КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 409423 томов
Объем библиотеки - 544 Гб.
Всего авторов - 149103
Пользователей - 93242

Последние комментарии

Впечатления

Stribog73 про Федоренко: Ничего себе поездочка или Съездил, блин, в Египет... (Боевая фантастика)

Читайте книгу со страницы автора на Самиздате:
http://samlib.ru/f/fedorenko_a_w/nichegosebepoezdochka.shtml
Или скачайте у автора файл fb2:
http://samlib.ru/f/fedorenko_a_w/nichegosebepoezdochka.fb2.zip
И кладите на ЛитРес большой прибор!

P.S. Кстати, на Украине ЛитРес официально заблокирован.

Рейтинг: +4 ( 5 за, 1 против).
Stribog73 про серию Коридоры и Петли Времени

Орфографию, где нашел, исправил. А вот с пунктуацией у автора труба!

Рейтинг: +5 ( 6 за, 1 против).
кирилл789 про Романовская: Верните меня на кладбище (Фэнтези)

это хорошо, что она заблокирована. очень-очень скучная вещь. очень.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
кирилл789 про Шавлюк: Огненная ведьма. Славянская академия ворожбы и магии (Фэнтези)

начал читать и понял, что, в общем-то, такую девку я и бы бросил. причём не мучаясь год, а сразу. а точнее, просто бы не стал знакомиться, как только бы она раззявила пасть.
надо же, 21 год, а какое великолепное хамло!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
кирилл789 про Бахтиярова: Двойник твоей жены (Детективная фантастика)

накручено прекрасно.) в мадам авторе пропадает вторая агата кристи.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
monahwar про Смекалин: Счастливчик (Фэнтези)

вроде интересно.жу продолжения

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Федоренко: Исковерканный мир. Сражайся или умри! (Боевая фантастика)

В версии 1.1 кое-что поправил.

Рейтинг: +5 ( 6 за, 1 против).

Хвост павлина (fb2)

- Хвост павлина 2.96 Мб, 599с. (скачать fb2) - Феликс Давидович Кривин

Настройки текста:



Феликс Кривин Хвост павлина

ЖИЛИ-БЫЛИ ТРИ ГУСЯ

КОРОЛЬ ГОДЯЙ

В те далекие, теперь уже сказочные времена, когда все слова свободно употреблялись без «не», жили на земле просвещенные люди — вежды. Король у них был Годяй, большой человеколюб, а королева — Ряха, аккуратистка в высшей степени.

Собрал однажды король своих доумков, то есть мудрецов, и говорит:

— Честивые доумки, благодарю вас за службу, которую вы сослужили мне и королеве Ряхе. Ваша служба была сплошным потребством, именно здесь, в совете доумков, я услышал такие лености, такие сусветные суразицы, что, хоть я и сам человек вежественный, но и я поражался вашему задачливому уму. Именно благодаря вам у нас в королевстве такая разбериха, такие взгоды, поладки и урядицы, — благодаря вашей уклюжести, умолимости и, я не побоюсь этого слова, укоснительности в решении важных вопросов.

— Ваше величество, — отвечали доумки, — мы просто удачники, что у нас король такой честивец, а королева такая складеха, какой свет не видал.

— Я знал, что вы меня долюбливаете, — скромно сказал король. — Мне всегда были вдомек ваши насытность и угомонность в личной жизни, а также домыслие и пробудность в делах. И, при вашей поддержке, я бы и дальше сидел на троне, как прикаянный, если б не то, что я уже не так домогаю, как прежде, бывало, домогал.

— Вы домогаете, ваше величество! — запротестовали доумки. — Вы еще такой казистый, взрачный, приглядный! Мы никого не сможем взлюбить так, как взлюбили вас.

— Да, — смягчился король, — я пока еще домогаю, но последнее время стал множечко утомим. Появилась во мне какая-то укротимость, я бы даже сказал: уемность. Удержимость вместо былой одержимости. Устрашимость. Усыпность.

— Вам бы, ваше величество, частицу «не»! — сказал доумок, слывший среди своих большим дотепой. — Вместо того, чтоб восторженно восклицать: «Ну что за видаль!» — пожимали бы плечами: «Эка невидаль!» Вместо того, чтоб ласково похлопывать по плечу: «Будь ты ладен!» — махали б безучастно рукой: «Будь ты неладен!» И вся недолга… То есть я хотел сказать, что если раньше у нас была вся долга, то теперь было бы немножко другое.

И король Годяй, который и сам уже почти не употреблялся без «не», тщательно скрывая это от своих подданных, решил: а чего, в самом деле?

— Эка невидаль! — сказал он и подписал указ.

Вот радости было всем веждам, доумкам, честивцам, что они могут не скрывать отныне частицу «не», а появляться с нею открыто в приличном обществе! И уже какой-то поседа, который был одновременно дотрогой — сидел на своем скромном месте, всеми затроганный, — оседлал частицу «не» и помчался по белу свету, оповещая, что у них в королевстве произошло. Но никто не верит его былице, потому что как же поверить ей, если былицы тоже без «не» не употребляются?

ФИЗИЧЕСКИЙ ЗАКОН

Великие открытия совершаются чисто случайно.

Чисто случайно встретились в лесу Еж и Лев.

— Приготовься, Еж, — говорит Лев, — сейчас я тебя ударю.

Приготовился Еж: свернулся клубком, не поймешь, где у него душа, а где пятки.

Лев размахнулся и — хлоп! В чем дело? По всем расчетам Ежу бы на три метра отлететь, а он отлетел только на полтора. А на остальные полтора отлетел Лев. Да и этих метров показалось ему мало: поджал хвост — и ходу!

«Интересное явление, — подумал Еж, — надо будет его проверить!»

Стал он проверять, как полагается в научном исследовании. Делал опыты и на волках, и на медведях. Все подтвердилось: чем сильнее удар, тем дальше зверь отлетает. Вот так Еж и открыл закон:

ДЕЙСТВИЕ РАВНО ПРОТИВОДЕЙСТВИЮ

Это было великое научное открытие. До сих пор в лесу только действовали, а противодействовать никто не решался. Теперь же все воспрянули духом. Зайцы, бобры, суслики — всякая лесная мелкота повылезла из своих нор, прет прямо на Льва.

— А ну, — говорит, — ударь!

Начал Лев ударять. Народу перебил — глядеть страшно.

— Это не по закону! — возмущается мелкота. — По закону действие равно противодействию!

Ударяет Лев. Ему наплевать на законы.

И тут нашелся один Суслик. Подытожил все опыты и — дополнил закон Ежа:

ДЕЙСТВИЕ РАВНО ПРОТИВОДЕЙСТВИЮ — ЭТО ФИЗИЧЕСКИЙ ЗАКОН, НО ТАМ, ГДЕ ДЕЙСТВУЕТ ФИЗИЧЕСКАЯ СИЛА, ФИЗИЧЕСКИЕ ЗАКОНЫ БЕЗДЕЙСТВУЮТ.

В науке этот закон известен под именем закона Ежа — Суслика.

ЭХО В ЛЕСУ

Однажды я поймал в лесу эхо.

— Ты чего разоряешься? — спросил я.

— Разоряешься, — подтвердило эхо.

— Да нет, я у тебя спрашиваю.

— Спрашиваю, — и тут согласилось эхо.

Я понял, что эхо попросту трусит. Повторять чужие слова безопасней, чем говорить свои собственные.

— Ты не бойся, — подбодрил я его. — Можешь свободно говорить, смело высказывать свое мнение.

— Свое мнение? — отозвалось эхо, но это был не просто повтор. В голосе эха явно слышалось удивление.

— Да, свое мнение. Разве это так плохо?

И тут эхо забылось.

— Да нет, неплохо, — впервые заговорило оно от себя. — Только знаете ли…

Посмотрел я на эхо, а на нем лица нет.

— Один тут попробовал высказать свое мнение, так его за это съели волки.

— Съели волки? Хорошие порядки у вас в лесу! А как же тебя они, эти самые волки?

— Меня не съели. Я старалось не показываться им на глаза.

— А вообще-то ты умеешь показываться?

Эхо смутилось.

— Раньше умело… Теперь разучилось. Волки — сами понимаете…

— А голос все-таки есть?

— Голос — да. Но теперь я умнее. Что скажут — повторю, и никакой отсебятины.

Тут я отпустил эхо.

— Гляди, не попадись волкам, — посоветовал я ему на прощание.

— Волкам, — отозвалось эхо.

— И голос побереги. Трудно тебе будет без голоса!

— Без голоса…

Так и перекликались мы в лесу — я и эхо. Оно во всем соглашалось со мной, ни в чем не противоречило. И когда я крикнул ему:

— Но ведь в этом лесу волки не водятся…

Оно согласилось:

— Не водятся…

— Здесь только зайцы водятся…

Оно согласилось:

— Водятся.

И когда я крикнул:

— Гляди, не попадись зайцам!

Оно долго молчало, а потом сказало тихо, но уверенно:

— Не бойся, не попадусь…

ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ

Общественное мнение складывается из множества личных. Мнение мошки ложится рядом с мнением слона, мнение мышки рядом с мнением кошки.

А вот и Муравьишка — сопит, кряхтит: сам-то он махонький, а мнение у него вон какое большое! С таким мнением ни в общественный транспорт, ни в такси, — даже с работы могут, ежели что: не загромождай казенное помещение.

— Спятил дурень на старости лет, — высунулся Жук из-под кустика. — Чтоб я свое кровное да в общую кучу!

— Это не куча. Это общественное мнение…

— Вот именно, общественное. А ты в него кровное, свое… Запомни ты, общественник: общественное мнение не складывают, а делят.

— Как это делят? — прокряхтел Муравей. Совсем его придавило собственное мнение.

— Обыкновенно. Берут самое большое мнение, — допустим, слона. И делят на всех, чтоб каждый его придерживался. У слона, знаешь, какое мнение? Одного его мнения на нас всех хватит.

И спрятался Жук под кустик. И крикнул оттуда, из-под кустика:

— Хотя нельзя не приветствовать мнение мошки рядом с мнением кошки!

Это он высказал общественное мнение. Чтоб свое было целее.

ТРЕЩИНА

Когда стали заселять новый дом, первой в нем поселилась Трещина.

С высоты своего потолка она оглядела отведенную ей комнату и презрительно сплюнула штукатуркой:

— И это называется — новый дом?

— Чего вы плюетесь? — проскрипела Половица, приподымаясь. — Не нравится — не надо было вселяться.

— А если я хочу в новый дом? Сейчас все тянутся к новому — не могу же я отставать от жизни!

Трещина сказала — как припечатала. Потому что при этих словах из нее вывалился такой кусок штукатурки, который сразу поставил Половицу на место.

Убедительный аргумент. Но оставались другие половицы, которые тоже нужно было поставить на место.

И не только половицы…

— Провалиться мне на этом месте, если я не наведу порядок в этом доме! — сказала Трещина.

И она провалилась на этом месте, которое еще недавно было потолком.

Провалилась на то место, которое еще недавно было комнатой.

АДМИНИСТРАТИВНОЕ РВЕНИЕ

Расческа, очень неровная в обращении с волосами, развивала бурную деятельность. И дошло до того, что, явившись однажды на свое рабочее место, Расческа оторопела:

— Ну вот, пожалуйста: всего три волоска осталось! С кем же прикажете работать?

Никто ей не ответил, только Лысина грустно улыбнулась. И в этой улыбке, как в зеркале, отразился результат многолетних Расческиных трудов на поприще шевелюры.

СПЛЕТНЯ

Очки это видели своими глазами…

Совсем еще новенькая, блестящая Пуговка соединила свою жизнь со старым, потасканным Пиджаком.

Что это был за Пиджак! Говорят, у него и сейчас таких вот пуговок не меньше десятка, а сколько раньше было — никто и не скажет. А Пуговка в жизни своей еще ни одного пиджака не знала.

Конечно, потасканный Пиджак не смог бы сам, своим суконным языком уговорить Пуговку. Во всем виновата была Игла, старая сводня, у которой в этих делах большой опыт. Она только шмыг туда, шмыг сюда — от Пуговки к Пиджаку, от Пиджака к Пуговке, — и все готово, все шито-крыто.

История бедной Пуговки быстро получила огласку. Очки рассказали ее Скатерти, Скатерть, обычно привыкшая всех покрывать, на этот раз не удержалась и поделилась новостью с Чайной Ложкой, Ложка выболтала все Стакану, а Стакан — раззвонил по всей комнате.

А потом, когда Пуговка оказалась в петле, всеобщее возмущение достигло предела. Всем сразу стало ясно, что в Пуговкиной беде старый Пиджак сыграл далеко не последнюю роль.

Еще бы!

Кто же от хорошей жизни в петлю полезет!

СИЛА УБЕЖДЕНИЯ

— Помещение должно быть открыто, — глубокомысленно замечает Дверная Ручка, когда открывают дверь.

— Помещение должно быть закрыто, — философски заключает она, когда дверь закрывают.

Убеждение Дверной Ручки зависит от того, кто на нее нажимает.

ОТРИЦАТЕЛЬНОЕ ЧИСЛО

Это число было настолько незначительной величиной, что стояло даже ниже нуля, не говоря уже о других, положительных числах. Поэтому, недовольное своим положением, оно все отрицало и стояло в задачнике со знаком минус.

Но теперь все изменилось. Отрицательное число возвели в степень, и оно стало положительной величиной. Оно утверждает то, что прежде отрицало, и отрицает другие отрицательные числа — ничтожные величины, стоящие ниже нуля.

Остепенилось число. Положительным стало число. И все-таки это отрицательное явление.

СТЕПЕНЬ

Много лет прослужила Единица без единого замечания, и нужно же было как-то отметить ее заслуги!

Поэтому Единицу решили возвести в степень. Думали этими ограничиться, но опять Единица служит прилежно, а замечание — хоть бы одно!

Возвели ее еще в одну степень. И опять ни одного замечания. В третью степень возвели, в четвертую, в пятую — нет замечаний!

Далеко пошла Единица. Теперь она Единица в тысячной степени. Посмотреть на нее — обычная Единица, но как глянешь на степень — да, это величина!

ВЕЛИЧИНА

Позавидовала Единица Десятке: «С такой кругленькой суммой я бы тоже кое-что значила!»

Поэтому, обзаведясь такой же кругленькой суммой, она не закинула ее, как торбу, за плечи, а выставила наперед — пускай, мол, все видят.

Получилось довольно внушительно:

0,1

Потом какими-то, честными или нечестными способами она добыла еще одну кругленькую сумму — и тоже наперед выставила:

0,01

Единица стала входить во вкус. Она только и думала, как бы отхватить еще одну кругленькую сумму, и еще не одну кругленькую сумму, и ей удалось скопить их в большом количестве.

Теперь Единицу не узнать. Она стала важной, значительной от кругленьких сумм, все ее уважают, все с ней считаются и говорят о ней:

— Да, это величина!

Еще бы не величина: 0,00000000000000000000000001

Вот какой величиной стала Единица!

СЛУЖЕНИЕ

Пчелы трудятся. Муравьи трудятся. А лошадь — работает. Только работает. Как будто работа — это не труд, а труд — это не работа.

Но о лошади никто не скажет, что она трудится. И о собаке не скажет. О собаке принято говорить, что она служит.

Такое у них разделение труда: одни работают, другие трудятся, а третьи просто служат.

И это, конечно, большое облегчение. Тот, кто трудится, может не работать, тот, кто работает, может не трудиться…

Ну, а тот, кто не трудится и не работает, должен служить.

Хотя бы примером служить, как нужно трудиться и работать.

МУРАВЕЙ

— Почему вы не носите очки? — спросили у Муравья.

— Как вам сказать… — замялся он. — Мне нужно видеть солнце и небо, и эту дорогу, которая неизвестно куда ведет. Мне нужно видеть улыбки моих друзей… Мелочи меня не интересуют.

ТРУДНЫЙ ЦЫПЛЕНОК

Не успел Цыпленок вылупиться, как тотчас получил замечание за то, что он разбил яйцо. Бог ты мой, откуда у него такие манеры? Очевидно, это что-то наследственное…

НОЧЬ

Было тихо.

Было темно.

В темноте — сквозь окно — светились желтые зрачки звезд.

В тишине — за окном — притаились какие-то шорохи.

Мышка сказала:

— Когда я вырасту большой, я обязательно стану кошкой…

ЗАДУШЕВНЫЙ РАЗГОВОР

Козел горячился:

— Тоже придумали! Слыхано ли дело — не пускать козла в огород?

Баран был холоден.

— Забор поставили, — горячился Козел. — Высокий забор, а посредине ворота…

— Что? — оживился Баран. — Новые ворота?

— Не знаю, какие они там — новые или старые.

— Вы что же — не рассмотрели?

— Отстаньте, — холодно бросил Козел. — Какое это может иметь значение?

— Ну как же не может? Ну как же не может иметь? — горячился Баран. — Ну как же это не может иметь значения?

Козел был холоден.

— Если не ворота, — горячился Баран, — тогда зачем все? И зачем тогда городить огород?

— Да, да, зачем? — загорелся Козел. — Я то же самое спрашиваю.

— Я не знаю, — пожал плечами Баран.

— Нет уж, скажите, — горячился Козел. — Вы мне ответьте: зачем городить огород!

Баран был холоден.

— Вот так — нагородят, — горячился Козел, — не пролезешь ни в какие ворота.

— Ворота?..

Баран горячился — Козел был холоден.

Козел горячился — Баран был холоден.

И до чего же приятно — встретиться вот так, поговорить о том, что волнует обоих…

СЛАВНЫЙ ТЫ ПАРЕНЬ, МИШКА!

Все началось с того, что Суслик сказал:

— Славный ты парень, Мишка!

Медведь смутился:

— Ну вот еще! Нашел о чем говорить!

За обедом Медведь сказал жене:

— Ох, этот Суслик! Такой чудак… Ты, говорит, Мишка, славный парень…

Вечером пришли гости. Посидели, поболтали.

— Ты про Суслика скажи, — подтолкнула мужа Медведица.

— Ох, этот Суслик! — застеснялся Медведь. — Придумает же такое… Ты, говорит, Мишка, славный парень.

— Так и сказал, — подтвердила Медведица.

Гости переглянулись.

— Я и рта не успел раскрыть, — разговорился Медведь, — а он уже: славный ты, дескать, парень…

Потом было утро, потом был день, а вечером гости Медведя сидели в гостях у Суслика.

— Медведь какой-то стал не такой, — жаловался Суслик. — Встречаю его сегодня, и что же? Вы бы видели, как он на меня посмотрел. Дескать, он выше, а я ниже…

Гости переглянулись.

— Я и рта не успел раскрыть, а он уже посмотрел, — жаловался Суслик. И подумать только: еще вчера был такой славный парень, а сегодня… С чего бы это?

И опять было утро, и опять был день, а вечером гости Суслика сидели в гостях у Суслика.

Медведь не принимал гостей.

ЗАЙКИНЫ РОГА

Стащил Зайка в огороде морковку. Идет, а навстречу ему Козел.

— Эй, Заяц, продай морковку!

— А сколько дашь?

— Да у меня, видишь ли, нет ничего — только рога.

Подумал Зайка: рога — это тоже неплохо. Можно и забодать кого при случае.

— Ладно, давай рога.

— Они не снимаются, — объяснил Козел, — но я здесь буду, никуда не уйду.

— Ладно, — говорит Зайка, — сиди здесь. А я побегу, еще себе морковку добуду.

Побежал Зайка в огород, а там Волк. Сидит, нюхает морковку.

— Дяденька, дяденька, — просит Зайка, — продай морковку!

— А сколько дашь?

— Дам рога, — обещает Зайка. — Хорошие рога, крепкие.

Смеется Волк:

— Откуда же у тебя, у Зайца, рога?

— Есть рога, есть! — клянется Зайка. — Они вон там, за кустом. Правда, вместе с Козлом… если не возражаете…

— С Козлом? — оживился Волк. — Ну что ж, это подходит.

Побежал Волк, сожрал Козла, а Зайка остался со своей морковкой. И неловко Зайке, что так получилось, да что поделаешь? Его, Зайкиной, вины здесь нет, он ведь за что купил, за то и продал…

ПОЛУПРАВДА

Купил Дурак на базаре Правду.

Удачно купил, ничего не скажешь. Дал за нее три дурацких вопроса да еще два тумака сдачи получил и — пошел.

Но легко сказать — пошел! С Правдой-то ходить — не так просто. Большая она, Правда, тяжелая. Поехать на ней не поедешь, а на себе нести — далеко ли унесешь?

Тащит Дурак свою Правду, мается. А бросить жалко. Как-никак за нее заплачено.

Добрался домой еле жив.

— Ты чего это притащил? — набросилась на него благоверная.

Объяснил ей Дурак все, как есть, только одного объяснить не мог: для чего она, эта Правда, как ею пользоваться.

Лежит Правда среди улицы, ни в какие ворота не лезет. Что ты будешь делать? Некуда Правды деть…

— Иди, — говорит жена, — продай свою Правду. Много не спрашивай, сколько дадут, столько и ладно.

Потащился Дурак на базар. Стал на видном месте, кричит:

— Правда! Правда! Кому Правду — налетай!

Но никто на него не налетает.

— Эй, народ, — кричит Дурак, — бери Правду, дешево отдам!

Не берет Правду народ. У него своя правда, не купленная.

Но тут к Дураку один Умник подошел. Покрутился возле Правды, спрашивает:

— Что, парень, Правду продаешь? А много ли просишь?

— Немного, совсем немного, — обрадовался Дурак. — Отдам за спасибо.

— За спасибо? — стал прикидывать Умник. — Нет, это для меня дороговато.

Но тут подошел еще один Умник и тоже стал прицениваться.

Рядились они, рядились и решили купить одну Правду на двоих.

Разрезали Правду на две части. Получились две полуправды, каждая и полегче, и поудобнее, чем целая была.

Идут Умники по базару, и все им завидуют. А потом и другие умники, по их примеру, принялись полуправды мастерить. Теперь им стало легче разговаривать друг с другом. Там, где надо бы сказать: «Вы подлец!» можно сказать: «У вас трудный характер». Нахала можно назвать шалуном, обманщика — фантазером.

И даже нашего Дурака теперь никто дураком не назовет.

О дураке скажут: «Человек, по-своему мыслящий».

Вот как режут правду!

РАЗГОВОР С ГОЛЫМ КОРОЛЕМ

Король — голый? Черта с два! Я тут недавно в скверике одного встретил.

Штаны снял, все прочее, на спинку скамейки повесил. Обнаглел.

Я говорю:

— Что ж это вы, туды ваше величество, голый сидите? Тут все-таки женщины ходят. Детишки маленькие.

— А с чего ты взял, что я голый?

— Вон, — говорю, — ваши вещи на скамейке висят.

— А может, это не мои? А если мои, то, может, я их купил в магазине? Одни купил, другие на мне. Что, скажешь, так не бывает?

— Чтоб в магазине купить? Бывает. Если, конечно, знакомый продавец.

— Конечно, знакомый, — смеется. — Кто же не знает короля?

— Тем более, — говорю. — Если имеете возможность одеться, зачем же в таком беспардонном виде сидеть?

— В каком это таком?

— В голом.

— Вот пристал. Запомни, чудак, короли не бывают голыми. Это они только в сказках голые. Да и то в этих, про голых королей.

— Все-таки знаете сказку?

— А кто ж ее не знает? А кто верит? Никто. Сказка на то и сказка, чтоб не верили. Эй, малыш, поди-к сюда!

Подошел малыш, как две капли похожий на того, крикнувшего: «А король-то голый!»

— Поди сюда, маленький. Знаешь сказку про голого короля?

— Знаю. Нам в садике рассказывали.

— Уже рассказывали? Молодцы. А ты веришь, что король бывает голый?

— Не-а.

— Умница. Ну, иди. Передай привет воспитательнице. — Король подмигнул мне. — Вот так. Дети у нас умные, в первом классе алгебраические уравнения решают. У самого дети есть?

— Есть, ваше величество.

— Значит, и они решают. Понимают, что к чему.

— Извините, ваше величество.

— Ничего, не сержусь. Главное, чтоб ты понял. — Он поежился: — Что-то стало холодать. Я надену штаны, если не возражаешь.

ПЕНЬ

Пень стоял у самой дороги, и прохожие часто спотыкались об него.

— Не все сразу, не все сразу, — недовольно скрипел Пень. — Приму сколько успею: не могу же я разорваться на части! Ну и народ — шагу без меня ступить не могут!

СЕКУНДА

Был большой разговор о том, что нужно беречь каждую секунду.

С докладом выступал Год. Он подробно остановился на общих проблемах времени, сравнил время в наше время со временем в прошлые времена, а в заключение, когда время его истекло, сказал, что нужно беречь каждую секунду.

День, выступавший в прениях, повторил основные положения Года и, так как времени на другое у него не было, закончил свое выступление тем, что нужно беречь каждую секунду.

Час был во всем согласен с предыдущим оратором. Впрочем, за недостатком времени, ему пришлось изложить свое согласие в самом сжатом виде.

Минута успела только напомнить, что нужно беречь каждую секунду.

В самом конце слово дали Секунде.

— Нужно беречь… — сказала Секунда и кончилась.

Не уберегли Секунду, не уберегли. Видно, все-таки мало говорили об этом.

ЧАСЫ

Понимая всю важность и ответственность своей жизненной миссии, Часы не шли: они стояли на страже времени.

СИЛЬНЫЙ АРГУМЕНТ

Мелок трудился вовсю. Он что-то писал, чертил, подсчитывал, а когда заполнил всю доску, отошел в сторону, спрашивая:

— Ну, теперь понятно?

Тряпке было непонятно, поэтому ей захотелось спорить. А так как иных доводов она не нашла, то просто взяла и стерла с доски все написанное.

Против такого аргумента трудно было возражать: Тряпка явно использовала свое служебное положение. Но Мелок и не думал сдаваться. Он принялся доказывать все с самого начала — подробно, обстоятельно, на всю доску.

Мысли его были достаточно убедительны, но — что поделаешь! — Тряпка опять ничего не поняла. И когда Мелок окончил, она лениво и небрежно снова стерла с доски все написанное.

Все, что так вдохновенно доказывал Мелок, чему он отдал себя без остатка…

ФОРТОЧКА

Любопытная, ветреная Форточка выглянула во двор («Интересно, по ком это сохнет Простыня?») и увидела такую картину.

