своих ребят она не могла. Так что выхода не было.

И самым ужасным оставалось ощущение, что это она, именно она навела на родную гимназию эту беду. Пришлют какого-то идиота, как они смогут работать с ним? Начнется простая советская «служба»: «они делают вид, что нам платят, мы делаем вид, что работаем». Так вот во что вылилась мечта?

— Что делать? Что делать? — повторяла Ольга про себя, как будто от повторения мог найтись ответ.

— Но вы ведь даже не видели этого директора, — послышалось рядом.

В первый миг Ольга решила, что к ней присоединился кто-то из учительской. Она уже собралась ответить, что не видела этого директора, но уже прекрасно себе представляет, что он такое, когда повернула голову и поняла, что с ней разговаривает незнакомец.

Он был странный. Худой и, судя по всему, довольно высокий. В его тонком лице со впалыми щеками было что-то такое, отчего его обладателя хотелось назвать «не от мира сего», однако темно-карие глаза из-под очков смотрели очень внимательно. Не пристально, а именно внимательно, И еще на нем была шляпа. Черная, но какая-то немодная. Как будто он действительно прибыл из прошлого, но еще не узнал, что такие шляпы уже никто не носит.

Прочитав удивление и немой вопрос на лице Ольги, незнакомец сказал:

— Не так страшен черт, как его малюют. Ольга Васильевна, я думаю, вам стоит согласиться с предложением РОНО.

— Но кто вы? — только и спросила потрясенная Ольга.

— Я? Как нынче выражается молодежь — человек. Существо из мяса и костей. Или вас интересует, как меня зовут? Имя мое — Савва, как у Морозова. Был такой заводчик, филантроп и чудак. Да и фамилия у меня та же, Савва Морозов.

— А по отчеству? — пролепетала Ольга, которой все казалось странным, даже самый голос этого Саввы Морозова, скорее высокий, чем низкий, но уверенный и проникающий.

— И по отчеству так же.

Как именно, Савва не сказал, а Ольга постеснялась спросить, как будто каждый должен знать, каким было отчество знаменитого буржуя, из какого-то чудачества дававшего деньги большевикам.

— Но откуда вы узнали?.. — спросила Ольга и запнулась.

— Вы же биолог, Ольга Васильевна, тем более следите за последними достижениями в науке, находитесь, так сказать, на переднем крае, — сказал Савва, и в его глазах блеснула улыбка. — Вы-то лучше других понимаете, что на свете много есть такого, друг Горацио, что вашей философии не снилось.

— Передача мысли на расстояние, биополе? — внезапно улыбнулась Ольга. Она моментально успокоилась. Наверное, сигареты наконец подействовали. Кроме того, этот странный субъект ей положительно нравился.

— Хоть горшком назови, только в печку не ставь, — ответил Савва. — Ну что-то вроде того, наверное. Я-то не биолог, не знаю, как это правильно «по науке» называется. Но вот вам мой совет: больше про вашу школу голову не ломайте, соглашайтесь на директора. Пусть вам хоть самого Лысенко пришлют в гибриде с Мичуриным, мы с ним поработаем. Поверьте мне. Значительно проще иметь дело с одним человеком, чем с десятком богатых пап, каждый из которых будет считать себя вправе вмешиваться в ваш, как вы выражаетесь, учебный процесс. Кроме того, вы будете зависеть от этих людей в финансовом смысле, а от директора — нет. Зарплату в конечном счете вам будет платить не он. В платной гимназии вам придется хуже. А насчет того, чтобы уйти, — это и вовсе крамольные мысли. Вы и сами знаете, что детей бросить нельзя. Так что вот вам и решение задачки, дорогая Ольга Васильевна. Идите обратно и убедите своих, а то там уже кое-кто собрался писать заявление об уходе по собственному желанию.

Он подвинулся ближе и внезапно коснулся ее руки своими тонкими длинными пальцами. Прикосновение длилось доли секунды, но Ольга почувствовала его почти как ожог.

— Сделайте так. И не надо больше волноваться. В любой ситуации не давайте воли эмоциям. Ольга поднялась со скамейки.

— А вы? — повернулась она к Савве.

— А я здесь посижу, — ответил тот и впервые за время их разговора по-настоящему улыбнулся. — Да и пойду своей дорогой.

Ольга поспешила обратно к гимназии, совершенно уверенная в том, что именно надо делать. И уже по дороге на ходу успела слегка удивиться: с какой такой радости она вдруг разоткровенничалась с совершенно незнакомым человеком? Предупреждали ведь: «Никогда не разговаривайте с неизвестными».

* * *
Ольга вошла в учительскую, когда скандал достиг своего апогея.

— Такую гимназию, с позволения сказать, я в гробу видел! — кричал Леня. Вот удивились бы ученики, если бы сейчас увидели своего любимого директора в бешенстве. Он, конечно, всегда и во всем был человеком азартным, но азартность у него обычно была с положительным знаком. Сейчас же он метал громы и молнии, как великий олимпиец, на безраздельную власть которого посягнула какая-то тварь дрожащая. — Такая гимназия, она не просто не принесет пользы, она принесет исключительно вред! — кричал он. — Я буду краснеть при мысли, что я мог быть основателем подобного заведения.

— Ну, уж это вы преувеличиваете, — сказала Алла Александровна. — Можно подумать, речь идет не о школе, а о чем-то другом, правда? — Она хихикнула и обернулась на остальных.

— Вот-вот, — Леня указал на нее пальцем. — А учителя смеются, пляшут на костях.

— Исполняют комические куплеты на пепелище, — добавила Аллочка. — Короче: не убедил. Лично я остаюсь. Пусть будет директор из РОНО.

— Я считаю, что мы не имеем права уходить из школы в начале учебного года, — заметил Алик Поливанов. — Это будет, так сказать, некорректный выход из «Уиндоуз». Этого следует избегать и использовать только в крайних случаях, а данный случай такой характеристикой все-таки не обладает.

— Ренегаты! — крикнул Казанцев.

— Из вас, Леонид Яковлевич, вышел бы прекрасный большевик, вы поздновато родились, — сказал Петя Сосновский. — Хотя тогда вам пришлось бы тягаться силами с Троцким и Лениным…

— Хватит! Хватит оскорблений, я снимаю с себя полномочия директора! — сказал Казанцев и вылетел из учительской, хлопнув дверью.

— Конечно, он в чем-то прав, — задумчиво сказал долго молчавший Виктор Викторович. — Ив том и в другом случае гимназия будет уже не та. Конечно, я увольняться не буду, но скорее всего новый учебный год вы начнете без меня.

Все вздохнули. Примерно то же самое думал каждый. Это был конец. Но Ольга вспомнила высокий глуховатый голос и внимательный взгляд темно-карих глаз.

— Мы еще ничего не знаем, — спокойно сказала она, — кого к нам пришлют, что это будет за человек. Вы же его даже не видели. Я допускаю, что он будет не так уж плох. Идеальный вариант, если он ни во что не будет вмешиваться. В конце концов, ему станет даже лестно быть директором такой гимназии. Что вы всполошились раньше времени? Кроме того, это все равно случилось бы рано или поздно.

— Ну и что ты предлагаешь? — спросила Аллочка.

— Не паниковать раньше времени, — ответила Ольга.

Дверь распахнулась, и в учительскую влетел Леня Казанцев, размахивавший листом формата А4, который он картинно швырнул на стол на глазах у изумленных учителей.

— Вот! Заявление об уходе. Не хотите по собственному желанию, пусть ваш новый директор увольняет меня по статье за прогулы! Но я в эту вашу «новую гимназию» — ни ногой.

И, не дожидаясь словесной реакции, бывший директор опрометью выбежал из учительской. Хорошо, что дети уже ушли домой, и только двое запоздавших дежурных видели, как директор мчится но коридору, размахивая руками, и бормочет страшные проклятья, возможно даже и ненормативные.

— Ольга права, — заметила «англичанка» Алла, хотя на самом деле она была «американкой». — Почему мы так уверены, что к нам непременно придет крокодил?

— На девяносто девять крокодилов среди директоров приходится один не вполне крокодил, так что вероятность того, что не крокодил попадет к нам…

— Один процент, — закончил Петя.

— Вероятность эта значительно меньше, потому что нужно учитывать фактор мобильности, — возразил Виктор Викторович. — С увеличением крокодильности директора увеличивается его мобильность, так как школы тем охотнее стараются его отфутболить. Мобильность же совсем не крокодилистого директора минимальна. Сделав несложные подсчеты, получаем…

Дверь открылась, и в учительской появились оба запоздавших дежурных. Увидев учеников, все прикусили языки. Прогресс прогрессом, а учитель должен соблюдать дистанцию.

— Там Леонид Яковлевич… — сказал один.

— Что с ним? — спросили все хором.

— Велел сказать, что он с сегодняшнего дня на больничном.

— Что? Что с ним случилось? Инфаркт? Несчастный случай? Что? — вскричали все.

— Да нет, — пожал плечами шестиклассник Миша Венедиктов. — Он на скамейке сидел, мы шли мимо, а он нас остановил и говорит: «Ребята, пойдите, пожалуйста, в учительскую, скажите, что я неважно себя чувствую, наверное, придется взять больничный».

— Он просил, чтобы вы отметили, что больничный с сегодняшнего дня включительно, — добавил Завен Погосян.

— Но что с ним? Как он выглядел? За сердце держался? — продолжали допытываться учителя.

— Да вроде нет, — ответили ребята, удостоверившись, с какой стороны у человека находится сердце. — Но он странный был.

— Безжизненный какой-то, — уточнил Завен.

— Может быть, зуб у него болел? — предположил Миша.

— Нет, он вроде как окаменел.

— А он один был на скамейке? — неожиданно спросила Ольга.

— Один, — кивнули шестиклассники. — Только с краю сидел какой-то дяденька незнакомый.

— Какой из себя?

— Обыкновенный. Только в шляпе.

— Спасибо, ребята, идите.

Ольге все стало ясно. И пока ее коллеги рассуждали о том, что заявление-то теперь оказывается недействительным, коль скоро Леня с утра на больничном, она выбежала из школы и завернула на бульвар. Скамейка была пуста. Таинственный незнакомец исчез.

Распознавание по ушам

Погода была по-ноябрьски отвратительной, слякотной, а нужно было ехать на дальнее кладбище, где бывшие детдомовцы хоронили бывшего своего директора.

Детский дом помещался тогда под Ленинградом, в Павловске. И то не в самом городе, а в районе знаменитого дворцово-паркового комплекса, где долгие годы томился, дожидаясь смерти своей влюбчивой матушки-императрицы, будущий император Павел I.

Андрей Кириллович попал в детдом после гибели родителей в подводной лодке на Камчатке. Это была обычная, испытанная временем дизельная субмарина — подводный флот только еще начинал переходить на атомную энергетику. И как потом узнал Андрей Кириллович, молодые офицеры (а где вы встречали дряхлого подводника?) имели обыкновение брать на борт своих жен, если в семье возникала необходимость прервать беременность. Двое-трое суток плавания — и никаких тебе поездок в дальнюю больницу, где хирурги-гинекологи будут копаться в чреве женщины с риском для ее здоровья. Просто, быстро и почти безболезненно. Это все рассказал Андрею Кирилловичу намного позже сослуживец отца, случайно оставшийся на берегу по причине разгулявшегося фурункулеза. Фурункулез оказался спасительной болезнью для того подводника. Отец взял мать на борт, лодка ушла в заданном направлении и навсегда исчезла. Этот случай был далеко не первым и, к несчастью, не последним. После коротких поисков личный состав обычно считали без вести пропавшим, а по истечении положенного времени переводили в ранг погибших.

Двоюродная сестра отца, у которой жил десятилетний Андрей Кириллович, как раз собиралась замуж, и такой довесок судьбы ей был ни к чему. Прежде отец хотя бы посылал ей неплохие деньги, а теперь, пока погибшие числились без вести пропавшими, родным даже пенсии не полагалось. В Нахимовское училище он идти не хотел, потому что мечтал стать космонавтом. В результате был отвезен в детдом, который тогда слыл одним из лучших.

Директор детского дом ходил вместе с детьми в походы, пел с ними у костра под гитару песни бардов, играл во всевозможные военные игры и заменял им всем не только отца, но и старшего брата. А еще ввел под видом самбо малоизвестные тогда всевозможные восточные единоборства, которым обучал детдомовцев маленький юркий жилистый вьетнамец, герой своей войны, прославившийся всевозможными подвигами. Например, рассказывали, как он однажды в джунглях запрыгнул во вражеский вертолет, выбросил оттуда кучу американских солдат-громил, нейтрализовал пилотов, поднял машину в воздух и увел ее к своим. Как-то само собой получалось, что после детдома почти все пацаны поступали в военные училища. А многих еще раньше брали в закрытые структуры. Потому и на панихиду собрались больше люди в военной форме.

Он был не таким уж и старым — их бывший директор, мог бы еще работать и работать, но в начале девяностых его вытеснил ловкий малый, оболгал, едва не засадил в тюрьму, так что бедняга должен был, бросив родное место, переехать в Москву к дочери, где и доживал последние годы, забытый почти всеми. Андрей Кириллович помнил даже статью в центральной газете об их детдоме: «Инкубатор убийц и шпионов». Директор там описывался как жуткий злодей. На самом деле все было не так. Известно, что в любой стране закрытые структуры черпают пополнение из осиротевших мальчишек, и понятное дело, что лучше их черпать во вполне приличном детском доме, где нет запаха воровства.

Панихида была светской. Такой ритуал Андрею Кирилловичу нравился больше, чем новомодное отпевание со священником, невнятно бубнящим молитвы. Отпевание хотя и уравнивало всех: и олигарх в этой жизни, и последний бомж снова возвращались к естественному состоянию — становились рабами Божьими, — но зато мешало друзьям и сослуживцам вспомнить о заслугах усопшего. Здесь же говорили речи у микрофона в небольшом зале, где стоял гроб, и Андрей Кириллович тоже сказал несколько слов о первых выпусках. Почти все офицеры были здесь много моложе его, некоторых он смутно помнил, а его узнавали сразу, потому что младшие всегда запоминают старших. Только самые молодые не знали его в лицо, потому что с ними Андрей Кириллович прежде не встречался. Но и они в этот день были ему ближе остального человечества, как-никак все вместе входили в особую детдомовскую общность, чего другим людям, не дожившим в детском доме, понять трудно.

* * *
Место для панихиды выделил тоже детдомовец, а теперь — генерал-майор, командир воинской части, расквартированной в Москве.

— Что же мы его, как собаку, зароем, не простившись, — сказал он на предложение плачущей дочери покойного перевести гроб прямо из морга на кладбище. — Везите ко мне в клуб, это рядом с территорией части, туда вход свободный. Я и духовой оркестр выделю. И почетный караул для салюта у могилы. Все сделаем по чести.

В конце панихиды Андрей Кириллович передвинулся вместе с этим генералом, а в прошлом — Генкой Звонаревым, в дальний угол зала.

Их разговор в основном состоял из коротких вопросов и таких же коротких ответов:

— Ну как ты?

— Да я-то в порядке.

— А ты-то как?

— Я тоже в порядке.

А так как воинская часть называлась особым подразделением десантников, то Андрей Кириллович решил показать генералу фоторобот, который они составили в поезде, старательно вырисовывая фас и профиль Скунса и особенно тщательно прорабатывая линии ушей, потому что уши, как и отпечатки пальцев, у каждого их носителя единственны и неповторимы. И раз уж нет пальчиков, так хотя бы уши изобразить точно.

— Не было среди твоих ребят кого-то похожего? Белобрысого?

— Нет, такого не было точно, ни белобрысого, ни рыжего, ни темного, — ответил генерал-майор, повертев перед глазами отксеренный листок с фотороботом. — Уши — деталь точная, но попробуй по ним определи. Да вон впереди стоит парень вроде бы с такими ушами.

Генерал показал рукой на спину с затылком, и Андрей Кириллович в очередной раз ругнул себя за потерю наблюдательности: впереди и в самом деле стоял человек с теми же небольшими и словно прижатыми к голове ушами. Это было бы запредельным везением — обнаружить Скунса в собственном же братстве, да к тому же на другой день после случая в поезде. И ежу понятно, что к такой неожиданности он не готовился, а потому и не бдел.

Начальник службы безопасности представлял вид сзади Скунса довольно туманно, в вагоне-ресторане парень показывал свой затылок лишь на одно мгновение, поэтому, отойдя от генерала, он стал аккуратно протискиваться к этому человеку. А тот ощутил взгляд и, не поворачиваясь, стал отходить в сторону. В это время ведущий предложил обойти гроб, крытый темно-вишневой тканью, для последнего прощания. Парень оказался в начале очереди и, как многие, приостановился, чтобы, пригнувшись, поцеловать стылый припудренный лоб покойного директора. Андрей же Кириллович оказался в хвосте этой очереди. Отпихивать своих, чтобы приблизиться к парню, он не мог. Это выглядело бы неприлично. Тем более, что и возможный разговор у них должен был пройти без свидетелей. Опять же, он все еще не был уверен, что это тот самый Скунс, которого он должен отыскать. Но когда Андрей Кириллович увидел наконец его в профиль, то мгновенно утвердился — это точно был он, тот самый парень. И теперь важно было не упустить его из обозреваемого пространства.

Однако именно в тот миг, когда Андрей Кириллович тоже приостановился возле изможденного то ли болезнью, то ли горестями последних лет лица покойного и на мгновение отвел глаза от наблюдаемого объекта, Скунс исчез. Андрей Кириллович, не показывая спешки, быстро вышел из клуба. Однако и там — ни слева, ни справа, ни на противоположной стороне — белобрысого парня не было. Лишь темно-зеленая «семерка» с тонированными окнами, шаркнув колесами, рванула с места. Ее сразу заслонили другие автомобили, так что невозможно было засечь номер.

Но теперь, по крайней мере, стало понятно то жизненное пространство, на котором стоило искать парня. И пространство это было не столь большим.

«Сегодня неудобно, а завтра посмотрю у дочки директора альбом с фотографиями и расспрошу ее, — решил Андрей Кириллович, — и если он здесь ездит на машине, то скорей всего и живет в Москве».

* * *
По договоренности с шефом, Андрей Кириллович мог отсутствовать весь день. Но он все же отзвонил по трубке, как делал это всегда, а потом вернулся в зал, где к этому времени успели закрыть гроб. Печальный ритуал шел привычным путем. К широким дверям подогнали задом автобус. Молодые офицеры понесли то, что недавно было живым телом покойного, а теперь содержалось в деревянной домовине, одетой в тёмно-вишнёвый бархат. Было много венков — даже от Министерства обороны и ФСБ. И Андрей Кириллович в который раз подумал, что настоящая значимость человека чаще познается лишь после его ухода. Или, по крайней мере, во время похорон. Жил себе поживал их скромный директор детдома, а вон, как оказалось, сколько достойных офицеров воспитал!

Он решил быть вместе со всеми до конца. Съездил на кладбище, что было возле кольцевой дороги, потом вернулся назад, в тот же зал, где были уже накрыты для поминок длинные столы.

Теперь уж Андрей Кириллович своей бдительности не терял. Однако тот, кого они назвали Скунсом, среди собравшихся так больше и не появился. Уже в конце поминок он подошел к дочери директора, которая его, конечно, помнила. Она так и не вышла замуж, хотя и сейчас это было не поздно сделать. Тем более теперь, после смерти отца, ей станет жить и вовсе одиноко. Он и это обсудил с соседом — черноусым полковником, которого по детскому дому не помнил; зато тот, будучи тогда малолеткой, запечатлел в памяти многие его «подвиги». Вот уж воистину младшие все знают про старших.

С дочерью Андрей Кириллович договорился о том, что посетит ее на следующий день ближе к вечеру, а заодно и присоветует, как поступить с кое-какими документами.

* * *
Знать бы ему, что в то время, когда все они сидели за длинными столами в клубе особого воинского подразделения, человек, которого звали Скунс, находился как раз в той самой квартире в Кривоколенном переулке, которую собирался посетить Андрей Кириллович.

В не слишком длинной, но и не такой уж короткой жизни, особенно если ее мерить не временем, а насыщенностью событиями, этого человека звали разными именами: Антоном, Константином, Федором, Алексеем, а также Рустамом, Равилем, Фархадом, Шато, Ароном, — бывали у него документы и на иные имена с фамилиями, например: Фридрих Вайсгерц, Пьер Дегейтер, Джордж Петерсон.

Понажимав на кнопку дверного звонка и убедившись, что квартира пуста, тот, кого звали Скунсом, с помощью небольшого, но очень удобного инструмента открыл простенький замок и вошел в квартиру своего бывшего директора. Сигнализации в квартире не было, и он, надев на обувь пару полиэтиленовых мешков, сразу направился в комнату к полкам, на которых стояли альбомы с фотографиями. Его интересовали несколько альбомов, и он разложил их на столе.

Уличный фонарь освещал комнату довольно неплохо. Человек, который так интересовал Андрея Кирилловича, с печалью посмотрел на фотографии не нынешнего, изможденного невзгодами директора, а того, пронизанного радостной энергией жизни, всегда окруженного воспитанниками. Пройдет еще немного лет, и кому все они будут нужны? Разве что бомжу, который подденет своим железным крючком эти альбомы, когда их выбросят в бак на помойку. Бомж отволокет их в макулатуру, и, может быть, ему хватит на бутылку дешевого пива. Несколько фотографий Скунс аккуратно вынул из альбома и забрал себе. А потом вернул альбомы на прежнее место, вышел из квартиры, захлопнув дверь, полиэтиленовые мешки, снятые с ног, сунул в небольшую черную сумку, которая висела у него на плече, и пошел к стоявшей за углом «семерке».

Явление троицы в квартире Гнома

Судьба как будто нарочно прицепилась к Ольге и не желала давать ей спуску. Лишь только как-то (еще совершенно неизвестно, как именно) разрешился конфликт в гимназии, как посыпались новые неприятности, совсем мелкие, средние и весьма крупные.

Вернувшись домой, Ольга решила воспользоваться отсутствием своего старшего сына Петруши (до сих пор звала его про себя этим детским именем) и засесть за Интернет. При нашем тотальном отсутствии новых книг в библиотеках только всемирная паутина позволяла ей не отстать от мира окончательно, хотя бы в том, что касалось биологии. Ольга подписалась на Biology List, сайт, ежедневно публиковавший рецензии на вышедшие книги, краткие резюме конференций и тому подобную информацию.

Чтение новой литературы по биологии всегда приводило Ольгу в хорошее расположение духа, она чувствовала, что все-таки еще не окончательно стала дремучей, по крайней мере она способна понимать то, о чем пишут.

Ольга вывела на экран Интернет-эксплорер, назвала пароль, но предательский сервер ответил с машинным безразличием: «Доступ в сеть закрыт». Это еще что за ерунда? Ольга просмотрела новые сообщения, последним шло письмо от оператора, сообщавшего, что «на вашем счету долг в 50 рублей». Три дня назад Ольга заплатила в кассу университета сто рублей, это же на десять часов работы! И ее дорогие сыновья (Петруша, конечно, в первую голову) умудрились растранжирить драгоценное компьютерное время, разумеется, по всяким пустякам. Теперь снова надо ехать на Университетскую набережную, платить и идти показывать квитанцию. Можно, разумеется, сходить в ближайшую сберкассу, но тогда к Интернету подключат — дней через пять, а за это время она окончательно отстанет от жизни.

«Ну что можно искать в Интернете десять часов сряду?» — возмущалась Ольга. — «Что за комиссия, создатель…»

Ольга испытывала такое раздражение, что попадись сейчас ей под руку любой из пары ее любимых чад, им бы не поздоровилось. Полетели бы клочки по закоулочкам!

Вот, кстати, кто-то из них. Опять ключ забыли, в дверь звонят! Ольга поспешила открывать, готовя про себя гневный монолог, которым она встретит нечестивого сына, промотавшего материнское компьютерное время, утратившего ключ от квартиры и вообще виновного во всех мировых бедах.

Она распахнула дверь и оцепенела. Перед ней стоял вовсе не старший, Петр, и не младший, Павел, более известный в узких кругах под звучным именем Торин, а трое совершенно незнакомых молодых людей, похожих друг на друга как братья. Они были плечистыми, крепкими, коротко стриженными и очень суровыми на вид. Двое были одеты в кожу, а третий — в деловой костюм. «Малиновый пиджак», — определила про себя Ольга, хотя костюм был строго серым. Но суть его оставалась малиновой.

— Ольга Васильевна Журавлева? — вежливо, но строго спросил «пиджак».

Кожаные сурово жевали жвачку, пристально смотря на Ольгу колкими глазами.

— Это я, — ответила Ольга, продолжая стоять в дверях.

— Удобнее будет говорить в квартире, — сказал «пиджак».

Ольга посторонилась. Биться не на жизнь, а на смерть, защищая вход в жилище, было бессмысленно. Эти трое справились бы и с целой ротой таких, как Ольга.

Но она все-таки не сказала им «проходите», а лишь молча отошла в сторону. Пусть знают, что они оккупанты. Не бегемоты же они, должны кожей чувствовать чужую неприязнь. Если это и было так, то пришельцы этого никак не показали. Они протиснулись в узкую Ольгину прихожую, где сразу стало очень тесно.

— Ольга Васильевна, ваш муж должен большую сумму денег, — бесцветно начал «пиджак». — Хорошо бы вернуть.

— Мне отдавать нечем, — сказала Ольга, чувствуя, как сердце предательски сжимается. Она давно ожидала этого визита и, как ей казалось, была к нему готова. Но вот они пришли, а она забыла все заранее подготовленные хлесткие фразы вроде: «Вы выгоняете на улицу двоих детей. Подумайте, если бы в этом положении оказалась ваша мать или сестра?»

Все эти слова оказались неуместными в разговоре с реальными бандитами. Они просто отлетели бы от них, как горох от стенки.

— Ваш муж должен двести тысяч долларов, — сказал «пиджак».

— Погодите, — от этой цифры у Ольги закружилась голова, — как же двести… Сто тысяч.

Как будто это имело для нее хоть какое-то значение.

— Было сто, стало двести, — «пиджак» продолжал спокойно, даже лениво смотреть ей в глаза. — Не поторопитесь, будет триста.

— Но… — пискнула Ольга, но вдруг пришла в себя, как будто что-то щелкнуло у нее в мозгу, и голова вновь стала ясной и спокойной. С какой стати она торгуется! Пусть хоть миллион требуют. Это не ее долг. Геннадий фактически сбежал от ответственности и свалил все на нее, но она просто не имеет права перекладывать эту ношу на детей. Геннадий кому-то задолжал, пусть они с него и спрашивают.

— Слышь, квартира-то упакована вроде нормально, — подал голос один из кожаных, внимательно обозревавший комнату, где самое видное место занимал компьютер.

— Вот именно. — кивнул «пиджак». — Продадите квартиру, прибамбасы эти, и всего делов. А то смотрите, мы ведь можем и на счетчик поставить.

— Вы обратились не по адресу, молодые люди, — спокойно, глядя в голубые глаза «пиджака», сказала Ольга. — Вам должен мой муж, а не я. Насколько мне известно, имущественные претензии не распространяются на родственников. У нас же с ним даже разные фамилии. Кроме того, — добавила Ольга неожиданно для себя, — это мой бывший муж.

— Нам по барабану, — сказал второй из кожаных.

— Дети-то его, — поддержал своего подручного «пиджак». — Если он не хочет, чтобы с ними что-нибудь случилось, пусть возвращается.

— Доведите это до его сведения, — сказала Ольга.

— Это ваши проблемы, — пожал плечами «пиджак». — Короче, готовьте документы на квартиру или меняйтесь на меньшую. Квартира-то хорошая у вас. Ну и эта мелочевка. — Он неопределенно взмахнул рукой в сторону комнат.

— Вы зря теряете время, — сухо ответила Ольга.

— Вы за наше время не беспокойтесь, — сказал первый кожаный, — лучше о себе подумайте.

— Три дня, — сказал второй, речь которого отличалась крайней лаконичностью.

— Даем вам три дня, — подтвердил главный. — Если вы не начнете предпринимать необходимые шаги…

— Счетчик включим, — сказал второй.

— Вы об этом сильно пожалеете, — кивнул первый.

— Подумайте о детях, — посоветовал «пиджак». — До свидания.

Ольга ничего не ответила, только до боли закусила губу. Она ничего не сказала им, потому что боялась разреветься прямо у них на глазах. Что же теперь делать? Неужели действительно менять квартиру? Ведь это единственная ценность, которая есть у нее и ребят. Единственное, что они получили в результате всей этой предпринимательской деятельности! Конечно, они смогут поместиться и в двухкомнатной хрущевке, жили же раньше. Но даже если продать все: компьютер, пианино, телевизор и так далее, — все равно не собрать даже и половины, да что там, четверти требуемой суммы. Тем более цены на недвижимость так упали после дефолта.

И тут Ольга опять, уже во второй раз, как будто очнулась. Да о чем это она? Какой обмен? Мерзавцы! И держат себя, как хозяева жизни. С какой стати она должна плясать под их дудку?! Никакого обмена! Эта квартира принадлежит ей и ее детям, и больше об этом никаких разговоров.

«А если они вернутся? — спросил предательский голос. — Вот тогда и посмотрим. Нечего распускать нюни. Ничего они нам сделать не смогут», — ответила она сама себе.

Ольга поразилась своей стойкости. Сколько раз она пугалась, только представляя, что к ней могут заявиться бандиты и потребовать уплаты долга. Ей казалось, что она сделает все, лишь бы они отстали от нее и детей. Но вот они пришли, а она почти не боится. Стоило только поразиться собственному мужеству. Вот уж не думала, не гадала, что на такое способна.

Послышался звук открываемой двери. Домашние всегда уже по этому звуку могут определить, кто пришел, и Ольга знала: это явился Павлуша. Действительно, дверь медленно распахнулась, и на порог с трудом влезло нечто невообразимое, среднее между средневековым рыцарем и полностью экипированным вратарем сумасшедшей хоккейной команды.

На голове его красовался шлем, действительно по происхождению хоккейный, но сверху к нему был приделан выкрашенный бронзой «под золото» шишак, украшенный изображением птицы, подразумевавшей уменьшенного орла. За плечами существо тащило огромную доску, вырезанную в форме лилии и украшенную геральдическими животными, выполненными явно непрофессиональной рукой, но зато очень яркими. В руках сей современный рыцарь нес деревянный меч весьма устрашающего вида. Если таким мечом двинуть по незащищенной голове, то мало не покажется. Имелась также мантия из блестящей подкладочной ткани, ботфорты со шпорами, основу которых составляли резиновые сапоги, и еще множество мелких прибамбасов.

Ольга посмотрела на существо с нежностью и спросила:

— Павлуша, ты там хоть что-нибудь ел? Благородного рыцаря немного обидела эта проза, и он просопел в ответ нечто на непонятном средневековом языке.

— Ну а победил кто? — Мать наконец задала разумный вопрос.

— Мы! — гордо ответил шлем. — Мы разогнали синих эльфов, а Элевсина взяли в плен.

— А что же вы делаете с теми, кого взяли в плен? — спросила Ольга, надеясь, что их не приводят домой в семьи неприятелей.

— Держим до конца сражения, — ответил рыцарь, снимавший в прихожей свою амуницию и тем самым превращавшийся из великого Торина в обыкновенного Павла.

— Иди умойся. Не забудь руки как следует с мылом, — предупредила мама.

— Ага, — ответил воин, окончательно превратившийся в обыкновенного подростка.

Сражение с синими эльфами, как видно, весьма подогрело аппетит, потому что Павлуша-Торин охотно уписывал все, что ему предлагалось: и гречневую кашу с котлетой, и холодную вчерашнюю картошку, и кусок вчерашней печенки, и булку с маслом.

— Павлуша, ты вчера выходил в Интернет? — осторожно спросила Ольга.

— Не-а, — ответил Павел, рот которого был еще занят. — Это Петька висел.

В другое время Ольга бы, наверное, очень рассердилась, но недавний визит трех представителей «параллельного мира» настроил ее на более философское отношение к бытовым неурядицам. В конце концов, если «эти» отнимут компьютер и квартиру, никто уже не будет ругаться из-за Интернета. Всякая вещь, как известно, привносит свои проблемы, но компьютер уж пусть будет. И тем более — квартира. Как говорится: «Если у вас нету тети, то вам ее не потерять…»

— А Петруша когда обещал прийти? — спросила Ольга.

— Не-м-м-у, — с полным ртом промычал Павел. Он отхлебнул чаю и добавил: — Он в чате висит. С кем-то там познакомился.

— Он что, просто так болтает, да?

Ольга опять почувствовала страшное раздражение. Пусть в университетском сервере выход в Интернет стоит всего десять рублей, но все зависит от того, сколько занимать времени. Если висеть по десять часов в день, то никакой зарплаты не хватит. Это надо же такое придумать: болтать с приятелями через Интернет! Что за дурацкая фантазия! Как будто телефона нет. Да и просто встретились бы и поболтали. Можно подумать, что у них мать Рокфеллер!

Опять вспомнились давешние пришельцы. Они считают, что она способна выложить им двести тысяч долларов, но ее-то собственный сын должен понимать, что деньги она не печатает. Геннадий из своего Дюссельдорфа тоже не спешит помогать, да и вряд ли может.

Ольга задумалась о муже. Это может показаться странным, но теперь она если и переживала за него, то как-то очень отстраненно, почти как переживала бы за любого другого знакомого человека, попавшего в сложную ситуацию. Хорошего знакомого, но не близкого.

Пожалуй, за знакомого она переживала бы даже больше, потому что Геннадий фактически сбежал от своих проблем, свалив их на ее плечи. Ее и детей. Потому что, если сейчас придется менять квартиру, переезжать в какое-нибудь Рыбацкое или Лигово, в этом будет часть и его вины.

Ольга вздохнула. Хотя что Геннадий мог сделать, если бы ему не удалось выбраться в Германию… Прятался бы по знакомым… Ольга вспомнила те ужасные дни, перед тем как он уехал… Странные звонки, после которых муж, молодой и спортивный человек, буквально серел и принимался сосать валидол… Да, Дюссельдорф — это было единственное правильное на тот момент решение.

Торин, он же Павлуша, тем временем наконец закончил трапезу. Ольга поражалась тому, сколько он начал есть. То, бывало, из ложечки кормили «за маму, за папу», а тут только успевай на стол ставить. «Растет», — подумала она.

— Мам, я телевизор включу!

— А ты уроки сделал?

— Да ладно, уроки потом.

— Нет, сначала уроки, потом английский, а вот если останется время — тогда телевизор. Тебе дай волю, ты вообще от него не отлипнешь!

Торин, великий предводитель Белых гномов, покряхтел, но подчинился более сильной воле. Утешало одно — английским более сильная воля разрешила заниматься по священному тексту Сильмариллиона. Это было не в пример труднее, чем читать учебник, но зато это было одновременно приобщением к Великому. Так что время не пропадало даром.

Торин отправился к себе в комнату и открыл рюкзак, украшенный фосфоресцирующей надписью: «Гэндальф жив!»

Ольга только покачала головой, смотря ему вслед. Вспомнились уроки педагогики в университете. Суха теория, мой друг. Вот бы Песталоцци вместе с Руссо и всех, кто еще любил порассуждать о воспитании, сюда к конкретному ребенку, живущему в начале двадцать первого века… Ребенку, которому, кроме «толкинизма», или как там они называют свое безумие, решительно ничего на свете не интересно,

И Ольга снова удивилась самой себе. Как это у нее вдруг все так легко получилось? Бывало, приходилось, отгонять Павла от телевизора. Скандалы, угрозы, а тут он вдруг взял да послушался. И даже не огрызнулся. Чудеса, да и только.

Правда, интернетовское время как было израсходовано, так и осталось. Пока Ольга об этом думала, раздражение начало закипать, как молоко, поставленное на слабый огонь. Однако внезапно все улеглось.

«Раз Петруша израсходовал время, пусть завтра с утра сам поедет и заплатит. А то я ругаю его, а потом сама же и еду, наверное, это неправильно», — подумала Ольга и успокоилась. И тут ей в голову пришло поистине гениальное решение. Нужно сменить пароль. А Петр пусть открывает свой собственный вход. Он, как студент, имеет право. И тогда не будет никаких проблем. Хочешь болтать с приятелями по Интернету — пожалуйста, только деньги на это заработай, будь добр, сам. Используй свою стипендию — ее как раз хватит на оплату семи с половиной часов работы. Ольга даже улыбнулась, до чего решение оказалось простым.

Можно было приниматься за подготовку к завтрашним урокам. Ольга взглянула на часы: пять. Всего лишь! Как быстро сегодня она все успела. Она пошла в комнату. На колени прыгнула Пунечка, и Ольга вздохнула, взглянув на милую кошачью мордочку. Смешно, а на самом деле очень грустно. Пуня страдала от аллергии, и вся ее хорошенькая белая мордочка была усыпана коросточками. Все как у людей. Ольга носила ее к ветеринару, сказали: «Аллергия. Ищите на что. Может быть, вообще на загрязнение окружающей среды. Тогда ничего сделать невозможно». Они пробовали и так, и эдак. Исключили из рациона молоко, потом рыбу, вроде напасть поуменыпилась, но окончательно никак не хотела проходить.

«Может быть, линолеум на кухне», — вдруг подумала Ольга, гладя кошку. Вспомнилось, какой он был необыкновенно вонючий, когда его постелили. У всех первые дни болели головы. «Надо было сразу тогда же его и заменить. Было же ясно, что он не полезен, мягко выражаясь. Эх ты! А еще биолог называется», — обратилась она к самой себе.

* * *
Петр шел домой, думая о Ней. Он никогда ее не видел, но был уверен, что это самая прекрасная девушка на свете. Звали ее Даша, и ему казалось, что он знает о ней все, если не считать того, что он не знал о ней решительно ничего.

«Виртуальная девушка из виртуального мира».

Петр глупым никогда не был и в глубине души понимал, что в реальном мире, в мире котлет и картошки, мокрых ботинок, ворчливой мамы и придурковатого брата. Даши, может быть, и не существует. Он мог даже допустить, что где-то за далеким терминалом сидит вовсе не Даша, а какая-нибудь некрасивая, может быть, даже немолодая женщина, лет двадцати восьми, или, может быть, совсем старая, лет тридцати, и выходит в чат под видом Даши. Но думать об этом не хотелось, да и какая разница! Все равно он никогда не встретится с ней в реальном, не виртуальном, мире. Потому что виртуальный мир другой, там нет помойных ведер, которые надо выносить, там нет мелких назойливых проблем, которые заполонили и отравили жизнь в этом мире. И там он вовсе не Петруша, как его зовут мама с бабушкой, и не Журав, как его звали одноклассники, не Петька, как к нему обращается гнусный короед, его младший брат, он Петр, он звучит гордо.

В виртуальном мире первокурсник Петя Журавлев, нескладный и долговязый и, главное, лопоухий, превращался в студента университета Петра, прекрасно разбирающегося не только в компьютерах, но и в современной музыке, в литературе, пишущего стихи, поклонника БГ, и вообще в высшей степени достойного человека. В такого «Петра», каким реальный Петя хотел бы стать или пока хотя бы казаться.

Некоторое время назад, выйдя в один из питерских чатов, он нашел стих, который кто-то туда бросил и просил написать контекст:

Прекрасный, как Охтинский мост.
А потом кто-то спросил, упоминалась ли в текстах БГ река Оккервиль. Этот самый кто-то жил на Ладожской, на самых берегах этой реки, и хотел узнать, верно ли, что она воспета в произведениях дедушки русского рока.

Этого не знал никто, кроме Петра, который и сообщил интересующимся, что в апокрифическом «Искушении святого Аквариума» значилась вещь под названием «Река Оккервиль», но текст ее восстановить не представляется возможным, потому как из седой древности от «Искушения» не дошло ничего, кроме списка вещей. А многим и само существование этого альбома представлялось мифом чистой воды. Но Петр лично своими глазами видел старинную коробку от древней магнитофонной бобины, где был дан список вещей из «Искушения». Сама бобина давно канула в Лету (не путать с Егором Летовым), а коробка от нее попала в коллекцию знаменитого Коли Рыбина, где ее и видел Петр.

Вот тогда-то и откликнулась Даша.

Она прислала Петру (ему лично, а не в чат!) найденные ею во время археологических раскопок, проводимых соседями у себя в квартире, рассыпанные листочки с ранними текстами «Аквариума» и других, как там было сказано, «ленинградских» групп, и нашелся там в том числе полный текст «Реки Оккервиль», который, как оказалось, состоял практически из одного лишь повторения этих слов:

Река Оккервиль, река Оккервиль,
Река Оккервиль, река Оккервиль.
Еще Даша прислала стихи, найденные там же, на пожелтевших листках, напечатанные на очень плохой пишущей машинке. Стихи были такие:

Грустит сапог под желтым небом
Но впереди его — печаль.
Зеленых конвергенции жаль,
Как жаль червей, примятых хлебом.
С морского дна кричит охотник
О незабвенности воды.
Холмов унылые гряды
Давно срубил жестокий плотник.
В обличье есть хорошая черта:
Оно лишает розу цвета,
Оно подобно пистолету
У подзаветного листа.
Дальше Даша делала предположение, что в начале своего творчества Борис Борисович писал значительно хуже, чем впоследствии.

Петр ответил, что это, безусловно, абсурдистская поэзия, которая, по определению, не может быть ни хорошей, ни плохой, а автор ее скорее всего не сам Гребенщиков, а Джордж Гуницкий, который и теперь пишет точно так же. Абсурдистская же поэзия может либо нравиться, либо нет, это уж дело вкуса.

Даша снова ответила. Так у них завязалась переписка. Сначала держались литературы: с абсурдистов переключились на Пелевина, с того почему-то на Хармса, а затем на «Вредные советы». Даша, как выяснилось, не знала о существовании Олега Григорьева, и Петр просветил ее в этом вопросе. Даша в свою очередь выдала подборку лимериков, как переведенных с английского, так и сочиненных ею лично.

Они переключались с одной темы на другую, а потом перешли в режим реального времени. Это было здорово — создавать полное впечатление, что сама Даша сидит прямо перед ним, вернее, в соседней комнате. Или что они болтают по телефону. Голоса, правда, не было слышно, но она писала так интересно, такие у нее были неожиданные сравнения, и она так ловко пользовалась специальными знаками вроде:) для улыбки, что создавалось почти полное впечатление того, что он слышит ее голос. Петр был совершенно уверен, что голос у нее не писклявый, как у некоторых его знакомых (он такие голоса терпеть не мог), но и не женский бас, а такой вот звонкий и в то же время иронический.

Судя по всему, и Даше нравилось болтать с ним через Интернет. Скоро они уже не могли прожить ни дня без того, чтобы не поделиться новыми мыслями. При этом оба совершенно избегали всякой конкретной информации: Петя понятия не имел, где живет Даша, с кем, где учится (или работает), даже не знал, сколько ей лет. Тут он, правда, был почти уверен, что она примерно его ровесница.

Сначала все эти вопросы Петю не особенно волновали, «Это все несущественно, — говорил он себе и окружающим. — Главное, что человек говорит, а там будь он хоть негром преклонных годов!»

Правда, однако, состояла в том, что с негром, особенно преклонных годов, болтать было бы совсем не так интересно, даже если бы он высказывал решительно те же самые мысли, что и Даша. Было все-таки что-то в том, что его собеседница — симпатичная (в этом Петя не сомневался), молодая (в этом он сомневался еще меньше) и к тому же женского пола.

Познание власти денег

Борис Бельды позвонил в девять утра. Георгий Иванович Беневоленский ночевал в офисе на Цветном бульваре, точнее, в той микроквартире, которая служила продолжением офиса. Уже много лет на неумный вопрос «как жизнь?» он отвечал, слегка иронизируя над собой:

— Да никак. Личной, например, давно уже нет. Одна деловая.

Однако Борис Бельды на всякий случай показал вежливость. Или заботу:

— Не разбудил, Гарька?

— Слушай, уже девять часов, говори дело.

— Порядок, подписали контракт на твоих условиях.

— Когда в Москву?

— Ну дай хотя бы день погулять. Я же телевизор смотрю, вижу, какая в Москве погода. А тут — солнышко.

— Ладно, послезавтра прилетай.

Партнер, как лошадь, собака и женщина, любит твердую руку. Поэтому Беневоленский был с Борисом Бельды всегда суров.

Когда-то много лет назад именно благодаря ему Георгий Иванович получил первое представление о власти денег. Им обоим было тогда по восемь лет. И он купил себе дружбу. Это случилось вскоре после того, как с легкой подачи учителя физкультуры к нему прицепилось прозвище Паук. Однажды на уроке физкультуры учитель, раздраженный его суетливыми движениями, выкрикнул:

— Беневоленский, ну что ты машешь конечностями, как паук!

С тех пор это имя к нему крепко прилипло. И все в классе иначе, как Пауком, его и не называли. Но особенно дразнил, отпихивал из очереди в школьный буфет, толкал в коридоре собственный сосед по парте, Борис Бельды. Одет он был в застиранную форму, наверняка уже ношенную не одним первоклассником, а по утрам от него исходил довольно противный запах перловки.

Беневоленский, рожденный в пятьдесят пятом году, почти посередине двадцатого века, не знал бедности, которая окружала тогда многих.

— Знания, мой дорогой, — не только сила, а ученье — не только свет, это еще и хлеб с маслом, даже с красной икрой, — учил его отец, знаменитый профессор-уролог. — Хотя иногда чрезмерные знания умножают печали.

Сам отец так был занят изучением чужих мочеполовых путей, что просмотрел страшную болезнь жены. А когда она года через два отмучилась и к ним стала приходить ее сестра, сначала днем — только чтобы помогать по хозяйству, — а потом осталась и на ночь, чтобы в супружеской постели помочь себе и вдовцу пережить одиночество, профессор, возможно, даже не заметил подмены. Тогда-то юного Беневоленского и стали отправлять в летние лагеря. И отец, который проводил выходные в БАНе, что расшифровывалось отнюдь не как банное место, а как Библиотека Академии наук, естественно, не мог его навещать, зато откупался огромной суммой, близкой к доцентскому заработку. Кроме профессорского оклада отец постоянно получал гонорары за приватную практику, а также за статьи, книги, и семья жила безбедно. Георгий Беневоленский едва догадывался о том, что другие живут иначе. Поэтому однажды, когда вредный сосед заболел и учительница велела навестить его, это посещение произвело на девятилетнего профессорского сына ощущение шока.

* * *
Общежитие было в соседнем дворе, в потемневшем от времени трехэтажном кирпичном здании. Шел он туда без большого желания: уж очень сильно «доставал» его этот самый Борис Бельды. И как знать, вдруг он и у себя дома, несмотря на болезнь, придумал бы какую-нибудь пакость. Беневоленский поднялся по обшарпанной лестнице на третий этаж и ступил в длиннющий коридор, по обе стороны которого выходили двери. Уже в коридоре бил в нос жуткий букет запахов, состоящий из аромата тушеной квашеной капусты, мочи и какой-то тухлятины. Учительница сказала ему номер комнаты, и юный Георгий шел задрав голову в поисках нужных цифр, брезгливо морща нос. В сетке он держал свежекупленные два апельсина, два яблока и два банана. Этим подношением для больного ребенка снарядила его тогда еще здоровая мать. Наконец он нашел искомую дверь, но едва собрался ее открыть, предварительно постучавшись, как она, ударив его по лбу, распахнулась сама, и оттуда, бессмысленно матерясь, вывалился пьяный парень. Мутно оглядев маленького Беневоленского, парень было потянулся к его подношению, но его мотнуло в другую сторону, и он едва успел ухватиться за стену.

— Иди, шагай, — проговорил он, тупо улыбнувшись, и Беневоленский сразу воспользовался этим разрешением.

Он переступил порог и остановился в полном недоумении. Комната, похожая на небольшой зал, была перегорожена висевшими на веревках ситцевыми занавесками на четыре части, в нос и тут бил запах мочи и тушеной квашеной капусты, а в каждой из частей комнаты бурлила своя отдельная жизнь.

В ближнем углу справа стояли двухэтажные нары. Сверху свешивалась девчачья голова, а внизу надрывно заплакал грудной ребенок, но тут же смолк, присосавшись к материнской груди. За занавеской в углу слева женщина с волосами, закрученными на бигуди, свернутые из газетной бумаги, строчила на ручной швейной машинке, весело напевая: «Однажды вечером, вечером, вечером…» По соседству в дальнем углу лежала на первом этаже грубо сколоченных нар голая старуха. Под нею было грязное тряпье, от которого и исходил дурной запах, а старуха негромко, но постоянно постанывала. Беневоленский рассчитал, что враг Борька должен быть в последнем углу — напротив старухи. И не ошибся. Слегка отодвинув занавеску, он увидел своего соседа. В этой четверти комнаты стояли даже трехэтажные нары, и наверху, под самым потолком, лежал Борька. Горло его было замотано серой вязаной тряпкой.

— Ты че, Паук? — весело удивился Борька сверху. — Ты ко мне, что ли?

И стал спускаться.

— К тебе. Вот. Навестить пришел. Когда Беневоленский стал выкладывать приношение, Борька пришел в полное изумление:

— Во дает, яблоко с апельсином! Это ты мне? Честно?!

— Честно.

— Вот это да! Яблоко-то я пробовал раза два. А апельсин — нет, только видел. А это что? — показал он на банан. — Тоже фрукт, что ли? У тебя, Па… — он едва не произнес «Паук», но поправил себя, — Гарька, что, денег куры не клюют?

Беневоленский научил его снимать шкуру с банана и чистить апельсин. После этого забрался к нему на третий этаж нар под потолок.

— Посередине — старший брат, а внизу мать с сеструхой дрыхнут. Так-то хорошо, места всем хватает. Тут и уроки можно делать, если на живот лечь. Я фанерину подкладываю и пишу.

— А отец? — удивленно спросил Беневоленский. — Отец спит где?

Этот вопрос неожиданно Борьку разозлил, и тот ответил запретным словом:

— Где-где, в п…де!

Но тут же, посмотрев на несъеденные яблоки, успокоился.

* * *
Так началась их странная дружба. Беневоленский время от времени приносил ему то шоколадку, то дачку вафель, то китайский фонарик, то пистолет с пистонами. И несколько раз давал денег на пачку дешевых сигарет.

Борька за всю эту благодать стал личным его телохранителем, и кличку Паук больше в классе никто произнести не осмеливался.

Беневоленский тоже кое-что от него получил: научился спрыгивать на ходу из трамвая — тогда по их улице ходили еще трамваи с дверями, которые открывали сами пассажиры, — сплевывать сквозь зубы и говорить непристойности о женщинах.

Удивительно, что эта дружба длилась на протяжении всей их жизни. В старших классах Борька изо всех сил стал вгрызаться в гранит науки. Как и отец Беневоленского, который был из крестьян, нищий Борька понял, откуда идут сила, свет и бутерброды с красной икрой. И хотя то, что Беневоленскому давалось легко, Борька преодолевал с жутким напрягом, но тем не менее постоянно оказывался где-то рядом. И в институте, и даже теперь — в бизнесе. Он, скорей всего, понимал, что когда-то дружбу его Беневоленский купил за малые деньги, причем все приобретения делал расчетливо, расплачиваясь только за полезные поступки. Для Беневоленского те деньги были малыми, а для голодного Борьки они казались состоянием.

Уже с большей расчетливостью Беневоленский купил в одиннадцать лет внимание девочки, а в пятнадцать — любовь студентки, которая была пионервожатой в лагере. Правда, всего на один вечерний час или на его четверть.

* * *
Девочка была та самая, которая, увидев, как он поджимал на пляже пальцы, стала показывать подругам и смеяться: «Урод! Урод!» Но через несколько дней произошел казус уже не с ним, а с нею.

Маляры подкрашивали деревянную стену дачи их отряда, неожиданно начался дождь, и они занесли банку с масляной краской на крыльцо девочек. Там стояли туфли или, точнее, туфельки той самой девчонки. Перламутровые, с небольшим каблучком, они переводили ее в более высокий, почти взрослый ранг. Эти туфельки были ее главным достоянием, что выяснилось сразу, как только кто-то задел банку с краской. Банка опрокинулась, и краска вылилась на несколько невзрачных растоптанных сандалий, а также на те самые перламутровые туфельки. Принцесса без хрустальных башмачков мгновенно превратилась в ничем не примечательную Золушку. Удивительно, как это почувствовала и она, и другие. Только что она была главной личностью. Любую ее шутку подхватывали другие, а теперь, проплакавшую полдня под лестницей, ее никто не звал ни в одну компанию.

Напротив их лагеря в отштукатуренном доме был магазин, где продавалось все необходимое для жизни — от хомутов до чайников и огромных мужских костюмов с обвислыми плечами. А главным украшением в обувном отделе стояли точно такие же перламутровые туфли. Папаша Беневоленского, отправляя сына в лагерь, сказал, что времени навещать у него не будет, но зато вложил ему в карман пять сотенных купюр, такие деньги для ребенка того времени были грандиозным капиталом. Увидев, что обезображенные туфли от краски отмыть не удалось, одиннадцатилетний Георгий нащупал в кармане свои купюры и неожиданно для себя подошел к девчонке, которая понуро сидела в одиночестве.

— Идем, я куплю тебе такие же туфли, — сказал он голосом повелителя и решительно взял ее за руку.

Удивительно, что девчонка сразу ему поверила, не стала вырывать руку, а послушно пошла следом на виду у всего лагеря. Видимо, уже тогда у него была в голосе уверенность, которая потом на многих стала действовать магически.

Дежурным у ворот он сказал тем же решительным голосом:

— Мы идем в тот магазин купить ей туфли.

И дежурные молча их пропустили. Они вошли в душный магазин, Беневоленский спросил туфли, но тетка-продавщица было заартачилась:

— Нечего тут ходить баловаться, мерять им понадобилось дорогую обувь! Приходите с матерью, тогда и дам. Он тут же вынул деньги и похрустел ими, а потом, когда девчонка присела и кое-как стала надевать протянутую туфлю, наставительно проговорил:

— Ты не торопись, меряй как следует, тут разные размеры есть.

И, увидев, что девчонка от нерешительности мнется, боясь попросить другую пару, потребовал замену сам. Эта пара была ей как раз. Но она продолжала сомневаться в своем внезапном счастье.

— Значит, так: перед танцами я тебе их выдаю, и ты за это приглашаешь меня танцевать. Два раза. А как смена кончится, я их тебе подарю насовсем. Согласна?

Девчонка громко проглотила слюну и кивнула.

Эта история потрясла лагерь и сделала его героем. Ведь они прошли в магазин на виду у всех. И все считали, что он просто подарил ей туфли, без предварительных условий. Днем с девчонкой он почти не разговаривал. Но на всех детских танцульках, которые устраивали почти каждый вечер, она сама приглашала его танцевать.

* * *
Каждый раз, когда Беневоленский оказывался в лагере, ему приходилось заново отвоевывать место на иерархической лестнице. К пятнадцати годам он не очень-то вырос и в строю стоял последним. Маленького, кривоногого, его поначалу не брали ни в одну компанию, и быть бы ему изгоем. Но он уже знал путь к возвышению и поступал всюду одинаково: выходил тайно за территорию, покупал пачку-две сигарет, бутылку вина, собирал в укромном месте авторитетных парней и выставлял угощение. После этого ему прощали и малый рост, и слабосильность.

В этот приезд он решил купить себе девчонку и стал присматриваться с первого дня. Подходящая оказалась у них же в отряде — пионервожатая Рая. Она училась в педагогическом институте и отбывала у них практику. В те годы молодые люди России четко делились на две категории: тех, кто имел джинсы, и кто их не имел. Официально американские джинсы не продавались ни в одном магазине, кроме валютных, однако сотни тысяч, а может, и миллионы жителей России их носили. Для молодых людей это был своего рода знак, которым отмечалась принадлежность к особой современной касте.

Полстраны копили деньги, чтобы приобрести у фарцовщиков джинсы. Среди них была и студентка Рая.

Взрослеющие парни в отряде постоянно о ней сплетничали. Кто-то в коридоре как бы нечаянно положил ей на грудь руку, и она ничего — не возражала. Кто-то видел, как она выходила рано утром из кабинета начальника лагеря. А кто-то видел ее целующуюся с баянистом, который тоже был из студентов. Баянист этот был особенно неприятен. С толстыми, всегда слюнявыми губами и наглым взглядом, он обожал внезапно подойти на пляже к раздевалке, где переодевали купальники и плавки то старшие девочки, то парни, и заглянуть через перегородку — якобы для того, чтобы проверить, не занимаются ли они курением. Хотя любому ясно, что с мокрыми плавками, а тем более с купальником в руке кто станет курить? Заглянул баянист, словно нечаянно, и тогда, когда там была Рая. Неизвестно, что он там увидел, но только парни решили его отметелитъ. Тем более, что от вида ее тела в купальнике они и сами испытывали сильный неуют. Едва прикрытое тело Раи вызывало в них бурное выделение юных гормонов.

Через несколько дней Беневоленскому удалось подслушать разговор Раи с подругой, которая ведала библиотекой. Той из загранки брат привез настоящие джинсы, но они не налезали на ее необъятный зад. Рая померила их, ей они оказались как раз, но только не было денег. А подруга хотела получить их немедленно, чтобы купить на них себе другие джинсы. Рая умоляла подругу дать поносить хотя бы на один вечер.

— Ты что, Райка, а вдруг испортишь нечаянно! Многие девки за них отдаться рады, а ты — поносить. Сама же говоришь, что у тебя денег нет.

— Так и я бы отдалась, только скажи, кому! Приведи богатенького!

Но в лагере о таких подруга не слышала и поэтому промолчала.

Тут-то Беневоленскому пришла в голову мысль, которая сначала показалась безумной. Все-таки между ним, пятнадцатилетним кривоногим коротышкой с черными волосиками на впалой груди, и двадцатиодногодовалой пионервожатой, которая притягивала мужские взгляды, разница была. Однако он подстерег ее сразу после ужина, когда рядом никого не было, и спросил, преодолевая ужас в душе:

— Рая, ты- джинсы, что ли, собралась покупать? Рая со всеми говорила ласково, и ему ответила тоже без грубости:

— Купила бы, Гарик, да денег нет.

— Деньги есть, — твердо проговорил Беневоленский. И вынул согретые в кулаке купюры из кармана брюк.

— Ты что? Откуда ты их взял? — спросила она хрипло.

— Это мои. Отец оставил.

— Ну, твои… Хорошо… А почему ты мне хочешь их подарить.

— Потому…

Преодолеть паузу Беневоленский не мог и лишь облизнулся. Но выручила сама Рая:

— Ты хочешь?..

Горло его опять перехватил спазм, и он утвердительно кивнул головой. Но Рая решила все же уточнять смысл его желания:

— Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловала?

Вопрос повис в воздухе. Беневоленский был не против и поцелуя, но считал, что ее поцелуй все-таки джинсов не стоит.

— А, поняла. Ты хочешь, чтобы я…, — продолжала уточнять Рая и приостановилась, подыскивая слово, — чтобы я стала твоей любовницей?

— Ага, — выдавил он.

Она несколько секунд помолчала, а потом, улыбнувшись одновременно криво и грустно, протянула руку.

— Давай деньги, Гарик. Я согласна, пойдем в библиотеку.

К такому немедленному повороту он был, пожалуй, не готов. Хотя бы потому, что для этого важного случая, по его представлениям, надо было хотя бы надеть новые трусы. Но, отдав деньги, заспешил следом за ней.

Это была удача, что библиотекой заведовала как раз та самая подруга. Библиотека состояла из двух комнат, в первой были стеллажи, висели портреты классиков. Во второй, дальней, тоже сверху смотрели классики, она была без окон, а вдоль стены там стоял узкий, но длинный кожаный топчанчик.

— Постой минутку у дверей, я за ключом сбегаю, — сказала Рая, когда они вошли в здание.

Беневоленский направился в конец коридора к двери с надписью «Библиотека», а Рая — видимо, к подруге. И минуты через две появилась довольная.

— Так, помоги мне открыть дверь, а то у меня всегда не получается, — попросила она деловитым голосом.

Они вошли в библиотеку и остановились в дальней комнате, где был полумрак.

— Ну, раздевайся быстрей, что стоишь?! — сказала Рая и стала торопливо снимать юбку.

Но, увидев, как непослушными пальцами Беневоленский начал расстегивать рубашку, удивилась:

— А рубашку-то зачем, ты брюки снимай! И эти, что там у тебя — трусы!

То, что у них произошло под портретами бородатого Салтыкова-Щедрина и остроносого Гоголя, нельзя было назвать ни любовью, ни сексом.

— Ой, какой он у тебя маленький! — неожиданно удивилась Рая и, увидев его смущение, подбодрила: — Да нет, это хорошо. А то другие выставят свою оглоблю и гордятся. Ладно, давай по-быстрому, мне ведь надо вас на линейку строить.

Она даже не стала снимать блузку с пионерским красным галстуком, только расстегнула нижнюю пуговицу и, акуратно положив трусики на стул рядом с юбкой, прилегла на кожаном топчанчике.

И все же, когда очень краткий процесс был закончен, и он торопливо надевал брюки, потому что уже звучал горн на линейку, Рая, поправив юбку, вдруг поцеловала его в щеку испросила:

— Ну, ты доволен?

Никакого описанного в книгах блаженства или хотя бы радости от содеянного он не почувствовал, разве что небольшое облегчение, но все же головой согласно кивнул.