По двору, ломая ветви деревьев и отшибая штукатурку от стен, летал большой Футбольный Мяч. Мяч был в ударе, и Форточка залюбовалась им. «Какая красота, — думала она, — какая сила!»

Форточке очень хотелось познакомиться с Мячом, но он все летал и летал, и никакие знакомства его, по-видимому, не интересовали.

Налетавшись до упаду, Мяч немного отдохнул (пока судья разнимал двух задравшихся полузащитников), а потом опять рванулся с земли и влетел прямо в опрокинутую бочку, которая здесь заменяла ворота.

Это было очень здорово, и Форточка прямо-таки содрогалась от восторга. Она хлопала так громко, что Мяч наконец заметил ее.

Привыкший к легким победам, он небрежно подлетел к Форточке, и встреча состоялась чуточку раньше, чем успел прибежать дворник — главный судья этого состязания.

Потом все ругали Мяч и жалели Форточку, у которой таким нелепым образом была разбита жизнь.

А на следующий день Мяч опять летал по двору, и другая ветреная Форточка громко хлопала ему и с нетерпением ждала встречи.

СВЕТСКАЯ ЖИЗНЬ

Фотопленка слишком рано узнала свет и потому не смогла как следует проявить себя на работе.

ПОРТЬЕРА

— Ну, теперь мы с тобой никогда не расстанемся, — шепнула Гвоздю массивная Портьера, надевая на него кольцо.

Кольцо было не обручальное, но тем не менее Гвоздь почувствовал, что ему придется нелегко. Он немного согнулся под тяжестью и постарался поглубже уйти в стенку.

А со стороны все это выглядело довольно красиво.

ПУФ

Пуф перед зеркалом все прихорашивается.

Положат на него шляпу, а он уже прихорашивается:

— Идет мне эта шляпа или не идет?

Положат портфель, а он опять прихорашивается:

— Вот теперь у меня вид солидный.

А однажды кошка на него села, так он и вовсе глаз не мог от себя оторвать. Сама кошка вроде папахи на голове, а хвост свисает челочкой. Как не залюбоваться?

Стул, что против окна, все природой любуется, кресло от телевизора не оторвешь. А он, Пуфик, все перед зеркалом, и не интересует его то, что там, за окном, по телевизору или вообще в мире.

А если и заинтересует, то лишь для того, чтоб покрасоваться:

— Как я в этом мире? Неплохо. В шляпе? Уй, хорошо! А если кошку набекрень да хвост челочкой… Нет, положительно этот мир мне идет. А я ему — еще больше!

ОКНО В МИР

В старину люди любили посидеть у окна, а теперь они больше сидят перед телевизором.

Телевизор-то вообще больше показывает, по нему не только улицу, но и разные страны увидишь. Но окно зовет прогуляться, свежим воздухом подышать, а телевизору приятней, когда все сидят дома. Перед телевизором.

Все сидят, а он показывает, как там другие люди прогуливаются, свежим воздухом дышат. У тех, кто дышит воздухом, такой хороший цвет лица…

Особенно на хорошем цветном телевизоре.

МЫ С ДОМОМ НАПРОТИВ

Мы с домом напротив образуем улицу. Она посередине, а мы по бокам. Она внизу, а мы наверху. Большие мы с домом напротив, десятиэтажные.

Правда, улица была и до нас, не мы ее первые образовали. Были тут и другие — одноэтажные, при самой земле. Сейчас их никто не помнит, хотя помнить надо бы…

Так мы рассуждаем с домом напротив на уровне нашего первого этажа.

А на уровне пятого этажа мы рассуждаем иначе.

Всех ведь не упомнишь. Да и ни к чему это.

Ну, были. Ну, образовали улицу. Но что это за улица была? И глядеть не на что — с пятого этажа глядя.

А на уровне десятого этажа мы и вовсе не глядим. Вниз мы не глядим, нам это не интересно.

Улица? Какая улица? Кто сказал, что мы образуем улицу?

На уровне десятого этажа мы образуем небо.

ЛОСКУТ

— Покрасьте меня, — просит Лоскут. — Я уже себе и палку подобрал для древка. Остается только покраситься.

— В какой же тебя цвет — в зеленый, черный, оранжевый?

— Я плохо разбираюсь в цветах, — мнется Лоскут. — Мне бы только стать знаменем…

ЛАКМУС

— Сегодня щелочь, завтра кислота… Вот так и живем…

— А сам-то ты как относишься к химической реакции?

— Да никак. Просто меняю окраску.

ВОДА И ЛЕД

Лед легче воды.

Превращение воды в лед представляет поучительный и печальный пример: как часто попытка проявить твердость, дабы придать себе вес, кончается конфузом и неудачей.

КАРТИНА

Картина дает оценку живой природе:

— Все это, конечно, ничего — и фон, и перспектива. Но ведь нужно же знать какие-то рамки!

ПУСТАЯ ФОРМАЛЬНОСТЬ

Гладкий и круглый Биллиардный Шар отвечает на приглашение Лузы:

— Ну что ж, я — с удовольствием! Только нужно сначала посоветоваться с Кием. Хоть это и пустая формальность, но все-таки…

Затем он пулей влетает в Лузу и самодовольно замечает:

— Ну вот, я же знал, что Кий возражать не станет…

ПАРУС

— Опять этот ветер! — сердито надувается Парус. — Ну разве можно работать в таких условиях?

Но пропадает ветер — и Парус повисает, расслабляется. Ему уже и вовсе не хочется работать.

А когда ветер появляется снова. Парус опять надувается:

— Ну и работенка! Бегай целый день, как окаянный… Добро бы еще хоть ветра не было…

ГИРЯ

Понимая, что в делах торговли она имеет некоторый вес, Гиря восседала на чаше весов, иронически поглядывая на продукты:

— Посмотрим, посмотрим, кто перетянет!

Иногда вес оказывался одинаковым, но чаще перетягивала Гиря. И — вот чего Гиря не могла понять! — покупателей это вовсе не радовало.

«Ну, ничего! — ободряла она себя. — Продукты приходят и уходят, а гири остаются!»

В этом смысле у Гири была железная логика.

ЖИТЕЙСКАЯ МУДРОСТЬ

— Подумать только, какие безобразия в мире творятся! — возмущается под прилавком Авторучка. — Я всего день здесь провела, а уж чего не увидела! Но подождите, я напишу, я обо всем напишу правду!

А старый Электрический Чайник, который каждый день покупали и всякий раз приносили обратно, — старый Электрический Чайник, не постигший мудрости кипячения чая, но зато усвоивший житейскую мудрость, устало зевнул в ответ:

— Торопись, торопись написать свою правду, пока тебя еще не купили…

ИДЕАЛЫ

— Я, пожалуй, останусь здесь, — сказала Подошва, отрываясь от Ботинка.

— Брось, пошляемся еще! — предложил Ботинок. — Все равно делать нечего.

Но Подошва совсем раскисла.

— Я больше не могу, — сказала она, — у меня растоптаны все идеалы.

— Подумаешь, идеалы! — воскликнул Ботинок. — Какие могут быть в наш век идеалы?

И он зашлепал дальше. Изящный Ботинок. Модный Ботинок. Без подошвы.

ГИПС

Он мягкий, теплый, податливый, он так и просится в руки тех, кто может устроить его судьбу. В это время он даже не брезгует черной работой шпаклевкой.

Но вот он находит свою щель, пролазит в нее, устраивается прочно, удобно.

И сразу в характере его появляются новые черты: холодность, сухость и упрямая твердость.

ЗОЛОТО

Кислород для жизни необходим, но без золота тоже прожить непросто. А на деле бывает как?

Когда дышится легко и с кислородом вроде бы все в порядке, чувствуется, что не хватает золота. А как привалит золото, — станет труднее дышать, и это значит — не хватает кислорода.

Ведь по химическим законам — самым древним законам земли — золото и кислород несоединимы.

ОКРУЖЕНИЕ

Говорят, все зависит от окружения. Мол, какое у нас окружение, такими мы и вырастаем.

Но не всегда это так.

Вот у дырки, например, окружение может быть золотым, может быть бриллиантовым, а она все равно пустое место.

ЧЕМОДАН

Я сказал Чемодану:

— Закрой глаза, я покажу тебе фокус.

Я взял ключик и помог Чемодану закрыть глаза. Чемодан не возражал: он уже привык, что с ним носятся.

В номере гостиницы, куда мы прибыли, уехав от дома за тысячу километров, я поставил Чемодан на стул и помог ему открыть глаза.

— Ну как?

— Ничего, — сказал Чемодан и, подумав, добавил: — Ничего особенного.

Тысяча километров, а он не увидел ничего особенного. Он просто попал из комнаты в комнату, проделав весь путь с закрытыми глазами.

Если бы Чемодан мог путешествовать с открытыми глазами! Он столько бы узнал, повидал массу интересного.

А потерял бы Чемодан совсем немного. Так, какие-то тряпки…

ЧАСЫ, МИНУТЫ, СЕКУНДЫ

Часовая стрелка на семенных часах движется медленно-медленно.

Как дедушка.

Минутная стрелка движется побыстрей.

Как папа.

А самая маленькая стрелочка бегает быстро-быстро.

Как бегают маленькие.

Стрелка-дедушка показывает часы, стрелка-папа — минуты, а самая маленькая стрелочка — секунды, потому что она и секунды не может на месте посидеть.

Папа минуты не может на месте посидеть.

А дедушка сидит целый час. Для него часы пролетают так, как для других минуты и секунды.

Грустно дедушке, что для него так быстро пролетают часы, и чтоб отвлечь его от этих невеселых мыслей, у него то и дело спрашивают; который час?

Слышите, как?

Не которая минута.

Не которая секунда.

А который час.

Из уважения к дедушке.

ОБЩИЙ РОД

У этого рода еще сохранились признаки женского, хотя ему все чаще приходится быть мужским.

Возьмите Трудягу. Целый день на работе, а там по хозяйству — и женские, и мужские дела. Давно уже не помнит Трудяга, как делятся женские и мужские обязанности: кто кому уступает место, кто кого пропускает вперед.

Умница диссертацию защищает. Не поймешь — он или она: по самую макушку сидит в своей диссертации. Смеется над Умницей Невежда (кстати, он смеется или она?); иной, мол, Тупица живет, горя не знаючи, а ты, Умница, ночей не спишь… Ты посмотри. Горемыка, как твой сосед Пройдоха живет! Как твой сосед Хапуга живет!

Действительно, посмотришь — руки опускаются. Не хочется диссертацию защищать.

Может, лучше прожить век Невеждой? Может, лучше прожить Ханжой, Пронырой, Продувной Бестией?

Попробуем ответить на этот вопрос. Вот вытащим Умницу из диссертации и все вместе ответим.

СОРОКА-ВОРОНА КАШКУ ВАРИЛА…

Почему я, жаворонок, в чистом небе пою? Я бы с удовольствием пел где-нибудь в другом месте. На дереве, например. У нас отличные есть деревья, высокие, стройные. С такого дерева запеть — далеко слышно.

Так они что придумали? Я про наших птиц говорю. Разделили между собой все деревья, обсели, что называется, и пускают на них друг дружку по знакомству. Я тебя на свое, ты меня на свое.

Допустим, зяблик сидит на ольхе, а воробей на осине. Таи зачем ему, зяблику, пускать на ольху соловья? Он лучше пустит воробья: хоть воробей и не так хорошо поет, зато потом его, зяблика, к себе на осину пустит. И будет зяблик петь в двух местах: у себя на ольхе и у воробья на осине. А пустит еще дятла с акации — в на акации запоет.

А вы еще спрашиваете, потому у нас, вместо соловьиных трелей, сплошное чириканье. Они же все деревья обсели — не пробьешься.

Я тут недавно песенку сочинил. Наши говорят, с такой песней не стыдно и на тополь. Сунулся я на тополь — куда! Там уже свои чижики-пыжики, свои сороки-вороны.

— Не слишком ли, — спрашивают, — для вас высоко?

— Не слишком, — говорю, — я в небо поднимаюсь и выше.

— В небо — пожалуйста. А здесь все-таки дерево, солидная трибуна. Послушайте сначала, как другие поют.

Послушал я.

Знаете, как сорока-ворона кашу варила, деток кормила? Тому дала, тому дала, тому дала, тому дала, маленькому недостало. То же самое и у них. Они ведь, когда поют, больше про кашку думают, чем про песню. Где ж тут достанет маленьким — достало бы большим!

Наши говорят: одной кашкой сыт не будешь. Правильно говорят.

Обратите внимание: те, которые одной кашкой живут, никогда не бывают сытыми.

ПАССАЖИР ЧИЖИК, ВЫЛЕТАЮЩИЙ ДО ХАРЬКОВА (Рассказ зяблика)

Мы всегда недовольны. И то у нас не так, и это не по-хорошему. И не те птицы на деревьях поют, и не те, какие надо, наедаются досыта. А я вам так скажу: слишком хорошо живем. Чересчур хорошо живем, вот в чем главная причина.

Сижу я недавно в аэропорту. Смотрю, как самолеты взлетают и на землю садятся. Они, пока не взлетят, такие большие, а потом становятся маленькие. А те, которые садятся, наоборот: сначала маленькие, а потом большие.

Сижу я и думаю: почему так? Я сколько летаю, а все одинаковый: что там, в небе, что здесь, на земле. Да если б меня так все время то сжимало, то раздувало, я б давно лапки откинул, дал дубаря. А мы не ценим. Своего не ценим. Все на чужое заглядываемся. А на что заглядываться? У них только успевай сжиматься да раздуваться…

Так я, значит, думаю, пока на аэродроме сижу. И вдруг слышу:

— Пассажир Чижик, вылетающий до Харькова! Подойдите ко второму окошку.

Опять, думаю, Чижик куда-то летит, опять ему у нас не нравится. Раньше он все на юг улетал, а теперь почему-то в Харьков. Интересно узнать, что у него там в Харькове. И почему его ко второму окошку подзывают.

Заглянул, а это не Чижик. Другой. Просто такая фамилия.

И стоит этот другой по фамилии Чижик у второго окошка, а ему говорят:

— Сегодня не полетите.

И он, представьте себе, не летит.

Да если бы мне сказали: «Зяблик, ты сегодня не полетишь»… Я бы им в глаза рассмеялся.

А этот не смеется.

— Мне, — говорит, — на работу. — И так жалко заглядывает в глаза.

Слыхали? На работу! Пусть бы мне кто-то сказал, что мне нужно на работу, пусть бы сказал…

А мы — недовольны.

Нет, надо нам устроить аэродром. И чтоб каждого подзывали к окошку и говорили, кто полетит, а кто не полетит. И куда полетит, чтоб говорили, а не так — кому куда вздумается. И чтоб нас все время то сжимало, то раздувало, то сжимало, то раздувало…

Вот тогда бы мы были довольны. Всем довольны. И Чижик наш никуда бы не улетал, а сидел на месте, как этот, из Харькова.

ТРИ ЖИЗНИ (Рассказ кролика)

У нас на последнем общем собрании выгнали волка из хищных. В травоядные перевели. За превышение полномочий.

Выгоняли единогласно, при одном воздержавшемся.

Бык воздержался:

— Он, — говорит, — у нас всю траву сожрет.

Записали мнение быка в протокол, чтоб ему при случае вспомнить. А волка перевели в травоядные.

Травы в этом году уродили высокие, но волка, известно, сколько ни корми… В хищных привык, не хочется ему в травоядные.

— Будешь огрызаться, — сказали, — еще дальше переведем. В грызуны.

Тут, конечно, я взял слово для справки.

— Почему, — говорю, — в грызуны — это дальше? Мы в грызунах всю жизнь, и нам, может, неприятно, что наша жизнь для кого-то наказание.

— Плохо, когда своя жизнь наказание…

Записали и эту реплику быка.

Однако все же вынесли на обсуждение вопрос: какая жизнь может служить наказанием? У хищных своя жизнь, у травоядных своя, ну, и у грызунов своя, естественно. Если их между собой сравнивать, то, возможно, одна перед другой проиграет, но если не сравнивать, то вполне можно жить.

Проголосовали единогласно: не сравнивать.

Жить, но не сравнивать. Чтоб можно было жить.

— Ну, если не сравнивать, так он у нас точно траву сожрет!

Это сказал бык. Будто специально для протокола.

ПРОБЛЕМЫ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Когда вырубили лес, не стало прежней дремучести и самые дикие помаленьку цивилизовались. Бросили эту привычку глазами вращать да зубами щелкать друг на друга, поскольку каждый теперь на виду и никуда от народа не спрячешься.

И образ жизни другой. Вместо того, чтоб гонять по лесу, высунув язык, каждый культурно зарабатывает средства на пропитание. Медведь с деревьев шишки трясет, Заяц качает мед, а Белочка сажает капусту. А потом вся эта продукция поступает в магазин, где каждый в порядке очереди покупает, что ему надо. Заяц капусту. Медведь мед, а Белочка сосновую шишечку.

Очередь сближает. Даже самые чужие и незнакомые в очереди, как родные, жмутся друг к другу. И нервную систему укрепляет очередь: кто в ней выстоит, выстоит всюду.

В одном магазине постоишь — в другой побежишь, чтоб успеть до закрытия. Постоишь — побежишь — постоишь — побежишь… Дикого зверя ноги кормят, но они, оказывается, кормят и цивилизованного.

И это уже непонятно: почему так? Раньше, когда каждый добывал себе пропитание, это избавляло его от необходимости ходить на работу. Потом, когда стали ходить на работу, это избавило от необходимости добывать пропитание. А если и работать и добывать… Целый день работать, а потом бегать добывать…

И никуда от этих проблем не спрячешься: леса нет.

КОСТЕР В ЛЕСУ

Костер угасал. В нем едва теплилась жизнь, он чувствовал, что и часа не пройдет, как от него останется горстка пепла. Он слабо потрескивал, взывая о помощи, и Ручей, пробегавший мимо, участливо спросил:

— Вам воды?

Костер зашипел от бессильной злости: ему не хватало только воды в его положении! Ручей прожурчал какие-то извинения и заспешил прочь.

И тогда над угасающим Костром склонились кусты. Ни слова не говоря, они протянули ему свои ветки.

Что значит протянутая вовремя ветка помощи! Костер поднялся, опираясь на кусты, и оказалось, что он не такой уж маленький. Кусты затрещали под ним и потонули в пламени: их некому было спасать.

А Костер уже рвался вверх. Он стал таким высоким и ярким, что даже деревья потянулись к нему, одни — восхищенные его красотой, другие просто, чтобы погреть руки.

Дальние деревья завидовали тем, которые оказались возле Костра, и сами мечтали к нему приблизиться.

— Костер! Костер! Наш Костер! — шумели они. — Он согревает нас, он озаряет нашу жизнь!

А ближние деревья трещали еще громче. Но не от восхищения, а оттого, что Костер подминал их под себя, чтобы подняться еще выше.

И все же нашлась сила, которая погасила Костер. Ударила гроза, и деревья роняли тяжелые слезы — слезы по Костру, к которому привыкли и который угас, не успев их сожрать.

И только позже, гораздо позже, когда высохли слезы, они разглядели огромное черное пепелище на том месте, где бушевал Костер.

Нет, не Костер, Пожар. Лесной пожар. Страшное стихийное бедствие.

БОЧКА

Свили две сороки гнездо на пороховой бочке. Это пустая бочка — плохая примета, а полная — примета хорошая. Вот и выбрали сороки бочку, полную доверху, — чтобы к счастью.

— А не взорветесь? — спрашивали осторожные воробьи.

— Ну, нет, мы живем потихонечку. Раньше у нас всякое бывало: то ссора, то скандал, а то, случалось, и подеремся. А теперь мы смирно живем, воздуха не сотрясаем. Если взлетаем, то осторожненько, чтоб на воздух не взлететь.

— Скучно, небось?

— Не без того. Но как вспомним, что могли бы на воздух взлететь, сразу становится весело. Могли бы взлететь — а вот не взлетаем!

— Значит, счастливы?

— Ну, животы приходится подтянуть, чтоб за продуктами не мотаться, воздуха не сотрясать. И по ночам плохо спим — пороховая бочка все-таки… Но в смысле того, что до сих пор не взлетели, конечно, счастливы. Еще как счастливы!

«А мы все воюем! — печально вздохнули воробьи. — Никак между собой не помиримся. А что если и нам бочку завести, натаскать в нее пороху и жить потихоньку… Чем больше пороху, тем меньше шороху…» — вот к какому выводу пришли воробьи.

ПИФПАЛОЧКА

Одной девочке подарили деревянную куклу и при ней, деревянную тоже, пифпалочку.

— Зачем мне пифпалочка? — удивилась девочка. А кукла сказала:

— Это чтобы в меня стрелять.

— А зачем в тебя стрелять?

— Выстрели, тогда узнаешь.

Не хотелось девочке стрелять в куклу, но было любопытно: зачем стрелять?

И она выстрелила.

Ничего с куклой не стряслось, и вообще ничего страшного не случилось, но кукла сказала:

— Этот выстрел слышала? Это первый. Еще два услышишь — и конец.

— Чему конец?

— Всему конец.

Девочка очень испугалась.

— А я их не услышу. Я просто — раз! — И она выбросила пифпалочку.

Кукла деревянно рассмеялась:

— Пифпалочку не выбросишь, она все равно к тебе вернется.

Смотрит девочка, пифпалочка опять у нее в руках. Она ее снова выбросила, а пифпалочка опять у нее в руках.

— Ну, тогда я выброшу тебя, — сказала девочка и выбросила куклу.

Далеко забросила, но услышала, как кукла засмеялась оттуда:

— Меня-то ты выбросила, но два выстрела все равно остаются. Как их услышишь, так все, конец.

Ходит девочка со своей пифпалочкой, а кукла все попадается ей на дороге.

— Ну, как там? — спрашивает. — Еще ничего не слыхать?

— Ты смотри, какая вредная! — возмутилась девочка. — Тот раз я в тебя не попала, так теперь попаду.

— Попади, — смеется кукла. Деревянно, как смеются все деревянные.

Не выдержала девочка, выстрелила во второй раз. И от досады, что не смогла сдержаться, выбросила пифпалочку.

И на этот раз пифпалочка к ней не вернулась. Вот чудеса! То были чудеса, когда она возвращалась, а теперь наоборот. К чему привыкнешь.

А кукла говорит:

— Теперь пифпалочка к тебе не вернется, теперь она не нужна. Третий выстрел — это любой, который ты услышишь.

И кукла исчезла вслед за своей пифпалочкой.

Испугалась девочка, убежала домой. Забилась в угол, уши зажала, зажмурила глаза.

— Ты почему не гуляешь? — спрашивают родители.

— Я боюсь, — говорит девочка. — Вдруг начнут стрелять.

Рассмеялись родители, но не деревянно, как кукла, а мягко, по-человечески.

— Чего это вдруг начнут стрелять? Мы же не на войне, не на охоте.

— Остался последний выстрел, — говорит девочка.

Она знала: два выстрела уже сделаны, и сделала их она сама. Не было бы тех двух, третий не был бы третьим.

Родители позвали доктора, доктор выписал лекарства, и девочка выздоровела — потому что кто же не выздоровеет от лекарств?

И стала она жить-поживать — в ожидании третьего выстрела. Ума наживать — в ожидании третьего выстрела.

Жизнь, конечно, хорошая — как всякая жизнь, по сравнению с тем, что не является жизнью.

ЛЮБЕЗНОСТЬ

— О, простите, я не одето! — улыбнулось Солнышко и натянуло на себя тучку.

— Ну, не сидеть же вам в темноте! — нахмурилась Тучка и зажгла молнию.

— К вашим услугам! — сверкнула Молния. — Что бы такое вам зажечь?

И она зажгла домик.

— С вашего позволения, я сгорю, — зарделся Домик. — Но вы не беспокойтесь, я оставлю по себе пламя…

И Домик поджег соседние домики.

— Рады стараться! — загорелись Соседние Домики и подожгли весь город.

Земля была растрогана.

— Вы очень любезны, — сказала она и посыпала голову пеплом.

СТАРАЯ АФИША

Шелестит на ветру, останавливая прохожих, старая Афиша:

— Подойдите, подойдите ко мне! Я свежа и ярка, я еще достаточно хорошо сохранилась!

Афиша охорашивается, принимает самые различные дозы, но прохожие идут мимо и не замечают ее.

— Это будет очень интересный концерт… Веселый концерт… С участием самых лучших артистов…

Шелестит, шелестит, зазывая прохожих, старая Афиша. И не может она, не может понять, что концерт ее давно прошел и больше никогда те состоится.

ПУГАЛО

Обрадованное своим назначением на огород. Пугало созывает гостей на новоселье. Оно усердно машет пролетающим птицам, приглашая их опуститься и попировать в свое удовольствие. Но птицы шарахаются в сторону и спешат улететь подальше.

А Пугало все машет и зовет… Ему так обидно, что никто не хочет разделить его радость.

ОСЕНЬ

Чувствуя, что красота ее начинает отцветать и желая как-то продлить свое лето, Березка выкрасилась в желтый цвет — самый модный в осеннем возрасте.

И тогда все увидели, что осень ее наступила…

ЛЮБОВЬ

Былинка полюбила Солнце…

Конечно, на взаимность ей трудно было рассчитывать: у Солнца столько всего на земле, что где ему заметить маленькую неказистую Былинку! Да и хороша пара: Былинка — и Солнце!

Но Былинка думала, что пара была б хороша, и тянулась к Солнцу изо всех сил. Она так упорно к нему тянулась, что вытянулась в высокую, стройную Акацию.

Красивая Акация, чудесная Акация — кто узнает в ней теперь прежнюю Былинку! Вот что делает с нами любовь, даже неразделенная…

ДВА СЛЕДА НА ПЕСКЕ

Встретились два следа на морском берегу. Один был большой и, очевидно, более старый: его оставили здесь целую минуту назад. А второй был поменьше, и отроду ему было две-три секунды.

Они соединились и составили один след, направленный в разные стороны, они соединили все встречи и расставания…

Время остановилось.

Это такая уловка времени: в счастливые минуты оно делает вид, что остановилось, а на самом деле идет все быстрей и быстрей… Не исключено, что время — это всего лишь розыгрыш, который придумало пространство.

Встретились навсегда — это разве не розыгрыш?

Бегут секунды — навсегда, навсегда!

Разлуки, встречи — навсегда, навсегда!

Но вот набежала волна — и никого нет. Как будто никогда не было…

Но ведь _никогда_ — это тоже розыгрыш!

Смотрите: на песке у самого моря снова встретились два следа. И оба смотрят в разные стороны — так, что не поймешь, встретились они или расстались.

ПЕСОЧНЫЕ ЧАСЫ

Когда песочные часы начинают счет времени, будущего у них много, а прошлого нет совсем. Но постепенно будущее из верхнего сосуда пересыпается в нижний, в котором песочные часы собирают прошлое.

Вначале песчинки падают беззаботно и весело, и кажется, что будущее играет в песочек. Но под конец начинаешь замечать, что это из него песок сыплется.

Будущее в верхнем сосуде, прошлое в нижнем, а где настоящее?

Оно вот здесь, в узком проходе, через который будущее сыплется в прошлое.

Может, потому в нем жить неудобно?

В будущем — просторно, в прошлом — просторно, а в настоящем — теснота, ни распрямиться, ни протолпиться. А когда протолпишься, глядь — ты уже проскочил.

Одна надежда: может, перевернут часы, и тогда прошлое снова станет будущим.

ЖЕЛАЕМОЕ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ

Камера раздувается под давлением воздуха, который сжимается под ее давлением.

Воздух сжимается, но стремится он к расширению.

Камера раздувается, но ей очень хочется сжаться.

Желаемое и действительное… Только их вечное несоответствие обеспечивает жизнедеятельность колеса.

ЗАНАВЕС

Всякий раз, когда спектакль близился к концу, Занавес очень волновался, готовясь к своему выходу. Как его встретит публика? Он внимательно осматривал себя, стряхивал какую-то едва заметную пушинку и — выходил на сцену.

Зал сразу оживлялся. Зрители вставали со своих мест, хлопали, кричало «браво». Даже Занавесу, старому, испытанному работнику сцены, становилось немного не по себе оттого, что его так восторженно встречают. Поэтому, слегка помахав публике, Занавес торопился обратно за кулисы.

Аплодисменты усиливались. «Вызывают, — думал Занавес. — Что поделаешь, придется выходить!»

Так выходил он несколько раз подряд, а потом, немного поколебавшись, и вовсе оставался на сцене. Ему хотелось вознаградить зрителей за внимание.

И тут — вот она, черная неблагодарность! — публика начинала расходиться.

ЖИЛИ-БЫЛИ ТРИ ГУСЯ…

Есть такая присказка: «Жили-были три солдата, вот и сказочка начата. Жили-были три павлина, вот и сказки половина. Жили-были три гуся, вот и сказочка вам вся».

Однако искушенный читатель, читая не только присказки, но даже повести и романы, уже в самом начале догадывается, что там будет в конце. Как автор ни пытается запутать сюжет, ему не удается провести искушенного читателя.

А если от начала вообще отказаться, чтоб никто не догадывался? Правда, тогда началом станет середина, но ведь можно отказаться и от нее… Уволить со службы солдат, отпустить на волю павлинов, и тогда ни один читатель не догадается, что где-то там, в конце нашей присказки, жили-были три гуся…

ПРИЗНАТЕЛЬНОСТЬ

…но увидев слезы у нее на глазах, лук от волнения забыл, что его режут.

ЗРЕЛОСТЬ

…и теперь, выйдя на широкую дорогу, он уже не рвался в краеугольные камни, а довольствовался скромной ролью камня преткновения.

ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ ПРИМЕР

…вот, например, ложка: она ведь тоже не всегда бывает в своей тарелке, но это ничуть не мешает ей работать с полной отдачей.

ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ

…но — ох, и до чего же трудно быть изюминкой! Особенно в ящике с изюмом.

ПРОИГРЫВАТЕЛЬ

…и потому, что он в жизни всегда проигрывал, слушать его было особенно интересно.

ТОЧКА ЗРЕНИЯ

…а что до лысины, то ей главное, чтоб сверху блестело.

СВОЕ МНЕНИЕ

…наконец и воробей получил возможность высказать свое мнение.

— Чик-чирик, — сказал воробей. — Чик. Чирик. Этого — чик, этого чирик! А чего с ними чикаться?

МЫСЛЬ ИЗРЕЧЕННАЯ

…а кролик, благоговевший перед удавом, но в наплыве чувств не сумевший правильно выразить это благоговение, крикнул:

— К черту удава! До каких пор нам дрожать перед ним?

Потом пошел и удавился, поняв неточность формулировки.

ПРОБЛЕМЫ

…тут важно: кто ездит, куда ездит, зачем ездит…

— И на ком ездит, — вставил верблюд.

РОДОСЛОВНАЯ ПРЕСМЫКАЮЩИХСЯ

…и так, пресмыкаясь, огромные ящеры превратились постепенно в маленьких ящериц.

КРОКОДИЛЫ

…не страшно, когда молодо-зелено. Вот когда старо и по-прежнему зелено, это по-настоящему страшно.

РЕФЛЕКСЫ

…когда идет облава на волков, первыми разбегаются зайцы.

УСЛОВИЯ ЖИЗНИ

…для бабочки, живущей один день, совсем не безразлично, какая нынче погода.

МНОГОКЛЕТОЧНЫЕ

…количество клеток современной обезьяны равно n + 1. Единицей обозначается клетка, в которой обезьяна сидит.

ПТИЦЫ

…в каждом зяблике погибает орел. От сознания, что он не орел, а зяблик.

ПЕДАГОГИКА

…ни одно яйцо не любит, когда его слишком высиживают.

ПРАВИЛЬНОЕ ПИТАНИЕ

…лучше недоесть, чем переесть. Поэтому кошка съедает мышку, а не наоборот.

ДИСКУССИЯ

…баран выразил общее недоумение, заяц выразил общее опасение… Потом встал лев и выразил общее мнение.

ВЫСШАЯ НЕРВНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

…и подколодную змею можно довести до того, что она запустит в тебя колодой.

ЛАМА

…в семействе верблюжьих только лама не имеет горба. В семействе верблюжьих тоже не без урода.

ЧЕМ ЖИВЫ ВЕРБЛЮДЫ

…только тем, что, бродя по выжженной голой пустыне, они носят повсюду милый сердцу горный пейзаж.

РАКООБРАЗНЫЕ

…такое количество ног, такие средства передвижения — и все это для того, чтоб двигаться назад!

ЗДОРОВЫЙ ОПТИМИЗМ

…мушка верит в мушку, мошка верит в мошку… А мышка верит в мышку и совершенно не верит в кошку.

ВОЛКИ И ОВЦЫ

…и когда волки были сыты и овцы целы, возникла проблема: как накормить овец?

РЫЦАРИ КРУГЛОГО СТОЛА

…в заключение был дан обед. Лягушка съела мушку, уж съел лягушку, еж съел ужа. Обед прошел в обстановке взаимного понимания.

СКАЗКА

…а так как Золотой Рыбке было мало ее морей, у старика отобрали последнее старое корыто.

ОБЪЯСНЕНИЕ СКАЗКИ

…это сделал Мальчик-с-пальчик, большой друг старухи и старика, Волка и Красной Шапочки, сестрицы Аленушки и Бабы Яги, а также всей нашей сказки.

ПТИЦА ФЕНИКС

…легендарная птица Феникс, птица из времени легенд… В то легендарное время птица Феникс была обычным воробьем. В то время быть воробьем означало постоянно возрождаться из пепла.

ПТИЦЫ И ЛЮДИ

…птицы поднимаются в небо, изо всех сил отмахиваясь от земли… Тем-то от птицы и отличается человек, что он не может ни от чего отмахнуться.

ПУБЛИКА

…и все были разочарованы, что он не смог исполнить на бис свою лебединую песню…

ИЗ ЗАПИСОК КОЩЕЯ БЕССМЕРТНОГО

1. СКАЗКА ПРО БЕЛОГО БЫЧКА

Рассказать вам сказку про белого бычка? Вы говорите — рассказать, я говорю, — рассказать. Рассказать вам сказку про белого бычка?.. Я живу в этой сказке.

Это у самого леса, не доходя. Если идти по дороге, нужно свернуть у ларька и по тропинке, но тропинке — прямо к нам на лужайку.

Место у нас хорошее, не хуже других. Трава высокая, посредине дерево, а под деревом мы с бычком. Лужайка маленькая, но для двоих не тесно.

Сразу за нами начинается лес — хозяйство Бабы Яги. Одни заводят себе цветники, другие — садик или огородик, а Баба Яга завела себе темный лес и поселилась в нем в своей избушке на курьих ножках. Ее тоже можно понять: живет старушка одна, дети, какие были, давно разъехались, вот она и окружила себя темнотой, чтоб никто не глядел на ее старость.

Правда, не все так думают. От нас через дорогу большая синяя сказка, на берегу которой стоит старый рыбак. Каждый день он забрасывает свой невод и все, что поймается, выпускает обратно в море, хотя он бедный старик и у него злая старуха. Потому что обычная рыба его не устраивает, ему нужно поймать золотую рыбку. Это тянется еще с тех пор, когда старуха его была красной девицей и он решил поймать для нее что-то особенное. И вот прошла целая жизнь, красна девица стала злой, некрасивой старухой, но старик этого не замечает, ему кажется, что все осталось по-прежнему…

Если идти от нас по тропинке, придешь к ларьку, в котором торгует Золушка. Это ее сказка, вернее, не ее, а ее тетки, доброй волшебницы. Золушка живет у тетки и продает в ларьке волшебные палочки. Торговля идет хорошо, потому что палочки она продает бесплатно. Перед ее ларьком всегда очередь: многие покупают волшебные палочки на дрова.

— Добрый день, как вы тут поживаете?

Это Змей Горыныч, сосед. Тот, у которого в сыновьях Мальчик-с-пальчик. С тех пор, как Змей усыновил Мальчика, его самого не узнать: прежде такое вытворял, а теперь его и не слышно. Мимо пройдет — поклонится да еще пригласит в гости — на Мальчика его посмотреть.

Так мы живем. Посредине мы с бычком, вокруг наши соседи. А может, мы и не посредине, может, это только так кажется…

Рассказать вам сказку про белого бычка? Каждый день мы ее начинаем сначала…

2. ЗОЛУШКА

У нас лужайка, на лужайке дерево, а под деревом мы с бычком. Нас с бычком — раз-два и обчелся, и нам так не хватает кого-нибудь третьего… Ну, конечно, не кого-нибудь…

— Золушка, — говорю я, — ну зачем тебе эта теткина сказка? Не век же в ней вековать.

Я чудак. Я ничего не понимаю. Потому что как же она оставит ларек? Должен же кто-то продавать волшебные палочки.

— Бесплатно?

Конечно. Чтобы было больше чудес.

— Но ведь многие покупают их на дрова!

Оказывается, они и покупают дрова. Все волшебство не в палочке, а в том, для чего ее покупаешь.

— Золушка, — говорю я, — разве тебе плохо на нашей лужайке? У нас и дерево есть, правда, всего одно дерево, но когда стемнеет, это все равно, что в лесу. И будем мы под этим деревом жить-поживать, добра наживать чем плохо?

— Жить-поживать? — испуганно отзывается Золушка. — Но ведь это же конец сказки. Когда так бывает, значит, уже конец.

Я ее успокаиваю. У нас с ней конца не будет. Ведь у нас же сказка про белого бычка. Я хочу рассказать ей сказку про белого бычка, но она рассказывает мне свою сказку.

В той сказке, в которой Золушка жила раньше, у нее было мало радости. Злая мачеха, злые сестры, сколько ни работай — никакой благодарности. Но потом Золушку полюбил принц, она стала его невестой, и тогда-то случилось самое страшное: «все стали жить-поживать, добра наживать».

Туфельку больше не возили по городу в поисках Золушки, — теперь Золушку возили по городу в поисках туфелек, бальных платьев, жемчугов и других предметов первой царской необходимости.

Золушка жила во дворце. Прежде, чем стать принцессой, ей нужно было привыкнуть к новым условиям. Ей надо было привыкнуть к мягкой постели и вкусной еде, к лакеям, которые угадывают мысли на расстоянии, и к советникам, которые на расстоянии подсказывают мысли.

Золушка пробиралась на конюшню, где стояли рысаки, похожие на рысаков доброй волшебницы, и спрашивала:

— Лошадки, лошадки, вы из какой мышеловки?

Рысаки презрительно фыркали в ответ: происходить из мышеловки они считали для себя унизительным.

Золушка подходила к лакею:

— Добрый человек, вы не могли бы снова стать ящерицей?

И лакей отвечал так, как отвечают все лакеи:

— Как будет угодно вашей милости.

Золушка все чаще вспоминала о своей тесной каморке. Там было сыро и холодно и приходилось много работать, но зато там мыши превращались в рысаков, а тыква в карету. Здесь же кареты не растут в огороде, их делают знаменитые мастера, и бриллианты здесь — просто бриллианты, а золото просто золото.

— Почему ты не радуешься? — спрашивал у Золушки принц.

— Мне не радостно.

— Это не причина. А почему не веселишься?

— Мне не весело.

— Это не причина.

Кончилось тем, что Золушка сняла туфельки и босиком ушла из дворца. Вдвоем с теткой они открыли ларек и продают в нем волшебные палочки.

— Но ведь для многих это просто дрова!

Она смеется:

— Если очень захотеть, даже твой прутик может стать волшебной палочкой.

— А когда палочки кончатся? Ведь все на свете имеет конец. Только наша сказка не имеет конца, потому что у нас все повторяется.

Но она сказала, что в жизни ничего не должно повторяться, что повторение — это все равно что конец. И что лучше иметь одну простую палочку, которая, если захотеть, может стать волшебной, чем иметь целое царство и больше ничего не хотеть.

3. СКАЗКА ПРО БЕЛОГО БЫЧКА

Тропинка выбегает с лужайки и пробегает мимо ларька. Нет, она не пробегает мимо — она останавливается и долго чего-то ждет. Чего она ждет? Что кто-то покинет ларек и ступит на нашу тропинку?

— Му-у! — говорит мой бычок.

Что «му», то «му». Действительно, лучше не скажешь.

А тропинка все ждет. Она стоит у ларька и не желает двигаться дальше. И я все на нее поглядываю: ждет она или не ждет?

Сгущаются сумерки, к нам подступает наш лес, и бычок прижимается ко мне: ему страшно.

Ждет она или не ждет?

Я рассказываю ему сказку. Я рассказываю нашу любимую сказку о белом бычке, который полюбил белую ворону…

Однажды вечером этот белый бычок увидел на заборе что-то белое. Может, его хозяйка повесила сушить что-нибудь из белья, а может, повесила объявление, что продается бычок, еще молодой, но хорошей породы? Белый бычок ничего об этом не знал, и он решил, что на заборе сидит белая ворона.

Он еле дождался утра и сразу побежал к забору. Но — то ли высохло белье, то ли хозяйка сняла свое объявление, — в общем, белый бычок увидал, что ворона его улетела.

Он ходил по двору, заглядывал на деревья и так задирал голову, что все над ним смеялись, говорили, что он ловит ворон, хотя ему была нужна только одна ворона. «Белая ворона? — качала головой лошадь. — Может быть, белые ворота»? — «Может быть, новые ворота?» — осведомлялся баран. «Может быть, новое корыто?» — уточняла свинья.

Мой бычок широко раскрывает глаза, чтобы прогнать от себя страшную сказку, и тогда я заканчиваю не так, как было в сказке, а так, как мы сами придумали. Это наш любимый конец:

— Он ушел со двора и с тех пор бродит по свету. Он идет то за тучкой, то за белым дымком, заглядывается на снежные вершины и на белеющие вдали паруса… Неужели на белом свете для белого бычка не найдется белой вороны?

— Му-у! — радостно говорит мой бычок. Он не сомневается, что белая ворона будет найдена.

4. МАЛЬЧИК-С-ПАЛЬЧИК

Рассказать вам сказку про белого бычка? Третий день мы идем с ним по горной дороге, уходя все дальше от нашей сказки, в которой все повторяется, повторяется… Потому что повторение — это все равно, что конец. А зачем нам конец? Мы с бычком еще молодые…

Горная страна, владение соседа Горыныча… Кажется, близко, а мы идем третий день, потому что расстояния в горах — это особые расстояния…

Домик Горыныча вынырнул из-за горы, будто хотел перебежать нам дорогу, да так и застыл посредине, зазевавшись на нежданных гостей.

Я привязываю бычка к воротам, чтобы он куда-нибудь не свалился, а сам вхожу в дом.

За большим столом, как мужичок на огромном поле, трудится Мальчик-с-пальчик. Он меня не замечает. Я останавливаюсь у него за спиной и смотрю, как он старательно выводит в тетрадке:

1 волк + 7 козлят = 1 волк.

— А где папа?

Он с удовольствием оторвался от тетрадки и посмотрел на меня веселыми глазами.

— Пошел с кем-нибудь посоветоваться.

— О чем посоветоваться?

Мальчик-с-пальчик прыснул в кулак, впрочем, сдержанно, поскольку речь шла об отце.

— Известно, о чем. О моем воспитании. Он совсем не умеет воспитывать, вот и ходит советоваться.

И Мальчик-с-пальчик рассказал о своей последней проделке.

У них в классе есть Царевна Лягушка. Она, конечно, больше лягушка, чем царевна, а воображает, будто наоборот. Вот подождите, говорит, ко мне прилетит стрела, а по ней меня отыщет царевич.

Мальчик замолчал и нахмурился.

— Ну, я взял и пустил эту стрелу. Будто от царевича.

— И она поверила?

— Поверила. Теперь носится с этой стрелой.

— А вы смеетесь?

— Смеемся, — кивнул Мальчик-с-пальчик и еще больше нахмурился.

Бедная Лягушка! Мы себе тут сидим и разговариваем, а она там ждет своего царевича и, когда куда-нибудь уходит, предупреждает соседей: «Тут один царевич должен прийти. Пусть подождет, я ненадолго».

Вот когда пригодилась бы волшебная палочка… Но Золушка говорит, если очень захочешь, даже прутик может стать волшебной палочкой. Прутик есть, остается захотеть. Очень сильно захотеть…

Я напрягся изо всех сил и — махнул прутиком.

5. ЦАРЕВНА ЛЯГУШКА

В дверь постучали, и на пороге появилась девочка. Обыкновенная девочка, а совсем не лягушка.

— Что нам по арифметике? — спросила она с порога и смутилась, увидев меня.

Мальчик тоже смутился. Он посмотрел на меня, и — дети хорошо разбираются в таких вещах — взгляд его остановился на прутике. Видимо, поняв, что произошло, он успокоился и сказал:

— Заходи!

И — покосился на прутик.

— Мне только спросить, — сказала Царевна Лягушка, обращаясь скорее ко мне, чем к Мальчику.

Я отвернулся к окну.

Погода начала портиться: на стекле появились капли дождя. Кажется, это ручьи катятся с гор — с тех гор, которые видны из окна дома. Я вожу прутиком по стеклу, но не остановить горные потоки.

У меня за спиной разговор:

— Здесь неправильно, — голос Царевны Лягушки. — Один волк плюс семеро козлят равняется семеро козлят.

— Но он же волк. Понимаешь? Волк!

— Зато их семеро.

— Все равно волк съест козлят, — убежденно говорит Мальчик.

— Так ты хочешь, чтобы он их съел?

— Я хочу? Я совсем не хочу!

— Зачем же ты так решаешь?

Я подхожу к ним и теперь могу поближе рассмотреть девочку. Что-то в ней все же есть от лягушки: большой рот и глаза зеленоватого цвета. И одета она в старое зеленое платьице, перешитое из еще более старого. А на голове у нее две косички, похожие на рожки (мечту моего бычка). Одной рукой девочка поправляет косички, а другой прижимает к себе что-то, спрятанное за пазухой.

— Что это у тебя?

Царевна Лягушка сразу забыла об арифметике.

— Это у меня стрела. Мне ее прислал царевич. По этой стреле он должен меня найти. Меня очень трудно найти, потому что я живу в таком месте… Но по этой стреле царевич меня найдет, и мы уедем далеко-далеко, может быть, в тридевятое царство…

— Но почему ты решила, что это стрела от царевича?

— А от кого же еще? — она улыбнулась, словно и впрямь больше ждать стрелы было не от кого.

— А если царевич все-таки не придет?

— Это царевич-то?

И до чего же она уверена, что все случится именно так, как она придумала!

— Ну так вот, — говорю я, — царевич здесь не при чем. Над тобой просто подшутили.

— Так я вам и поверила! — она крепче прижала к себе стрелу. — Я лучше пойду, мне еще по физике учить — про волшебную лампу Аладдина.

— Но если ты мне не веришь, пусть он сам тебе подтвердит.

Мальчик молчит. Он не поднимает глаз от тетрадки. Царевна смотрит на него, и глаза ее, два зеленых островка, расширяются (так бывает во время отлива) — и вдруг (так бывает во время прилива) их начинает заливать водой.

— Что ты? Из-за чего? Неужели тебе не лучше знать правду?

Тонут зеленые островки. Теперь это даже не островки, это корабли, которые потерпели крушение.

Мальчик-с-пальчик еще ниже опустил голову.

— Если б мой отец умел воспитывать… Если б не был таким слабохарактерным…

— Ты не прав, твой отец не слабохарактерный. Я знаю его с тех пор, когда он был Змеем Горынычем.

— Кем был?

— Змеем Горынычем. Знаешь, как перед ним тряслись? Чуть что — и нет человека.

— Это неправда, — говорит Мальчик-с-пальчик. — Это вы все выдумываете.

— Я ничего не выдумываю. Можешь сам спросить у отца.

1 волк + 7 козлят = 1 волк.

Семеро козлят расплываются, их уже невозможно прочесть.

1 волк + (что-то расплывчатое) = 1 волк.

Только мокрое место от козлят. Это оттого, что Мальчик плачет.

— Кап, кап, кап! — это Мальчик-с-пальчик.

— Кап, кап, кап! — это Царевна Лягушка.

— Кап, кап, кап! — это дождь стучит за окном.

Не успеешь человеку открыть глаза, как из них тотчас льются слезы.

6. КОНЕК-ГОРБУНОК

Дорога сбежала в долину и пошла не спеша. Иногда от нее отделялась тропинка, уводившая неизвестно куда, лишь бы не идти в общем потоке. Было жалко смотреть, как она, беспомощная, пытается пробиться, проложить собственный путь, стать тоже куда-то ведущей дорогой.

Еще одна тропинка ныряет в кусты, и оттуда доносится слабый шорох. Мы прислушиваемся, раздвигаем кусты, и вот — он сидит перед нами.

Судя по горбу, это здешний верблюд, но судя по ушам, это здешний заяц. Правда, хвост и копыта наводят на мысль, что это скорее конь, а еще скорее — конек, учитывая размеры.

— Сейчас, — говорит конек, — сейчас я ее разбужу!

— Кого это?

— Спящую красавицу. Разве можно спать, когда вокруг такое творится?

Он стал рассказывать, что вокруг творится. Я, наверно, слышал о бременских музыкантах? Ну так вот.

Выгнали бременские музыканты разбойников и стали жить в их доме. Живут-поживают, добра наживают (именно так!). Осел воду возит, петух на воротах кукарекает, собака дом сторожит, а кот по кладовкам хозяйство учитывает.

Шнырял кот, шнырял и вышнырял сапоги. Натянул их, усы подкрутил и давай командовать: «Ты, осел, дом сторожи, тебе это больше подходит. Ты, петух, воду носи. А ты, собака, давай кукарекай!»

Делать нечего — надо слушаться: все-таки кот в сапогах!

Носит петух воду в клюве по капельке, а собака визжит, скулит — учится кукарекать.

«Что-то они у меня невеселые, — тревожится кот. — Не иначе — сапогам завидуют. У петуха вон и шпоры есть, а сапог нету…»

Позвал осла. «Что-то наш петух мне не нравится. Пойди, стукни его копытом».

Дальше живут уже без петуха. Осел дом сторожит, а собака за себя кукарекает да еще за петуха воду носит.

«Чем она недовольна?» — удивляется кот. «Пойди, — говорит ослу, — ударь собаку копытом!»

Дальше живут уже без собаки. Осел воду возит. Осел дом сторожит. А в свободное время осел кукарекает.

— Разве ж это справедливо? — спрашивает конек.

— Ну, если такой осел…

Дело не в осле, говорит конек. Я, наверно, слышал о Храбром портном? Ну так вот. После того, как он там победил, все успокоились, стали жить-поживать (жить-поживать!). Только сам портной не может никак успокоиться: у него все подвиги в голове.

И вот приходит к королю самый маленький писаришка, без имени и отчества, и говорит: «Допустите меня до него, ваше величество. Он у меня успокоится».

Не поверил король: «Да ты прочитал, что у него на поясе сказано? Ведь он, когда злой бывает, семерых убивает!»

Писаришка только хихикнул в рукав: «Ничего, ваше величество, вы только меня до него допустите!»

«Шут с тобой, — отмахнулся король. — Иди, допускаю.»

Вызывает писаришка Храброго портного. Сам сидит, глаза в стол прячет, а портной стоит перед ним, с ноги на ногу переминается. Выждал писаришка несколько минут, а потом говорит: «Так-так…»

Портной переминулся с ноги на ногу. «Что — так? Говорите прямо!»

И тогда писаришка поднял на него глаза. Голубые глаза, с небольшой поволокой. «Так… — опять помолчал. — Так-так…»

Внутри у портного стало чего-то холодно. «Я вас не понимаю… В каком смысле — так?..»

Писаришка поднялся во весь свой маленький рост. «Значит, так? Что ж, так и запишем!»

Тут не выдержал Храбрый портной: «Не записывайте! — просит. — Только не записывайте!».

Сидит за столом писаришка, маленький писаришка, без имени и отчества, а перед ним стоит Храбрый портной. Смирный такой, мухи не обидит…

— Разве ж это справедливо? — спрашивает конек.

— Ну, если такой храбрый…

Дело не в храбрости, говорит конек. Я, наверно, слышал про Красную Шапочку? Ну так вот, после того, как волк ее съел, все стали жить-поживать и добра наживать. А волк нацепил на себя красную шапочку, и никто не мог догадаться, что он волк.

И вот выходит он к людям из леса и говорит:

«Граждане, — говорит он и поправляет на голове красную шапочку, — что это у нас происходит — так это же прямо беда! Где наши бравые музыканты? Их нет. Где наши храбрые портные? Их нет. А тут еще один, не помню по фамилии, девочку сожрал. Правильно я говорю, бабушка?»

Из толпы вытолкнули заплаканную бабушку.