— Спасибо тебе за джинсы. Ладно, беги и скажи ребятам, чтоб строились, а я еще успею отдать деньги.

Стоя на линейке в общелагерном строю и выслушивая дурацкие рапорты отрядных председателей, речи старшей пионервожатой, он представлял, как через несколько минут, когда их распустят по палатам, расскажет парням о своем подвиге. И придумывал украшающие детали. Но как раз когда их распустили, обнаружил пропажу денег, которые должны были остаться в боковом кармане от тех, что он заплатил Рае за ее «любовь».

Они могли выпасть только в библиотеке, когда он снимал брюки. Оставшись без денег, он мгновенно превратился бы в никого и ничто. Ясно, что надо было снова подойти к Рае. Но Рая сразу после линейки исчезла. Однако Беневоленский был упорен и решил обратиться за ключами к самой библиотекарше, ее подруге.

— Да ты что, Гарик, какие деньги? Ты же сегодня и в библиотеке не был, — удивилась та. — И не даю я детям ключи.

— Так мы с вами вместе пойдем посмотрим, — настойчиво просил он.

Эта настойчивость навела ее на кое-какие раздумья. Но в конце концов она сказала с тем же выражением лица, с каким Пилат две тысячи лет назад умывал руки:

— У меня и ключей нет. Их Рая попросила. Постучись в библиотеку, только негромко, она, может, и сейчас там, ей надо к вашему сбору готовиться.

Беневоленский вернулся к знакомой двери и, забыв постучать, просто нажал на ручку. Дверь сразу открылась. Он шагнул в помещение, куда проникал только свет уличных фонарей. Но то, что доносилось из дальней комнаты, слегка его испугало. Там слышались то стоны, то всхрапывания. Он даже подумал, что Рая, вернувшись сюда, ударилась обо что-то и лежит теперь в луже крови. Быстро пройдя между стеллажами, он встал в дверях дальней комнаты и в сумеречном свете, который проникал из первой комнаты, увидел совсем другую картину.

На том самом диванчике, где он только что неловко впервые познавал любовь, лежал лицом кверху голый толстогубый баянист. Сидя на нем, абсолютно голая Рая то стонала, то всхрапывала и двигалась в такт этим звукам. А баянист, вытянув вверх руки, мял ими ее груди. На стуле около них аккуратно висели новые джинсы.

Естественно, он не спросил о деньгах, а тихо, стараясь не хлопнуть, прикрыл дверь. Он и в палате парням ни о чем не стал рассказывать, потому что чувствовал себя глупо одураченным в мелкой и примитивной игре. И хотя с тех пор прошло уже столько лет, обида всплывает и сегодня, стоит лишь вспомнить. Хотя чего же он ожидал? Неужели верил, что за джинсы купил настоящее чувство? Тоже, конечно, наивным был человеком.

Утром Рая отыскала его и протянула денежные купюры:

— Это, Гарик, из тебя вчера выпало, я подобрала, — как ни в чем не бывало проговорила она.

С тех пор он долго не стремился к женской любви, а потом, преодолевая отвращение, стал брать ее только за деньги. Он и жену свою приобрел за деньги. Да только тут он проиграл. Женщина, которая по-прежнему считалась его женой, уже несколько лет жила в Мюнхене, Причем весь быт обустраивал ей по-прежнему Беневоленский. Лишь бы эта женщина не напоминала ему о сцене, участниками которой были Борис Бельды и его жена.

Воспоминания о Манях и Монях

Андрей Кириллович охал в Кривоколенный переулок к дочери своего теперь уже покойного директора детдома и вспоминал первое с ними знакомство.

Его привезла в детский дом тетка месяца через два после гибели родителей. И Андрея Кирилловича, тогдашнего десятилетнего пацана, даже весть о родительской смерти так не потрясла, как желание тетки от него избавиться. Повзрослев, он многое переосмыслил и все ей простил. Но тогда он переживал такое отчаяние, такой ужас в душе, словно не единственная живая родственница собиралась от него отвернуться, а все человечество.

Потом-то он понял, что иного выхода у нее не было.

Тетке к тому времени исполнилось тридцать лет, она была не то чтобы уродкой какой-нибудь, а, как сказали бы, неброской наружности. Не так давно Андрей Кириллович прочитал в книге американского психолога, что именно такие женщины — не красавицы или, не дай Бог, с каким-нибудь внешним изъяном — как раз сильнее и глубже переживают всю гамму чувств в отношениях с мужчинами. Так утверждал тот психолог. Переживания женщин, постоянно пользующихся успехом, более поверхностны, и если верить ему, то гамма чувств у тетки была глубже Марианской впадины, потому что успехом у мужчин она не пользовалась вовсе. Но зато, работая в Публичной библиотеке, постоянно влюблялась в какого-нибудь читателя и по вечерам звонила двум своим подругам, обсуждая, как этот читатель на нее посмотрел. При этом читатели вряд ли догадывались вообще о ее существовании как личности, а также и о глубине ее чувств.

Но однажды ее полюбил-таки аспирант из Иркутска, который несколько раз приходил к ним в гости и, шмыгая носом, пил чай. Андрею он совсем не понравился. Прочти в те годы Андрей Кириллович те книги по психологии, которые он изучил нынче, жизнь его, возможно, сложилась бы иначе, потому что они научили его, как себя вести применительно к обстоятельствам. А тогда он и не скрывал своего пренебрежительного отношения к влюбленному гостю. Встречал его угрюмо насупившись. И аспирант отвечал тем же.

Когда отношения дозрели до теткиного замужества, аспирант сказал, что любит и хочет детей, но своих, а никак не чужих. Ему пора возвращаться домой, в Иркутск, и если тетка согласна, он с удовольствием повезет ее с собой сразу, но без ее племянника. И в Иркутске они подберут квартиру в обмен на ленинградскую. Тетка, проплакав вечер и несколько раз поклявшись Андрею, что никогда насовсем не бросит, сообщила, что отдает его в детский дом. Так он через несколько недель и очутился в Павловске.

Они приехали утром в не слишком удачное время, когда все дети ушли на занятия, а у директора было по горло дел. А может быть, это время как раз было самым удачным…

Директор был тогда молод, энергичен, весел и бодр. Взглянув на сопроводительные документы, он отослал тетку домой и, поставив правую руку локтем на свой письменный стол, тут же для знакомства предложил Андрею побороться. Андрей долго пыхтел, а директор, видимо, слегка поддавался. Наконец рука Андрея коснулась плоскости стола, и директор сообщил:

— Ничего, скоро натренируешься. И слушай меня: здесь тебя никто не обидит, потому что ребята тут очень хорошие. Сам увидишь. А на свою тетку — не злись. Ее пожалеть надо. Ты человек красивый и умный, и душа у тебя добрая. Разве такими родственниками бросаются! Я бы, например, был счастлив, если бы у меня был такой надежный младший брат, как ты.

Иными словами, директор вселил в него надежду. И дал опору.

Потом он протянул журнал под названием «Амбарная книга»:

— Помоги, очень прошу, пронумеруй, если можешь, страницы.

Пока Андрей старательно выписывал числа от единицы до ста, директор развил бурную телефонную деятельность: звонил в прачечную и кого-то ругал за то, что привезли недосушенное белье. «Я не могу класть своих детей на влажные простыни!» — кричал он в трубку. Потом, наоборот, кого-то благодарил за хорошие фрукты, которые вчера завезли: «Каждый ребенок получил к ужину по отличному яблоку!» Потом к нему пришел стекольщик, и все вместе они отправились вставлять четыре стекла взамен выбитых. Затем снова пили чай в директорском кабинете.

К тому времени, когда воспитанники вернулись из школы, Андрей уже чувствовал себя своим в этом здании. Тем более, что директор, положив руку на его плечо, объявил:

— Представляю вам отличного парня. Его зовут Андрей.

Теперь-то, изучив современные методики работы с личным составом, Андрей Кириллович понимал, что покойный директор говорил все это специально, только для того, чтобы загасить отчаяние в душе пацана, чтобы душа его снова открылась навстречу людям. И добивался этого. Но эти методики пришли в Россию только недавно, и даже сейчас о них догадываются далеко не все из тех, кто работает с людьми. Их директор об этих методиках знать не знал, их, возможно, и на Западе тогда еще не было. Просто он своей молодой, но уже мудрой душой понял, что происходило в другой человеческой душе, и поступал так, как велел ему внутренний голос. Такую опору он давал каждому из воспитанников. За то его и любили.

А дочь покойного директора жила тогда тоже в детдоме и называла своего отца, как и все воспитанники, по имени-отчеству. Андрей лишь спустя несколько месяцев узнал, что быстрая веселая девчонка, оказывается, дочка директора. Интересно, как она обращалась к отцу, когда они были вдвоем? Жена у директора умерла довольно рано от какой-то болезни. Больше он так и не женился. А дочка поступила в Герценовский. Это случилось уже после того, как его взяли на спецподготовку.

Потом она вышла замуж, переехала в Москву и, как отец, стала работать где-то по педагогической линии. И вот теперь он ехал к ней.

* * *
— Честно говоря, я не умею отличать людей по таким наброскам, но если это действительно тот, о ком я думаю, то его звали Моня, — сказала она, внимательно посмотрев на листки фоторобота, которые разложил перед ней Андрей Кириллович.

Сначала они, правда, посидели перед портретом директора с траурной лентой. Потом попили чай с ореховым рулетом, который он захватил, договорили о том, как переоформлять приватизированную квартиру. А потом уж он разложил свои карты, то есть фотороботы.

— Моня?! — Произнесенное имя его очень удивило. — Вот уж на кого он не похож, так это на Моню. Типичный Ваня.

Андрей Кириллович чуть не рассмеялся, но сдержался, потому что смех в этой квартире был сегодня не уместен.

— Может быть, и Ваня, но Соломон Давидович называл их всех Монями. В честь себя. — И дочь директора посмотрела так, словно Андрей Кириллович знал какую-то тайну, которую должен был вспомнить.

— Что еще за Соломон Давидович? Это что, его отец?

— Почти… Я думала, вы знаете. Нет, он, конечно, не настоящий отец, он был врачом. Сейчас, наверное, уже умер. Или уехал…

И она рассказала историю о враче, который в сороковые — шестидесятые и даже семидесятые годы был лучшим специалистом но доращиванию недоношенных детей. Под колпаком.

— Его даже в феврале пятьдесят третьего года выпустили из Большого дома. А собирались расстрелять. Потому что кто-то сообщил, что он берет кровь из своих младенцев и продает ее другим евреям.

— Это еще зачем?

— Чтобы добавлять в какое-то тесто. Да-да, тогда как раз было дело врачей. Может, знаете?

— А, в мацу! — сообразил Андрей Кириллович. — Так это в самом деле было?

— Да конечно нет! Просто кто-то так написал. И его бы расстреляли, если бы у самого начальника КГБ не родился недоношенный ребенок. Никто, кроме Соломона Давидовича, его не мог выходить.

— Тьфу ты, напугали вы меня своими ужасами! — Андрей Кириллович даже слегка улыбнулся. — Я уж подумал, и в самом деле какие-то вампиры.

— Я же говорю, тогда было дело врачей, как раз перед смертью Сталина. Помните, он собрался всех евреев то ли расстрелять, то ли куда-то переселить. Вроде бы, на Дальний Восток.

— Ну, помнить-то я не особенно…

— Это отец рассказывал.

— Так и что Моня?

— Соломон Давидович всех детей, которых он выхаживал, если от них при рождении отказывались матери, называл одним именем: Моня. Они же у него по нескольку месяцев жили «под колпаком».

И дальше дочь директора прочитала короткую лекцию о том, откуда брались недоношенные дети. Андрею Кирилловичу нужна была совсем иная информация, но он решил выслушать рассказ до конца.

— В те годы аборт был запрещен. Средств «планирования семьи» тоже не было почти никаких. И студентки, например, беременели очень часто. Приедет из другого города, поселится в общежитии, и куда ей деваться: с ребенком из общежития выгоняли, возвращаться к родителям — тоже нельзя. Они и начинали травиться. Иногда сходило удачно. А у других и это не получалось. Зато потом начинались преждевременные роды. И такой плод, как говорили врачи, был нежизнеспособен. От него можно было отказаться. И они отказывались. А Соломон Давидович брал их. Он даже спал в больнице, чтобы в случае чего… Такие дети чаще рождаются с врожденными пороками. Недоразвитыми слухом, зрением, умственными способностями, сердцем. И он старался все у них выправить.

— Теперь вроде бы вспомнил. У нас и правда было человек шесть Монь.

— А если девочка — то Маня. Он их потом передавал в Дом малютки, а оттуда — к нам. И следил, чтобы именно к нам, потому что очень уважал папу.

— Так что же наш Моня? — Андрей Кириллович все же перевел нить разговора на искомый объект.

— Если это он, то это был вообще человек особенный. Так сказать, типичный пример того, как мальчик на глазах всех остальных выстраивает самого себя. Да вы же его должны помнить, он и вас наверняка просил подсадить его на перекладину.

И Андрей Кириллович на самом деле смутно вспомнил какого-то мелкого хилятика, который часто стоял у перекладин и клянчил, чтобы старшие приподняли его. А потом, уцепившись, упорно подтягивался раз за разом. У них в каждом коридоре стояли по две перекладины и лежали на полу под ними маты. Он вспомнил вроде бы и еще случаи с этим же пацаненком. Андрей, тогда уже старший, встал пораньше, чтобы поготовиться в утренней тишине к экзамену. Погода за окном была премерзкая — дождь и ветер. А он вдруг увидел бегущего вокруг здания малыша в длинных темно-синих детдомовских трусах и майке. Оказалось, что этот малыш встает так рано каждое утро и пробегает по нескольку кругов в любую погоду.

— Он же поступил к нам совсем слабеньким, и, знаете, ему даже свой рост удалось потом увеличить. Его забрали на спецобучение раньше всех. Протестировали, тогда только органы работали с американскими тестами, и увезли.

— Мне бы фотографии… Если есть, конечно, — попросил наконец Андрей Кириллович.

— Сейчас-сейчас посмотрим. — И дочь сняла с полки несколько альбомов. — Как раз эти годы. Тут они обязательно должны быть… Сейчас найду…

Она стала листать первый из них, наткнулась на пустую страницу и открыла второй. Во втором, где-то посередине, тоже половина страницы была пустой. И в третьем — тоже.

— Интересное дело! Я их видела совсем недавно, — растерянно проговорила она, отставляя альбомы в сторону. — Нет фотографий. Странно просто! Куда они могли деться?

— Вы никому альбомы не отдавали?

— Да нет, никому. Да и кому они могут понадобиться, кроме нас?! Ничего не понимаю! — Она была расстроена всерьез.

— Ну хорошо, если найдутся, а они наверняка найдутся, вы позвоните мне. — Андрей Кириллович оставил свои телефоны. — А я запишу, как его звали, этого мальчика.

— Соломон Зельцер. Отчества я не помню. Отчества Соломон Давидович давал разные, по именам православных святых, в зависимости от дня.

— Конгломерат какой-то!

— Да ему сколько раз говорили: «Соломон Давидович, вы — замечательный специалист, вас уважают, у вас мировая слава, — он же стал потом академиком, — но зачем вы детям-то своим именами жизнь портите!» А он рассмеется и следующего опять Моней назовет.

Андрей Кириллович записал имена воспитанников, которые, по воспоминаниям дочери, могли хорошо помнить этого Моню-Скунса, потом дал несколько полезных советов по житейским делам, сказал, что даже пришлет в помощь своего знакомого адвоката, и на этом распрощался.

Итог посещения оказался близким к нулю.

Он возвращался в офис и с печалью думал о том, как эта быстрая веселая девочка уже состарилась.

Идолище требует жертв

Прошло три дня, но в жизни Ольги Журавлевой ничего страшного не случилось, и она даже почти забыла о надвигающихся неприятностях: о «визите троих» и назначении в гимназию нового директора. Начались выходные, и Ольга вздохнула. По крайней мере до понедельника можно быть спокойной относительно нового директора. А вот лесные братья скорее всего работают и по воскресеньям. У них, надо думать, ненормированный рабочий день. Но «пиджак» с подручными также не появился.

Однако чему быть, того не миновать. В понедельник в учительской появился вышедший с больничного Леня Казанцев. Он ни словом не упомянул о заявлении, только подал бухгалтеру больничный лист, на котором в графе «Заболевание» значилось: «Острое нервное переутомление». Он, как обычно, зашел в свой кабинет. Учителя затаили дыхание, ожидая, что будет делать без пяти минут бывший директор.

Леонид Яковлевич спокойно удалился в свой кабинет, собрал свои книги и другие вещи и сложил их на столе, а затем вернулся в учительскую.

— Стол-то найдется для меня? — спросил он. Все переглянулись. Свободного стола; разумеется, не было. Первой нашлась Ольга.

— Давай пока ко мне на стол. Я эту полку тебе освобожу и верхний ящик. А появится новый, он как раз вот сюда и влезет. Давай я тебе помогу книги переносить.

Все очнулись, только когда Леня с Ольгой принесли в учительскую первую партию пожитков пока еще директора.

В этот момент в учительскую ворвался Петя Сосновский и трагическим голосом произнес:

— Господа, я хочу сообщить вам пренеприятное известие!

Все замерли.

— Ну и какой он из себя? — спросила Алла Александровна.

— Чистый крокодил! — ответил историк.

— Чистый крокодил во всех случаях предпочтительнее грязного, — философски заметил Алик Поливанов.

— Идет! — Петр Иванович прижал палец к губам. — Надо встретить его достойно. По коням!

Все бросились каждый к своему столу и углубились в первые попавшиеся печатные материалы. Аллочка сунула в стол чашку, Петя на всякий случай повернул лицом к стене бюстик Зевса-громовержца.

Дверь распахнулась, и на пороге возник плотный мужчина лет пятидесяти с лишним, в сером, застегнутом на все пуговицы костюме, белой рубашке и галстуке. Казалось бы, такой наряд должен был придавать ему сходство с новым русским, но этого не происходило. Костюм был сшит лет пятнадцать назад фабрикой «Большевичка», причем его обладатель был в те времена чуть менее толстым. Поэтому новый директор производил впечатление скорее тщательно скрываемой бедности. Но жалости он не вызывал. Тому виной было лицо — глупое и одновременно напыщенно-солидное. Короче, пришел-таки крокодил.

— Здравствуйте, — громко сказал он и запнулся. Товарищи — несовременно и политически неверно, а господа — как-то несуразно.

— Здравствуйте, — кивнули все.

— Я новый директор этой гимназии, — очень торжественно сказал крокодил. — Меня зовут Аркадий Петрович Домашнев. Прошу любить и жаловать.

Легкомысленная Аллочка подозрительно закашлялась, остальные смотрели сурово.

Ольга первой поднялась из-за стола:

— Добро пожаловать, Аркадий Петрович, позвольте вам представить наш педагогический коллектив. Петр Иванович Сосновский — учитель истории, Леонид Яковлевич Казанцев — учитель физики и астрономии…

Все затаили дыхание, ожидая от Лени какой-нибудь выходки, но тот только пробормотал:

— Очень приятно.

Прямо чудеса в решете!

Знакомство с учителями закончилось, и все та же Ольга повела нового директора в его кабинет.

— Какая она стала активная, я просто поражаюсь! — сказала Аллочка, когда Ольга вместе с новым директором исчезла за дверью. — Раньше такая тихоня была, чужих боялась.

— Работают люди над собой, — заметил Петя Сосновский. — Она права. Не стоит его пугать сразу с порога, пусть расслабится.

— А может быть, пронесет? — подал голос математик Виктор Викторович. — Может быть, будет сидеть там, как идолище, и ни во что не вмешиваться,

— Идолище требует жертв, — заметил Петя Сосновский.

И точно, без жертв в тот день не обошлось. Уже к обеду, начитавшись классных журналов, Домашнев потребовал у учителей планы уроков, а также назначил на конец дня педсовет. В результате пятый и шестой уроки во всей гимназии оказались смятыми, поскольку учителя, как плохие школьники, судорожно чертили бумагу, расписывая уроки по всем правилам методической науки.

На педсовет шли даже с каким-то трепетом. Стали понятны бедные глуповцы, трепетавшие перед градоначальником, умевшим кричать только: «Не потерплю!» и «Разорю!».

— Итак, — начал Аркадий Петрович, — я ознакомился с документацией, и должен сказать, что, судя по документам, классным журналам, отчетам и прочему, на сегодняшний момент учебный процесс в гимназии ведется неудовлетворительно. И этому следует положить конец. Я ознакомился с личными делами педагогов гимназии. К сожалению, практически никто, кроме преподавателя физкультуры, — он кивнул на учителя, одетого в спортивную форму, — не получил специального педагогического образования. Этим можно объяснить серьезные просчеты в их работе. Но это не значит, что на подобные просчеты мы будем закрывать глаза. Мы вместе начнем работать, с тем чтобы наша гимназия стала школой высокого уровня и функционировала наравне с другими лучшими школами района и города.

Учителя мрачно внимали. Все они прекрасно знали, что их (а вовсе не «его») гимназия — одна из лучших школ города, и речь нового директора звучала для них как оскорбление. Затем Домашнев попросил всех представить планы уроков, и учителя, чувствуя себя последними идиотами, начали передавать вперед составленные наспех бумажки. Это была полная победа бюрократии над здравым смыслом.

Аркадий Петрович хозяйским жестом сгреб поданные бумажки и сообщил совершенно обалдевшим учителям, что внимательно ознакомится с этими документами, а через пару дней снова соберет педсовет, на котором эти планы будут обсуждаться. После чего отпустил всех с богом.

До остановки Ольга шла вместе с Петей Сосновским.

— По правде сказать, я искренне удивлен, — говорил историк, — но вовсе не личностью Домашнева, он-то как раз оказался крайне ожиданным. Но наш дорогой Леонид Яковлевич просто изумил меня. Я никак не мог предположить, что он так поведет себя в сложившейся ситуации. Я, признаться, думал, что еще никогда так не ошибался в людях. Но в данном случае ошибся — в хорошем смысле. Вы согласны со мной?

— Абсолютно, — кивнула Ольга. — Я следила за ним во время педсовета. Он глазом не моргнул, подавая Домашне-ву план урока. Понимаете? Он был совершенно спокоен.

— Да, — покачал головой Петр Иванович. — Если бы я не был твердо убежден в том, что люди в принципе не меняются, только с годами слегка дрейфуют в ту или иную сторону, я бы сказал, что личность Леонида Яковлевича заметно изменилась. Вернее так: он остался тем же, но исчезли сложные стороны его характера. Это вечное желание настоять на своем…

— А почему вы думаете, что человек не может меняться? — спросила Ольга. — Какое-то жизненное потрясение может полностью перевернуть человека.

— Полноте, Ольга Васильевна, это происходит только в книгах и в кино. Вспомните-ка хоть один убедительный пример из реальной жизни?

— Ну, — Ольга вспомнила свою тетку, — люди становятся с возрастом скаредными, у них портится характер… Кстати, многие прекращают научную деятельность. Я где-то читала, что после сорока от науки отходят чуть ли не пятьдесят процентов ученых.

— Я бы не стал их называть учеными, — усмехнулся Петр. — Образованщина, лица, защитившие кандидатские диссертации. До докторской не дотянуть, а иначе стоит ли стараться. Они с самого начала не были учеными, а лишь хотели получить степень, так что никаких особых изменений я тут не вижу. Скраредность, как вы изволили изящно выразиться, тоже не с потолка взялась. Она и раньше была, только не так замечалась. С годами черты характера обостряются. Но не изменяются. А вы можете припомнить случай, чтобы вспыльчивый и властный стал кротким и безропотным как овечка? Причем не на время, не в качестве какого-нибудь там покаяния, а всерьез и навсегда? Вы верите в то, что это возможно?

— А как же люди, которые раздавали землю своим крестьянам, а сами оставались босы и голы? — спросила Ольга.

— Так ведь его сущность, кажется, не особенно изменилась. Жизненные цели и задачи поменялись, это да, но не свойства его как личности. Он раздал свое имение с той же истовостью, с которой прежде накапливал. Я знавал одну комсомольскую богиню, которая стала верующей, причем настоящей, воцерковленной. Так ведь она как была заводилой, так и осталась. Только теперь она всех ведет не шефствовать над отстающими, а креститься. Но пыл тот же. Черты характера, энергетика — все осталось прежним.

— Что же, по-твоему, получается, что научить человека хорошему невозможно? Перевоспитать? Да и вообще воспитать. По твоей теории, что было в человеке в три года, то и будет по гроб жизни? Как-то это грустно.

— Ну не в три. Личность формируется позже. Я же говорю — воспитать можно, перевоспитать очень трудно. Проще всего сменить жизненные ориентиры: свято верил в идеалы партии, теперь так же свято верит в непогрешимость Патриарха, и если Патриарх сказал, что не считает убедительной научную экспертизу царских останков, то так оно и есть. Так переориентировать личность возможно. Но просто ли будет научить такого человека мыслить самостоятельно? После определенного возраста, кажется, это совсем бессмысленная задача.

— В чем-то мне придется с тобой согласиться, — кивнула Ольга. — Хотя соглашаться не хочется. Все-таки хочется верить в свои силы, в то, что можно сделать людей лучше.

— А ты вспомни кого-нибудь противного, — посоветовал Петя, — очень неприятного для тебя человека. Если не вспомнишь, возьми для примера хотя бы этого Домашнева.

Ольга хотела было сказать, что Домашнев ей вовсе не так уж отвратителен, но тут ей вспомнилась старший методист Нина Евгеньевна Кредина. Вслед за ней по какой-то странной ассоциации возникли трое бандитов.

— Ну, вспомнила, — сказала она.

— Ну а теперь представь, что ты или кто-то другой поставил перед собой благородную задачу этого человека перевоспитать. Я не спрашиваю тебя, возможно ли это, потому что ты — законченная идеалистка, и мне тебя не перевоспитать, поэтому я спрошу тебя: легко ли это будет?

Ольга вспомнила поджатые в ироничной усмешке губы, колкий взгляд из-за очков. Да, сделать из этой мымры доброжелательное, умное, веселое существо трудненько. Но ведь можно. Можно ли? Вспомнился «малиновый пиджак» и его подручные. А легко ли будет перевоспитать их, этих настырных и безжалостных парней, которых она не просто не любит, а еще и панически боится.

— Конечно, ты во многом прав, — сказала Ольга. — Но вот ты же сам сказал: Леня Казанцев очень изменился. Значит, это иногда случается.

Ольга сказала и тут же прикусила губу. Она вспомнила о том, что Леня в тот день посидел на той же скамейке, что и она, и, скорее всего, разговаривал с этим Саввой. Но ведь и она тоже говорила с ним. Ольга вспомнила то его мимолетное прикосновение. Оно действительно обожгло, но совсем не так, как обжигает касание любимого. Ничего похожего на влюбленность к Савве Ольга не почувствовала, это было что-то совершенно другое.

— А я, по-твоему, тоже не меняюсь? — по возможности легкомысленно спросила она Петю.

— Ты читаешь мои мысли, — ответил Петя, — Я как раз хотел сказать, что ты тоже в последние дни как-то неуловимо изменилась. Увереннее стала, что ли? Трудно объяснить. Но что изменилась. — это точно. Всех убедила согласиться на этого домашнего монстра, и тебе поверили, хотя кто его знает, правильный ли это был шаг.

— Ну, если перевоспитать его не получится, мы заставим его дрейфовать в нужную нам сторону, — заметила Ольга. — В конце концов, он сам заинтересован в том, чтобы руководить хорошей школой, а не плохой.

— Вот об этом я и говорил, — продолжал Петя. — В прежнее время прежняя Ольга никогда бы так не сказала. Разнервничалась бы или, наоборот, напустила бы на себя неприступность. Словами это трудно объяснить, это все на уровне ощущения от человека. Раньше бы тебя никто и слушать не стал, а теперь прислушиваются.

— Понятно, — только и сказала Ольга.

Они дошли до остановки. Собирался дождь. Даже маршрутки шли полностью набитые.

— Кстати, — вовсе некстати спросила Ольга, — а кто такой был, в сущности, этот Савва Морозов?

— Савва Морозов? — изумился Петр. — Что это ты его вспомнила? Ну был такой миллионер-заводчик, происходил из староверской семьи. В Москве в его особняке сейчас расположен или располагался до недавнего времени Дом дружбы. Помнишь такое здание на Калининском проспекте весьма странной архитектуры, то ли средневековый замок, то ли мусульманский дворец? Пирожное в псевдоромантическом стиле, одним словом. Вот его бывший дом. Весьма хорошо характеризует его странные фантазии, не правда ли? Типичный для России богатей-самодур. Большевикам с какой-то радости деньги давал. Собственно, вот и все в общих чертах. А что это он тебя вдруг заинтересовал?

— Недавно что-то о нем говорили, вот и вспомнился. А может быть, это был вовсе не он, а Павлик Морозов, — отшутилась Ольга.

— Действительно интересно, — кивнул Петр. — Морозовы — старообрядческая фамилия. Вспомни знаменитую боярыню. Был ли этот Павлик из семьи староверов, надо бы выяснить.

В это время к остановке подкатил Ольгин трамвай, и беседа была закончена.

Ольга смотрела на проплывающие за окном трамвая красоты родного города, но не видела их. Тревожные мысли набегали одна на другую, как волны разбушевавшегося моря.

«Петя прав — люди не меняются в одночасье. Всерьез сложившийся характер вообще изменить если и возможно, то очень трудно. Но Леня изменился на глазах. И я… Я и сама это чувствую. Я стала другой. И я уверена, что это сделал он, тот странный человек в шляпе. Савва Морозов, Наверняка это псевдоним или, лучше сказать, кличка», Ольгой внезапно овладел гнев. «Как он смел?! Какое он имел право вмешиваться в структуру моей личности без моего на то ведома? Это равносильно грабежу, да какой там грабеж — это убийство! Он убил прежнюю меня, прежнего Леню Казанцева!»

Внезапно ее взгляд упал на рекламный блок в газете, которую читал сосед справа. «Решаем ваши психологические проблемы!», «Опытный психотерапевт проводит сеансы психоанализа. Успех гарантирован». И чуть дальше: «Приворожу, сниму сглаз, порчу». «Муся, внучка бабы Нюры! Помощь во всех жизненных ситуациях».

Ольга усмехнулась и пожала плечами. Она была уверена, что Савва не дает объявлений в газетах. «Потому что он настоящий» — подумалось Ольге. И вдруг весь гнев на него прошел. Конечно, он поступил неэтично, что говорить, но надо смотреть правде в глаза, лично ей стало жить легче, да, пожалуй, и тем, кто ее окружает. Наверное, то же самое может сказать и Леня Казанцев. Но если бы несколько дней назад их спросили, готовы ли они к постороннему воздействию на свою психику, они бы скорее всего отказались. «Но ведь невменяемых лечат без их согласия», — подумала Ольга и сама себе возмутилась: «Какая же я невменяемая?» Нет, тут какое-то колдовство. И оправдания этому Савве Морозову нет никакого. Жаль, что он исчез, она бы ему высказала все, что о нем думает…

Ольга подняла голову и увидела в толпе, где-то в самом начале вагона, старомодную черную шляпу. Второй такой не существовало на свете. Ольга поспешно поднялась с места и стала протискиваться вперед.

— Извините, вы сейчас не выходите? Давайте с вами поменяемся… Простите…

Она была в самой середине вагона, далеко от обеих дверей, когда трамвай остановился и открыл двери. Ольга подалась вперед, потом назад, но пассажиры плотно взяли ее в тиски, и она застряла. В последний момент, повернув голову и взглянув в окно через головы пассажиров, она увидела оставшуюся на тротуаре фигуру в зеленой куртке и черной шляпе. Это был Савва.

Но трамвай покатил дальше, человек в зеленой куртке и черной шляпе исчез за поворотом, и Ольга начала сомневаться, да точно ли она его видела, не показалось ли ей. Да и вообще, был ли на свете такой человек или он только ей померещился.

Ольга вернулась домой. Сыновей еще не было, и она спокойно сняла плащ. Но что-то ее насторожило. В квартире витал какой-то чужой неприятный запах. Ольга, как зверь, потянула носом. Вроде бы показалось. Она огляделась вокруг: все как будто было на своих местах и в то же время неуловимо изменилось. Ольга чувствовала шестым чувством: здесь были чужие.

Она прошла на кухню, и тут ее мозг пронзила ужасная мысль: где же кошка? Где Пунечка? Почему она не встретила хозяйку в прихожей, как обычно? Прежняя Ольга сейчас бы в панике заметалась по квартире, выскочила на балкон, побежала во двор звать родную животину. Нынешняя Ольга остановилась и стала анализировать факты. Она ушла из дома последней, так как ей нужно было только ко второму уроку, пришла же она домой, судя по всему, также первой. Котлеты не тронуты, в раковине не стоит пустая тарелка и чашка (никогда не помоют без предупреждения!). Сыновья не появлялись, а больше ключей от квартиры не было ни у кого.

Ольга снова огляделась. Вроде бы все на месте, но тревожное чувство не отпускало. Кто-то был здесь, но зачем? Искали что-то? И где же Пунечка?

— Пуня! Пуня! — в отчаянии крикнула Ольга и внезапно услышала жалобное и казавшееся полузадушенным: «Мяу…»

— Господи, да где же ты?

Ольга никак не могла установить направления, откуда доносился звук.

— Пуня? Где ты?

Она замерла и прислушалась. Стало настолько тихо, что было слышно, как в ванной капли мягко ударяются об эмаль. И вдруг где-то тут совсем рядом послышалось шебуршение. Господи, неужели за холодильником? Забралась, а выбраться назад не может.

— Пуня, ты здесь? — громко спросила Ольга, подойдя вплотную к гиганту «Стинолу».

«Мяу», — утвердительно ответила кошка и сделала попытку выбраться.

— Ну что с тобой делать? — вздохнула Ольга. — И как ты только туда забралась? Ну что мне теперь делать, как я эту махину сдвину с места, а? Что ж, придется ждать, пока придут Петруша с Павлушей. Так ведь они неизвестно когда заявятся, а ты что, так и будешь там сидеть?

Ольга отошла и с сомнением оглядела трехкамерную махину, которая была значительно выше ее самой. А если она его уронит, что тогда? Да еще на себя? Может быть, позвать кого-то из соседей?

Это было совсем не так просто. Они жили в этой квартире всего три года, и коротко познакомиться с соседями Ольга не успела. В старой хрущевке подвинуть холодильник, да хоть передвинуть всю мебель в квартире, не было проблемой. Равно как оставить у кого-то ключи, занять соли и тому подобное. Там Ольга жила с детства и знала абсолютно всех, а здесь в лучших традициях большого города едва узнавала в лицо тех, кто жил на той же лестничной площадке, а остальных не знала вовсе. И вот теперь нужно идти к соседям. Не очень-то удобно обращаться с такой необычной просьбой. Но Пуня за холодильником мяукала так жалобно. Неужели ей там сидеть до самого вечера?

Ольга вышла на лестничную площадку и, преодолев внутреннее сопротивление, позвонила в соседнюю дверь, Никто не откликнулся. Разумеется, этого и следовало ожидать: время — четвертый час, все на работах, в институтах, школах и детских садах. Никого не оказалось и во всех других квартирах. «Вот так, — подумалось Ольге, — убивать будут, хоть кричи — не докричишься».

Однако вопрос с кошкой надо было решать, и Ольга спустилась этажом ниже, рассчитывая здесь найти подмогу. Она поднесла руку к кнопке звонка, когда услышала за спиной глуховатый голос, первые звуки которого заставили ее вздрогнуть.

— Здравствуйте, Ольга Васильевна, вам помочь? Ольга резко повернулась. Перед ней стоял Савва.

— Помочь — в чем? — спросила она невежливо, опустив даже непременное «здравствуйте».

— Ну как в чем? — пожал худыми плечами Савва. — Животину-то надо ослобонить. Чего ж ей маяться за холодильником.

— Но… — Ольга хотела спросить: «Откуда вы узнали?» — но ничего не сказала, а только кивнула: — Хорошо. А вы уверены, что мы с вами справимся?

— Абсолютно, — ответил Савва и улыбнулся.

— Хорошо, пойдемте.

Они поднялись этажом выше и вошли в Ольгину квартиру. Ольга с сомнением смотрела на долговязого и худого Савву, однако он оказался значительно сильнее, чем можно было подумать. Он без труда отодвинул холодильник, кошка выпрыгнула из своей тюрьмы и сразу же бросилась под пальто, висевшие на вешалке. Она всегда пряталась здесь, когда пугалась.

— Боже мой, что с ней? — У Ольги упало сердце.

Кошка была вся облита зеленой краской, а к хвосту было что-то привязано.

Савва наклонился и бережно вытащил испуганную Пунечку наружу.

— Просто зеленка, — сказал он, рассмотрев яркие пятна на шкурке. — А вот это придется отрезать. Принесите, пожалуйста, ножницы.

К хвосту кошки скотчем была прилеплена записка: «Счетчик включаем завтра».

— Господи, какое варварство! — Ольга не смогла сдержать слез. — Мучить ни в чем не повинное животное! Я уверена, это они забросили ее за холодильник. Сама она не могла туда забраться.

— Я с вами совершенно согласен, — кивнул Савва.

— Живодеры, — Ольга выбросила скотч вместе с запиской в мусорную корзину, — бесчувственные скоты.

— Не уверен, — ответил Савва, осторожно опуская все еще испуганную кошку на пол. — Скорее всего, совсем наоборот. Они не хотели встречаться с вами лично, видно, им уж очень тяжело дался ваш предыдущий разговор. Слишком уж вы их задели за живое.

— Что-то мне этого не показалось, — покачала головой Ольга.

— Ну, они уж постарались скрыть свои чувства, — ответил Савва, — Но, похоже, им было тяжело заниматься вашим делом. Они ведь обещали прийти через три дня и не пришли.

— Пришли через пять, мне от этого не легче.

— Насколько я знаю таких людей, у них есть своя профессиональная этика, набор правил, другими словами. Они неукоснительно исполняют то, что обещали. Если они сказали, что придут через три дня, — придут, будьте уверены. Они ведь должны продемонстрировать свою всесильность и всезнание. Вы должны поверить, что их кара неотвратима, как закон природы. А они появляются на пятый день, да еще, боясь встретиться с вами лично, передают записку через кошку.

— Мучают животное!

— Полноте! Любые другие на их месте просто бы убили ее и положили при входе. Мол, с тобой будет то же самое. А так — бросили за холодильник, приклеили записку скотчем. Милые, мягкосердечные мальчики, куда им в выколачиватели долгов! По ним общество защиты животных плачет.

Ольга улыбнулась. Выходило действительно занятно. Значит, она все же смогла дать «крутым» должный отпор.

— Но все-таки они вернулись.

— Работа у них такая, — пожал плечами Савва. — Вы тоже каждый день идете в школу. А насчет зеленки не беспокойтесь, она отмывается плохо, но вреда не приносит.

— Да, мы ведь мазали ее зеленкой, я знаю, видите у нее на мордочке…

— Аллергия на что-то, — продолжил Савва. — Скорее всего, на этот линолеум. Кстати, и людям он не полезен. Надо бы его сменить, и чем быстрее, тем лучше.

— А вдруг придется менять квартиру, — сказала Ольга. — Тогда какой в этом смысл?

— Э-э, вы эти упаднические настроения бросьте! Если вы в своем воображении нарисуете четкую картину того, как вы продаете квартиру или меняете ее на меньшую, то так и произойдет. Вы моделируете событие, вы его уже создали, как бы это получше выразиться, виртуально. И ему остается только воплотиться в реальность. Ведь не секрет, что многое из того, что с нами происходит, мы притягиваем к себе сами. В частности, когда представляем какое-то событие, особенно если говорим о нем вслух. Так что линолеум пора на свалку. И поскорее. Лучше просто сегодня же.

— Как это — сегодня же? — не поняла Ольга.

— Сегодня — значит, в этот же день. У вас есть чем его отодрать?

— Ой, так как же… — забеспокоилась Ольга, которая никогда ничего не делала с бухты-барахты, как она это называла. И для того чтобы хоть на какое-то время отвратить неизбежное, она сказала:

— Так, может, лучше чаю сначала? Я вот не обедала еще.

— Ну чаю, так чаю.

— Вы хоть разделись бы, — сказала Ольга, не представляя, как Савва будет выглядеть без этой шляпы, которая казалась его неотъемлемой частью. Она бы не удивилась, если бы он так и сел за стол в шляпе.

Савва тем не менее спокойно снял шляпу и повесил ее на тот же крючок, что и куртку. На нем оказался пушистый зеленоватый свитер и такие же джинсы.

Ольга вспомнила, как много лет назад они с Геной ходили во Фрунзенский универмаг покупать ему костюм. Ей очень понравился зеленый, не цвета листвы, разумеется, а благородного темного цвета, переходящего в оливковый. Но, услышав о том, что ему предлагают зеленый, Геннадий буквально взвился: «Я еще пока не председатель колхоза!»

— А вот человек ходит — и ничего, — возразила она тогда.

— А я люблю зеленый цвет, — сказал Савва. Ольга покраснела. Она на миг забыла о его способности угадывать (или читать) чужие мысли.

— А чай? — спросила она. — Тоже зеленый или, может быть, черный?

— А чай — любой.

— С бергамотом будете?

— Давайте с бергамотом.

Выяснилось, что Савва чай пьет без сахара. От еды он также отказался, только погрыз немного крекера с кунжутом.

— Скажите, Савва, — спросила Ольга, — вы сегодня не ехали в трамвае?

— Как будто нет, — покачал головой тот. — А что?

— Нет, ничего. Просто сегодня в трамвае я видела человека, очень похожего на вас, правда, издали.

— Ольга Васильевна, клянусь Богом, я вообще стараюсь не пользоваться транспортом. Это совсем не так сложно. Вот святой Сергий Радонежский всегда ходил только пешком. Выходил из монастыря затемно, а к вечеру бывал в Москве, а расстояние-то там приличное, на электричке минут сорок, не меньше.

«Господи, откуда я это знаю? — пронеслось у него в голове. — Значит ли это, что я бывал там или просто слышал от кого-то…»

— Значит, мне показалось, — с сомнением проговорила Ольга.

— Вы хотели меня увидеть, вызвали в воображении, вот я и пришел, — просто объяснил Савва. — Как, кстати, ваш новый директор?

— Ужас, — ответила Ольга, — хуже не придумаешь. Это просто трагедия для гимназии.

— Ну уж! Не говорите так. Нет предела ни хорошему, ни плохому. Уверяю вас, легко себе представить директора куда хуже вашего. Любителя объявлять выговоры с занесением в личное дело, самодура, да просто любителя выпить.

— Ну, такого в школах не бывает.

— В наше время бывает все. — Савва поднялся. — Спасибо за чай. А теперь, если хотите, давайте передвинем вещи с кухни и сдерем этот линолеум. И сегодня же постелем новый.

— Но, — Ольга очень не любила, когда ее заставляли что-либо делать, — наверное, сначала нужно купить новый. И вообще…

— Хорошо, — миролюбиво согласился Савва. — Как хотите. Просто желательно это дело не затягивать. Эта гадость ведь отравляет не только кошку, но и вас самих. Или вы решили, раз придется расставаться с квартирой, пусть травятся супостаты. Не доставайся ж никому!

Все это он говорил легко, что не вязалось с серьезным, внимательным взглядом его темных глаз. Он подошел к вешалке и снял шляпу. И Ольга решилась. Действительно, почему не сделать этого сегодня, почему обязательно откладывать на завтра?

— И аллергия у кошки пройдет? — на всякий случай спросила она.

— Не моментально, но пройдет.

— Но нам самим линолеум не снять. А как мы будем выносить холодильник?

— Его достаточно передвинуть с места. Кроме того, сейчас придет Петр и нам поможет.

— Почему вы решили, что он сейчас придет?

— Ну а вы сами этого разве не чувствуете? Любой человек знает о приближении близкого ему человека заранее. Насколько заранее — зависит от степени близости, от качеств самого человека. Замрите на месте и прислушайтесь к себе.

Ольге вовсе не надо было застывать с закрытыми глазами, она и сама чувствовала, что Петруша вот-вот войдет в квартиру.

— Я пока буду все вынимать из холодильника, чтобы ничего не опрокинулось.

Экспедиция к золотоносной скале

Это место на реке Витим было отмечено Романом на личной потайной карте несколько лет назад в последние дни работы геологической партии. То, что эта река богата выносами золотоносных жил, знает любой второкурсник. Но чтобы встретить такое!

Все же, чтобы не обмануться, Роман отбил несколько образцов скальной породы, но не отдал их на камералку. А вернувшись домой, сам, закрывшись на ночь в ванне, произвел необходимые анализы, которые подтвердили: он наткнулся на золото. С тех пор Роман несколько лет готовил собственную экспедицию.

К счастью, неразбериха с финансированием свела почти на нет геолого-поисковую работу, и Роман был почти уверен, что этот участок не посетит никто: он был закреплен за их институтом. Опять же по документам, которые были сданы, ничего интересного там не имелось.

Готовиться к экспедиции надо было основательно, начиная с подбора людей и кончая снаряжением, оружием и продуктами. На всякий случай он зарегистрировал свой маршрут в туристском клубе как поход на байдарках и получил нужные бумаги. Чтобы сбить с толку, официальный маршрут проходил километрах в пятидесяти от подлинного. Всегда можно отговориться тем, что заблудились. Из пятерых неслабых парней, которых подобрал Роман, двое были родственниками, один — даже родным братом, трое — проверенными друзьями. В середине июня они погрузились в поезд, сначала до Москвы, потом из столицы в Читу. А уж от одной из небольших станций начинался их водно-пешеходный путь.

* * *
Спустя три недели они вышли к назначенному квадрату. В целях безопасности точного маршрута их группы не знал никто, кроме Романа. Так было надежнее во всех отношениях, поэтому парни даже не пытались подглядеть личную карту Романа. В конце концов, каждый знал, что за незарегистрированную старательскую деятельность им грозил солидный срок. К тому же на слухи о золотишке, как на мед, слетаются самые опасные мухи или осы. К вечеру они вышли к тому изгибу ручья, который был у Романа помечен маленькой точкой.

С одной стороны ручья была небольшая россыпь камней, среди которых вполне можно было отыскать и самородное золото, чуть выше тянулась можжевеловая поляна с одуряющим запахом. А с другой — скальной стеной уходила к небу порода, в которой Роман, благодаря счастливому углу падения солнечных лучей, обнаружил золотую жилу. В тот год он, начальник небольшой геолого-разведочной партии, забрел сюда случайно, а если честно, то попросту заблудился. Наткнувшись на ручей, он нагнулся обмыть лицо, подняв голову, скользнул взглядом по каменной стене напротив и замер, пораженный. До него в этом районе дважды проходили геологи, но никому не повезло увидеть этот обрыв в лучах закатного солнца. Тогда, не доверяя самому себе (сколько раз по молодости он натыкался на обманки), Роман и полез выламывать кусочки породы.

На другой день он еще раз наведался сюда, чтобы получше запомнить место, и нарисовал подробную карту квадрата. В прежние советские времена таиться не имело смысла: тоталитарное государство накрыло бы его быстро, хотя бы при попытке сбыть золото. Зато ему светило тогда звание Героя Социалистического Труда — за такие подарки страна щедро расплачивалась звездочками, или, как их называли, «Гертрудами». Но теперь, когда все рушилось и приватизировалось, дарить месторождение какому-то малоизвестному дяде не имело смысла.

* * *
Тайга за эти годы сильно обезлюдела. Роман всегда удивлялся стихийной силе природы: стоило человеку уйти с насиженного места на несколько лет, как оно зарастало и дичало так, словно нога хомо сапиенса сюда не ступала за всю историю человечества. Если на первой реке они еще натыкались на редких рыбаков-аборигенов, с которыми приветливо здоровались, выдавая себя за веселых туристов, то в районе, где когда-то работала его геологическая партия, о близком и даже дальнем жилье не напоминало ничто.

И все же, обустраивая лагерь, они соблюдали осторожность. Громко не кричали, чересчур яркий и дымный огонь не разводили.

По плану Романа, все золото, которое они должны были надыбатъ за один раз, полагалось честно поделить на равное количество паев. Но он как организатор и вдохновитель получал два пая. Этот вариант был бесспорен, и его приняли все, тем более что ребята они были не жадные. Хотя как знать, во что мог превратиться каждый из них, ощутив себя богачом.

Поэтому Роман продумал не только план подхода, но и план выхода. По этому плану они сдавали все золото дальнему родственнику его жены, который ждал их на той железнодорожной станции, откуда начался их водно-пешеходный маршрут. Родственник состоял при бизнесе и расплачивался с ними сразу на месте баксами. Хотя при этом они теряли процентов тридцать, зато все дальнейшее их не касалось. Что он делал с тем золотом потом, было уже его дело. Они возвращались домой чистыми и быстро разбогатевшими. А в туманных далях такой же поход планировался и на следующее лето.

* * *
На всё и всех у них были припасены две бутылки коньяка. И в первую ночь Роман разрешил выпить им по граммулечке, чтобы расслабиться. За неделю перехода по буреломной тайге с неподъемными рюкзаками они сильно измотались. Это когда-то геологов доставляли в нужный квадрат вертолетом.

Но теперь они добрались до места. Судя по всему, после экспедиции Романа здесь никто не был. Километров за двести ниже по Витиму стояло большое село под названием Бодайбо — в недавнем прошлом своеобразный центр золотодобычи Ленского бассейна. Таежная река Витим была притоком Лены, так же, как их ручей — притоком Витима. Поначалу Роман и планировал лететь прямо в Бодайбо. Но теперь, когда часть приисков была заброшена, поселки обезлюдели, и толпы оголодавших, но приметливых и опытных людей, шастали, перебиваясь случайными заработками. Их группа стала бы слишком приметной. Поэтому Роман выбрал более трудный путь, но зато такой, где можно, сразу отойдя от реки, раствориться в тайге.

Ночью все, кроме Романа, крепко спали. Роман же сидел у крохотного костерка и сторожил лагерь. Он решил отдохнуть днем, когда расставит людей, покажет простейшие приемы работы с кайлом и убедится, что все пошло, как планировалось. А пока, привалясь спиной к толстой сосне, он наблюдал, как черное бездонное звездное небо пересекают время от времени огоньки — то летели самолеты, быть может, из Иркутска на Бодайбо и Диксон или из Читы на Хатангу, если эти рейсы сохранились по-прежнему.

В ту ночь он не знал, да так никогда и не узнал, что в самолете, полет которого он наблюдал в виде яркой звездочки, сидел тот, кто уже спланировал его смерть.

* * *
На четвертый день работы к лагерю вышел дед с бородой до пояса. В это время один из шестерых, дежурный по лагерю, как раз приготовил обед — вермишель с тушенкой и чай.

— Савин! — негромко крикнул ему Роман. — Как там у тебя, скоро?

— Обед! Обед! — призывно ответил дежурный.

И тут из-за ближнего густого мелколесья появился лесной дед. Он шел без ружья, с линялым рюкзаком за спиной и длинным толстым посохом. Сам он был немалого роста и глядел на мир спокойными светло-голубыми глазами.

— Золото, значит, забираете, ребята? — спросил он собравшихся к обеду.

Все помолчали, вопросительно посмотрев на Романа. Роман, решив, что темнить перед таежным стариком глупо, согласился:

— Забираем, дед, совсем малость. Чего ему в скале быть?

— Садитесь с нами, — предложил Савин.

Дед уважительно присел вместе со всеми, и Савин хотел было в свободную миску положить ему общей горячей еды, издающей ароматные запахи. Но дед от еды отказался, зато подставил свою зеленую эмалированную кружку под чай. А в ответ выложил довольно свежий хлеб, аккуратно завернутый в сероватую холстину. Ребята, которые последние недели питались лишь сухарями, возликовали.

— Откуда хлеб, отец? Вроде продмага здесь не было… — удивился Роман.

— Сам пеку. Вчера как раз и испек.

— Так ты близко живешь? А что без ружья ходишь? — Ребята говорили хотя и уважительно, но все же интонация превосходства городских жителей чуть-чуть проскальзывала. Но дед ее как бы не замечал и отвечал всерьез:

— Не так, чтобы близко… А ружье мне зачем, если я вышел за корнем, зверь меня и так знает. Кто хочет — подойдет, кто не в настрое — отойдет.

Старик похлебал чай и, еще раз оглядев всех, посмотрел на скалу.

— Золота здесь много, золота мне не жалко, берите сколько унесете, если надо, — проговорил он с одобрением. — Только место это дурное. Побереглись бы вы, ребята, от него бедой пахнет. А если уж такая у вас нужда, я могу и другое какое место указать — там его, этого золота, и не столь много, но зато риску нет.

— Нет, дед, чужого нам не надо. — Роман и дальше решил говорить правду. — Мы это место давно нашли, и чего нам болтаться туда-сюда, как дерьмо в проруби.

— И то верно, — подтвердил дед, стряхнув кружку и укладывая ее в рюкзачок. — Но бедой отсюда сильно пахнет. Я сказал, вы услышали.

— Тебе, может, крупы какой отсыпать или тушенки банку? Мы через неделю уходим, запас у нас есть. Бери, пока тут, — предложил Савин и спросил у Романа: — Дадим деду?

— Если солью богаты, отсыпьте, — согласился старик, — а другого чего не надо.

Он подставил холщовый мешочек, и Савин отсыпал ему с полкило соли.

— Однако, ребята, побереглись бы вы, — еще раз предупредил он на прощание, сделал десяток легких быстрых шагов и мгновенно растворился в мелколесье.

Трое вышли из леса

Коля Савин был самым младшим в этой компании. Роману он приходился родственником, но таким дальним, что их семейная связь едва прослеживалась в виде туманного пунктирчика — что-то вроде четвероюродного племянника. Аспирант с кафедры философии, Коля был не очень могуч физически, но вынослив, как древний баобаб, и к тому же абсолютно надежен. Его надежность Роман однажды испытал на собственной голове, а также и шкуре в буквальном смысле этого слова. Как известно, многие герои, вернувшись после совершения подвигов в зоне экстремального риска, погибают в самых пустячных обстоятельствах. Магеллана, уже почти совершившего бессмертное кругосветное плавание, во время остановки на случайном островке употребили на мясо аборигены, знаменитый русский террорист Степняк-Кравчинский попал под пригородный поезд, переходя пути в предместье Лондона, а один из космонавтов умер, поскользнувшись в собственной ванне и ударившись о край затылком. Примерно такое должно было произойти и с Романом, но не случилось только по причине присутствия рядом тогдашнего десятиклассника Коли Савина.

Роман с друзьями часто отмечал первомайские выходные плаванием на надувном плоту по порожистой реке. Этих самых порогов за годы странствий он навидался множество, и, может быть, потому чувство опасности в нем притупилось. Если остальным он советовал запастись спасательными жилетами, то сам плавал всегда налегке.

Река была стремительной, могучей и бурной только две-три недели в момент половодья. Они выгружали снаряжение из машины на берегу, машину ставили во двор егерского дома, надували крепкие ярко-оранжевые корабельные спасательные плоты с высокими бортами, способные нести по двенадцать человек, и отправлялись в плавание. Перед одним местом, особенно бурливым и опасным, обычно выгружали всю женскую часть команды, которая обходила его по берегу. А мужчины — по двое на плот — в шлемах и спасательных нагрудниках, едва успевая отталкиваться длинными складными алюминиевыми веслами, мчались в кипящих и ревущих струях реки.

Здесь тоже было так до тех пор, пока у Романа не обломилось весло и он не вылетел за борт. А дальше, будь он хоть стократным чемпионом по плаванию, его все равно точно так же ломало бы, бросая, как щепку, о камни, било бы головой и обдирало кожу на теле. Шанса выжить у человека, попавшего в эти пороги, не было. Тем более без спасательного жилета и шлема, чего Роман лично для себя не признавал, хотя других обязывал надевать.

К счастью, Романа выбросило позади плота, а на Коле Савине все эти причиндалы были. Поэтому Коля в следующий миг не раздумывая прыгнул в стылую воду следом за Романом, успел обхватить его. Шлем у него сорвало при ударе о первый камень, и дальше их било вместе. Весь проход через оставшуюся часть порогов длился минуты две. Коле каким-то чудом удавалось хватать воздух, а Роман был уже в состоянии, близком к утопленнику.

Сразу после порогов река расширялась, и течение становилось плавным. Коле удалось, поддерживая голову Романа сверху, отбуксировать его до плота, который, потеряв тяжесть двух человек, пронесся через пороги с бешеной скоростью, и теперь река медленно прибивала его к берегу. Сил перебросить тело старшего родственника через высокий надутый воздухом борт у Коли уже не было, и он поддерживал в ледяной воде Романа на плаву до тех пор, пока к ним не подоспели люди со второго плота.

На этом их весеннее плавание и закончилось — обоих немедленно отвезли в сельскую больницу, которая, к счастью, была неподалеку. У Романа кроме сотрясения мозга, полученного при ударе головой о камни, оказалась сломана ключица, Коля отделался лишь множественными ушибами.

И хотя память о том неудачном плавании давно отошла в прошлое, Роман не задумываясь взял Колю в поход за золотом.

Коля к этому времени обзавелся женой и грудным ребенком. К тому же после того, как в аспирантуре стали платить стипендию, которой не хватало даже на хлеб и воду, ему постоянно приходилось перебиваться случайными приработками.

* * *
После предупреждения лесного деда о незнамо какой опасности Роман решил установить ночные дежурства. Хотя и понимал, что толку с них немного, но все же береженого сам Бог… Так как у них все было посвящено одному делу, а темнеть начинало довольно рано, особенно когда небо закрывали тучи, то они и ложились рано. Зато вставали с рассветом и сразу брались за работу. Темное время, непригодное для выбивания из горной породы золотой жилы, занимало около девяти часов. Поэтому Роман разделил дежурство на две смены: с десяти вечера до половины третьего ночи и вторая, ее назвали «собакой», — до семи утра. Утренний дежурный готовил к наступлению рассвета чай и подогревал еду, оставшуюся с ужина.

За десять дней беспрерывной работы они выбили в горе довольно основательную пещеру, и Роман считал, что дело идет к концу. Добытое золото они взвешивали вечером. Это был торжественный ритуал. Роман по старой привычке вел рабочий дневник, где особым шифром записывал цифры ежедневной добычи. Жила не истончалась, и общий вес подходил к пятнадцати килограммам. Этого было достаточно. По два с половиной кило на брата и пять кило Роману. В пересчете на баксы общая сумма тянула на энное количество баксов. Или на максимальный срок, потому что большая партия увеличивала риск. Они надеялись поработать последний день, выпив по граммулечке, проспать ночь и с утра отправиться восвояси. Роман предполагал, что они доберутся до ближайшей пристани и туристское их снаряжение ни у кого не вызовет подозрений.

* * *
Двадцать пять минут третьего Колю Савина разбудил Роман. Тот после первого толчка зашевелился в своем спальном мешке, расстегнул молнию, вылез, стараясь не шуметь, из палатки, помахал руками, чтобы окончательно проснуться, и заступил на дежурство.

Роман передал ему охотничье ружье, заряженное картечью. Документы на ружье, как и все остальные бумаги, были у них в исправности.

Ночи, особенно ближе к утру, становились холоднее, и Коля вытащил из палатки теплую куртку солдата войск НАТО, купленную в сэконд-хэнде почти задаром. Надев куртку, он сел на пенку и, привалившись спиной к сосне, поставил ружье между колен. Как ни странно, ночное дежурство Коля любил. Ему нравилось, глядя в далекое черное небо с мерцающими звездами, мечтать о тех днях, когда, сплавив золото, они обзаведутся деньгами и вернутся домой.

Он в деталях представлял, как откроет ему дверь жена Вера, а он выставит перед ней спрятанный за спиной букет дорогих роз. Она счастливо засмеется, а он, сбросив рюкзак у двери, потащит ее в комнату, и они станут целоваться как тогда, до свадьбы. А потом скажет: «Идем в магазин». И приведет ее туда, где продают самую дорогую и красивую одежду. «Выбирай все, что нравится». Верка сначала испугается, и тогда он сам поведет ее по магазину или попросит продавщицу: «Подберите моей жене все, что у вас есть — только самое красивое». Они давно уже не покупали новое и даже несколько раз не ходили в гости, оттого, что Верке было нечего надеть, да и денег на подарок хозяевам тоже не было. Верка с испугом станет допытываться, откуда столько денег. А он скажет так легко и свободно: «Заработал. Уметь надо!» Пусть даже половина заработка на это уйдет. Зато другую половину они станут тратить разумно, чтоб хватило на год, а то и на два. Сыну каждый день покупать фрукты. Себе он купит хороший компьютер, последний пентиум. А с личным компьютером человек, имеющий мозги, сейчас не пропадет. Заплатит за Интернет на год вперед, выберет ночные часы, они в два раза дешевле, и заработок сразу пойдет постоянным ручейком. С компьютером он и диссертацию быстро закончит. Небо на востоке уже посветлело, и скоро из-за горизонта должны были показаться первые солнечные лучи. Коля Савин слегка разгреб угли, чтобы добраться до мерцающих алым светом, положил бересту, несколько поленцев и повесил низко над вспыхнувшим огнем закопченный чайник. Рядышком он поставил котел с кашей, чтобы и она согревалась понемногу, и снова уселся мечтать.