«Правильно, сынок, правильно! Коли хочешь, я тебе я фамилию назову!»

«Фамилию?» — «Фамилию, сынок!» — «Фамилию?!» — «Фамилию, голубчик!»

«Ну ладно, давай фамилию», — говорит волк, снимая красную шапочку.

— Вы понимаете, в каком смысле он снял эту шапочку? — объяснил мне конек. — В том смысле, что теперь ему стесняться нечего… Вот какие дела… — Он помолчал. — А эта красавица спит и ничего не подозревает.

— Но разве ж она может помочь? Разве ж от нее зависит?

— Ну, знаете! — вздыбился конек. — Если все будут так рассуждать… От одного не зависит, от другого не зависит, а от кого зависит? От серого волка?

Сколько на свете сказок, и в каждой какие-то свои неприятности.

— Ты погоди, не горячись…

— Да, я горячусь! — сказал конек. — Я горячусь и буду горячиться, пока не разбужу эту Спящую красавицу и всех остальных, которые спят!

— А почему всех должен разбудить именно ты?

Оказывается, это очень важный вопрос — кто разбудит. Потому что если красавицу разбудят разбойники, то она тоже станет разбойником, а если так — лучше ей никогда не просыпаться. Между прочим, эти братья-разбойники давно замышляют ее разбудить, а это такие братья… У них на каждого по четыре ружья.

— Когда хочешь кого-нибудь разбудить, главное — изолировать братьев-разбойников! — говорит конек-горбунок.

Спящая красавица спит, но все же она красавица. Конек не смыкает глаз, но он далеко не красавец. Он тощий, замученный, будто держит весь мир на своем горбу.

Тоже нашелся Еруслан Лазаревич! Самого от земли не видать, а еще хочет тягаться с разбойниками! Добро бы был настоящий конь.

А что если его прутиком? Взять прутик и — раз!

— Видишь этот прутик?

При виде прутика он попятился.

— Вы это оставьте, сейчас не время шутить.

— А я не шучу.

Мне оставалось только захотеть. Очень сильно захотеть, чтобы этот маленький горбатый конек стал большим и сильным красавцем…

— Приступим к делу, — сказал конек. — Нужно успеть, пока светло, а то после ее не добудишься…

Он хотел еще что-то сказать, но тут я напрягся и — махнул прутиком.

Мой бычок, который испуганно таращил глаза, теперь таращит их восхищенно. Словно подменили конька-горбунка: уши стали короче, ноги длинней, да и спина выпрямилась. А рост, рост! Прямо богатырский!

— Видишь, а ты не хотел. Вот теперь буди свою красавицу.

Поднял конь красивую голову, прищурил красивые глаза.

— Будить? Стану я вам будить!

— А как же осел? Пусть себе кукарекает? А Храбрый портной? Ты должен был всем помочь!

Конь — просто чудо: сильный, красивый. Смерил он меня взглядом, смерил моего бычка.

— Во-первых, я никому ничего не должен. А во-вторых — с какой это стати? — Он лег на траву, вытянув красивое тело. — Пусть каждый сам старается для себя.

— А серый волк? А братья-разбойники? Ведь у них на брата по четыре ружья!

Коня будто ветром подняло на ноги и затрясло, как от ветра.

— Я не буду… Я не хочу… Отведите меня на конюшню!

7. ЦАРЕВНА НЕСМЕЯНА

Аты, баты, шли солдаты,
Аты, баты, на базар.
Аты, баты, что купили?
Аты, баты, самовар.
Аты, баты, сколько стоит?
Аты, баты, три рубля…

Аты-баты, как ножницами, стригут пространство, то удаляясь от нас, то опять приближаясь, и нам никак не понять смысла этих занятий. Десять шагов туда — десять шагов обратно. Двадцать шагов туда — двадцать шагов обратно. Как бы далеко они ни ушли, они всякий раз возвращаются на старое место.

Смог бы я так идти? Наверно, не смог бы. Аты-баты могут, потому что жизнь им предельно ясна и на все у них готовы ответы. Куда идти? На базар. Что купить? Самовар. Сколько дать за него? Три рубля и ни копейки больше.

Но вот, наконец, появляется самовар, о котором у них столько разговоров, вот он ставится на землю, и аты-баты усаживаются вокруг него.

Я выхожу из своего укрытия, на всякий случай оставляя там своего бычка.

— Здравствуйте, ребята.

— А, здорово! Чай будешь? Эй, где там у нас лишняя чашка?

Мы знакомимся. Аты-баты представляются по очереди:

— Катигорошек.

— Выкатигорошек.

— Окатигорошек.

— Перекатигорошек.

Вообще-то они все Горошки, а отличают их только профессии. Один был кучером, катал царя и министров («Кати, Горошек!»), второй выкатывал из подвала бочки с вином («Выкати, Горошек!»), третий поливал улицы («Окати, Горошек!»), четвертый просто бродил, нигде подолгу не задерживаясь («перекати-горошек»). Но теперь они на военной службе, так что у всех у них дело одно.

— Какое дело?

Они переглянулись между собой и приосанились.

— Слыхал про Несмеяну? Ну вот. Значит, мы ее охраняем.

Несмеяна — это царевна. Не настоящая царевна, а бедная девушка, которую для смеха взяли во дворец. У них тут царствует царь Горох, а министры у него все — шуты гороховые. Вот они и взяли во дворец бедную девушку. Для смеха.

— Ну и что?

— Вот тебе и что. Взяли ее, а она, вместо того, чтобы радоваться, плачет целыми днями. Только портит всем настроение. Ну, и заперли ее. Чтоб повеселела.

Наступила ночь. Уснули аты-баты, а на посту остался один — Катигорошек.

Он стоял, как положено стоять на посту: твердые плечи, твердая грудь и твердый взгляд, устремленный в пространство.

Но вот он поднял этот взгляд вверх — туда, к окну башни, и еле слышно позвал:

— Несмеяна!

В окне появилась девушка.

— Несмеяна, — зашептал Катигорошек, — послушай новый анекдот. У одного царя был сын, а у сына жена, а у жены свекор. И этот свекор был тоже царем…

Катигорошек рассказывал анекдот, подчеркивая смешные места, а кое-что даже изображая.

— Правда, смешно? — осведомился он. — А вот еще анекдот… Обхохочешься!

Царевна не смеялась.

— Да ты вникни, ты только себе представь, — Катигорошек перевел дух и опять зашептал, то и дело оглядываясь на спящих товарищей: — Помню, я нашего катал, вот было смеху!

Тут он прервал рассказ, потому что время его истекло — на смену ему спешил Выкатигорошек.

Этот стражник грозно замер на своем посту в стоял неподвижно, пока его товарищ укладывался на отдых. Но едва лишь все стихло, он поднял голову и позвал:

— Несмеяна!

И опять царевна в окне.

— Не смеешься? — спросил Выкатигорошек. — Это ты зря. Раз надо смеяться, ничего не поделаешь. Все мы в мире горошки, что прикажут — то делаем. — Он вдруг скорчил рожу и высунул язык: — А у тебя вся спина сзади!

Царевна не улыбнулась.

— Ты слышишь? Ты, наверно, не слышишь? Я говорю: у тебя спина сзади. Понимаешь? Сзади спина!

Нет, не улыбнулась царевна.

Тогда он отошел на приличное расстояние и — пошел к ней мелким шажком, неся издали свою подстрекательскую улыбку, но на полдороге шлепнулся на землю, поднялся и сказал с улыбкой, которая ничуть не пострадала при падении:

— Чуть-чуть не упал.

Царевна не улыбнулась.

— А ты знаешь, как катится бочка? — Выкатигорошек лег на землю и несколько раз перевернулся со спины на живот. Потом встал, отряхнулся и сказал: — Вот видишь, ты сама не хочешь…

Тут пришло ему время сменяться с поста, и на его месте застыл неприступный Окатигорошек. Он стоял, не сводя глаз с одной точки, находившейся в противоположном направлении от того места, которое он должен был охранять, и старался не моргать, чтобы не закрывать глаз даже на долю секунды. Но вскоре заговорил и он:

— Царевна, — сказал он, — у нас такой царь, такие министры… Царевна, это же просто смешно: почему вы одна не смеетесь?

Она ничего не ответила.

— Хорошо. Допустим, у вас есть причины. Но, царевна, войдите в наше положение: вы думаете, нам весело вас сторожить? Куда веселее поливать дороги, чем шагать по ним без всякого смысла — взад-вперед. Но мы же не по своей воле, царевна, у нас нет своей воли, мы делаем то, что нам говорят…

— Я сейчас заплачу, — сказала царевна.

— Нет, нет, пожалуйста, только не это! Я хотел вас рассмешить, а вы вдруг расплачетесь — это даже смешно…

— Ничего нет смешного.

— Нет? Почему же нет, это вы просто не видите. А вы посмотрите, присмотритесь получше… Уверяю вас, если хорошо присмотреться…

— Какой вы смешной, — сказала царевна.

— Да, я смешной, я очень смешной! Вы даже не представляете, какой я смешной!.. Только… почему же вы не смеетесь?

Ночь кончилась. Аты-баты опять на ногах. Десять шагов туда — десять шагов обратно. Двадцать шагов туда — двадцать шагов обратно.

Я отвязываю бычка и на прощанье машу им прутиком. Я машу прутиком и говорю про себя:

— Пусть им царевна засмеется!

8. ЦАРЬ ГОРОХ

Его дворец.

Первое, что мы видим, — это распахнутое окно. Первое, что мы слышим, доносящийся из окна оглушительный хохот. От этого хохота сотрясается весь дворец, и кажется, это он хохочет, широко разинув свое окно.

Мы хотим пройти мимо, но тут в окне появляется голова царя, сопровождаемая головами министров.

— Эй, ты, — кричит царь Горох. — Куда ведешь своего осла?

— Это не осел, — говорю я и выставляю бычка наперед, чтобы царь его получше увидел.

— Ты молчи! — ликует царь. — Я у него, а не у тебя спрашиваю!

Он хочет сказать, что спрашивает у моего бычка. А осел, дескать, я. Это он так шутит.

— Так, говоришь, не осел?

Головы министров покатываются со смеху и дружно скатываются с окна. Остается только веселая голова царя Гороха.

— Ох, — говорит царь, — ты меня совсем уморил! Ничего не скажешь, веселый парень. Значит, как ты говоришь? Не осел? Вот это отмочил! Ты погоди, я сейчас к тебе выйду!

Царь исчез в окне и тут же появился на ступеньках.

— Так, говоришь, не осел? Это ничего, остроумно.

Царь присаживается на ступеньку и снимает с головы корону, обнаружив при этом великолепную, прямо-таки царскую лысину.

— Жарко нынче в короне, — объясняет свои действия царь. — И вообще без головного убора — это как-то здоровее для организма. А? Как ты находишь?

— Я не знаю.

— Не знаешь? — засмеялся царь и смеялся долго, до слез. — Это ничего, остроумно. Я вижу, с тобой не соскучишься. А это у тебя кто? — царь хитро подмигнул: — Не осел?

— Да нет, это бычок.

— Не жареный, нет? Терпеть не могу бычков в сыром виде!

— Он не сырой, он живой!

Царь Горох гладит бычка по спине, треплет его за уши:

— Это он для себя живой, а для нас — просто сырой, верно?

Разговор принимает такой оборот, что я чувствую — надо скорей убираться. Но царь и не собирается нас отпускать, он только еще вошел во вкус разговора.

— Значит, ты так: из сказки в сказку? Вроде бы путешествуешь? Ну, это ничего: у меня полцарства ходит по миру. Перекатигорошки. А вот интересно знать: что ты скажешь о соловье-разбойнике?

Непонятно, почему он вспомнил о соловье? Наверно, потому, что тот тоже летает из сказки в сказку.

— О соловье я много могу рассказать. Это такая птица!

— Отлично сказано, — похвалил меня царь. — Ну, вот и расскажи. Ты расскажи, а я послушаю — что за птица соловей-разбойник.

— А почему вы говорите, что он разбойник? Разве он что-нибудь натворил?

— Ну и шутник! — рассмеялся царь. — Ну и весельчак! Значит, ты не знаешь, разбойник он или нет?

Царь внезапно оборвал смех и сказал совершенно серьезно:

— Лисичка-сестричка съела братца-кролика. Братец-волк съел лисичку-сестричку. В такой обстановке нельзя забывать о соловье-разбойнике, нельзя закрывать на него глаза… Вот смеху-то!

Он опять смеялся, но я не мог забыть его серьезного выражения.

— Я не закрываю, — сказал я. — Я, честное слово, не закрываю!

— Ну так как же? — широко улыбнулся царь. — Разбойник он или не разбойник?

«Аты, баты, три рубля», — звучит у меня в голове. Я пытаюсь отделаться от этой фразы, но она все звучит и звучит, и, запутавшись окончательно, превращается в нечто совершенно нелепое: «А тебя-то — труляля!» Кого это тебя? Моего бычка? Соловья? Или, быть может, царевну Несмеяну?

Аты, баты, три рубля, а тебя-то труляля! Вот так, когда нужно найти слова, никогда их не находишь.

— Разбойник, — говорю я и, чувствуя, что это совсем не то, добавляю: Подумать только, такой соловей — и такой разбойник! А на вид — маленькая, неприметная птичка…

— Постой, постой — ты о ком говоришь? Соловей-разбойник не птичка, а великан, настоящее чудовище… — Он помолчал и вдруг — словно что-то вспомнил: — А эта… птичка соловей?.. Значит, она тоже разбойник?

«Какой же она разбойник?» — хотел я сказать, но посмотрел на него и опять растерял все слова. Я смотрю на царя Гороха, и мне хочется закрыть глаза, но я вспоминаю, что их нельзя, нельзя, нельзя закрывать… И опять получается труляля.

— Разбойник, — говорю я, — разбойник.

— Ну, ты молодец! — засмеялся царь. — Балагур! Рубаха-парень! Эй! крикнул он, надевая свою корону. — Разыскать соловья! — и продолжал, обращаясь ко мне: — Так, говоришь, не осел? Это ничего, остроумно!

Я стал собираться, но он опять меня удержал:

— Ты веселый парень, и я тебя за это люблю. А этих, горошков, я не люблю, потому что они все какие-то невеселые. Тоже — придумали: хорошо смеется тот, кто смеется последним. А кто будет первым, я тебя спрашиваю? Я-то сам, конечно, стараюсь. И я, и мои министры. Эй! — крикнул царь, и министры появились в окне, весело гогоча. — Вот видишь, делаем все, что можем.

Царь Горох сел поплотней, и снял с головы корону.

— А сам-то откуда?

— Из сказки про белого бычка.

— Ну и как там? Что слышно? Какие новости?

— Рассказать вам сказку про белого бычка?

— Валяй, выкладывай!

— Вы говорите — выкладывай, я говорю — выкладывай. Рассказать вам сказку про белого бычка?

— Ничего, — одобрительно хмыкнул царь, — остроумно придумано.

— Вы говорите — придумано, я говорю — придумано. Рассказать вам сказку про белого бычка?

Тут к царю подбежал министр:

— Ваше величество! Несмеяна смеется!

Видно, все же мой прутик подействовал.

— Смеется? — спросил царь, уже не смеясь, а, наоборот, очень серьезно. — И как же она смеется? От души?

— Сейчас уточним, ваше величество!

— Уточните! — коротко приказал царь. И повернулся ко мне с прежней улыбкой: — Так про какого ты говорил бычка? Про этого, черного?

— Вы говорите черного, я говорю — черного…

— Так, говоришь, он черный? — перебил меня царь Горох. — То-то я смотрю — темная личность…

— Вы говорите — темная личность, я говорю — темная личность…

— Значит, темная? Ах он, разбойник!

— Вы говорите — разбойник, я говорю — разбойник…

— Что ж ты раньше молчал? — царь встал со ступеньки и надел корону на голову: — Эй, стража! Взять этого разбойника!

Из дворца выкатились шуты гороховые, подхватили бычка и укатились прочь.

— Постойте, куда же вы? Это же мой бычок!

— Ты говоришь — мой бычок, я говорю — мой бычок…

— Но он мой!

— Ты говоришь — мой, я говорю — мой… Действительно, ловко придумано. И чего ты машешь прутиком? Тут ведь тебе не стадо!

Я махал прутиком, чтобы вернуть своего бычка, мне очень хотелось вернуть бычка, но прутик не действовал… Или мне недостаточно сильно хотелось?

Я повернулся и побрел из дворца.

— А, здорово, садись, выпей чайку!

Аты-баты опять отдыхают, окружив так удачно купленный самовар.

— Спасибо, не хочется.

— А мы, как видишь, сторожим. Все ее, Несмеяну.

Из башни доносился девичий смех.

— Но если она смеется, зачем ее сторожить? Раз она смеется, значит, она поступает правильно?

— Ну, это, брат, как сказать… Смеяться тоже можно по-разному. А Несмеяна смеется не так, как смеются все… Не в том значении…

— А у меня забрали бычка… Я рассказал царю сказку, а он забрал у меня бычка…

И тут заговорил Перекатигорошек, который прежде молчал. Когда человек молчит, неизвестно, что за слова в нем скрываются, а это бывают такие слова… Я бы лично запретил людям молчать, пускай говорят все, что думают, чтобы все, что они думают, было известно.

— Дубина! — сказал Перекатигорошек. — Олух царя небесного! Нашел, кому рассказывать сказки!

9. СИНЯЯ ПТИЦА

В Тридесятом государстве не было государства. Там был только дуб, вокруг которого, привязанный цепью, ходил кот ученый.

— Такой ученый — и на цепи?

— На цепи. Каждое ее звено — это звено моей жизни. Когда я был молод, я бессмысленно бегал по лесу. Но потом я начал кое-что понимать, и тогда появилось первое звено… — Кот обошел вокруг дерева и продолжал: — Пока цепь была коротка, я не придавал ей большого значения. Я нацепил на нее часы и спрятал в карман… У меня тогда еще был карман… Знаете, такой, жилетный… — Он вздохнул: — У меня тогда еще был жилет…

Тут он обнаружил, что мы стоим, и засуетился с неловкостью оплошавшего хозяина. Он усадил меня, и сам сел, аккуратно сложив свою цепь.

— Вот так — чем дольше живешь, тем длиннее цепь и тем тяжелее ее нести. Поэтому все мы под старость сгибаемся.

Цепь была не золотая — нет, не золотая была у кота жизнь. Она была старая и ржавая, отлитая по общему образцу и даже не пригнанная по росту.

— А у меня была веревка. Знаете веревку? За один конец держишь, а к другому привяжешь бычка…

— Я знаю веревку. Я знаю все на свете веревки, потому что я старый ученый кот.

Он встал и пошел вокруг дуба. Он закинул цепь на плечо и тащил ее, кряхтя и постанывая. Сделав полный круг, он повернул назад и приволок цепь на прежнее место.

— Вот так-то, — сказал кот. — А вы говорите — Синяя птица.

Я ничего не говорил, но кот, видимо, отвечал не мне — он отвечал собственным мыслям.

— Синяя птица… — отвечал он. — Скажите лучше — Синяя Борода. Когда мне предлагают одно из двух, я выбираю третье.

И он стал рассказывать о страшном рыцаре Синей Бороде, который убивал своих жен за то, что они верили не в него, а в какую-то Синюю птицу.

— Он занимался этими женщинами, а я был у него ученым котом. Бывало, захандрит, спрашивает: «Слушай, кот, почему это так: сколько я жен любил без памяти, а кого любил — не помню?» — «Такова, — говорю, — жизнь». Вздохнет он: «Умный ты, кот, ученый. А вот скажи, почему это так: берешь жену молодую, а бросаешь — старую?» — «Такова, — говорю, — жизнь». Тут он погладит синюю бороду: «И все-то ты знаешь, кот, на все у тебя ответы». Правда, о старости жен он только так говорил. И не бросал он их вовсе, а убивал, и все — молодыми.

Кот говорил спокойно, как будто речь шла о самых обычных вещах. Видно было, что его давно не волнует эта история.

— У Синей Бороды был замок — большой, уж не помню, на сколько комнат. И была там одна комната, в которую он запрещал входить; может, у него там был кабинет, может, личная библиотека. Но жены — глупые женщины, они решили, что он прячет от них Синюю птицу. Ту, которая должна приносить счастье, а на самом деле приносит одни неприятности. И только подумать: все у них было, что можно желать на земле. Чего еще надо? Ходить по воде? Плавать по воздуху? Но жизнь — это жизнь…

Солнце село на верхушку дуба, поболталось на ней, как фонарь, и стало спускаться, переползая с ветки на ветку. Оно краснело за свою осторожность и все же двигалось медленно, и было видно, что солнце, всегда такое высокое, тоже боится высоты.

Жизнь — это жизнь, как хорошо сказано! Простые слова, а ведь в них все. В них и конек-горбунок, и братья-разбойники, и царь Горох со своими шутами. В них все сказки, в которых мы побывали с бычком, а может, и та, в которой мы так и не побывали.

— Мы тут искали одну сказку. Такую, которая не имеет конца… Вы случайно не знаете?

Кот встал и прислонился к дереву.

— Я знаю все сказки, — сказал он, и солнце, сползавшее по ветвям, наделось ему на голову. Так стоял он, сложив на груди ученые лапы, смотрел куда-то далеко-далеко и говорил:

— На море, на океане, на острове Буяне стоит бык печеный, во рту чеснок толченый… Летела сова, веселая голова.

Вот она летела, летела и села, да хвостиком повертела, да по сторонам посмотрела… Друг мой, вы видите эту цепь? Каждое ее звено — это сказка. Поверьте, я старый ученый кот, я имел когда-то жилетку, а в жилетке карман, а в кармане часы на цепочке. Я смотрел на эти часы, и мне казалось — время идет вперед, а оно уходило в обратную сторону. И пока я смотрел на часы, лучшее время ушло, и вот все, что от него осталось… Друг мой, сравните звенья этой цепи, и вы поймете, что все сказки похожи одна на другую. И что значит — сказка не имеет конца?

Кот встал и пошел вокруг дуба. По мере того, как он шел, цепь его наматывалась на дуб и все укорачивалась, укорачивалась…

— Вот я иду. Иду, иду, иду… Что? Дальше идти некуда? Вы скажете, что это конец сказки? А я скажу — нет. Я просто поворачиваюсь и иду в обратную сторону. Иду, иду, иду… Опять идти некуда? Я опять поверну обратно. Тут главное идти, а туда или назад — это уже непринципиально.

— Но ведь повторение — это все равно что конец?

Кот посмотрел на меня с улыбкой, в которой был заключен ответ. Да, говорилось в этой улыбке, некоторые считают именно так. Но со временем они поймут, жизнь их научит.

— Повторение, — сказал кот, — мать учения.

Солнце село и, прикоснувшись к земле, сразу почувствовало себя уверенней. Небо — это небо, а земля — это земля. И как высоко ни летай, дома все-таки — лучше.

Пора и мне возвращаться домой. У меня там тоже есть дерево, вокруг которого я протопчу тропинку и буду ходить по кругу, как кот. Буду идти туда, потом обратно, и снова все повторять, потому что повторение — мать учения.

— А вы говорите — Синяя птица… — сказал мне на прощание кот. — Когда поживешь да поразмыслишь, начинаешь понимать, что Ходящий По Морю — это всего-навсего мореход, а Плывущий По Воздуху — это всего-навсего воздухоплаватель… А Синяя птица — это просто синица, которая у нас в руках вернее журавля в небе…

10. СКАЗКА ПРО БЕЛОГО БЫЧКА

У попа была собака. Он ее любил. Она съела кусок мяса. Он ее убил. Старая история.

Золушка бы сказала:

— Так бывает, когда все сводится к куску мяса.

— Поп убил собаку? — удивилась бы Царевна Лягушка. — Что вы, этого не может быть! Ведь он же ее любил, правда? И кусок мяса они поделили поровну — так бывает всегда, когда любят…

— Сначала любил, а потом убил? — рассмеялся бы царь Горох. — Это ничего, остроумно.

А кот, старый ученый кот рассудил бы совсем иначе:

— Такова жизнь. В ней можно быть либо попом, либо собакой, либо мясом, которое едят с обеих сторон. Когда мне предлагают одно из трех, я выбираю четвертое.

Так сказал бы кот, и я с ним вполне согласен. Довольно с меня этих сказок, у меня есть своя, с лужайкой и деревом, вокруг которого я протаптываю тропинку. И пусть эта тропинка никуда не ведет, зато она никуда не уводит.

Рассказать вам сказку про белого бычка? Бычка, правда, нет, но сказка о нем осталась. Я иду по этой сказке, и мне видно, что делается вокруг.

Золушка по-прежнему продает волшебные палочки. Она радуется, что люди тянутся к чудесам, но на ее палочки такой спрос не потому, что они волшебные, а потому, что бесплатные. Идет зима, надо запасаться дровами.

Я узнаю соседа Горыныча. Он стоит в очереди в самом конце, а рядом с ним… Кто это рядом с ним? Да ведь это же Мальчик-с-пальчик и Царевна Лягушка!

Сорока-ворона кашку варила, деток кормила… Как летит время! Еще недавно они были маленькие — и вот уже такие большие. А сосед Горыныч, напротив, как-то поменьше стал. Одни в гору идут, другие под гору. Жизнь это жизнь.

В очереди волнение: кто-то обнаружил старушку, которая норовила шмыгнуть без очереди. Сосед Горыныч качает головой, видно, стыдит. Остальные широко раскрывают рты — видно, ругаются.

— Да пропустите же ее! — слышу я. — Уважайте старость!

Все начинают уважать старость и старуху пропускают без очереди. Она что-то долго возится у прилавка — и вдруг исчезает. Вместо нее выволакивается вязанка палочек, которая тут же рассыпается по земле, обнаруживая за собой старушку — Бабу Ягу.

Вот какая старушка хозяйственная: живет в лесу, а ходит сюда за дровами. Сейчас она рассыпала свою вязанку и принимается считать, складывая палочку к палочке.

Раз, два, три, четыре, пять… Вышел зайчик погулять. Вдруг охотник выбегает. Прямо в зайчика стреляет. Охотник стреляет. Зайчик умирает. Я протаптываю свою тропинку: раз, два, три, четыре, пять…

Подходит очередь соседа Горыныча. Он берет две палочки и тут же вручает их Мальчику-с-пальчику и Царевне Лягушке. Эти двое целуют Горыныча, потом целуют друг друга и обмениваются палочками.

Так вот оно что! Значит, Мальчик-с-пальчик все-таки женился на Царевне Лягушке… Выходит, он не зря послал ей тогда стрелу. Нет, конечно, тогда он еще ничего не думал, но — жизнь есть жизнь, вырастают дети и смотрят на все другими глазами.

Дождалась Лягушка своего царевича. Думала, он из-за моря придет, а он тут же сидел, на соседней парте. Интересно, как они там решили свою задачу:

1 волк + 7 козлят =

Сколько они тогда спорили из-за этой задачи, а теперь не спорят, значит, все же решили, нашли верный ответ.

Баба Яга сосчитала палочки, связала их и тут же исчезла за этой вязанкой. Вязанка двинулась, но, кажется, не в ту сторону: вместо того, чтоб удаляться, она стала приближаться ко мне.

Терем-теремок, кто в тереме живет? Я здесь живу. Заходите, гостями будете.

— Ты гляди, — удивляется Баба Яга. — Никак я заблудилась?

— Это бывает, — говорю я. — Я и сам заблудился, полсвета обблудил, пока домой попал.

— В жизни оно — знаете как, — вздыхает Баба Яга, усаживаясь на вязанку.

— В жизни как в жизни, — согласно киваю я.

Шаг. Остановка. Еще шаг. Остановка. Я протаптываю свою тропинку и разговариваю с Бабой Ягой.

— Ходишь?

— Хожу.

— Ты бы ко мне зашел, если ходишь. Я тут рядом, в лесу.

Я объясняю, что мне некогда, что мне надо ходить по кругу. Туда идти, потом обратно, потом опять туда. Потому что повторение — это мать учения.

— Я и сама мать, я понимаю, — вздыхает Баба Яга. — Только трудное наше дело, материнское. Дети-то нынче знаешь какие пошли?

Баба Яга рассказывает о своих детях. Уехали они от нее и даже писем не пишут.

— Ничего, я еще до них доберусь, — говорит Баба Яга. — Я с них шкуру спущу, с окаянных. Пусть знают, что мать — это мать…

Мать — это мать. Действительно, лучше не скажешь.

— Мне-то самой много ли надо? Все ведь для них, иродов, чтоб им свету божьего не видать, чтоб им подавиться собственными костями!

Ладушки, ладушки, где были? У бабушки…

Пусть поговорит старушка, пусть поговорит. Видно, не с кем ей горем своим поделиться.

— Ты бы все же ко мне зашел, а? Посидели б, попили чайку. Я б тебе все как есть рассказала…

— Да нет, я уж лучше здесь, у себя дома. Все-таки у себя — это у себя.

— Что правда, то правда.

Она встает и скрывается за своей вязанкой.

— Ну ладно, пойду и я к себе. У меня еще изба не метена, ступа не чищена…

Я протаптываю свою тропинку. Я иду по своим следам — в одну сторону, потом в другую, и этому не видно конца.

Шаг. Остановка. Еще шаг. Остановка.

Жили-были три солдата. Вот и сказочка начата. Жили-были три павлина. Вот и сказки половина. Жили-были три гуся. Вот и сказочка вам… вся? Как бы не так: я поворачиваюсь и иду в обратную сторону.

Рассказать вам сказку про белого бычка?

ПАН ПРАТХАВЕЦ, РЫЦАРЬ НА БЕЛОМ КОНЕ

ЧУДЕСНЫЙ КАМЕНЬ

Маленький жучок Солдатик возвращался на родину.

Служба его кончилась, и теперь он спешил домой, к своей Солдатке. Это очень веселое дело — возвращаться домой, поэтому настроение у Солдатика было великолепное. Он шел строевым шагом, которому его обучили во время службы, и сам себе командовал:

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть! Левой передней, правой передней! Левой задней, правой задней! Левой средней!.. — словом, ни одна нога не была забыта.

Красная спинка с черными пятнышками то пропадала в высокой траве, то снова появлялась на дороге. Она привыкла и к знойным лучам, и к холодным дождям, она много испытала, много вынесла, эта натруженная солдатская спинка.

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть…

Следуя таким бодрым шагом, Солдатик прошел к вечеру около семидесяти метров и стал устраиваться на ночлег. Солдатская служба научила его спать в любых условиях, поэтому он расположился прямо на земле, подложив под голову камень, и сразу уснул.

И приснилось Солдатику, что он дома, со своей Солдаткой. Сидят они у порога, смотрят на звезды и мирно беседуют. Солдатик рассказывает о своих ратных делах, о премудростях воинской службы, а Солдатка почтительно поддакивает да удивляется. Все-то ей в диковину, все в новость.

Потом они вместе бродят по полям, отдыхают под стволами пшеничных колосьев, и Солдатка рассказывает, как она ждала Солдатика, как без него тосковала.

Проснулся Солдатик и еще пуще домой заторопился. Но, отойдя несколько шагов, вернулся назад и взял камень, который ночью клал под голову. На вид это был обыкновенный серый камень, но Солдатик сразу понял, что он вовсе не так прост, как кажется. «Не на каждом камне такой сон приснится, подумал Солдатик. — Видать, это — счастливый камень. Отнесу-ка я его домой, своей Солдатке в подарок».

И — опять зашагал по дороге.

Много дней шел Солдатик, пока добрался до своего дома.

— Эй, хозяйка, принимай гостя!

Подождал — никакого ответа.

Еще покричал — никто не отзывается.

Стали собираться соседи. Здоровались, поздравляли с благополучным возвращением и — почему-то прятали глаза.

Заметил это Солдатик, забеспокоился.

— Где моя Солдатка? Уж не случилось ли с ней чего?

Молчат соседи. Только жук Дровосек, старый друг Солдатика, сказал:

— Брось, солдат! Нечего тебе по ней печалиться.

— Да что ты говоришь! Спятил, что ли?

— Она здесь больше не живет, — сказал Дровосек, пропустив Солдатику грубое слово. — В амбар перебралась.

— В какой амбар?

— В зерновой. Ее Долгоносик, тамошний завхоз, взял к себе на содержание.

Постоял Солдатик, подумал.

— Долгоносик, говоришь? Ну что ж! Я и Долгоносика не испугаюсь. Мне наплевать, что он завхоз.

Пришел Солдатик в амбар.

— Здравствуй, жена. Вот я и вернулся. Собирайся — домой пойдем.

— Никуда я не пойду, — отвечает Солдатка. — Мало, что ли, я с тобой горя хлебнула? Ты вот к жене пришел после долгой разлуки, а что ты принес? Принес хоть какой-нибудь подарок?

— Принес! — обрадовался Солдатик и протянул ей свой камень.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Долгоносик. — Вот это подарок!

— Ты чего смеешься? — рассердился Солдатик. — Как ты можешь смеяться, если ты ничего не понимаешь?

— А тут и понимать нечего! Таких камней у нас во дворе сколько хочешь валяется!

Видит Солдатик, что Долгоносик и вправду ничего не понимает.

— Глупый ты, Долгоносик, разве это такие камни? Это камни похожие, но не такие. И какой ты завхоз, если в простых вещах разобраться не можешь?

Эти слова задели Долгоносика.

— Ты мою должность не обижай, — сказал он. — Должность у меня трудная и неблагодарная. Работаешь с утра до вечера, спины не разгибаешь, и никто даже спасибо не скажет.

Неловко стало Солдатику, что о Долгоносике плохо подумал.

— Извини, — говорит, — я к тебе ничего не имею. Ты, вижу, справедливый Долгоносик, и должность у тебя справедливая. Только мне за Солдатку обидно: как ни скажи, жена все-таки, тосковал я но ней, надеялся…

— Никакая я тебе не жена, — говорит Солдатка. — Поищи глупее себя и таскай ей камни хоть со всего света.

Понял Солдатик, что толку от этого разговора не будет.

Взвалил на плечи свой камень и пошел.

На опушке леса остановился, бросил последний взгляд на свой дом и побрел прочь — куда глаза глядят. Больше не командовал себе: «Левой передней! Правой передней!» — и камень, который он нес, показался ему значительно тяжелее.

К вечеру подошел к ручью.

Напился, отдохнул, а утром стал думать, как бы на другую сторону перебраться. Смотрит — невдалеке листок на воде качается, а на нем Комар, видать, перевозчик. Окликнул его Солдатик:

— Перебрось меня, друг, на ту сторону!

— Давай садись!

По только Солдатик стал забираться на листок, Комар закричал:

— Погоди, погоди! Ты куда — с камнем? Хочешь плот потопить?

— Это не простой камень, — объясняет Солдатик. — Это камень особенный.

— Вижу, какой он особенный. Обыкновенный камень.

— А может, ты сначала камень перевезешь, а потом меня? Так плоту легче будет, — предлагает Солдатик.

— Ты за кого меня принимаешь? Чтобы я камни возил, каких и на той стороне тринадцать на дюжину?

— Таких там нет, — говорит Солдатик. — Там совсем другие камни.

— Вот что, служивый! — разозлился Комар. — Хочешь ехать — садись, а нет — отчаливай. У меня и без тебя работы хватает.

— Ну, тогда прощай, — сказал Солдатик. — Я пойду погляжу, — может, как иначе переберусь на ту сторону.

Ходил, ходил, нашел самое узкое место. Попробовал — глубоко. Что делать?

И вдруг, пока он примерялся да раздумывал, выскользнул у него камень и упал как раз на середину ручья.

Стал его Солдатик вытаскивать. Взобрался на камень, смотрит — а с него до другого берега рукой подать. Перебрался через ручей и думает: «Вот так камень! Без него бы мне никак не переправиться!»

Вытащил камень из воды, взвалил на себя и пошагал дальше.

И даже как будто веселей ему стало. Идет, бубнит себе под нос какую-то солдатскую песенку и вдруг слышит:

— Здравствуйте, извините, пожалуйста, что нарушаю течение ваших мыслей…

Оглянулся Солдатик — никого не видно.

А голос продолжает:

— Осмелюсь спросить, как далеко вы направляетесь с такой тяжкой ношей?

Еще раз осмотрелся Солдатик и только тогда увидел маленького беленького червячка, который сидел под кустом и копался в каком-то клочке бумаги.

— Кто вы такой? — спросил Солдатик.

— О, простите, что не представился! — поспешно заизвинялся червячок. Я — Книжный Червь. Работаю в городе, в публичной библиотеке, а здесь гощу у родственников.

— Понятно, — сказал Солдатик и хотел двинуться дальше, но Книжный Червь его остановил:

— Извините, пожалуйста. Очевидно, по рассеянности вы забыли ответить на мой вопрос. Я позволил себе поинтересоваться, куда вы направляетесь с этой нелегкой ношей.

— Как вам сказать, — замялся Солдатик. — Я и сам не знаю, куда иду…

— Ах, вы путешествуете! — подхватил Книжный Червь. — Ну что ж! Это весьма интересно. Необходимый отдых душе и телу, познание жизни во всех ее проявлениях… А что вы несете с собой, разрешите полюбопытствовать.

— Это камень…

— Драгоценный камень? — оживился Червь. — Какой же, позвольте узнать? Изумруд, опал, сапфир или, может быть, аметист? Или…

— Да нет, это вовсе не драгоценный камень, — перебил Червя Солдатик. Но для меня он дороже самого драгоценного. Понимаете — как бы вам это объяснить? Словом, это — счастливый камень.

— Простите, пожалуйста, — сказал Книжный Червь, — дайте мне на минутку сосредоточиться.

Он задумался и долго сидел неподвижно. Солдатик терпеливо ждал. Наконец, когда он уже собрался уходить, Книжный Червь вышел из задумчивости.

— Вы знаете, — сказал он, — мне кое-что приходилось читать по этому вопросу. Счастье — это высшее удовлетворение, полное довольство.

— Тоже сказали! — возмутился Солдатик. — Полное довольство! Хуже этого ничего не придумаешь.

— Но ведь не я выдумал это определение, — несколько раздраженно, но не выходя из приличных рамок, заметил Червь. — Я вообще никогда ничего не выдумываю. Это определение я вычитал в словаре — очень солидном, авторитетном издании. А как вы сами понимаете счастье?

— Счастье, — сказал Солдатик, — это когда веришь в то, чего не имеешь, но очень хочешь иметь. Веришь и добиваешься.

— Я не стану с вами спорить, — снисходительно заметил Книжный Червь. У вас, очевидно, просто нет достаточной подготовки в данном вопросе. Но объясните мне — почему вы называете этот камень счастливым?

— Это мой единственный друг, — сказал Солдатик. — Он не раз меня выручал. Когда бывает трудно, он помогает мне верить в лучшее. Стоит положить его под голову, и приснятся такие сны…

— Ну, я вижу, происхождение снов и сновидений вам также мало знакомо. Желаю вам восполнить этот пробел. Если вы заглянете ко мне в библиотеку…

Но Солдатик уже шел дальше, оставив Книжного Червя гостить у родственников и сосредоточиваться, сколько душе угодно.

Долго странствовал Солдатик. Всюду смеялись над ним и над его камнем, никто не хотел их приютить, и Солдатику приходилось ночевать под открытым небом. Его измучили дожди и ветры, он заболел гриппом, но зато…

Зато какие сны видел он по ночам! Такие сны ни на каком другом камне, конечно, не приснятся!

Однажды, уже совсем больным, подошел Солдатик к домику Цикады. Он больше не решался проситься на ночлег, а устроился неподалеку, чтоб переночевать хоть вблизи жилья, если внутрь не пускают.

Оставил Солдатик свой камень и пошел пособирать чего-нибудь на ужин, вернулся, смотрит — Цикада возле его камня стоит, разглядывает. Поздоровался Солдатик, а Цикада спрашивает:

— Это ваш камень?

Подумал Солдатик, что сейчас его опять гнать будут.

— Вы не беспокойтесь, — говорит. — Я только немного передохну и дальше пойду. Я вам здесь не помешаю.

— Какой чудесный камень! — продолжает Цикада, не слушая его. — Это, должно быть, счастливый камень. И какие сны приснятся, если его положить под голову…

— Ладно, не смейтесь, — прервал ее Солдатик. — Я могу и сейчас уйти. До свидания, всего хорошего.

— Постойте, не уходите, — мягко сказала Цикада. — Я ведь не смеюсь. Я действительно никогда не видела такого камня.

— Не видели? — Солдатик так обрадовался, что больше ничего не мог сказать.

— Что же мы здесь стоим? — спохватилась Цикада. — Пойдемте в дом. И камень берите — как бы его кто-нибудь не стащил.

Допоздна просидели они в тот вечер. Оказалось, что им многое нужно было друг другу сказать. А когда ложились спать, Солдатик уступил Цикаде свой камень: пусть, мол, и ей приснится хороший сон.

Чуть свет Солдатик заторопился в дорогу.

— Останьтесь, — просила Цикада. — Места хватит, да и лучше как-то вдвоем…

— Прощайте, — сказал Солдатик, — спасибо за доброту. А на память обо мне оставьте себе этот камень…

— Нет, что вы, что вы! — запротестовала Цикада. — Такого подарка я не могу принять!

— Ничего, возьмите его, — успокоил ее Солдатик. — Я себе другой камень найду. На свете много счастливых камней, стоит только поискать хорошенько.

И пошел он дальше бодрым солдатским шагом, командуя сам себе:

— Левой передней! Правой передней! Левой средней!.. Правой задней!.. Раз, два, три, четыре, пять, шесть!

ВЕСЕЛЫЙ ДЕНЬ СТАРИКА ДИКОБРАЗА

В этот день старик Дикобраз проснулся раньше обычного и, протерев глаза, обнаружил, что ночевал с открытой клеткой.

— Ох ты, боже ты мой! — всполошился старик Дикобраз. — Эдак чего доброго украдут…

Говоря так, старик Дикобраз имел в виду, конечно, себя, потому что, кроме него, ничего доброго в клетке не было.

— Какая неосмотрительность! — сказал старик Дикобраз и подошел, чтобы закрыть клетку, но в это время его осенила мысль, одна из тех, которые в последнее время все чаще приходили ему в голову.

«А что если пойти погулять? — подумал старик Дикобраз. — Прогуляться туда-сюда, так сказать, отдохнуть диким образом?»

И, вместо того, чтобы закрыть дверь клетки, он распахнул ее еще шире.

Там, снаружи, была свобода, о которой так приятно думать, когда сидишь здесь, внутри. Дикобраз пригладил щетину, имевшую у него привычку торчать, и с удовольствием шагнул изнутри наружу.

В зоопарке сегодня был день отдыха, но звери все равно показывали себя, словно и не замечали отсутствия публики. Одни делали это небрежно, с достоинством, другие, напротив, бегали, суетились, чтобы успеть каждому попасть на глаза.

У клетки африканского Слона Дикобраз на минуту задержался. Дело в том, что Слон как раз выставил наружу свой хобот, и Дикобраз не мог его не пожать, поскольку питал давнюю симпатию к Африке. В этом не было ничего фамильярного: он просто пожал протянутый хобот, сказав при этом несколько слов, приличествующих моменту. Но Слон почему-то обиделся, спрятал свой хобот и выставил вместо него хвост. Тут уж старик Дикобраз не мог удержаться от смеха, потому что хвост африканского Слона оказался намного короче хобота. И старик Дикобраз смеялся долго, до неприличия, — и, уж конечно, не стал пожимать Слону хвост, несмотря на свои давние симпатии к Африке.

Потом он стоял перед клеткой Белого Медведя. Медведь был до того белый, что отсюда, со стороны, походил на большую тетрадь в клетку, так что на нем даже можно было решить какую-нибудь задачу, но старик Дикобраз был в задачах не силен, да и вообще был не настолько силен, чтобы связываться с Белым Медведем. Но он все же от души посмеялся, представив себе, как на этом Медведе пишут задачу или какую-нибудь резолюцию. Резолюцию нужно писать в углу, а где у Медведя угол? И опять старик Дикобраз смеялся долго и от души.

Все-таки веселое это дело — отдыхать вот так, диким образом!

Старый друг Водосвинка, с которым они прежде были соседями, обрадовался гостю и попытался распахнуть дверь, но она была заперта с другой стороны.

— Извини, — сказал старый друг Водосвинка. — Сторож унес ключи… А ты здесь какими судьбами?

— Да вот, решил побродить. Когда все время сидишь, это, говорят, вредно для здоровья.

— Вредно, — вздохнул толстый Водосвинка.

— Может, вместе пойдем? — предложил старик Дикобраз, предвкушая ответ старого друга Водосвинки.

— Я бы с удовольствием, — простодушно откликнулся тот. — Да сторож ключи унес… Такое безвыходное положение…

Водосвинка растерянно почесал за ухом, словно надеясь там отыскать ключи, но, так ничего и не найдя, вздохнул и просунул голову сквозь решетку.

— Жаль, что мне нельзя выйти, — сказала эта голова, хотя в сложившейся ситуации только она и имела такую возможность.

— Жаль, — сказал старик Дикобраз и засмеялся, потому что ему совсем не было жаль, ему было даже немножко приятно, что у Водосвинки, по сравнению с ним, все складывается не лучшим, а худшим образом.

— Почему ты смеешься? — подозрительно спросил Водосвинка.

— Да так… Вспомнил этот анекдот про Моржа. Ты знаешь анекдот про Моржа?

Водосвинка знал анекдот про Моржа, и поэтому он тоже начал смеяться. Так стояли они, подталкивая друг друга сквозь прутья клетки, и смеялись Водосвинка над глупым Моржом, а Дикобраз — над глупым Водосвинкой.

— Ну, я пошел, — сказал старик Дикобраз. И не удержался, чтобы не спросить: — Значит, ты остаешься?

— Остаюсь, — вздохнул Водосвинка. — Сторож ключи унес.

Тапир, странное животное, нечто среднее между лошадью и свиньей, спросил у Дикобраза что-то по поводу ипподрома.

— Интересно, кто сегодня первый пришел, — сказал он, укладывая поудобнее свое грузное тело. — Я всегда слежу за тем, кто пришел первым.

— И вы тоже бегаете? — в свою очередь поинтересовался старик Дикобраз.

— Бегаю ли я! — воскликнул Тапир и посмотрел на Дикобраза так, как смотрит профессор на студента-двоечника. — Бегаю ли я! Нет, мой дорогой, я отнюдь не бегаю, отнюдь! Но это нисколько не мешает мне быть в курсе того, как бегают другие. Вы поняли мою мысль?

— Нет, — сказал старик Дикобраз. — Ничего я не понял.

— Ну как же! — досадливо поморщился Тапир. — Для того, чтобы узнать вкус борща, не обязательно в нем вариться. Для того, чтоб понимать скачки, не обязательно самому скакать очертя голову. Улавливаете?

— Нет, не улавливаю, — сказал старик Дикобраз и засмеялся.

— Ну как бы вам популярнее объяснить? — волновался Тапир. — Как бы вам изложить подоходчивей?

Он задумался, склонив голову, которая, пока он думал, опускалась у него все ниже и ниже, затем коснулась пола и замерла. Глубокая задумчивость обычно переходила у Тапира в глубокий сон.

Потом был Носорог, страшный зверь, с которым даже жутко болтать, разве что через решетку. Пользуясь этой решеткой, Дикобраз все же с ним поболтал, но не извлек из этого удовольствия, потому что страшный зверь Носорог был начисто лишен чувства юмора.

— Послушайте, что это у вас на носу? — спросил его старик Дикобраз.

— Рог, — сказал Носорог.

— А я думал, что это тросточка.

— Нет, это рог, — сказал Носорог.

— А может быть, это хвост? — спросил Дикобраз, вспомнив историю со Слоном. — Может, вы стоите наоборот и с вами нужно с другой стороны разговаривать?

— Нет, это рог, — сказал Носорог.

Ничего интересного. Правда, Дикобраз посмеялся, но не от души, а только так, в порядке разъяснения.

— Смеетесь? — спросил Носорог. — Тут у нас Леопард растерзал Быка. Я тоже очень смеялся.

Клетка клеткой, но мало ли что…

— Нет, я не смеюсь, — сказал Дикобраз и попрощался с Носорогом.

День кончился, пора было возвращаться домой. Старик Дикобраз шел по аллее, в темноте натыкаясь на клетки лисиц и пантер, которые ворчали, выражая свое недовольство. По ошибке он чуть было не попал в клетку Льва, но она, к счастью, оказалась запертой.

«Хорошо, что они сидят в клетках, — подумал старик Дикобраз. — Иначе хоть не выходи из дому!»

Дома, уже засыпая, он вдруг вспомнил этот дурацкий анекдот про Моржа и опять посмеялся над простаком Водосвинкой. Потом вспомнил, что Леопард растерзал Быка, встал и поплотнее закрыл дверь своей клетки.

И снова долго смеялся.

У МУРАВЬЕДА ВСЕ В ПОРЯДКЕ

Если вы Муравей и торопитесь по своим делам, и вдруг ни с того ни с сего, попадаете в лапы Муравьеда, что вы ему скажете?

— Добрый день, — скажете вы, — чудесная погода, не правда ли?

— Превосходная, — пробасит Муравьед. — В такую погоду неплохо бы закусить, а?

— Не знаю, — скажете вы. — Мне лично что-то не хочется. — И добавите: Ну, я побежал. Мне еще нужно к Сверчку забежать, да еще к Жуку, да к Медведке.

И тут Муравьед непременно обрадуется. Он скажет, что с Медведем они старые приятели, а вот с женой его не довелось познакомиться — значит, ее зовут Медведка, да? — и что было бы очень хорошо, если бы вы, Муравей, передали Медведю от него привет, а также вот это письмо, уже написанное, но еще не отправленное, в котором Муравьед уведомляет своего друга Медведя, что все в порядке и никаких новостей нет, а также передает привет его жене — так, значит, ее зовут Медведка?

И если вы Муравей, вы вряд ли станете ему объяснять, что Медведь — это одно, а Медведка — совсем другое. Вы скорее побежите с этим письмом, благодарные за оказанное вам доверие.

Все в порядке, никаких новостей нет. Кажется, ясно сказано. Правда, кто-то откусил нос вашему приятелю Долгоносику, и теперь Долгоносик ходит без своего носа, и его никто не узнает. Долгоносик очень переживает, потому что с ним даже никто не здоровается. А если б вы были Долгоносиком и у вас откусили нос — вы бы разве не переживали?

— Я бы лично очень переживал, — говорит Сверчок. — Да, плохие дела…

Но вы-то сами знаете из письма, что дела совсем не плохие, что все в порядке и никаких новостей нет. Правда, Дровосек говорит, что с дровами все хуже и хуже, неизвестно, как будем зимовать. Пока лето, можно побегать на чистом воздухе, а что будет осенью? Что будет осенью — этого никто не знает. «Все помрем», — говорит Жук-Могильщик, но это еще не точно, чтобы знать точно, надо дожить до осени.

— А я вам говорю, все помрем! — говорит Жук-Могильщик.

Но как же тогда письмо? Ведь в нем ясно сказано, что все в порядке, значит, беспокоиться не о чем. Время покажет. Поживем — увидим. Утро вечера мудреней.

Медведка, конечно, удивится письму.

— Медведь? Нет, мы с ним не родственники. Возможно, что-то когда-то было, теперь уж не докопаешься.

Понятно, Медведка — это одно, а Медведь — совершенно другое. Вы и сами это отлично знали, и если пришли к ней, то только для того, чтоб избавить себя от визита к Медведю. Вы с ним не настолько знакомы, не такие уж у вас отношения… Да и вообще — Медведка — это одно, а Медведь — совершенно другое…

— Муравьед пишет, что у него все в порядке и никаких новостей нет. Ему очень нужно, чтобы об этом узнал Медведь, потому что они старые приятели.

— Это какой Муравьед? — спросит Медведка. — Тот, который слопал у нас муравейник?

Если вы Муравей, вас, конечно, поразит эта новость, хотя в глубине души вы будете надеяться, что никаких новостей нет.

— Целый муравейник? Не может быть! Ведь здесь написано, что все в порядке…

— Смотря у кого. У него, возможно, в порядке.

У него — это значит, у Муравьеда. У Муравьеда, с которым вы так мило беседовали о погоде, который был настолько любезен, что доверил вам собственное письмо…

Но Медведка говорит, значит, она знает. Медведка говорит только то, что знает, а знает она абсолютно все. Когда жук Кузька оставил семью, и когда он вернулся к семье, и когда он ходил по всем этим злачным местам (потому что питается Кузька исключительно злаками), — кто об этом знал раньше всех? Конечно, Медведка. Она еще тогда говорила, что знает. Медведка знает, что говорит… Но как же в письме?..