Его мечтания прервал треск ломающейся невдалеке сухой ветки. Он попытался всмотреться в сторону, откуда донесся треск, но там были еще сумерки и распластывался над землей негустыми полосами туман.

Внезапно из этого сумеречного тумана выплыли две человеческие фигуры. Коля сразу вскочил и понял, что обе фигуры держат наизготовку стволы — ружья или автоматы. Одна из фигур тут же миролюбиво приложила к губам палец, улыбнулась и покачала головой.

От волнения горло Коли перехватил спазм. Все же он успел продавить крик «Тревога!», а потом, почти не целясь, выстрелил. Следом за его выстрелом прогремели два других. Подрезанный ими, он упал под сосну, рядом с которой отсидел половину ночи.

Викуля, Роман и Степа

Роман в этой жизни не доверял никому, кроме своей жены. Отдав много лет геологоразведке, самым главным качеством в человеке он считал верность. В жене своей он не ошибался — она была очень верной любовницей. Можно сказать, показательно-образцовой в своей верности. В муже она разочаровалась лет пятнадцать назад.

— Ну что за радость! — жаловалась она своему молодому дальнему родственнику Степе, такому дальнему, что степень их родства едва прослеживалась туманной черточкой в океане жизни. — Сначала уходит на полгода в свою экспедицию. А потом вернется — и даже не поласкает как следует. Не то что вы, Степочка, вы такой внимательный! А ведь женщина — как цветок, она без ласки и нежности вянет!

— Викуля, я просто удивляюсь, глядя на вас! — утешал ее родственник Степа. — Вы такая красивая, такая возвышенная, да любой мужчина был бы счастлив быть с вами рядом! Только позовите!

И она очень скоро позвала. Конечно, не любого мужчину, а этого самого дальнего родственника, который стал для нее самым близким человеком. Сначала ее слегка смущала разница в возрасте: ей тогда было двадцать пять, мужу — тридцать, а Степе — двадцать. С тех пор прошел десяток лет. Муж за все годы так ни о чем и не догадался, что тоже возмущало его жену.

— Ну такой бесчувственный! Не человек, а дерево какое-то! — говорила она тому же Степе. — Из него бы дорожные столбы делать.

Однако бросить мужа и переехать навсегда к любовнику она не решалась, хотя Степа, который давал ей при каждой встрече необходимые нежность и ласку, иногда ее звал. Ему уже давно хотелось жить полным домом, а не с приходящей украдкой женщиной. Да и своего ребенка он был не прочь заиметь. Но не рожать же его при живом муже — сколько тогда будет проблем!

Поэтому, когда она поделилась с ним мужниными планами насчет добычи золота, у него стал созревать собственный план.

Роман предвидел на своем пути немало опасностей. И на всякий случай доверил все единственному человеку — жене. Он оставил ей не только подробные копии карт, описаний маршрута, но и четкие инструкции, как действовать, если в условные дни он не подаст о себе сигнала. Эти карты и инструкции он запретил кому бы то ни было показывать. И только если выйдут сроки, а от него не будет ни телеграммы, ни звонка — вот тогда жена должна была без промедления действовать. Искать пропавшую экспедицию ей полагалось с помощью все того же Степана.

Роман знал его плохо, они встречались изредка, но жена отрекомендовала его как человека очень делового, Степан и предложил план выкупа всей партии золота, который показался вполне приемлемым. Родственник состоял при бизнесе и ездил по городу хотя и не на новом, но «БМВ». Однако осторожный Роман указал ему лишь конечную станцию своего маршрута, где они должны были в назначенные дни встретиться, не догадываясь о том, что жена уже много лет делится со Степаном всеми мыслями, и не только своими, но и мужниными. Все его инструкции, тайные карты и описания маршрута давно были им отксерены.

Поначалу Степа думал просто кинуть Романа и его команду, подсунув им на малоизвестной задрипанной станции не те доллары, и свалить от них навсегда. Но тогда пришлось бы расстаться и с женой Романа, чего он не желал. Вовлечь же ее в свою игру он тоже не хотел — а ну как, испугавшись, она бы бросилась к мужу? И тогда он решил разрубить гордиев узел противоречий простейшим путем — устранить Романа вместе с группой на подходе к станции, а для любовницы изобразить страшную историю с трагическим концом. Это было сделать легко с помощью двух-трех нанятых быков. Но потом и этот вариант отпал. И только тогда стало вызревать последнее решение.

* * *
Чтобы пристрелить спящего человека, большого ума не надо.

В Иркутске, где у компаньонов Степы были кой-какие связи по бизнесу, ему порекомендовали на работу, связанную с риском, — естественно, он не сказал, какую, — здешних быков не брать, а прямо на месте, в Бодайбо, прихватить конкретных парней.

— Там они сшиваются без работы, на любое дело пойдут, только покажи бакс.

Степан и в самом деле легко нашел парней — русского и двух эвенков. Каждому за выполнение двухнедельного задания он пообещал по тысяче зеленых бумажек с портретом. И выдал аванс в сто баксов. У одного из эвенков была своя моторная лодка. За нее Степан обязался выплатить еще двести долларов. Он мог бы обещать и больше — все эти люди тоже были обречены на устранение. Но Степану было ни к чему выделяться. К тому же в последний момент, когда он сговаривался с каждым из них по отдельности, взыграла природная жадность.

Нанятые им быки впервые увидели друг друга в качестве компаньонов лишь утром в момент отплытия. И это было правильно: оказалось, что все трое слегка враждовали между собой. Зато у них не стало возможности сговориться за его спиной и, опять же, каждый может следить за другими. О подлинной цели Степан собирался сказать лишь после того, как лодка пристанет к нужному месту на берегу. Если карта, нарисованная Романом, была верной, им после плавания вверх по течению Витима предстоял переход километров в пятьдесят посуху. Еды он захватил для своей группы с расчетом на шесть дней. Если план удастся, на обратный путь можно будет прихватить продукты золотодобытчиков.

В первый же день плавания многое пошло наперекосяк из-за того, что мотор несколько раз глох. Они были вынуждены приставать к берегу и чиниться. Причем оказалось, что второй эвенк лучше разбирается в моторах, чем хозяин лодки. В результате они потеряли день. И Степа всерьез стал бояться, что они придут к опустевшему лагерю. Поэтому, едва их лодка стала подходить к нужному квадрату, он приказал второму эвенку смотреть во все глаза на берег. И когда эвенк узрел в месте впадения речушки в Витим замаскированную чужую моторную лодку, на душе его полегчало. Они отошли назад километра на два и свою лодку замаскировали тщательнее.

Тут-то Степа и рассказал ужасающую историю о том, как некий городской мужик вместе с приятелями, надругавшись над его женой, убил ее. Все только для того, чтобы выкрасть у него из дома карту, которую потом и кровью добыл десяток лет назад Степин отец. Эти подонки долго пытали отца, надеясь отнять карту, и несчастный старик так и умер под пытками, не сказав, где спрятана карта. Потому он и нанял их троих, чтобы отомстить тем нелюдям.

Русский наемник отнесся к этому рассказу с пониманием, а по лицам эвенков догадаться, приняли ли они все сочиненное на веру, было трудно. Тем не менее они без отговорок согласились исполнить роль священных мстителей. Даже второй эвенк, который, как выяснилось уже в первый день, прежде работал учителем физики.

Степа поначалу смутился, когда, обратившись к нему со словами: «Моя будет говорить, а твоя моя слушай», тот спросил с удивлением:

— Вы так со всеми по-русски разговариваете или только со мной?

Тогда Степан заговорил с ним нормально. И эвенк — невысокий, слегка сутулый, но жилистый и с очень сильными руками, что было видно сразу, — рассказал ему про себя. До того как работать учителем физики, он, естественно, учился. И происходило это в тогдашнем Ленинграде, в Педагогическом институте. А теперь, когда детей почти не стало и школу закрыли, он был рад заработать где угодно.

После ночевки на берегу Степан показал им место, на которое они должны были выйти, следуя вдоль ручья. Первым шел один из эвенков, за ним — русский, следом снова эвенк, а последним — он сам. Так Степа хотел приучить их к тому, что он всегда будет за их спинами. Они сразу взяли хороший темп, однако несколько раз приходилось делать большие крюки, потому что ручей переходил из болота в болото. Эти крюки тоже отняли время — приходилось преодолевать буреломный лес, а главное, все довольно сильно измотались. Поэтому когда они наконец добрались до цели и Степа убедился, что лагерь не покинут, он решил дать своей команде небольшой отдых. Тем более, что открывать стрельбу вечером было опаснее. Кто-то из кандидатов на тот свет легко мог раствориться в темноте с оружием, и тогда охотник с жертвой поменялись бы местами. Он расположил всех на отдых так, чтобы подойти к лагерю в час рассвета.

Отдыхали у крохотного костерка, который каждый раз умело разводили эвенки. И тут неожиданно русский бык едва не развоевался с бывшим учителем.

Степан не понял, с чего все началось, он только услышал слова русского:

— Да ты нам спасибо скажи! Вас русские люди ложками-вилками есть научили! Дикарь и есть дикарь, как ни корми, все равно в лес смотрит!

Русский бычина сказал это эвенку-лодочнику. Но тут неожиданно встрял второй абориген.

— Чтоб ты знал, за богатство фольклора эвенков еще до революции называли французами Сибири.

Он выделялся из них своей вежливой интонацией и был похож на колхозного счетовода в материной деревне, где Степан отбыл первые десять лет своей богатой приключениями жизни.

— Это вас-то французами?! — захохотал бык. И добавил с презрением: — Да вы бы тут в своем дерьме так и купались. Тебя мать-Россия читать-писать научила, ты, француз! Технику к вам в тайгу прислали!

— Ваша техника убивает в тайге все живое. Вы украли у нас золото, нефть, загубили рыбу в наших реках! Вы сделали людей Севера бездомными бродягами. А они могли бы стать миллионерами. Почему в Кувейте каждый гражданин с рождения получает столько, что учится в лучших университетах? А вы ведете себя на нашей земле так, как конкистадоры средневековья!

Образованный эвенк словно выступал с трибуны, и Степан понял, что он становится опасным. Ему еще не хватает национальных разборок.

— Кончай базар! — лениво, но твердо скомандовал он. — Похлебали чай и на боковую. — И, почувствовав на мгновение себя комиссаром в пыльном шлеме, вдруг тоже решил сказать речь: — Завтра трудное утро. С этими суками, которые там в палатке, будем кончать. И чтоб ты, ты и ты, все эти свои национальности забыли! В Бодайбо вернетесь, там делитесь на эвенков, блин, китайцев, русских. Хоть все в евреи записывайтесь. А тут пуля не разбирает.

Сказав это, Степа громко зевнул, и зевок его стал последней командой к отбою.

Команда стрелять по выпуклостям

Стволы у них были такие: два ружья у эвенков, дряхлый «Калашников» у русского и граната у Степана. Он еще прятал на своем теле два пистолета, но об этом его гвардия не догадывалась. Пистолеты полагалось задействовать на обратном пути. По первоначальному плану все они должны были подойти к лагерю на расстояние броска, он швырял в палатку гранату, а его люди добивали оставшихся в живых.

Этот план сорвался сразу, потому что на расстояние броска гранаты подобраться не удалось. Сразу после того, как они сняли дежурного, из палатки открыли стрельбу и вывели из строя русского с автоматом. Картечь перебила ему горло, и было понятно, что жить ему осталось чуть-чуть. Стреляли откуда-то снизу и очень умело. Наконец эвенку — хозяину лодки удалось выстрелом подбить центральный шест и обрушить палатку. Только благодаря этой заминке у Степы получился бросок. А уж после взрыва гранаты добить тех, кто шевелился внутри, было делом техники.

— Стреляйте по выпуклостям! — крикнул Степа, но тут же испугался, что так они пробьют мешок с золотом. — Не-не, стойте! Сейчас я проведу с ними переговоры. Есть тут кто еще живой? — обратился он к телам, лежащим под изодранным материалом. — Я спрашиваю, живой кто есть? Вылезай! Кому повезло, тому сохраним жизнь! — стал выманивать он, точно зная, что каждого, кто выползет наружу, конец ждет один. — А кто прячется, того пристрелим.

На зов никто не откликнулся. И тогда Степа, поставив обоих эвенков наизготовку, вырвал из земли колышки, которые держали низ палатки, и стал осторожно стягивать ее на сторону. При этом он старался стоять у дерева, чтобы в случае выстрела в любой миг мог за него отклониться.

Из полуодетых людей, лежащих на земле среди разбросанных спальных мешков, рюкзаков, обуви, признаки жизни подавал только Роман.

Скрючившись и прижав левую руку к животу — видимо, туда попала ему или картечь, или осколок гранаты, — он смотрел прямо на Степу.

— А-а, так это ты! За золотом пришел? — проговорил он хрипло, и Степе показалось, что Роман приветливо улыбается. Ему даже самому невольно захотелось улыбнуться в ответ. — Чего же ты так? Или тебе моей бабы мало?

Услышав такое, Степа подумал о том, как была не права Вика, когда уверяла, что муж ни о чем не догадывается.

— Стреляй, чего смотришь-то!

Степан к этому времени успел взять с земли и повесить на плечо автомат упавшего русского.

— Сдохнете вы все вместе с этим золотом, — проговорил негромко и очень уверенно Роман и, морщась от боли, навел ружье на Степана.

Степа смотрел на него как загипнотизированный, не чувствуя сил выстрелить первым.

И тогда выстрелил эвенк. Он опередил Романа на мгновение. Этого мгновения хватило, чтобы тело Романа дернулось, а его ружье в момент выстрела повернулось градусов на тридцать. И заряд, предназначенный для Степана, всей массой влетел в лицо другого человека, стоявшего тоже с ружьем наизготовку. Этим человеком был второй эвенк, владелец лодки, рухнувший кровавым месивом вниз.

«Не зря говорили, что люди всегда попадают на выстрел», — подумал Степан отстраненно, с некоторым облегчением. Получалось, что сама судьба делает за него то, что он собирался сделать с нанятыми людьми.


Часть вторая

Женщина от Бельды

Кто бы знал, как он мечтал избавиться от своего пожизненного напарника! Но такие уж странные зигзаги давала их жизнь, что Борис Бельды оказывался постоянно рядом.

В последних классах Беневоленский стал гордостью школы, победителем олимпиад, и педагоги уверенно говорили, что он получит золотую медаль. Так бы и было. Если бы после праздника последнего звонка Борис не уговорил их прогуляться по Дворцовой набережной. Там на Миллионной они забрели в какой-то двор, сели на скамейку, и Борис достал бутылку портвейна.

Их было четверо. Борис пустил бутылку по кругу, и все пили из горла. Беневоленский, пробовавший до этого вино лишь раз в жизни, после чего у него страшно разболелась голова, здесь отхлебнул чуть-чуть, только для приличия. Ребята выпили большую часть и принялись рассказывать анекдоты, громко похохатывая. Это не понравилось кому-то из старух, выглядывавших в окно. Они вызвали наряд милиции, который прибыл на «раковой шейке» незамедлительно. Их замели в отделение, проверили адреса и отпустили по домам, даже не оштрафовав. Однако тут же сообщили в школу о задержании. Из-за этого им всем поставили четверку по поведению. Троим из компании было по фигу, а Беневоленский, получив в аттестате единственную четверку, лишился медали и права идти в вуз без экзаменов.

В те годы инженерные профессии пользовались в обществе уважением, и он поступал в Техноложку. Тем более, что у отца там был знакомый председатель приемной комиссии, который сказал:

— Заваливать не будем, но пусть готовится.

Беневоленский считал, что теперь-то расстался с Борисом Бельды навсегда. В сильном покровителе нужды больше не было. Однако оказалось, что он ошибся. Борис заявился к ним домой.

— Решил поступать вместе с тобой, — сообщил он. И тут же предложил: — У меня кадр есть один, очень нежный человечек. Хочешь попробовать? Только ей заплатить надо. Со мной-то она бесплатно, а с тобой…

Беневоленский в ответ лишь презрительно фыркнул. Со времен пионервожатой Раи девиц у него не было. Как-то так получалось, что в компаниях он всегда оказывался лишним, да к тому же силы и время уходили на погоню за золотой медалью. Оставшись один и несколько часов поборовшись с собой, он позвонил Борису:

— Где этот твой человечек? Дай телефон, может, и позвоню.

— Зачем звонить, приезжай ко мне и увидишь. Только душ прими, а то у нас горячую выключили.

Борис Бельды к тому времени уже давно переселился в отдельную хрущевку. Мать его умерла, старший брат закончил институт, закрепился в Москве и помогал им деньгами. Сестра тоже заканчивала вечерний и работала инженером на заводе в смену. Дома ее в тот день не было.

Беневоленский не мог понять, за что Бориса так любили девушки. Ему-то казалось, что, наколовшись на нагловатый взгляд его белесых глаз, услышав примитивные пошлости, которые приятель рассыпал на каждом шагу, любая девушка должна от Бориса отшатнуться. Однако в их классе почему-то происходило противоположное. Призыв, что ли, какой-то был в этом взгляде.

— О! Гарька явился — не запылился! — встретил его Бельды в этот раз. — Значит так, — зашептал он тут же в тесной прихожей. — Мне три рубля на пузырь, ей оставишь четвертной, а я вас покидаю на час. Все будет путем.

В комнате сидела, застенчиво сжавшись на стуле, интеллигентная девушка с умным лицом, которая никак не подходила под разряд шлюх.

— Знакомьтесь: Гарик, Нина. Выпейте при мне на брудершафт, и я побег! — весело распорядился Борька. — У меня тут дельце на час возникло.

Он плеснул обоим в стаканы красного вина и проследил, чтобы они чокнулись, перекрестив руки.

— Все. Теперь вы целуйтесь, как положено, а я — исчезаю.

Борис хлопнул дверью, они с Ниной медленно приблизились друг к Другу, и скоро он ощутил податливое ее тело.

Бельды был прав. Нина оказалась «очень нежным человечком». Возвращался он домой, неся в душе ее быстрый ласковый шепот. Все, что они делали друг с другом в тот час, было для него открытием, озарением. Он не сомневался, что и у нее такое было только с ним и больше ни с кем другим в мире. Они радовались, что Бельды задерживался, и никак не могли расстаться. Получив, так сказать, свое, ему вдруг захотелось просто поговорить, и тут оказалось, что она понимает каждое его слово, каждое междометие. Такая это была родственная душа. Пожалуй, более внимательных слушателей у него никогда и не было. Ему даже совестно было оставлять ей деньги, и он сунул их незаметно под телефон в прихожей.

«Вот она, родная душа! — думал он с восторгом, подходя к своему дому. — На такой девушке нужно жениться! А Бельды — понтила, у них ничего не было».

Едва он вошел, как позвонил Борис.

— Ну, как у вас прошло, все путем? Ты извини, я заболтался, пришел — ни тебя, ни ее. Так все путем, спрашиваю?

Беневоленскому не хотелось обсуждать с ним эту тему, но он все же поддался:

— Нормально.

— На мостик вставала? — поинтересовался Борька.

— Да иди ты…

— Я серьезно спрашиваю, вставала? — прилип он.

— Нет, — неохотно ответил Беневоленский, — с какой стати.

— Ну это ты ее, значит, не разжег. Со мной она всегда на мостик встает. Ладно, скажу ей, чтоб ошибку исправила. Слушай, а ты своему папашке скажи про меня, ладно? Пусть намекнет где надо, мы ж с тобой вместе поступаем.

Он так и не узнал в тот раз, врал Бельды насчет Нины или нет. Но чувство собственной второсортности при общении с этим кретином у него появлялось всегда, когда тот делился своими женщинами.

Даже жену Беневоленский не сумел найти сам. Ее привел тоже Борис Бельды. Это случилось уже после того, как они закончили институт и их пути разошлись. Но не навсегда.

Как найти миллионы

Они снова встретились в первые годы перестройки. Беневоленский уже защитился, остался на кафедре и создал научно-внедренческий кооператив. Тогда о них много писали, и его фотографии время от времени мелькали в газетах. Они разрабатывали рацпредложения и внедряли их на родственных предприятиях. За это в институт и ему лично потек недурной ручеек денег. Отца к тому времени уже не стало, приемной матери — тоже, но он неплохо зарабатывал и сам. По крайней мере считал себя вполне удачником. Молодой вузовский доцент — это не так в то время было и плохо. Тем более, что скоро ему светила докторская.

Борис Бельды вообще исчез с горизонта. Георгий Иванович знал только, что его брат неожиданно стал в Москве большой шишкой. Их случайный отец, одаривший детей столь странной фамилией, сам о том не догадываясь, оставил им ее как замечательное наследство. Он был, как оказалось, то ли нанайцем, то ли тунгусом. Вот откуда была небольшая скуластость их лиц. Так что фамилия их принадлежала к северным народностям. И при смене власти в Кремль срочно потребовался советник президента по Северу. Брат Бориса оказался в нужном месте и в нужное время, сошел за нанайца и поэтому получил важное кресло. Поначалу Беневоленский не понял, с какой стати старший брат очень скоро зафуговал младшего куда-то в Тюменскую область, в забытый Богом Ханты-Мансийск. Однако спустя год все прояснилось.

— Мелочевка все это, — барственно отмахнулся слегка ожиревший Борька, неожиданно свалившийся в Питер и отслушавший горделивые речи Беневоленского об успехах кооператива. — Хочешь масштабных денег? Иди ко мне, пока я добрый.

Он привез малосольного муксуна, Беневоленский тогда еще не страдал желудком, и под тающую во рту рыбину они обсудили очередное деловое соглашение.

Слово «приватизация» тогда уже витало в воздухе, но никто толком не знал, как это дело пойдет.

— Это будет большая панама, — объяснил Бельды. — Я создаю фонд защиты малых народностей Севера. Сам понимаешь, нефть, газ, всякое золото, никель, вольфрам, по сути, принадлежат им. Когда начнется дележка недр, наш фонд будет иметь преимущественное право на приватизацию. По особой квоте. Как раз сегодня брат уточняет детали.

Беневоленский пока плохо представлял свою роль, но слушал внимательно. Для него масштабы Борькиной игры были слегка неожиданными. От них исходил явный запах очень больших денег.

— Нужно много денег, — как бы подтвердил его ощущения Борька. — У твоего папашки наверняка была заначка. Пошарь у его знакомых. Каждому будет выдан ваучер. По нему он получает свою микродолю госсобственности. Наша задача — скупить у людей как можно больше ваучеров и взять по своей квоте недра. Деньги надо собирать уже сейчас.

В представлениях жившего прежде в нищете Борьки Беневоленский до сих пор ходил в богачах. Борька так и не научился масштабно мыслить. И та мысль о фонде была внушена ему старшим братом.

— Разве это деньги, — грустно рассмеялся Беневоленский. — Ну купим мы на них тысячу этих самых ваучеров. Даже если десять тысяч, это капля в море.

Тут-то ему и пришла в голову первая гениальная идея, если не считать институтского кооператива. Там ведь тоже приходилось постоянно крутиться. Сначала он к этой своей идее отнесся с юмором, но вдруг понял, что она вполне реальна.

— Знаю, где взять большие деньги. Смотри. Я тут придумываю свой фонд. Страховой. Твои народы переводят ко мне капиталы — мы страхуем их здоровье или какой-нибудь культурно-образовательный уровень. Усек? Это уже будут совсем другие масштабы. И ваучеров у нас будет как грязи.

— А что? Конкретная мысль! Сколько раз повторял брату, что ты — гений!

Идея оказалась столь плодотворной, что денег у них скоро стало в самом деле как грязи.

Ошалевший от внезапного богатства Борька купил первый выставленный в Москве на аукцион новенький «Линкольн». Он потянул на две-три сотни тысяч зеленых. Зачем Борису Бельды понадобился в Ханты-Мансийске «Линкольн», объяснить он не мог, но засветился тогда сильно. О его покупке написали все центральные газеты. Люди в тот год еще не привыкли к большим деньгам. Докопались они и до шутовского страхового фонда Беневоленского, снявшего хорошие сливки. Страхование культурно-образовательного уровня Ханты-Мансийского, а также Корякского и Ямало-Ненецкого округов было подвергнуто всенародному осмеянию. Старший брат Бельды превратился в жертвенного тельца и покинул за этот подвиг свое уютное кресло. Но журналисты, как всегда, успели к шапочному разбору. Бал был уже закончен. Прислуга тушила свечи, Беневоленский покупал этаж в центре Москвы и присматривал в Петербурге.

* * *
— Пора тебя женить, Гарик, — заявил в те дни Борька. — Я не позабочусь, кто о тебе позаботится? Серьезный деятель, как священник, на рауты должен являться с женой.

Сначала Борис показал ему несколько шлюшек. Но Георгий Иванович лишь брезгливо морщился. Возможно, это было наивно, но к созданию семьи он относился как к построению храма. Со священным трепетом. Забавно, что эти шлюшки перекочевывали от одного деятеля к другому, и порой Беневоленский видел их за один вечер в двух разных свитах.

Сам Георгий Иванович тайно от Бельды пользовался услугами дамы, которая присматривала за его квартирой. Но ни он, ни она никаких иллюзий не питали.

Женитьба

— Знакомьтесь: Ксения — гений обаяния и образования. Гарик — гений… — Борька на секунду задумался, в поисках подходящего слова, представляя его во время очередной тусовки, но сразу нашелся и, рассмеявшись, добавил: — Просто — гений.

Уже на другой день Беневоленский понял, что, несмотря на внезапно пришедшие к ним деньги, рядом с Ксенией они с Борькой — шушера, шантрапа. Даже он со своим папашей — профессором по мочеполовым органам.

Когда он утром заехал за ней, чтобы съездить в Комарове на залив, ей как раз позвонили из Франции, и она свободно, шутя сама и улыбаясь чьим-то шуткам, разговаривала по-французски, потом подошла другая собеседница, и Ксения так же легко заговорила с ней по-немецки, а уж с третьей перешла на английский. Беневоленский понял, что тут ему скорей всего ничего не светит.

— Простите, Гоша, это мои подруги звонили из Сотби, — извинилась она. — Ну что, кофейку на дорожку, и поехали?

По дороге в Комарове Беневоленскому удалось выяснить, что она была дочерью дипломата и последние два года обучалась на самых дорогих искусствоведческих курсах — при том самом Сотби. Правда, дипломата как раз только что отправили на пенсию, поэтому и она вернулась в свою страну.

— Теперь я обыкновенная бесприданница, — сказала она с легкой улыбкой. И взглянула прямо ему в глаза.

Что им было таиться — они, конечно, присматривались друг к другу. И нашли, что подходят.

Она была первой, кто назвал его тем странным именем «Гоша» вместо нелюбимого с детства Гарика. Новое имя она произнесла так, как будто они дружили всю жизнь. И он, словно рояль, который многие годы, затаившись, хранил свои струны в ожидании своего исполнителя, мгновенно откликнулся.

Было солнце, теплая осень, яркие листья на деревьях, легкая зыбь на голубой шири залива. Они гуляли у самой воды, пройдя почти к Репине. Там посидели около часа в недавно открывшемся ресторанчике, потом также пешком вернулись к машине. Им было друг с другом легко, приятно и интересно.

На другой день Беневоленскому полагалось срочно лететь в Женеву. Тогда это было внове, у них проходили первые контракты с иностранцами, и отменять вылет было нельзя. Утром он решился и позвонил Ксении.

— Вы, конечно, можете счесть меня самонадеянным или чересчур легкомысленным, но мой звонок слишком много для меня значит, — выговорил он приготовленные заранее фразы и почувствовал, что голос его перехватывает от волнения. — Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

Он вспомнил «Анну Каренину», которую читал в десятом классе. Точнее, Левина, когда тот собирался сделать предложение Кити. Что-то такое Левин тогда подумал типа: «Если она откажется — застрелюсь». Теперь, ожидая ответа Ксении, он неожиданно ощутил биение в себе той же мысли.

Беневоленский был готов к любому ответу: к насмешке, неопределенно-уклончивой фразе, даже к «но я другому отдана и буду…». У них ведь ни одного поцелуя не было, разве что касания рук…

— Я согласна, Гоша. Спасибо, — произнесла Ксения просто.

Но ему показалось, что он расслышал неправильно, и тогда она повторила снова:

— Я согласна, Гошенька, стать вашей женой. А если в Женеве вы передумаете, то позвоните хотя бы. Тогда будем дружить.

Он не передумал, и уже через две недели Ксения обустраивала их новую московскую квартиру, которая теперь пустует и где он ночует лишь изредка.

* * *
«Как мало прожито, как много пережито!» — писал русский классик в девятнадцатом веке. Но фраза эта, если разобраться, актуальна в любую эпоху. И особенно она коснулась российских жителей на переломе веков.

Иногда Беневоленскому казалось, что с того вечера, когда они с Борисом Бельды пробовали на кухне свежезасоленного муксуна, прошли целые века. И свою женитьбу он тоже относил к о-очень далекому периоду — где-то рядом с фараоном Тутанхамоном.

Действом по поводу бракосочетания руководил Борис Бельды. Под него он снял Колонный зал.

— А мог бы и в Кремлевском дворце провести, — хвастался он, — да некогда с пропусками возиться.

И первые полтора года все у них было не так уж и плохо. Он мотался по своим делам, которые по-прежнему поднимались в гору. Она тоже стала раскручивать понемногу свой картинный бизнес. Ксения отыскивала мало кому известных художников, выбирала у них интересные работы, а потом выставляла в салонах за границей. На тусовках они появлялись вместе, и Беневоленский даже слегка гордился, что у него такая элегантная, аристократичная жена, с которой легко и с удовольствием беседуют западные послы. Денег он на нее не жалел, хотя порой поражался тому, как много приходится тратить женщине, чтобы всего-то навсего не казаться в обществе парией.

Все случилось, когда он однажды позвонил из машины по трубке домой. Трубки тогда только входили в российскую жизнь. Многие еще не забыли показанное по телевизорам потрясение Горбачева, когда он из Хельсинки звонил по сотовому в Москву. Георгий Иванович каким-то образом подключился в этот раз к разговору жены с Борисом Бельды.

— Какие чувства, о чем ты говоришь? — спрашивала Ксения Бориса Бельды. — Ты мог бы наслаждаться с лягушкой? — И сама же ему отвечала: — Ну вот, и я тоже.

На этих интересных фразах Беневоленский и вклинился в их разговор. И понял, что слова «падает сердце» имеют вполне реальную основу. Именно это он и почувствовал. Потому что говорили они явно о нем.

Бодро и весело продолжая беседу, они сговорились о встрече в той самой квартире, которая ему была так дорога и которой он гордился. Причем, как понял Беневоленский, это была их далеко не первая встреча.

По их расчетам, Георгий Иванович должен был находиться в воздухе, лететь в Питер. Тогда они еще пользовались Аэрофлотом. Так бы и было, если бы он сам не затянул совещание и не поменял бы рейс. А теперь отменил его вовсе.

Он приехал домой на час позже назначенной ими встречи, ему открыл охранник Евгений, и по его испуганному виду Беневоленский понял, что застанет парочку врасплох. Отстранив Евгения, он прошел по длинному коридору, увешанному картинами, которые приобретала жена на заработанные им деньги, открыл двери в личную половину, куда не входил никто из охраны, и услышал из спальни характерные стоны и придыхания.

Конечно, он мог бы стать в дверях и сказать, заставив себя непринужденно улыбнуться:

— А вот и я! Очередная картина «Не ждали».

Но ему хватило просто увидеть то, что там происходило.

История с пионервожатой повторялась один к одному. Борис Бельды лежал, распустив огромный живот, а голая Ксения сидела на нем верхом. Только теперь эта история стоила подороже джинсов.

«Что ж, княгини порой тоже баловались со своими кучерами», — мелькнула у него мысль.

Поразительно, что они даже не заметили его. И тогда он тихо вышел, спустился в машину и поехал ночевать в офис. Правда, остановился на минуту, подбежал к мусорной урне, куда его сразу вырвало.

Что-то с ним постоянно было не так. Он смотрел с завистью на пожилые красивые пары, которые всю жизнь прожили в любви и согласии. И где-то понимал, что такое для него невозможно. Как говорили в студенческие времена: «Карма такая». И все же надеялся, что трюизмы типа: «За деньги можно купить все, кроме любви», — его-то уж не касаются. Как сказал один деятель: «Хотели, как лучше, а получилось, как всегда». И случилось именно так — как всегда.

Больше в свою дорогую квартиру он не возвращался. До тех пор, пока не съехала жена.

Ксения через две недели позвонила ему из Парижа. Они мило поговорили о пустяках, и только под конец она спросила:

— Но ты ведь не собираешься со мной разводиться?

Ему удалось легко рассмеяться в ответ и положить трубку.

С Бельды он мечтал распроститься немедленно. Но в те дни это было невозможно. Борис постоянно требовался, на нем были завязаны многие контракты, и с ним Георгий Иванович был ровен, словно ничего не случилась. Он все ждал: выдержат ли у его пожизненного партнера нервы.

Оказалось, выдержали. С тех пор они ни разу так и не вспомнили о Ксении. Словно ее не существовало вовсе.

Время от времени она звонила. И Беневоленский немедленно пересылал ей любые деньги, о которых она просила.

* * *
Беневоленский ненавидел рестораны, салоны, клубы. Месяца через два после отъезда жены в дорогом и очень престижном месте, который посещали тщательно подобранные клиенты, он сумел подхватить сальмонеллу, и это ему стоило двух недель тяжких мучений. Не говоря уже о потере времени. В тот раз перепуганный насмерть владелец ресторана (еще бы — несколько почтенных клиентов едва не лишились жизни) провел самостоятельное расследование, в результате которого почти все повара были смещены, а тело кондитера, по слухам, очень скоро нашли в Москве-реке. Однако Георгию Ивановичу от этого легче не стало. И домашний врач советовал ему теперь очень даже беречься. Но как убережешься от пищи, которую готовят незнакомые руки, — не станешь же требовать, чтобы владелец тех рук сам пробовал каждое блюдо лично в присутствии клиента.

А всего через полгода, когда его организм только-только пришел в неустойчивое, но кое-какое равновесие, в другом таком же очень престижном месте его заразили гепатитом. И что ему было толку от наказания, которое понесли тамошние повара. Беневоленскому с тех пор было очень многое запрещено. Даже нельзя было спать на правом боку — сразу давала себя знать печень, гнавшая в желудок и пищевод желчь. А на левом — так и давно он спать не мог. И ничто из самых дорогих новейших медицинских открытий не помогало. Бывали дни, когда он так себя отвратно чувствовал, что при виде чудес ресторанной кухни, от ее запахов его готово было вывернуть наизнанку.

К тому же он и раньше не любил ходить на эти «ярмарки тщеславия», сопровождаемые крикливыми затейниками, дорогими проститутками обоих полов, и про себя изумлялся, сколько усилий, хитрости, энергии тратят люди весь день только на то, чтобы вечером выбросить очередную тысчонку баксов, а то и десяток тысяч просто так, в никуда. На какие преступления они идут ради этого, как ставят свои и чужие судьбы под удар!

И все же время от времени все эти клубы ему приходилось по-прежнему посещать. Во имя дела.

Очередное дело возникло и в этот вечер.

Голос в виртуальном пространстве

С тех пор как в жизнь вошла компьютерная программа голосовой связи, человек, так похожий на Скунса, стал иногда пользоваться ею.

Он поселился на несколько дней в столице не только для того, чтобы почтить память умершего директора детского дома. У него было и еще кое-какое дело.

На днях в своем любимом загородном леске он воспользовался этой программой, чтобы переговорить со своим Доверенным лицом. Доверенное лицо вело жизнь закрытую от посторонних глаз, хотя бы в силу своей инвалидности. Соседи жалели убогую личность, никак не догадываясь, что человек, который даже за пенсией сам не в состоянии сходить на местную почту, поддерживает связь со всеми континентами. И где-то, в разных точках планеты, он есть весьма известная и уважаемая личность.

У Доверенного лица было несколько псевдонимов и электронных адресов, а также множество кодировок. Даже постоянные клиенты вряд ли догадывались хотя бы о половой его принадлежности. Да и какая им была разница — с престарелым мудрецом они имеют дело или с шустрой девицей, лишь бы блюлась конфиденциальность да заказы исполнялись аккуратно и в срок.

Чтобы пользоваться голосовой связью, надо совсем немного — подключить к компьютеру наушники, микрофончик, соединиться с провайдером, один из которых у человека, так похожего на Скунса, был аж в Новой Зеландии, набрать с помощью клавиатуры нужный номер и спокойно дождаться отклика.

Сигнал, облетев земной шар, перекочевав от провайдера к провайдеру то в виде фривольной картинки, то в виде строго научного текста, пройдя несколько декодировок, спустя минуту долетал до Доверенного лица.

— Я обдумал предложение и готов несколько дней пожить в столице, — сообщил человек, похожий на Скунса.

— Дорогой друг! Я рад слышать это! — ответило Доверенное лицо детским звенящим голосочком.

Это была хитрость уже той программы, которую соорудили умельцы для человека, похожего на Скунса, в тайной лаборатории в одном из далеких уголков планеты. По-русски программа называлась просто — «Преобразователь голоса». А умельцы были большими шутниками, потому что преобразовывали не только басы в альты, но интонации. В результате торжественные фразы выкрикивались по-петушиному, и не дай Господь было бы через такую программу объясняться в любви.

— Предполагаемое свидание произойдет в клубе «Адонай», и, скорей всего, через три дня. Остальное при следующем сеансе. Ваше предложение о гонораре клиенты встретили благосклонно.

При таких разговорах была одна забавная сложность, к которой, правда, собеседники быстро привыкали. Когда говоривший заканчивал фразу, воцарялась пауза. Сигнал достигал второго человека не мгновенно. И надо было терпеливо дожидаться ответа. Как в разговоре через переводчика.

Теперь, приехав в Москву, где около двух лет назад он купил однокомнатную квартиру на имя Ивана Петровича Сидорова в новом доме за речным вокзалом, человек, похожий на Скунса, ждал сигнала.

Наконец уже другой, типично женский голос (шутки преобразователя) сообщил ему о дне и времени встречи заказанной личности с неким господином Беневоленским.

— Простите, милый друг, за напоминание, это я говорю вам лишь по настоянию клиента, — вещал женский голос. — Воздействие надо провести крайне аккуратно. Место пребывания клиента — Страна восходящего солнца, и он надеется на долгое плодотворное сотрудничество с вами. Клиент также хотел бы узнать о способе вашего воздействия. Он весьма наслышан о лестных мнениях по поводу вашей изобретательности — и все же…

— Сообщите клиенту, что не в моих правилах заранее раскрывать способ. Возможно, для себя я его обозначу как прогулку с собачкой. Но это лишь предварительная прикидка. Сообщите также ему, что по поводу аккуратности он может не беспокоиться. Пока нареканий не было.

— Всяких вам удач, дорогой посредник.

— Спасибо, дорогой друг. Удачи нужны нам всем.

Отключившись от связи и убрав все причиндалы в простенькую сумку, какие свисают с плеч у тысяч москвичей, человек, похожий на Скунса, отъехал от бордюра и направил свою «семерку» в сторону закрытого аристократического клуба «Адонай».

Свидание в клубе «Адонай»

Идея была проста как дважды два. В районе ветки БАМа, ведущей в сторону Якутска, несколько десятилетий высились терриконы — громадные искусственные горы, сложенные из пустой породы. Но это для России порода была пустой, на самом деле в ней содержалась вся таблица Менделеева, а некоторые сверхценные металлы — даже в очень концентрированном количестве. По этому поводу он вспоминал одну старинную историю, когда вроде бы из Аргентины везли добытое серебро и грузили его на корабли, отправлявшиеся в Европу. При этом к серебру примешивался какой-то ненужный металл, который тут же, рядом с кораблями, сбрасывали в море. Потом выяснилось, что тот металл был платина.

Примерно такая же ситуация была и с якутскими терриконами, которые на самом-то деле были своего рода кладовыми стратегического сырья. Только мало кто это соображал. Точнее, соображать-то соображали, но не те люди, которые могли Беневоленскому помешать.

А рядом находились страны с высокоразвитой химической индустрией, которые испытывали сырьевой голод. Япония, например. Беневоленский долго присматривал нужных людей и обдумывал подступы к делу. Наконец оно стронулось с мертвой точки.

Это был грандиозный совместный международный проект. Как известно, в районе Курильской гряды под океанским дном обнаружены столь большие запасы нефти, что на разработку их нет пока денег ни у одной из мировых держав. Опять же, если принять, что почти бесхозные с виду Курилы принадлежат России, то и запасы эти — тоже как бы российские. Япония это положение принять не желала ни за что. Тогда-то и всплыла идея о совместном российско-японском использовании Курил, которую когда-то провозгласил сам Ельцин. Он был тогда всего лишь одним из начинающих игроков в политике, еще не президентом, но идея нашла благодатную почву в головах у восточных соседей.

С тех пор прошло более десяти лет. И вот теперь идея взросла. Ее плодом стал проект строительства большого современного насыпного аэропорта на одном из островов. Но для аэропорта требовалось огромное количество грунта. В качестве грунта и были предложены якутские терриконы.

Никто не догадывался, что Беневоленский был одним из пахарей и сеятелей этого проекта. Так же, как никто не подумал и о том, как легко одну землю поменять на другую. По замыслу Беневоленского, якутская стратегическая руда, погруженная на суда в районе Находки, должна была хорошо подкормить японскую промышленность, а уж какую землю японцы привезут на Курилы взамен, это их проблемы. Лишь бы с не слишком большой радиацией. Беневоленский в этой операции тратился лишь на перевозку грунта, который шел как ненужный, засоряющий землю хлам. Ему даже из бюджета приплачивали за очищение земли. Зато счет его прибыли в этом проекте шел на миллиарды, причем, что забавно, сама руда стоила намного дороже, чем весь будущий аэропорт.

Кое-какие схемы проекта Беневоленский и собирался обсудить с человеком, которому доверяла японская сторона. Причем втайне от Бориса Бельды. Наконец-то то у него появилась возможность отделаться от пожизненного партнера.

* * *
Игра была слишком большой, и опасность засветиться — тоже немалой. Поэтому всю многоступенчатую схему держали в голове, а никак не в компьютерах и тем более не на бумагах, лишь несколько человек. Исполнители ведали только отдельными частями. Например, кто-то, считая, что проделывает большую экологическую работу, увозил искусственные безобразные нагромождения с Якутской земли на железнодорожных грузовых вагонах. Кто-то перегружал их на суда. Кто-то на острове получал тысячи тонн грунта.

Доверенным лицом со стороны японцев должен был стать обязательно русский. И они такого нашли. Это был Петр Бирюзов, в прошлом комсомольский функционер, известный тем, что в конце восьмидесятых одним из первых перешел в Приморском крае на сторону демократического движения. Довольно быстро из политики он ушел в бизнес и вел его так удачно, что сумел сохранить дружбу во Владивостоке с обоими враждующими кланами. Работая с юго-восточными партнерами, он появлялся в Москве не слишком часто и поэтому в центральных СМИ был не засвечен. Даже и в Приморье о нем писали мало, хотя именно он и проводил самые рискованные операции. В тот день Петр Бирюзов прилетел в Москву специально для разговора с Беневоленским, но не захотел проводить встречу в офисе. Поэтому и пришлось тащиться в клуб «Адонай» с мужскими и женскими балетными номерами, разыгрывающими сцены из Кама-Сутры.

Андрей Кириллович поставил на ноги всю московскую часть службы безопасности. Одни встречали в Домодедове Петра Бирюзова, другие — отслеживали «Адонай», третьи — везли самого шефа. Все три этапа прошли гладко, если не считать полуторачасовой задержки владивостокского самолета. Но это было делом привычным. Однако из-за этого опоздания пришлось слегка изменить маршрут. И вместо короткого отдыха в гостинице дальневосточного гостя повезли прямо в клуб. Он должен был в этот же день успеть на вечерний самолет.

Пока на сцене под монотонное «Болеро» Равеля полуобнаженные пары сливались в эротическом экстазе, Беневоленский, стараясь не морщиться от запахов блюд, которыми потчевал гостя, обговорил с ним окончательные сроки и схемы транспортировки груза. Работу надо было проделать стремительно, чтобы журналисты не успели поднять хай. Для этого требовалась слаженность всей системы и, главное, окончательное «добро» двух министерств, за которое отвечал Беневоленский. В этом был и смысл и риск его части операции. Система должна была заработать на следующий день после получения визы. Причем каждое министерство должно было ставить свою визу в один и тот же день на разных бумагах. Потому что если совместить все в одну, то тут и дебил сообразит, насколько дело нечисто. Совместить их должен был уже после Беневоленский, а также тот, кто это дело остановит, но с большим опозданием, когда значительная часть руды уже заполнит подземные хранилища японских заводов.

— А гениальную мы придумали игру! — сказал Петр Бирюзов с восхищением, когда деловая часть разговора подошла к концу и можно было расслабиться. — Сам дьявол не сотворил бы такую комбинацию.

Бирюзов закурил длинную тонкую сигару, и Беневоленский подумал про себя, что игру-то придумали никакие не «мы», а он лично. Причем прорабатывал ее постепенно, то во время ночной бессонницы, то в воздухе во время частых перелетов. Но поправлять, естественно, не стал. Людям всегда приятно чувствовать себя не просто участниками, но и учредителями большой игры.

Андрей Кириллович тоже сидел в уютном зальчике клуба и вместе с несколькими своими людьми изображал внимательного зрителя. Между ним и столиком, за которым сидели шеф с гостем, был еще один столик, пустой. Они так всегда делали — резервируя пространство. Это Андрей Кириллович когда-то придумал, а потом и многие стали делать. Кому нужны сидящие рядом посторонние наблюдатели, да и свой начальник безопасности тоже не нужен в качестве свидетеля. Опять же, в случае возникновения острой ситуации — большая свобода действий. Хотя, как и во всех приличных местах, сюда приходили без оружия, за этим пристально наблюдала с помощью спецсредств при входе своя служба, которая в случае сомнений могла интеллигентно подвергнуть гостя легкому обыску. Потому и смертей здесь никогда не было.

И где-то уже к концу беседы Андрей Кириллович, обводя зал как бы рассеянным взглядом, неожиданно уперся в Скунса. Скунс только что вошел. И был он никакой не белесый, а типичный шатен, с интеллигентной бородкой, усами и в элегантном прикиде. Но уши! Уши-то Андрей Кириллович знал теперь наизусть, до каждого мельчайшего изгиба. Он сел за свободный столик недалеко от сцены лицом к Андрею Кирилловичу.

Видимо, у него было обостренное чувство на наблюдателя. Потому что едва Андрей Кириллович несколько раз, как бы нечаянно, посмотрел на него, как он тоже направил встречный взгляд и, пожалуй, даже подмигнул.

«Вот наглец!» — подумал с восхищением Андрей Кириллович и тоже подмигнул в ответ, как бы показывая, что есть повод для тет-а-тет.

Новоиспеченный шатен с бородкой и усами сделал вид, что не понял знака, и отвернулся. Видимо, был занят, тоже обеспечивая безопасность клиента.

Так они и сидели некоторое время, не только ощущая присутствие друг друга, но даже порой обмениваясь короткими взглядами. Потом, когда эта игра в гляделки Скунсу поднадоела, он поднялся и пошел в сторону гардероба. В то время выходили двое важных персон, один был чином в Администрации Самого, другой — кем-то на уровне замминистра во внешнеэкономических связях.

«Вон ты при ком состоишь! — подумал Андрей Кириллович. — Ну, тут-то мы тебя найдем и перекупим».

Его шеф тоже закончил разговор и поднялся. Сразу поднялись и люди Андрея Кирилловича, Сам же он, позвонив водителю, вышел на улицу, чтобы, как обычно, окинуть взглядом дома напротив. Ничего подозрительного в округе не было. Да и что здесь может быть, если это место каждые пять минут осматривают такие же, как он, люди, оберегающие своих клиентов.

Машины чина из Администрации и его собеседника уже отъехали, увозя в одной из них и того, кого они назвали Скунсом. «Сегодня же с ним законтачу», — еще раз подумал Андрей Кириллович, глядя на выход своего шефа и на всякий случай прикрывая их спиной со стороны противоположных окон.

И тут из ближнего дома вышел старикашка, а следом за ним — маленькая потешная собачонка. Собачка — Андрей Кириллович разбирался только в служебных породах, — была одета в милую жилетку на медных блестящих пуговичках. Она так и семенила поблизости от старикашки, но, видимо, принадлежала не ему, потому что, когда он перешел на другую сторону и скрылся в подъезде, собачонка продолжала бежать по их стороне, смешно тыкаясь носом в ноги прохожих. Андрею Кирилловичу было не до мелких потеряшек собачонок, он провел шефа в машину и смотрел, как направляется к представительскому «Мерседесу» дальневосточный гость. Собачка же, пробегая мимо, остановилась у ног гостя. Тут-то и раздался взрыв.

Сколько там было граммов тротилового эквивалента в мундирчике собачки, Андрей Кириллович не считал, но его хватило, чтобы нижнюю половину тела Петра Бирюзова превратить в кровавое месиво.

Оглушенный взрывом и боясь, что за ним последует второй; — он тогда еще не успел понять, что пластит несла на себе собачка, — Андрей Кириллович немедленно отправил шефа с сопровождением, а сам остался на месте, доводить ситуацию до законного конца. А конец был такой, что дальневосточный гость, не приходя в сознание, через несколько минут умер. Андрей Кириллович в первое мгновение после отъезда шефа рванулся было подхватить остатки тела гостя и везти их в ближнюю хирургию, но потом понял, что толку от этого уже не будет. Естественно, и его люди, а также люди, поддерживающие клуб, еще до подъезда бригады следователей успели осмотреть лестницы и проходы соседних домов, опросили жильцов. Никто этой несчастной собачонки, от которой и следов-то почти не осталось, прежде тут не видел. Да и старикашку — тоже.

Два крупных прокола за неделю — это уж слишком. Ведь таким же манером мог погибнуть и шеф. И Андрей Кириллович возвращался в офис, неся в душе густой мрак.

И вдруг его ударила догадка: «Да ведь это же Скунс! Собственной персоной. Это его почерк». Он даже остановил машину, прижав ее к бордюру. Слава Богу, здесь было место, чтобы вклиниться между двумя «девятками». Посидев несколько минут с закрытыми глазами, он постарался расслабиться и прокрутить заново в памяти все недавнее «кино», которое кончилось внезапным взрывом. Вот сидит Скунс и рассеянно оглядывает зал. Время от времени он смотрит на «охраняемый объект» — двух собеседников: чина из Администрации и разбитного малого из министерства. А с какой бы это стати ему следить за «охраняемым объектом»? И с чего он взял, что именно этих людей Скунс охранял? Только потому, что тот поднялся почти одновременно с ними? Но в направлении его взгляда беседовали еще два человека: шеф и гость. И если шеф сидел к нему затылком, то гость — лицом. А если этот Скунс такой крепкий ас, то его наверняка и по губам учили читать. То есть он понял, что разговор шефа с гостем подходит к концу, и удачно воспользовался моментом, когда поднялась другая пара гостей. Только и всего.

Бог мой! Да ведь это же сразу можно было бы сообразить! И ждать любого подвоха. Хотя кто мог подумать, что эта мелкая смешная собачонка несла на себе смерть?

Андрей Кириллович стал крутить свое «кино» дальше. Не очень-то он останавливал внимание на том старикашке, что пересекал улицу. Но было одно мгновение: старикашка все еще шел по проезжей части и, скрипнув тормозами, его обогнула «Вольво». И, пожалуй, уши-то были у старикашки те самые.

Андрей Кириллович решил немедленно проверить свою догадку.

Как-никак, почти во всех службах безопасности работают свои люди. Где-то когда-то они обязательно пересекались. А многих связывает нормальное фронтовое братство, кровь, пролитая в горах и долинах. Все они лечатся в одной поликлинике, ездят бесплатно в одни санатории и оказывают друг другу приватную помощь.

Он круто развернул машину и поехал в другой офис, где сегодня шеф быть не собирался. Оттуда он связался с кадровиком Администрации, которого знал хорошо, обрисовал ситуацию и послал факсом фоторобот. То же самое он сделал и с министерством.

Минут через двадцать из обеих точек ему пришел отрицательный ответ. Похожих людей в службе безопасности у них не было.

Теперь, имея хотя бы крошечную зацепку, можно было ехать на разнос к шефу. Даже сообщение о собственном увольнении было уже не так обидно услышать.

Не все золото, что тонет

После нескольких выстрелов и Степиного удачного броска гранаты оставалось отшвырнуть лишь продырявленную со всех сторон палатку и удостовериться в наличии добытого золота. Небольшой, но очень увесистый мешок из крепкой ткани был в ногах у мертвого Романа. Степа послал эвенка посмотреть, что стало с его напарником, хотя был уверен, что тому уже не поможет ничто. Сам же он лишь на несколько секунд раскрыл мешок с поблескивающими крупными зернами, ощутил на ладони их тяжесть и, сразу же завязав, перегрузил его в свой рюкзак.

Задерживаться на месте боя он не собирался.

— Сейчас побросаем этих в пещеру, подорвем скалу и уходим, — сказал он эвенку. — Наших тоже туда же, раз так получилось. Их деньги — твои деньги. Хочешь, отдай семьям, хочешь, бери себе.

По-видимому, эвенк принял все сказанное, как надо. Пока Степа рылся на месте палатки, чтобы собрать документы и сжечь, эвенк перетащил все тела через ручей в пещеру, которую выбили в стене добытчики, охотясь за золотой жилой. Туда же Степа вполне профессионально заложил радиоуправляемый заряд. Когда все было готово, они отошли метров на двести и стали наблюдать, как скала над пещерой сначала приподнялась, а потом, развалившись на части, обрушилась вниз.

* * *
Степа брел с ношей золота в рюкзаке вслед за эвенком и думал о том, что план его удается на славу. Теперь осталось пройти вдвоем три-четыре дня, чтобы выйти к месту у реки, где замаскирована моторная лодка, а там избавиться и от этого эвенка.

Он надеялся, что с мотором справится. А там по реке доберется до первой большой пристани и пересядет на речное судно. Главное — скорей выбраться к железной дороге. Скидывать золото в Сибири он не собирался. Это лучше сделать в каком-нибудь из российских больших городов, близких к Кавказу, типа Ростова. Насчет Ростова у него были даже кое-какие туманные договоренности. По крайней мере, те, с кем он договаривался, не выразят удивления, если он явится к ним с металлическим товаром, расплатятся сразу и без подлянок.

С приближением темноты ему стало страшно. «А ну, как этот эвенк задумал сделать то же самое?» — вдруг подумал Степан. Поначалу ему нравилось, что живым остался именно образованный эвенк, а теперь он смотрел с ненавистью в его спину.

А тот шел вроде бы неторопливо, точно так же, как делал эти дни любое дело, но Степан едва поспевал за ним. И это при том, что ростом он был намного ниже Степана. Днем Степе было даже немного жаль его убивать: эвенк ему нравился своей рассудительностью, она создавала ощущение надежности. «А хрен с ним, пусть идет со мной до лодки. Заодно и мотор наладит, если что. Оставлю жить на радость его народу. Пусть права качает, может, его эвенки своим президентом выберут. Сядем в лодку, я его пристукну несильно, чтоб смог ожить, и на берег выкину».

Сейчас эти мысли показались Степе опасными: «С чего бы это оставлять лишнего свидетеля, который обязательно заговорит, тем более стукнутый по кумполу».

А с приближением темноты вдруг стало казаться, что и сам эвенк замышляет что-то недоброе. «Образованные, они всегда хитрее. Притворяется послушным, а сам ночью перережет горло — и пошел. Даже не похоронит. Ему тайга что дом родной».

Поэтому Степа решил с автоматом не расставаться и всю ночь не спать.

— Ты дрыхни давай, — сказал он, когда они сидели у костерка и пили крепкий чай, почти чифирь, о котором ему столько рассказывали. — Мне чой-то не спится, я так посижу покемарю. А если сморит, так и разбужу.

Эвенк и тут спорить не стал, согласно кивнул и полез под навесик, который они несли с собой.

Это его безмолвное послушание еще больше насторожило Степу.

«Притворяется, сука! — подумал Степа. — Ей-бо, а сам дождется, пока меня сморит, или в упор пальнет, или голову топором проломит». Ему рисовались и другие способы простого и быстрого умерщвления, например незаметно всыпанная в чай какая-нибудь здешняя травка, которая подействует, как клофелин. Он не заметит, выпьет и рухнет где стоит. Тогда и убивать не надо. Эвенк подхватит его ношу и пойдет во тьме. А он очнется — и окажется тут беспомощный, как лох.

И все же до реки оставалась половина пути, и Степа боялся заблудиться. Потому сидел с автоматом между ног, оперевшись спиной на дерево, и время от времени натирал свои уши, чтобы не заснуть.

Он проснулся утром, заботливо укрытый развернутым спальником. Рядом лежал автомат без магазина.

— Я ночью поднялся, смотрю, вы спите, — стал, улыбаясь, объяснять эвенк. — Хотел будить, а потом передумал, Нельзя весь день идти без сна — упадете дорогой.

«Издевается, падла, — угрюмо сообразил Степа. — Хочет, чтоб я золото подтащил поближе к реке, а там кончит».

Он тихо порадовался, что так и не показал стволов, спрятанных на теле.

— Ладно, раз вынул магазин, так и неси его сам, — добродушно распорядился он, чтобы окончательно притупить бдительность образованного эвенка.

Степа свалил его двумя выстрелами сзади почти в упор, когда они миновали основной бурелом. После первого выстрела эвенк успел оглянуться и с удивлением посмотрел на него. Он так и ткнулся в землю, с повернутой головой.

Взяв из рюкзака эвенка самое необходимое, чтобы прожить одному дня два-три, Степа с легким сердцем отправился в сторону реки. До нее, по расчетам, оставалось километров пять, не больше. Если строевым шагом, так понадобится меньше часа.

Однако строевым шагом не получалось. На пути возникло очередное болото, которое расходилось вдаль по обе стороны.

«Вроде бы его напрямки прошли», — подумал Степан, срубив на всякий случай жердь, как в кино «А зори здесь тихие», зашагал по хлюпающему мху.

Он провалился мгновенно, не успев отпрыгнуть от опасного места.

— Ни хрена, вылезу, — сказал он громко, словно спорил с кем-то.

Но из трясины цвета ржавчины вытащить полностью утопленные ноги оказалось делом непростым. Он попробовал было встать лишь на одну, чтобы вытягивать вторую, и почувствовал, что углубился еще сильнее — влага противно подкралась к паху.

Оставалось одно — сбросить тяжелый рюкзак, опереться на жердь, положенную плашмя, и медленно, очень осторожно выползти к ближней чахлой березе. Но как раз оставлять рюкзак с золотом на съедение болоту ему и не хотелось.

— Во, блин, положение! — снова проговорил он громко. — Вылезу, будет что рассказать.

Степа положил жердь перед собой вроде бы на крепкий мох и оперся на нее руками, жердь податливо пошла вниз вместе с руками, которые углубились по локоть. У него еще было мгновение, когда он мог освободиться от рюкзака и выползти, но Степа этот миг упустил. Руки с жердью под тяжестью рюкзака и его тела углубились до плеч, грудь залила жижа, и теперь лишь голова да часть спины с рюкзаком торчали из нее.

Последние его мысли были об эвенке. О том, что зря он его пристрелил. Сейчас бы было кому помочь. Он еще не верил в свою смерть, еще надеялся, что обопрется ногами о твердое и вылезет, выползет. Отвратительная жижа затекла в рот, он закашлялся и углубился сразу по затылок.

Спустя несколько часов на месте, где боролся за жизнь человек, не пожелавший освободиться от мешка золота, не осталось никаких следов его присутствия. Пучина поглотила тело и вновь сошлась над его головой.

В тот же день на место, где были захоронены под обломками скалы старатели, пришел лесной дед. Он обошел вокруг бывший лагерь, внимательно осмотрел кучу каменных обломков и почувствовал под нею присутствие живой жизни. Жизнь эта прослеживалась едва заметной тонкой пунктирной ниточкой, и все же она пульсировала. Старик отбросил несколько камней и обнаружил человека. Человек лежал между двух каменных глыб, и это пространство прикрывала третья каменная глыба. Получился как бы тоннель, размером чуть длиннее и шире, чем сам лежащий. Этот тоннель и спас ему жизнь, предохранив от ударов осколков обрушившейся скалы.

Старик, осторожно раздвигая камни, освободил умирающего старателя, обмыл его лицо водой из ручья и наложил на ружейные раны повязку с травами. После этого он сделал из больших и малых сучьев волокушу и, погрузив на нее раненого, потащил к своему жилищу.

Житие святого Антония

Старик Антоний жил один среди тайги несколько десятков лет. Прежде его жилье значилось как «Избушка охотника-промысловика № 316». В те давние времена раза два в году на лужайке около его дома, вздымая ветер, приземлялся вертолет, оттуда выгружали соль, порох, дробь, муку, спички, растительное масло в одной канистре и керосин — в другой, оценщик-заготовитель Охотсоюза забирал мешки с кедровыми орехами, дорогие лечебные корни. И полушутя спрашивал:

— Шкуры-то куда дел? Небось сотняру горностаев набил?

Этот вопрос отчего-то деда всегда немного сердил:

— Не бью я зверя, или не знаешь, что спрашиваешь?!

Летом порою проходящие мимо трассовики или просто заблудшие души оставались у него на ночлег. Приходили и люди из ближних по масштабам безграничной тайги селений.