— Вот видите: здесь написано черным по белому.

Черным по белому. Черные буквы сбились в кучу, как муравьи, чтобы их было удобней слопать.

Так, может быть, это неправда, что никаких новостей нет?

И если вы Муравей, вы в эту минуту вспомните о Долгоносике, у которого так несправедливо отгрызли нос, и о дровах, и обо всех других неприятностях. И вы подумаете, что, возможно, не так-то все вокруг и в порядке… Если вы Муравей.

А если вы Муравьед, вы, конечно, подумаете другое.

КУНИЦА ИЛЬКА

Нас было трое: куница Илька, жук Кузька и енот Полоскун. Из всех троих я не был ни могучим енотом, ни прекрасной куницей — я был жуком Кузькой, и этим все сказано.

Они меня не замечали. Случилось так, что я сидел в траве рядом с ними, нас было трое, и сидели мы в тесном кругу, и все-таки они меня не замечали. Или только делали вид?

— Илька, — говорил енот Полоскун, — я опять боюсь, что ты простудишься. Может, тебе что-нибудь подстелить? — и он делал такой жест, будто хотел снять свою великолепную шкуру.

Мне очень нравилась его шкура. Была б у меня такая шкура, я бы надевал ее только по праздникам, а не таскал не снимая, как енот Полоскун. И у меня замирало сердце, когда он готов был постелить эту шкуру прямо на землю. Но Илька говорила:

— Не нужно, Полоскун, мне вовсе не холодно.

И она принималась дергать волоски из своего великолепного хвоста. «Любит, не любит», детская игра, а мы тут, кажется, все взрослые. Был бы у меня такой хвост, я берег бы в нем каждую волосинку и пересчитывал бы по вечерам, потому что волосы иногда выпадают. «Любит, не любит»… Интересно, кого она загадала? Может быть, енота Полоскуна? Но енота зачем загадывать, тут все и так ясно. Вот он здесь сидит и моет для Ильки фрукты, и угощает ее фруктами, и любит ее, конечно, любит, и совсем незачем об этом гадать.

Куница Илька тем временем оставила хвост и принялась за свою красивую мордочку. Она вечно возилась со своей внешностью, и это можно понять: с такой внешностью я бы тоже возился.

— Я сегодня видела Гризли, — сказала Илька и потрепала себя по щеке. Он мне подарил шишку.

«Любит, не любит…» Может быть, это Гризли? Огромный медведь, такой, как три енота, не говоря уже об Ильке, а тем более обо мне. Мы все трое боялись медведя Гризли.

— Ты слышишь, Полоскун? Мне Гризли подарил шишку.

Настроение у енота сразу испортилось. Он сгорбился, опустил нос и даже перестал мыть фрукты.

— У меня нет шишки, — сказал енот Полоскун, и голос его звучал виновато. — Гризли — конечно, он может подарить тебе целый лес, потому что он — Гризли.

— Целый лес? Ты думаешь, он подарит мне целый лес? — спросила Илька и потрепала себя по спине.

Полоскун промолчал. Он с тоской смотрел на немытые фрукты.

— Ты обиделся? Нет, не говори, я вижу, что ты обиделся. — Куница Илька опять принялась за свой хвост. — Если хочешь знать, мне не нужен никакой Гризли, я не променяю на него даже нашего Кузьку, если ты хочешь знать…

«Любит, не любит…» Может, она имела в виду меня? Я представил себя рядом с этим медведем. Медведь Гризли и жук Кузька — даже представить смешно. А собственно, что тут смешного? Если она не хочет променять, то и смеяться нечего…

Если она имеет в виду меня, то тут дело совершенно ясное, и ей незачем обрывать свой хвост, тем более, что теперь и я имею к нему отношение. Я решил ей так и сказать, но меня опередил Полоскун.

— Илька, — сказал енот Полоскун, — ты не променяешь на Гризли Кузьку, а меня? Меня ты на него променяешь?

Куница Илька посмотрела на енота и отвела глаза. Это был очень быстрый взгляд, но все же она успела заметить, как волнуется Полоскун, ожидая ответа. И куница Илька отвернулась от него и опять занялась своей внешностью.

— Нет, — сказала она, — тебя я не променяю.

Тут уже не выдержал я:

— Постойте, как же это? И его, и меня?

— А, это ты, Кузька, — сказал енот Полоскун и осторожно провел по траве лапой, потому что он, видите ли, боялся меня раздавить. — Что это ты вечно крутишься здесь? У тебя, как видно, много свободного времени?

— Да, это я, — сказал я, — и времени у меня хватает, и я буду крутиться здесь до тех пор, пока Илька не скажет, кого она из нас на кого променяет.

— Илька, — сказал енот Полоскун, и я увидел, что он снова волнуется. Илька, ты видишь, Кузька хочет знать…

Куница Илька оставила в покое свой хвост. Казалось, она совсем забыла о своей внешности.

— Кузька хочет знать? — сказала она и потрепала енота по голове. И хотя сказала она обо мне, енот почему-то страшно обрадовался. Он присел на свои четыре лапы и твердил одно:

— Илька… Илька… Илька…

Как будто на него напала икотка.

— Кузька хороший, — сказала Илька и потрепала енота. — Кузьку я ни на кого не променяю, — сказала она и опять потрепала енота.

И енот обрадовался, и я обрадовался и уже ничего не мог тут понять…

Любит? Не любит?

СЧАСТЬЕ СВИНЬИ БАБИРУСЫ

Ноги у антилопы Бейзы длинные и тонкие, как у Безоарова козла. Шея у нее длинная и тонкая, как у Безоарова козла. Рога у нее длинные и тонкие, как у Безоарова козла. Поэтому, конечно, Безоаров козел полюбил антилопу Бейзу.

У свиньи Бабирусы почему-то рога на носу. Такая неприятность, вместо того, чтобы вырасти на голове, рога у свиньи Бабирусы выросли на носу, и их никто не называет рогами. Их даже не называют бивнями — как у слона, а называют клыками — боже, какой позор! — просто клыками, как у волка.

Так-то вообще у свиньи Бабирусы все в норме. И приятная полнота, и короткая, совсем коротенькая щетина… Но клыки, эти клыки! В последнее время ее даже стали спрашивать:

— Скажите, вы не родственница покойного Мамонта?

Ну вот, пожалуйста. Оказывается, у Мамонта точно так же загибались клыки, только их у него называли бивнями.

— Нет, — говорит свинья Бабируса, — я не знаю никаких мамонтов, у меня нет покойных родственников, я сама по себе.

Ну почему, почему она не может быть интересна сама по себе? Почему от нее все отворачиваются, лишь только узнают, что она не родственница покойного Мамонта?

У антилопы Бейзы никто не спрашивает о родственниках, ею интересуются лишь потому, что она — антилопа Бейза. Бейза! До чего неприятное имя! То ли дело — Безоаров козел… Свинья Бабируса называла б его Безоаром.

— Мой Безоар, как ты спал?

— Превосходно, моя Бабируса.

К сожалению, все это только мечты, и никогда, никогда свинья Бабируса не узнает, как спал Безоаров козел.

— Скажите, вы не родственница покойного Мамонта?

Кто знает — может, и родственница. Но разве это что-то изменит? Разве от этого исчезнут ее клыки и на голове вырастут рога — такие, как у антилопы Бейзы? И разве от этого к ней придет ее Безоар?

Безоар… Странное, загадочное имя. Такое имя можно услышать только во сне, где и видишь, и слышишь все по-другому. И там, во сне, среди каких-то лесов, среди каких-то степей вдруг услышишь ты «Безоар!», чтоб потом, проснувшись, без конца повторять это имя.

Безоар! Безоар!

— Скажите, вы не родственница покойного Мамонта?

— Да, представьте себе. Я его ближайший потомок.

В чем дело? Почему все засуетились вокруг? И рогатые, и безрогие сбились в одно стадо, а в центре этого стада — она, свинья Бабируса. К ней подходит Муфлон. Он говорит:

— От имени всех баранов разрешите вас поздравить, а также передать привет и самые добрые пожелания.

Бык передает привет от быков, Осел — от ослов, Верблюд — от верблюдов. Кто-то преподносит букет с великолепными, крупными желудями. Кто-то разрыхляет землю, чтоб Бабирусе было удобней сидеть.

Все интересуются Мамонтом. Как он жил, как он был, как он выглядел. Да, конечно, у него были клыки. Ну и все остальное, как у свиньи Бабирусы.

— Подумать только! — говорит Муфлон.

И все остальные говорят:

— Подумать только!

Все интересуются Мамонтом. Говорят, что он был больше слона, это правда? А что он ел, а чем он вообще интересовался?

— Покойный Мамонт был моим предком, — напоминает свинья Бабируса.

И тут от стада отделяется козел Безоар. Да, представьте себе, козел Безоар выходит из стада, оставив там плачущую антилопу Бейзу. Он подходит к свинье Бабирусе и смотрит на нее — если б вы видели, какими глазами!

А свинья Бабируса смотрит на него. Боже мой, какие у него ноги, и какая шея, и какие рога! И вообще — какой он, козел Безоар!

И свинья Бабируса говорит:

— Покойный Мамонт был моим предком.

Потом они вдвоем выходят из стада, оставив там плачущую антилопу Бейзу, и идут вдвоем, и свинья Бабируса высоко поднимает свои клыки, точно такие клыки, как были у ее предка Мамонта.

И все вокруг — совсем, как во сне: и степи, и леса. И тихий голос зовет:

— Безоар!

Это голос свиньи Бабирусы.

Они идут рядом, он и она, и она смотрит только на него, а он — только на нее — если б вы видели, какими глазами! И уже ничего не слышно — ни шелеста листьев, ни птиц…

— Как ты спал, мой Безоар?

— Превосходно, моя дорогая!

МЕНЯ НАЗЫВАЮТ ОСЛОМ

Мой сын Мул называет меня ослом. Действительно, я осел.

Сейчас я все чаще вспоминаю старое время. В старое время я был молодым, а теперь я уже старый.

Старое время было трудное время. С утра до ночи мы грузили мешки с зерном, из которых нам не доставалось ни зернышка. Нести приходилось далеко — из амбара на станцию, — и, голодные, мы тащили эти мешки, заботясь лишь об одном — как бы не свалиться в дороге. Больше мы ни о чем не заботились. Мы были тогда молодыми.

Мы шли через город, мимо людей, которые если шли, то куда-то спешили, а если стояли, то обязательно в очереди. Никто не смеялся. Никто не шутил. Старое время было грустное время.

Мы шли через город на станцию. Сколько там было улиц? Одна или сто? Все они были похожи одна на другую. Но был там переулок, такой переулок, что если в него свернуть, тебе облегчат твою ношу, отсыпят немного зерна. Да еще вдобавок накормят сеном, настоящим сеном, запах которого мы успели уже забыть. Кое-кто из наших сворачивал в этот переулок и потом всю дорогу жевал сено, стараясь подольше не проглотить, чтобы растянуть удовольствие. А я не сворачивал. Как меня ни уговаривали, как ни ругали, я шел прямо и никуда не сворачивал…

Мой сын Мул называет меня ослом. Действительно, я осел.

Позже, когда стало уже легче жить, когда можно было не так мало есть и не так много работать, я встретился с моей Лошадью. Она была стройная и красивая, она была гораздо выше меня — где мне было до нее дотянуться! Вокруг нее увивались чистокровные арабские скакуны, английские рысаки, аргамаки. Все они были стройные и красивые, но ни у кого из них не было серьезных намерений. Она этого не понимала, а я понимал. И мне за нее было обидно.

— Послушай, — говорил я ей, — плюнь ты на них. Разве ты не видишь, что для них это только забава?

А она смотрела на меня глазами, в которых каждый мог прочесть что хотел, и говорила:

— Ты хороший. Ты самый лучший из них… Но они все такие глупые!

«Нет, это ты глупая», — хотел я сказать, но не говорил, потому что она была не глупая, а просто доверчивая. И я отходил в сторону, уступая место ее скакунам, которые все прибывали и прибывали — откуда их столько бралось? Но никто из них не женился на ней, а я женился.

Мой сын Мул называет меня ослом. Действительно, я осел.

Мы поселились в одном хозяйстве, где было много всяких работ, так что на другое не оставалось времени. Каждый день нужно было что-то отвезти, что-то привезти, что-то перенести с места на место. Мы радовались, что обзавелись хозяйством, а на самом деле хозяйство обзавелось нами, и мы уже не могли от него уйти.

Я старался работать за двоих, потому что ведь нас теперь было двое. Потом нас стало трое, и я стал работать за троих.

Иногда, возвращаясь с работы, я сталкивался в воротах с каким-нибудь скакуном, который приветливо раскланивался со мной, хотя мы были совсем не знакомы. Меня это огорчало, мне были неприятны эти раскланивающиеся скакуны, которые вели себя так, будто мы были давно знакомы. Но она говорила:

— Ты хороший. Ты самый лучший из них.

Что я мог на это ответить?

Время шло, и я уже работал за четверых, потом за пятерых. Я старался прийти попозже, чтобы в воротах ни с кем не раскланиваться. Это мне удавалось, тем более, что с годами нас стали все меньше посещать — разве что приятели наших детей, которые стали уже совсем взрослыми.

Наши дети. До чего они не похожи на нас. Мы в их годы были не такими какими-то они будут в наши годы? Мы в их годы грузили мешки с зерном, из которых нам не доставалось ни зернышка. Нести приходилось далеко — из амбара на станцию, — и, голодные, мы тащили эти мешки, заботясь лишь об одном — как бы не свалиться в дороге.

Наши дети никогда не были голодными. Мы делали все, чтобы они жили лучше нас, потому что сейчас уже не то время. И вот они выросли — наши дети, ни в чем не похожие на нас…

Мой сын Мул называет меня ослом. Действительно, я осел…

КИВИ-КИВИ

Киви-киви выглядит так, будто у него крылья в карманах, поэтому у него такой независимый вид. И он ходит с этим видом, словно бы говоря: «Вот погодите, сейчас я выну крылья из карманов, тогда посмотрите!»

А на самом деле у Киви-киви попросту нет крыльев. Был бы он зайцем или бобром, в этом не было бы Ничего удивительного, но он птица, ему положено их иметь, поэтому всем кажется, что у него крылья в карманах.

Еще в школе, когда он выходил отвечать, учитель всякий раз делал ему замечание:

— Как ты стоишь? Ну-ка вынь крылья из карманов!

Но он не вынимал, он не мог вынуть, ему нечего было вынуть, и ему всякий раз снижали отметку по поведению.

Потом он вырос и встретил Горлицу, и они часто гуляли вдвоем по полянке, пропадая в высокой траве. Киви-киви хорошо бегал, у него были сильные ноги, и он всегда догонял Горлицу, а она его догнать не могла. И так они гуляли и бегали по полянке, и Горлица предлагала ему полететь, а он отвечал:

— Что-то не хочется.

Но он обманывал, ему очень хотелось, ему так хотелось полететь с Горлицей, но он обманывал, потому что у него не было крыльев.

И однажды Горлица улетела с кем-то другим. А он все ходил с независимым видом, будто это его не тревожило, будто — подумаешь, велика беда, скатертью дорога!

Потом Киви-киви поступил на работу. Он стал почтальоном и должен был доставлять срочные письма, но он доставлял их с большим опозданием, потому что всюду ходил пешком. И когда ему делали замечание, он обманывал, что была буря, что на него налетели коршуны и пришлось задержаться, чтобы их разогнать.

И у него отобрали все срочные письма и сказали, чтобы он поискал себе другую работу. А он сказал:

— Подумаешь, велика беда, я и сам хотел уходить, эта работа мне вовсе не нравится!

Потом он работал на метеорологической станции. Для того, чтоб определить погоду, нужно подняться очень высоко, но он не поднимался, он не мог подняться, и, когда его спрашивали о погоде, он обманывал, что будет дождь, или что будет солнце — тоже обманывал. И все возмущались, все говорили, что это безобразие, что этому нет названия, что эту станцию давно пора разогнать.

Но станцию не разогнали, а выгнали только его — Киви-киви.

И все равно он ходил с независимым видом, показывая всем, что, подумаешь, как-нибудь проживем, обойдемся — подумаешь!

И еще он работал в разных местах, но нигде не задерживался, и его называли летуном за то, что он так часто меняет работу.

А он все обманывал, обманывал и обманывал, он все обманывал и ходил с независимым видом. Целый день он ходил с независимым видом, а вечером залезал в свою норку и ворочался с боку на бок и долго не мог уснуть. И он тер об землю эти места, где у него должны были вырасти крылья, и вспоминал небо, каким оно было после дождя… И он думал, что небо это — подумаешь, и Горлица эта — подумаешь, и вообще это все — подумаешь!

Потому что себя он не мог обмануть.

ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ ГОРНОСТАЕМ

Если бы я был Горностаем, я расхаживал бы, как король, и все удивлялись бы, откуда у меня моя шуба, и все спрашивали бы: «Скажите, где вы купили эту шубу, кто вам ее подарил, кто вам ее прислал, у вас, наверно, рогатые родственники?» А я бы ходил в горностаевой шубе, в шубе из чистого горностая, потому что я был бы сам Горностаем, и я отвечал бы: «Нет, я нигде не купил шубу, и никто мне ее не подарил, и никто не прислал, я хожу в горностаевой шубе, потому что, вы же видите, я сам Горностай». Но они бы чае, конечно, не верили — ведь Горностая встретишь не на каждом шагу, и они бы просили: «Ах, пожалуйста, дайте нам поносить эту шубу!» А я бы отказывал, я бы всем категорически отказывал: и Зайцу, и Суслику, и Волку… И Волку? Нет, боюсь, что Волку я бы не смог отказать, Волку очень трудно отказать, он наверняка снял бы с меня мою шубу…

Если бы я был Волком, я бы снимал шубу с каждого Горностая, и с Куницы, и даже с Зайца, хотя у Зайца шуба очень плохого качества, она все время линяет, и ее едва хватает на один сезон. Но я все равно бы снимал с него шубу, потому что ведь я был бы Волком, а Волк может себе это позволить, Волк может себе позволить абсолютно все, кроме удовольствия залезть на дерево. Волки не лазят по деревьям, хотя, конечно, им очень хотелось бы, они бы не отказались, но где им, куда! По деревьям лазят обезьяны, а волки бегают по земле, и им ни за что не залезть на дерево!

Если бы я был Обезьяной, я бы никогда не спускался на землю, я бы прыгал по веткам и кричал, и визжал, и швырял бы сверху бананы, стараясь попасть кому-нибудь в голову. И другие обезьяны тоже бы визжали и швырялись, и мы бы соревновались, кто громче завизжит и кто скорее попадет, и радовались бы, что никто не может достать нас на дереве. Разве что Жирафа, потому что она сама, как дерево, потому что у нее шея такая длинная, что по ней можно лезть и лезть и все равно до конца не долезешь!

Если бы я был Жирафой, я бы ни перед кем не склонял голову, я бы смотрел на всех сверху вниз, такая б у меня была длинная шея. И мне ничего не стоило бы заглянуть через забор, и я видел бы, что там внутри, а там обязательно что-то должно быть внутри, потому что заборы существуют не зря — но, конечно, не для тех, у кого такая длинная шея. И никто до меня не мог бы дотянуться, потому что для этого нужно было бы прыгнуть очень высоко, а это не каждый умеет.

Если бы я был Леопардом, я бы, конечно, сумел. Я бы прыгнул этой Жирафе на шею и в одну секунду откусил бы ей голову. А потом прыгнул бы на дерево и откусил бы головы всем обезьянам, а заодно и Волку, чтоб не отнимал чужих шуб, а заодно и Горностаю, чтоб не кичился своей шубой. Если б я был Леопардом, мне не был бы страшен никто — разумеется, кроме Льва, потому что Лев каждому страшен. Когда встречаешь Льва, хочется стать маленьким я незаметным, хочется зарыться в землю, как Крот.

Если бы я был Кротом, я бы каждый день зарывался в землю. Я бы рылся там под землей, и меня бы совсем не интересовало, что происходит здесь, на белом свете. И кто у кого отнял шубу, и кто у кого откусил голову — все это было бы мне ни к чему, все это меня нисколько бы не тревожило. И никто бы меня не видел — ни Лев, ни Леопард, потому что они ведь не станут рыться в земле, им и на земле дел хватает. А я бы себе рылся да рылся, — и только иногда высовывал голову, чтобы посмотреть, как там растет трава и как ее щиплют бараны. Бараны ходят по полю и щиплют траву, и греют спину на солнышке, и они могут ни о чем не думать, хотя, конечно, и они думают, иногда они так задумаются!..

Если бы я был Бараном!

Впрочем, я ведь и есть Баран.

МЫ С ЗАЙЦЕМ ИДЕМ НА ОХОТУ

Сегодня чуть свет заглянул ко мне Заяц.

— Вставай, братец Кролик, пошли на охоту!

На охоте мне не раз приходилось бывать, но все это получалось как-то случайно. Нарвешься на собаку — и ходу, а она за тобой. Ну, и пошла охота.

— Оставь, — говорю, — я еле с прошлой ноги унес.

— Да нет, братец Кролик, я не о том. Мы сами будем охотиться.

Мы — охотиться. Вот чудак!

— Тоже скажешь… Какие из нас охотники?

— Еще какие! — говорит Заяц и разглаживает усы — это он недавно завел себе такую привычку. — Пойдем, засядем в кусты, глядишь, и затравим кого-нибудь. На прошлой неделе — слыхал? — во-от такого Медведя затравили.

— Медведя?

— Ну да. — Заяц почему-то начал смеяться. — Сидим мы, понимаешь, с ребятами в кустах. То, се, пятое, десятое… Смотрим, Медведь ползет. Не спеша так, видно, прогуливается. Ступит шаг — воздух понюхает, но нас не чует: ветер-то в нашу сторону. И тут Хорек говорит: «Трави его, ребята!»

Первым начал травить Сурок. Спрятался подальше за кустик и кричит: «Эй, ты, рыжий!» Медведь идет, будто его не касается. «Рыжий! Рыжий!» — кричит Сурок. Еще немного прошел Медведь и все-таки обернулся. «Это вы меня?» спрашивает, а сам никого не видит, потому что мы все в кустах. Только хлопает глазами да носом водит по сторонам. Потеха!

«Тебя! — кричит Хорек. — Тебя, рыжего!» — «Я вовсе не рыжий, — говорит Медведь. — Это вам показалось». — «Рыжий!» — кричит Сурок. «Рыжий!» кричит Хорек. «Я коричневый, — оправдывается Медведь. — Это только сверху немного выгорело». Представляешь? Мы там, в кустах, прямо валимся со смеху. «Рыжий!» — кричит Хорек. «Рыжий!» — кричит Сурок.

Тут и я голос подал: «Рыжая кандала, тебя кошка родила!» А чего мне стесняться? Ветер-то в нашу сторону!

Эх, жаль, что тебя там не было, когда я ему это крикнул. Я еще тогда, когда крикнул, подумал: «Жаль, что здесь нет братца Кролика!» «Рыжая кандала, тебя кошка родила!» — крикнул я, и Медведь сразу присел, попятился. «Нет, не родила! — заревел он. — Причем здесь кошка и еще какая-то кандала?» Жаль, что тебя там не было, ты б на него посмотрел. Мы с ребятами так и покатились в кусты от смеха. «Рыжий!» — кричит Хорек. «Рыжий!» — кричит Сурок. И я тоже кричу: «Рыжий!»

Ревет Медведь, рвет на себе шерсть, будто хочет показать, какой он внутри. «Честное слово! — ревет. — Не верите, да? Чтоб я так был здоров, чтоб мои дети так были здоровы!» — «Рыжий! — кричим мы, а сами помираем от смеха. — Рыжий черт! Рыжая команда!»

И тогда, представляешь, он лег на спину и рванул шкуру у себя на груди. «Не верите? Тогда сами можете посмотреть. Снимайте с меня шкуру!»

— Ну?

— Ну и сняли. Это проще всего, когда Медведь затравленный.

Да, вот это охота. Никто за тобой не гонится, никто не преследует по пятам. Сиди себе под кустиком, отдыхай. Тут и покричишь, и посмеешься.

Пошли мы с Зайцем.

— А кого сегодня будем травить? — спрашиваю его по дороге.

— Это уж кого придется, заранее трудно сказать. — Заяц засмеялся: — Не могу забыть, как он сдирал с себя шкуру.

Когда мы пришли, ребята — Сурок и Хорек — уже сидели под кустиками.

— Значит, травим? — сказали они.

— Травим, — сказали мы с Зайцем.

Залезли мы под кустик, и все вместе стали ждать. Час ждем, два ждем никто не появляется. Погода хорошая, солнышко не печет, и ветерок с полянки как раз в нашу сторону.

— Я пойду погляжу, — говорит Заяц. — Может, они там ходят другой дорогой?

Вышел он на полянку, вокруг походил, назад возвращается. Я уже и потеснился, чтобы место ему освободить, как вдруг слышу — Хорек кричит:

— Рыжий!

Упал Заяц на землю, по сторонам оглядывается. Но по сторонам никого нет.

— Рыжий! — кричит Хорек.

А за ним и Сурок:

— Рыжий!

Только я один ничего не понимаю.

— Кого травим? — спрашиваю ребят.

— Ты что — не видишь? Вот этого! — И показывают на Зайца.

А Заяц, видно, и сам смекнул — не в первый раз на охоте. Сидит, прикрылся ушами, а глазами водит по сторонам. Никогда я не думал, что у Зайца такие большие глаза. И круглые, как капуста.

— Это вы меня, ребята? — спрашивает Заяц и жмется к земле.

— Тебя! — кричит Сурок. — Тебя, рыжего!

Глаза у Зайца стали еще круглей, и такими большими, что в них сразу поместились мы все, со всеми нашими кустиками.

— Какой же я вам рыжий, ребята? — тихо сказал Заяц. — Я просто серый, обыкновенный, как все.

— Рыжий! — кричит Сурок.

— Рыжий! — кричит Хорек.

Никуда от них не сбежишь, не спрячешься.

— Вы же меня знаете, ребята, — объясняет Заяц, а у самого даже уши дрожат. — Я же серый, это только сверху немножко выгорело.

— Рыжий красного спросил, где ты бороду красил? — пропел Хорек, покатываясь от смеха.

— Я на солнышке лежал, кверху бороду держал! — подхватил Сурок.