Теперь ни топлива для вертолета не стало, ни Охотсоюза. И несколько лет, пока не появились заготовители другого рода, старик пробавлялся в основном тем, что росло в тайге да на огородике около дома. К людям его особенно не тянуло — он от них натерпелся в молодости немало бед, однако, когда приходили к нему с добром, охотно делился, чем мог.

При рождении Господь прописал ему другую судьбу, да, видимо, перепутал страницы в книге жизни. Его угораздило родиться в семье священника накануне Первой мировой войны в селе под названием Баргузин. Село расположилось на берегу реки с тем же названием, а был еще и ветер Баргузин, который, согласно песне, «пошевеливал вал». Вдоль улицы стояли крепкие дома, сложенные из толстенных бревен. И зимой в морозы, от которых трещали стволы деревьев, поднимались к ярко-голубому небу столбы дыма. Что ни дом, ни труба, то и свой дым.

Церковь тоже была бревенчатой, и Антоний, с малых лет обученный грамоте, выходил в каждую службу на клирос чтецом. Село считалось культурным — здесь немало поработали в свое время, начиная с декабристских времен, ссыльные — борцы за народную волю и светлое будущее России. Они оставили после себя умные книги, детей и могилы, которые во времена Антония жители продолжали чтить.

Отец Антония был просвещенным священником. Среди своего выпуска в Духовной академии Петербурга он шел одним из первых и мог получить приход в столице, но по договоренности с молодой женой запросился в сибирскую глухомань, чтобы пойти по стопам знаменитейших православных миссионеров: Стефана Великопермского и Иннокентия, апостола Америки и Сибири. Вокруг жили шаманствующие народы, и молодому священнику, только-только рукоположенному в сан, не терпелось одарить их светом православной веры. Супруга священника, или, как ее стали звать, попадья, — была, можно сказать, нонконформисткой в квадрате.

Сначала она, дочь важного генерала, преступила понятия своего общества, когда устремилась на Бестужевские курсы, чтобы, получив медицинское образование, поскорее сделать русский народ не только свободным и счастливым, но к тому же еще и здоровым. Второй раз она пошла вопреки установленным среди курсисток правилам, когда вместо занятий подпольной революционной деятельностью влюбилась в молодого человека могучего сложения, будущего священника. Так их семья и появилась добровольно в том месте, куда издавна самодержавная власть отправляла политических ссыльных.

Здесь они занялись активной просветительской работой среди местных бурят и эвенков, которых называли в то время тунгусами. Муж подружился с шаманами и склонял их к православию, а жена делала прививки от оспы и собирала образованное баргузинское общество на музыкальные концерты к единственному на весь поселок фортепиано. Она успела также основать школу для девочек, а затем начались потрясения.

Первую мировую и Гражданскую войну малолетний Антоний не заметил. Хотя весной семнадцатого года жителей в селе значительно поубавилось — все политические ссыльные ринулись в центр, заниматься революцией. Беды Антония начались в двадцать втором, когда новая власть решила окончательно истребить в народной душе живого Бога. Власть постановила это делать еще в двадцать первом, но до Баргузина от столицы любые веяния доходили с опозданием.

* * *
Мужики с ружьями, которых отчего то называли юной красной кавалерией, пока добирались до Баргузина, сильно изголодались по еде и по бабьему телу. А задание они несли такое: не только порушить церковь, но и уничтожить здешнего попа как классового врага.

Классовый враг был тоже мужчиной не слабым и встал на невысокой паперти с иконой в руках, преграждая безбожникам вход в храм Божий.

— Не с иконой надо было выйти, а с пулеметом, — обсуждали жители села, наблюдая издали за действом. — Тогда бы другая была беседа.

Но так как безбожники прибыли от имени власти, никто не решился открыто помогать священнику отстаивать храм. Тем более, что слухи о подобных погромах в других селах уже до них докатились.

Рядом со священником стояли тридцатилетняя попадья и восьмилетний попенок, Антоний. Все они крестились и читали хором молитву. Молитвы в тот год помогали плохо.

Священника посадили на кол невдалеке от церкви, где он, скрежеща зубами от боли, еще несколько часов молча вращал глазами. Прибывшим бойцам за светлое будущее чихать было на его высокие просветительские мечтания. Один из них лишь воскликнул:

— А смотри, как у попа валенки-то славно подшиты!

И, содрав их с его ног, напялил на свои.

Попадья, читавшая наизусть девочкам в своей школе пушкинскую оду «Вольность», едва ли не всего народного поэта Некрасова и даже современника Блока, показалась им просто аппетитной бабенкой. И ее вместе с сыном поволокли в поповский дом, что стоял рядом с церковью.

Там попадью, женщину высокой гуманистической культуры, сразу завалили на постель и задрали юбки, на ходу расстегивая собственные портки. Попенок крутился тут же, пытаясь укусить хоть кого-нибудь за мужской орган. Его полагалось тоже извести как классово чуждый элемент, но нашелся сострадалец — тот самый, который перед этим снял с попа валенки и сразу надел их на свои ноги, он выволок пацана на крыльцо и, подтолкнув, негромко посоветовал:

— Спасайся, малец, пока твою маманьку обихаживают, не то и до тебя доберутся.

Потратив мужскую силу на жену священника, борцы за светлое будущее народа похлебали горячих щей, чугунок с которыми стоял в печи, и остались недовольны, что щи были постными, без мяса, — в те недели стоял Великий Пост.

Попадья была вроде бы еще без чувств, по крайней мере, так и не поднималась с постели, но уже кто-то пошел у нее допытываться, где она держит мясную жратву.

Возможно, в другие селения приходили иные борцы с религией, которые всего-навсего разоряли храм и убивали попа, но сюда явились именно такие.

Восьмилетнего Антония жители села в тот зимний день хотя и жалели, но в дом свой принять боялись — ну как разгулявшиеся красные борцы за всемирную революцию поступят и с ними так же. Его узнал и увез в стойбище шаман, который, не догадываясь об опасности, как раз приехал для душевных бесед со священником. Шамана с местным попом связывала старая дружба, он не раз ночевал в семье у священника, вечерами они любили поговорить о божественном.

Так Антоний оказался среди эвенков.

* * *
Спустя восемь лет центральная власть добралась и до шамана. В тот год на селе по всей стране вводилось государственное рабство — у жителей отнимали паспорта, забирали скот и превращали их в колхозников. Вольных охотников, которые издавна занимались промыслом зверя в тайге, тоже обобществили. Шамана арестовали среди бела дня, увезли в Читу, и там в тюремной камере он быстро умер от непривычки к замкнутому пространству и сырому душному воздуху. Шестнадцатилетнего воспитанника он успел не только обучить своему искусству и посвятить в шаманы, но и переправить в дальнее стойбище.

Шаман уже давно разглядел в Антонии способность разговаривать с духами без какого бы то ни было камлания. Это случалось не каждый день, но однажды спасло шаману жизнь.

Все произошло в самом Баргузине, когда и церковь, и поповская семья были целехоньки. Шаман приехал в очередной раз в гости. А священник был в печали — у него только что украли рыболовные снасти, и он не мог теперь засолить рыбу на зиму.

— У Захара надо смотреть в клети, — встрял в разговор взрослых попенок, но отец тут же шуганул его: детям в те времена было не положено подавать голос, когда беседуют взрослые.

— Сейчас тебе помогу, — сказал шаман и вынул свой охотничий нож.

Он привязал нож к шнурку, дал ему покачаться и попросил священника мысленно идти вдоль улицы, перечисляя дома, а также хозяев.

Едва поп назвал дом Захара, нож дошел описывать круги по часовой стрелке. Опыт повторили, и снова нож отметил именно тот дом, который назвал Антоний.

Отец стал называть помещения: светелка, кухня, клеть, хлев, баня, сарай. Нож мгновенно отзывался на слово «клеть», а на другие — не реагировал.

Позвали Антония, который и не уходил далеко, стоял за дверью, подглядывая в щель.

— Ты почему назвал дом Захара? Или тебе кто сказал про снасти в его доме?

Оказалось, что Антоний ничего не знал до разговора. Но почему-то представил именно его хозяйство и в клети мысленно увидел знакомые сети.

Священник, не откладывая, отправился к Захару. Тот был пьяноват и сначала хорохорился, а потом вдруг покаялся, начал целовать попу руку и принес краденые снасти.

— А сын-то у тебя — не простой человек! — сказал шаман, когда снасти были водворены на место.

— Совпадение, обыкновенное совпадение, — отмахнулся священник. — Думал его в Иркутск отправить, в семинарию, так ее советская власть закрыла.

А утром случилось другое чудо.

Шаман засобирался домой. И стал снаряжать свою лосиху, на которой ездил верхом. Лосиха эта была знаменита на всю округу. Шаман воспитал ее с телячьего возраста, и она была сильней и умнее, чем якутские косматые лошаденки, с виду похожие на ту диковатую породу, которую открыл Пржевальский.

— Задержался бы ты, — сказал вдруг паренек, — не надо сегодня ехать, поезжай завтра.

Другой бы отмахнулся от слов ребенка, но шаман был человеком чутким к знакам жизни и решил остаться.

В тот день по тайге прошел редкостный смерч, и как раз там, где собирался проехать шаман, навыворачивало огромные деревья, погубив на своем пути все живое — и человека и зверя.

* * *
Прежде эвенков на военную службу не брали. Антоний, усыновленный шаманом, был записан эвенком. Неведомым образом в нем соединились те познания, которые спешили, словно предчувствуя беду, передать ему мать и отец, с наукой жизни в тайге, что преподал ему шаман. Второй учитель не затрагивал символ православной веры, но при этом учил общению с духами и слиянию с природой: с деревом, с птицей, с цветком. Потом, уже после гибели шамана в читинской тюрьме, на несколько лет появился в стойбище и третий учитель — молодой человек из русских, по имени Михаил Григорьевич. Он, как и отец Антония, горел мечтой просветить эвенков, только теперь уже не светом православной веры, а современными знаниями. Молодой человек создал кочевую школу и поделился с Антонием теми немногими книгами, что привез с собой в тяжелом заплечном мешке. Говорили, что потом его тоже увезли в тюрьму, но убить не успели, потому что умер вождь всех народов товарищ Сталин. Выпущенный из тюрьмы молодой человек вырос в большого профессора в Ленинграде.

С началом Великой Отечественной войны, когда власть стала призывать на фронт все нации и народы, отправился воевать и Антоний.

* * *
— Рад приветствовать вас, дорогой друг! На этот раз человек, так похожий на Скунса, выводил текст в своем мини-компьютере на экран.

— Хочу сообщить приятную новость. Клиент из Страны восходящего солнца просил передать вам свою благодарность за красиво исполненный заказ и в знак признательности добровольно увеличил ваш гонорар в полтора раза.

— Приятное приятно слышать, уважаемый посредник.

— Возможно, скоро от него последует еще один заказ.

— Что ж, ответьте ему, что я готов. Тот, с кем имела дело моя собачка, и в самом деле был большим негодяем.

— Такая уж у вас работа, дорогой друг.

— Уважаемый посредник, не могли бы вы выполнить мою новую личную просьбу. Мне нужны, как всегда, по возможности исчерпывающие данные на директора детского дома в Павловске. Дом для детей с проблемами интеллекта.

— Хотите заняться педагогикой и стать Песталоцци?

— Да, что-то вроде этого.

— Заказ принял, дорогой друг. До следующей встречи.

— Желаю удач, уважаемый посредник.

Эта беседа у человека, так похожего на Скунса, была по дороге в Павловск. Когда-то, несколько эпох назад, тамошний парк он считал своей родиной. А пятиэтажное здание неподалеку за невысоким забором было для него единственным родным домом.

Продолжение жития святого Антония

По дороге на фронт Антоний многое увидел впервые. Увидел бесконечной длины чугунные рельсы, которые, если верить словам командиров, соединяли Тихий океан с Атлантическим. Увидел паровоз, телячий вагон с наспех сколоченными нарами, куда укладывалось непомерное множество солдат, а также увидел разные орудия для убийства человека: пулемет, пушку, танк.

Он входил в состав тех самых сибирских дивизий, которые в начале зимы сорок первого помогли отогнать от Москвы захватчиков.

Самым трудным для Антония оказалось убить человека.

— Плохо — убить дерево. Еще хуже — убить рыбу. Совсем плохо — убить зверя или хозяина тайги, медведя, — учил Антония шаман. — И никогда нельзя убивать человека. Бог твоего отца запретил убивать. И наши духи тоже сильно гневаются, когда один человек убивает другого.

— Фашист — это не человек, он зверь! Он сжег наши дома, убивает наших матерей, насилует сестер, — учил политрук, — и поэтому подлежит истреблению, как политический враг.

Антоний не испугался танка, который с лязгом и грохотом шел на его окоп. Но когда он подбил этот танк, из него выскочили парни, у них были простые человеческие испуганные лица.

— Стреляй, стреляй по ним! — азартно кричал политрук, размахивая пистолетом.

Но по ним Антоний стрелять не мог.

— Хотел тебя к награде представить за подбитый танк, но воздержусь, — объявил политрук после боя плохо обученному солдату. — Научись стрелять по врагу из винтовки. Будешь завтра так же палить, как сегодня, передам тебя СМЕРШу,[1] а у них разговор короткий.

Этого политрука Антоний узнал сразу, хотя видел его восемнадцать лет назад и всего несколько часов. Это он сажал отца на кол, насиловал его мать и разграбил их дом.

Антоний знал, что такое СМЕРШ. Но страх убить живого человека был сильнее боязни за свою жизнь,

«Я даже тебя не убил, — думал Антоний, слушая политрука. — Откуда я знаю, может, эти парни из танка никого не насиловали и не ограбили, за что я буду лишать их жизни?»

Однако в тот же вечер он помог своим командирам. На них снова пошли танки. И на этот раз, подбив танк, Антоний не стал дожидаться, пока сидящие в нем танкисты полезут из люка, а сразу оказался рядом с гусеницами. Выскочившего из бронированной громадины фашиста он поборол и приволок в окоп.

— Сейчас пристрелю тебя вместе с этим фрицем! — сердился политрук. — Не было у нас приказа брать языка.

Но пленный оказался офицером, и, подумав, политрук послал Антония с пленником и донесением в блиндаж, где, склонившись над картой, обсуждали завтрашнюю атаку старшие командиры.

— Черт его знает! — ругался командир полка. — Если у них еще есть танки, они завтра ударят нам во фланг и сомнут наступление.

Командир полка с помощью переводчика потребовал, чтобы пленный лейтенант показал расположение своих войск. Немец ткнул карандашом в несколько мест, и командир недоверчиво покачал головой.

Антоний прикрыл на мгновение глаза, представил разложенную карту так, как это было на местности, вытащил свой нож на шнурке, чуть покачал им, прикрыв глаза, и вмешался в разговор командиров:

— Танки у них есть. Их двенадцать штук, спрятаны за леском, в стогах сена.

— Это еще что за придурок?! — спросил с изумлением командир своего начштаба. — Откуда тут могут быть танки?! Гони его, на хрен, назад.

Однако, чуть поостыв, он все же послал разведчиков проверить. Те подтвердили слова странноватого бойца. И командир успел договориться со штурмовой авиацией. Штурмовики внезапным налетом исполнили задание. Поэтому утренняя атака удалась.

— Ну-ка быстро найди этого гадателя хренова, если его не убило, — приказал вечером командир полка, — может, еще что подскажет.

Через час Антоний был доставлен в штаб.

На этот раз Антоний, поработав с ножом прямо над новой картой, уверенно сказал, что в ближнем селе танков нет, но зато на колокольне с одной стороны и на холме — с другой установлены пулеметные гнезда. Командир тут же приказал подавить их артиллерией. И полк взял село почти без сопротивления.

Скоро этот командир полка прослыл необыкновенно удачливым среди других командиров. Остальные части ежедневно несли огромные потери в личном составе и не могли толком выполнить ни одного боевого задания, его же полк был словно заговоренным.

Странный рядовой к этому времени был оставлен при штабе писарем. Его каждый вечер вызывали в штаб, где в эти минуты находились только два-три особо доверенных старших офицера.

Больше всего командир полка боялся, что слухи о гадателе просочатся к командованию фронтом, и запретил своим штабистам любые разговоры на эту тему. Хорош он будет, если наверху узнают, с помощью чего достигаются их победы! Однако слухи просочились. Но перед этим Антония попробовал на свой зуб майор из СМЕРШа.

* * *
После того как везучего командира полка вместе с начальником штаба убило шальным снарядом, нечаянно залетевшим на наблюдательный пункт, полк отвели на временный отдых. И тут Антония вызвал в свою землянку майор. Антоний брел туда, не ожидая ничего хорошего. «Про батюшку с матушкой станет спрашивать», — думал он. Несовпадение его русского лица с пятым пунктом анкеты, где было записано «эвенк», уже несколько раз вызывало удивление. Но его ждало другое.

— Присаживайся, Антоха, — весело разрешил майор после того, как Антоний доложился. — Выпить, закусить хошь?

От выпивки Антоний отказался. Он и свои фронтовые сто граммов всегда отдавал кому-нибудь. Но закуской — белым офицерским хлебом — не пренебрег.

— Значит, так, Антоха, хочу тебя сделать своим помощником. Не возражаешь? Мы с тобой каждого просветим рентгеном ненависти, чтобы вовремя опознать замаскированного врага. Ты там командиру полка фокусы какие-то показывал над картами, теперь будешь показывать мне. Я тебе дам список личного состава, а ты мне скажешь, кто из них враг. Задачу понял?

— Не получится у меня, — ответил Антоний.

— Ты чего, приказ отказываешься выполнять? — удивился пока еще вполне мирно майор. — Дурак, я тебя сразу к награде представлю, и сержантское звание получишь, а потом и младшим лейтенантом сделаю — будешь в офицерском составе, на другое довольствие перейдешь. Чего молчишь?

— Не могу я… — охрипшим голосом отозвался Антоний. — Отпустите меня лучше в окоп…

— Значит, так. Родине помочь ты не хочешь? — спросил, посуровев, майор. — Ты учти, ко мне вход один, а выхода — два. Или ты наш человек, или под трибунал, как изменник Родины. И через час — расстрел. Третьего не дано. Хорошо понял? Гляди на список и быстро показывай свой фокус!

Майор даже кулаком по столу грохнул, отчего подпрыгнул и едва не опрокинулся стакан с водкой. Но майор успел его подхватить и со злобой добавил: «Вражина!»

Под трибунал и расстрел Антонию идти не хотелось, но и показать «фокус» было невозможно. Он призвал на помощь силы небесные и неожиданно узрел кое-что интересное.

— Третьего тебе не дано, Антоха! — повторил майор.

— Дано, товарищ майор. Большой человек, хромает на правую ногу и без зубов, уже послал за мной.

И в это время за дверью землянки послышались громкие голоса, дверь без стука распахнулась, вошли несколько офицеров, перед которыми майор сразу вытянулся и доложил:

— Проводится профилактическая беседа с бойцом Александровым!

— Этот боец как раз нам и нужен, — сказал самый главный из командиров, по виду полковник, и распорядился: — Бойца быстро в машину — и к командующему армией.

Антония усадили в автомобиль на заднее сиденье и повезли по лесным дорогам в штаб фронта.

* * *
У командующего, прославленного полководца, случилась беда — пропала верхняя вставная челюсть. Зубы ему выбили на допросах перед самой войной. Но он оговаривать самого себя не желал и всякий раз в забрызганном его же кровью протоколе допроса следователю приходилось писать ответы, содержащие отрицания: «не признаю, не был, не знаю, не участвовал». Может быть, поэтому расстрелять его не успели, а когда началась война, вернули в строй. Челюсть ему изготовил опытный протезист. Без нее он не мог руководить боевыми действиями. Вид шамкающего генерала страха и уважения не внушал. После бесплодных поисков адъютант вспомнил рассказ о каком-то сибирском фокуснике, который с помощью ножа на веревке мог указать, где расположены замаскированные части врага.

— Я говорю, товарищ генерал-полковник, это наш Вольф Мессинг, — советовал образованный адъютант.

И за Антонием была послана машина.

Его поставили перед командующим. Тот сурово оглядел линялое обмундирование и растоптаную обувь бойца и, прикрывая зияющий чернотой рот, спросил:

— Найти утерянную вещь сможешь?

Антоний, не очень понимая, где он и с кем разговаривает, ответил:

— Раньше всяко находил.

— А зубы?

— Зубы? — удивленно переспросил Антоний. — Зубы, ежели они не проглочены, так и тоже найду.

— Сколько нужно времени?

— Коли недалеко, так и получаса хватит.

Командующий разрешающе махнул рукой, и эксперимент начался.

Антонию были предоставлены личные покои прославленного генерала — бывшая учительская сельской школы, С другой стороны двери посадили для наблюдения через отверстие замка молодого офицера-переводчика, который томился без дела.

Уже в первые десять минут Антоний убедился, что потерянной челюсти на территории штаба нет. И тогда он решил сделать то, что не раз повторял при нем приемный отец, — обратиться за помощью к духам. На нем не было ни тяжелой шаманской одежды, ни бубна-тунгура с деревянной колотушкой и железной рукояткой в виде волчьей головы, но танец и заклинания он исполнить мог. И потому начал свое камлание с обращения к великому духу по имени Кээлэни:

— Данный высшими лучшими родителями, лучший Ёгюр Кээлэни, приди! Приди ко мне своею широкой мыслью, тебя заклинаю я! Приди!

Он почувствовал, что великий дух услышал его, поэтому расставил руки, раскрыл широко рот и заговорил голосом самого Кээлэни:

— На какую беду вы заставили кричать этого шамана к верхнему и нижнему месту?

Теперь, когда связь с духом была налажена, Антоний пересказал ему свою просьбу. И всевидящий великий дух согласился помочь своему посреднику. Антонию оставалось лишь вежливо поблагодарить великого Кээлэни.

— Ну, скоро? — спросил нетерпеливый адъютант прильнувшего к дверному глазку переводчика. — Чего он там?

— Кружится, бегает по комнате и чего-то бубнит.

— А ну дай посмотреть. — И адъютант отодвинул переводчика от двери.

В эти мгновения Антоний как раз вступил в разговор и с другими духами, и те рассказали ему, где находится пропавшая челюсть. Они, правда, рассказали, как могли, на своем языке, что было не очень-то понятно современному человеку в условиях фронтовой жизни. Тем более, что когда Антоний стал расспрашивать духов о подробностях, дверь распахнул адъютант и беседа сразу оборвалась.

Антония даже шатнуло, и лицо его посерело от внезапного перехода из одного мира в другой.

— Ну, что тянешь резину? Говорил, в полчаса управишься, — грозно спросил адъютант. Он уже стал бояться позора.

— Так точно, управился, — ответил вошедший в себя Антоний. — Зубы надо искать поблизости. Тут рядом дом. В нем — женщина в белом, с белыми волосами. Не старая. У нее — мешок, похожий на чемодан. Там — зубы.

Беловолосой была тридцатилетняя докторша, военврач, которую командующий использовал как женщину.

— Так, — задумчиво проговорил адъютант. — Без самого генерала это дело не разрешишь. Придется докладывать.

Командующий страдал. Продуманная боевая операция без участия его командирского голоса повисала в воздухе, рушилась. А еще он ожидал, что с минуты на минуту его вызовут в штаб фронта и он предстанет там таким, каким есть. Когда адъютант влетел в его кабинет и тихо, на ухо, сообщил подробности, он поморщился и приказал немедленно доставить докторшу к нему.

Докторша была приведена прямо от хирургического стола.

— Таня, отдай мои зубы, — требовательно, хотя и шамкая, выговорил генерал. — Они у тебя в саквояже. Тебе ничего не будет. И мужу твоему тоже. Отдай, и мы с тобой распрощаемся. Я подпишу приказ, чтобы вы были вместе.

Ошарашенный, но старающийся скрыть удивление, адъютант отправился в комнату, где были личные вещи докторши, и там из саквояжа была извлечена генеральская челюсть.

Через несколько минут все штабные услышали зычный рокот генеральского голоса. И центральная битва за железнодорожный вокзал, которая была спланирована на самом верху, в Кремле, получив новое дыхание, двинулась к победному окончанию.

— Бойца ко мне, — распорядился командующий.

Антоний в это время наедал живот кашей. Когда его снова поставили перед генералом, адъютант принес железный ящик, в котором хранились боевые награды. Командующий вынул орден Красной Звезды, сунул бойцу в руку и отдал распоряжение:

— Фокусника переодеть в новое обмундирование, подобрать сапоги, наградной лист оформить. Оставишь его при штабе.

Но, пожалуй, больше всех была счастлива докторша. Вместе с супругом они в первые дни войны ушли добровольцами на фронт, надеясь, что будут работать вдвоем в одном госпитале. Однако стоило ей попасться на глаза командующему, как семья была разведена по разным местам. А затем ей, влюбленной в своего мужа, было сказано прямой просто:

— Будешь спать со мной. Пока раз в неделю. Чаще не получится. Тогда и у мужа все будет хорошо. И чтоб без женских фокусов: делай так, чтоб тебе и мне было в удовольствие.

В первую ночь она шла, как Иисус на Голгофу. Но Голгофа не может повторяться еженедельно. И тогда, решив хоть чем-нибудь малым отомстить генералу, она унесла под утро его челюсть. Однако у докторши не хватило сил ее выбросить.

* * *
И все же довольно скоро Антонию пришлось дважды за день стрелять в человека, как в мишень на учении.

Первой его жертвой стал бывший политрук, который после легкого ранения возвысился до батальонного комиссара. Зачем он прибыл в штаб, Антоний не ведал. Новоиспеченный комиссар ту же самую докторшу, которая показалась ему аппетитной, пропустить не смог. Опять же и над самой докторшей исчезла незримая генеральская защита. Только она об этом не догадывалась и смело шла к своему супругу, который располагался километрах в полутора, в другом сельце. Этот ее путь выследил новоиспеченный батальонный комиссар и сумел устроить личную засаду на небольшой поляне у чудом сохранившегося стожка сена. В кругу приятелей он любил повторять, бахвалясь:

— С любой бабой у меня разговор короткий: «Раз-раз — и на матрас».

В тот вечер матрасом должен был служить стожок.

Одного не учел комиссар. Антоний почувствовал опасность, окружившую в тот вечер докторшу, и на небольшом удалении своим таежным неслышным шагом отправился ее сопровождать. Они прошли так с полверсты, когда в блеклом лунном сиянии около стожка на нее навалился какой-то человек в белом полушубке, и докторша сдавленно крикнула:

— Пустите! Пустите, я вам повторяю!

Антоний ускорил шаг, на ходу перехватывая винтовку. Комиссар в это время, слегка озверев от нетерпения, уже подмял докторшу под себя и рвал на ней одежду, пытаясь сделать то же, что сделал когда-то с матерью Антония.

— Стой, кто идет! — выкрикнул Антоний вовсе не полагающиеся к месту фразы. — Стой, стрелять буду!

От волнения он забыл все слова, кроме предупреждающего оклика часового.

Комиссар в ответ прорычал что-то нечленораздельное.

И Антоний, не думая более, сделал то, что считал для себя невозможным. Почти не целясь, единым выстрелом под левую лопатку поразил комиссарово сердце. Насильник, дернувшись еще раз, распластался на докторше и замер. Чтобы освободить военврача, Антонию пришлось, словно медвежью тушу, перевалить его тело на бок.

— Господи, что вы наделали! — воскликнула докторша, вскочив и пытаясь запахнуть на себе то, что не было порвано. — Вы же его убили! Нет, спасибо, конечно! Не знаю, что бы я делала…

Антоний и сам стоял в полной потерянности. Мертвое тело комиссара, вытянувшись на спине, смотрело прямо в небо.

— Не знаю, как положено по уставу, но мы с вами об этом никому докладывать не будем. Вы меня слышите? Иначе нас расстреляют.

— Так точно, слышу, — ответил Антоний. Голос докторши и вправду едва доходил до его ушей.

— Я вернусь назад, в таком расхристанном виде дальше идти нельзя, а вы меня проводите. Этого подлеца попробуйте замаскировать в стожке. Хотя нет, пусть он так и лежит. Утром кто-нибудь его подберет. Пойдемте. Вы меня слышите: в штабе — полное молчание.

Они шли по тропинке молча до тех пор, пока докторша, тяжело вздохнув, не простонала:

— Господи! Когда же это кончится?! Я от врагов столько не натерпелась, сколько от своих!

На что Антоний степенно ответил:

— Не место женщине на войне. Я и сам-то первый раз человека лишил жизни.

В лунном свете уже проглядывались строения села, когда и с одной и с другой стороны они увидели подкрадывающиеся фигуры. Их было много, они лезли по снежной целине в сторону села.

— Это же немцы! — громко прошептала женщина, сообразив первой и схватив Антония за руку. — Быстрее, быстрее в село. У нас там что, боевого охранения совсем нет?

Было похоже, что часовые и в самом деле спали.

— Все! Теперь делайте что-нибудь! — требовательно приказала докторша, когда они вбежали на улицу. Она запыхалась, но страха не показывала. — Стреляйте быстрей! В воздух, куда угодно! Ну же, стреляйте! Я бегу в госпиталь.

Антоний пальнул два раза в воздух, и через минуту на улицу стали выскакивать люди с оружием. Командиры выкрикивали команды, бойцы занимали круговую оборону. И уже раздавались первые очереди.

В эту ночь сотни две немецких солдат под командованием офицеров и при поддержке нескольких танков, просочившись сквозь расплывчатую линию фронта, должны были разгромить штаб армии, выдвинувшийся слишком вперед. По планам немецкого командования, эта операция должна была послужить началом крупномасштабного контрнаступления. Несколько отлично подготовленных волонтеров из горных стрелков, переодетых под местных жителей, заранее проникли в село и сняли постовых. Но, как часто бывает, самые гениальные планы рушит мелкая неожиданность.

Немецкое командование вряд ли могло предугадать, что в эту ночь докторша отправится к своему супругу, что ее на лесной поляне подстережет полупьяный насильник, что русский боец Антоний пристрелит его и они с докторшей повернут назад. Все эти действия, связанные вместе, спасли штаб армии и сорвали немецкое наступление.

Бой был жестоким. И здесь Антонию снова пришлось стрелять по живым людям. За себя он бы не стал этого делать, но за ту самую докторшу, а также за многих увечных бойцов он палил сначала из винтовки, а потом, когда убило незнакомого парня, встал к пулемету и расстреливал цепь шедших на село врагов. Село удалось удержать до подхода подкрепления, а генерал, лично командовавший боем и видевший геройство Антония, к тому же узнавший, что именно он поднял всех но тревоге, наградил его еще одним орденом, на этот раз Славы.

Только на душе Антония было безрадостно. Весь день после боя он промаялся, выполняя мелкие поручения, а когда вечером попробовал поговорить с силами небесными, они не отозвались. И духи шамана тоже не пожелали откликнуться на его призыв. Новое состояние было непривычным и страшным — словно зияющая пустота внутри. И такая неуверенность, слабость охватила его тело, будто не на что больше на свете было и опереться. «Людей я убил, — понял Антоний, — вот что я наделал с собой! Пускай и врагов, а все равно — людей. За то и наказан».

С этими мыслями он пришел к адъютанту командующего, рассказав о новой беде, попросился куда-нибудь на передовую, чтобы не есть зря хлеб при штабе.

Тот тоже отбивал вражескую атаку вблизи генерала и Антония и неожиданно для себя вник в серьезность его слов.

— Как думаешь, это у тебя навсегда или временно?

— Если не убью кого больше, может, и простится мне, а если опять стану убивать, то уж навсегда потеряю, да и сам недолго проживу.

— А давай-ка я тебя истопником в госпиталь запишу, — предложил адъютант. Все-таки, будучи студентом, он читал дореволюционные книги, которые хранила его бабушка, про Месмера, графа Калиостро, чудотворца Иоанна Кронштадтского и кое-что в этом смыслил. — Или, еще лучше, иди санитаром. Это дело как раз для тебя.

Антоний оценил мудрость адъютанта и перешел в санитары. Новая служба была не из легких, особенно когда во время боев полагалось выносить на себе раненых мужиков из зоны обстрела, однако спасать людей все же совсем не то, что их убивать.

Так он и дослужил до конца войны.

После Победы он приехал в Читу. А там в Охотсоюзе получил во временное владение избушку охотника-промысловика, в которой и проживал больше пятидесяти лет.

— Место глухое, но, говорят, очень для организма полезное, — сказал ему сам председатель, подписывая бумаги. — Даем как демобилизованному. Там в родниках и колодцах такая вода, ее тунгусы раньше волшебной считали.

Сам о том не догадываясь, он сделался продолжателем славного и многоликого ряда святых Антониев, среди которых был и основатель монашества в раннехристианскую эпоху, и такой же другой — основатель монашества на Руси.

Тебя зовут Саввой

Он был нигде и везде. Однажды Он даже открыл глаза, но не ощутил ничего, кроме боли. Нестерпимо болела голова и страдало тело. Это длилось лишь мгновение, а потом мир снова исчез из его сознания.

Несколько раз возникали чьи-то лица. Крупные и расплывчатые, они словно проплывали перед самыми глазами. Он не мог их узнать, хотя то были лица родных людей. Может быть, матери, а может быть, жены или дочери. Не узнавая, Он ощущал исходящую от них добрую теплую энергию. Возможно, именно так чувствуют дети, находясь в материнской утробе. Несколько раз около губ его оказывалось теплое ароматное питье, кто-то приподнимал ему голову, и Он послушно выпивал все до дна. Однажды, когда Он снова открыл глаза, в сумеречной дымке возникло изображение старика с мохнатыми седыми бровями, который приложил палец к своим губам и, приподняв его голову, поднес ему ко рту глиняную плошку с теплым травяным питьем. Он послушно допил содержимое плошки до конца и снова закрыл глаза. Так повторялось до тех пор, пока Он не услышал:

— Очнись, Савва, теперь ты видишь и слышишь, открой глаза, Савва.

«Это мне, — понял Он. — Это я — Савва».

Он открыл глаза и увидел вновь сурового старика с седыми мохнатыми бровями.

— Ну, — спросил старик, — належался, Савва? Пора вставать, надо начинать жизнь. Если ты меня понял, скажи «да».

— Да, — откликнулся Савва.

Старик перекрестился, и лицо его помягчело.

— Попробуй-ка подняться. Только не торопись.

Он подставил руку, и Савва медленно сел на постели, потом спустил ноги на дощатый пол, потом, держась за стариковскую руку, встал, и мир перед ним пошел кругом.

— Это ничего, — ободрил старик, — скоро привыкнешь. Меня зовут Антоний, ты в моем доме, я тебя выходил.

— Спасибо, — отозвался Савва, снова сев на жестковатую постель.

— Благодаришь, стало быть, голова варит, — слегка обрадовался чему-то старик. — Но ты ее эти дни не напрягай, пусть привыкает. А сейчас — спи.

И едва Антоний дотронулся до него, как Савва опять впал в глубокий сон. Только на этот раз сон был не болезненным, а легким и сладостным.

* * *
Проснувшись в отсутствие старика, он сделал несколько самостоятельных шагов по комнате и подошел к маленькому мутноватому оконцу. Перед ним была небольшая поляна, дальше текла река, а вокруг стоял лес.

— Изучаешь? — спросил тихо появившийся в дверях Антоний. — Это хорошо. Пойдем, выйдешь на волю, вдохнешь свежего воздуха, а завтра дам тебе работу.

Савва с помощью старика вышел за дверь и зажмурился от яркого дневного света. Когда его снова шатнуло, Антоний посадил страдальца на завалинку.

Рядом на двух невысоких рябинах свисали красные тяжелые кисти. За домом был огород.

— Вот так, подыши пока, — проговорил, едва скрывая тихую радость, дед.

Савва еще раз оглянулся вокруг на уходивший полукругом к реке лес и ощутил беспокойство. Вроде бы ему надо было куда-то идти..

— Что я тут делаю? — спросил он с недоумением. — Или я к вам лечиться приехал?

— То тебе лучше знать, — ответил со спокойной рассудительностью старик. — Только голову попусту не напрягай. Что надо — само вспомнится, а что не надо — то и забудется.

— Подождите, а вы-то кто? Вы мне родственник или как?

— Родственник, — согласился дед. — Мы на земле все родственники. Пойдем-ка назад. Поспи малость еще, а завтра, как силы в тебя войдут, станешь мне помогать.

Дед ввел Савву в дом, посадил на постель. Теперь Савва разглядел и ее. Это была сколоченная из досок лежанка, не ней — сенной матрас и вместо белых больничных простыней — что-то цветастое, ситцевое. Он хотел еще о чем-то спросить старика — о чем, даже и сам толком не знал, — но что-то неясное его сильно мучило. Однако старик на мгновение легко дотронулся до плеча, Савва ощутил едва заметный укол и немедленно погрузился в сон.

* * *
Выздоровление Саввы шло быстро. Уже на другой день после первого выхода на свежий воздух он помог деду пилить дрова. Потом, после недолгого отдыха, выкопал остаток картошки из огорода.

— Помощник, это хорошо, — несколько раз с удовольствием повторял Антоний. — Иногда так третья рука нужна, а где ее взять! Завтра пойдем в тайгу, одолень-трава поспела.

Однако завтра уходить никуда не пришлось. К вечеру, когда дед решил поколоть распиленные дрова (жильцу он это дело пока поручать не желал), Савва почувствовал неожиданное беспокойство, а потом сообщил деду:

— Кто-то к нам едет, то есть, я хотел сказать, плывет.

— Да ну? — удивился Антоний и, отложив топор, ненадолго замер и согласился. — А и в самом деле плывут. — Потом, взглянув на Савву пристальнее, чуть дотронулся до плеча и попросил: — Ты попробуй-ка рассмотреть: кто плывет, на чем и зачем? Только глаза прикрой, тут другой, внутренний нужен взор.

Савва послушно закрыл глаза, и то, что его беспокоило, стало проступать неясными силуэтами, словно видения из тумана.

— Плывут, точно плывут! — сообщил он. — Что-то большое, словно баржа.

— Верно, сухогруз называется, — согласился дед. — Еще всмотрись.

— Люди, как раз про вас говорят, какие-то коробки, прикрыты и рядом собака. Да… собака!

— Молодец! Ну, молодец! — обрадовался дед. — Все разглядел! Тогда утром никуда не пойдем, будем встречать гостей. Сложи пока дрова.

Старик показал, куда класть колотые, куда отбросить пиленые. Пока Савва занимался этой работой, Антоний делал другое — готовил посылку для судна.

Посылка состояла из довольно легких больших картонных коробок, внутри которых были плотно уложены двойные мешки с сухими травами: внутренний — из брезента, внешний — из полиэтилена.

Савва помог и в этом деле: дед писал чернильным карандашом на листах белой бумаги крупными буквами этикетки, а он крепил их на коробки и обклеивал скотчем, чтобы не промокли.

Скоро все пространство сеней с дощатого пола до потолка было заставлено коробками.

— Это — лекарю в город, — объяснил дед.

* * *
Утром сухогруз, на корме которого было написано «Лена-28», хрипло гуднув, осторожно приблизился правым бортом к высокому берегу, где была солидная глубина. Вахтенный бросил Антонию с Саввой два тонких конца с грузиками, к которым были привязаны более толстые корабельные канаты. Швартовы замотали вокруг ближних сосен, вахтенный выдвинул сходни, по ним сошел судовой стармех, пожал Антонию руку, приветственно похлопал его по плечу, а потом, немного подумав, пожал руку и Савве. Матросы в это время перенесли на берег по пружинящим сходням несколько тяжелых мешков и картонных коробок.

Коробки с травами стояли уже под соснами в полной готовности к погрузке.

— Что, старина, никак жильцом обзавелся? — весело спросил стармех.

— Обзавелся, — согласился дед.

— А у меня к тебе просьба. Капитан опять занемог. Так скрючило, что команде показываться не хочет. То ли просквозило где, то ли повернулся не так.

— Пойдем выпрямлю. И ты, Савва, со мной иди, пригодится.

Стармех провел их по судну вдоль борта к капитанской каюте. Постучав, открыл дверь, сунул голову и объявил:

— Привел, Андреич! Ты там как, готов?

— Готов, — тоскливым голосом отозвался капитан. Он лежал на койке, в длинных цветастых трусах, спиной кверху.

— Ну, дед, хоть вешайся! Так искорежило, что если сесть, так уже и не встать. Прямо посреди вахты. Еле до каюты добрел. Ты тогда, помнишь, два года назад меня полечил, так был полный о' кей!

— Ну и сейчас выправлю, не тот случай, чтоб вешаться, — проговорил Антоний, приблизившись к загорелой, в рыжих волосиках капитанской спине.

На несколько мгновений он замер, уставившись в верхний левый угол, словно что-то незримо там спрашивая или набираясь энергии, а потом медленно сверху вниз провел несколько раз ладонью вдоль больного позвоночника, почти не касаясь его. После этого он соединил обе стариковские ладони, наложил их на спину больного, видимо, на воспаленное место, и слегка надавил ими.

Капитан ойкнул.

— Чего ойкаешь, вставай, будешь бегать как молодой, — объявил Антоний.

Капитан стал осторожно подниматься и вдруг счастливо вскочил:

— Полегчало! Вся боль схлынула. Ну, дед, тебе бы президентов с этими, с олигархами, лечить, на «Мерседесе» бы ездил! Давай в город перевезу!

— Нет, в город я не желаю, — серьезно ответил Антоний.

— Как же тебя благодарить? Магарыч не берешь…

— Пуд соли доставь, если сподручно будет…

— Так это я тебе сейчас. Нам теперь и торговлю разрешили. — Он вышел из каюты и громко распорядился: — Снеси на берег соль, двадцать кэгэ, запишешь на мой счет.

Матрос пронес по сходням ящик с пачками соли, а за ним сошли и Антоний с Саввой.

Минут через пять судно, взбурлив под кормой воду, отошло от берега и пошло вниз по реке.

— Теперь мы с запасом! — радостно проговорил дед. — И греча есть, и овес, и аж растительное масло.

— А как называется река-то эта? — спросил вдруг Савва, встав в остолбенении.

— Так и называется, как звалась испокон веков, — Обь.

— Ага, — стал что-то соображать Савва. — Значит, я сейчас — на берегу Оби, в Сибири.

— Ну! — согласился Антоний. — Не в Америке, чай.

— Так это я что — тут всегда жил? Я твой родственник, что ли?

— Опять голову хочешь напрячь! Считай, что сродственник. А голову не напрягай, она у тебя должна быть свободной и легкой. А станешь напрягать — опять придется тебя выхаживать. Я и так больше месяца возле тебя просидел, все дела забросил, сколько дальних трав и кореньев не собрал! Хорошо, всегда есть запас.

Савва голову напрягать не стал и принялся перетаскивать грузы от берега к дому.

* * *
Осень в этих местах была короткой. Еще на днях грело солнце, а утром замерзшие тонким льдом лужи неожиданно присыпало снегом. В середине дня снег повалил гуще, а к вечеру кругом уже лежали сугробы.

— Так это что же, зима? — спросил Савва.

— Зима, милый, — согласился дед. «Если зима — значит, Новый год», — возникла неизвестно откуда мысль, и Савва спросил:

— А год-то сейчас какой?

— Год-то? — призадумался дед. — Подожди, сейчас посчитаю.

Он стал загибать пальцы, что-то нашептывая, но сбился, махнул рукой и проговорил:

— А на что это знать? Год как год, самый обыкновенный.

«А и в самом деле, чего это я спросил?» — удивился Савва.

Он так привык к существованию с дедом, среди тайги, рядом с рекой, словно здесь родился и жил всегда. Антоний обучал его самым простым вещам в лесной грамоте, и он схватывал все мгновенно. А иногда и обучать было не надо. Это уже пошло с первых дней. Например, он не знал, что существует топор, но как увидел его, так взялся и принялся колоть дрова. Не думал о существовании букв, но едва наткнулся на надпись сверху коробки, так сразу и прочитал.

Пока снег не выпал, они ходили на лесные дедовы плантации собирать коренья и травы. И значимость каждого растения он запоминал навсегда.

Несколько дней они добывали неводом рыбу, а потом солили ее.

Антоний перед этим уходил к реке один и просил у духов, а также у живой рыбы прощения.

Довольно часто к ним подходили лесные звери, старик каждого знал поименно и знакомил с Саввой.

— Уйду я, с ним будешь знаться, — внушал он и лосю, и белке.

И было похоже, что они его понимали. По крайней мере, не шарахались в сторону, если встречали Савву в тайге одного, и ели из его рук — кто корку хлеба, кто орех.

Иногда они затаивались в кустах, наблюдая за лесной жизнью.

— Другие собаку заводят, курей, корову, — объяснял дед, — только пустое это. Коли надо, я и лосиху могу подоить, а яйца не ем и тебе не советую — то живая жизнь, ее прерывать нельзя.

Савва научился у деда передавать энергию добра взглядом, жестом, прикосновением.

— В тебе это есть, ты только развей. Войди в душу зверя и успокой, приласкай ее. А встретится какой человек, то же сделай и ему. Человек — тот же зверь, только гордыни больше. Ты войди в его душу, он и смирится.

Савва старался, и что-то у него получалось.

Он не удивлялся своим неожиданным способностям, считал их как бы само собою разумеющимися. Опять же, и вода у них была в колодце такая, что от нее новые свойства еще больше усиливались.

— Тут ко мне из Москвы всякие люди прилетали, думали на этой воде санаторию строить, я им говорю: «Дело для здоровья полезное, только вместе с новой водой тем больным надо будет всю жизнь менять, иначе толку не будет».

— Так и что? Где те люди?

— Как Россия стала рушиться, так и это рухнуло. Ты да я — вот и все, кто эту водицу пьет. Потому и тайные силы у нас есть.

Сам того не ожидая, однажды Савва даже сдал экзамен.

В тот день он отправился на озеро километров за десять, чтобы пробить там прорубь. Озеро было неглубоким, зимой рыбе не хватало воздуха, и она задыхалась. Савва взял бур, кайло, надел широкие лыжи на чуни и пошел уже знакомым путем. Мороз был довольно крепкий, низкое солнце озаряло лес. Савва шел, весь погрузившись в радостность жизни. Этому тоже научил его дед — ощущать удовольствие от неба, земли и солнца не поверхностью сознания, а всем телом, душой впитывать мировую энергию.

Дойдя до, озера, он где растоптал, где разгреб ногами сугроб и в нескольких местах сначала пробурил, а потом расширил отверстия. Савва любил смотреть на это чудо: заморенные рыбины сами выпрыгивали на лед, чтобы глотнуть воздуха. Недолгое время они пружинисто извивались, а потом сразу твердели, замерзнув. В первый раз Савва собрал их и принес домой.

— Ну и спасатель, — сказал дед.

И Савва не понял, хвалит он его или осуждает.

— Гляди, что будет.

Антоний погрузил замерзших и, как считал Савва, совершенно мертвых жирных с черными спинами окуней в ведро с водой, и те через несколько мгновений уже виляли хвостами, а потом стали с силой биться о стены ведра, расплескав половину воды.

— Теперь чего делать с ними будем? Надо их назад в озеро отправлять, в реку нельзя — не та водица. Есть тоже нельзя, ты взял их обманом, без спросу. В другой раз кто тебе тут поверит? Надо было их сразу назад в прорубь спустить, тогда б от всей округи тебе шла доброта.

Ночь была лунной. И половину этой ночи Савва вместе со стариком препровождал рыбу назад в озеро. Сначала они выставили ведро с водой и плещущими рыбинами на мороз, а когда вода схватилась, по очереди несли ведро по лыжным следам через лес.

— Ночной лес — он совсем другой, словно человек в глубоком сне. Однако и в нем идет своя жизнь, и ее надо уважать. В ночном лесу ни кричать, ни топором бить нельзя, — учил по дороге Антоний. — Ну, да ты и сам можешь войти в его душу. — И он остановился. — Ну-ка вчувствуйся!

Савва замер и ощутил в душе многоголосый негромкий хор глухой дремы.

Так было с месяц назад, а в этот раз он, встав на корточки, бурил последнее отверстие во льду озера и неожиданно услышал сзади тяжелую поступь. Если бы он не бурил лед так увлеченно, то отметил бы присутствие чужой души еще раньше. А теперь оставалось лишь спокойно оглянуться и увидеть медведя со свалявшейся шерстью.

Медведь с интересом наблюдал за его действиями. Увидев выпрыгивающую из проруби рыбу, уверенно пошел к ней, а заодно и к человеку, словно давно этого дожидался.

Антоний уже рассказывал о шатунах-медведях. Что-то подняло его среди зимы из берлоги, а теперь уж ему было не впасть в долгий зимний сон — жир свой он израсходовал, а нового среди зимы было не набрать. Голод гонит такого медведя по тайге, и он рад заломать любую встречную живность.

Медведь приближался к Савве с неспешным тупым упорством и смотрел на него как на еду, как на второе после рыбы блюдо. А так как Савва успел побросать рыбины в прорубь, то голодный зверь, смирившись с этим, перевел Савву в блюдо номер один.

— Это они с виду такие неторопкие, — рассказывал Антоний. — Медведь, ежели ему надо, он и сохатого догонит.

А потому убегать от него не было смысла. Да и Антоний учил, что убегать от зверя — последнее дело.

И Савва, как учил его дед, вошел в душу бредущего на него голодного зверя, даже ощутил, как мотается в воздухе его тяжелая голова, а большие карие глаза при этом неотрывно глядят на пищу, от которой исходят тепло и запах живой жизни. Савва почувствовал, как все медвежье тело уже полно радости от предвкушения пищи. Он успокоил эту радость и повернул медведя круговой дорогой к их дому, пообещав там миску теплой овсяной каши. Убедить медведя, что он видит не его, Савву, а сугробы и лед, было несложно, но как заставить его не ощутить запах живого человеческого тела? Однако получилось и это. Для верности Савва сам шагнул навстречу медведю и, протянув руку, дотронулся до его крепкого лба.

Медведь, словно зачарованный, медленно повернул назад и пошел кружным путем до лесу туда, где ему была обещана большая миска теплой сытной еды.

Глядя медведю вслед, Савва ощущал не столько радость от своего спасения, сколько пронизывающую тело слабость. Он с трудом поднял со льда бур, кайло и, еле передвигая лыжи, побрел к дому.

Неизвестно, сумел бы он дойти или удал бы по дороге без сил, если бы дед Антоний не заспешил ему навстречу.

— Ой, парень, испугался я за тебя! — сказал он, перехватывая ношу посреди лесной лыжни. — Однако ты молодец. Растерялся бы — капут. Никто б тебя не спас. Дойдем до дому, отсыпайся. Я этого бродягу сам накормлю. У дома приложись к березе, обними и постой — она хоть и дремлет, а силу прибавит.

Савва в тот момент был так слаб, что ему даже в голову не пришло спросить деда, как тот узнал о случившемся.

* * *
Иногда к ним приходили гости: то такой же одиночка из дальней избушки, то проезжие эвенки-промысловики, то деваха, у которой вконец разболелась мать.

— Вконец обезлюдела тайга! Раньше только тем и занимался, что встречал да провожал, — удивлялся Антоний, когда они оба начинали заранее ощущать близость человечьей души.

Всякий приходил по делу. У соседа, жившего километрах в тридцати от них, в «Избушке охотника-промысловика № 282», сильно застудилась жена. Он пришел посреди ночи, бухнул в дверь, предполагая, что они спят. Однако они были уже готовы к выходу. Быстро напоив гостя чаем и прихватив нужные травы, сразу отправились лечить его жену.

— Ты что же, и дом не запираешь? — удивился сосед, недавний городской инженер, переехавший в лес с семьей.

— А что его запирать? Кому надо, тот пусть и откроет, — в ответ удивился дед.

Савва помогал ему лечить и эту больную, и ту, из-за которой приехала здоровенная круглолицая деваха.

— Женился б ты на ней, — посоветовал Антоний, — крепкие дети у вас пошли бы! Хотя таланта бы стало меньше, вышел бы прочь…

С эвенками он говорил на их родном языке и, отправив Савву к реке за водой, немного им покамлал.

Когда Савва вернулся, камлание уже заканчивалось. Эвенки стояли в открытых из холодных сеней дверях, в комнате горела масляная лампада, а дед, подняв к потолку закрытые глаза, расставив согнутые в локтях руки и замерев в такой дозе, словно он остановился во время кружения, негромко, но внятно произносил незнакомые слова. Ближний к выходу эвенк приложил к губам палец и укоризненно посмотрел, когда Савва шумно поставил ведро.

Умолкнув, дед еще постоял в этой позе минуты две, так и не произнося больше ни звука, а потом медленно распрямился и открыл глаза.

— Слышали, что сказали вам духи? — спросил он по-русски, чтобы было понятно и Савве, чем он только что занимался.

Однако дальше заговорил снова по-эвенкийски.

О чем не спорят физики и лирики

К вечеру линолеум был заменен. Причем, когда поехали выбирать новый, удивительным образом всем сразу понравился один и тот же — темно-зеленый.

Как ни странно, но аллергия у Пуни явно уменьшилась уже к вечеру. Кошка за один день чудесным образом пошла на поправку.

— А я панически боюсь ремонтов, — говорила Ольга за ужином, на который был приглашен и Савва.

— Это естественно, — кивнул он. — Кому хочется, чтобы вокруг него рушился сложившийся мир. Это своего рода микрокосм. Но иногда это необходимо. Сложившаяся атмосфера может быть и не очень благоприятной.

Ольга выразительно посмотрела на Павла, который, как всегда, когда собиралось больше трех человек, хранил полное молчание.

— Да, кое-кому бы очень не мешало произвести ремонт в своей комнате.

На это Павел пробормотал нечто нечленораздельное.

— Вы посмотрите, что у него творится, — сказала Ольга.

— Давайте посмотрю, — неожиданно для всех согласился Савва и отставил чашку. — Но только если хозяин не возражает.

Павлуша-Торин, до сих пор воспринимавший слова матери как риторические высказывания, забеспокоился. Он не ожидал, что кто-то изъявит желание осматривать его жилище.

— Может, чай допьем, — пробормотал он, стараясь оттянуть момент осмотра и надеясь, что эта затея как-нибудь сама собой забудется.

За чаем Ольга рассказывала о том, что происходит в гимназии, перескочила на Нину Евгеньевну, на устаревшие программы, а с них на клонирование, генную инженерию, короче, на своих любимых коньков.

— Скоро динозавры будут гулять по муромским лесам, — засмеялся Петр. — Как только их генетический код прочтут. А до этого уже просто рукой подать.

— А потом можно будет воспроизвести гномов, гоблинов, эльфов и других, — сказал Павел. — Их генетический код утерян, но его можно восстановить и по внешним данным.

— А вот интересно, что можно клонировать? — спросил Савва. — Только телесную оболочку? Как же тогда обстоит дело с душой? Ведь душу клонировать нельзя. Будем ли мы уверены, что, копируя тело, скопируем душу?

— Ну, понятия души в биологии не существует, — улыбнулась Ольга. — Говорят — разум, психика, психологические особенности конкретного индивида, наконец, личность. Это, правда, уже чистая психология, то есть другая наука. Душа, наверное, по ее части. И психолог, скорее всего, скажет вам, что психологические особенности личности, не все, конечно, но многие, закладываются при рождении, то есть записаны в генах.

— Слушай, если основы личности не заложены уже в генах, то, значит, и новая личность будет такой же, — сказал Петруша, который, будучи сыном учителя-энтузиаста, разбирался в данном предмете. — Поэтому если кого-то клонировать, вырастет такой же человек: добрый — злой, жадный — не-жадный, поэт — прозаик.

— Раньше говорили «физики и лирики», — заметил Савва.

— Ну это вы шестидесятые вспомнили! — воскликнула Ольга, и у нее промелькнула мысль: сколько же ему, получается, лет? На вид нет и сорока, но тогда о «физиках и лириках» он может помнить только по самым младенческим воспоминаниям. Спросить об этом вслух она не решилась, а сам Савва не стал уточнять этот вопрос.

На самом деле он этого не знал сам. «Действительно, шестидесятые… Откуда же я об этом знаю?» Он пытался что-то вспомнить, но, как всегда, натыкался на стену. Значит, пока ему ничего знать и не надо. Савва верил в причинность всего сущего. Он снова прислушался к тому, что говорилось за столом.

— Ты не прав, — говорила Ольга. — Далеко не все заложено от рождения. Это уже какой-то фатализм. Тогда зачем кого-то воспитывать, если все заложено заранее?

— Зачем вообще кого-то воспитывать? — бурчал Паша-Торин.

— Нет, не совсем уж все-все заложено, — продолжал отстаивать свою точку зрения Петр. — Но девяносто процентов. Вот если удастся клонировать человека, тогда эта проблема и будет решена.

— Ага, — кивнул Торин. — Одного — в Нью-Йорк, в семью Рокфеллера, другого — в Бразилию, где много диких обезьян, а третьего — в наш интернат. А потом посмотреть, кто лучше получится.

— Но разве можно ставить эксперименты на людях?! — возмутилась Ольга. — Это противоречит правам человека, просто элементарной нравственности, всему на свете! Это категорически недопустимо.

Внезапно Ольга замолчала. Она вспомнила свой разговор с учителем истории.

— Конечно, Петруша, ты во многом прав. Человек, как вид, не изменился с каменного века, конкретный человек, сложившаяся личность очень мало меняется в течение жизни. Все это согласуется с представлениями современной генетики. И в то же время это совершенно не основание для крайнего фатализма. Тут уже один шаг до понятия «рок», «судьба», «предопределение». Тогда зачем вообще что-либо делать, если все заранее предначертано? Давайте сидеть сложа руки. Но человек почему-то борется, к чему-то стремится…

— Я в одной книге прочитал такую мысль, — сказал Савва. — «Неверно, что человек — пленник своей судьбы, но он пленник своей темы». «Тема» — это повторяющийся мотив, как в музыке. Я бы сказал так: складывается личность, которая мало подвержена изменению, и ее поступки не предопределены, но они ограничены некими рамками. Психологическими рамками этой личности. Трудно себе представить, что вы, Ольга Васильевна, с легким сердцем пойдете грабить на большой дороге, да что там грабить, вы не способны даже таскать мелочь из карманов своих сослуживцев. И не из-за трусости и боязни наказания. Вы на это не способны органически, это ваше неотъемлемое свойство. А для кого-то это совершенно нормальный поступок. И он обычно не делает этого только потому, что боится быть пойманным. Точно так же замкнутый, обидчивый, не склонный прощать человек с гораздо большей долей вероятности останется один и будет страдать от одиночества, чем дружелюбный, общительный и относящийся ко всему наплевательски. В сущности, я упрощаю. Но в общем схема такова.

— Все один черт, — подал голос Торин. — Родился гномом, будешь жить как гном, совершать гномьи поступки. А если эльф — то и будешь как эльф.

— Но есть разум, — сказала Ольга. — Иначе мы не судили бы преступников. Кому-то ничего не стоит выйти и грабить на большой дороге, его личность вполне пригодна для этого. Но тогда тебя должен остановить разум. Иначе что в нас человеческого? И где свобода воли?

— У гнома тоже есть разум, но он гномий, — ответил Паша-Торин. — У него понятия другие.

— Другая этика, — пояснил Савва. — То есть представление о том, что хорошо и что плохо. И мы преступника пощадим на основании того, что у него другая этика. Что он не считает, что грабить и убивать нехорошо.

— Ну а что, каннибалов Новой Гвинеи под суд отдавать? — поинтересовался Петруша. — Они друг друга едят и нахваливают, и никто из них не считает, что кушать человека плохо.

— А это зависит от того, где он ест и нахваливает, — сказал Савва. — Если это происходит в маленькой квартирке посреди Парижа или Нью-Йорка, то придется его отдать под суд, а если у себя в живописной деревушке нагорья, так пусть ест, пока самого не съели.

— Вы хотите сказать, все зависит от того, какие правила приняты у окружающих людей, я правильно вас поняла? — заметила Ольга. — Но как же тогда общечеловеческие ценности?

— А есть ли они? — спросил Савва. — Это не риторический вопрос, я действительно спрашиваю.

— Конечно есть! — внезапно категорично сказал Павел. — Потому что есть ценности общеэльфийские, есть общегномовские, общехоббитовские, общекроличьи, общекоровьи… Ну и общечеловеческие!

Все дружно расхохотались.

— Совершенно убойный аргумент! — сказал Петр.

Ольга посмотрела на своего младшего. Как давно он не принимал участия в общем разговоре. Уткнется, бывало, в тарелку и молчит, а если отвечает, то каким-то бурчанием или сопением. И вдруг он слушает, спорит, говорит! Просто поразительно, как он внезапно переменился.

«Переменился!» — пронеслась в голове у Ольги непрошеная мысль. «Люди не меняются в принципе», — сказал где-то в глубине души голос Пети Сосновского. Неужели это опять Савва Морозов… Да кто же он?

— А ты, я смотрю, серьезно изучаешь иные формы разума, — спросил Торина Савва. — А что особенно тебя интересует?

— Язык, — ответил тот. — Я составляю словарь эльфийского языка и стремлюсь восстановить его в тех чертах, которые восстановить возможно. Это называется «лингвистическая реконструкция».

— Надо же, эльфийский язык! Интересно было бы посмотреть… Ну и насколько далеко ты продвинулся? Там и грамматика есть? — задал очередной вопрос Савва.

— Продвинулся я значительно. Пока в основном собираю лексику, слова то есть. Мне повезло — удалось получить доступ к неопубликованным материалам — к «Властелину колец». Через Интернет.

— Так, — сказала Ольга. — Значит, вовсе не один Петруша тратит бесценное компьютерное время! Что же ты молчал, когда я тебя спрашивала?

Павел сразу съежился и, ни слова не говоря, уткнулся в тарелку. Контакт был утрачен.

— А ты не интересовался, как реконструируют человеческие языки? — как ни в чем не бывало продолжал Савва. — Может быть, стоит немного расширить круг интересов, а?

И, потянувшись через стол, он слегка коснулся ладонью Пашиной руки. Ольга следила за происходящим во все глаза. Ей показалось, что Павел вздрогнул, и она хотела уже вскочить и крикнуть во весь голос: «Вы не имеете права! Немедленно исправьте все, что сделали!» Прежняя Ольга, наверное, так бы и поступила, но нынешняя успела сообразить, что если и вести подобный разговор, то уж никак не при самом Павле.

Павел тем временем поднял глаза от тарелки и пробубнил — недовольно, но вполне членораздельно:

— Я потратил на это часа три или четыре. Можешь не давать мне неделю денег на обед.

— Как же так — ты не будешь обедать?

— Наука дороже. — Это было уже вовсе не обиженное, а полное достоинства бурчание.

— Ладно, посмотрим, — махнула рукой Ольга.

— Ну спасибо за чай, за ласку, за приятную беседу. — Савва поднялся: — До свидания, Петр и Павел.

— До свидания, — вежливо попрощался Петр.

— Вы уже уходите? — вскинул глаза Павел. — Вы же хотели посмотреть на эльфийский язык.

— Да, действительно. — Савва беспомощно огляделся. — Вообще-то поздно. Давай в следующий раз.

— Вы далеко живете? — спросила Ольга в прихожей.

— Не особенно, — ответил Савва Морозов, надевая шляпу, отчего сразу стал снова похож на пришельца из недалекого прошлого. — Все зависит от того, что есть близко и что далеко. Кстати, у вас хорошие сыновья, очень светлые. Голубое свечение, почти чистое.

— А вы… — Ольга хотела спросить: «Вы экстрасенс?» — но вопрос показался ей таким идиотским, что она заменила его первым попавшимся: — … вы носите такую интересную шляпу…

— Эту шляпу мне дал мой учитель, когда он уходил от меня, — ответил Савва. — Поэтому я и ношу ее. Я знаю, что на нее обращают внимание, но, наверное, в каждом человеке должно быть что-то, на что другие обращают внимание. Еще раз спасибо и до свидания.

— До свидания, — сказала Ольга.

Она не стала спрашивать, зайдет ли он еще. Надо будет — зайдет.

Савва шел по улице и улыбался, вспоминая эльфийский язык и общечеловеческие ценности. Свечение Торина было очень интенсивным, в мальчике скрыт большой энергетический потенциал. Но очень толста и корка, отделяющая его от окружающего мира. А свечение или энергия, какими бы сильными они ни были, угаснут, если будут постоянно замурованы в такой непроницаемой оболочке. Пока у него еще открыт выход, связывающий его с теми, кто разделяет его интересы. Но и он может затянуться. Жаль будет. Собственно, Савва ничего особенного и не совершил, он просто сделал оболочку потоньше и, главное, придал ей немного иную структуру, так что она со временем будет не уплотняться, как это, скорее всего, произошло бы, а, напротив, истончаться до нормальной мембраны, не препятствующей обмену со средой.

Нельзя растрачивать силы под завязку. Еще надо устроиться на ночь. Савва давно жил в гостиницах. Это самое простое. Разумеется, было совсем не трудно устроиться на ночлег практически в любом доме, но гостиницы были проще всего. На это уходило минимальное количество энергии.

Бесплатный номер в дорогом отеле

Маша Кабанова сидела за компьютером в Reception отеля «Санкт-Петербург» и аккуратно наносила перламутровый розовый лак на длинные ухоженные ногти. Результат оправдал ожидания: действительно, всего минута, а лак совершенно высох. Значит, реклама не обманула.

Легким касанием Маша поправила прическу, вынула зеркальце и аккуратно очертила линию губ. Все было идеально. Даже форма гостиничной служащей шла ей. Вполне можно рассчитывать, что кто-нибудь из состоятельных гостей обратит на нее внимание… Плохо, правда, что не все сразу понимают, что девушка, подающая им ключи, так же покладиста и готова их обслужить в номере, как и ярко накрашенная блондинка у столика в лобби. Но Маша ей не завидовала. Конечно, у той, разумеется, клиентура больше, но зато приходится тратиться на «дружков», которые забирают львиную долю.

Маша вздохнула. Было скучно. Еще бы — поздняя осень, дожди, день стремительно укорачивается. Какой идиот попрется в Питер, когда можно поехать на солнышко в Анталью? А командировочным тут не по карману. Что говорить — настоящий мертвый сезон. А шубу бы неплохо обновить… Так ведь как назло нет никого!

Дверь открылась, и швейцар впустил какого-то нелепого типа в шляпе. Увидев его, Маша чуть со смеху не прыснула. Шляпа-то одна чего стоит, а тощий-то, Господи! Нет, это был явно не герой ее романа. Но она умела держать марку, а потому сразу же уткнулась в компьютер, деловито двигая «мышкой».

— Мне нужна комната, — сказал тощий. Маша подняла глаза.

— Минимальная цена — сорок условных единиц, — ответила она машинально.

— Мне нужна комната, качество не важно, но с видом на Неву. Обязательно.

Маша смотрела незнакомцу прямо в глаза. Он уже не казался нелепым, тем более смешным. Его темные глаза смотрели пристально и внимательно.

— Номер четыреста сорок второй, — сказала Маша. — На четвертом этаже. Окна выходят на набережную.

— Спасибо. Это как раз то, что мне нужно. — Незнакомец улыбнулся, продолжая внимательно смотреть на Машу.

— Возьмите ключи. — Она вынула их из ящика и подала незнакомцу.

— Еще раз огромное спасибо, — ответил тот и, забирая ключи, слегка коснулся ее руки.

Ощущение от прикосновения обожгло, как будто его пальцы были горячими, как огонь, или холодными, как лед. На миг девушке показалось, что у нее закружилась голова. Но скоро это состояние прошло. Маша вывела на экран базу данных гостиницы, затем откинулась в кресле, не понимая, зачем она это сделала. Она снова оглядела совершенно пустой холл. В голову полезли неожиданные мысли. Почему-то вспомнился университет, который она бросила на третьем курсе. Язык более или менее выучила, а диплом, кому он нужен. «А может быть, сходить в деканат, попробовать восстановиться? — подумала Маша. — Меня же не за двойки отчислили, я сама ушла. Вполне могут восстановить». О незнакомце, которого она только что совершенно бесплатно поселила в прекрасный номер с видом на Неву, она даже не вспомнила.

* * *
Савва едва добрался до кровати. В ушах звенело от слабости. «Господи, ну почему вот так всегда, — думал он. — Сколько сил ушло на эту девчонку… Она ведь неплохая, просто привыкла плыть по течению, ориентиров надежных нет… Это же мелочь. Но тут мелочь, там, а энергия уходит».

Больше сегодня он был не способен ни на что. Решительно ни на что. Не смог бы даже вылечить мышь от насморка. Хотя у зверей такие хвори случаются, что иной раз приходится выкладываться целиком. Кто их знает, какие у этих мышей болезни.

Савва снял шляпу, куртку, ботинки и лег на кровать. Постепенно звон в ушах затих. Он встал и, подойдя к окну, настежь распахнул его. В гостиничный номер ворвался холодный сырой воздух города. И все же сквозь гарь и автомобильные выхлопы в нем чувствовалось дыхание моря. Савва снял рубашку, расставил руки в стороны и закрыл глаза, представляя себе Океан, это огромное живое существо, прародителя всего сущего.

Сейчас бы еще постоять босыми ногами на земле, вмиг бы все восстановилось. Но идти вниз он не стал, да и куда? На асфальтированную набережную? Вот если бы в деревне… Хорошо всяким бабкам-колдуньям, которые живут на лоне природы. Сидят себе в лесу у ручья под солнцем или на поляне, залитой светом луны. Энергия восстанавливается мгновенно. Можно в прямом смысле слова горы свернуть. А сталкиваться приходится с пьющим мужиком, больными зубами, детской грыжей. «Хотя я, наверное, все упрощаю, как и всякий человек», — подумал Савва.

В помещении стало совсем холодно, температура сравнялась с уличной. Но Савва как будто и не чувствовал холода. Он открыл глаза, опустил руки и закрыл окно. Теперь — горячая ванна и сон. К завтрашнему дню силы восстановятся, и он станет сильным, как всегда.

В постели, засыпая, он снова, уже в который раз, попытался вспомнить, углубляясь все дальше и дальше в свое прошлое. Скитания по городам, еще дальше — непроходимая тайга, избушка в лесу, силки на животных, дружелюбные сибирские лайки, Учитель. Савва видел, как старое доброе лицо склонилось над ним, больным и умирающим. Но прежде, что было прежде? Ничего. Пустота. Как будто он появился на свет уже взрослым, но беспомощным, как и полагается новорожденному. А Учитель выхаживал его, как нянька. Но ведь было же и раньше что-то, обязано, должно было быть! Но как его найти, это утраченное прошлое?

Главное, постараться увидеть. Савва знал, что если он увидит свой дом, то вспомнит его. А сколько он уже объехал городов! Во многих из них мерещилось что-то знакомое: Хабаровск, Екатеринбург, Новосибирск. Но эти города не показались родными. Еще более знакомой была Москва. Но стоило ему выйти на перрон Московского вокзала в Санкт-Петербурге, как он понял, что прекрасно помнит именно этот вокзал и этот перрон. Он бывал здесь не раз и не два. Но когда, при каких обстоятельствах — этого он вспомнить не мог.

И теперь Савва ходил по улицам города и пытался вспомнить. Оказалось, что он прекрасно знает о том, что Гостиный двор находится на Невском проспекте и что там же есть вход в метро. Знакомой показалась и схема метро, знакомыми были центральные улицы. Но это почти не приближало его к разгадке, потому что центральные улицы он знал бы, даже если бы жил в любом из новых районов, даже в области.

Сначала Савва хотел объехать все станции метро, решив, что какая-то из них может показаться ему более знакомой, чем другие. Однако первая же попытка проехать в метро закончилась плачевно. Савва чуть не упал в обморок на первом же перегоне, он физически не мог находиться под землей, в лабиринте, лишенном солнечного света и свежего воздуха. Энергия выходила из него, как газ из проколотого воздушного шарика. И сам Савва превращался в беспомощную тряпицу. Поэтому мысль исследовать метро пришлось оставить.

Тогда он просто обзавелся картой и теперь проделывал странную и кропотливую работу, какую до него вряд ли кто делал: он решил пройти по всем без исключения улицам города, надеясь, что вспомнит ту, на которой жил, когда увидит ее.

Во сне ему приснилась тайга. Рядом были какие-то люди, чьих лиц он не помнил и не знал, кто они и зачем приехали сюда. Савва всегда старался вспомнить свои сны, надеясь, что они ему что-нибудь подскажут, но они если и подсказывали, то так, что он не умел их разгадать.

Житие святого Антония (окончание)

В разгар весны Антоний неожиданно объявил:

— Осенью ты меня похоронишь. Первого октября днем. Савва привык принимать каждое его слово, но в это сначала верить не пожелал.

— Знаю, что говорю. Иначе я б тебя отпустил искать свой дом. А так — ты со мной должен жить, чтобы меня похоронить, как я тебе закажу.

К тому времени Антоний уже объяснил Савве, кто он и откуда тут взялся. Это случилось после того, как ему всю ночь снились неясные, тревожные сны. Являлись люди со знакомыми лицами, которых он, как ни силился, не мог узнать. Проснулся Савва вконец разбитым, и дед, едва взглянув на него, сразу отметил:

— Эвон тебя как!

Он прикоснулся к его плечу, и Савва, ощутив знакомый легкий полуожог-полуукол, мгновенно почувствовал облегчение.

— Старая жизнь наружу просится, а выхода ей нет, — сказал тогда дед.

Савва давно привык не удивляться ничему и не задавать деду пустых вопросов.

— Я тебя, парень, летом вытащил из-под скалы. А также и от смерти уволок, — начал рассказ дед. — А кто ты был раньше — этого даже я не знаю. Но знаю, что зла в душе не имел, потому как сразу предложил прохожему старику кашицу, от себя оторвал. Похоронишь меня так, как я тебе покажу, а после — хочешь, живи тут. Место, сам видишь, доброе. А то и на девке женись, дело молодое. Правда, тайная сила от тебя будет уходить. Ежели человек женатый, у него все другое. А не захочешь — гуляй по свету, ищи старую жизнь. Только и тут есть одна опасность. Был бы я рядом, когда ты встретишься со своим быльем, я бы и помог. Одного же тебя старое может так ударить, что ты снова в смерть вернешься, а то оглохнешь или ослепнешь. В старую жизнь нужно постепенно входить, это одному сделать трудно.

* * *
В следующие недели они занимались обычными делами: проверяли лечебные растения на лесных полянах, работали в огороде, ловили понемногу в реке рыбу, заготавливали дрова, а заодно старик обучал Савву печальному погребальному обряду.

Он хотел, чтобы жилец отпел его по-православному, как это когда-то делал отец. И Савва учил молитвы, запоминал ритуал.

— Упокой, Боже, раба Твоего, и учини его в рай, идеже лицы святых, и праведницы сияют, яко светила: усопшего раба Твоего упокой, презирая его все согрешения, — повторял Савва вслед за дедом поначалу малопонятные слова, которые, проникая в душу, приобретали неожиданный глубокий смысл.

Перед этим Антоний совершил над ним таинство крещения. Насколько он знал, это таинство при отсутствии священника мог совершить любой христианин, так же как и произносить заупокойные молитвы.

Савва деду верил и потому смотрел на него как на приговоренного, с тревогой, пытаясь узреть в нем признаки болезни. Но старик был, как прежде, здоров и крепок. По его словам, он вообще никогда не болел, кроме тех дней, что были сразу после убийства родителей, когда его подобрал шаман.

* * *
Однако за неделю до назначенного срока дед сам себе сколотил гроб из лично оструганных досок, а в предпоследний день сентября в солнечную погоду вырыл за домом, ближе к берегу, могилу. Большой крест из кедра они сбили вместе.

Когда приблизились сумерки, дед лег в гроб, поворочался, а потом, с удивлением посмотрев на Савву, вдруг приподнялся.

— Почуял? — спросил он, увидев, что и Савва озирается с тревогой. — Молодец. Ну, теперь скажи, что видишь.

— Непонятное что-то. Кто-то к нам торопится… — Савва стал старательно всматриваться в туманные свои ощущения. По воздуху?

— Ну-ну, — удовлетворенно подбодрил дед. — Правильно сказал, по воздуху. Что еще видишь? Ты вглядывайся, вглядывайся.

Савва расслабился, как учил Антоний, а потом сосредоточил внутреннее зрение на туманном видении.

— Человек. Молодой мужчина, в большой тревоге… Но не за себя… Очень надеется на твою Помощь… Сидит на чем-то непонятном… Запах вокруг противный…

— Это вертолет, — пояснил дед. — Увидишь, небось узнаешь. В нем по небу летают. Ну, одеваемся, скоро уж будут, некогда мне помирать, сам видишь!

Скоро и в самом деле с неба послышался звук мотора. А потом над поляной перед домом, вздымая ветер и освещая сумеречное пространство прожектором, зависла небесная машина. Савва узнал вертолет мгновенно, как только узрел, а может быть даже когда услышал его звук в небе.

Вертолет приземлился, но винт над ним продолжал вращаться. Тут же в чреве его распахнулась погнутая дверь, оттуда выпрыгнул молодой крепкий мужчина в кожаном пальто и сразу направился к их дому. У прилетевшего был явно начальственный вид.

— Тут дед такой живет, Антоний? — крикнул он.

— Да тут, тут я! — отозвался дед. — Уже готовы, если за мной.

— За тобой, дед, за тобой! — подтвердил поспешно мужик. — Хватай свой инструмент, или что там у тебя, и быстро полетели.

— Ну, ежели лететь, так и полетели, — решительно согласился дед и кивнул Савве, чтоб тот скорей двигался за ним к вертолету. — Не люблю я эти машины, так ведь и жене твоей надо немедленно.

— Ой, немедленно, дед, — тяжело вздохнув, согласился мужчина, нисколько не удивившись, что Антоний что-то знает про его жену.

— Чего раньше-то не позвал! А сейчас, когда воды отошли, как я там дитя стану разворачивать?! Отошли воды-то, правильно говорю?

— Отошли, — подтвердил мужчина и, наконец, изумился: — Откуда ты-то знаешь, старче? По лесному телеграфу, что ли?

— Во-во, по лесному, — сурово согласился дед, взбираясь в вертолет. — Давай, Савва, быстрей запрыгивай! Тут каждое мгновение жизни наперечет.

Вертолет взмыл сразу, как только за ними захлопнулась дверь. Старика мужчина усадил в роскошное старинное кресло с вишневым бархатом. Сам же он сел рядом с Саввой на узкую откидную металлическую скамейку у слегка вибрирующей стены.

Запах дизельного перегара, который сразу почувствовал Савва, был неприятен ему издавна. Его и раньше тошнило от этого запаха — это противное ощущение вспомнилось сразу. Но сейчас Савва уже умел не поддаваться ему, слава Богу, дед успел поучить многому. Отключив внешний мир, он как бы задремал, плавно погружаясь во внутреннее ощущение покоя.

— Так кто тебе сказал про мою жену? — спросил мужчина, когда они уже пролетели довольно долго. — Кто тут у нас такой языкатый?

— Медведь косматый. — Старик был по-прежнему непривычно суров. — Кто в тайге может сказать? Сам знаю. А ты, Григорий, чем держать округу в страхе, подумал бы, как нового врача заполучить взамен утопшего. Если авторитетом заделался. Небось из-за чужой жены вертолет бы не погнал?

— Ну! — подтвердил Григорий.

— Вот тебе и ну. Дед Пигну! Чужая так, значит, бы и померла? Я с твоей-то не знаю, управлюсь ли! Вот, — и он кивнул на дремлющего Савву, — на помощника надеюсь. Может, он подсобит…

— Он что, акушер? — спросил то ли с уважением, то ли с надеждой Григорий.

— Ага, и акушер и инженер. — Дед немного покрутил головой. — Ну, вроде подлетаем, — сообщил он, даже не взглянув в иллюминатор. Да и что там было видеть внизу, кроме черноты. — Дай-ка я с твоей женой побеседую. Вот уж кому совсем плохо, так ей и дитяти!

Старик отключился на несколько мгновений, а потом, уставившись прозрачными своими глазами в трясущийся борт вертолета, тихо, ласково попросил:

— Живи, живи, милая! Живи, Настенька. Сейчас помогу тебе, помогу!

— Ну, дает! — только и мог с восторженным изумлением прошептать местный авторитет Григорий.

* * *
Вертолет приземлился на огородах, у самого дома, где рядом с умирающей роженицей крутилась растерянная девчушка-акушерка, она же терапевт, хирург, стоматолог, а по совместительству — учительница естествознания и английского в бревенчатой поселковой школе. Когда-то в поселке жили несколько врачей и все они с утра находились при деле в больнице. Теперь на бывшем больничном доме висела доска с нерусской надписью: «Hotel Medvezij Ugol».

Авторитет по имени Григорий после нескольких разборок взял года три назад под свой контроль все, что было в поселке, а именно: хлебопекарню, общественную баню, парикмахерскую, пилораму, а также и больничное здание. Больницу он надумал преобразовать в отель всемирного значения, решив, что сюда с разных континентов будут прилетать воротилы бизнеса для медвежьей охоты. Этот сюжет, многократно осмеянный русскими кинематографистами, приходил в голову повсеместно, где стоял еще не спиленный лес и в нем был хотя бы один медведь. Причем каждый, кому он забредал в шальную полупьяную голову, считал себя в этом деле первопроходцем.

Ни один воротила так до поселка и не долетел, поэтому половина дома бывшей больницы с двумя номерами «люкс» — с ванной, в которую полагалось наливать воду ведром, а после использования вычерпывать, и отхожим местом системы «люфт-клозет» — всегда пустовала. В другой половине квартировал единственный оставшийся врач-пенсионер. Но и тот неделю назад утонул, выпав в нетрезвом состоянии из лодки.

* * *
Таким Савва деда еще не видел. Сосредоточенный, он словно летел по воздуху за бежавшим вразвалку к своему дому Григорием, и Савва ощущал, как в эти мгновения воздух сгущается вокруг деда и собирается в этом сгустке энергия потаенных сил.

Они влетели вслед за Григорием в дом, на ходу сбрасывая с себя верхнюю одежонку. В дальней комнате на широченной постели по диагонали лежала осунувшаяся молодая женщина, и глаза ее были полузакрыты.

Рядом безвольно сидела на стуле молоденькая фельдшерица, одетая по всей форме — в белом халате и даже в белой шапочке с красным крестом. Она сразу вскочила навстречу вошедшим. И показала на огромные уродливые щипцы.

— Кесарево я не умею, может, щипцами? — спросила она жалобно и заплакала. — Теперь уж все равно ничего не поможет, Григорий Палыч. Я сразу говорила, что надо щипцами действовать.

— Я те покажу щипцы! Убью! Сказано, отбрось их в сторону! — прикрикнул Григорий. — Я Деда привез!

— Ты, Гриша, тут не воюй, — тихо, но властно оборвал его Антоний. — Вышли бы все за дверь. А ты, Савва, останься. Ты не поможешь, никто уж не спасет.

Он протянул Савве свою сухую огромную ладонь, от которой исходило легкое покалывание.

— Смотрим вместе, Савва. Что видишь, скажи.

Савва вгляделся в туманное видение, которое постепенно становилось четче, и увидел совсем маленькое синее, почти задохнувшееся беспомощное тельце, которое лежало поперек отверстия, в которое ему надо было выйти головой вперед. Материнская кровь с трудом проникала в это тельце по скрученной пуповине. А материнские мышцы время от времени больно сжимали его, пытаясь протолкнуть в отверстие. Дитя и пошло бы давно, если бы еще в околоплодном пузыре заняло верное положение. А теперь таким простым и естественным путем ему было не выйти в окружающий мир никак. Тельцу было очень больно, оно не понимало, что происходит, и от этого ему становилось страшно.

— Вот так, Савва, понимаешь, что нам с тобой надо сделать? — услышал он словно через ватную перегородку голос деда. — Всего и делов-то — дитятю правильно повернуть. Да только как? Руку мою, Савва, не отпускай, давай с тобой вместе действовать, — продолжал дед, — одни мышцы будем у Настасьюшки расслаблять, другими двигать и медленно-медленно дитятю переворачивать. За пуповинкой следи, чтоб дитятя было живое. Мне все твои силы нужны, Савва, одних моих не хватит.

И Савва, словно в полусне, отдавал деду все, что в нем было накоплено. Одновременно вместе с дедом разворачивал ребенка, успевая следить за пуповиной, а к тому же еще и удивляться чуду, в котором участвовал вместе с Антонием.

— Настасьюшка, держись! Держись, Настасьюшка! Живи! — повторял негромко время от времени дед. — Помогай нам, помогай, молодец!

Глаза роженицы были по-прежнему полузакрыты, но Савва чувствовал биение ее сердца, боль, испуг и волю к жизни, которая с этим испугом борется.

Когда большая часть работы была проделана, дед вдруг произнес слабеющим голосом:

— Постой, Савва, передохнем чуток. Силы уходят…

И они стояли не разнимая рук, а потом уже окончательно развернули дитя, и Савва увидел, как оно уткнулось своей головкой в расширяющееся отверстие,

— Все, Савва, — заплетающимся языком выговорил дед, — подставь мне стул, упаду сейчас. Да и сам сядь на пол, а руку не отнимай.

Так они и просидели недолго в молчании. И Савва продолжал наблюдение за младенцем, который очень медленно, по миллиметрам продвигался теперь по верному пути к людям.

— Не спеши, Настасьюшка. Вам с дитятей тоже нужен отдых, не гони его, расслабься, так и полежи, — проговорил слегка окрепшим голосом дед. — Теперь дело на лад пойдет. Считай, спасли и тебя и мальца.

Что-то такое понял за дверью и Григорий, а может, просто терпение у него иссякло. Он просунул голову в дверь и с недоумением воззрился на сидящего на стуле деда с безвольно повисшими руками и на Савву, который почти лежал на полу, по-прежнему сжимая слегка покалывающую правую ладонь деда.

— Получилось?! — громким шепотом вопросил Григорий.

— Теперь уж не спеши, Гришенька, скажи там бабам, пусть готовятся встречать сыночка. — Дед наконец отпустил ладонь Саввы. — Теперь уж все само собой идет, по природе.

Григорий захлопнул дверь, и Савва услышал его счастливый вопль:

— Порядок! Я вам что говорил? А вы мне: «Сказки, мол, нет такого деда!» А вот он, все сделал! Да я сразу понял, как за ним прилетел, что он сделает!

Прошло еще немного времени, и ослабевших Антония с Саввой заботливо отвели в какую-то комнату, раздели, уложили в постели. Савва уже не очень следил за тем, что происходит. Однако, проваливаясь в беспамятство, услышал за стенкой громкий плач новорожденного.

* * *
— Чем мне вас отблагодарить-то! — переживал Григорий на другой день. — Водки не жрете, денег не берете, от баб отказываетесь! Ну, доживите хоть чуток в отеле нашем.

— Ты, Гришенька, распорядись, чтоб вертолетчики нас прямо к дому доставили, откуда взяли, — отвечал все еще не окрепший дед. Мне завтра надо к своей смерти готовиться.

— Ты чего, Дед, — Григорий даже рассмеялся смущенно, — ты ж мою жену с сыном с того света вернул, а теперь сам туда собрался? Куда торопиться-то?

— Надо, Гриша. — Старик Антоний спокойно, но твердо посмотрел на местного авторитета. — Так что, если помощник Савва когда покинет место моего упокоения, ты уж посмотри, чтобы крест на месте стоял. Ежели покосится, распорядись, чтоб поправили.

— Ну ты даешь, Дед! — И Григорий в ответ лишь удрученно развел руками. — Скажешь тоже! Раз лететь надо, я не держу. Съездите пока к магазину на лошади, возьмите, какой продукт требуется, а я вертолетчикам дам команду.

* * *
Только когда они приземлились и сошли с вертолета, Савва понял, как ослаб дед. И все же Антоний ходил, обнимая рябины, березу, шуршал листьями, глядел на голубое небо, на низкое солнце, пронизывающее яркие осенние деревья, и приговаривал с наслаждением:

— Ой, красотища-то какая, Савва! Только тогда жизнь и ценишь, когда ее тютелька остается, а?

Ноги его уже еле держали, и Савва помог ему войти в дом.

Вечером дед простился с Саввой, попросил прощения у всех, кого в этой жизни нечаянно обидел, покаялся в явных и скрытых прегрешениях и лег во гроб, заранее приготовленный еще вчера. Там он поворочался, чтобы устроиться поудобнее, взял в руки иконку, прочел вслух молитву и заснул.

Савва не спал почти всю эту тревожную ночь. Дед был жив, но разговаривать не желал. Савва это чувствовал. Лицо его было спокойно-сосредоточенным. К полудню, замучившись от страшного ожидания, Савва задремал, но внезапно ощутил печальную пустоту. Он вскочил, и его даже зашатало, словно земля под ним вздрогнула, словно из него утекала влитая в тело жизненная сила.

Переставляя непослушные отяжелевшие ноги, он направился к старику, хотя уже все знал. Старик лежал с иконкой на груди, такой же сосредоточенный, но уже не живой,

Савва исполнил то, чему учил его Антоний в последние месяцы, а на памятном месте сделал холм, поставил тяжелый камень и укрепил крест.

Хотя в этом доме ничего, кроме памяти о старике, его больше не держало, он прожил здесь всю зиму, особо отметив и девять, и сорок дней со дня кончины, а в начале лета двинулся в путь навстречу своей старой жизни.

Зачем убирают волосы в пук

С тех пор, как на конкурсе студенческих работ по медиа-дизайну Петр занял шестое место, электронная почта приносила ему время от времени соблазнительные предложения. Кстати, шестое место по России было не только не плохо, а очень даже хорошо. О его сайтах написал сам Антон Носик в своих Интернет-газетах. И несколько молодежных журналов взяли у него интервью. Предложения же поступить на работу ему приходили от рекламных фирм. Только все они были в Москве. А он учился в Петербурге. И хотел здесь жить.

Но однажды ему позвонили из офиса самого Беневоленского. Петруши дома не было, и трубку сняла Ольга,

— Я бы хотел попросить Петра Геннадьевича! — услышала она уверенный твердый голос.

Отгоняя безрадостные мысли, Ольга ответила:

— Вы не туда попали. Такого у нас нет.

И лишь когда положила трубку, сообразила: «Это же мой Петя — Петр Геннадьевич! Он понадобился какому-то солидному человеку». Но было уже поздно. Если бы у них стоял определитель номера, он бы записал телефон звонившего. А теперь Пете лучше и не говорить о звонке, что толку.

Ольга все же решила сказать, но Петя в тот вечер пришел слишком поздно, а у нее было столько дел, которые она делала, превозмогая усталость, что мысли об этом звонке попросту вылетели из головы.

* * *
Аркадий Петрович Домашнев был недоволен. Он, разумеется, прекрасно знал о том, что его направляют в слабую в педагогическом отношении школу. Его предупредила об этом Нина Евгеньевна Кредина, и он был готов к худшему. Но действительность превзошла все его самые пессимистические ожидания. Учителя являлись в школу одетыми бог знает во что. В старые времена было просто немыслимо увидеть учителя в свитере, а не в пиджачной паре. Исключения делались только для физкультурника и трудовика. Здесь же мужчины приходили в джинсах и ковбойках, женщины — в брюках! Да что там в брюках — с распущенными волосами, в которые вплетены какие-то деревянные висюльки! А этот, преподаватель информатики! (Аркадий Петрович не совсем точно знал, что такое информатика, и на этом основании считал, что это нечто школьнику совершенно ненужное.) Лохматый, в комбинезоне! Человек просто чудовищного вида! В прежние времена если бы кто-то из учеников решился явиться в таком виде в школу, Аркадий Петрович немедленно бы отправил его домой с наказом без родителей не возвращаться. А тут не ученик, а учитель!!!

А чего стоили планы уроков, которые сдал этот, с позволения сказать, педагогический коллектив? Некоторые были накорябаны кое-как, вкривь и вкось. Нет чтобы аккуратно, по линеечке расчертить лист, заполнить его ровными печатными буквами. Написали так, что слов не разобрать. (Некоторых слов Аркадий Петрович попросту не знал, но не догадывался об этом.) Придется попросить все переписать. Особенно, опять же, учителя информатики. У него в плане просто черт ногу сломит. Ничего не понятно! Примерно так и был построен очередной педсовет. Домашнев выступил с пламенной речью. Он не называл фамилий, но всем и так было ясно, о ком или о чем идет речь.

— Учитель должен быть примером для своих учеников. Он должен одеваться прилично, строго. Иначе какой может быть учебный процесс? Кто будет уважать учителя, распустившего свои лохмы? Его ни один ученик не воспримет всерьез! А почерк! Мы добиваемся от учащихся хороших почерков, потому что это основа основ. Человек, не умеющий аккуратно и разборчиво писать, не сможет впоследствии стать хорошим полноценным работником. А что получается у нас? У нас сами учителя скребут что-то как курица лапой. Чему такой учитель может научить своего ученика? Неряшливости, лени, наплевательскому отношению к окружающим и к общественному мнению. В свете этого я попрошу вас о следующем. С завтрашнего дня мужчины приходят на занятия в костюмах и при галстуках. Женщины в юбках длиной до середины колена. Чтобы не было мне этих мини.

— А длинную можно? — поинтересовалась Алла Александровна, всегда носившая юбки почти до пят.

— Нет, — отрезал директор. — Нечего тут цыганщину разводить. И волосы, — он пристально посмотрел на англичанку, — должны быть убраны в пук.

— Что значит в пук? — поинтересовалась Ольга, носившая короткую стрижку. — Поясните, пожалуйста.

— Убраны назад в пук, — объяснил Домашнев.

— Как мне это сделать? — снова спросила Ольга с совершенно серьезным выражением лица.

— Вас это не касается, — ответил Аркадий Петрович. — Вашей прической я удовлетворен. Те, кого это касается, знают об этом. — И он метнул взгляд на Аллочку, которая, видимо, вызывала его особое раздражение. — Теперь планы уроков, — продолжал директор. — Практически всем придется их переписать. Почерка ужасные. А оформление? Вот это что такое? — Он поднял над головой неровно вырванный из блокнота лист, на котором от руки были сделаны кривые графы, кое-как заполненные. — Что здесь можно понять? Я лично не понимаю ничего. Половина вообще не по-русски.

— Что там не по-русски? — раздраженно спросил Поливанов, руке которого принадлежал демонстрирующийся план.

— Почитайте, если можете. — Домашнев подал ему неряшливый листок.

— «Операционная система Windows-95, ее отличия от стандартной версии Windows-98». Чего тут не понять? Или вы как хотите? Чтобы я писал «Виндаус» или «Винды», может быть?

— Пишите по-русски.

— Это по-русски никак не называется. Даже нормальной транслитерации не существует. Я не могу ее придумать, потому что ребятам потом работать и общаться не со мной. И если кто-то не знает, что такое Windows, то это уже не моя проблема.

— Нужно ли детям то, что никак не называется по-русски? — саркастически заметил директор. — Но это большой вопрос, и мы к нему еще успеем со временем вернуться. А сейчас я хочу продемонстрировать вам еще один план урока. — Он поднял над головой очень аккуратный, заполненный крупными полупечатными буквами план Аллы Александровны. — Это вот как прикажете понимать?

— Это же план урока по английскому языку, — удивилась Аллочка.

— И из чего же состоит ваш план, скажите, пожалуйста? — В голосе Домашнева прозвучал явный сарказм.

— Там же все написано, — все еще не понимала англичанка,

— Ну так прочтите нам. — Аркадий Петрович подал учительнице ее план.

— Grammar: Present Continuous Tense. Topic: St. Petersburg, Winter Palace. Homework: Composition «City where I live». Ну вот, — прочла Алла Александровна.

Директор победоносно оглядел учителей:

— Вы что-нибудь поняли?

Все закивали. Аркадий Петрович в надежде взглянул на учителя физкультуры, но тот тоже кивал. А не сговор ли это?

— Возможно, тут собрались одни полиглоты, — с плохо скрытой обидой сказал Домашнее. — Но эти планы могут запросить в РОНО или в ГУНО. Вы и от них будете требовать, чтобы они разбирались в ваших «резепт»?

Учителя переглянулись. Ольга в ужасе поняла, что новый директор не знает латинских букв.

— Так вот, подводя итог сказанному, — стал закругляться Домашнев. — Прошу обратить еще раз внимание на следующее. Первое: внешний вид. Мужчинам аккуратно подстричься, женщинам привести себя в порядок. Второе: планы уроков должны быть выполнены аккуратно по линейке разборчивым почерком, чтобы они было удобочитаемы и понятны. Ну и третье: с завтрашнего дня я буду посещать ваши уроки, и по результатам этого рейда в конце недели мы проведем очередное собрание педагогического состава. Вы свободны.

Все шли по коридору в полном молчании, сам Домашнев остался у себя в кабинете, но если бы он увидел выражения лиц учителей «вверенной ему гимназии», он остался бы доволен. На лицах застыло изумление.

— Что это за дурацкий «пук»? — начала возмущаться Аллочка, едва добравшись до учительской. — Такого слова нет в русском языке. По крайней мере в этом значении.

— Да брось ты, какой там пук? — махнул рукой Алик Поливанов. — Тебя хоть стричься не заставляют. Военная кафедра какая-то! Он что, думает, я сейчас побегу в парикмахерскую? Разбежался! Буду ходить, как ходил, а если ему не нравится — это его личное дело. Не может же он меня уволить по статье за то, что я не прихожу в рубашке с галстуком,

— Какой ужас! — только и произнесла Ольга.

— Да, — покачал головой Виктор Викторович. — Домашнев-то наш оказался крокодилистости повышенной.

— А кого еще могла прислать Нина Евгеньевна! — сказала Ольга. К сожалению, поняла она это только сейчас.

— Да уж, положение неприятное, — кивнул Петя Сосновский. — Разумеется, в работе компромиссы необходимы, я сам сторонник паллиативных решений, но тут уж, простите, придется отстаивать принципы. Происходящее переходит всякие границы. Если мы сейчас пойдем у него на поводу, то, попомните мое слово, он всем нам сядет на шею.

— Дай негру палец, он откусит руку, — сказал Алик Поливанов.

— Фу, какой расизм!

— Это не я придумал, а плантаторы. А «хороший индеец — мертвый индеец» тоже нельзя говорить? — поинтересовался Алик.

— Можно переделать, — вступил в разговор Леня Казанцев. — Дай Домашневу палец — откусит руку.

Ольга посмотрела на Леню. Все-таки каким он стал терпеливым. Раньше, пожалуй, их водой разливать бы пришлось. В прежнее время он мог совершенно серьезно броситься на собеседника с кулаками, когда исчерпывались все другие аргументы.

— Может быть, его одомашнить? — заметил физкультурник.

— Учитывая значение приставки «о» в русским языке, — ответила Алла Александровна, — в словах типа «обилечивать», «отовариться» она обозначает «приобрести нечто, получить нечто». Это как раз мы все одомашнились. А потому все обязаны завязать волосы в пук.

— Короче, я предлагаю, чтобы не одомашниться вконец, будем жить, как жили, — предложил Петя Сосновский.

— Это условие я считаю необходимым и достаточным, — ответил Алик Поливанов.

— А дальше — посмотрим, — кивнула Ольга. — Время или естественный ход событий, но что-нибудь да сыграет роль.

Она поймала себя на мысли о том, что на самом деле надеется не на время и не на ход событий, а на Савву. Она одернула себя: с какой такой стати? То, что он дважды случайно встречался ей на пути, совершенно не значит, что он обязательно встретится в третий. Мелькнула мысль, что он вроде бы обещал, но Ольга отмахнулась от нее. Надо в конце концов учиться действовать и самим.

Нежный мальчик Шурочка

Шурочку Беневоленский увидел в пригородном детдоме для детей с проблемами интеллекта. Так теперь благодаря западным фондам стали называть тех, кого еще несколько лет назад считали попросту умственно отсталыми. Задуманная Георгием Ивановичем акция была чисто рекламной, для небольшого расширения имиджа перед новыми партнерами. Руководитель его службы пиар созвал телевизионщиков, несколько газет и «Радио России» тоже прислали своих корреспондентов. Детский дом помещался в Павловске недалеко от парка и дворца, где два столетия назад медленно выживал из ума в ожидании смерти узурпировавшей престол матушки-императрицы цесаревич Павел, самонадеянно назвавший себя Павлом Первым. Второго, Третьего и прочих Павлов Россия так и не увидела.

Акция была задумана с прогулкой по осеннему парку и добротным фуршетом для нагулявшихся пиарщиков. Без фуршета ни один журналюга нынче писать бы не стал. Но предварительно всем им полагалось как минимум поприсутствовать в детском доме.

Телевизионных кадров было запланировано несколько: Беневоленский дарит игрушки, он же играет с детьми и он же вместе с ними обедает. Дети были подобраны заранее, а среди них и Шурочка.

Все случилось, когда, еще не вручив ни одного подарка, а лишь отрабатывая кадр, Беневоленский положил руку на плечо этого тонкого пятнадцатилетнего мальчика с нежным задумчивым лицом. Для других посторонних ничего и не произошло — просто в тот же миг Шурочка прижался к Беневоленскому, и на него неожиданно хлынула волна тепла. А Шурочка, доверчиво подняв глаза, вдруг сказал:

— Погладьте, пожалуйста, меня еще. Мне так хорошо.

И Беневоленский задержал руку на плече мальчика на несколько секунд.

В кадр эта сцена не вошла, но на другой день Георгий Иванович, вспомнив неведомое ему прежде ощущение пронизывающей нежности, проезжая по Московскому проспекту, неожиданно для самого себя решил снова заглянуть в этот детдом. Оставив машину сопровождения у калитки, один, без телохранителей, прошел на территорию, где важного гостя уже поджидал директор, предупрежденный звонком из автомобиля.

— Вчера я беседовал с одним мальчиком… — начал неопределенно Беневоленский.

— С Шурочкой? — услужливо подхватил директор.

— Да, с ним. Что-то в нем необыкновенное.

— Очень нежное существо, вы хотите продолжить разговор?

— Я не знаю… Пожалуй, да, если возможно. — Не так-то просто было сказать о своем желании, тем более что оно еще до конца не оформилось.

Но директор оказался человеком опытным и в меру деликатным.

— У нас есть гостевая. Она свободна. Сейчас вам его приведут. Вы можете с ним побеседовать. Очень трепетный, чистоплотный мальчик.

* * *
С тех пор прошел месяц. Их встречи стали если и не частыми, то по крайней мере регулярными.

Директор оказался прав лишь наполовину: Шурочка был не только «трепетным и чистоплотным», он проявил себя поразительно застенчивым и одновременно нежным существом.

Никогда ни с одной женщиной Беневоленскому не было так хорошо, как с ним.

Когда Георгий Иванович во время первого их разговора в комнате для свиданий ласково положил руки на Шурочкины хрупкие плечи, тот доверчиво прильнул к нему и заботливо произнес тихим голосом:

— Только, пожалуйста, воспользуйтесь вазелином, он должен лежать на полке, иначе нам будет больно.

Видимо, у мальчика имелся небольшой опыт встреч в этой комнате. Так и Беневоленского тоже нельзя было назвать девственником. Но все прежние женщины, которых он брал за деньги, не доставляли ему радости. И он им не доставлял тоже — они даже не скрывали этого. Их сношения были краткой сделкой двух деловых партнеров. И лишь от Шурочки он впервые почувствовал отклик души.

— Спасибо, мне было так хорошо! — сказал Шурочка в тот первый раз. — Я представлял, что летаю по небу, а рядом поют ангелы.

Такого не говорила ему ни одна женщина! Никогда.

Вечером после того первого их свидания Беневоленский был уже в Москве, встречался с ценным партнером из Мексики. На два-три дня его закрутили дела. Он еще не догадывался, как сильно его потянет к нежному доверчивому мальчику. В середине недели, ощутив душевный неуют, тоску, нетерпение, он воспользовался подвернувшимся второстепенным делом и слетал в Петербург — на один день. Причем сразу же из Пулковского аэропорта примчался со своим эскортом в Павловск. Там, оставив службу безопасности поблизости от вокзала, взял частника и приехал в детдом. К счастью, директор был на месте и, предупрежденный звонком по трубке, снова встречал у ворот.

— Купите детям что-нибудь вкусное, — распорядился Беневоленский, протягивая две сотенные зеленоватые бумажки с портретом Франклина и откровенно глядя в глаза директора.

— Дети будут очень признательны, — ответил директор, не отводя взгляда. — Мальчика уже отвели в комнату для свиданий. Полагаю, он скучал без вас.

Беневоленский вошел в комнату, расположенную в отдельном коридорчике, увидел счастливый взгляд Шурочки, который тут же шагнул навстречу, застенчиво прильнул к нему, прошептав что-то вроде того, что я вас так ждал, и ощутил, как задыхается от нежности к этому мальчику его душа.

Частник терпеливо ждал его у ворот детского дома около часа, и, возвращаясь к Павловскому вокзалу, Беневоленский подумал фразой, всплывшей из литературы старинных времен: «То их свидание было встречей двух настоящих любовников».

Прощаясь с Шурочкой, он и оставил ему в тот раз одну из своих трех трубок, самую новую, маленькую, по виду почти игрушечную, проинструктировав, как ею пользоваться. Теперь через каждые три-четыре часа они разговаривали друг с другом. И всякий раз Беневоленский чувствовал, как теплеет его душа.

Кружение по незнакомым местам

Что-то неудержимо тянуло его именно в этот район. Иногда он казался более знакомым и родным, чем другие, но затем это чувство исчезало, и Савве в очередной раз казалось, что он гонится за мечтой, пытается схватить руками призрак, удержать ладонями поток воды. Но он не оставлял этого, ведь, по сути дела, у него не было никакой другой цели в этой жизни. Разумеется, можно жить как живется. Как сказал ему когда-то один вор в законе, достаточно светлый для своего образа жизни человек: «Ты, Саввушка, для того на свет родился, чтобы добро сеять. Вот и ограничься тем, что будешь ходить по белу свету и исправлять кое-что по мелочи. Вроде уличного мастера „Точу ножи-ножницы!“. Теория малых дел, как говорили какие-то передовые люди, вроде постнародников».

Может быть, это и было возможно, но только если бы Савва был другим. Например, если бы у него было прошлое, а он не возник из небытия прямо посреди бескрайней тайги. Разумеется, речь не шла о чудесном явлении или непорочном зачатии. Просто Савва ничего не помнил из того, что было с ним, вернее, с человеком, облеченным в его тело, до того момента, когда он открыл глаза и увидел склоненное над ним незнакомое лицо, ставшее впоследствии родным. Ведь живший бирюком посреди дремучего леса дед был для нынешнего Саввы единственным родственником, отцом, матерью, сестрой и братом в одном лице. Но и его Савва уже схоронил.

Но ведь должна же быть где-то женщина, давшая ему жизнь… Ей может быть от пятидесяти пяти до семидесяти, если Савва правильно понимает свой возраст. Но как найти ее? А вдруг он увидит ее, случайно встретит на улице и не узнает? Почему-то Савве казалось, что этого не может быть, что он непременно сразу узнает мать. Но временами его охватывали сомнения: может быть, он уже не раз сталкивался с ней на одной из питерских улиц, может быть, он видел и своего отца, бабушку, сестру… Кто знает, возможно, и жену, и детей, ведь он вполне мог уже обзавестись семьей к тридцати-то годам. Увидел и прошел мимо, не узнав. Да и они не узнали его.

Для человека в конечном счете самое интересное — это он сам. Тяжело жить, не имея прошлого и не зная, кем и чем ты был аж до тридцати лет!

Потому и возвращался Савва неизменно в этот район, на несколько улиц, которые показались ему самыми знакомыми из всех, что он видел. Иногда он делал передышку на пару дней, когда начинало казаться, что глаз замыливается и он уже не может понять, то ли этот дом кажется ему знакомым «с незапамятных времен», то ли он ему примелькался за последние дни. И все же это было то самое место. Иначе откуда бы ему знать, что в полуподвальчике, где сейчас располагается магазин «24 часа», был пункт приема стеклотары, что пахло в нем затхлостью и прокисшим пивом и что громоздились там до потолка деревянные ящики с бутылками, что очередь стояла многочасовая и надо было, расставляя бутылки, сразу расфасовывать их по видам: вино отдельно, пиво отдельно, водка, шампанское, банки сметанные и майонезные.

Значит, бывал он здесь, сдавал стеклотару, и не раз. Помнились магазины, помнилась школа, но, одновременно четко ощущалось, что он в ней не учился, потому как не возникало этого странного ощущения: «Я знаю, что там внутри». А именно на него только и мог опереться Савва в своих поисках.

Так было и с этими домами. Вот районная библиотека на углу. Сразу возникает уверенность, что гардероб там находится слева, хотя с улицы его и не видно. Можно войти и убедиться: действительно, гардероб слева, причем именно такой, каким представлялся. Когда такого рода совпадения встречаются на каждом шагу, это уже не совпадения.

Так Савва шаг за шагом обходил район в поисках такого дома, про который он мог сказать: «Я знаю, что там внутри».

Печальные уроки жизни

«Морозов Савва Тимофеевич (1862–1905), из рода русских текстильных предпринимателей Морозовых. По образованию химик, друг Максима Горького, меценат Художественного театра, сочувствовал и помогал революционерам».

Ольга закрыла «Российский энциклопедический словарь». «Интересно, Савва тоже по профессии химик? — возникла нелепая мысль, и Ольга тут же посмеялась сама над собой: — Да и к тому же друг Максима Горького!»

Однако вообще-то ей было совсем не до смеха. Обстановка в гимназии накалялась. «Одомашнивание» педагогов шло полным ходом, что выражалось в том, что директор посещал уроки (некоторые из учителей удостоились этой чести не один раз), сравнивал урок с поданным планом, а также с программой, утвержденной Министерством образования, после чего делал соответствующие выводы. Как правило, они были неутешительны. У Аркадия Петровича неизменно получалось, что преподаватели естественно-научной гимназии не дотягивают до стандартной программы средней школы. Это был парадокс, Домашневу пытались доказать, что он не прав, но это оказалось совершенно безнадежно. Директор имел претензии даже к учителю физкультуры, утверждая, что тот виновен в том, что не сто процентов учащихся (на самом деле всего процентов шестьдесят) сдали нормы ГТО. Он сообщил об этом вопиющем безобразии в РОНО, в результате чего на уроки несчастного Гриши (физкультурника звали Григорий Равшанбекович) заявилась целая комиссия.

Алла Александровна уверяла всех, что Гриша навлек на себя гнев начальства неуместным знанием английского языка.

— Хороший физкультурник в его представлении должен быть неграмотным! — говорила она.

— А я виноват, что меня на международные соревнования посылали?! — возмущался Гриша, бывший в прошлом чемпионом по биатлону. — Да пошел он со своими примочками знаешь куда! Вот уйду отсюда, к черту, пойду в зимний пансионат инструктором но лыжам, буду жен «новых русских» учить ноги передвигать!

Такое же настроение было у всех. Всех уже куда-то звали, приглашали, и они не шли только лишь потому, что их гимназия была особенной, единственной в своем роде, неповторимой. Потому что они знали, что готовят новое поколение российских ученых, а возможно, не только российских. И вот этому приходит конец. Оставаться в «одомашненной» гимназии не было решительно никакого смысла, тем более все знали, что, если начальство победит, их детище превратится в обычную школу «с уклоном».

Ольга все больше сомневалась в том, права ли она была, когда призвала всех подчиниться. Может быть, стоило плюнуть на них и стать свободными. Правда, еще неизвестно, что принесла бы эта свобода.

В тот день, когда Домашнев прорабатывал физкультурника, Ольга пришли домой совершенно разбитая и морально, и физически. Хотелось лечь и умереть — в самом прямом смысле. Она действительно прилегла на диван, но тут как назло зазвонил телефон. Пришлось подниматься и идти к столу. Давно было пора купить радиотелефон, как у всех приличных людей. А еще лучше научиться не брать трубку, если нет настроения разговаривать. Ольга знала, что другие могут, например, выключить телефон, чтобы их не беспокоили. Она же была на такое не способна. Какое-то уважение к людям вообще и к неизвестному звонящему лично мешало ей хладнокровно не обращать внимания на надрывающийся аппарат или даже просто выключить его из розетки.

— Это квартира Певцовых? — спросил женский голос.

Начало не предвещало ничего хорошего. Певцовыми были Петр и Павел, а также сбежавший в Дюссельдорф Григорий, сама же Ольга продолжала жить под своей девичьей фамилией. «Зря сняла трубку», — подумала она, но делать было нечего.

— Да, — ответила она.

— Могу я поговорить с мамой Павла Певцова?

— Это я. — У Ольги похолодели руки: «Господи, что случилось!»

— С вами говорит Марина Валентиновна, классная руководительница Паши. Скажите, как он? Он очень давно не появлялся в школе, ребята не знают, что с ним. Вот я решила позвонить. Он болен?

— Он… — Ольга была потрясена настолько, что потеряла дар речи. До нее только начал доходить смысл слов, которые произносила Марина Валентиновна. — Вы сказали, он не ходит в школу? И как давно?

Из педагога Ольга стремительно превращалась в обычную маму, которой сообщили, что ее ребенок не ходит в школу. Она была удивлена, потрясена, не совсем даже верила тому, что услышала.

— Да недели три, наверное, — сказала Марина Валентиновна. — Сейчас скажу точно. Да, с восьмого числа. Я спрашивала ребят, что с Пашей, но они ничего не знают.

— Как странно… — У Ольги задрожали руки. — Он каждый день уходил из дома… Потом возвращался… С портфелем… Я удивлялась, что отметок нет в дневнике, а он объяснил, что у вас идет какой-то эксперимент, поэтому отметки не ставят.

— Вот это фантазия! — засмеялась классная руководительница. — К сожалению или к счастью, никакого такого эксперимента мы не проводим. Значит, прогуливает Паша.

— Получается, что так, — пробормотала Ольга. — И что же теперь делать? Его ведь не исключат?

Она представила себе, что сказал бы по этому доводу Домашнев. Такому ученику грозил бы педсовет, а дальше выговор, двойка по поведению, вплоть до исключения. Да, в сущности, и правильно: не хочешь учиться в гимназии, переходи в простую школу. А что делать, если ты и так уже в простой школе…

— Ну, я пока директору сообщать не буду, — сказала Марина Валентиновна. — Но, пожалуйста, пусть он приходит в школу. Он мальчик неглупый, способный, но не очень хорошо ладит с детьми. Ему нужно помочь. Пусть приходит и ничего не боится.

— Не очень хорошо ладит с детьми? — эхом повторила Ольга. — Он мне никогда об этом не говорил.

— Я у них только с этого года, — сказала учительница. — И не знаю, как было раньше, но сейчас он все время один. И на перемене, и в классе… Сидит один за партой. Наверное, поэтому он и на экскурсию не пришел, и в театр. Он вообще никогда не принимает участия в коллективных мероприятиях.

— Значит, была экскурсия? И культпоход в театр? — Ольга почувствовала, как накатывает волна безумного волнения. — Дома он об этом даже не заикнулся. Я бы его заставила пойти.

— Поговорите с ним, — попросила учительница. — И пусть он завтра приходит. Я директору пока ничего сообщать не буду.

Ольга повесила трубку. Павлу повезло, что в этот миг его не было дома. Ольге тоже повезло. Возможно, она наговорила бы и наделала такого, о чем бы впоследствии пожалела. Впрочем, скорее всего она сдержалась бы. В последнее время она научилась сдерживаться.

Но независимо от этого все то, что сказала учительница Павлуши, потрясло ее до глубины души. Оказывается, ее сын способен обманывать, врать, да еще как! Две с лишним недели каждый день уходить из дома, шататься неизвестно где, а затем приходить и не моргнув глазом садиться за обед — такое не у всякого получится! И к тому же отвечать на вопросы о том, как было в школе, садиться делать уроки, которых тебе не задавали! Это же уму непостижимо! Так играть роль! И она тоже хороша — ни о чем не догадывалась, удивилась только, что отметок в дневнике нет. Если бы полчаса назад Ольге сказали, что такое возможно, что она совершенно не чувствует, что творится в душе ее детей, она бы просто не поверила. Но ведь она ничего не почувствовала, а еще мать называется! Что же, придется с Павлом поговорить, когда он вернется якобы из школы.

А вот, кстати, и он. Что-то уж очень неуверенно открывает дверь… Чует кошка, чье мясо съела. Сначала Ольга хотела броситься навстречу нерадивому отпрыску, но в последний момент сменила тактику. Она села за стол и сделала вид, что полностью поглощена разложенными перед ней бумагами. Интересно посмотреть, как он поведет себя. Действительно ли он такой искусный актер, или это Ольга просто слепая, ничего не замечающая клуша.

Да, идет он что-то не больно уверенно. Топчется в коридоре, вот распахнул дверь, увидел ее, застыл. Ольга пристально изучала какой-то документ, содержание которого от нее, впрочем, совершенно ускользало.

В дверях кашлянули. Ольга не повернула головы, хотя и отметила, что кашель хоть и наигранный, но какой-то уж слишком басовитый.

— Ольга Васильевна, — раздался негромкий голос.

Ольга вздрогнула всем телом. Это был вовсе не Павлуша! Она повернула голову. Перед ней стоял собственной персоной «малиновый пиджак». Впрочем, на этот раз он был в дорогом спортивном костюме. Подручных не было видно, значит, по крайней мере прямо сейчас, расправы не будет, решила Ольга. Эта мысль, как ни странно, подействовала на нее успокаивающе. Во всяком случае, ей удалось сдержать себя: она не вскрикнула от ужаса и не вскочила с места, как ужаленная. Собственно говоря, она даже не дрогнула. Только молча смотрела на пришельца, продолжая держать в руках лист бумаги.

— Вы знаете, по какому я поводу, — сказал бандит. — Я пришел сообщить вам, что счетчик включен. Так что вам бы лучше подсуетиться и продать квартиру сейчас. Тогда хоть у вас останется шанс получить какое-то жилье, неприятно ведь будет, если вашим детям придется бомжевать.

— Именно поэтому я и не собираюсь идти с вами ни на какие сделки! — решительно заявила Ольга. — По крайней мере так у меня есть шанс…

— Сделать детей сиротами, — докончил за нее бандит. Он криво улыбнулся и добавил: — По-моему, вы еще не поняли, что имеете дело с серьезными людьми.

— Во всяком случае, я поняла, что имею дело с бесчестными людьми, — отрезала Ольга. — Что это за счетчик такой? Геннадий вам должен? Высчитайте банковские проценты. К тому же я что-то очень сомневаюсь, что он должен именно вам. Вас кто-то нанял? Почему же этот человек не может прийти ко мне сам и объясниться? Почему он не подаст в суд? Есть ли у него юридические доказательства, что Геннадий ему должен?

— Есть, — лениво ответил бандит. — Мы с фуфлом не работаем.

— То есть он брал у кого-то деньги?

— Брал. Только зачем брал, если знал, что нечем будет отдавать? — Парень в спортивном костюме потянулся, и Ольга поняла, что равняться с ним силой может разве что какой-нибудь Ван Дамм.

— Но вы же знаете… — начала Ольга, но пришелец только картинно зевнул, а потом, приблизившись к ней, навис сверху, как скала, и уже без всякой фальшивой доброжелательности сказал:

— Короче, мамаша! Счетчик включается завтра. Каждый день — сотня баксов. Надо бы жопу-то от стула оторвать и начать суетиться!

Больше он ничего не сказал. Повернулся и вышел, тихо прикрыв за собой входную дверь. И только сейчас до Ольги дошло, что он открыл дверь своим ключом. Значит, даже собственный дом уже не крепость. Да и глупо было на это надеяться. Вот тебе и железная дверь с сейфовым замком!

Несколько минут она сидела в полном оцепенении. Слова этого подонка в спортивном костюме ошеломили ее, особенно выражение насчет того, что надо нечто оторвать от стула. Она никогда не слышала ничего подобного по отношению к себе. «Мамаша!» — даже это, в сущности, невинное слово обижало. Жаль, что в доме нет сигарет, в самый раз закурить, пожалуй.

Дверь открылась, и вошел Павел.

— Ты где был? — спокойно спросила Ольга и добавила: — Только не ври, что ты был в школе. Я знаю, что ты туда давно не ходишь.

Павлуша застыл на месте.

— Марина Валентиновна звонила, — пояснила Ольга. — Велела тебе завтра быть на занятиях. Директору она ничего сообщать не будет, но ты должен прийти. Она сказала, чтобы ты не боялся.

Павел начал потихоньку отходить, но потрясение было велико.

— Пойдем вместе, чтобы тебе было не так страшно, — Предложила Ольга. — А теперь позвони кому-нибудь из класса. — Она вспомнила слова учительницы о том, что Павлуша все время один. — У тебя есть кому позвонить?

Павел неопределенно пожал плечами:

— Ну есть вроде.

— Пожалуйста, позвони и узнай домашнее задание по всем предметам. Сделай уроки, а уж потом мы поговорим. Ты понял меня? — Последний вопрос Ольга задала достаточно жестко, чтобы сын не подумал, что она отнеслась к происшедшему несерьезно, хотя, по правде говоря, на фоне явления пришельца в спортивном костюме проступок Павлуши перестал казаться трагедией мирового масштаба. Но он не должен об этом догадываться.

— А поесть? — уныло спросил он.

— На это тебе дается двадцать минут, — сказала Ольга. — И никакого чтения за столом. Тебе понятно?

— Понятно, — буркнул Павел и отправился на кухню.

Ольга посмотрела ему вслед. Бедняга и не догадывается, какие тучи сгущаются над его семьей. Что же, однако, делать? Сто баксов в день… Какой ужас. «А если бы не было этой квартиры, компьютера, телевизора, — подумала Ольга. — Что тогда? Может быть, тогда ничего бы и не было — с нищих что возьмешь?»

Чтобы немного привести мысли в порядок, Ольга села за компьютер. Интернетовское время, разумеется, было израсходовано, но этот мелкий удар оказался почти нечувствительным. Ольга нашла пасьянс «Косынка» и стала тупо перебирать карты. Когда совсем плохо, это самое верное средство спокойно и не спеша все обдумать.

Пуня, увидев, что хозяйка спокойно сидит за столом, прыгнула ей на колени и немедленно принялась урчать, как будто у нее внутри включился маленький моторчик. Теперь черная шерстяная юбка будет покрыта тысячей белых кошачьих волосков. Придется часами отчищать ее. Но с другой стороны, что это по сравнению с вечностью?