— Ну что вы, какая у меня борода? — сказал Заяц, и мы все исчезли из его глаз — такими они стали мутными. — А если у меня шкура… немножко… так внутри я ж совсем не такой…

— Такой! — крикнул Хорек.

— Такой-сякой! — крикнул Сурок.

А я добавил, вспомнив, как травили Медведя:

— Рыжая кандала, тебя кошка родила!

Услышав про кошку. Заяц вскочил, но тут же снова упал на землю.

— Не верите? — крикнул он и заплакал.

Слезы текли у него по шерсти, она становилась мокрой и торчала клочьями, так что на Зайца было смешно смотреть.

И мы хором крикнули: «Рыжий!», и опять крикнули: «Рыжий!», и опять крикнули, и опять.

А он все мокрел и мокрел от своих слез, и шерсть у него все больше торчала клочьями. И он катался по земле, которая к нему прилипала, так что уже нельзя было определить его цвет.

— Не верите? — плакал он. — Почему же вы мне не верите? Ну почему? Почему?

Конечно, мы верили ему. Но охота есть охота.

ОТДЫХ НА БЕРЕГУ

Я специально пришел пораньше, когда на берегу еще никого не было. Я сидел в высокой траве и смотрел на море, которое у нас называли речкой, но у речки должен быть еще один берег, а я не видел другого берега. Может быть, я просто плохо видел.

Я сидел и смотрел на море. Потом подошел Геккон.

— Отдыхаем? — спросил Геккон.

— Отдыхаем, — ответил я.

— Море сегодня спокойное, — сказал Геккон.

— Только течение быстрое, того я гляди все утечет. — Море у нас текло слева направо.

— Не утечет, — сказал Геккон, — можешь не волноваться. — И тут он меня проглотил.

— Сегодня хорошее утро, — сказал я. — Интересно, какой будет день?

Я почувствовал, что он растянулся на траве, и тоже растянулся. Так мы лежали и разговаривали — о том, о сем, ни о чем существенном.

— Отдыхаем? — я узнал голос Оцелота. Он иногда приходил на берег, но старался держаться поближе к лесу, подальше от воды.

— Отдыхаем, — ответили мы с Гекконом.

— Море сегодня спокойное, — сказал Геккон.

— Река, — коротко бросил Оцелот. Он, вероятно, видел другой берег.

— Течение только быстрое, — сказал я. — Того и гляди утечет.

— Не утечет, — сказал Геккон. — Море не утечет.

— Река, — опять возразил Оцелот и проглотил Геккона.

Вернее, он проглотил нас с Гекконом, потому что Геккон еще раньше проглотил меня.

— Утро сегодня хорошее, — сказал я.

— Да, — сказал Геккон. — Утро просто на редкость.

Оцелот лежал на траве, его пригревало солнышко, и мы с Гекконом грелись в этом тепле.

— Отдыхаем? — это был голос Каймана.

— А? Да, да… — мы почувствовали, как вскочил Оцелот.

— Море сегодня спокойное, — сказал Геккон.

— Только течение быстрое, — сказал я, — того и гляди утечет.

— Море не утечет, — сказал Геккон.

— Река, — стоял на своем Оцелот.

— Конечно, река, — подтвердил Кайман и проглотил Оцелота.

А так как раньше Оцелот проглотил Геккона, а еще раньше Геккон проглотил меня, то получилось, что Кайман проглотил нас троих. И мы все четверо растянулись на солнышке.

— Утро сегодня хорошее, — сказал я.

— Какое там утро! — буркнул Кайман. — День в самом разгаре. Такая жара… Пойти, что ли, искупаться?..

И тут мы все переполошились. Мы привыкли отдыхать на берегу, но лезть в это море или реку — или как там оно называется — нет уж, извините! Хорошо Кайману, ему не привыкать, для него, крокодила, вода — одно удовольствие. А как быть Оцелоту, сухопутной кошке, как быть Геккону, сухопутной ящерице, и, главное, как быть мне, сухопутному муравью?

— Спасите! Тонем! — крикнули мы и полезли в воду — все четверо.

КОГДА ЕХИДНА НЕ БЫЛА ЕХИДНОЙ

Тогда она была птицей… У нее были сильные крылья, которые отрывали ее от земли и уносили высоко в небо. Там, в небе, все было совсем не так. Если на земле было пасмурно, то там светило солнце, потому что тучи оставались внизу. Тучи совсем нетрудно оставить внизу, но для этого нужно иметь крылья.

У нее были хорошие крылья, но мог ли Опоссум это понять? И когда она говорила ему о небе, он, толстенький, пушистый Опоссум, лениво сворачивался клубком и щурил глаза, пряча в них насмешку и недоверие.

— А если дождь? — спрашивал Опоссум. — Если ливень, гроза, гром и молния?

— Пойми ты, чудак, — волновалась Ехидна, которая тогда еще не была Ехидной. — Там ничего этого нет. Если подняться достаточно высоко, все останется внизу — и дождь, и гроза, и молния.

— И гром? — уточнял дотошный Опоссум. При этом он хвостом цеплялся за ветку и повисал так, что мысли его приливали к голове.

— Да, конечно, и гром. И буря, и наводнение.

Мешкопес, больше известный как сумчатый волк, с интересом принюхался к разговору.

— Допустим, — сказал Мешкопес. — Допустим, что все это так. Но если там ничего нет, как же быть с проблемой питания?

— Ах, я не о том, — досадовала Ехидна, которая тогда еще не была Ехидной. — Я говорю о свободе…

Опоссум довольно искусно умел висеть на хвосте, и при этом лапы его были совершенно свободны.

— О свободе? — блаженно прищурился он и подвигал всеми свободными лапами. — Мы все говорим о свободе.

— Между прочим, свобода питания есть одно из проявлений свободы личности, — сказал Мешкопес, с удовольствием принюхиваясь к этой замечательной фразе. А Кенгуру добавил по этому поводу:

— Только не нужно злоупотреблять. Если дать себе в этом свободу, не возьмешь и самой пустячной дистанции.

— Кстати, как вам понравилось последнее состязание по прыжкам? — сверху вниз осведомился Опоссум, болтаясь на ветке вниз головой.

— Слабовато, — откликнулся Кенгуру. — Наши были не в форме, а тут еще погода подкачала…

— Нет, но все же было несколько дельных прыжков!

О небе сразу как-то забыли. Опоссум и Кенгуру спорили о прыжках, Мешкопес, презиравший спорт за то, что он отвлекал умы от центральной проблемы питания, пытался перетянуть разговор в область насущных проблем. А Ехидна, которая тогда еще не была Ехидной, отчаянно подыскивала слова, в которых ее главная мысль прозвучала бы наиболее убедительно.

— Вы просто не пробовали, — сказала она. — Если б вы хоть раз попробовали полететь, вы бы поняли, что это такое.

Внезапно Кенгуру заинтересовался этой идеей. Это был чисто спортивный интерес, поскольку он ограничивался использованием крыльев в спорте, точнее — в прыжках на большие дистанции.

— Тебе хорошо рассуждать, — сказал Кенгуру. — А как быть тем, у кого нет крыльев?

— А вы б полетели?

— Конечно, — сказал Кенгуру.

— Еще бы! — ухмыльнулся Опоссум.

— Не исключена возможность, — подтвердил Мешкопес.

И Ехидна, которая тогда еще не была Ехидной, а была настоящей птицей, поверила им. Она распластала крылья и стала выдергивать из них перо за пером.

— Это тебе, Кенгуру. Это тебе, Опоссум. Это тебе, Мешкопес.

Она раздала свои перья, и сама осталась без ничего. Первым это заметил Опоссум.

— Вы посмотрите на нее! — взвизгнул он и покатился от смеха с дерева. И все посмотрели и тоже покатились от смеха.

Потому что птица, у которой выдраны перья, — не правда ли? — довольно смешное зрелище.

— А когда же вы полетите? — спросила Ехидна, которая и теперь еще не была Ехидной.

И сразу все вспомнили о своих перьях.

Опоссум вставил себе перо в нос и полюбовался на себя в ближайшую лужу. Второе перо он заложил за ухо. Потом подумал и поменял эти перья местами.

Кенгуру прыгал, размахивая перьями, но результаты были неутешительными — еще хуже, чем тогда, когда погода подкачала. А Мешкопес жевал перья и думал, что вряд ли они разрешат проблему питания.

— Тьфу! — сказал Мешкопес и выплюнул невкусные перья.

И все окружили ее, смешную, общипанную Ехидну, которая все еще не была Ехидной, и стали над ней потешаться.

— Ну! — говорили они. — Чего ты сидишь? Лети в свое небо!

А она не могла полететь, потому что у нее больше не было крыльев.

Тогда Кенгуру поддел ее ногой и подбросил вверх, чтобы она полетела. И все сразу стали ее подбрасывать, а она все падала и падала назад, потому что у нее больше не было крыльев.

— Да она же сама не умеет летать! — крикнул Опоссум. — Сама не умеет, а еще учит других!

Небо и земля мелькали в ее глазах, смешиваясь в сплошную серую массу. И она подумала, что, может быть, действительно неба нет, а есть только дождь и слякоть, и эти ноги, которые пинают и швыряют ее? И, может, прав Опоссум, и прав Кенгуру, и прав Мешкопес со своей проблемой питания?

Вот тогда, в этот самый момент, Ехидна стала превращаться в Ехидну. Она забилась в темную норку и старалась никому не показываться на глаза. Она научилась принюхиваться ко всему, как Мешкопес, и в случае чего сворачиваться клубком, как Опоссум.

И вместо крыльев у нее появились колючки, острые колючки, совершенно бесполезные в небе, но порой очень нужные здесь, на земле.

Я БЫЛ ТАРПАНОМ

Я был тарпаном. Нас был целый табун, и мы неслись по степи, перемахивая через холмы и овраги. Земля пролетала у нас под ногами, и мы были свободны от нее, от земли, и от неба, стынущего над головой, и от скучного долга возвращаться домой, на конюшню. У нас не было дома, у нас ничего не было, чем стоило дорожить на земле.

Мы неслись между степью и солнцем, испепеляющими друг друга вечным жаром любви, а может быть, ненависти. Мы неслись между двумя огнями, как стрела, пущенная нам вслед, или пуля, летящая нам навстречу. И на закате, когда, изнемогая, солнце и степь склонялись друг к другу, мы одни не чувствовали усталости.

Мы ничего общего не имели с мустангами, с этими в прошлом домашними лошадьми, которые отказались ходить в узде, но не смогли отказаться от многих старых привычек. Мы никогда не были домашними. Мы всегда презирали узду, даже если она была из чистого золота.

Мой друг Белогрив, который лучше меня разбирался в жизни, не раз говорил:

— У послушной скотины сена полные закрома, но ноги ее опутаны толстой веревкой. Желудок у нас один, а ног вон сколько, о чем же мы должны больше думать?

И, вместо ответа, Белогрив отрывал от земли свои ноги и уносился в степь, увлекая нас за собой.

Белогрив был самым лучшим из нас. Это понимали все, особенно Рыжая Кобылица.

Сейчас даже странно об этом вспоминать. Белогрива давно нет, и давно нет Рыжей Кобылицы, и из всех тарпанов остался только я, да и то этому никто не поверит. «Тарпан? — спросят. — А что это такое — тарпан?»

Но я был тарпаном! И Рыжая Кобылица — это не выдумка, потому что мы ее любили все, все до одного — до того одного, которого она любила.

И, конечно, это был Белогрив.

Та ночь застала нас посреди степи, и мы жались друг к другу, стараясь укрыться от зябкого ветра. И тут я увидел, как Рыжая Кобылица подошла к Белогриву и положила ему на спину свою красивую голову.

— Холодно? — спросил Белогрив.

— Нет, — она сказала и закрыла глаза.

— Устала? — спросил Белогрив.

— Нет, — сказала Рыжая Кобылица.

И вот Белогрив, который так хорошо разбирался в жизни, на этот раз стал в тупик.

— Тогда я не понимаю… — сказал он и замолчал.

Рыжая Кобылица не отходила от него, и голова ее была у него на спине, и глаза ее были закрыты.

Мы все, сколько нас было в табуне, смотрели на них, но никто не решился им помешать.

— А если я не могу без тебя… — сказала Рыжая Кобылица.

— Глупости, — сказал Белогрив. — Ты просто устала.

— Но ты меня любишь?

— Нет. Все это глупости.

Подумать только, что их давно уже нет — ни Белогрива, ни Рыжей Кобылицы. И какое имеет значение, кто кого любил, если их давно уже нет, если от них ничего не осталось?

Но тогда это имело значение. Тогда Рыжая Кобылица сняла голову с его спины и побрела прочь. Она уходила в степь, а мы смотрели ей вслед, и никто не окликнул ее, никто не пошел за нею.

Мы смотрели ей вслед и не сразу заметили, что за нею движутся какие-то тени. Они двигались с разных сторон, постепенно смыкаясь вокруг нее.

— Волки! — крикнул кто-то из нас, но никто не двинулся с места. Мы смотрели на нее, и сердца наши обливались кровью, потому что все мы ее любили. Все, кроме одного.

И вдруг он, этот один, сорвался с места и поскакал по степи. Он бежал так, как умел бежать только он — почти не касаясь земли, распластавши на ветру белую гриву.

Там он и погиб — рядом с нею, с той, которую не любил.

— Ты меня любишь?

— Нет. Все это глупости.

Не знаю, быть может, с тех пор нами овладел страх, и нас все чаще настигали пули и стрелы. Мы уже не летели над землей, а прижимались к ней, выбирая места пониже, чтобы не так бросаться в глаза. Но нас все равно находили и все равно убивали. А потом я остался один…

Но я был, был тарпаном! Я не знал ни этой конюшни, ни этой телеги, я скакал между степью и солнцем, раскаляясь от зноя и бега и видя впереди только степь… И Белогрив — это вовсе не выдумка, и Рыжая Кобылица — не выдумка, и все мы, сколько нас было, не выдумка, не выдумка!

Все-таки когда-то я был тарпаном!

ЗАМОК АГУТИ

Мелкий грызун Шиншилла был, безусловно, прав, говоря, что заяц Агути парит в небесах, витает в облаках, что он обитает в воздушных замках. Заяц Агути действительно обитал в этих замках. Он проводил в них все время, за исключением тех немногих часов, которые требуются, чтобы пощипать траву, сбежать от охотника, а также побеседовать с мелким грызуном Шиншиллой.

Замок Агути стоял на горе, вернее, над горой, посреди голубого облака. Некоторые считают, что голубой цвет — это слишком старо и сентиментально, что сейчас больше в моде серые облака, но заяц Агути выбрал именно это облако, потому что был и сам чуточку сентиментален, за что мелкий грызун Шиншилла всячески его порицал.

Замок Агути был самым настоящим, хотя и воздушным замком, со всеми этими ходами и переходами, а также главным входом, у которого сидели огромные львы, разумеется, не каменные, а живые. Они были привязаны к зайцу, как собаки (чего нельзя сказать о собаках, преследовавших его на земле), но охраняли львы не зайца Агути, они охраняли прекрасную Корзель.

— Либо корову, либо газель, — возражал по этому поводу Шиншилла, мелкий грызун. — Ты, Агути, всегда все перекручиваешь.

Бедный Шиншилла, он умел мыслить только логически, у него все было или — или, третьего не дано. И он не в состоянии был понять, что тому, кто живет в воздушных замках, дано третье, и это третье — Корзель, а совсем не газель и, уж конечно, не корова.

Красавица Корзель была пленница этого страшного Бегелопа, который украл ее у родителей, чтобы добиться ее любви. Но она не могла его полюбить, потому что у него был слишком толстый живот и слишком тонкие ноги. И, кроме того, он так страшно разевал свою пасть, что нет, конечно, Корзель не могла полюбить Бегелопа.

— Либо бегемота, либо антилопу, — возражал мелкий грызун Шиншилла, верный принципу, что третьего не дано.

Еще как дано! Еще как было дано, когда Бегелоп явился среди ночи, схватил красавицу Корзель и утащил ее в свою берлогу! В этой берлоге он сообщил ей о своей любви и потребовал немедленной взаимности, но она не знала, что такое любовь, а он не мог ей этого объяснить, потому что у него была слишком большая пасть и слишком тонкие ноги.

— Это же так просто, — растолковывал ей Бегелоп. — Ты берешь и любишь меня, а я беру и люблю тебя, и значит, оба мы любим друг друга.

Но она не понимала, что значит — любить.

— Ну как тебе сказать? — пытался сказать Бегелоп. — Это когда посмотришь — и сразу почувствуешь. Посмотри на меня. Ну? Чувствуешь?

Но она ничего не чувствовала.

Тогда Бегелоп позвал своего приятеля Уткорога.

— Либо утконоса, либо носорога, — вставил Шиншилла.

Нет, он позвал именно Уткорога и попросил, чтобы тот объяснил подоходчивей, что такое любовь.

— Любовь… — сказал Уткорог и почесал себя рогом под мышкой. Любовь… — сказал он и почесал себя еще где-то. — Любовь…

Больше он ничего не сказал. Он только говорил «любовь» и чесался в разных местах, но в этом не было ничего вразумительного.

Красавица Корзель смотрела на Уткорога и не могла понять, что такое любовь, потому что он слишком много чесался и у него был этот дурацкий рог, и он не мог сказать больше одного слова.

Тогда Бегелоп позвал Ягудила.

— Либо ягуара, либо крокодила.

Тогда Бегелоп позвал Ягудила, и тот приполз, длинный такой и пятнистый, как выкрашенное бревно, и лежал, как бревно, пока Бегелоп объяснял ему, что от него требуется, и только широко раскрывал свою пасть, словно соревнуясь в этом с Бегелопом. И когда Ягудил наконец все усвоил, он так посмотрел на Корзель, что она испугалась и, уж конечно, не могла понять, что такое любовь.

И вот тогда, только тогда Бегелоп позвал зайца Агути. И заяц Агути пришел, и шерсть его блестела, как золото, а глаза сияли, как звезды.

Заяц Агути посмотрел на красавицу Корзель и сразу забыл все, что знал прежде, и вспомнил то, чего не знал никогда.

— Знаешь ли ты, как рождается луна? — спросил заяц Агути. — Она рождается, как серп, который не знал любви, потом она растет и становится похожей на сердце, которому не хватает его половины, а потом находит свою половину и становится полной, как два сердца, слившиеся в одно.

Заяц Агути был немножко сентиментален, и потому он так говорил.

— Знаешь ли ты, как вырастает цветок? — спросил заяц Агути. — Сначала он прозябает в земле, но потом пробивается к свету и видит небо над своей головой. И он вдруг понимает, что теперь ему не жить без неба, что теперь их будет двое, только двое на всей земле.

Бегелоп слушал зайца Агути и пытался запомнить его слова, чтобы потом сказать их Корзели.

— Знаешь ли ты, как возникает любовь? — тихонько повторял он вслед за зайцем Агути. — Она возникает внезапно, и никто не может сказать, откуда она взялась, как никто не может сказать, откуда луна в небе и цветы на земле. Но когда она приходит, без нее уже невозможно жить, как нельзя жить без луны и цветов, как нельзя жить без тебя, Корзель, потому что ты самая прекрасная…

Вот что сказал заяц Агути, и хотя это было сентиментально. Корзель опустила глаза и ей захотелось услышать еще что-нибудь в этом роде, потому что она поняла, что такое любовь.

— Наконец-то ты поняла! — радовался Бегелоп. — Теперь ты, заяц, можешь идти, больше ты нам не нужен.

— Нет, он нужен, — сказала красавица Корзель. — Он нужен, потому что только с ним я понимаю любовь, а без него мне снова будет ничего не понятно.

Услышав, что он нужен, заяц Агути почувствовал в себе такую силу, какой не чувствовал никогда.

— Да, Бегелоп, — сказал он, — я нужен, а ты не нужен. И можешь убираться отсюда и не попадаться мне на глаза.

И услышав, что он не нужен, Бегелоп почувствовал в себе такую слабость, какой никогда не чувствовал, и он встал и ушел из собственной берлоги.

Это было именно так, хотя Шиншилла, мелкий грызун, этому не поверил.

— Либо ты ушел, либо она ушла… Но чтоб ушел Бегемот… — так он по-своему назвал Бегелопа.

И когда Бегелоп ушел, заяц Агути взял Корзель и повел ее в свой замок. Он бросил к ее ногам все облака, и она ступала по ним, и ей было радостно, как бывает радостно, когда ступаешь по облакам. И заяц Агути шел рядом с ней, и это было самое лучшее, что можно придумать.

Там они с тех пор и живут, и их охраняют огромные львы, послушные и верные, как собаки. Они живут посреди голубого облака, и по ночам у них в замке зажигаются звезды — вот эти звезды, которые видны с земли.

А когда заяц Агути щиплет траву или спасается от охотников, он знает, что там, высоко, у него есть замок, где его ждет красавица Корзель.

— Либо корова, либо газель, — поправляет Шиншилла.

Мелкий грызун, что знает он о воздушных замках? Что знает он о цветах, которые выбиваются из подземелья, чтобы увидеть небо над своей головой?

ПАН ПРАТХАВЕЦ

Есть в Польше город, и в этом городе есть дом, в котором помнят о пане Пратхавце. Больше о нем уже нигде не помнят. Потому что в жизни все забывается, и странно думать, что пан Пратхавец мог стать каким-нибудь исключением. О нем тоже забыли — и все. Пшепрашем, пане, не впадайте в отчаянье, не сердитесь, пане, как вас там зовут?

Но есть в Польше город, и в этом городе есть дом, в котором помнят о пане Пратхавце.

— О, пан Пратхавец! — говорят в этом доме. — Это замечательный пан. В свое время о нем писали во всех учебниках зоологии. И это ничуть не вскружило ему голову — нет, нет, пан Пратхавец не из тех, он принципиально не читает учебников!

О нем говорят: пан Пратхавец — это рыцарь на белом коне. Помните, как он полюбил прекрасную Гирудину и ушел за ней на край света? Он оставил все — нужно побывать в Польше, чтобы понять, как много он здесь оставил. Он оставил этот лес с высокими, прямыми, как мачта, деревьями, каждое из которых растет само по себе, вежливо ни с кем не соприкасаясь и чутко оберегая свою независимость. Он оставил землю, по которой привык ходить, и небо, которым привык любоваться. Он оставил любимый город Краков с его шумной торговой площадью и старой божницей Казимежской. Потому что пани Гирудина была необыкновенная пани, и о ней тоже писали в учебниках зоологии.

Это случилось так.

Пан Пратхавец возвращался домой после битвы, которую вели между собой брюхоногие и головоногие. Пан Пратхавец не принадлежал ни к тем, ни к другим, но он любил битвы и всюду, где мог, принимал в них участие. Головоногие победили брюхоногих, доказав тем самым, что сила не в брюхе, а в голове, хотя на самом деле сила была в пане Пратхавце. Это он воевал за головоногих, и это он победил.

Пан Пратхавец ехал на своем белом коне, держа путь на Краков, где ему готовился пышный прием в Королевском дворце. (Вы были в Королевском дворце? Красиво, хотя, правда, уже не то: слишком много экскурсоводов).

И вот где-то в пути, не доезжая до Кракова, пан Пратхавец встретил прекрасную Гирудину.

Она сидела у дороги и обрывала клевер, тот самый, о котором польский мудрец сказал, что если всю землю засадить клевером, можно сделать счастливыми всех людей. Гирудина сидела и обрывала клевер, потому что тоже хотела быть счастливой.

Пап Пратхавец окинул взглядом клеверные поля и сразу нашел то, что нужно.

— Ах! — сказала прекрасная Гирудина и, потому что клевер уже начал действовать, добавила: — Я такая счастливая!

Пан Пратхавец хотел тоже что-то сказать, но пауза была слишком короткой.

— Я вас люблю, пане Пратхавец, — сообщила Гирудина. — Я вас люблю больше, чем любила Омара, Кальмара, а также Трепанга, Камбануса и Плавунца.

— И вы действительно любили всех этих панов? — деликатно осведомился пан Пратхавец.

— Ах, пане Пратхавец, не будем о них вспоминать! Это была не любовь, это было сплошное разочарование. Пан Омар оказался глуп, как Кальмар, пан Кальмар холоден, как Камбанус… Об остальных и говорить нечего…

Пан Пратхавец, который привык быть в первых рядах, вдруг почувствовал себя в самом конце длинной очереди. Он хотел сесть на коня и уехать, но… Белый конь жевал клевер и был счастлив. Гирудина жевала клевер и была счастлива. Пан Пратхавец сорвал себе листок клевера и посадил на коня прекрасную Гирудину.

Пан Пратхавец! Где ты, пан Пратхавец?

— Здесь я! — пан Пратхавец вылез из-под камня, под которым дремал последние два часа, и уставился на свою подругу. — Ну, чего тебе?

Прекрасная Гирудина была особенно прекрасна в гневе, и, кажется, она понимала это.

— Чучело, — сказала она. — Ты посмотри, на кого ты похож!

Нет, пан Пратхавец не был ни на кого похож, он всегда отличался своей индивидуальностью.

— Не сердись, — сказал он, когда любой другой сказал бы на его месте: «Заткни глотку!», и, вместо принятого в подобных случаях: «Старая ведьма», добавил: — Родная моя!

— Идиот! — сказала пани Гирудина.

На это можно было бы многое возразить, но пан Пратхавец молчал, утверждая свою индивидуальность.

Ну и что? Что с того, что прекрасная Гирудина, за которой он забрел на край света, оказалась обыкновенной пиявкой (впрочем, о ней так и написано в учебниках зоологии, но пан Пратхавец учебников не читал)?

Стоит ли из-за этого выходить из себя? И если жизнь не удалась и в будущем нет никакого просвета — стоит ли из-за этого портить себе настроение?

Нет, не стоит — решил пан Пратхавец и полез под свой камень.

Все далеко. И то, что еще близко, тоже уже далеко. И никому нет дела до пана Пратхавца, никто даже не помнит о нем…

И все же есть один город, и в этом городе есть один дом, в котором помнят о пане Пратхавце.

В этом доме живет мой друг физиолог, который знает о животных столько, сколько знают одни физиологи. Но он ничего не знает о пане Пратхавце. О пане Пратхавце знает его дочь.

Нас было трое в машине, и была ночь, и мой друг физиолог старался не уснуть у руля, изо всех сил борясь с собственной физиологией.

— Вы слышали о пане Пратхавце? — спросила девушка.

И тут она мне о нем рассказала.