Пасьянс, естественно, не сходился, и скоро Ольга оказалась в значительном проигрыше. Оставалось только радоваться, что она дома, а не в Лас-Вегасе и не в Монте-Карло. Вряд ли бы ей удалось отыграть долг. Все оборачивалось против нее. Наконец злодейский пасьянс как будто начал складываться, и у Ольги появился шанс отыграть виртуальный долг. В этот самый момент экран компьютера погас. Через секунду процессор начал загружаться снова. Ничего особенного — просто мигнуло электричество, у нас это бывает сплошь и рядом. Только чаще всего в самый неподходящий момент.

Ольга бросила дурацкий пасьянс и, скрестив руки на груди, стала прислушиваться к разговору, который вел по телефону Павлуша:

— Упражнение номер три на странице сто семнадцатой, пункт бэ и вэ. Ага. А по инглишу чего? Как? Май? А дальше фэмили? Так а чего про фамилию рассказывать? Что про нее расскажешь? Певцов и все.

«Какой ужас, — подумала Ольга, — Он ничего не знает, а я вообще перестала их контролировать. С этой гимназией, с этим Домашневым… Прав был Геннадий, чужих детей учу, а своих забыла. Да, сапожник без сапог… Хорошо еще, что Петруша уже вырос, с ним уже меньше хлопот, но Павел… Придется с ним засесть за английский».

На кухне Павел включил радио, видимо, чтобы было не так скучно обедать без книжки. Передавали какие-то дурацкие шлягеры. Ольга так и не научилась как следует отличать по голосу, скажем, Валерия Леонтьева от Филиппа Киркорова и по большей части не умела соотносить внешность певца, виденного по телевизору, с его голосом. «Синий чулок, — говорили о ней школьные подруги. — Отстаешь от жизни». Ольга никогда не могла понять, почему «жизнь» заключается в Киркорове, а не в последних открытиях в биологии. От них-то она не отставала. Поэтому она вовсе не считала, что, для того чтобы не отстать от жизни, нужно непременно быть в курсе личной жизни звезд эстрады, да и их творческой жизни тоже.

В ужасах Интернета

Ольга хотела уже пойти и выключить радио или хотя бы приглушить его, но тут музыкальная программа закончилась, и дикторша низким растленным голосом сказала:

— А теперь — «Еще раз про это». В студии Жанна Кузнецова. Мы поговорим сегодня о том, что волнует многих. Виртуальный секс, секс по Интернету. В него включены уже многие наши молодые люди и девушки. Чувствуете, как вибрирует виртуальное пространство,? Оно отражает ваши самые интимные, самые сокровенные желания. Своему партнеру по компьютерному сексу вы можете сказать то, чего никогда не решитесь вымолвить с глазу на глаз. Вот у нас уже первый телефонный звонок. Представьтесь, пожалуйста.

— Меня зовут Виталий, но мои партнерши знают меня под другими именами.

— Под какими же? — проворковала Жанна.

— Этого я не скажу, — засмеялся Виталий. — Буду сохранять свое инкогнито.

— Почему же, Виталий? Вы боитесь, что вас узнают и захотят перейти к настоящему сексу? А вы не сможете исполнить то, что наобещали?

— Совсем не поэтому! — воскликнул Виталий, судя по голосу, еще совсем мальчишка, не старше Петруши. — Просто, когда я выхожу в Интернет, это уже не я, это другой человек. Настоящий мужчина, ненасытный, виртуоз своего дела. Секс по Интернету — это круто!

— Ну а как у вас с практикой, Виталий? — проворковала Жанна. — Как выражаются компьютерщики, в режиме реального времени?

— Секс по Интернету — это и есть практика! — воскликнул юнец. — Тому, кто его попробовал, уже никакой другой секс не нужен. Это действует как наркотик!

— Простите за нескромный вопрос, — сказала ведущая. — Но меня интересуют физиологические подробности. Вы сами все-таки еще не вполне виртуальны, вы здоровый молодой мужчина, и вам требуется некая реальная физическая разрядка. Вы что…

На этом Ольга решительно вошла в кухню и выключила радио.

— Какую гадость ты слушаешь! — набросилась она на Павлушу, который как раз допивал чай.

— Я вообще не слушаю. — Он поднял на мать совершенно невинные глаза.

— Чай допил, марш за уроки! — приказала Ольга.

Руки у нее тряслись, в глазах помутилось. Петр! Так вот чем он занят! Вечно висит в Интернете, теперь понятно почему. Вот на что он тратит собственное время и материнские деньги! Значит, эта гадость действует как наркотик! Очень на то похоже. Теперь понятно, почему на него не действовали никакие уговоры, никакие убеждения.

Еще утром подобная мысль даже не пришла бы Ольге в голову, а если бы и пришла, то показалась бы настолько фантастичной, что она тут же отогнала бы ее прочь. Она была уверена, что прекрасно знает своих сыновей. Но вот Павлуша преподнес ей неплохой урок. Оказывается, она никакого понятия не имеет о их внутреннем мире.

Ольга решительно подошла к компьютеру. По крайней мере можно проверить, на какие сайты Петр выходил или с какими адресами связывался в последнее время. Можно, наконец, позвонить провайдеру и попросить прислать статистику. Ольга вышла в файл «История» и выяснила, что львиная доля времени была потрачена Петром на связь с какой-то Дианой, адрес которой был: www.diana.iname.ru. Открыть их переписку и запись их бесед во время общения в реальном времени она не могла, да и не стала бы (все-таки это чужие письма, хотя бы и компьютерные), но теперь последние сомнения отпали.

Вспомнились слова все тех же подруг: «Какой твой Петенька несовременный. У него что, еще нет девушки? Прости, конечно, но он не… голубой? В наше время молодежь не такая, какими были мы». А она еще радовалась, мол, не вся молодежь такая, как считают эти глупые тетки. И вот тебе на! Теперь все объяснялось. «Кто попробовал секс по Интернету, тому уже не нужно настоящего», или как там выразился этот Виталий? А ведь, судя по голосу, он немногим старше ее Петруши, а может быть, и вообще его ровесник.

Все это было ужасно. Последний удар оказался для Ольги самым болезненным, пожалуй, даже пострашнее угрозы оказаться на улице. Что там ни говори, квартира — это всего лишь вещь, пусть даже очень необходимая и дорогая, это всего лишь крыша над головой. А сын — это человек, и если окажется, что он никуда не годен, то это несчастье, которого не пожелаешь и врагу-

Ольга подумала о матерях наркоманов. Наверное, эти женщины без всяких раздумий отказались бы и от квартир, и от компьютеров, если бы это могло исцелить их детей. Но это, увы, невозможно. Противоядия от наркомании нет,

А есть ли лекарство от этой новой заразы? Или теперь Петруша превратится в придаток компьютера, в маньяка виртуального мира? Это была непереносимая мысль.

И все-таки Ольга нашла в себе силы подавить начинающуюся панику. Еще не хватает сейчас наломать дров. В конце концов, всегда есть слабая надежда, что все не так, что она ошиблась, хотя факты упрямо твердили свое. Но какая мать не хватается за соломинку, чтобы как-то оправдать свое заблудшее дитя.

Как ни странно, из всех несчастий, случившихся с ней за последнее время, именно история с Петром казалась ей самой ужасной. Ольга села, сложив на коленях руки. Все было так плохо, что она не знала, за что и взяться. В дверях комнаты появился Павлуша.

— Ну, я математику сделал, — сказал он. — Можно отдохнуть?

Ольга уже хотела махнуть рукой, но вспомнила, как он записывал домашнее задание по английскому.

— Нет уж, давай я сначала проверю. Вот и дело нашлось.

Дашин пейзаж

Савва кружил но улицам, заглядывая во дворики, сидел на скамейках, подходил к детским площадкам. Ни одно место не поразило его, не бросилось ему в глаза с немым криком: «Это я, твое родное место, где ты провел детство». И в то же время все было знакомо. «Может быть, проверить школы?» — подумал он. — «Ведь должен же я был где-то учиться».

Он узнал адреса школ и обошел несколько однотипных зданий, построенных по одному и тому же проекту. Вид этих школ не всколыхнул в его душе ничего, но в одном он уверился: школа, в которой он учился, выглядела иначе. Он решительно не представлял себе, какая атмосфера царит в этих кирпичных стандартных постройках. Школа, в которую он ходил, выглядела иначе. А может быть, он вообще нигде не учился?

Савва подошел к станции метро. Недалеко от входа были выставлены картины, обычные «шедевры» для незадачливых туристов: набившие оскомину достопримечательности, обнаженные дамы или плохонькие копии полотен знаменитых мастеров. А ведь писали по большей части профессиональные художники, по крайней мере каждый из них уверен, что когда-нибудь соберется и напишет свою картину, в которую вложит себя всего.

А пока творения их рук излучали энергию, ту самую, какую в них вложил художник во время работы. Они светились неярким и скучным мутноватым грязно-желтым. Авторы писали их ради денег, испытывая при этом тоску, какая бывает при подневольной работе. У некоторых работ свечение отливало рыжим, значит, автором руководило не только простое желание сбыть свое детище, но какие-то более острые чувства, возможно, алчность, а может быть, он в это время ссорился с кем-то, таил на кого-то злобу, и эти чувства случайным образом отразились на картине. Но сегодня Савва увидел нечто новое: очередное стандартное творение — храм Спаса на Крови на фоне кровавого же заката. Однако эта немудрящая картинка настолько поразила его, что он даже остановился перед ней. Она явственно выдавала яркое изумрудно-зеленое свечение, которое Савва расшифровал как «острая ревность».

— У вас какие-то проблемы в семье? — спросил он усталую женщину, сидевшую рядом на раскладном стуле, и тут же понял, что ошибся. У женщины не было семьи. — Простите, ради Бога, — сказал Савва. — Я что-то не то сказал.

— Какая у меня семья, — пожала плечами женщина. — Кот один.

— Да, это же не ваши картины?

— Я продавец, — ответила она, сама не понимая, зачем она вообще вступила в разговор с этим странным человеком. Ясно же, что он ничего не собирается покупать. — Рисуют другие. Вас эта работа заинтересовала? — Она взглянула на пейзаж с храмом. — Это Витя Логинов. Хороший художник, — соврала она. — Но…

Савва ждал продолжения.

— Да кто его знает, то ли голубой, то ли что. И пить стал слишком много.

Савва порылся в карманах и вынул небольшой белый камешек, обкатанный морскими волнами.

— Вы могли бы передать ему вот это?

— Могла бы, — удивилась женщина. — Только от кого?

— Он не спросит.

Савва внимательно посмотрел на продавщицу.

— А суставы у вас давно распухают?

— Давно, — покачала та головой. — Уж чего только не делала. Вишь, какая беда, все лекарства-то от артрита плохо действуют на сердце, а оно у меня тоже больное. Вот и не знаешь, за что приняться. Нос вытащишь, хвост увязнет.

— Да, — покачал головой Савва. — Главное, что эта болезнь практически неизлечима, но все-таки улучшения можно добиться. А вы пейте травы. Откажитесь на время от лекарств и пейте зверобой, тысячелистник, ромашку. А камешек, пожалуйста, передайте Вите.

Передавая камень, он слегка коснулся ладони женщины.

— Он горячий, что ли? — удивленно воскликнула та.

— Вовсе нет.

— Действительно… а то мне вдруг показалось… Хорошо, я Вите обязательно его передам. А вы, может быть, возьмете какую-нибудь из картинок просто так, на память.

— Да мне и вешать некуда, — сказал Савва, но его внимание привлек совсем уж немудреный пейзаж: речка, склонившаяся над ней ива, ромашки на переднем плане. Энергия от этой картины шла хорошая, как будто рисовали пусть неумело, но с любовью. — А это чья работа? — спросил он и улыбнулся.

— Это моя племянница рисовала, Дашенька. Я взяла, может, думаю, купит кто. Да куда там. Тут настоящих-то художников поди продай, а она еще ребенок. Семнадцать лет ей, школу в этом году кончает. Возьмите ее картинку, если нравится.

Она отцепила рисунок и подала Савве. Тот снова улыбнулся:

— Даше, когда увидите ее, передайте большое спасибо.

С неба прилетел маленький подарок: засветило осеннее солнце. В это время года это такая редкость. Надо было пользоваться этим даром. Савва снял шляпу и подставил лицо солнечным лучам. По телу медленно разливалось тепло, и он физически ощущал, как прибывает энергия, даже есть захотелось, что с Саввой случалось не часто.

Он подошел к продавщице из ларька и попросил яблоко, у другой попросил банан. Неплохо было бы выпить чего-нибудь горячего, но кофеин и теин вызывали слишком сильный энергетический всплеск, а сейчас это было ни к чему. Подумав, Савва взял еще пирожок с капустой, который сдобрил взятым у продавца хот-догов майонезом. Хотелось сесть на скамейку, вытянуть ноги, посидеть.

Он развернул бумагу и снова посмотрел на картину. Рисовали с любовью. А ведь это самое главное. Жаль только, нет ни дома, ни стены, куда можно было бы ее повесить. Но и это не страшно, ведь всегда найдутся хорошие люди, кому можно ее отдать.

Петр и Диана

Даша Пославская в задумчивости ехала домой. В гимназии творилось что-то несусветное — с тех пор как появился новый директор, все резко изменилось. Учителя ходили подавленные, мрачные, все время о чем-то шушукались между собой и почти перестали обращать внимание на учеников. Уроки, кажется, еще никогда не были такими пустыми и скучными, и им никогда не задавали так мало.

С одной стороны, можно вволю посидеть за компьютером, но Даша любила свою школу, любила учиться, и ей, как и всем остальным ученикам естественно-научной гимназии, вовсе не хотелось превращаться в обычную школьницу обычной школы. Если бы это был не выпускной класс, Даша, пожалуй, подумала бы о переходе в другую школу.

Помимо всего прочего, учеба не давала ей чувствовать одиночество. В общем-то, Даша привыкла к тому, что у нее, по сути дела, нет друзей, но иногда становилось скучно. В детский сад ее в свое время не отправили (была еще жива бабушка), потом Даша три раза переходила из школы в школу по мере того, как родителям удавалось переехать в новую большую квартиру. Теперь они жили в центре города, в престижном районе, но в результате всех этих переездов Даша так и не смогла обзавестись друзьями детства. Она была очень застенчивой, считала себя уродиной (без всякого на то основания) и поэтому сходилась со сверстниками не быстро. Но стоило ей с кем-нибудь подружиться, как тут же намечался переезд.

Наконец трамвай подъехал к остановке, и толпа вынесла Дашу на улицу. Вот родная подворотня, заасфальтированный двор, парадная с кодовым замком — и она дома. Теперь можно наделать бутербродов и влезть в Интернет. Интересно, дома ли уже Петр?

Это был первый в жизни Даши молодой человек, с которым можно было говорить. Даше было трудно подружиться даже с девочкой, не говоря уж о мальчике. Конечно, были мальчишки и в гимназии, но они казались почти детьми по сравнению с Петром. Она считала его первым и единственным настоящим другом.

О Петре Даша, по сути дела, не знала ничего, кроме того, что он тоже интересуется «Аквариумом» и прекрасно разбирается в современной литературе. Именно благодаря ему Даша узнала, что современная литература еще жива и состоит не только из «Скунс и все, все, все».

Разумеется, Петр мог оказаться сорокалетним дядькой с животом и лысиной, но Даша почему-то была уверена, что он ненамного старше ее, без живота и уж точно без лысины. Правда, некоторые сомнения все-таки время от времени появлялись. Однажды Даша даже решилась попросить его прислать свою фотографию, но потом испугалась и передумала — пусть уж Петр остается таким, каким рисует его ее воображение.

Кроме того, существовала опасность, что он попросит прислать ее собственный портрет, а уж этого Даша не сделала бы даже под угрозой расстрела. Недаром она даже назвалась звучным именем «Диана». Когда она писала Петру, то мысленно превращалась в эту самую Диану — красивую, легкую, остроумную, имеющую кучу друзей.

Родители были на работе, и дома оставался один Семка, милый приблудный «дворянин». Но он-то не нажалуется, что Даша питается ненормально, поэтому, поставив на стол у компьютера тарелку с бутербродами и чашку чая, Даша вызвала Internet Explorer и вышла в хорошо знакомый чат. Конечно, хорошо бы поставить его в начальную страницу, чтобы не терять драгоценное время, но вряд ли родители отнесутся к этому с пониманием. Они и так весьма косо смотрели на интернетовское знакомство их дочери. Они смогли бы понять, если бы она завела друга по переписке или даже телефонный роман, но знакомство по Интернету было выше их понимания. Время от времени родители грозились отключить Интернет, но пока дальше угроз не шло, тем более что сами пользовались информацией из этой международной паутины. Дашин папа, Феликс Николаевич, был кандидатом географических наук, мама, Галина Петровна, — доктором исторических. Они продолжали активно работать в науке, но вследствие тотального отсутствия новой литературы в питерских библиотеках пользовались Интернетом. Но если их к этому вынуждали обстоятельства, то для их дочери Интернет стал главным и любимейшим времяпровождением. Поэтому неудивительно, что она единственная из всей семьи умела найти в Интернете нужную информацию, а также была способна разобраться в мелких компьютерных поломках и устранить их. Короче, умела все то, что умеет любой одинокий подросток, снабженный компьютером.

Петра, к сожалению, дома не оказалось, по крайней мере его не оказалось у включенного компьютера. Но зато в почтовом ящике от него лежало письмо. Опять поэзия. Петр и сам писал стихи, но на этот раз прислал не только свои.


Так люби же то-то, то-то,
избегай, дружок, того-то,
как советовал один
петербургский мещанин,
с кем болтал и кот ученый,
и Чедаев просвещенный,
даже Палкин Николай.
С ним ты тоже поболтай.
Это Кибиров. Мать его читает, я заглянул через плечо. Вопрос на засыпку: «Кто такой Николай Палкин?» А вот еще:

Селяне шумною толпой
На штурм сельмага устремились,
Внутри натруженно теснились,
Переходя из боя в бой
За мясо краба, ломоть хлеба
За спрайта бурного поток…
Это уже не Кибиров. Guess who?

Увы, несть числа мелким делам и делишкам, которые поглощают драгоценное время беседы с Вами, милая Диана, Мать требует, чтобы я мыл посуду за собой. Вполне оправданное требование. Так что вынужден проститься с Вами, меня ждут струи воды, наполненной пеной «Фэри».


Даша перечитала письмо дважды и пошла на третий заход, когда чтение прервал телефонный звонок. Вот, не надо было из экономии выходить из Интернета. Теперь будут трезвонить без остановки! Она недовольно подняла трубку.

— Дашенька, это ты? — раздался голос тети Нади, сколько-то юродной маминой сестры. — А Галочки нет?

— Мама на кафедре.

— Я ей попозже позвоню. Ты уж меня прости, но я твою картинку не продала, а хорошему человеку подарила. Доктору, видно, гомеопату. Он мне такой настой присоветовал, что у меня артрит как рукой сняло. И сердце совсем не болит. Просто чудо-доктор! Я уж не знала, чем и благодарить его, а ему картинка твоя приглянулась, вот я и подарила.

— Ну и правильно сделали, Надежда Ферапонтовна.

— Я так и подумала, что ты не обидишься.

— Да ну что вы! Подарили — и слава Богу!

Больше всего Даше хотелось поскорее закончить разговор. Чудо-доктор и болезни тети Нади интересовали ее меньше всего. Она торопилась туда, в виртуальный мир, где жил ее Петр. Поэтому она даже не слышала, что ей толковала родственница, мысленно Даша уже начала сочинять ответ.

— Ну, я рада, что у вас все хорошо, — сказала тетя Надя, и Даша с облегчением поняла, что тетка закругляется. — Галочка вернется, передай ей, что я звонила.

— Да-да, конечно, — рассеянно отвечала Даша. — Обязательно передам.

— А ты вот скажи, — вдруг заговорщицким тоном сказала тетка, — парень-то есть у тебя? Только положа руку на сердце?

Этот вопрос поставил Дашу в тупик. В общепринятом смысле «парня» у нее, разумеется, не было. Но не объяснять же тете Наде про виртуальное знакомство. Она этого просто не поймет.

— Да в общем — нет, — уклончиво ответила Даша.

— Что же ты, смотри, в девках засидишься! Это уже вообще было ни на что не похоже.

— А что, разве обязательно выходить замуж? — нахохлилась Даша, которая не верила в то, что в нее кто-то, в принципе, может влюбиться. — Меня, например, семейная жизнь совершенно не привлекает!

— Эх, девочка, что ты понимаешь, — тяжело вздохнула тетя Надя, так и не побывавшая замужем. — Я вот по молодости лет тоже так думала, а теперь и осталась у разбитого корыта. Стакан воды некому подать.

Отвечать было нечего, и Даша только вздохнула.

— Ну дай Бог, тебе встретится хороший парень, — сказала тетя Надя. — До свидания.

— До свидания.

Даша с облегчением повесила трубку и бросилась обратно к компьютеру. Надо написать достойный ответ. Может быть, что-нибудь в великосветском стиле?

Многоуважаемый Петр!.. Пишет Вам Диана…

Какой же это великосветский стиль? Это скорее письмо из деревни мелкому начальнику… А может быть, так и продолжить?

Челом бьет помнящая о Вас Диана…

Внезапно связь оборвалась. «Дурацкий провайдер, — подумала Даша. — Вечно с ним так. И чего папа его сменил? Старый, конечно, был дороже, но зато быстрее, и качество куда лучше». Раньше после одной-двух попыток все восстанавливалось, но не сегодня. Прямо беда какая-то!

После получаса бесполезных попыток Интернет так и не завелся, и Даша стала копаться в программах, надеясь устранить поломку. Как назло, сегодня ей не удавалось и это. Конечно, можно залезть и поглубже, но на это требовалась родительская санкция. А то опять ее обвинят в том, что она роется в компьютере, после чего исчезают самые ценные файлы, не запускаются нужные программы, и в результате научная и преподавательская деятельность родителей ставится под удар.

Пришлось выключить компьютер. Письмо Петру она так и не написала.

Даше оставалось только засесть за уроки или пойти погулять с Семкой. Больше ей гулять было не с кем. Товарищи по гимназии жили в самых разных районах, и все — далеко, а с теми, кто жил поблизости, с одноклассниками по старой школе, Даше последнее время стало невыносимо скучно. Да она ни с кем из них никогда и не была по-настоящему близка. Несколько раз она встречалась во дворе с Наташей, с которой некоторое время просидела за одной партой в шестом классе, но разговор не получался. Наташа обсуждала модные наряды в стиле: «Такой топик коротенький — зашибись!» — разглагольствовала о последнем альбоме какой-то Земфиры, и искренне считала Леонардо ди Каприо самым красивым мужчиной мира. Встречаться с ней совсем не хотелось.

Даша вдруг почувствовала себя ужасно одинокой, хотя Семка крутился под ногами и даже гавкал, стараясь привлечь ее внимание.

Даша подумала даже, что можно съездить в гости к кому-нибудь из гимназии, но для этого надо было звонить и договариваться, а она очень боялась показаться навязчивой.

Пожалуй, впервые ей пришла в голову мысль как-то продолжить интернетовское знакомство или хотя бы узнать, как можно иначе связаться с Петром. А то сломался компьютер — и все, человек потерян. В конце концов, сломался бы телефон, так всегда можно позвонить из автомата, а с письмами и того проще, хотя неизвестно, кто еще в наше время пишет бумажные письма.

Поэтому оставалось одно — делать уроки. Раньше, когда Даша только начинала учиться в гимназии, у нее уходило на это абсолютно все внешкольное время. Ни на что больше времени не оставалось — и это было совсем неплохо, она меньше думала о своем несовершенстве. Потом с уроками стало полегче, а в последнее время — совсем легко. С тех пор как в гимназии появился этот противный новый директор, учителя начали задавать так мало я, главное, задания стали такими неинтересными, что стало тоскливо жить.

Быстро управившись с немногочисленными уроками, Даша взялась было за книжку, но от расстройства не смогла одолеть больше трех страниц, то же самое произошло и с новой игрой в «червяков». Последним средством было взять внепланово выгулять Семку.

Он был милый, хоть и беспородный пес, приблудившийся позапрошлой осенью. Все его любили, хотя, в отличие от людей в этой семье, он отнюдь не блистал интеллектуальными способностями. Зато он заставлял хозяев ежедневно по десять-пятнадцать минут прохаживаться в ближайшем садике независимо от погоды. Чем и приносил большую пользу.

Даша взяла поводок, открыла дверь, и Семка с восторгом рванул вниз по лестнице, вывернув лохматые уши наизнанку и победно размахивая хвостом. Этого жизнерадостного зверя не могло смутить ничто, и даже во время всеобщей хандры он весело суетился, пытаясь убедить хозяев, что жизнь прекрасна и расстраиваться, собственно говоря, не из-за чего. Когда Даша вышла из парадной, пес уже мчался обратно, сияя, как начищенный таз, развернулся у хозяйских ног, чуть не сбив случайного прохожего, и скрылся за углом.

— Извините, пожалуйста. — Даша посмотрела на мужчину в странной черной шляпе. — Он вечно бросается под ноги.

— Ну что вы, у вас замечательный пес, и очень вас любит, — незнакомец легко прикоснулся к Дашиному плечу и тут же отвел руку. — Хорошо, что вы его подобрали, и он об этом прекрасно помнит.

Даша открыла рот, чтобы спросить, откуда ему известно, что Семка приблудный, но черная шляпа уже удалялась в сторону подземного перехода.

Пожав плечами, девочка пошла дальше, как раз когда собака совершала очередной виток. Даша посмотрела на улыбающуюся щетинистую морду, и ей вдруг захотелось пробежаться вместе с Семкой или пройтись колесом прямо по тротуару. Все вдруг стало очень просто, легко, весело!

И это неправда, что у нее нет друзей. У нее есть друг, пусть виртуальный, зато настоящий. Да и сама она, если разобраться, не такая уж уродина, уж никак не хуже Наташи. И скоро компьютер починят, и она снова выйдет в Интернет и точно уж не забудет попросить Петра прислать фотографию, а может быть, даже даст ему номер своего телефона. Все-таки живой человек лучше мифического персонажа, каким бы идеальным он ни был. Ну а если окажется, что Петр все-таки старый и лысый, то ничего страшного тоже не случится. В любом случае, зачем тайны? Значит, человеку есть что скрывать.

И вообще все будет хорошо — и в школе все встанет на свои места, потому что учителя их гимназии просто так не сдадутся.

Даша дошла до садика и села на спинку скамейки (садиться на сиденье было опасно для жизни). В Дальнем конце садика промелькнула золотистая молния, и через секунду в воздух взлетела стая голубей. Семка, как всегда, развивал бурную деятельность.

«Как все-таки хорошо», — подумала Даша и улыбнулась.

В поисках родного дома

Родной дом есть у каждого человека. Квартира ли, комната в коммуналке, изба, юрта, снежный дом эскимоса — неважно. Но он всегда есть, как логово у зверя. Значит, был он и у Саввы. Но как найти его?

Савва уже несколько раз прошел но тому району, который показался самым знакомым. Но ничего, решительно ничего не вызвало воспоминаний.

Савва дошел до метро и сел на скамейку. Она располагалась прямо у очередного книжного развала. Савва никогда перед ними не останавливался, ибо яркие обложки с изображенными на них пистолетами, ножами, отрезанными головами и прочим вызывали у него сильнейшее головокружение, которое могло закончиться обмороком. Поэтому он старался впитывать скудные лучи осеннего солнца, по возможности не глядя на блестящие обложки, на которых преобладал красный цвет, что, в сущности, и неудивительно. Но внезапно боковым зрением Савва заметил книгу, по его собственному выражению, «выпрыгнувшую на него». Называлась она «Хазарский словарь», хотя словарем не являлась. Кроме того, она издавала слабое голубоватое свечение.

Савва читал редко. Большинство книг казались ему лишь страницами, заполненными типографскими значками. Никакого другого смысла они не несли. Вернее, смысла было не больше, чем в картинах художников, продававших свои произведения в местах скопления туристов. Они испускали такое же грязно-желтое тусклое свечение, как и все, что сработано без любви, ради одних лишь денег. Эта книга была другой.

Савва поднялся со скамейки, взял книжку в руки и открыл на первой попавшейся странице. Рассказывалось о том, как кто-то слепил искусственного человека и назвал его Петкутин. Дальше Савва не стал читать, а, положив книгу на место, снова опустился на скамейку.

Может быть, и он сам тоже человек без прошлого, каким-то чудом возникший из небытия среди глухой тайги. Материя лишь сгусток энергии. Он-то знает это лучше многих.

«Нет, — Савва даже махнул рукой, — это фантастика и полная ерунда». Разумеется, он родился самым обычным образом у самой обычной женщины. А потом была тяжелая травма головы. И все. Просто и прозаично. В результате он забыл все, что происходило раньше, но зато научился видеть то, о чем даже не подозревал прежде. Или этому научил его Учитель? Савва снова вспомнил склонившееся над ним старое лицо, которое он увидел, когда сознание вернулось. Этот человек заменил ему отца и мать, друзей и родных, тем более что Савва их не помнил. Он и назвал его. Савва вспомнил глуховатый надтреснутый голос: «Тебя зовут Савва».

«И нарек Он его Адам…» — почему-то вспомнилось из совсем другой книги, которую он читал в камере предварительного заключения. Это была первая книга, которую он прочел с тех пор, как вновь родился. У старика в его таежном жилище книг не было.

Это случилось, когда Савва сидел в камере предварительного заключения в городе, куда попал, выйдя из тайги. Сюда, в душную камеру, где находилось больше двадцати заключенных, пришел человек с прозрачными голубыми глазами и долго убеждал всех в том, что за каждым их деянием с неба следит грозный Бог, не прощающий ни малейшего проступка. Сокамерники оказались глухи к этой проповеди: кто не слушал, кто задавал издевательские вопросы, кто нарочито похрапывал. Проповедника не восприняли всерьез. И только Савва спросил тогда:

— Значит, если кто-то раз оступился, его надо ненавидеть?

— Покайтесь, пока не поздно, — сказал прозрачноглазый. — Иначе не спасетесь. Лишь малая толика людей будет спасена, остальные погибнут в геенне огненной.

— По мне, так лучше со всеми, — проворчал детина, покрытый татуировками, как персидский ковер узорами. Это был вор в законе по кличке Ржавый, хозяин их камеры. — Не уважаю, когда откалываются от коллектива.

— Как же быть? — поинтересовался Савва. — Получается, если мы нагрешили — а безгрешен кто? — то уж пути назад все равно нет. Какой же смысл каяться?

— Надежда есть всегда! — воскликнул проповедник. — Бог суров, но и милостив! Если вы сойдете с тернистого пути греха и посвятите остаток жизни раскаянию, если будете ежеминутно думать о карах, которые ждут вас за гробом…

— Ты чего, одупел? — спросил все тот же детина. — Хорошая жисть — каждую минуту думай, как тебя потом припекут. Век свободы не видать. Это, по-нашему, донимай — пока на воле ходишь, все время думай, как тебя будут на зоне трахать. На хрена такая свобода! Не-е, парень, — махнул он на проповедника, — чего-то ты не то заливаешь. К нам на зону батюшка приходил, он как-то иначе все это ваше хозяйство представлял.

— Заблуждаются те, — снова начал проповедник, — кто думает, что простым раскаянием можно заслужить спасения. Горстка людей спасется…

— А шел бы ты вместе со своей горсткой! — Ржавый, который все это время лежал, вдруг принял сидячее положение на нарах с явным намерением спуститься вниз.

Несмотря на то, что сам проповедник, без сомнения, принадлежал к той самой соли земли, которая непременно обретет спасение на том свете, в текущей жизни ему все-таки не очень улыбалось попасть в лапы татуированного грешника, и он поспешно ретировался, положив на край нар синюю книжицу с золотым крестом на обложке.

— В этой книге вы найдете все ответы, — промямлил он.

— Ладно, давай рви когти отселя! — прорычал татуированный, человек в глубине души добродушный, даже добрый, что он тщательно скрывал, ибо это качество не слишком вязалось с его общественным положением.

Когда проповедник исчез, а вертухай закрыл железную дверь, Ржавый взял книгу, полистал ее и положил обратно на нары.

— Кто тут грамотный, можете читать, — разрешил он.

Охота покрутить книжицу возникла у многих, некоторые даже полистали, почитали кое-что, но в конце концов бросили. Савва взял ее и, раскрыв на одной из страниц, прочел:

«И сказал Он Лазарю: „Встань и иди“».

Все поплыло перед глазами у Саввы. Эта книга называлась «Евангелие», и в ней действительно было много ответов на многие вопросы. Когда Савву переводили в другую камеру, Ржавый, к тому времени успевший искренне полюбить его, любезно разрешил забрать книгу с собой:

— Ты, Саввушка, сам такой же исусик, тебе это в самый раз, а мы уж как-нибудь вашими молитвами…

Это тюремное Евангелие Савва до сих пор носил с собой во внутреннем кармане куртки.

Его очень поддержала тогда эта книга. И когда Савва ушел на свободу, он даже пытался отыскать того проповедника, который приходил к ним в камеру. Он пошел в ближайший храм, но батюшка только покачал головой, выслушав его рассказ:

— Ловцы душ, адвентисты, должно быть, наведывались, — сказал он, перекрестившись. — Видите как, везде, где православный священник не успеет, они пролезут. Надо и мне пойти к узникам. Но нет худа без добра, принес и еретик слово Божие.

Савва дотронулся до кармана, где лежало затрепанное Евангелие. «Чти отца твоего и мать твою», — подумал он. А для этого их надо было найти.

Он встал и снова пошел к тому дому, который казался ему самым знакомым.

Вот детская площадка с остатками песочницы и металлическим остовом качелей. Детей не видно. Их давно перестали выпускать одних во двор, да и выпускать, в сущности, некого. Дети в России перевелись. Савва попытался представить себе, как выглядел этот двор тридцать лет назад, когда в песочнице еще оставался песок, а качели были целыми. На скамейках сидели мамаши с колясками, бабушки с вязаньем… Он зажмурился. Нет, возникавшая картина была лишь воображаемой, ей не хватало плоти и крови реального воспоминания: не было у бабушек и мамаш узнаваемых лиц, и дети вокруг были лишены индивидуальности. Савва еще раз закрыл глаза и пришел к горькому убеждению: он никогда не играл на этой площадке. Он вообще не жил здесь ребенком.

Хорошо, а взрослым? Почему этот двор все-таки кажется знакомым? Он посмотрел на полуразвалившуюся скамейку, от которой остались лишь чугунные боковины, соединенные между собой несколькими рейками, на которых при всем желании нельзя было бы усидеть. И вдруг яркая настоящая картина пронеслась перед его внутренним взором.

Темно. Прохладно, но не холодно. Фонарь освещает стоящий рядом клен, усыпанный желтыми листьями, и они кажутся золотыми. Трава под фонарем еще совсем зеленая. Ранняя осень, видимо — сентябрь.

Высокий плечистый парень, очень хорошо знакомый Савве, сидит на спинке скамейки, поставив ногу на сиденье, и играет на гитаре. Рядом примостились две девчонки, они время от времени перешептываются между собой и хихикают. Савва стоит рядом и внимательно следит за одной из девчонок, одетой в черные брючки. Савва отчетливо вспомнил свое чувство, вернее, чувства, потому что их было много одновременно: любовь, ревность, растерянность, страх. Он не понимал, как относится к нему девчонка в черных брючках: смотрит ли она сейчас на парня с гитарой, потому что искренне восхищается им, или она просто хочет позлить его, Савву, вызвать его ревность. И то, и другое ему не нравилось. А ведь она бывала и совсем иной — ласковой, понимающей. За что же она сейчас так безжалостна с ним? Этого он не понимал и мучился.

Картина погасла, погас волшебный фонарь. Савва постарался вспомнить имена этих людей, образы которых внезапно выплыли из его запертой памяти, но не смог. Не знал он и того, что случилось дальше. Может быть, эта девчонка в брючках стала его женой, а может быть, в тот вечер бросила его, потому тот день и запомнился? Это было равновероятно. Савва прислонился к тому самому развесистому клену, который только что привиделся ему в своем осеннем уборе. Дерево-то помнит…

Сейчас клен был серым и голым, только где-то на самой его вершине болтались потемневшие листочки. Но Савва отчетливо чувствовал, что дерево продолжает жить, только замедленной, уснувшей жизнью. Внутри его под толстой корой древесина не промерзает даже в сильный мороз, но древесные соки ушли далеко под землю в корни. И все же клен жил и излучал энергию, пусть не сильную. Но он не помнил Савву, для дерева все двуногие, как и все четвероногие, — на одно лицо.

Савва снова осмотрел двор. Он снова почувствовал, что знает, что находится в одной из парадных. Но ведь он уже ходил туда, и из этого ничего не вышло, кроме того, что он вытаскивал кошку из-за холодильника и стелил новый линолеум. Ему на миг показалось, что это та самая квартира, которую он ищет, но когда он оказался внутри, то понял, что представлял ее совершенно другой. Он ошибся. Однако сейчас, когда Савва стоял и смотрел на дверь парадной, им снова овладело все то же чувство: он не только помнил эту дверь, он прекрасно знает, что находится за ней. Слева на стене — деревянные почтовые ящики, номера которых написаны коричневой масляной краской. Нижний ящик горел — подожгли хулиганы. На втором этаже с незапамятных времен стоит огромная чугунная ванна. Здесь когда-то делали ремонт, но сил стащить это чудовище вниз не нашлось.

Савва продолжал стоять опершись на клен и скрестив руки. В этот момент во двор вошли трое, излучавшие сильное грязно-красное свечение. Те, кто свечения не видят, все равно ощутили бы его, назвав чувством опасности. Эти люди направлялись куда-то с очень агрессивными намерениями. Все трое были вооружены, это Савва также видел совершенно отчетливо. И в то же время, особенно у того, который был в группе главным, в шлейфе имелся заметный зеленоватый луч страха и неуверенности. Из его подручных один имел элементы грязно-желтого. Все, что происходило, было для него скучной рутиной. Второй, напротив, временами выходил в бурый, даже бордовый. Это совсем нехорошо. По-видимому, насилие доставляет ему удовольствие. Такие люди оказываются самыми опасными. Савва всегда инстинктивно сторонился тех, кто выдавал такое буроватое, темно-красное с грязной примесью, свечение. Он видел их и среди заключенных, но еще больше их оказывалось среди нижних представителей власти — вертухаев, надсмотрщиков, людей, которые добровольно выбрали свой род занятий. Мучить других на совершенно законных основаниях для таких — замечательная работа. В старое время можно было устроиться в палачи, но палачей было мало, теперь же это доступно каждому, достаточно поступить в милицию.

Савва еще многое мог бы увидеть в этой троице, но она свернула именно в ту парадную, о которой он только что размышлял. Савва забеспокоился. Он вдруг понял совершенно ясно: они идут к той женщине, которой он помогал доставать кошку из-за холодильника. Она ведь рассказывала ему о них. Те самые бандиты, что поставили ее «на счетчик». Как же он раньше не догадался. Ведь когда она говорила, он представлял себе их именно такими. Просто забыл об учительнице и ее семье. Хотя она и живет в том самом доме, на той же лестнице, в той же квартире.

Савва двинулся к парадной. Со стороны могло показаться, что он идет медленно, даже лениво. На самом же деле он шел очень быстро, и любой другой человек рядом с ним вынужден был бы бежать, чтобы не отставать от него.

Трое поднимались пешком, как эти люди делают всегда. Они не доверяют лифтам, видя в них ловушки. Савва тихо шел на полтора пролета ниже (отметив, что на втором этаже никакой ванны нет). Отсюда он не мог видеть их фигуры, но шлейфы их сияния виднелись в проеме между пролетами лестницы. Главный на самом деле был наиболее слабым звеном. Савва понял это еще во дворе. Кто-то совершенно напрасно доверяет ему подобные задания. Агрессивности было мало, и она казалась искусственно раздуваемой при помощи рассудка. Красноватое свечение то и дело смешивалось с синим сомнением, что порождало нечто сиреневато-лиловое, что уж совсем не вязалось с задачами вымогателя долгов и киллера-убийцы. Проблескивал и темно-зеленый страх, и, как ни странно, голубоватая совесть. Ее, правда, тут же забивал раздуваемый красный. С этим человеком можно было поработать.

Гораздо хуже дело обстояло с его подручными, шедшими на полшага сзади. Один, судя до всему, был просто дебилом с агрессивными наклонностями. Он, видимо, получал определенное удовольствие от насилия над другими. Ничего, кроме агрессии, пустоты и скуки, в нем не вычитывалось. С такими Савва предпочитал не иметь дела. Учитель, бывало, говорил о душах людей, как будто их можно видеть — как говорили бы о волосах, цвете глаз, форме ушей. «Видишь, душа-то у него какая пегая, — говорил Учитель о местном авторитете, — как шкура олененка». А о душе магазинщицы из далекого поселка сказал: «Так вроде ничего, серединка на половинку, но к сердцу-то слева больно темна. И с годами все хуже, я же ее не первый год знаю. Лезет эта темнота, как туча перед грозой».

Со временем Савва тоже научился видеть души, хотя для этого ему приходилось напрягаться, свечение же он видел так, как обычный человек видит у другого руки, ноги, голову. Так вот, у первого помощника душа была серой, переходящей в черное. С таким человеком можно сделать только одно — полностью стереть все, что в нем есть, и вложить в него новое содержание. Это очень трудно и требует невероятных затрат энергии. Савва делал это только однажды, в той самой камере предварительного заключения. Но тогда от этого зависела жизнь его и многих других заключенных. Впрочем, такие люди опасны не только в тюрьме, они опасны везде.

Второй был немного лучше. Он не выдавал особой агрессии, но в нем не было также ни страха, ни сомнений. Простой человек, подчиняющийся обстоятельствам и выполняющий то, что ему говорят. Тут все зависит от того, в какие руки он попадет.

Все трое дошли до четвертого этажа и остановились. И тут в самый, казалось бы, неподходящий момент перед внутренним взором Саввы мелькнула картина: он и та девушка в брючках, которую он только что вспоминал во дворе у клена, стоят перед этой дверью. Видение мелькнуло и исчезло. Савва даже не понял, ждут ли они кого-то, или она собирается открыть дверь (а может быть, он?). Значит, это было здесь, в той самой квартире. Почему же в прошлый раз, когда он там был, ничто не показалось ему знакомым?

Наверху раздался голос:

— Ольга Васильевна, к вам.

Наступила пауза. В квартире молчали. Савва знал, что там кто-то есть. Очевидно, это было известно и этим троим.

— Ольга Васильевна, мы прекрасно знаем, что вы дома. Лучше откройте по-хорошему, вы ведь отлично знаете, что у нас есть ключ.

Ответа по-прежнему не было. Наступило недолгое молчание, после чего раздался звук открываемой двери, которая немедленно закрылась. Савва бросился наверх. Перед ним выросла массивная металлическая с сейфовым замком дверь. «Идиот, какой идиот!». — он ударил себя кулаком по лбу. Он на миг забыл, что в квартире Ольги железная дверь. В его воображении, в той картине, которая вырвалась из подсознания, дверь была совершенно другой, и Савва теперь отчетливо вспомнил ее. Это была старая филенчатая некрашеная дверь, обшарпанная и со множеством звонков. Дверь огромной коммуналки! Значит, он жил или бывал в ней раньше, до того, как туда переехала Ольга с семьей.

Но все это сейчас было не так уж важно. Главным было совсем другое. Надо было каким-то непостижимым образом прорваться внутрь, нужно спасать человека. В намерениях только что открывшей дверь троицы Савва не сомневался.

Не обижайте общество защиты животных

В это время человек, похожий на Скунса, припарковал машину на боковом ответвлении от загородного шоссе, вынул из потертой сумки мини-компьютер, присоединил свою супермощную трубочку и через несколько минут вывел на экран очередное сообщение:

Дорогой друг! Вам снова передает привет наш клиент из Страны восходящего солнца. Готовы ли вы выполнить его маленькую просьбу?

— Надеюсь, для этого не нужно ехать в Москву?

— Нет, но для этого надо быть в Петербурге.

— Так это житель криминальной столицы?

— Я бы сказал, один из отцов этого города.

— Каков гонорар, уважаемый посредник?

— Столько же, как в первом случае.

— Я готов принять данные.

— Посылаю, дорогой друг. Хорошо бы на этот раз обойтись без собачек. Нельзя сердить Общество защиты животных. Да и мне, честно говоря, было бы грустно.

— Обещаю пользоваться чисто техническими средствами.

— Спасибо, дорогой друг. Мне в самом деле жалко собак, даже если они кошки.

— Согласен. Я сам у комаров прошу прощения перед тем как прихлопнуть. Желаю вам удач, уважаемый посредник.

* * *
Давно, когда Беневоленский был пацаном, его отца пригласили на совещание в Смольный. О чем понадобилось совещаться обкому партии с профессором-урологом, Георгий Иванович не помнил, зато помнил другое, как отец несколько лет подряд с важностью рассказывал о своем посещении Смольного, о том, как всех пропускали по спискам, а после совещания выдали талоны на посещение смольнинской столовой. Правда, сам секретарь обкома обедать с ними не пошел, там обедали многочисленные инструкторы. А секретарю доставляли пищу в кабинет.

— Обед простой, но очень вкусно приготовленный и очень дешевый, раза в два дешевле, чем в нашей институтской столовой, — заканчивал он свой торжественный рассказ.

Теперь Беневоленский мог являться в Смольный столько раз, сколько ему заблагорассудится, и в тамошнюю столовую тоже, но только он туда не рвался. Однако в этот вечер он стоял вместе с другими гостями за фуршетным столом на приеме у губернатора. Это был не Смольный, а более уютный особняк на Каменном острове. Прием устроили по случаю годовщины чрезвычайно удачно прошедших выборов. Губернатор помнил добро и собрал тех, кто помог ему эти выборы провести. Так сказать, самых-самых.

Беневоленский только что произнес удачный тост — не длинный, с юмором и содержащий приятный намек на тему: «Ты ко мне по-человечески, и я к тебе…».

Ему же надо было обязательно переговорить с председателем комитета по строительству, с которым он хотел прокрутить одно неплохое дельце в связи со строительством транспортного кольца. Из-за этого-то, в принципе, он и пришел на этот прием. Переждав минут десять, он воспользовался удобным моментом и, слегка передвинувшись, встал рядом с нужным человеком. Председатель комитета был человеком улыбчивым и радушным. Они тут же слегка обнялись, изобразили дружеский поцелуй и заговорили о деле.

Неожиданно Беневоленский почувствовал на себе чей-то тяжелый взгляд. Он повернул голову чуть вправо и увидел стоящего с бокалом в руке, весело беседующего, одетого в элегантный вечерний костюм человека, чрезвычайно похожего на Скунса.

«Уже мерещиться начинает!» — подумал он и сбился с так удачно начатого разговора. Тут около председателя комитета остановился кто-то новый и, воспользовавшись «правом подошедшего», затеял свой непринужденный, но явно деловой разговор.

— Завтра перезвонимся, — бросил Беневоленскому председатель. Ему-то эта беседа тоже была нужна.

Беневоленский, чтобы проверить еще раз, взглянул на предполагаемого Скунса, они на мгновение встретились глазами, и ему показалось, что из этих глаз на него глянула вся бездна Вселенной. Однако высматривал-то этот человек не Георгия Ивановича, а председателя комитета.

Утром секретарь Беневоленского соединил его с номером председателя в Смольном ровно в десять. В начале рабочего дня смольнинских чиновников проще застать на месте. Георгий Иванович взял трубку, но вместо председателя комитета услышал испуганный голос:

— Разве вы не знаете? Он погиб вчера вечером. Его машина упала с моста.

И возникло у Беневоленского страшное ощущение, словно он только что держал за руку саму Смерть.

Несвятая троица

На миг Савва замер перед дверью. Он ощутил ее как огромный холодный массив, неподвластный его силам. Он закрыл глаза. А может быть, этот массив все-таки не такой уж неподвластный… Ведь поле и вещество суть та же материя, вопрос только в том, может ли его человеческое поле воздействовать на такой неподвижный и тяжелый кусок вещества.

Савва раскинул руки в стороны, широко расставил ноги и, слегка запрокинув голову назад, замер. Стороннему наблюдателю могло показаться, что какой-то странный человек по непонятной причине пристально уставился на обитую обожженной вагонкой дверь, застыв в неестественной лозе. На самом деле Савва ничего этого не видел, ни вагонки, ни двери, он был полностью сосредоточен на скрытом за тяжелой металлической обшивкой сейфовом замке. Его части уходили далеко в стену, вправо, верх и вниз, и лишь напряжением всех сил было возможно сдвинуть их с места.

Сторонний наблюдатель был бы не прав. На площадке перед дверью на самом деле не было никакого человека, а был излучатель энергии, причем направленного энергетического потока.

И металл поддался. Савва видел, как скрытый механизм замка сначала очень медленно, а затем все быстрее двинулся с места. Он закрыл глаза. Еще одно, последнее усилие — и замок щелкнул. Дверь была открыта.

В действительности Савве просто повезло. Старший из бандитов повернул ручку лишь один раз, и замок был заперт только на один оборот. Иначе сил Саввы скорее всего не хватило бы.

Но теперь путь перед ним свободен. Савва опустил руки, и они плетьми упали вдоль тела. Он открыл глаза и снова закрыл. Он был выжат совершенно. Усилие по открыванию двери полностью лишило его энергии. И было совершенно непонятно, что же делать дальше. Он мог свободно пройти в квартиру, но был не в состоянии ничего предпринять.

Изнутри послышался сдавленный женский крик. Савва только глубоко вздохнул и сделал неверный шаг вперед. На полусогнутых ногах он подошел к двери и открыл ее. С кухни послышался еще один сдавленный крик, захлебнувшийся, как будто чья-то ладонь зажала рот кричавшей женщине. Савва сделал еще несколько нетвердых шагов и остановился, облокотившись спиной о стену и тяжело дыша. Перед глазами плыли предательские синевато-черные круги, что говорило о том, что его энергия на исходе и он сейчас может просто отключиться. «Держись. Ты должен держаться», — продолжало говорить сознание, но тело переставало его слушаться. В конце концов, тело лишь инструмент, пусть и достаточно совершенный. Но никакой инструмент не может выносить слишком высоких нагрузок. Даже простейший топор или пила придут в негодность, если колоть или пилить ими с бешеной скоростью не переставая. А человеческое тело куда более сложнее, чем топор или пила. И к тому же работает как бы на аккумуляторе.

Так вот теперь эта встроенная в Савву батарея выдохлась совершенно. В таких случаях прибор или инструмент просто выключаются. Экран тухнет. Чего и следовало ожидать в данном случае. Савва перестал видеть и слышать. Окружающая действительность стремительно исчезала.

Внезапно Савва почувствовал слабое тепло в ногах повыше лодыжек. Живое существо стояло рядом с ним и терлось о его ноги с первобытной лаской, передавая опустошенному телу частички своей энергии. Чернота вокруг утратила плотность и вновь разбилась на синеватые круги, постепенно становившиеся все прозрачнее. Савва глубоко вздохнул и посмотрел вниз.

— Привет, Пуня, — сказал он.

— «М-рр», — ответила кошка.

Савва наклонился к ней и стал гладить густую шелковистую шерстку. Возможно, дело было в образовавшемся путем трения электричестве, но сил у него заметно прибавилось. Или это верно, что кошки могут служить медиатором между человеком и энергией космоса? Наверное, могут. Если захотят, конечно.

— Вот что, мамочка, — вдруг послышался грубый голос из кухни. — Хватит придуриваться. Подписывай давай. А то хуже будет.

Савва обрел слух, значит, минуту назад был его лишен.

— Готовь паяльник, Мишаня.

Раздался приглушенный крик, как кричал бы кто-то с кляпом во рту. Это была Ольга. В ответ недвусмысленно хмыкнули.

— Послушайте, Ольга Васильевна, — это говорил главный, — от вас требуется мелочь — только поставить свою подпись на доверенности. Остальное предоставьте нам. Ну и вещички, конечно, придется собирать. Два-три дня у вас на это будет, может быть, все четыре.

— Ладно, хватит! — Это был помощник, тот, что получал удовольствие от насилия. — Паяльничек готов.

— Да брось ты, ей бы сейчас стакан водки, и все как миленькая подпишет.

— Нет! — удалось произнести Ольге.

— Ты сама нарвалась, сука!

Савва распахнул дверь на кухню.

Ольга сидела на стуле посреди кухни. Ее красивые каштановые волосы были спутаны, по щеке текла кровь. Левая рука была плотно привязана к туловищу, ноги связаны, рот заклеен скотчем. Один из бандитов держал ее за правую руку, другой — главный — подносил к ее глазам какую-то бумагу. Третий стоял у плиты и поигрывал паяльником, кончик которого стремительно розовел.

Они увидели входящего Савву, но прежде чем успели что-то осознать, тот сказал, обращаясь к «садисту» (как он прозвал его):

— Паяльник — в раковину!

На миг короткое плотное тело застыло, как будто в немом вопросе, а затем сильная рука, обтянутая кожей, послушно бросила паяльник в раковину. Зашипела попавшая на раскалившийся конец вода. «Садист» опустил руки вдоль туловища и молча смотрел на Савву, как будто ждал следующих распоряжений.

Савва чувствовал, что силы на исходе, но останавливаться было нельзя. Он увидел на столе недопитый кофе. Ольга, видимо, пила его, когда в дверь позвонили. Не спуская глаз с застывшего «садиста», Савва взял чашку со стола и медленно выпил кофе. Он знал, что сейчас через минуту-другую последует мощный выброс энергии, но он будет последним. Поэтому приходилось поневоле быть экономным.

— Все трое, — ровным, даже будничным голосом сказал Савва, — повернуться и выйти из квартиры. Вы идете до метро, спускаетесь вниз и едете до станции «Невский проспект». Там вы выходите наружу. Вы ничего не помните о том, что произошло здесь после того, как вы вошли в этот подъезд. Выполняйте.

Второй бандит («дебил», как назвал его Савва), который все еще продолжал сжимать Ольгину правую руку, отпустил ее.

Под пристальным взглядом Саввы все трое повернулись и, будто построившись, друг за другом вышли из кухни. Первым двинулся к двери главный, «садист» подчинился последним. А еще через момент Ольга и Савва услышали, как открылась, а затем снова закрылась входная дверь.

— Ольга Васильевна, — сказал Савва, — паяльник из розетки… — и как подкошенный упал на пол.

Ольга в течение всего этого времени сидела без движения, потрясенная тем, что происходило на ее глазах. Теперь же, когда Савва упал как подкошенный, она очнулась, быстрым движением сорвала с лица клейкую ленту, а затем выдернула паяльник из розетки. На раковине, однако, остался невыводимый след.

Следующим действием Ольги было освободиться от стягивающих ее пут. Со свободной правой рукой это было делом секунды. После этого она бросилась к своему спасителю.

У нас в комнате лежит экстрасенс

Савва лежал на спине на том самом линолеуме, который они вместе недавно стелили. Лицо было спокойным, но мертвенно-бледным, руки вытянуты вдоль туловища. Ольга взяла его за запястье — пульс не прощупывался. Он был похож на мертвого, а точнее — на человека в состоянии глубокой комы.

«Господи, да что же делать?» — в панике думала Ольга.

Нормальный человек без особых колебаний уже давно бы вызвал «скорую помощь», да еще и милицию в придачу, но Ольга все еще в нерешительности стояла над распростертым на полу Саввой.

Подошла Пунечка и улеглась прямо у его головы.

Насчет милиции Ольга сомневалась. Что она им скажет? Как объяснит исчезновение бандитов? Ее примут за пьяную или сумасшедшую, или за ту и другую одновременно. Но вот «скорую помощь» вызвать, безусловно, следовало. Ольга двинулась в коридор, но тут безжизненное тело на полу шевельнулось.

— Не надо… «скорую»… — прошептал Савва. — Пройдет.

— Так что же мне делать? — спросила Ольга, но он уже снова впал в забытье.

Пришедший домой Торин-Павлуша очень удивился, увидев на кухне лежащего на полу человека, в котором он узнал того самого единственного в мире взрослого, который заинтересовался эльфийским языком.

— Он упал в обморок, — сказала Ольга. — Видимо, полная потеря сил. Помоги-ка мне, давай перенесем его на диван в большую комнату.

Савва оказался совсем не тяжелым, и мать с сыном перенесли его на диван, причем Савва так и не проснулся.

Ольга укрыла своего спасителя пледом, задернула шторы, выключила свет и на цыпочках удалилась, прикрыв за собой дверь. Стоило ей уйти, как в комнату пробралась Пуня. Она осмотрелась, а затем направилась прямиком к дивану, прыгнула и устроилась под боком у Саввы, уютно свернувшись калачиком. Каждый делал то, что мог.

Было бы лучше, если Ольга не стала бы задергивать шторы, а, наоборот, раскрыла бы окна настежь. Но она не знала об этом и устроила обессилевшего Савву так, как ей казалось лучше всего. Добро тоже лечит.

Ольга и Павлуша ушли на кухню и, чтобы не шуметь, закрыли за собой двери.

— Что случилось, мама? — спросил Павел, с удивлением вынимая из раковины остывший паяльник и разглядывая валявшиеся на полу обрезки веревки и обрывки клейкой ленты.

Ольга молча налила воду в чайник и также молча поставила его на огонь. Она не была уверена, надо ли ребенку знать о том, что произошло. Но если это повторится снова, что тогда? Это может случиться и в ее отсутствие. Дети должны знать об опасности, к тому же Ольге совсем не хотелось врать, а ведь тогда пришлось бы придумывать какое-то объяснение и веревкам на полу, и паяльнику в раковине.

Ольга села к столу и сказала:

— Сейчас я тебе все объясню. Но постарайся не пугаться, а воспринимать все спокойно. Как говорил Горбачев, таковы реалии наших дней.

Когда через некоторое время домой вернулся Петр, младший брат встретил его в прихожей и серьезно сказал:

— Постарайся воспринять это спокойно и без паники. Но нам надо быть начеку. На нас наезжали бандиты.

— Опять белые гномы? — рассеянно спросил Петр.

— Нет, настоящие бандиты. Они хотят отнять у нас квартиру. А в большой комнате лежит экстрасенс.

— Ты, часом, не заболел? — скривился Петр. — Какой еще экстрасенс?

— Обычный. Он у нас был уже, линолеум стелил, помнишь?

— Ну и фантазия! Это увлечение Толкиным до добра не доведет! — махнул рукой старший брат и стал снимать куртку.

— Да при чем здесь Толкин! — возмутился Павел. — Я тебе дело говорю. Вот спроси у матери.

Петр открыл дверь на кухню.

— Мама, у нас действительно что-то происходит? — с порога спросил он.

— Да, — спокойно ответила Ольга. — Я сейчас введу тебя в курс дела. Только не волнуйся, воспринимай все совершенно спокойно.

Ольга в нескольких словах рассказала обо всем, что прежде скрывала от обоих сыновей: о том, как в результате дефолта отец оказался должен крупную сумму, поскольку незадолго до кризиса перевел актив фирмы в рубли для закупки товара. В результате кредиторы, вернее, те, кто считали себя его кредиторами (потому что сами они хорошо нагрели на этом руки), наняли профессиональных выколачивателей долгов. Это уже отъявленные бандиты, которые с самого начала требовали сумму в полтора раза большую начальной, а затем и вовсе «включили счетчик». Поскольку и это не помогло, они решили действовать силой и буквально пару часов назад явились в квартиру, чтобы заставить ее подписать генеральную доверенность на квартиру и все остальное имущество. Если бы это удалось, то им пришлось бы сейчас самым спешным образом собирать вещи, потому что квартира скорее всего была бы продана уже сегодня вечером.

— Но тут произошло чудо. Самое натуральное. В самый ответственный момент на пороге кухни появился Савва, по команде которого бандиты немедленно покинули квартиру, — закончила Ольга рассказ.

— Но как он это сделал? — не поверил Петр. — Он действительно что-то вроде экстрасенса? Вы считаете, это правда?

— Правда или нет, но по его команде бандиты ушли, — пожала плечами Ольга. — Вон, паяльник включенный в раковину бросили.

— Слушай, неужели ты веришь в подобную чепуху? — удивился Петр. — Слушай, мама, все может быть гораздо серьезнее! Ну ты подумай, как он мог заставить троих сильных мужиков встать и уйти?! Да они его одной левой… Нет, тут что-то не то!

— Ты вспомни, какой он.

— Да помню я его! Мне он тогда понравился, было в нем что-то такое не от мира сего, что ли… Но тут он тебя парит, ты уж извини. Савва Морозов… Тоже мне баба Нюра нашлась! И он что, по-прежнему здесь?

— Да, спит на диване в большой комнате.

— Ты что, его и ночевать оставишь?

— Не вижу другого выхода.

— Да ты с ума сошла, мама! Это какое-то мошенничество. Он ночью откроет им дверь, они вынесут компьютеры, да мало ли что? Ты сама подумай, какое странное совпадение, что он пришел именно в тот момент, когда здесь были бандиты! Нет, здесь дело явно нечисто!

Петр встал и решительно направился в гостиную.

Там оказалось очень темно. Когда его глаза привыкли к темноте, Петр увидел, что над диваном тьма рассеивается, как будто там находился источник несильного свечения. Петр пригляделся и увидел устремленные на него зеленые глаза, которые светились совершенно явственно. Ему понадобился миг, чтобы сообразить, что это кошка.

— Пуня! — позвал Петр, и зверек соскочил с дивана, издавая сухое потрескивание и разбрасывая вокруг себя сноп синеватых искр.

— Пуня, — обалдело прошептал Петр.

В этот момент свечение погасло, и он понял, что комнату освещал голубоватый свет, пробивавшийся через синие шторы. Да и Пуня, мурлыкавшая у его ног, была знакомой и родной кошечкой, милой и совершенно обычной.

Петр взял кошку на руки и прошел на кухню, где мать как ни в чем не бывало мыла посуду.

— Мам, — сказал Петр. — Пуня говорит, что все правда.

— Я рада, что ты хоть кому-то доверяешь, — ответила Ольга.

— Но этого же не может быть. — Петр потер лоб рукой. — Это же ерунда какая-то — всякие сверхъестественные силы, ясновидящие, телекинез… Это же противоречит…

— Чему это противоречит?

— Науке, здравому смыслу.

— Здравому смыслу то, что делает Савва, возможно, и противоречит, но на одном здравом смысле далеко не уедешь. Здравый смысл нам настоятельно подсказывает, что Солнце ходит вокруг Земли. Превращение пространства во время и наоборот — тоже не сахар для здравого смысла, так что это не аргумент. Ты же физику проходил, что там в квантовой механике говорится про единство вещества и поля? Любое физическое тело в любой момент испускает электромагнитное излучение. То есть даже вот эта вилка сейчас его испускает, табуретка, на которой ты сидишь. А уж тем более человек! В нем же происходят сложнейшие процессы. Представляешь, какое у него сильное должно быть поле.

— И Савва Тимофеевич его видит?

— Не знаю, глазами ли именно он видит, но он чувствует поле другого человека очень точно. Собственно, мы все чувствуем поля друг друга, поэтому какой-то человек может вдруг показаться нам противным или, наоборот, симпатичным без всяких, казалось бы, на то оснований. Но мы только смутно ощущаем общий фон, а Савва Тимофеевич видит детали.

— Да уж, — почесал голову Петр. — И он что же, умеет даже читать чужие мысли?

— Видимо, до какой-то степени да.

— Не хотел бы я, чтобы кто-нибудь постоянно читал мои мысли, — покачал головой Петр.

— Вот как? — насторожилась Ольга. — Тебе есть что скрывать?

— Нет, но и голым перед другими тоже неприятно выставляться.

— Тогда тебе, возможно, придется иногда отвечать на не очень приятные вопросы, — с внезапной жесткостью сказала Ольга. — У меня есть один. Ты готов ответить?

— Да… — растерянно пробормотал Петр, совершенно не подозревая, куда клонит мать.

— Кто такая Диана? — спросила Ольга. — Ив каких вы с ней отношениях?

— Диана… — опешил Петр, который ожидал любого вопроса, но только не этого.

У него на языке вертелись разные варианты: «Не суйся не в свое дело! Она, собственно, никто, и никаких отношений с ней нет. Я не понимаю, о чем ты говоришь». Такого варианта, чтобы сказать то, что есть на самом деле, даже не возникало. Потому что действительно, кто она такая, эта Диана? По сути дела, он сам не имел об этом никакого представления, по крайней мере не мог быть стопроцентно уверен ни в том, что она молодая, ни даже в том, что она женского пола.

— Да, Диана, — повторила Ольга, поскольку пауза затянулась. — Диана, петерлинк-ком — или как-то так? Ты что, стал адептом секса по Интернету?

— Что? — Петр не верил своим ушам. — С чего?.. Да как?.. — Он затряс головой. — Да нет, конечно! Что я, совсем свихнутый? И как только тебе такое могло прийти в голову?!

— А что еще я могла думать? — ответила Ольга. — Ты тратишь бешеные деньги на болтовню в реальном времени неизвестно с кем, делаешь это всегда в мое отсутствие, твой почтовый ящик заперт, ты решительно не хочешь разговаривать со мной на эту тему, сколько я ни пыталась… и что ты прикажешь мне думать в такой ситуации?

— Все что угодно… — пробормотал потрясенный Петр. — Только не это. Я думал, ты мне доверяешь… Как же можно так вот — не верить.

— Доверяю, конечно, — смягчилась Ольга. — Но и ты меня пойми. Только и слышишь, что родители понятия не имели о том, что их дочь наркоманка, пока не было уже слишком поздно. Они тоже доверяли, считали, что у них хорошая дочь. В наше время столько всего наслушаешься, что голова пойдет кругом.

Ольга замолчала и отвела глаза.

— Я понимаю тебя, мама, — сказал Петр. — Прости, что я тратил так много компьютерного времени. Я, кстати, хотел тебе сказать, что нашел работу, и теперь просто куплю вечерний пакет у какого-нибудь провайдера не самого дешевого, и эта проблема будет решена. А насчет Дианы… Это совсем не то, что ты подумала. Она просто друг по переписке, как, знаешь, раньше были такие, назывались пен-френд. И в то же время… она замечательная девушка. Смешно так говорить, я знаю, я никогда ее не видел, даже не слышал ее голоса, не представляю, как ее на самом деле зовут, но она… она, правда, замечательная. В жизни, я имею в виду в реальности, я таких не встречал. Хотя она-то и есть самая настоящая реальность. А ящик я закрывал, даже не знаю зачем…

— Личные письма часто запирают на замок, — вздохнула Ольга. — Это как раз можно не объяснять.

— Ну вот прочитай хотя бы одно ее письмо, — с жаром сказал Петр. — Пожалуйста. Ты сразу поймешь, какая она замечательная.

— Петр, я совершенно не желаю читать чужие письма, — улыбнулась Ольга.

— Нет, мама, пожалуйста, прочти, это очень важно для меня! — настаивал Петр.

Он бросился к компьютеру, вышел в свой почтовый ящик, быстро набрал код, который оказался довольно немудрящим — «Диана», — и вывел на экран последнее письмо, после которого она замолчала.

— Я тебе верю, Петруша, — сказала Ольга. — И мне совершенно не обязательно читать, что она тебе написала. Прости меня за то, что я в тебе сомневалась.

— Мама, я не поэтому прошу, — взмолился Петр. — Есть еще одно обстоятельство… Понимаешь, что-то случилось: несколько дней назад она перестала выходить в чат и писать тоже перестала. Я не понимаю, в чем дело. Может быть, я ее чем-то обидел, может быть, написал что-то не то. Ну, если ты ее письмо читать не хочешь, прочти хотя бы мое. Скажи, есть в нем что-нибудь, что может показаться обидным? Ну, вот если бы ты была сейчас молодой девушкой и получила бы такой е-мейл, ты бы что подумала?

Петр вывел на экран то самое письмо, после которого Диана замолкла:

Селяне шумною толпой
На штурм сельмага устремились…
— Надо же, а ты у меня, оказывается, не лишен поэтического дара, — засмеялась Ольга, прочтя письмо. — Ну что тебе сказать? Получи я в свое время такое вот послание (тогда оно, конечно, было бы бумажным), я бы не обиделась. — Ольга хмыкнула. — Скорее даже напротив. Мне бы понравилось такое письмо. Но, понимаешь, я могу говорить только за себя. Трудно решать за другого, особенно если его в глаза не видел. Ты все-таки мой сын, возможно, мы в чем-то мыслим одинаково.

— Ну хорошо, мам, — не унимался Петр. — У тебя же ученицы примерно такого возраста, как Диана… — Он осекся. — Я так думаю, хотя теоретически, конечно, это может быть негр преклонных годов… Ну все равно, как ты думаешь, твоим ученицам такое письмо понравилось бы?

Ольге на ум пришла Даша Пославская. Она представила ее лицо.

— Да пожалуй, что да. Мне, по крайней мере, так кажется.

Ольга посмотрела на сына. Петр глядел на нее с мольбой. Она поняла, что сын действительно очень переживает.

— А знаешь что, — сказала Ольга. — Давай спросим Савву Тимофеевича, когда он проснется. Может быть, он что-нибудь присоветует дельное.

Петр кивнул, а затем спросил:

— Он останется у нас?

— Сегодня наверняка, а там посмотрим. Во всяком случае, он пробудет столько, сколько посчитает нужным.


Часть третья

Приятное приглашение

Когда Петр впервые сам вошел в Интернет, у него от счастья закружилась голова — столько было здесь информации на любой вкус и уровень. Потом-то он научился пользоваться этой информацией выборочно, экономя дорогое время. Многие на этом и останавливаются. Куда уж больше!

Но у Пети наступил следующий этап. Он освоил HTML, что по-русски звучит как «Гипер-текст-маркет-ленгвидж» — тот самый язык, без которого невозможно сделать ни один сайт. В России компьютерное обучение хотя и происходит по книгам «для чайников», но еще больше оно передается из рук в руки, или от мозга к мозгу. Как в древние времена — компьютерное племя одного поколения вручает свои знания и умения более молодому.

Скоро Петя познал еще более высокую науку — обращение со скриптами. И дело пошло. Он увлекся созданием собственных сайтов, словно токующий тетерев, словно композитор, сочиняющий симфонию лично для себя, А когда прочитал интернетовское объявление о всероссийском студенческом конкурсе — послал их туда.

Смысл обычного сайта — в информации, которую он несет. Но Петины были, по сути дела, всеинформационными. Они существовали сами по себе как произведение нового искусства. В жизни так бывало не раз — человек десятилетиями пишет стихи для себя, не думая их печатать, и умирает, так и не догадываясь, что он был настоящим поэтом. И лишь спустя годы какой-нибудь внук найдет на чердаке или под диваном в пыли рукописные записи на полуистлевших страницах, а мировая литература — ахнет!

К счастью, с Петром этого не произошло. Его сайты сразу произвели впечатление на жюри. А теперь его пригласили на работу из офиса самого Беневоленского.

— Что ж вы, юноша, прячетесь? — недовольно спросил офис-менеджер, солидный сорокалетний мужчина, когда Петр пришел по указанному адресу в красивый особняк напротив Петропавловской крепости, поблизости от Дома ученых. — Вас рекомендуют как выдающуюся личность, мы вам звоним, а там говорят, что такие здесь не живут. У вас заморочки какие-нибудь дома?

— Нет, никаких заморочек у меня нет, — ответил слегка смущенно и испуганно Петр.

— А то смотрите, мы можем для вас и квартиру снять. Фирма оплатит.

Это были настоящие работодатели, не то что всякая шушера, которая уговаривала его за пятьдесят баксов делать эротические сайты.

* * *
— Нам нужно изготовить четыре сайта. Один — личный сайт самого Георгия Ивановича. Может быть, я сумею организовать для вас пятиминутную с ним встречу. Чтобы вы прониклись масштабом… Три — по трем главным направлениям. Их тоже необходимо выполнить на самом высоком уровне.

— А договор будет? — несмело спросил Петр.

Более опытные знакомые утверждали, что без договора и аванса даже начинать работу нельзя. «Получат готовую дискету и кинут. Правда, и с договором тоже — все равно кинут», — мелькнуло в голове Петра.

— Договор мы подготовили. — Солидный офис-менеджер посмотрел на него с пониманием. — Советую не спешить с подписанием. Изучите спокойно условия. Если понадобится, уточним. Само собой, любая информация о вашей работе — конфиденциальна.

Петр взглянул на первую страницу договора и увидел такую сумму, от которой могла вскружиться голова любого студента. Да и не только студента, а и профессора тоже.

— Здесь у вас не ошибка? — спросил он, стараясь не показывать напряжения в голосе. — Десять тысяч — это ведь рублей, не долларов?

— Нет, Петр Геннадьевич, долларов, — мягко уточнил офис-менеджер. — Мы ведь разговариваем о высоком международном уровне. Другого нам не надо. Причем это — обусловленный минимум. За отлично выполненную работу и сданную в срок Георгий Иванович, я уверен, вас премирует еще на сто процентов.

— Когда можно начинать?

— Да хоть сейчас, все материалы для вас подготовлены. Правда, есть одно маленькое условие: их нельзя выносить из офиса. Поэтому работайте только здесь. Сканеры, принтеры, пентиум-три — все к вашим услугам. Правда, этот компьютер без выхода в Интернет. Но ведь вам он и не понадобится. А если что нужно будет скачать, говорите мне, я вам помогу.

— Мне можно работать ночью?

— Ночью? — переспросил менеджер и чуть-чуть подумал. — Хорошо. Предупредите заранее, я сообщу службе безопасности.

— Тогда я съезжу на лекцию и вернусь. И останусь на ночь. Это можно?

— У нас можно все, что идет на пользу работе, — улыбнулся менеджер. — Договор будет лежать рядом с компьютером. Проведем через бухгалтерию, и получите аванс — двадцать пять процентов.

Разговоры с гостьей

— Ольга, у тебя что, мужик появился? — Когда такой прямой, поставленный без обиняков вопрос прозвучал во время телефонного разговора с одной из старых университетских подруг Риммой Мальцевой, Ольга даже опешила.

Во-первых, ее поразила скорость, с которой распространяются слухи. Ведь прошло всего несколько дней с тех пор как Савва поселился у нее в квартире, а это событие уже стало «достоянием общественности».

— Это совсем не то, что ты думаешь, — сухо отрезала Ольга, которой совершенно не хотелось ничего объяснять.

— Что ты имеешь в виду? — допытывалась Римма. — А я-то было подумала, что ты Гришке нашла замену. А что? Я только — «за». Хватит соломенной вдовой сидеть. Он там по заграницам шатается, а ты должна своих пацанов тащить!

— Я же тебе говорю, — спокойно возразила Ольга, — это совсем не то, что ты думаешь. Это никакая не замена Григорию.

— Тогда на хрена он тебе? Лишние носки стирать? — искренне удивилась Римма.

— Давай о чем-нибудь другом, ладно? — устало попросила Ольга.

Однако подруги не сдавались. Римма позвонила Вале, Валя — Маше, та — Наташе и Борису. Короче, все по очереди стали осаждать Ольгу вопросами: кто да что? Кончилось тем, что Римма Мальцева, вооруженная тортиком и букетом чахлых хризантем, собственной персоной объявилась на пороге Ольгиной квартиры.

— Картина Ильи Ефимовича Репина «Не ждали»! — бодрым голосом возвестила она. — Чай да сахар, как говорили наши бабушки. Пустите или как?

— Да проходи, проходи, — ворчливо сказала Ольга, которая была явно рада подруге. — Цветы — в вазу, торт — на стол. Раздевайся, я сейчас чайник поставлю.

— А я на минутку, — говорила Римма. — Просто проходила мимо твоего дома, свет вроде горит, дай, думаю, загляну, на мальчишек твоих посмотрю. Я же их уже сколько времени не видела!

— А мальчишек-то как раз и нет, — развела руками Ольга. — Петр какую-то компьютерную халтуру нашел, вроде у самого Беневоленского, а у Павлуши встреча гномов. Гномов, ты не ослышалась, — пояснила она, увидев немой вопрос на лице подруги. — Он у нас толкинист. Так что придется нам сидеть по-стариковски, своей компанией. Сейчас пойду позову Савву Тимофеевича.

— Как, ты сказала, его зовут? — изумилась Римма.

— Савва, — ответила Ольга. — Савва Тимофеевич. Морозов.

— Да уж, — покачала головой Римма. — Ну и имечко.

— Мало ли, у тебя тоже не самое частое.

Когда Ольга ушла с кухни, Римма так и впилась глазами в дверь в ожидании этого таинственного мужчины, относительно которого Ольга только и делала, что темнила и не говорила, ни кто он, ни где работает, ни сколько получает.

Наконец дверь открылась, и долгожданный Савва вошел в кухню. Римма едва смогла скрыть разочарование. Это было совсем не то, что рисовало ее воображение: высокий, но уж очень худой, плечи острые, лицо обыкновенное, да еще в очках. Оправа, правда, металлическая, красивая, и глаза из-за стекол смотрят серьезно и внимательно, но это был вовсе не Жан Клод Ван Дамм и не Брюс Уиллис. Короче, не «Аполлон в джинсах», как она сама когда-то охарактеризовала мужчину своей мечты.

— Савва, — сказал человек и протянул ей руку. Рука его оказалась на удивление сухой и твердой.

— Римма, — внезапно присмирела старая подруга. — Вот зашла к Ольге, давно не виделись.

Чтобы скрыть непонятное смущение, Римма открыла коробку с тортом.

— Торт «Сказка», — улыбнулся Савва, — да какой свежий! В «Норде» брали, наверное?

— Да, — кивнула головой Римма. — Как вы догадались?

— Не знаю, — пожал плечами Савва. — Само в голову пришло.

— И часто вы вот так догадываетесь?

— Бывает, — снова улыбнулся Савва и как будто виновато развел руками.

— Интересно, как это вы догадались про «Норд»? Вы, наверное, ленинградец, то есть петербуржец? — спросила Римма как бы невзначай. Этот вопрос она задала далеко не случайно. Она боялась, что легковерная подруга окажется жертвой какого-нибудь иногороднего брачного афериста, которому нужна только жилплощадь и прописка.

— Да, я думаю, что я петербуржец, то есть ленинградец, — ответил Савва.

— Что значит «думаете»? Вы что, в этом не уверены? — стала докапываться Римма, которой такой ответ показался более чем подозрительным.

— Скорее, уверен, но не на все сто процентов, — задумчиво ответил Савва. — Просто я не помню.

— То есть? — Римма была окончательно сбита с толку.

— Со мной нечто произошло, скорее всего травма головы, после чего я потерял память. Но когда я вижу предметы, которые я видел раньше, я вспоминаю их как некое «дежа-вю», понимаете? Невесть откуда является знание, которого не может быть. Например, я вошел в эту парадную, зная заранее, как тут расположены квартиры, какие почтовые ящики на стене. Как будто был здесь раньше. А вот в других городах таких чувств не возникало. Ни в Баргузине, ни в Иркутске, ни в Чите…

— Как-то не верится даже, — покачала головой Римма. — Прямо мексиканский сериал какой-то. Это у них все время кто-то память теряет. В жизни такого не случается.

— В жизни случается такое, — усмехнулся Савва, — что, если бы сценарист и режиссер решили показать это на экране, все бы сказали: «Фантастика! Это уж совершенно нереально». Вы только присмотритесь к своей жизни, вспомните случаи из жизни знакомых.

— Да, пожалуй, вы правы, — улыбнулась Римма и, понизив голос, сказала: — Взять вот хоть ту же Ольгу. Жили скромненько: она — учительница, он — обычный инженер, и вдруг на тебе — почти новые русские! Квартира-то… Или, например, я. Устроилась наконец работать. Воспитательницей в детдом. Расписывали — показательное детское учреждение. Даже Беневоленский недавно приезжал. А на самом деле — такая жуть, станешь рассказывать, никто не поверит. Директор — ворюга. Все тащит: одежду, которую благотворители шлют кипами, еду. Да это уж ладно. Он мальчишками торгует! — Римма сообщила это Савве шепотом, перегнувшись к нему через кухонный стол.

— То есть как торгует. Продает?

— Дает ими попользоваться новым русским. Ну, понимаете, в каком смысле. Такое вот у нас в Павловске показательное учреждение. Хотела оттуда бежать сломя голову, так директор даже угрожать стал, говорит: «Знаете, у нас тут место очень странное, то кого-нибудь машина собьет, то электричка переедет. И все почему-то тех, кто увольняться собирается». Вот так.

— Вы мне адрес этого детского дома скажите, если помните.

— Конечно, помню. А вы говорите, Ольга. Ольга у нас всегда в везунчиках..

Римма не договорила, потому что на кухню вернулась Ольга,

— А что торт не разрезали?

— Так тебя ждем! — воскликнула Римма. — Чай, наверное, уже заварился, давайте я разолью.

— Только мне не надо, спасибо, — виновато улыбнулся Савва. — Мне просто горячей воды.

— Ну хоть для цвета чуть-чуть заварки, — настаивала Римма.

— Нет, — твердо ответил Савва. — Не надо, прошу вас.

— Ну хоть капельку!

— Римка, ну ты совершенно не изменилась! — воскликнула Ольга. — Ты всегда хочешь, чтобы все было по-твоему. Ну оставь ты его в покое, не пьет человек ни чая, ни кофе, понимаешь? Не пьет!

— Так и пусть не пьет, — кивнула Римма. — Я же говорю — каплю заварки для цвета. Ну что за безобразие: чашка кипятка? Даже просто с эстетической точки зрения.

И она решительным жестом налила Савве в чашку довольно приличное количество заварки.

— Вы можете не пить, — сказала Ольга Савве и, повернувшись к подруге, заметила, покачав головой:

— Вот потому с тобой ни один мужик и жить не стал, а дочь замуж выскочила при первой возможности.

Римма вспыхнула:

— Ольга, да ты что?! Ты считаешь, это я виновата, что Юрка пил, что Васька по бабам бегал, что Иннокентия Петровича увела эта проститутка-корректорша?

— Может быть, иначе и не увела бы?

— Ай, да что ты понимаешь! — махнула рукой Римма. — Все мужики — сволочи, вот и все. Давно известная истина.

— Ну-ну, — сказала Ольга. — Добавь еще, что все бабы — дуры. Господи, Римка, за кем ты повторяешь?

— Народная мудрость, — пожала плечами Римма. — Квинтэссенция житейского опыта.

— А что с вашей дочерью? — спросил Савва, так и не притронувшийся к чаю.

— Сегодня ей стукнуло восемнадцать, а назавтра уже документы в ЗАГС подала, — невесело ответила Римма. — Выскочила за лейтенанта, с которым знакома была, по-моему, три дня, и укатила вместе с ним, да куда? В Находку! Наверное, ты права — от меня подальше.

— Дальше некуда, это точно, — покачала головой Ольга.

— А это Приморье — это же ужас какой-то. Я теперь внимательно слежу, смотрю по телевизору, так просто волосы дыбом встают, что там такое творится. Наздратенко — этот бандит…

— Но замужеством-то она довольна? — спросил Савва.

— Да вроде довольна, — пожала плечами Римма. — По крайней мере не жалуется. Я ей несколько раз звонила, пыталась узнать, как они там. Говорит, все хорошо. А уж как там на самом деле, не знаю. Сердце не на месте. А Находка — это просто бандитский притон. Там такая криминогенная обстановка…

— А у нас? — вставила Ольга.

— У нас все-таки интеллигентный город, а там одни военные,

— Военные тоже люди, — покачал головой Савва. — А с людьми обычно можно найти общий язык.

— Ну не скажите! — запротестовала Римма. — Это смотря с кем! Не дай Бог, конечно, но если попасть в тюрьму или на зону, то там просто волчьи законы.

— Я думаю, там естественным образом воспроизводятся законы, свойственные человеку как биологическому виду, — задумчиво заметил Савва. — Я имею в виду, человеку как крупному стадному млекопитающему вроде шимпанзе. Когда я был в тюрьме, я понял, что это то, с чего мы, люди, начали. Таким было первобытное стадо. Мы от него уже далеко ушли, но когда люди снова попадают в первобытные условия, они возвращаются к тому, что заложено в них природой, вернее, к тому, что заложено в них как в животных.

Наступила пауза. Женщины напряженно молчали, а Савва как ни в чем не бывало потянулся к торту.

— Так вы были в тюрьме? — наконец спросила Римма.

— Да, был некоторое время, — кивнул Савва. — В Иркутске, в камере предварительного заключения.

— И за что же? — снова спросила университетская подруга. Сбывались ее самые худшие предположения: Ольга стала жертвой мошенника, втершегося к ней в доверие.

— За нарушение паспортного режима, — спокойно ответил Савва и отправил в рот кусок торта. — А также для выяснения личности. — Он улыбнулся и пояснил: — Ведь у меня не было документов.

— А сейчас? — дрожащим голосом спросила Римма. — Сейчас они есть?

— Нет, — покачал головой Савва. — И сейчас нет. Я не числюсь в официальной статистике. Меня, как бы это сказать… Меня как бы и нет на свете. Нет такого человека.

— Но как же это? — на этот раз удивилась Ольга. — Можно было бы как-то начать розыск родственников через милицию, через телевидение, да мало ли разных способов.

— Для этого надо знать, например, как меня когда-то звали. — Савва снова улыбнулся немного виновато.

— А Савва — это не ваше имя?

— Мое. Так меня назвал Учитель. Человек, который нашел меня и выходил. А остальное, отчество и фамилия, приложились уже сами собой. А почему он назвал меня Савва, я не знаю. Спросить теперь, к сожалению, не у кого.

Дедова работа

Савва на миг закрыл глаза и увидел занесенный снегом сруб-пятистенок. Он мог воспроизвести его в своем воображении так, будто видел наяву, совершенно отчетливо. Что и неудивительно, ведь это был его родной дом — дом, где он, нынешний, родился.

Справа — навес, под которым сложены дрова, сарай, летняя кухня, где зимой они с Дедом хранили запасы продуктов. Несколько протоптанных тропинок, обледенелый колодец, изгородь, за которой летом поднимаются зеленые вершки картофеля, моркови, репы. Большую часть продуктов старик производил сам. Кое-что привозили по реке. А если людская просьба приводила его в селение, расположенное за несколько десятков километров, а то и за сотню по течению реки, там тоже он нагружался мукой, постным маслом, сахаром, керосином.

В селениях Антония помнили, называли Дед или Дедушко и рассказывали о нем невероятные истории. Большинство людей, которым он помог, так и прожили, не узнав его имени и отчества. Но и в этом, несомненно, звучало уважение, даже почтение. Просто Дед, но зато с большой буквы. К его таежной избушке охотника-промысловика добирались, только когда возникала слишком серьезная надобность. Если кто-то вдруг тяжело заболевал и помочь ему отказывался не только местный фельдшер, но и доктора в сельской больнице, тогда оставалось одно — идти или плыть к Деду. Шли к нему бабы со своими бедами, с неизлечимо больными детьми, пьющими горькую мужьями, и те, у кого не было ни мужа, ни детей, но которые хотели их иметь. Приходили с просьбами приворожить и присушить, снять сглаз и порчу. Дед в порчу и сглаз не особенно верил, а всем твердил одно: главное — любовь, все беды и болезни от злобы и страха. Он был для людей округи последней палочкой-выручалочкой, потому и имя его звучало по-особенному значительно: Дед. С большой буквы.

Даже в том селе, куда они прилетели на вертолете с местным авторитетом, о нем слышали. И к его прилету отнеслись как к явлению святого чудотворца. После страшной ночи, когда они спасали ребенка в чреве молодой матери, авторитет, поутоваривав задержаться для отдыха, дал им лошадь с телегой, чтобы они запаслись в магазине продуктами. И по пути в магазин его уже ждал народ. Некоторые подходили просто безо всякой особой нужды. Говорили: «Дай, Дедушко, до тебя дотронуться, я в город собрался, вдруг меня там хворь какая прихватит или злые люди обчистят». И Дед улыбался и отвечал: «Поезжай, Данила, с легким сердцем, никакого зла с тобой не приключится». И все были уверены, что так будет.

В этот раз никакие продукты Деду были уже не нужны, он-то знал, что живет последний день, но для Саввы хотел отовариться. И оставить ему в подарок килограмм конфет. Они и прежде ели эти конфеты изредка по одной, и оттого простенькие карамельки казались невероятно вкусными. И названия у них были необычайные: «Клубника со сливками», «Грушевый аромат», «Обсыпка бухарская». Никакие торты, пирожные и шоколадки, которые Савва попробовал позже, не могли сравниться с теми дедовыми конфетами.

Свою жизнь с Дедом Савва вспоминал так, как обычно вспоминают детство: счастливая пора, когда все вокруг кажется новым и неизведанным, когда каждый день сам в себе находишь новые, совершенно неведомые возможности и вдруг начинаешь видеть то, чего раньше не только не видел, но о существовании чего даже не догадывался. Если это можно считать детством, то у Саввы оно было счастливым. Он жил, не подозревая о том, сколько в большом мире зла и как несовершенны люди.

Те люди, которые приходили к Деду, хотя и не являлись в полном смысле идеальными людьми, были значительно лучше среднестатистических, ведь уже в течение многих лет он понемногу да выправлял кое-что в каждом: у кого слегка урезал вспыльчивость, у кого добавлял добродушия, у третьего чуть-чуть повышал работоспособность. Потому-то, наверное, селения, что были в округе, чуть не объявили каким-то этнографическим заповедником; ученые усмотрели в них остатки настоящего сибирского уклада.

* * *
Живя рядом с Дедом, Савва ни разу не видел по-настоящему плохого человека. И лишь последний день поднес им такого. Тогда Савва и стал свидетелем того, как Дед работает.

Они приближались к магазину. Молодая кобылка по кличке Медаль везла их телегу неспешно, и Дед не погонял ее. Тем более, что с каждым пройденным метром он все больше хмурился.

— Что-то случилось? — спросил его Савва.

— Геологи пришли, — ответил Дед.

— Откуда? — удивился Савва.

— Вон у речки и вездеход их стоит, — усмехнулся Дед.

Действительно, у реки виднелась небольшая черная точка. Приглядевшись, Савва понял, что это действительно какая-то машина. Было удивительно, как старик смог заметить его с такого расстояния.

— Так вокруг же сияние, — пояснил Дед. Сиянием он называл поле излучения. — Видишь, светится пунцовым, отдающим в коричневый. Разные люди на нем приехали, не все хорошие.

Савва плотно зажмурился, расслабился, потом сосредоточился и внезапно распахнул глаза. Так смотреть его учил Дед. Все вокруг изменилось. Вокруг каждого существа, даже незаметной былинки, вокруг любого предмета витало прозрачное, но ясно видимое облако, как будто каждый предмет находился внутри некой сферы, образованной светом, исходившим от него самого. Таким было все: и деревья, и травы, и даже комья сухой земли на дороге. Теперь вездеход у реки стал виден гораздо яснее. Он попросту бросался в глаза, настолько цвет окружавшей его сферы контрастировал со всем окружающим, светившимся в основном разными оттенками серебристо-голубого.

— Теперь видишь? — спросил Дед.

— Вижу, — кивнул Савва,

Он проморгался, и свечение исчезло.

Тем временем они подъехали к магазину. На крыльце сидел высокий рыжий парень с кривым носом, видимо, сломанным в драке. Дед как ни в чем не бывало остановил Медаль, слез с телеги, и они вместе с Саввой направились к магазину. Парень уже изрядно выпил и сидел, свирепо разглядывая все вокруг. Он был из тех, кто во хмелю становится буен и лезет в драку,

— Здравствуйте, — мирно поздоровался с ним Дед, потому как в селе было принято здороваться с каждым.

— Здравствуй, здравствуй, — хмуро пробормотал в ответ парень и уже в спину добавил: — Старый пердун.

Савва зажмурился и резко открыл глаза. Поле у парня было грязно-оранжевым, с элементами землисто-коричневого, переходящего в зеленый. Он испускал редкую агрессию, помноженную на ненависть ко всему окружающему миру. Было видно, что он только ищет повод для того, чтобы перейти к агрессии физической.

Савва с Антонием зашли в магазин. Выбор был небольшой, но им и не нужно было деликатесов. Пять бутылок постного масла, мешок муки, несколько килограммов сахара.

— Набираешь, мешочник! — раздался сзади злой голос. — Спекулянт проклятый!

Дед, не обращая внимания на окрик, продолжал спокойно разговаривать с продавщицей, которую впервые когда-то увидел еще в колыбели и вылечил от грыжи и родимчика.

— Пачку «Беломора» купи мне, ты, видать, богатенький Буратино! — сказал парень.

Он подошел совсем близко, и Савва отчетливо почувствовал его дыхание: водка, табак и злоба.

— Ты чего, старый пень, оглох? А ну, мне «Беломор» гони! Слышишь или нет? Или тебя что, жаба задавила, старый хрен?

— Я не курю, — совершенно спокойно ответил Дед.

— А я курю, — с угрозой в голосе сказал рыжий. — И ты мне сейчас купишь три пачки. Покупай, послушайся доброго совета, хрыч, не то дороже выйдет!

— И килограмм подушечек, пожалуйста, — как ни в чем не бывало сказал старик. — «Обсыпки бухарской».

— Я кому сказал, а?! — взбеленился парень. — Ты что, дурочку валять вздумал?! — Он говорил стиснув зубы, глаза налились кровью. Он был готов растерзать кого угодно. — Тебе сколько раз повторять, скотина? Чмо ты паршивое! Ты забыл, с кем разговариваешь, а, старый придурок?

— Ну чего ты пристал к старику! Допился! — прикрикнула на рыжего магазинщица, крепкая и еще весьма эффектная женщина под сорок.

— Что?! Я что-то слышу? Ты-то что вякаешь, блядь? Я бы тебя сделал, но не встанет на тебя, суку поганую!

— Как вы смеете? — Савва не мог больше сохранять спокойствие и оставаться в стороне. — Немедленно прекратите, вы разговариваете с женщиной!

— С женщиной? — расхохотался парень. — Это вот эта вонючая старуха теперь называется женщиной?!

— А ну-ка выйди отсюда! — прикрикнула продавщица.

— Это ты-то женщина? — продолжал дико хохотать рыжий, показывая на магазинщицу грязным пальцем. — Да ты утром-то в зеркало смотришься? Ну и что ты там видишь? Же-енщину? — Он кривлялся и хохотал, но смех был не веселым, а страшным. — Ты-то что в ней видишь, чмо? — обратился он к Савве. — Вот такую вот женщину? Тетку? Станок? Бабу? Да откуда тебе знать-то, что такое баба, мозгляк? Так берешь папиросы? — Этот вопрос был обращен снова к Деду.

— Так сколько с меня, Аля Егоровна? — не меняя тембра голоса, по-обычному ласково спросил Дед.

— Ах ты, скотина, воображать много о себе начал!

Безразличие к своей персоне взбесило рыжего больше, чем разозлил бы отпор. Этого он просто не мог перенести. Он размахнулся огромным грязным кулаком, покрытым оранжевыми волосками.

Тут произошло что-то вовсе невероятное. Ни Савва, ни Алевтина Егоровна так и не поняли, что, собственно, случилось. Но только кулак промахнулся. Он вроде летел прямо на ничем не защищенную седую голову Антония, но почему-то проехал мимо, хотя промахнуться с такого расстояния не мог бы никто, даже вдрызг пьяный. Хуже того, рыжий неловко качнулся в сторону, и кулак с силой обрушился на острый край большой железной бочки, стоявшей поблизости.

Парень взвыл от боли. Он на миг затих, разглядывая разбитый до крови кулак, одновременно с затаенной яростью глядя на Савву и продавщицу. Дед так и не повернулся к нему лицом.

— Мать вашу! — выругался рыжий.

— Бог наказал, — сказала продавщица.

— Погоди у меня, скотина! — прорычал парень и вышел на улицу.

Савва с Дедом расплатились и стали перетаскивать купленные продукты в телегу. Они выносили мешок с мукой, когда Савве почудился уже знакомый запах: водка, табак и злоба.

— Уехать решили восвояси? Хрена вам! Не получится! Вы так легко не отделаетесь!

Савва увидел, как над головой бедной Медали сверкнул топор. Еще миг — и бедная лошадка была бы искалечена, но топор повис в воздухе, а затем с глухим стуком упал на землю.

— Погоди, — сказал Дед Савве. — Клади мешок. Они опустили мешок на траву, и Дед выпрямился, как будто даже стал выше ростом.

— Выходи вперед, — коротко сказал он.

Дед не повышал голоса, но в его голосе звучал приказ, которому нельзя было не подчиниться.

Наступило полное молчание, стало так тихо, что было слышно, как в цветах вокруг жужжат пчелы.

Затем медленно, как будто нехотя, из-за лошади появился давешний рыжий парень. Однако что-то неуловимо изменилось в нем. Лицо не выражало ничего, на нем не отражалось никаких эмоций. Можно было даже подумать, что парень спит, если бы его глаза не были широко раскрыты. Он пристально смотрел на Антония, но как-то странно, как будто видел и одновременно не видел его.

— Смотри ему в грудь, там, где сердце, — вполголоса сказал Дед Савве. — Видишь темное облако? Это его душа.

Сначала Савва ничего не видел, но затем сосредоточился, забыв обо всем, даже о том, что он существует на свете, и тогда увидел. Она была странная, не округлая, как ей положено быть, а какая-то клочковатая, вся в темных пятнах, но основа ее все-таки светилась синеватым.

Дед на миг закрыл глаза, а затем широко открыл их. И Савва воочию увидел, как совершается чудо. Комковатое облако постепенно принимало округлую правильную форму, темные пятна начали растворяться, как куски сахара в горячей воде. Душа не стала серебристо-голубой, но приобрела ровный синеватый цвет.

— Печень, — сказал Дед.

Савва опустил глаза и увидел, что печень у парня была темной, в дырах. Под пристальным взглядом Деда дыры стали стягиваться, пока не исчезли вовсе.

— Хватит с тебя, иди, — сказал Дед. — И не пить. Ни капли.

Парень не двинулся с места.

— Иди, — повторил Дед громче. — Тебе еще отчет писать. Не волнуйся, все будет в порядке, никто тебя не уволит. Ступай.

Парень повернулся и ровным шагом, не оглядываясь, пошел прочь.

Разговоры с Риммой

Это видение полыхнуло в памяти, как падающая звезда. Савва улыбнулся и посмотрел на сидящих перед ним женщин.

— Его звали Антоний, или просто Дед. Он тоже не знал, откуда я родом. А я вот никак не могу успокоиться, все продолжаю искать.

— Ну и где вы ищете? — с некоторым вызовом спросила Римма. — Здесь, у Ольги в квартире?

— Да, — ответил Савва.

Римма взглянула на подругу с подчеркнутым сожалением.

— Ну здесь-то родиться вы не могли!

— Нет, я здесь не родился, — подтвердил Савва. — У меня нет никаких детских воспоминаний, связанных с этим домом, с двором. Но я здесь жил, я даже думал, что в этой самой квартире, но планировка совсем другая.

— А какую вы помните? — спросила Ольга, очень волнуясь.

— Ну, это была коридорная система, «гребенка», как называют такие квартиры. Длинный коридор и комнаты по одну сторону, длинные, узкие, в одно-два окна. В каждой комнате — по семье. Ванны не было, зато кухня большая, с несколькими плитами. И вода только холодная.

— Господи, а как же мылись? — удивилась Римма.

— В баню, наверное, ходили.

— Вы так хорошо все помните! — заметила Римма. — Даже про воду холодную! Как же вы адрес не можете вспомнить?

— Так я не воду вспомнил, — чистосердечно признался Савва. — Я вспомнил это ощущение на руках, когда их моешь. Пронзительно холодная вода зимой. Почему-то вспомнилось, а почему — не знаю. Наверное, та квартира была похожа на эту.

— А вы в какой комнате жили? — От волнения лицо Ольги покрылось розовыми пятнами.

— Я? — Савва на миг закрыл глаза. — В предпоследней по коридору, длинная узкая комната, больше сама похожая на коридор, все стояло вдоль стены, иначе к окну было бы не пройти. Спасибо, Ольга Васильевна, что вы спросили, иначе бы я никогда не вспомнил.

— Пойдемте, — вдруг решительно сказала Ольга и первая поднялась сама. — Я вам кое-что покажу, пойдемте-пойдемте. И ты, Римма.

— Куда ты нас тащишь?

— Я хочу вам кое-что показать тут, в квартире. Пойдемте, Савва Тимофеевич!

Савва и Римма послушно поднялись со своих мест и пошли за Ольгой. Она привела их в комнату Паши-Торина. Савва сюда только пару раз заглядывал, но подолгу в ней не находился, хотя примерно знал, чего ожидать. На Римму же убранство жилища белого гнома произвело поистине ошеломляющее впечатление. Стены были увешаны картинами, представляющими собой сцены бессмертных произведений Толкина, а в углу прямо на обоях был нарисован огромный двухметровый Гэндальф. Прямо над столом, где лишь жалкая полка с учебниками указывала на то, что гном все-таки посещает школу, висел деревянный щит с символами воинства белых гномов, тут же на вешалке висели воинский плащ и доспехи.

— Господи, а это что? — спросила потрясенная Римма, подходя к гигантскому родословному древу, занимавшему три ватманских листа.

— Паша у нас происходит от самого Великого Торина, — без запинки ответила Ольга. — Вот документ. А вот наглядная агитация. — Она указала на картинки, изображающие эльфов, гномов разных видов, хоббитов и тому подобную публику.

— Посмотрите, это прямо произведение искусства, — сказал Савва, указывая на искусно сделанный из дерева нос лодки, выполненный в виде морды чудовища с оскаленными зубами. — Сколько труда и любви сюда вложено!

— Целое лето возился, — улыбнулась Ольга.

— Слушай, как ты это терпишь? — спросила Римма. — Обои испорчены, и вообще вид какой-то дикий, Нет, слушай, это не дело. Ты должна ему запретить всю эту глупость. Все стены исколол булавками, ведь следы останутся! Ну что это такое? А это? — Римма указывала в угол, где лежала какая-то неопрятная темная груда.

— Это его боевой костюм. Он его сам стирает, когда на него нападет такой стих, — мне это ответственное дело он не доверяет, — объяснила Ольга.

— Я бы такой грязи не потерпела, — безапелляционно заявила Римма. — Выбросить все это, переклеить обои, и никаких кнопок, от них следы потом безобразно выглядят. Пойми, Ольга, ты портишь ребенка! А еще учитель! Вот он у тебя вырастет, и у него будет такой свинарник всю жизнь. Васька у меня был такой. Я с ним мучилась ужасно, а все почему? Мать не приучила. Я так ей и сказала однажды: поблагодарить вас за воспитание сына не могу.

— А она? — спросила Ольга, переглянувшись с Саввой.

— Она? — Римма презрительно пожала плечами. — Бросила трубку, истеричка. И с тех пор со мной не разговаривала, да мы с Васькой вскоре и на развод подали. — Она снова оглядела комнату Павла. — Нет, с этим надо кончать. Поставь ему ультиматум. Нечего быть мягкотелой, а то они тебе на шею сядут. У моей дочери всегда был образцовый порядок. Куклы — все на одной полочке, всякие там безделушки — в ящике. Она знала — если я что-то найду не на месте, эта вещь будет немедленно выброшена, сколько бы она ни стоила. И Светка твердо знала, что так оно и будет.

— Она не протестовала? — осторожно спросил Савва.

— А тут протестуй не протестуй, она знала, что сама виновата — не убрала свои вещи, — пожала плечами Римма. — Но бывало, огорчалась, даже обижалась на меня. На собственной свадьбе она знаете что мне выдала: какого-то зайца плюшевого припомнила, которого я выбросила. Я и забыла про этого зайца, а она помнила, представляете?

— Представляю, — покачала головой Ольга. — Против лома нет приема.

— А хоть бы и лом, но распускать их нельзя! — сказала Римма. — А ты, — она обвела рукой комнату, — позволяешь им вот такое. — И вдруг она замолчала, потому что увидела фотографию, приколотую к стене у окна, которая ей понравилась. На этой фотографии девочка выдувала через соломинку огромный мыльный пузырь. А в нем, словно в волшебном кристалле, отражался многоцветный мир. Какой-то человек проезжал вдалеке на мотоцикле. Несколько пожилых мужчин, собравшихся вокруг дощатого стола, играли в домино. На них оглядывалась веселая женщина, которая развешивала на веревке стираное белье. Так сказать, жизнь двора в городском предместье. И вся эта жизнь отражалась на радужной пленке, которую выдувала девочка. — Смотрите, какая смешная фотография.

— Из-за нее-то я вас и привела, — сказала Ольга, внимательно посмотрев на Савву. И Савва сразу проговорил:

— Танька!

— Вы узнали ее? — обрадовалась Ольга. — Когда мы купили эту квартиру, в ней было полно хлама. Мы неделю его выбрасывали. А эту фотографию дети оставили себе. Она вам что-то напомнила?

— Не знаю, — смущенно ответил Савва. — Всплывают какие-то туманные образы, но ничего определенного. Я только знаю, что эту девочку зовут Танька, то есть Таня.

— Может быть, ваша сестра? Или невеста? — спросила Римма. Она уже загорелась мыслью помочь найти Савве близких. — Давайте сделаем цветной ксерокс этой фотографии и отдадим ее во всероссийский розыск. Или в газетах можно напечатать. Если в сумасшедшем доме сумели отыскать пленного венгра, то уж тут-то Россия. Эта Татьяна должна откликнуться. А с ее помощью можно выйти и на родственников. Вдруг это ваша жена?

— Не знаю, — с сомнением отозвался Савва. — Пожалуй, нет. Я просто не помню, а когда напрягаюсь, у меня сразу сильно болит голова.

Мечты одного директора

Ныне здравствующий директор детского дома своих подопечных детей ненавидел. Как, впрочем, и страну, в которой жил. На вопрос: «Есть ли у вас мечта?» — он многие годы сам себе отвечал однозначно: «Свалить отсюда как можно быстрей».

— Вот она, Россия-матушка, — говорил он соседям, переступая через зловонную лужу, которая регулярно, почти каждый вечер, появлялась в подъезде. — Родились в дерьме, в дерьме и умрем.

Лужу напускали по очереди два хронических алкоголика, Толя и Витя, жившие на той же лестнице. И как их ни воспитывали другие жильцы, даже били, толку от этого не было.

Его детский дом был забит детьми дегенератов, которым в нормальном обществе и рожать бы не позволили. Но с другой стороны, именно нормальные страны, словно сумасшедшие, слали им всяческую помощь. Все больше вещами и детским питанием. Так и тут присосались чиновники из районной администрации — выстроились в очередь, чтобы он каждому из них отстегивал. Но зато комната для интимных встреч — это уж было его ноу-хау. Два года назад, когда он ее оборудовал, на коже аж сыпь появилась от страха. И ничего — все, слава Богу, идет благополучно. Даже несколько крупных чинов пользуются. Можно только удивляться тому, как эти новые господа зациклились на нестандартном сексе. Или подавай им Лолит, или пацанов. Он и сам один раз попробовал с пацаном, думал, может, и правда есть какое особое удовольствие — нет, никакой радости. Но вот даже такой магнат, как Беневоленский, которому все вроде бы доступно, даже тот начал пользоваться. Не догадывается, что за это ему придется заплатить не одного-двух, а сотни три Франклинов.

Поначалу директор мечтал купить на берегу Черного моря дом с мандариновым садом. Летом сдавать комнаты отдыхающим, осенью собирать мандарины, которые растут сами по себе на невысоких деревьях, и жить как король. Но потом на этом самом берегу так забурлило, что мечту о доме пришлось отложить до того времени, пока там устаканится жизнь. Однако жизнь в солнечной Абхазии не устаканивалась, а даже под Сочи покупать дом стало опасно. Тогда мечта его слегка географически сдвинулась. Он слетал по путевке в Анталию и понял, что нашел райское для себя место. Даже познакомился с несколькими владельцами ресторанчиков, которые прежде были такими же, как он, совками и вспоминали прежнюю жизнь как дурной сон.

— А что, дело решаемое, — сказал ему бывший преподаватель атеизма, житель города Ростова Гриша, а нынче мусульманин Махмуд. — Есть небольшой капиталец — и ты король!

И теперь директор детдома заканчивал накопление своего капитала.

Последним вкладом в капитал должны были стать доллары от Беневоленского.

Как же этот магнат, такой ушлый в своем деле, не подумал, что всю его любовь директор снимает на камеру. В принципе, никакой злобы директор к магнату не чувствовал. Какую злобу может испытывать крестьянин к корове, которую каждый день доит, а потом режет на мясо? Да никакой. Только заботу и благодарность. Так и директор. Магнат Беневоленский был для него той же дойной коровой. Но теперь настало время вести его на скотобойню.

Директор запаковал большой из плотной бумаги конверт с видеокассетой, надписал: «Г. И. Беневоленскому, в личные руки» и заклеил скотчем. Внутри конверта было и письмецо, в котором директор излагал свою просьбу, а также предупреждал, что теперь за сохранность его директорской жизни отвечает сам Беневоленский, потому что пять копий лежат по разным адресам и готовы по первому сигналу лечь на стол Генеральному прокурору. Как-никак, статью в УК Российской Федерации о растлении малолетних пока никто не отменял. С копиями он, конечно, преувеличил. На самом деле была одна, она хранилась дома, и даже жена о ней не догадывалась.

В качестве выкупа директор просил немного — всего пятьдесят тысяч зеленых. Для такого, как Беневоленский, это все равно что чихнуть. Он так и писал: «Для Вас это — пустячок, а для меня — радость».

Спустя несколько минут после того, как конверт был вручен нарочному — собственному племяннику, которому директор доверял и не такие дела, — объявился и сам магнат. Он всегда звонил неожиданно, но пока директору везло — во время визитов комната для интимных встреч была как раз свободна.

В этот раз директору пришлось долго ждать прихода знатного гостя у калитки под моросящим дождем. Видимо, у того что-то стряслось по дороге. Директор даже забеспокоился: уж не столкнулся ли племянник с магнатом и не вручил ли уже тот пакет. Это в его планы никак не входило. Но едва он собрался вернуться в корпус, как терпение было вознаграждено. Запропастившийся магнат появился и отрядил «на конфеты детям» две бумажки с портретами президентов: Франклина и Гранта. Исходя из будущей суммы — пустячок, а приятно.

А спустя недолгое время нагрянул другой гость, после которого в душе директора многое переменилось.

Второе пришествие троицы

Савва первым услышал, как кто-то осторожно открывает наружную дверь. Пунечка услышала второй. Она подняла голову и навострила белые пушистые ушки, удивляясь: кто бы это мог быть? Она знала, что это не свои: всех домашних она узнавала сразу. Потом она вспомнила цепкой кошачьей памятью, что эти уже были и что они плохие, но Савва понял это раньше, чем она.

Бандиты вернулись, как и следовало ожидать. На этот раз они пришли в отсутствие Ольги, за полчаса до ее предполагаемого появления. Значит, решили устроить засаду и взять ее на испуг. «Интересно, — подумал Савва, — что они помнят из своего прошлого посещения? Если все прошло правильно, то они не помнят ничего».

Он встал к стене на кухне и замер. Вскоре в коридоре послышалась возня и раздались приглушенные голоса:

— Тихо, ты! Надо, чтобы она сначала ничего не заметила. Коврик поправь. Это говорил главный.

— Он так и был, — недовольно буркнул «дебил».

— Я сказал: поправить! — повысил голос главный. Раздалось недовольное ворчание. «Дебил» поправлял коврик в прихожей.

— Проходим на кухню, — приказал главный. — Спокойно ждем. Сидеть тихо, не курить.

— А я в форточку, — сказал дебил. — Курить очень хочется.

— Я самого тебя в форточку. У них никто не курит, она сразу почувствует запах табака.

Они вошли на кухню. Савва стоял у дальней стены, и они не обратили на него внимания, как будто его и не было в помещении. Главный вынул из кармана пиджака документы, видимо, ту самую генеральную доверенность на квартиру и все Ольгино имущество, затем достал ручку и аккуратно положил все на стол.

— Думаешь, эта сука так тебе возьмет и все подпишет? — с усмешкой спросил «садист». — Помнишь, как она с нами разговаривала? Но я тут кое-что для нее припас.

И он вынул из сумки новенький паяльник.

— Гляди, шеф, чего это у них с раковиной? Жгли, что ли, чего?

— Еще квартиру спалят, — буркнул «дебил».

Если бы не серьезность момента, Савва бы, наверное, рассмеялся, уж очень комично выглядела эта троица. Они решительно ничего не помнили о своем прошлом посещении этой квартиры и осматривались так, как будто были тут впервые. Интересно, правда, как им удалось объяснить своим заказчикам, что прошлое задание не было выполнено?

«Дебил» тем временем подошел к окну и выглянул во двор.

— Слышь, а вдруг опять утечка газа на лестнице?

— Я бы учуял, — отозвался «садист». — Я и в прошлый раз почуял запах, еще когда мы к дому подходили, только говорить не хотел, думал — ерунда.

— Ну-ну, — с иронией взглянул на него шеф. — А чего же не сказал?

— А чего говорить-то?

— Значит, сейчас ничего не почуял?

— Все вроде — норма, — затряс головой «садист».

— А по-моему, это было колдовство, — заявил «дебил». — Она нас сверху засекла и загипнотизировала. Ведьма она, вот что. Как входили, помню, а дальше будто меня по голове ударили.

— Пыльным мешком тебя ударили.

Шеф только взглянул на подручных, не говоря ни слова.

Савва видел, что ему было очень не по себе, а попросту говоря, он боялся. Причем не ножа, не пули, не ментов, а чего-то непонятного, иррационального, и от этого ему было в сто крат страшнее. Он не мог объяснить, почему сорвалось прошлое задание.

«Как же ты, братец, дошел до жизни такой?» — подумал Савва, рассматривая душу главаря, которая не была испорченной вконец, как у того же «садиста». У «дебила» душа была тоже еще ничего, но зато были крепко заблокированы области, связанные с интеллектом и развитием способностей. Но у главного вроде все было нормально. Что же это? Он попытался настроиться на волну мыслей человека, стоявшего сейчас с доверенностью в руках, готового при помощи пыток заставить женщину отказаться от всего, что у нее есть. Сначала ничего не получалось, то ли у главного не было никаких оформленных мыслей, то ли Савва не мог пустить свое сознание параллельно. Наконец появились смутно связанные обрывки: «Дерьмо все… Никогда больше… Кретины… Вот только долг верну, и все… Не отпустят, сволочи… А этот подонок Борька… ненавижу… Скорей бы… Лучше бы она не пришла… Все равно снова… Скорей бы… Взять бы пушку и завалить этого подонка Бельды и его хозяина! Господи, за что?»

Савва внутренне усмехнулся. Он понятия не имел, кто такие Борька Бельды и его хозяин, но видел, как они, бедные, просчитались, выбирая начальника своей боевой группы. Тесты хоть бы, что ли, какие-нибудь проводили психологические. Удивительно, что эта группа вообще могла работать. Начальник — сомневающийся во всем, мягкотелый, хотя тщательно это скрывает, один подчиненный — клинический идиот, второй — садист и психопат. Этот самый неудачный: такие-то первыми открывают огонь во время мирных стрелок, убивают без необходимости и вообще совершенно непредсказуемы.

Он закрыл глаза и подумал об Ольге. Вопреки ожиданиям бандитов, она сегодня задержится минут на двадцать.

Что ж, тем лучше, будет время с ними обстоятельно поработать. Надо успеть, чтобы к тому времени, когда она вернется, все уже было чисто. И может быть, даже и не рассказывать ей о том, что произошло.

Савва стоял и смотрел на троих бандитов, которые сидели в нескольких шагах от него, не замечая его присутствия.

Никакого волшебства здесь не было. Савва не становился бесплотным духом и не натягивал на голову шапку-невидимку, просто он умел делаться незаметным, неброским. Так животные не видят добычу, которая затаилась и не движется, но стоит ей пошевелиться, как она тут же выдает себя. Человек тоже во многом животное, и его зрение так же выборочно. Тут, конечно, мало того, чтобы только не шевелиться, нужно представить себя самого пустым местом, предметом обстановки, мебелью, чем-то неодушевленным. Но еще важнее воздействовать на мозг наблюдателя, чтобы он тоже не захотел тебя увидеть. Савва научился это делать давно, в первый раз испытал свое новое умение на медведе, а во второй — в той самой камере предварительного заключения, куда его забрали для выяснения личности.

Кныш и Ржавый

Его впихнули в душную узкую камеру, где, как ему показалось, не было места не только чтобы лечь, но даже сесть. Как потом оказалось, там обычно живало от девятнадцати до двадцати трех человек. Держал камеру татуированный с ног до головы вор в законе Ржавый, человек, внушавший страх даже бывалым ходокам.

Попав в камеру, Савва не испугался, нет. Старик внушил ему, что страх — чувство плохое л пустое. Ведь хуже смерти ничего случиться не может, а если ее не боишься, то места страху не остается.

Но такое скопление людей, излучавших беду, страдание и агрессию, заставило его замереть. Надо было разобраться в окружающем, а для этого требовалось время.

Савва стоял у самой двери, там, где его оставил вертухай. Заключенные посмотрели на захлопнувшуюся дверь и продолжали прерванные на миг занятия: на нижних нарах резались в три листа самодельными картами, кто-то спал, кто-то сидел, погруженный в свою думу, двое наверху еле слышно переговаривались.

— Чего он приходил-то? — лениво спросил кто-то сверху.

— А хрен его знает, — проворчал один из игравших. — На тебя полюбоваться захотелось. На твою дивную рожу.

— Ты, падла, на что намякиваешь? — неожиданно взбеленился вопрошавший. — Ты, сука, знаешь ли, с кем говоришь?

— С тобой говорю, — как ни в чем не бывало ответил игравший и сделал ход. — А я вот так, по дамам!

В следующий миг перед ним оказался спрыгнувший сверху. Это был парень-коротышка, но с непропорционально длинными и мощными руками и очень широкоплечий. Казалось, его нарочно приплюснули. Такими выглядят герои широкоформатного фильма, спроецированного на узкий экран. Но, судя по ширине плеч и массивности таза, силой он обладал звериной. И душой такой же, сказал бы Савва, если бы старик не научил его уважать зверей и не поминать их лихом даже просто так, к слову.

Непонятно было, чем его так обидели слова игравшего, но он, не говоря больше ни слова, ударил обидчика в лицо. У игравшего, мужика лет тридцати пяти, хлынула носом кровь. Савва отчетливо видел, что вид крови не только не утихомирил коротышку, но, напротив, вызвал в нем прилив дикой ярости. Он стиснул зубы и начал бить мужика с иступленной ненавистью. Игравшие вскочили, бросив карты, которые разлетелись по грязному полу камеры. Всем миром навалились на крепыша, но тот вмиг разбросал нападавших.

— Хватит! Разойдись! — раздался властный голос, принадлежавший, как Савва узнал впоследствии, вору в законе Ржавому. — Эй, Кныш, хватит там!

Но Кныш его как будто не слышал. Савва видел, что у коротышки начинается нечто вроде припадка и что он не видит и не слышит ничего, охваченный единственным страстным желанием — бить, кромсать, убивать.

— Помогите, жизни лишают! — крикнул мужик. Кныша пытались оттащить, но припадок придал ему поистине нечеловеческие силы.

— Хватит, я кому сказал. — Ржавый пошел прямо на бесноватого коротышку.

Обычно одного слова хозяина камеры, известного вора в законе, было достаточно, чтобы прекратить бузу, но в Кныша как будто бес вселился. Ржавый медленно, с достоинством приближался, перекатывая за щекой бритвенное лезвие. Все знали, что этим оружием он владеет виртуозно. В камере затихли. Все ждали страшной развязки. Если Кныш еще раз рыпнется, в следующий же миг его горло перережет острое лезвие, или, если Ржавый решит проявить милосердие, коротышка лишится глаза.

Но тут случилось то, чего никто в камере, кроме Саввы, не мог даже предположить. Коротышка с невероятной силой дернулся, освободился от захвата, которым его держали двое заключенных, и рванулся на Ржавого. Такого никто не ожидал. Это был бунт против пахана, против авторитета. Кто бы мог подумать, что уродец Кныш способен на такое. Все были уверены, что Ржавый легко отметелит бунтаря, а может, и вообще лишит его жизни. Но случилось непредвиденное: в руках у Кныша оказалась заточка. Ее раньше у него никто не видел, видно, он ее держал для особого случая. Еще миг — и маленький, но крепко сбитый Кныш бросился на вора. На Ржавого летели шестьдесят кило железобетонных мышц, вооруженных заточкой и управляемых единственным страстным стремлением — убить.

Ржавый успел бросить бритву, но та лишь полоснула коротышку по лбу, оставив глубокий порез. Рана оказалась кровавой, но не смертельной, и Кныш замешкался лишь на долю секунды. Ржавому хватило ее, чтобы молниеносно отскочить к двери, готовясь к контратаке.

Вся камера, затаив дыхание, следила за поединком. Ибо эта была не простая драка, пусть даже не на жизнь, а на смерть, это была революция, свержение власти. И чем она закончится, было пока непонятно, однако тот факт, что Ржавый не сразу дал отпор, уже говорил о многом.

Кныш сделал выпад, целясь заточкой прямо в горло авторитета, но тут произошло нечто совсем уж неожиданное. Вооруженная рука как будто беззвучно наткнулась на невидимую, но непроницаемую преграду. Коротышка крикнул страшным голосом и повалился на пол, закатив глаза. Ноги и руки его еще несколько раз конвульсивно дернулись, но вскоре затихли. Заключенные, не двигаясь со своих мест, завороженно смотрели на бесчувственное тело Кныша, распростертое на грязном полу камеры. Кровь текла из глубокой раны на лбу, постепенно заливая самодельные карты, разбросанные тут же.

— Совсем порешил, — наконец прошептал кто-то. Внезапно от стены у двери отделилась тень, вернее, высокий и очень худой человек в очках.

— Надо кровь остановить, — сказал он. — Есть что-нибудь, тряпка какая, не очень грязная?

Говорил он тихо, вполголоса, но в камере стояло такое гробовое молчание, что его голос прозвучал оглушительно громко.

Потрясенные зэки молчали. Наконец тот самый мужик, с которым Кныш начал скандалить, сказал:

— Так рубаху порви на нем.

— Да, действительно.

Человек-тень разорвал рубаху Кныша, но перевязывать рану не стал, а склонился над ней и как будто зашептал что-то. Он говорил очень тихо, и слов никто разобрать не сумел. Но кровь, только что заливавшая квадратное лицо коротышки, заметно пошла на убыль, а затем и вовсе остановилась. Человек в очках провел обрывком рубашки по лбу: рана больше не кровоточила.

Зэки вздохнули от изумления.

— Господи, — сказал мужик, с которого все началось.

Человек в очках положил ладонь на лоб Кныша и держал минуты две-три, а когда отнял руку, рана выглядела уже совсем по-другому, как будто даже начала затягиваться.

— Ты кто будешь? — первым отошел Ржавый.

— Савва, — ответил человек-тень.

— Морозов, что ли, Савва-то? — хмыкнул вор, чтобы показать, что он не потерял самообладания.

— Пусть Морозов, — согласился Савва.

— Ты по какому тут случаю? — продолжал спрашивать Ржавый, возвращаясь к чуть не утраченной роли держателя камеры. Авторитет обязывал его ничему не удивляться, даже когда новый человек появляется внезапно сам собой, как будто пройдя сквозь стену.

— Нарушение паспортного режима, — спокойно ответил Савва, глядя вору прямо в глаза. — И для установления личности.

— Ясно, значит, и сам никто, и звать никак, — улыбнулся вор. — Да ты садись, Морозов, присаживайся. Эй, — крикнул он, — манатки Кныша сбросьте там, его место занято.

Мужики немедленно исполнили приказание, и немногочисленные пожитки все еще бесчувственного Кныша оказались сброшенными на пол.

— Кури, — предложил Ржавый Савве.

— Спасибо, — ответил тот просто. — Я не курю.

— И не пьешь? — спросил вор.

— Пью, — кивнул Савва. — Воду пью, квас, взвар, даже молоко иногда.

— Ну ты шутник! — захохотал Ржавый, и все зэки также с готовностью заулыбались. — А как насчет женского полу?

— Нормально, — пожал плечами Савва.

Он хотел прибавить, что душа не имеет пола, но не стал.

— Ну-ну, — сказал Ржавый и замолчал.

Парень был странным, каким-то совсем чудным, но не опасным. Вор так до конца и не мог понять, как тот очутился у них в камере. Не сквозь стену же он прошел. Ржавый повидал на свете немало и знал, что в жизни случается много всякого необъяснимого, но сквозь стены все-таки живые люди не ходят. А потому он сообразил, что нового обитателя камеры привел вертухай, но новичка по какой-то причине никто не увидел, вернее — не заметил. Это было странное, но все-таки самое разумное объяснение. Ржавый, может быть, и отмел бы его как неосновательное, но он один знал, как близок он сам был к смерти, когда Кныш бросился на него с заточкой. Он не успел бы увернуться и понимал это. И не он повалил разъяренного коротыша. Значит, это сделал Савва, больше было некому. Он спас Ржавому не только жизнь, но и кое-что куда более дорогое — авторитет. Потому что без авторитета его жизнь стала бы такой, что смерть показалась бы слаще. И он знал, что Савва это тоже знает.

Ржавый снова посмотрел в глаза новенькому. Но темные глаза смотрели спокойно. Опасности в них не было.

Ржавый не стал бы авторитетом, если бы не обладал тонкой интуицией. Он нюхом чувствовал предателей и наседку определял сразу, с первого взгляда. А особенно хорошо у него было развито чувство опасности, которое не раз спасало ему жизнь. Так вот Савва был не враг, а друг. Это Ржавый знал точно. И не просто друг, а еще и такой, что не станет впоследствии тащить одеяло на себя.

— Не куришь, значит? Ну-ну, — снова задумчиво повторил Ржавый. Он обвел глазами камеру. Зэки сидели молча и ждали, что он сделает дальше. А делать что-то было надо. Например, взять и удавить этого Савву Морозова. Деяние жестокое, но сильно укрепит авторитет, который все-таки сильно пошатнулся. Или? Он снова посмотрел на Савву.

— Какой-то ты непримечательный. Или слово волшебное знаешь? Тебя ведь вертухай привел? А мы тебя не увидели. Как ты это объяснишь?

— Плохо смотрели, — пожал плечами Савва и вдруг сказал: — А вы, Василь Палыч, зря так на меня.

Все остолбенели. Откуда этот новенький мог знать Ржавого по имени-отчеству? У воров так обращаться было не принято. Значит, узнать это он мог только от ментов или следаков, а следовательно, он и есть самый настоящий подсадной. Это ж надо так проколоться! На лбу себе бы лучше написал красными чернилами: «Стукач». Ржавый нахмурился.

— А мое имя-отчество тебе кто сказал? — спросил он.

— Никто, — ответил Савва. — Я подумал, что вас зовут Василь Палыч, — он внимательно посмотрел на вора, — Горюнов. Так?

— Так-то так, — сказал Ржавый. — Только лучше бы ты этого не знал. Жил бы дольше.

— Вы мне не поверили, а зря, — покачал головой Савва. — Вы вот сейчас думаете, как меня лучше убрать: самому придушить, что, конечно, вам будет нетрудно, или напустить на меня Звонаря с Татарином. Вы склоняетесь ко второму — и знаете почему? Потому что вам меня жаль.

Этого уже никакие вертухаи знать не могли. Неужели мысли читает?

— Нет, — покачал головой Савва. — Я не читаю, я угадываю. Иногда получается, обычно нет. Для этого специальный настрой нужен.

Ржавый впился глазами в глаза Саввы и подумал: «Ну и что мне с тобой делать?» Думал он медленно, по слогам, громко, как если бы разговаривал с глуховатым ребенком.

— Ржавый, — сказал после долгого молчания Савва уже совсем другим тоном, — проблема есть. Что с Кнышем делать? Он ведь оклемается скоро, а злобу он на всех затаил. Доверять ему нельзя. Ждать он будет сколько нужно, но потом обязательно снова попытается до вас добраться.

— Пришить подлеца, — проворчал вор, который понял ход мысли Саввы: отвлечь сокамерников и перевести их внимание на внешнюю проблему.

— Можно иначе, — задумчиво сказал Савва.

— Опустить, что ли? — не понял Ржавый, но, подумав, кивнул: — Хорошая мысль. И зубы все повыбить. Будет всю жизнь сидеть у параши.

— Да и это не обязательно, — сказал Савва. — Погодите, я посмотрю, что с ним.

Он поднялся с нар, и в этот самый момент коротышка ожил. Он открыл глаза, перевалился со спины на бок и ненавидящими глазами уставился на Савву.

— Самого опущу, — хрипло сказал он. — Только подойди.

По-видимому, он пришел в себя давно, но не показывал виду, чтобы прояснить ситуацию.

Савва остановился, снял очки и медленно, тихо проговорил:

— Спать.

Кныш сопротивлялся, пытался встать, но упал на пол как подкошенный. По камере прокатился вздох. Савва подошел вплотную к распростертому на грязном полу человеку. Сейчас тот спал, и его тонкие оболочки пришли в относительно спокойное состояние. И все же даже во время сна было видно, как ужасно они искорежены. Савва пошел глубже: комковатая, изъеденная ненавистью и страхом душа не имела даже просвета, она, казалось, целиком состояла из бурых комьев. Не было и намека на присутствие в этом человеке любви, и любви к себе, без которой и никакая иная любовь невозможна. Кныш шел по жизни с чувством: «Я говно, но и вы не лучше меня». Существование его было мукой и пыткой, какой и врагу не пожелаешь. Он люто ненавидел мир и людей, и мир отвечал ему тем же. Главной целью его было растоптать другого, сделать его еще хуже себя.

Савва поднялся, опустив руки. Тонкие сферы, душу, индивидуальность (как ни назови) этого человека нельзя было ни исправить, ни подправить. Можно было только стереть все или практически все и самое важное занести заново. Это был очень тяжелый труд, требовавший невероятного вложения энергии. Но выхода не было. С таким человеком неприятно даже просто встретиться на узкой дорожке, а уж жить с ним вместе в тесном узком помещении много дней было опасно для всех, и прежде всего для Саввы и Ржавого.

Поэтому надо было сделать все, что в его силах.

— Ржавый, — Савва обернулся на вора в законе, — я прошу вас, подойдите сюда, пожалуйста, и стойте рядом. Если увидите, что мне становится плохо, возьмите меня за руки — ладонь к ладони.

Вор хотя и не привык подчиняться, но, провожаемый взглядами зэков, вышел туда, где лежал Кныш.

Савва встал над телом и, вытянув руки вперед, застыл закрыв глаза. Собственно, ничего и не происходило. Коротышка все так же дрых гипнотическим сном, возможно, что его дыхание становилось немного ровнее, а может быть, даже и это только казалось. И только доведенное до предела напряжение человека с вытянутыми руками свидетельствовало о том, что что-то происходит.

Внезапно Савва дрогнул, и даже в мутном свете камеры стало видно, как он резко побледнел. Он зашатался и прошептал:

— Василь Палыч, руки…

Одной рукой Ржавый подхватил Саввино тело, оказавшееся на удивление легким, другой взял его узкую ладонь. Она была холодной как лед. Внезапно Ржавый почувствовал в своих ладонях покалывание и совершенно отчетливо ощутил, как энергия понемногу начала вытекать из его тела. Да хватит ли ее? Ржавый, большую половину жизни проведший в отсидке, был человеком не очень здоровым, и запас прочности у него был невелик.

— Слышь, Звонарь, — велел он мужику в тельняшке, — давай бери меня за руку, а другую дай Татарину, он пусть еще кого-то возьмет, понятно?

Если бы не драматизм ситуации, зэки, наверное, восприняли бы такое распоряжение пахана как шутку. Но тут подчинились. И почти сразу все поняли.

Когда минут через двадцать Савва сказал: «Хватит, больше я ничего не могу сделать»… и повалился на нары, живая цепочка распалась, зэки разбрелись по своим местам.

— Фу-у, — вздохнул Звонарь. — Будто камни ворочал!

— Ну, если эта гнида снова за свое возьмется, пришибу, — проворчал Татарин. — Сколько на него здоровья угробили!

Но Кныш за свое не взялся. Проснувшись, он молча полез на новое место у дверей, которое ему было указано, и весь следующий день промолчал. А еще через день, когда ближе к вечеру в зарешеченное тюремное окно проникли красноватые лучи солнца, он вдруг сказал:

— А я вот все одну песню вспоминаю, начало помню, конец помню, а середину забыл, может, из вас знает кто?

И он затянул:

Не гулял с кистенем я в дремучем лесу,
Не лежал я во рву в непроглядную ночь, —
Я свой век загубил за девицу-красу,
За девицу-красу, за дворянскую дочь…
Дальше чего-то вроде:

Черноброва, статна, словно сахар бела!..
Стало жутко, я песни своей не допел.
А она — ничего, постояла, пошла,
Оглянулась: за ней, как шальной, я глядел.
А потом, мужики, ну, хоть убей, не помню, что-то там такое про перстенек золотой. Она ему вроде сама подарила, а его обвинили, что он украл.

Со стыдом молодца на допрос провели,
Я стоял да молчал, говорить не хотел…
И красу с головы острой бритвой снесли,
И железный убор на ногах зазвенел.
Пел Кныш хорошо, с чувством и без фальши, и голос у него оказался приятный. Когда он кончил, в камере воцарилась тишина.

— Это же вроде бы Некрасов, — заметил Савва.

— Какой еще Некрасов, скажешь тоже! — возмутился Кныш. — Разве писатель такое сочинит? Это только народу под силу. Я вот все лежал на нарах, думал: а что, если все вот такие песни хорошие, которые за душу берут, собрать и книгу сделать? А то, видишь, я что-то помню, а что-то забыл.

Зэки слушали Кныша с удивлением, потом принялись вспоминать песни, кто что помнил, а Савва лежал на своем привилегированном месте и думал совсем о другом. Откуда он знает, что это стихотворение Некрасова «Огородник», ставшее народной песней? И если помнит про это, почему же он тогда забыл все о себе самом? В камере тем временем затянули «Ваньку-ключника», но Савва почти не слушал.

Преображение несвятой троицы

Вся эта картина пронеслась перед его мысленным взором сейчас, когда он вот так же, как когда-то в тюремной камере, стоял у стены. Он уменьшил до возможного минимума излучение энергии, и его перестали замечать. Он стал мебелью, предметом обстановки.

И все это время Савва напряженно думал о том, что делать. Коренным образом изменить личность троих человек он был не способен. На это потребовалась бы целая прорва энергии и довольно много времени. Проще всего было, конечно, взять и выставить их вон, как он сделал это в прошлый раз, но тогда они вернутся снова, а Савва твердо решил сделать так, чтобы эти люди навсегда оставили Ольгу в покое. Что ж, время на размышление у него пока было, хотя и не бесконечное.

Прежде всего Савва решил повнимательнее присмотреться к троим фигурантам, а потом уже решить, что делать с каждым их них. Начал с главного, в котором, как ему казалось, имелось больше человеческого, чем в остальных.

Действительно, главный оказался образованным и неглупым, даже добрым и отзывчивым, но безнадежно запуганным. Он был не из тех, кто пойдет грудью за идею, да куда там за идею, такой вряд ли пойдет на риск просто за другого человека. Взять его на испуг и заставить делать все, что потребуется, не составляло никакого труда. Впрочем, он умел скрывать эти свои качества, иначе ему бы не выбиться в командиры даже такой небольшой группы. У него было какое-то постоянное беспокойство — крупный долг, который он рассчитывал частично погасить с «гонорара», полученного за выбитую у Ольги квартиру. Но, в принципе, он понимал, что поступает плохо, что справедливость на стороне Ольги. «Дебил» и «садист» этого не понимали. Для них Ольга и другие заказанные им люди были всего лишь «предметом труда», подобно кирпичу и цементному раствору для каменщика или земле для землекопа. Это был материал, с которым они работали, и им просто в голову не приходило «очеловечивать» его. Для «садиста» Ольга была, пожалуй, чуть более живой, потому что вызывала хотя бы ненависть и желание причинять боль. У «дебила» и этого не было.

Времени и сил у Саввы имелось ограниченное количество, и надо бы постараться отделаться по возможности наименьшими переделками. «Халтура, брат, но ничего не поделаешь», — думал Савва, но решился.

Прямо перед ним на кухонном табурете сидел «дебил», тупо уставившись в окно. Голова его была совершенно пуста, только проносились обрывки мыслей: вон ворона полетела, эх, стало этого воронья… Ему можно было внушить какую-то одну идею, дать одно-единственное желание, и оно сразу полностью завладеет его пустующей душой. Но это должно быть нечто такое, что не принесет вреда ни ему самому, ни окружающим. Чаще всего такие души отдаются пьянству или фанатическому служению какой-то одной достаточно простой идее. Может быть, правильный образ жизни, рациональное питание? Савва окинул взглядом неказистую фигуру «дебила». Тогда придется ослабить блокировку интеллекта, а то ему даже таких истин не постичь. Что ж, пусть идет, например, в ивановцы. По крайней мере хоть проживет дольше. И пусть завтра же он почувствует неотвратимую тягу уехать к какому-нибудь из проповедников здорового образа жизни в экологически чистую местность. Завтра вечером он просто купит билет и уедет, даже не вспомнив, что должен кого-то предупредить, а вернется через пару месяцев и будет заниматься уже чем-то совершенно другим.

Сделать это было нетрудно: куда легче писать на чистом листе, чем сначала чистить грязный.

«Садист» в этот миг протянул руку к фильтру «Брита» и налил себе воды.

И в пустующей голове смотревшего на него «дебила» внезапно появились неожиданные мысли: «В кране-то вода грязная, как же мы травимся каждый день… А еда тоже ведь сплошная химия, а мы едим… И еще сахар, мать сколько раз говорила — белая смерть. Мать-то права была, что в деревню уехала, чтобы воздухом чистым дышать. — И он с отвращением потянул носом. — Фу, как выхлопами воняет, надо ехать в Костяново».

Савва чуть не фыркнул: «Надо же, как попал в точку. Оказывается, у парня мать озабочена экологией. Ну теперь они заживут в этом Костянове душа в душу».

Теперь «садист». Этот был полон ненависти, желания крушить, разрушать, убивать. Личность, во многом похожая на Кныша. Месть всему миру. Стирать все это очень трудно, Савва знал по опыту. Можно лишь немного починить тонкие сферы, а потом…

Решение возникло внезапно, и хотя не показалось Савве самым лучшим, но ничего другого он не мог пока придумать. Он чуть просветлил душу «садиста», а затем трансформировал его смертельную обиду на мир и создавшего его Бога в острое чувство справедливости. Чуть-чуть подтолкнул его в эту сторону. Только с одним Савва позволил себе немного повозиться: он прибавил парню самоуважения и уверенности в себе как личности. Потому что уважение к себе есть основа уважения к другим. «Завтра ты задумаешься над тем, справедливо ли вы поступаете с Ольгой. И решишь, что нет, а потому откажешься от этого задания».

Савва не продумал всего в деталях, да он и не мог предугадать, как поведет себя завтра человек, личность которого будет существенно иной, чем сегодня. А потому не предполагал, что бывший «садист», а ныне борец за справедливость устроит настоящий разгром в кабинете Бориса Вельды.

Оставался главный. Савва чувствовал, что на двух подручных энергии ушло больше, чем он предполагал. А потому он просто убрал страх. Легче сказать, чем сделать, ведь это чувство забирается в самые неприметные углы, становясь составляющим компонентом совершенно иных чувств, начиная с жадности и кончая любовью.

Когда все было закончено, Савва снова почувствовал предательскую слабость в коленях. А ведь этих троих еще надо выгнать. Они еще только начали меняться, процесс, как говорится, уже пошел, но он только что начался, и они еще практически такие, какими пришли сюда. Поэтому не дай Бог, они столкнутся с Ольгой. Приходилось спешить.

Значит, пришло время, чтобы его наконец увидели и услышали. Савва глубоко вздохнул и сделал шаг вперед. Мужики уставились на него в изумлении. С их точки зрения, он внезапно возник на кухне, причем в буквальном смысле вышел из стены. Такое на миг заставит окаменеть любого. Этого мига Савве было достаточно.

— Все трое — встать, — сказал он. Бандиты медленно поднялись.

— Сейчас вы выходите отсюда, берете такси, едете в ресторан «Тройка», едите, пьете и сидите там до закрытия. Скорее. Это очень важно. У вас есть очень серьезный повод, который нужно отпраздновать. Завтра начинается новая жизнь. Завтра у каждого из вас начинается новая жизнь. Повернуться и идти.

Настало секундное замешательство. Все трое не мигая смотрели на Савву. Энергия ускользала, но он собрал все, что оставалось, и сказал ясно и четко:

— Завтра новая жизнь. Сегодня надо крепко выпить. Ресторан «Тройка». Идите.

Первым на этот раз дрогнул «садист», ведь с ним Савва провозился больше, чем с другими. За ним вышли «дебил» и главарь.

У Саввы не было сил даже пойти и проверить, закрыли ли они дверь. Все вокруг поплыло, но он успел опуститься на стул и привалиться к стенке, прежде чем провалился в пустоту.

* * *
— Господи, Савва Тимофеевич! Что здесь было? Почему дверь не заперта?

Савва слышал Ольгин голос как сквозь вату. Он открыл глаза:

— Все в порядке, Ольга Васильевна, не волнуйтесь. Ольга оглядела кухню:

— Что это? Кто здесь был?

Она взяла со стола бумагу. Это была та самая злополучная генеральная доверенность на квартиру, которую она уже видела. Ольга перевела взгляд на табурет. На нем лежал новенький, еще ни разу не использовавшийся паяльник.

— Они снова приходили? — устало спросила Ольга и тяжело опустилась на стул.

— Больше они не придут, — сказал Савва.

— Они не отстанут от меня… — Ольга в отчаянии схватилась за голову. — Что делать, Савва Тимофеевич, что делать? Я просто в отчаянии!

— Я уверяю вас: они больше не придут, — медленно проговорил Савва. — Завтра они проснутся другими людьми. Немного, но другими. И больше они не придут.

— Тогда эти мерзцавцы пришлют других.

— Не пришлют, Ольга Васильевна. Будьте уверены. И Савва уронил голову на руки.

Диалоги cо Скунсом

В воздухе висела мелкая морось. Влага, стекая по голым веткам, собиралась в тяжелые капли и медленно, словно раздумывая, падала на черную землю, с которой успели сгрести осенние отсыревшие листья.

Павловский парк начинался прямо у вокзальной площади. Здесь Беневоленский обычно и оставлял машину. А сам уходил в город.

Однако Андрей Кириллович был бы плохим стражем, если бы бросал шефа на произвол судьбы. Поэтому он уже давно знал, что, зайдя за угол, Беневоленский остановит частника и поедет в сторону, перпендикулярную железной дороге, к другому краю парка. Там, у входа на территорию детского дома, он остановится, выйдет из машины и примерно минут через сорок вернется к терпеливо ожидающему частнику.

Андрей Кириллович не знал и не хотел знать, что делает его шеф в обыкновенном детском доме. Точнее, даже не совсем обыкновенном, потому что жили в нем наполовину дебильные дети, которых, не дай Господь, иметь в собственной семье. Что-то такое было, видимо, и у Беневоленского. Возможно, здесь он держал какую-нибудь тайную дочь или сына и ездил их навещать. Так думал Андрей Кириллович, и этого предположения ему было достаточно.

Оставив людей, он ехал один следом за шефом, а потом поблизости от детдома ставил машину, опускал стекло и подремывал, слушая тихую музыку. По дороге назад у самой вокзальной площади он обгонял частника, на котором ехал шеф, и встречал его, словно никуда и не отлучался.

Беневоленский об этом не догадывался и был уверен, что о конечном пункте его маршрута не знает никто, кроме директора детского дома. В этот раз он точно так же поймал «шестерку» и проехал по плохо освещенным улицам, почти всю дорогу видя слева решетку знаменитого парка. До конца оставалось не так уж и много, как вдруг машина неожиданно задребезжала, водитель остановил ее и, ругнувшись, выскочил наружу.

— Извините, придется запаску ставить, — объяснил он пассажиру и полез в багажник.

— Мне выйти? — спросил Беневоленский, когда лицо водителя снова оказалось вблизи приоткрытой двери.

— Как хотите, я могу домкратить и с вами.

При этих словах водитель снова ругнулся и объяснил, что домкрат-то он как раз и не взял, отдав его утром соседу.

В машине было тепло, слегка клонило в сон, и вылезать на промозглую сырость, да еще и в тьму, не хотелось. Водителю было уплачено десять баксов и столько же обещано по возвращении, поэтому он был старателен и услужлив. Беневоленский в который уж раз подумал об относительности всего, и в особенности представлений о богатстве. Эти двадцать долларов наверняка осчастливят пожилого интеллигентного водителя, какого-нибудь кандидата наук из местного сельхозинститута, который горбатился во имя процветания Родины всю жизнь. А у него, благословившего сегодня очередной контракт на сотню тысяч баксов, полдня было плохое настроение, потому что он надеялся не на сотню тысяч, а на три-четыре. Из-за одной сотни тысяч он бы не стал и суетиться.

Пока он об этом вяло раздумывал, водитель безуспешно останавливал мчавшиеся мимо машины. Наконец одна-таки встала.

Беневоленский слышал, как его водитель просит у чужого домкрат. Потом они оба подошли к машине, в которой он сидел, стали ее поднимать, одновременно перекуривая. Колесо было довольно быстро заменено, и, получив свой домкрат, чужой водитель мельком взглянул на Беневоленского. Георгий Иванович также мельком взглянул на него.

Они встретились взглядами. И эта встреча глаз не осталась бы у Беневоленского в памяти, если бы на него не глянул сам Скунс!

Георгий Иванович едва не выскочил из машины, чтобы схватить его за руку, но остановил себя. Интересно, что бы он стал делать дальше и что бы сказал этому Скунсу? «Здравствуйте, уважаемый! Мои люди давно вас ищут, чтобы пригласить ко мне на службу». Возможно, именно так и надо было поступить. Но уж слишком внезапна была эта мимолетная встреча, да и сам разговор был слишком серьезен, чтобы начинать его без предварительной подготовки.

Чужая машина помчалась вперед, а Беневоленский скоро уже входил на территорию детского дома, где, как обычно, у калитки ждал его услужливый директор, получавший за каждую встречу купюру с портретом президента Франклина.

* * *
Георгий Иванович напрасно считал, что тот, кого они звали Скунсом, его не узнал. Память, которая работала быстрее, чем пентиумы, мгновенно высветила джентльмена в вагоне-ресторане, невольным спасителем которого он стал с месяц назад. Высветила она и другую сцену, тоже за столиком, но уже в клубе. Он получил тогда серьезный заказ, и что интересно, из Страны восходящего солнца. Посидев в клубе минут тридцать и послушав, точнее, посмотрев издалека на рот намеченной жертвы, он убедился, что «клиент был прав». Будущая жертва оказалась редчайшей мразью, и мгновенная смерть для нее была самой легкой казнью из тех, которых она заслуживала. Что же касается собеседника жертвы, господина Беневоленского, то этот человек тогда его не интересовал. Он еще не догадывался, что уже на следующий день после нечаянной встречи на мокрой сумеречной дороге на этого господина поступит заказ. На этот раз с территории нашей Родины.

Но перед этим с профессиональным убийцей еще произойдет случай, который на некоторое время сильно изменит его жизнь.

* * *
Андрей Кириллович пережил, следуя в этот раз за шефом, несколько неприятных моментов. Во-первых, он не сразу понял причину внезапной остановки частника. Готовый немедленно вызвать людей, чтобы прийти шефу на помощь, он проехал мимо остановившейся «шестерки», почти коснувшись ее борта, и лишь тогда понял, что она осела на левое переднее колесо. Отъехав на небольшое расстояние, он встал и через заднее стекло принялся наблюдать за развитием ситуации.

Когда же из остановленной машины вылез Скунс, он-таки вызвал своих людей. Но уже через минуту дал отбой.

Скунс, одетый в дешевую джинсовую куртку, вел себя как обыкновенный автомобилист. Достал домкрат и принялся помогать пожилому мужику. К тому же, как знать, вдруг шеф сам спланировал конспиративную встречу с ним. Тогда тем более вмешательство ни к чему. Но, судя до тому, что очень скоро они разъехались, так и не узнав друг друга, встреча все же была нечаянной.

Тут и наступило еще одно неприятное мгновение. С одной стороны, надо было оставить шефа, догнать машину Скунса и вызвать его на откровенный разговор. Лучшее обстоятельство было трудно и придумать. Но с другой — оставлять шефа без прикрытия нельзя. Поколебавшись, Андрей Кириллович решил попробовать догнать Скунса, на несколько минут вступить с ним в непосредственный контакт, а потом вернуться к тому месту, где он уже несколько раз тайно оберегал шефа.

Он увидел, как машина Скунса свернула в тот самый проулочек, где ставил свою и сам Андрей Кириллович. «Может, детский дом хочет навестить», — мелькнуло у него предположение*

Но, оставив машину, Скунс не пошел к главному входу, а стал обходить забор с противоположной стороны. Когда-то там была секретная дырка, через которую ребята сбегали в большой парк, чтобы поиграть в войну. И Скунс шел именно в том направлении.

Времена меняются, но детство остается таким же, даже если лапту и штандер заменили компьютерные страшилки. Пацанам все равно охота тайно ускользнуть. Хотя бы ненадолго.

Скунс оказался прав. Довольно скоро он нашел в ограде небольшой лаз и, пригнувшись, оказался на территории. Андрей Кириллович последовал за ним. Он даже подумывал негромко просигналить, чтобы Скунс приостановился для конфиденциальной беседы. Но Скунс уже довольно уверенно входил в подвал. Пришлось и Андрею Кирилловичу пробираться туда.

В подвале было тепло и тускло горели лампочки. Он сделал несколько осторожных шагов, вслушиваясь, чтобы определить направление, в котором исчез Скунс, и неожиданно получил резкий удар по затылку. Сознание жило еще несколько мгновений, он даже успел выставить руку, чтобы защитить себя от следующего удара, хотя не знал, откуда этого удара ждать, даже успел подумать: «Нарвался!» А потом ноги его сами собой подогнулись.

* * *
Очнувшись, Андрей Кириллович ощутил, как чудовищно ломит у него затылок. Он сидел в собственной машине, которая стояла в темном проулке.

«Что это я, неужели в аварию попал?» — подумал он и все вспомнил.

Между рулем и лобовым стеклом лежал кусок бумаги. Андрей Кириллович включил в салоне свет, хотя перед глазами роились черные мушки, и ему удалось прочитать корявые быстрые буквы: «Извини, Андрей. Не ходи за мной больше».

После этого он вспомнил окончательно все. Даже время с точностью до минут, когда оставил машину и последовал за Скунсом на территорию детдома. Оказалось, что всего-то прошло минут двадцать. Следовательно, шеф еще вряд ли закончил свои загадочные дела. Он не ошибся. Шеф появился через десять минут.

Как обычно, Андрей Кириллович, обогнав на обратном пути машину частника, встал у бордюра, а спустя несколько минут из сумерек возник и Беневоленский.

— Я видел вашего Скунса! — были первые слова шефа. — Вы плохо ищете, Андрей Кириллович! Вы докладывали о том, что он в Москве, а он — повсюду!

— Немедленно проверю! — вполне искренне дал слово начальник службы безопасности. Рассказывать о новом своем проколе было все равно что сочинять на самого себя донос.

* * *
В школьном детстве многие жители планеты решали одну и ту же задачу о путниках, которые вышли из точек А и В, чтобы встретиться в точке С.

В этот раз такими путниками стали Савва и тот, кого звали Скунс.

Скунс и прежде знал о мерзавце, который подсидел директора детского дома. Но то, что он услышал на похоронах, требовало немедленного возмездия. И для себя он тут же вынес новому директору приговор. Едва вернувшись в Петербург, он отправился в Павловск, чтобы привести свой приговор в исполнение.

Савва в эти же дни услышал рассказ Риммы о гадостном мерзавце, творящем непотребство в детском доме. Будь это директор завода или какого-нибудь магазина, он бы не стал вмешиваться в его душу. Но здесь дело касалось детей. Причем детей и так обиженных природой. Поэтому он отправился по описанному Риммой пути с Витебского вокзала на электричке.

Оба путника встретились на территории детского дома. Скунс пережидал, пока это учреждение покинет Беневоленский. Дальше он предполагал отвести директора подальше от вверенных ему детей. Хорошим местом были, например, парковые пруды. Там директор должен был навсегда распрощаться с испорченной им же самим жизнью. Если же с прудами вышла бы какая-нибудь осечка, можно было просто повесить его на осине.

Длинный и худой человек в очках и старомодной шляпе вряд ли был клиентом директора. Так же, как и импозантный Беневоленский, который, по предположениям Скунса, не мог польститься на умственно отсталого ребенка. Скорей всего, человек в очках был каким-нибудь местным работником. Но дальше произошло невозможное.

— Здравствуйте, — вежливо сказал тощий человек в очках и выговорил заветное имя, которое уже много лет не произносил никто.

Имя это отозвалось в душе Скунса, словно любимая, тихая и грустная мелодия. Именно так его называли много жизней назад в этом месте. В том доме, который был испоганен новым директором.

Такого он не ожидал, но равнодушно выговорил:

— Вы обознались.

Все же он приостановился у калитки, чтобы попробовать вытянуть информацию из этого типа: откуда ему известно настоящее имя. В том, что они никогда не встречались, он был уверен.

— Вы не ошиблись, мы встречаемся впервые, — неожиданно, словно подслушав мысли Скунса, подтвердил странный человек. — Но я знаю не только ваше настоящее имя, я понимаю и причину, которая вас сюда привела. Ваши намерения благородны, однако ни одно доброе дело нельзя совершать через зло. Видите ли, никогда еще прекрасные цели не были достигнуты с помощью дурных средств…

— Вы тут всем эти проповеди читаете? — спросил Скунс.

Догадка странного незнакомца была удивительна. Но ведь и цыганки тоже часто угадывают. И все же пусть он движется с миром по своим делам. А возмездие можно отложить. На час или два.

— Это не догадки, просто иногда мне удается прочитать чужие мысли. Если хотите, я могу сказать вам свое имя. Меня зовут Савва. А директора предоставьте мне. Прошу вас.

— И что вы с ним сделаете? — Скунс понял, что скрывать свою нынешнюю цель бессмысленно.

— Не совсем то, о чем вы думаете. Вы ведь согласитесь, что почти в каждом, даже самом страшном негодяе, живет и светлое начало.

— Ну, допустим.

Они так и стояли около железной ржавой калитки.

— Вот я и хочу погасить активность центров агрессии и активировать рецепторы доброты. С вами, например, я уже сейчас это сделал, пока мы разговаривали.

— То есть?

— Спросите самого себя: разве вам хочется делать то, за чем вы сюда приехали?

— Пожалуй, что и правда пропало настроение, — ответил, усмехнувшись, Скунс.

— И хорошо., Это очень хорошо. Возвращайтесь назад. — Савва снова назвал его настоящее имя, которое много лет не произносил никто. — А я встречусь с директором. Поверьте, это будет гораздо лучше для всех.

Тот, которого с некоторых пор стали звать Скунсом, вел свою машину назад и ощущал странную, давно забытую размягченность.

— Проповедник чертов! — проговорил он вслух, вспомнив разговор с Саввой, но сказал с улыбкой, без озлобления.

* * *
Чтобы сделать приличный сайт, нужно, разобравшись в представленном материале, найти художественную идею, образную систему подачи этого материала. И изготовить эскиз. Но лишь опытный человек может по эскизу представить то, что он увидит потом на экране во всей красе. Сайт должен привлекать внимание, должен завораживать, создавая ощущение радостного удовольствия от созерцания картинок и текстов, желание продлить знакомство с информационной составляющей.

Примерно об этом и думал Петр, когда вечером шел по Дворцовой набережной в сторону офиса. Эта была первая его серьезная работа, и он мечтал исполнить ее так, чтобы слух о нем пошел по всей Руси великой.

Охранник, открывший дверь парадного, улыбнулся ему как знакомому и протянул пластмассовую карточку, на которой красовалось Петино лицо, а внизу было напечатано: «Сотрудник».

— Пропуск. Не потеряйте, завтра вечером вас без него не впустят.

Так же, как днем, Петр поднялся вслед за охранником по короткой лестнице на площадку бельэтажа. Что было за левой дверью, он не знал, а за правой помещался офис.

В офисе горел свет, но в приемной сидел лишь менеджер.

— Вас дожидаюсь, — приветливо улыбнулся он. — Берите три папки, усаживайтесь здесь. — И он показал на небольшой кабинет за открытой дверью. — Если захотите чаю или кофе, тут справа кухня. Туалет дальше по коридору.

Петя унес папки в кабинет и включил компьютер.

Менеджер, сделав несколько звонков, вышел. А может быть, ушел и совсем.

Его сменил охранник, который, сидя в кресле, читал какой-то детектив в яркой обложке.

Петр разбирал материалы, классифицируя их на ряды: информационный, декоративный. Материалов было много, и Пете самому надо было решить, что из этого пойдет в сайт, а о чем он скажет лишь мельком.

Потом кто-то просигналил снизу, и охранник, увидев на мониторе молодого человека с пакетом в руках, спустился вниз, принял пакет, расписался в его получении и, проверив прибором на взрывчатку, положил на столе в приемной.

Потом он кому-то звонил, видимо жене. А затем появился в дверях перед Петром.

— Я исчезну минут на сорок, не больше. Если кто будет звонить снизу, не обращай внимания. Иногда какой-нибудь придурок мимо идет и нажмет на кнопку. А систему замков тебе трогать не надо. Телефон стоит на автоответчике. Факс — на автомате. Я дверь к тебе закрою, чтоб тебя звонки не раздражали. Ты сиди работай.

Петр молча кивнул. Инструкции были понятны: по офису не шататься, ничего не трогать, к уличной двери не подходить. А когда охранник закрыл дверь в кабинет, он и вовсе почувствовал себя словно в сурдокамере.

Никто не заметил, как уличную дверь открыл своей кодовой картой толстоватый человек с небольшой лысиной. В офисе ему надо было совсем немного — воспользоваться туалетом. После продолжительного застолья он отправился домой, а по дороге его, так сказать, приперло.

Исполнив необходимое, он собрался так же по-английски уйти, и только тут сообразил, что в офисе-то нет ни дежурного, ни охранника.

— Ну, Гарька! Набрал раздолбаев! — сказал он вслух и увидел на столе пакет со смешной надписью: «В личные руки».

«Интересно, что еще у него за интимная переписка», — подумал он и ножницами, которые лежали почти посередине стола, срезал краешек. Из пакета выпали видиокассета и записка.

Кассету он сразу сунул назад, с ней было разбираться некогда, а записку скопировал, подождав минуту-две, пока нагреется ксерокс, и повторяя лишь одну фразу:

— Ну, Гарька, ну педик!

Записка эта говорила о многом. И была сверхценным аргументом в их сложных отношениях. Оригинал ее он тоже засунул в пакет и постарался его снова заклеить.

Внизу в «шестисотом» толстоватого человека терпеливо дожидался водитель. Мимо проехала гаишная машина, но не обратила на нарушителя внимания: остановка здесь была запрещена, однако в ГАИ хорошо знали, для кого созданы правила.

Едва человек спокойно уселся в машину рядом с водителем, она, шаркнув колесами, рванулась дальше. Человека звали Борис Бельды.

Петр даже не знал, сколько прошло времени, когда дверь снова распахнулась и взволнованный охранник спросил:

— Ты пакет трогал?

— Какой пакет? — не понял Петр.

— Приносили пакет. Я сам его получал.

— Не знаю. Я вообще не выходил, как вы дверь закрыли, я и сидел.

— Странно… Ладно, как будешь заканчивать, скажи. Тебя домой на машине отвезут. Тебе ведь через мосты не надо?

— Да нет.

— Ну так и отвезут.

Петр с удовольствием разбирался с материалами в первой папке. Рассматривал фотографии Беневоленского в детстве, черно-белые, можно сказать, старинные фотографии его родителей, школьные похвальные грамоты, дипломы за какие-то изобретения. Одних только газетных статей и интервью с Беневоленским была толстенная пачка. Их надо было читать очень сосредоточенно, чтобы показать Георгия Ивановича во всем величии его дел. Многие статьи, конечно, повторяли одно и то же, и в этом была трудность: внимание притуплялось — можно было упустить важную деталь.

Даже и удовольствие, если оно длится долго, становится утомительным. В три ночи он почувствовал жуткое желание немедленно заснуть и сдался. Охранник сразу вызвал по переговорному устройству шофера. И в тот миг, когда перед ним открылась могучая бронированная уличная дверь, у тротуара остановилась «Вольво». С таким комфортом Петр ездил лишь при отце, в тот год, когда дела его неожиданно пошли в гору.

В ожидании Дианы

С тех пор как Диана внезапно пропала, прошло несколько дней. Петр уже не знал, что и думать. В чате ее не было, а на письма, которые он бросал на ее почтовый ящик, никто не отвечал. Может быть, она на что-то обиделась? Но ничего такого, на что можно было обидеться, Петр вроде бы не говорил и не писал. Петр не знал, что делать. Кто их, девушек, знает, на что они могут вдруг взять и обидеться. Ни одной близкой знакомой девушки у него не было.

В конце концов он решил послать ей еще одно письмо, причем такое, на которое просто нельзя не ответить. Но что написать?.. Может быть, взмолиться: «Диана, дорогая, откликнитесь!» Нет, так не пойдет. Выходит слишком плаксиво, а слабаком выглядеть не хотелось.

Петр, почесав голову, долго смотрел на экран и наконец напечатал:

Дорогая и глубокоуважаемая Диана…

Дальше дело не пошло. Все, что приходило в голову, больше всего напоминало заявление в жилконтору о плохой работе отопительной системы. Посылать такое письмо и рассчитывать на то, что оно проберет кого-то до глубины души, не приходилось.

«Что же делать, что делать?» — думал Петр в отчаянии. И чем больше он переживал, тем меньше ему нравилось то, что у него выходило. Значит, все напрасно. И Диана ему больше никогда не напишет, он потерял ее навсегда!

Петр так привык к их ежедневным разговорам, что у него не проходило чувство, будто из его жизни исчезло нечто невероятно важное, без чего он уже не сможет жить как обычно. Дошло до того, что у него пропал аппетит, а домочадцы вызывали только отвращение. При этом никто ничего не замечал. Только любимица Пунечка заволновалась и не отходила от Петра ни на шаг. Вот и сейчас она вошла к гостиную, где за компьютером страдал молодой хозяин, и прыгнула ему на колени.

«Хоть один верный друг, — думал Петр, поглаживая оглушительно мурлыкавшую кошку. — Уж ты-то точно не станешь пропадать ни с того ни с сего».

Он посмотрел на хорошенькую мордочку. А давно ли она была покрыта болячками, как все быстро успело зарасти! Мысли перекинулись на линолеум, все-таки хорошо, что его сменили, в квартире стало легче дышать. Потом Петр подумал о новом жильце. Интересно, надолго ли он у них. Петр, в принципе, не имел ничего против, временами даже казалось, что Савва Тимофеевич жил у них всегда. Он почти сразу стал восприниматься как полноправный член семьи, хотя в то же время нисколько не утратил своей автономности. Он никому не мешал, уходил и приходил, когда хотел, и был неслышным и невидимым, пока в нем не появлялась необходимость.

Взгляд Петра упал на картинку, которую ему подарил Савва Тимофеевич, когда было решено, что тот останется у них на некоторое время. Он тогда поставил картинку на книжную полку перед компьютером, сказав, что это практически его единственное личное имущество.

Картинка была хорошая: речка, склонившаяся над ней ива, ромашки на переднем плане. Что-то было в этом пейзаже успокаивающее. По крайней мере мысли Петра перешли в более оптимистическое русло. Он встал из-за компьютера и подошел к картинке, чтобы рассмотреть ее получше. В правом нижнем углу стояли две буквы: «Д.П.»

«Что значит это „Д“, — подумалось Петру. — Может быть, Диана? Нет, вряд ли». Он был почти уверен, что Диана — не настоящее имя его виртуальной подруги. «Д» может означать и «Даша», и, например, «Дина», «Дора», да каких только имен не бывает.

В замке заскрежетал ключ, и Петр поспешил убраться к себе в комнату. Разговаривать ни с кем не хотелось, да и участливые вопросы мамы были совершенно ни к чему. Куда легче было с братом Павлушкой: тот вообще ни во что не вникал, не лез, и ему все было по барабану. Впрочем, обратная связь также отсутствовала: от него обычно можно было добиться разве что невнятного бурчания, а когда его не трогали, он хранил торжественное молчание.

С матерью дело обстояло иначе. Петр до сих пор не мог прийти в себя от того разговора о компьютерном сексе. Это же придет такое в голову! Тогда ему удалось убедить ее в том, что она не права, правда, пришлось рассказать ей про Диану. С тех пор мать никак не хотела оставить его в покое. Вот и сейчас она придет к нему, то есть вторгнется на его личную территорию, и начнет задавать вопросы, почему он ничего не ел и что вообще происходит.

Но звуки из коридора заставили его прислушаться, кажется, мама пришла не одна, до него доносился голос, принадлежавший, без сомнения, Савве Тимофеевичу.

— Ну вот, видите, Ольга Васильевна, ваш Домашнев уже становится похожим на человека. Я же говорил, обстановка вашей гимназии в конце концов сделает свое дело — в человеческой обстановке даже Домашневы очеловечиваются.

— Представляете, он сам написал письмо в ГУНО, что мы должны заниматься по особой программе! — говорила Ольга. — Все просто потрясены. Уж чего-чего, а этого мы никак не могли ожидать. Просто чудеса в решете!

— А я был уверен, что так и случится.

— Но вы же помните, какой он был в первые дни, мы уже все увольняться решили, как один. Ребят просто было жалко бросать в начале учебного года. Он на уроки ходил, делал дурацкие замечания, придирался ко всему. Будь его воля, заставил бы и учеников, и учителей ходить в форме и строиться на переменах.

— В форме самой по себе, наверное, нет ничего плохого, — заметил Савва. — Раньше в гимназиях форму носили не только ученики, но и учителя. По крайней мере, не было парада мод. Впрочем, вашей гимназии это не касается.

— Так то раньше! Тогда все было другое. А ему просто нужна была серость и муштра, чтобы в школе не было индивидуальностей. Не знаю даже, как мы это время смогли выдержать…

— Но ведь выдержали, — улыбнулся Савва. — Даже Леонид Яковлевич ни разу не сорвался.

— Верно, — кивнула Ольга. — Это самое удивительное. Петр услышал, что мать приближается к его комнате.

— Петруша, ты дома?

— Да, — ответил Петр. — Погоди, я переодеваюсь.

Это было единственное, что он придумал, чтобы мать не появилась в его комнате и не потребовала выйти. Она считала, что, когда кто-то входит в квартиру, все должны высыпать в коридор и поприветствовать пришедшего. Наверное, она была права, но в сей момент у Петра решительно не было ни сил, ни желания расшаркиваться и вести светскую беседу о погоде.

— Мой руки — и на кухню! — велела мать.

Петр слышал, как она продолжает начатый разговор:

— Но он наконец понял, что наши успехи — это его успехи, что ему самому в плюс, если гимназия будет процветать, а это может произойти, только если преподавателям дать большую свободу, освободить их от догмы школьной программы.

Наконец они удалились на кухню, и Петр смог снова погрузиться в свои невеселые думы. Он и сам не предполагал, что будет настолько убиваться из-за исчезновения Дианы, девушки, которой, возможно, и на свете нет. Надо же, как она серьезно вошла в его жизнь… И как он этого раньше не понял?..

— Петруша, иди обедать! — раздался с кухни голос мамы.

— Мам, я не хочу, — крикнул он в ответ.

Петру действительно не хотелось ничего, кроме того, чтобы от него отстали. Но вместо этого послышались шаги по коридору, раздался стук, и в дверь просунулась мамина голова.

— Петрушка, что с тобой? Ты нездоров?

— Да нет, все нормально, — ответил Петр. — Просто я в институте поел, вот и не хочется.

— Налицо все признаки черной меланхолии, — заметила Ольга.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Ладно, захочешь есть, приходи. Мы на кухне.

Петр остался в комнате один. Из-за неплотно прикрытой двери до него доносился звон ножей и вилок, пыхтение чайника. Он даже почувствовал приступ голода, но видеть никого не хотелось. Конечно, он понимал, что жизнь не кончена, но теперь она лишилась для него всякого смысла. О какой жизни может идти речь, когда Диана потеряна для него навсегда?

— Ну почему же навсегда? — услышал Петр за спиной немного насмешливый голос. — Я думаю, у нее скорее всего что-то случилось с компьютером. Так бывает, вы сами это прекрасно знаете.

— Вы так думаете, Савва Тимофеевич? — с надеждой в голосе спросил Петр. Он был уверен в том, что если уж их постоялец что-то думает, то так оно и есть на самом деле.

— Я предполагаю, — улыбнулся Савва.

— Но чего же она его не починит? — воскликнул Петр. — Это же плевое дело!

Сам он быстро устранял все компьютерные неполадки и просто представить себе не мог, что кто-то может лишиться выхода в Интернет на несколько дней из-за сбоя в программе. Да даже если что-то сломалось в самом железе, это тоже легко поправимо. Ну, полдня покопаешься, от силы день. Но не неделю же! Компьютер, ведь он как детский конструктор, все части легко вынимаются и заменяются другими.

— Видите ли, Петр, вы мне можете не поверить, но далеко не все разбираются в компьютерах так же хорошо, как вы.

— Скорей бы она уж его починила! — сказал Петр. — Знал бы адрес, я бы пошел… — Он осекся, потому что, даже если бы знал адрес, то не пошел бы. Ведь тогда ему пришлось бы встретиться с ней лицом к лицу. А это было невозможно. Он давно мечтал об этом, но знал, что никогда на не решится. Показаться ей таким, какой он есть: в его очках, с его торчащими огромными ушами. Все что угодно, только не это!

— Может быть, вы все-таки присоединитесь к нам или хотя бы выпьете чаю? — прервал его горькие размышления Савва.

— Спасибо, я не хочу, — повторил Петр.

— А может, все-таки выпьете? — все так же спокойно и добродушно поинтересовался Савва. — Вы как-то грозились поподробнее рассказать мне про Интернет. Что это за зверь такой, и с чем его едят.

Неожиданно для себя Петр согласился и пошел на кухню. Мать разливала чай по чашкам. Петр взялся нарезать кекс «Ленинградский» (это хлебобулочное изделие со старорежимным названием было не чем иным, как сдобным батоном, обсыпанным сахарной пудрой и орехами). Савва примостился в уголке у окна с Пунечкой на коленях. Кошка, обычно недолюбливавшая незнакомцев, за этим почему-то ходила как привязанная.

— Так вы хотели рассказать мне про Интернет, — напомнил Савва.

Петр почесал в затылке. Тема была столь безбрежной, что он не знал, с чего начать.

— Ну, Интернет — это всемирная глобальная сеть. Да вы и сами, наверное, знаете. Книжек бумажных куча про это написано. Интернет — это информация, причем этой информации там — вагон и маленькая тележка, выбирайте, какую хотите, хоть научную, хоть такую, что самая желтая пресса от зависти позеленеет. Короче, Интернет — это бездонный источник самой разной информации.

— Но, насколько я знаю, это не только источник информации, но и способ связи между людьми?

— Ну да, можно и письма писать, и общаться в реальном времени, то есть почти вот как мы с вами сейчас сидим и разговариваем.

— И секс по Интернету, — добавила Ольга. — Все остальное старо.

— Ну, Ольга Васильевна, сексом можно и по телефону заниматься и, я думаю, даже по почте. Но меня совсем другое интересует, — сказал Савва. — Что заставляет людей вступать в общение по Интернету, а не встречаться с человеком лично? Ну, понятно, если он живет на Новой Гвинее, но если он здесь, с тобой в одном городе? Почему люди предпочитают общаться через компьютер?

— Не знаю, — Петр задумчиво отхлебнул чаю. — Это как-то проще. Вернее, вот так: как начал с человеком общаться, так же и продолжаешь. Трудно перейти на какую-то принципиально другую ступень общения, барьер какой-то перейти, что ли. Так ты сидишь у себя дома, и она даже голоса твоего не слышит, даже не знает, как ты смеешься. А тут взять и выйти к ней таким, какой ты есть. Перед экраном компьютера чувствуешь себя очень комфортно, потому что неважно, как ты сегодня выглядишь, как одет, причесался или нет. Личная беседа — это совсем другое. А вдруг ты ей не понравишься? Или вдруг она тебе не понравится?

— По крайней мере все станет ясно, — сказала Ольга.

— Нет, — возразил Петр. — Тогда пропадут та дружба и те отношения, которые уже сложились.

— Насколько я понимаю, они пропадут при любом исходе, — подал голос Савва. — Если вы друг другу понравитесь лично, то вряд ли будете продолжать общаться через компьютер, по крайней мере так интенсивно, как сейчас.

— Ну да, но если мы друг другу не понравимся, это будет конец.

— Послушай, Петруша, — сказала Ольга, — но ведь эти компьютерные отношения — какой-то эрзац, подмена! И к тому же они не вечны! Рано или поздно это кончится.

— Совсем не обязательно! — горячо возразил Петр. — Вот лейтенант Шмидт, как известно, сорок лет писал письма какой-то даме, которую видел в поезде минут сорок. Говорят, это пример большой любви. Я согласен. Только это пример виртуального общения, виртуальной любви. Просто компьютеров тогда не было. Эта история что доказывает? Что у отдельных людей всегда было стремление к неличному общению. Такие люди сначала использовали бумажные письма, потом начались телефонные романы. А если бы лейтенант Шмидт мог встречаться с этой дамой каждый день, еще не факт, что они бы сорок лет оставались друзьями. И любви быстро пришел бы конец.

— В вашем рассуждении несомненно что-то есть, — кивнул Савва. — Но вы то не лейтенант Шмидт и даже не его сын. Основой вашего нежелания лично встретиться с этой девушкой является неуверенность в себе и сильный страх, что вы ей не понравитесь, и страх послабее, что она не понравится вам. А это, я должен сказать, не самое лучшее из чувств. Очень много плохого люди делают из страха. Знаете, что сказал президент Рузвельт, когда решил вытягивать Америку из Великой депрессии: «Единственно, чего мы должны бояться, — это самого чувства страха».

— Да уж, — Петр снова почесал голову.

— Вот и не надо бояться. А то что получается: компьютер сломался — вот и вся любовь!

— И что же, тебе так никогда и не хотелось с ней встретиться? — удивилась Ольга. — Страх точно до добра не доводит — сколько компьютерного времени напрасно извели! Перешли бы на телефон, что ли!

— Ой, мама! — Петр начал сердиться. Вот так с этими взрослыми — вроде разговариваешь с ними нормально, а они как выдадут такую фишку, сразу видно — что ничегошеньки-то они не поняли.

— Хотя вот у меня тоже когда-то был друг по переписке, — вспомнила Ольга. — Он в другом городе жил и попросил меня прислать фотографию, так я ему нашу Римму Мальцеву послала, она у нас считалась первой красавицей.

— Да она и сейчас красавица.

— Ну вот именно. И я все боялась, а вдруг он приедет в Ленинград и начнет меня разыскивать, что же тогда будет! Это я к тому, что роман мой в письмах ничем не кончился.

— А чем он должен был кончиться? — спросил Петр.

— Не знаю, — пожала плечами Ольга. — Встретились бы, может быть, понравились друг другу… Он, судя по письмам, мальчик был неплохой и очень неглупый. Но эта дурацкая фотография все решила.

— Ну и слава Богу, а то был бы я сейчас не Певцов, а какой-нибудь Хабибуллин, — фыркнул Петр и добавил: — Вот поэтому-то я никакой фотографии и не посылаю.

— Но подумай, ведь у тебя когда-нибудь появится и настоящая девушка — или так и будешь сидеть в своем виртуальном мире до седин?

— Ну… — заколебался Петр, — почему до седин?.. И почему другая девушка? Я таких, как Диана, не встречал. Что-то мне не кажется, что я скоро смогу встретить эту самую «настоящую».

— Еще чаю? — спросил Савва.

— Да, пожалуйста.

Наливая чай, Савва случайно дотронулся до ладони Петра. Прикосновение показалось даже болезненным, но в следующий миг Петр уже забыл о нем.

— Вот и получается, что до седин, — продолжала Ольга. — Другой такой нет, а эта пусть остается виртуальной. Поздравляю, будущий старый холостяк!

Петр задумался. А может быть, действительно стоило с ней встретиться, по телефону хотя бы поговорить. Ведь достаточно услышать голос человека, его интонации, смех, и ты уже о нем знаешь очень многое. Поговорить сначала по телефону, а там уже видно будет. Но для этого у нее все-таки первым делом должен заработать компьютер. Откуда же он иначе узнает номер ее телефона?

Разумеется, сейчас, когда компьютер у Дианы был по-прежнему сломан, принять такое решение было несложно. Но если бы Петру нужно было снять трубку и разговаривать прямо сейчас, он, скорее всего, отложил бы знакомство на завтра.

— Да, наверное, я так и поступлю, — сказал он вслух. — И все-таки как-то не по себе, а вдруг… — Он снова замолчал.

— Долой сомнения! — раздался прямо над его головой громкий голос. — Колебания и долгие раздумья бессмысленны! Если бы мы сегодня заколебались хоть на минуту, быть нам в плену у бурых гномов!

Петр вздрогнул и оглянулся: над ним размахивал руками невесть откуда взявшийся Паша-Торин. Оказывается, никто, кроме Саввы и Пунечки, не услышал, как открывается входная дверь и бряцают снимаемые рыцарские доспехи.

— Ты-то что во всем этом понимаешь? — рассердился на брата Петр. — Речь идет совершенно о другом.

— Любой вопрос лучше всего решает меч! — возвестил Торин.

— Речь идет о девушке. Или, по-твоему, ее тоже надо лупить мечом вдоль хребта, как твоих бурых гномов?

— Если она на стороне зла — то да! — ответил Торин.

— Вот ведь какой человек, — возмутился Петр. — Ты считаешь, что весь мир делится на черное и белое: одни — гномы, другие — хоббиты; первых надо поголовно вырезать, а вторым — все блага жизни. Или кого там надо резать, бурых гномов?

— Да ничего я ни считаю такого, — пожал плечами Паша. — Все нужны. Без бурых гномов, троллея и гоблинов будет скучно — биться будет не с кем. А все должно находиться в равновесии, вот если оно нарушится — это действительно зло. Вот как я считаю. Гармония мира — вот что превыше всего.

Все изумленно слушали тираду Торина. Петр удивился больше всех, он никак не ожидал от младшего брата разумных высказываний, считая, что того вообще ничего не интересует, кроме троллей да гоблинов.

— Павлуша, суп будешь? — спросила Ольга.

— Все буду, — ответил оголодавший гном-победитель.

— Тяжелый возраст, — сказала Ольга, когда сыновья разошлись по своим комнатам. — Я вот себя вспоминаю в подростковом возрасте и позже, как мне было тяжело. Говорят: «юность — прекрасная пора». Не знаю, наверное, так пожилым людям кажется, они уже все забыли, но мне с пятнадцати до примерно двадцати очень трудно было. Какая-то неуверенность в себе, комплексы всевозможные, И теперь я вижу: у ребят то же самое. И мне с ними трудно — не знаю, как с ними разговаривать. Мне иногда кажется, что я чувствую себя как канатоходец: и заботу проявлять надо, но и в душу не лезть, а чуть в сторону отклонилась — летишь в пропасть.

— Ас другой стороны, с ними легче в каком-то отношении, — заметил Савва. — Потом человек коснеет, и чтобы исправить его или даже чуть-чуть подправить, приходится прилагать очень много сил. С детьми или подростками куда легче. Они сами очень восприимчивы, нужно только знать, куда их подтолкнуть и, главное, как, а дальше они уже сами пойдут. Удивительно, насколько многие родители не верят в собственных детей, им кажется, что стоит отпустить от себя обожаемое чадо, как оно тут же наделает невероятных глупостей, а то, что у него тоже есть голова на плечах, им и в голову не приходит. А потом плачут, что общего языка с детьми нет, что те их не понимают. Поразительное неверие в человеческую природу.

— Так ведь страшно же их отпускать! — воскликнула Ольга.

— Тем не менее это необходимо. И то, что ребенок — другой человек, нужно понимать сразу.

— Что же, в младенчестве их на улицу выкидывать и пускай сами по себе живут?

— Выкидывать никого не надо, конечно, но и заменять мысли ребенка своими собственными тоже не стоит.

— Заменишь их, когда об этих мыслях уже понятия никакого не имеешь. А как вы думаете, Савва Тимофеевич, это нормально, ну вот то, что у Петруши с этой… Дианой?

— Обычная хорошая девушка, даже очень хорошая.

— А вы откуда знаете?

— Случайно, — виновато пожал плечами Савва. — Но поверьте, у Петра прекрасная интуиция. А как говорил еще Эммануил Кант, знание состоит из мысли и интуиции. Так что даже великие считали, что без интуиции нет истинного знания, оно не может быть построено только на чистом разуме. А у Петра с этим в порядке, он у вас далеко пойдет.

— Это вы меня утешаете, — улыбнулась Ольга.

— Ничуть, — сказал Савва. — Я уже говорил и снова повторю, Ольга Васильевна, у вас совершенно замечательные дети.

Петербургские папуасы

В Петербурге и в наши дни живут семьи, носящие знаменитые фамилии. Толстые, например, или Семеновы-Тяньшанские, Миклухо-Маклаи. Большинство из них — это люди весьма уважаемые в городе, и не только потому, что они являются прямыми потомками своих великих предков. Однако, как известно, у Миклухо-Маклая прямые потомки всегда жили в Австралии. Там он когда-то женился на юной красавице и продлил нить своего рода. Однако петербургские родственники были и у него. Им в наследство и остался знаменитый папуас с луком. Всего таких папуасов из Новой Гвинеи Миклухо-Маклай вывез трех. Недоброжелатели распускали слухи, что одичавший ученый заманил их перед отплытием живьем на корабль, а уж там содрал с них шкуру и сделал чучела. На самом деле все было, конечно, иначе. По древнему, теперь уже ушедшему в прошлое обычаю, папуасы сами сдирали кожу со своих пленных врагов и, употребив мясо в пищу, внешнюю телесную оболочку набивали высушенной трухой, закрепляли в руках лук с натянутой стрелой и устанавливали на границе селения. Теперь эти плененные, а потом переваренные в желудках враги становились опасной и темной силой — вражеские сородичи боялись их намного больше, чем живых воинов.

Одного из доставленных папуасов Миклухо-Маклай подарил Императорскому географическому обществу. Он и до сих пор является главной ценностью Музея этнографии. Причем однажды во время блокады этот папуас выстрелил из своего лука. Где-то недалеко упала бомба, здание содрогнулось, стрела сорвалась и с бешеной силой врубилась в стену. Зато второй папуас куда-то исчез именно в годы блокады. По слухам, его попросту сожрали изголодавшиеся крысы, которые в страшные голодные месяцы стаями носились по Ленинграду. А третий, в боевых татуировках, в короне из цветных перьев и в диковинной юбке, так и стоял в квартире у родственников на том месте, куда его водрузил знаменитый путешественник. Чучела всех трех папуасов подарил ему вождь дружественного племени, а ученый, за неимением денег на покупку других даров, вручал их по возвращении самым дорогим помощникам.

Папуаса, обосновавшегося в петербургской квартире, несколько раз пытались приобрести зарубежные музеи, но родственники всегда отказывались — они как святыню передавали дорогую диковинку из поколения в поколение.

Так длилось до тех пор, пока один из потомков не устремился несколько лет назад в бизнес. Взяв громадную ССУДУ в фирме, которая принадлежала