— Пан Пратхавец — рыцарь на белом коне. Это ничего, что он маленький рыцарь и конь у него маленький. А может, у него и вовсе нет коня, но все равно он рыцарь на белом коне, потому что такой у него характер. Он победил самого Мечехвоста — этого, знаете, из ракообразных?

Рыцари, рыцари, и каждый на белом коне. Они бродят по дорогам, протоптанным много столетий назад, заезжают в замки, поднимая их из развалин.

— Они встретились на берегу моря, — сказала девушка, — и пан Пратхавец крикнул: «Эй, Мечехвост, вызываю тебя на поединок!» Ракообразный Мечехвост попятился, трусливо размахивая своим мечом. «Оставьте, пан Пратхавец, взмолился он, — зачем нам ссориться?» — «Нет, — сказал пан Пратхавец, — я не оставлю, и я буду ссориться, потому что ты такой-сякой ракообразный и мне противно на тебя смотреть!»

«Не связывайтесь со мной, пане Пратхавец, — попросил Мечехвост. — Я ведь, видите, какой большой, и панцирь у меня есть, и все такое. Подумайте о себе, пане Пратхавец!»

Но пан Пратхавец не стал думать о себе. Он вырвал у Мечехвоста меч и занес над его головой.

«Ах, пане Пратхавец, зачем вы это делаете? Не жалеете себя, хоть меня пожалейте!»

И тогда пан Пратхавец его пожалел.

«Ладно, живи, — сказал он, — только больше мечом не размахивай».

«Я не буду, — сказал Мечехвост. — Я теперь стану совсем другим. Вот увидите, пане, теперь вы меня не узнаете!»

— Въезжаем в Торунь, — сказал мой друг физиолог. — Красивый город, жаль, что не сможешь его рассмотреть.

Я напряженно всматриваюсь в темноту, и передо мной вырастает красивый город Торунь. В центре старинная крепость с бойницами, окруженная рвом, на крепостных башнях перекликаются часовые. А вон там, в окне, сидит молодая полячка и выглядывает кого-то — откуда? Может быть, с прошлой войны?

Не знаю, хорошо ли я рассмотрел город Торунь, Было темно, и, возможно, я увидел совсем не то, что было в действительности.

Мы едем дальше. Мой друг рассказывает мне о Леце, замечательном польском юмористе. «Лец» по-древнееврейски означает паяц — такую маску избрал для себя писатель. На самом деле юмор его очень серьезен и глубок, и в нем мало веселого. Не подпрыгивай высоко, — предупреждает Лец, — иначе из-под тебя могут утащить землю.

Мы едем дальше, осторожно подпрыгивая на ухабах. И свет наших фар рассекает ночь подобно мечу, который вырвал у врага пан Пратхавец.

Пан Пратхавец лежал под своим камнем и думал о жизни. Что можно думать о жизни? Ну вот, думал он, погода снова испортилась. А, да бог с ней, с погодой, не в ней счастье.

Гирудина возится по хозяйству. Она встает рано утром и сразу начинает возиться. И возится целый день, до позднего вечера. Пускай. Пан Пратхавец не собирается ей мешать. Сам-то он понимает, что не в хозяйстве счастье.

Пан Пратхавец выбирается из-под камня и идет к соседу Мечехвосту. Препротивный тип, смотреть не хочется, но ведь в конце концов можно и не смотреть. Просто посидеть, поговорить по-соседски.

— Добрый день, пане, — говорит сосед Мечехвост, — чудесная погода, не правда ли?

— Правда, — соглашается пан Пратхавец, не желая по пустякам вступать в спор.

— Как жизнь? — спрашивает сосед Мечехвост.

— Спасибо, не жалуюсь.

— И напрасно. С такой пиявкой, как ваша, трудно прожить, не жалуясь.

— Ну что ж, — вздыхает пан Пратхавец, внутренне не соглашаясь. Ему не нравится, как Мечехвост называет его Гирудину, да и вообще вмешивается в его жизнь. Жизнь как жизнь, не в ней счастье.

— Такие наши дела… — говорит пан Пратхавец, отводя глаза, потому что ему противно смотреть на соседа.

Мой друг физиолог едва не налетает на столб, который, воспользовавшись темнотой, каким-то образом выбежал на середину дороги. После этого мы все молчим, общими силами стараясь не сбиться с курса.

Я думаю об этой стране, о которой прежде знал только по книгам. О стране гордых рыцарей, воевавших от моря до моря. Но рыцари ушли, оставив в музеях свои доспехи, а по музеям ходить не хочется — слишком уж там все мертво.

Я не бываю в музеях. Я просто хожу по этой земле, дышу этим воздухом. Иногда забредаю в пустые костелы, до того величественные, что хочется молиться — только не знаешь, кому.

Меня занимают названия. Кафе «Под орлом», парикмахерская «Фигаро» — в честь знаменитого цирюльника из Севильи, клуб Тринадцати муз. Почему тринадцати? На этот вопрос никто не может ответить. Ну, девять официальных, плюс музы кино, живописи, архитектуры. А тринадцатая? Возможно, это и есть муза туризма, муза дальних странствий, как ее принято называть?

— Прошем пана, цо то ест за брама?

— Брама портова, — подбираю я польские слова, вместо того, чтоб поговорить по-русски с русским человеком.

Всюду туристы. Они ходят за экскурсоводом, как дети за фребеличкой, то разбредаясь по сторонам, то опять собираясь в кучу. Они слушают и, плохо понимая язык, пытаются уловить интонацию. Вот этот замок, судя по интонации, относится к пятнадцатому веку, а этот — к четырнадцатому…

В Мендзиздрое босой швед заедает пиво буханкой хлеба. Он очень общителен, но не знает польского языка. И тогда, чтоб как-то наладить контакт, швед поет для поляков на французском языке русскую песню «Я люблю тебя, жизнь».

Варшава…

Между Дворцом культуры и науки и остальным городом на первый взгляд нет ничего общего, но на самом деле между ними существует определенная связь: с башня Дворца видна вся Варшава — со всей Варшавы видна башня Дворца.

Я не поднимался на эту башню, чтобы посмотреть на Варшаву сверху, — мне кажется, что любой взгляд сверху искажает действительность. Я смотрел на Варшаву с улиц, и дома не заслоняли мне города, потому что и они ведь были Варшавой. И колонна Зигмунта была Варшавой. И киоски «Ruch» были Варшавой.

Памятник героям гетто закрыт на ремонт. Он окружен решеткой лесов, и герои словно бы рвутся выйти из-за решетки, чтобы напомнить о себе живым.

Памятники нуждаются в ремонте. Памятники смертны, как люди. И что было бы с памятниками, если бы их не поддерживала бессмертная память людей?

Фредерик Шопен. Он сидит свободно, и даже камень не сковывает его. Огромный, но совсем не величественный. Лысый толстяк с портфелем величественный, но далеко не огромный — фотографируется на фоне Шопена, вернее, внизу, у пьедестала, с трудом доставая до ног. Небольшие люди должны бы иметь при себе постаменты.

— Скоро Быдгощ, — говорит мой друг, — там и заправимся.

Пан Пратхавец спешит на службу. Он работает у Тритона, который совсем не разбирается в делах, и за него разбирается в делах пан Пратхавец. Но он старается делать вид, что не очень разбирается, во всяком случае — хуже пана Тритона. Иначе можно потерять место, а кто тогда будет содержать Гирудину? Конечно, Гирудину найдется кому содержать, но хотелось бы, чтобы это был он, пан Пратхавец.

— Ну, что там у нас в болоте? — спрашивает его Тритон, плохо разбираясь в делах.

— В болоте как в болоте, — отвечает пан Пратхавец, хорошо разбираясь в делах.

— А как вам понравилась моя идея? — спрашивает Тритон, имея в виду идею пана Пратхавца.

— Очень понравилась, — отвечает пан Пратхавец, имея в виду то же самое.

Потом он садится и начинает служить.

Он пишет письма, которые подпишет потом Тритон, и сочиняет указания, которые получит потом от Тритона. А в перерыве между письмами и указаниями он вспоминает город Краков, в котором его принимали в Королевском дворце. Кажется, он приехал туда на белом коне. На белом или на каком-то другом? Теперь уже трудно припомнить…

История — моя поздняя любовь, в школе мы с ней не понимали друг друга. Я не выносил этих деятелей, которых нужно запоминать вместе с датами рождения и смерти, а также значением, которое они имели для последующих деятелей. Может быть, человек, который не имеет еще своего прошлого, не способен вообще думать о прошлом?

Теперь я люблю прошлое. Прошлое — это будущее, которое уже позади. Это пройденный материал, который надо всегда повторять, чтобы правильно усваивать новое. Краков — это история. Освенцим — это история. На старом еврейском кладбище в Кракове стоит большая стена, сложенная из осколков разрушенных гитлеровцами надгробий. На каждом осколке — обрывки слов: память умершим и поруганным. Кому полслова, кому одна буква… Эта стена тоже история…

Щецин. Польский город, который долго принадлежал Пруссии. Метрового роста слова: МЫ СЮДА НЕ ПРИШЛИ, МЫ СЮДА ВЕРНУЛИСЬ. В Щецине мне показали дом, в котором жила принцесса Ангальт-Цербстская — до того, как стала русской царицей Екатериной II.

Новый Старый город, построенный на месте разрушенного в войну Старого города. Никто не даст ему его лет, от него веет действительной стариной, которая в данном случае предпочтительней молодости. Потому что старина это история…

Быдгощ давно позади, ночь позади — она сошла на какой-то там станции. И сразу стало видней — и смотреть, и думать…

— А все же этот Пратхавец никчемный тип. И Гирудина его вздорная баба…

— Ну что вы, как можно так говорить? Вы совсем не знаете пана Пратхавца!

Пан Пратхавец — это рыцарь на белом коне. Он воевал за свою страну, защищая ее от иглокожих и двоякодышащих. А потом пришли рептилии, которые задумали всех превратить в пресмыкающихся. Они опутали землю колючей проволокой, и пан Пратхавец оказался с той, внутренней, стороны. Но он все равно боролся.

Сейчас он далеко и, наверно, тоскует по своей стране, по своему любимому городу Кракову. Он вспоминает, как бродил по его улицам, когда все уже спали, а он не хотел уснуть, потому что для этого нужно было закрыть глаза — а как закрыть глаза перед такой красотой? Может быть, сейчас в той, чужой стороне он затевает войну с хищными иглокожими, может, спасает беззащитных моллюсков, которые сами не могут за себя постоять?

Мне стыдно. Я действительно плохо подумал о пане Пратхавце. Нет, он не дружит с Мечехвостом и не служит Тритону, он воюет с ними, как подобает благородному рыцарю.

Пан Пратхавец, рыцарь на белом коне. Это ничего, что о нем пишут в учебниках зоологии. Ведь когда дело идет о доблести, о верности и любви, нельзя слишком доверять зоологии. В конце-то концов не в ней счастье.

БИФы

Слово БИФ происходит от слова БИТ, обозначающего в науке единицу информации. Замена одной буквы придает этому научному термину дополнительное значение, и теперь его следует понимать как единицу ИНФОРМАЦИИ и ФАНТАЗИИ. В качестве литературного жанра БИФ не следует путать с МИФОМ, поскольку своими корнями он уходит не в историю, а в естественные науки. Соединяя единицу научной информации с единицей информации фантастической, БИФ рождается сам, неся в себе уже две единицы.

СТАРЫЕ И НОВЫЕ СКАЗКИ (Трактат)

Сказки о животных — древний жанр, но часто в них животным приписывались качества, которые им в действительности не были присущи. Например, самым глупым в сказках считают осла. А между тем, современная наука считает, что осел — очень умное животное. Правда, дикий осел. А глуп — домашний осел. Но тут возникает вопрос: то ли он поглупел оттого, что его одомашнили, то ли одомашнили только самых глупых ослов (возможно, глупые легче поддаются одомашниванию)? Если эта глупость не от природы, а от воспитания, то зачем же винить в ней осла?

Еще сказки глупой считают свинью. Возможно, потому, что она не понимает простой истины: чем скорее растолстеешь, тем скорее помрешь. Человек это понимает, старается себя ограничивать, а свинья не понимает и толстеет себе во вред. Может, ее потому и считают глупой?

Но современная наука утверждает, что свинья тоже умное животное. На одном из конкурсов, которые ученые устраивают для животных, чтобы проверить их сообразительность, свинья по своим показателям оказалась выше собаки. Первое место в этом конкурсе, конечно, заняла обезьяна. Во-первых, потому, что она действительно умное животное, а во-вторых, обезьяна родственница всей судейской коллегии, как бы она не заняла первого места? Второе место заняла лиса, третье — енот, а четвертое — свинья. А пятое собака. Что интересно, что шестое место, сразу же за собакой, занял баран. А ведь он у нас все равно, что осел, — не в научных, конечно, а в бытовых разговорах. Но самое интересное — это то, что мышка заняла девятое место, а кошка — одиннадцатое. В природе это закономерность: те, которых едят, всегда умнее тех, которые их едят. Наука утверждает, что хищные птицы самые глупые среди птиц. Орел глупее курицы и глупее воробья, хотя сказки подняли его на такую высоту, на какую его никогда не подняли бы собственные крылья.

Так наука развенчивает старые сказки. Но вместо них она открывает новые. В природе много сказок, их нужно только открыть.

К примеру, живет в Индийском океане рыба тонкинский апагон. На большой глубине, в вечной темноте, где приходится пользоваться собственным освещением. И апагон пользуется, у него целых три фонаря, но почему-то все эти фонари у него в желудке. Наука до сих пор не может дать ответ: зачем он освещает собственный желудок? А сказка может, она отвечает так: вероятно, апагон следует призыву древних философов. Философы призывали: познай самого себя! Апагон познает себя, но вокруг него не прибавляется света.

А жучок ломехуза? Он живет в муравейнике и пользуется большой популярностью у муравьев. У него такое свойство: если его полизать, приходишь в состояние опьянения. Муравьи это любят. Они собираются вокруг ломехузы и начинают его лизать — за успех дела, за здоровье родственников. И чем больше они налижутся, тем значительней их потери. Потому что ломехуза уничтожает их детей, разоряет их муравейник… В общем, как это всегда бывает в подобных случаях.

Имеющий уши да слышит… Как раз этого нельзя сказать о змее. У змеи нет ушей — какая жалость! Вокруг столько новостей, столько разговоров — и все это мимо ушей, мимо ушей, потому что ушей змея не имеет… По земле ползают слухи, и змея тоже ползает, припадает к земле в надежде что-то услышать. Она извивается и даже рот открывает, чтоб было слышней. И действительно — так вроде слышней. Слышно, как ветер шипит в листве, как шипят в небе птицы, слышно, как шипит целый мир… Потому что змея слышит — жалом.

Не знаю, как у змей, а у нас, людей, до сих пор не решена проблема идеального мужа. Каждая женщина ищет идеального мужа, но находит не идеального, начинает его переделывать в идеального… Это долгий и мучительный процесс, никогда не дающий положительного результата. И кое-кто уже начинает подумывать: а может быть, идеальный муж вообще не существует в природе?

Им в утешение можно сказать: идеальный муж существует. Он живет в Австралии на дереве эвкалипте. Это медведь коала.

В чем его идеальность? Ну, во-первых, в том, что он совершенно не пьет. Он не пьет даже воды — так принципиально к этому делу относится. А во-вторых, он носит свою жену на руках. Верней, на спине, потому что лапы у него заняты. Они заняты по двум причинам: во-первых, потому, что он всю жизнь лазает по деревьям, а во-вторых, — у него семья, а когда имеешь семью, тогда все лапы заняты. Если ты, конечно, идеальный муж.

Идеальные жены встречаются чаще, и за ними не нужно ездить в Австралию. Они встречаются на каждом шагу, но мы проходим мимо, мы ищем красивых, а идеальные редко бывают красивыми.

Вот муравьиха. Что в ней особенного? А муравьиха — идеальная жена.

Когда муравьиха полюбит, у нее вырастают крылья. Ну, крылья вырастают у всех, кто полюбит, но у муравьихи они вырастают в буквальном смысле. И тогда она летает и любит. А когда отлетает и отлюбит, она опускается на землю и сама обламывает себе крылья, чтобы больше уже никогда не любить.

Услышав об этом, одна женщина задала нетерпеливый, но вполне естественный вопрос:

— Скажите, а на следующий год у нее вырастают крылья?

Хотелось ей ответить: «Да, вырастают. И на следующий год, и на следующий месяц, да чего там, на следующий день вырастают крылья и опять летай!» — но мы ведь здесь не сказки рассказываем. Это в старых сказках можно было рассказывать что угодно, а в новых нужны факты, одни только факты, как требует наш научный, рационалистический век.

НАКОРОТКЕ СО ВСЕЛЕННОЙ

Со Вселенной Земля разговаривает на коротких волнах.

Короче говоря… Еще короче…

Лишь короткие волны пробиваются в космос, а длинные не в состоянии оторвать себя от Земли.

Поэтому будем кратки — чтоб нас услышали.

ЗАКОН ВСЕМИРНОГО ТЯГОТЕНИЯ

У Вселенной непорядок с одной Галактикой.

— Что с тобой, Галактика? Как-то ты вся затуманилась.

— Да вот, Солнце тут есть одно…

У Галактики непорядок с одним Солнцем.

— Откуда у тебя, Солнце, пятна?

— С Землей что-то не ладится…

У Солнца непорядок с одной Землей.

— Что у тебя, Земля, там происходит?

— Понимаешь, есть один Человек…

У Земли непорядок с одним Человеком.

— Что с тобой, Человек?

— Бог его знает! Вроде ботинок жмет…

Один ботинок — и тяготит всю Вселенную!

1965

БОЛЬШОЕ НЕБО

Когда-то небо было маленьким, и тогда оно было все на виду, и, чтоб его рассмотреть, не нужно было никаких телескопов. Небо было маленькое, и звезды на нем были маленькие, и Солнце, и Луна… И все это вертелось вокруг Земли, которая одна в то время была большая.

Много было забот с этим маленьким небом. То оно в тучах, то в молниях, то потемнеет средь бела дня, то всю ночь светится — не угомонится. И Земля затмевалась его затмениями и обливалась его дождями — потому что она, Земля, была большая, а небо было еще маленькое.

Но прошли годы, и небо выросло. Теперь оно не вертится возле Земли, а Земля вертится по его небесным законам. И если раньше оно было все на виду, то теперь за ним не уследишь в самые, мощные телескопы…

Но Земля есть Земля, и она по-прежнему затмевается его затмениями и обливается его дождями, да еще сокрушается его катастрофами, которые, как это всегда бывает, доходят до нее через тысячи световых лет.

Маленькое небо — маленькие хлопоты, большое небо — большие хлопоты… Небо теперь очень большое, поэтому так много хлопот у Земли.

СВЯЗЬ МИРОВ

Пульсары… Позывные из космоса… Кого зовут они, о чем торопятся сообщить?

Земля ждет из космоса хороших вестей, ей хочется услышать что-то приятное, радостное. О далеких цивилизациях, о разумных мирах…

Но пульсары приносят другие известия… Катастрофа в районе Крабовидной туманности, катастрофа в районе туманности «Вега-Х»…

Сигналы, сигналы… По небесным законам, далеким от нужд земных, миры во Вселенной общаются между собой — главным образом подавая сигналы бедствия.

КЛИМАТ ПЛАНЕТ

Молодая Венера спокойна, погодой не переменчива, не слишком ветрена, но и безветрием не страдает. А старый Марс — волнуется, горячится, ветрами свистит, что ни день меняет погоду.

Венере зачем горячиться? Она и без того горяча.

А Марс давно остыл. Поэтому он горячится.

ЗВЕЗДЫ

В звездную ночь песчинки смотрятся в небо, как в зеркало, и каждая легко находит себя среди других, подобных ей песчинок.

Это так просто — найти себя: стоит только посмотреть в небо и поискать самую яркую звезду. Чем ярче звезда, тем легче жить на свете песчинке.

КАРЛИКИ И ГИГАНТЫ

В мире звезд удельный вес карлика намного выше удельного веса гиганта.

Поэтому среди звезд больше карликов, чем гигантов.

И это понятно: когда удельный вес гигантов почти сведен к нулю, каждая звезда предпочитает остаться карликом.

КОСМИЧЕСКАЯ ПЕДАГОГИКА

Что-то притягивает комету к Солнцу, а что-то отталкивает от него. Когда сильно отталкивает, комета распускает хвост — так, что перечеркивает им все небо. А когда больше притягивает — она поджимает хвост и покорно приближается к своему светилу.

В этом есть что-то простое и человеческое: когда отталкивают, хочется распустить хвост.

Правда, Солнце отталкивает не саму комету, а лишь ее хвост. Не было бы хвоста, никто б ее не отталкивал.

Но с другой стороны — не отталкивали бы, не было б хвоста.

ЖИЗНЬ СВЕТА

Звездный луч пронзает космос насквозь, он ясно видит свой путь в темном, безжизненном космосе… А попав на Землю, луч начинает дрожать, спотыкаться о каждый фонарь, пока совсем не пропадет, не затеряется в земной атмосфере…

Луч света в темном царстве чувствует себя хорошо.

Погибает же он — в светлом царстве.

МОГУЩЕСТВО МАЛЫХ

Маленькие частицы летят, оторвавшись от Солнца… Огромные планеты не решаются от него улететь, подчиняясь силе его притяжения, а крохотные частицы улетают от Солнца.

Откуда у них эта смелость, вернее, дерзость (потому что смелость малых принято называть дерзостью)? Может, они не понимают законов всемирного тяготения?

Может, не понимают… А скорей — потому, что у них нет ни массы, ни веками обжитых орбит, благодаря которым планеты вертятся около Солнца. У них нет ничего, чем принято дорожить во Вселенной, и потому они летят, и несут с собой свет, и зажигают над Землей северные сияния…

ИЗМЕРЕНИЕ БЕСКОНЕЧНОСТИ

Миллионы световых лет — что это: время или пространство?

Это пространство, которое существует только во времени, и это время, которое существует только в пространстве… Пространство огромное и пустое, и время огромное и пустое… Развернуться есть где, да нечему: все, что в мире имеет смысл, измеряется часами и метрами, миллионами же световых лет измеряется пустота.

Пустота… Она начинается там, где стирается грань между временем и пространством.

МОЛНИИ СРЕДИ МОЛНИЙ

Есть среди молний чудаки. Идеалисты…

Здраво рассуждая, что нужно молнии на земле? Ей нужен какой-нибудь домик, какой-нибудь садик, чтобы за что-то зацепиться и продлить свою молниеносную жизнь.

Потом она, конечно, погаснет, но все же оставит какой-то след. Пусть небольшой, какой оставляют на земле молнии…

Но есть среди молний чудаки: они летят не к земле, а в противоположную сторону. Сорвавшись с облака, они устремляются вверх, в неземные миры. Им никогда не долететь до этих миров, потому что жизнь коротка, у молний жизнь коротка и рассчитана на земную дорогу. И путь у молвив короткий, веками проторенный путь — к земле.

А они устремляются в небо. Чудаки. Летят и гаснут, не успев далеко улететь, не сумев продлить своей молниеносной жизни. Для чего они вспыхнули? Что оставят после себя?

Они оставят землю, ее сады и дома, несожженный мир, который давно превратился бы в прах, если б не было в нем вот таких чудаков… Идеалистов…

ЛЕДОВИТЫЙ ОКЕАН

У Северного Ледовитого океана были неледовитые времена, когда он свободно плескался, ничем не скованный. И все у него было хорошо, и ни о чем бы ему не думать, ни о чем не печалиться — только плескаться. Но неледовитые времена Ледовитого океана были для земли самыми ледовитыми. Эпоха Великого оледенения, льды, как реки, текут по земле, а реки не текут, потому что они скованы льдами.

Казалось бы, хорошо. В целом мире оледенение, а у тебя все нормально, температура выше нуля. Плещись на здоровье, благословляй судьбу, что ты не в таком положении, как другие. Так нет же.

— Могу ли я спокойно плескаться, когда на земле эпоха Великого оледенения? — спросил себя Ледовитый, а в то время Неледовитый океан.

На этот вопрос можно ответить по-разному. Можно ответить просто:

— Оледенение? Какое оледенение? Лично я не вижу никакого оледенения…

Можно ответить иначе:

— Эпоха эпохой, но ведь один раз живем. И почему б не пожить, когда тебе созданы все условия?

А можно и так ответить:

— Великое оледенение? Ну и пусть о нем думают великие океаны. А я океан маленький: в шесть раз меньше Индийского, в семь раз меньше Атлантического, в четырнадцать раз меньше Тихого — какой с меня спрос?

Можно было ответить. Но он ответил не так. Нет, сказал он себе, в такое время я не имею права плескаться, хотя имею возможность плескаться. Возможность — это одно, а право — это другое.

И он заковал себя во льды.

Он, самый маленький из океанов, принял на себя льды всей земли, хотя его, казалось бы, дело маленькое…

С тех пор на земле прекрасная погода: плещутся океаны, зеленеют материки. Но не плещется Ледовитый океан, он стоит, закованный в ледяные латы. У Северного Полюса, на своем неизменном посту…

И пока он так стоит, земле не страшны ледники, ей не страшны никакие великие оледенения.

АНТАРКТИДА

Когда-то Антарктида была такой же, как все, землей, теплой и открытой. Ее согревало солнце и орошали дожди, и она цвела не хуже других земель, добрая земля Антарктида. А потом…

Неизвестное тело ворвалось на Землю из космоса, огромное раскаленное тело насквозь прожгло материк и оставило на нем глубокую рану. Пятьсот километров в диаметре — такая рана вряд ли когда-нибудь зарастет.

Раны, которые не зарастают, иногда покрываются льдом. Чтобы не вызывать сочувствия, не бросаться в глаза, они покрываются льдом равнодушия… Но они болят. Там, подо льдом, они болят, эти раны.

Их бы исцелили лучи и дожди, как исцеляют они все на земле, — но не пробиться сквозь толщу льда, ни дождям, ни лучам не пробиться.

Давным-давно не цветет древняя земля Антарктида. Потому что на теле ее рана и рана эта покрыта льдом.

Раны, которые не зарастают, иногда покрываются льдом, а раны, покрытые льдом, никогда не зарастают.

МНОГО ЛИ РАСТЕНИЮ НУЖНО СВЕТА?

Когда живешь в хороших условиях, когда все у тебя есть — и тепло, и пища, — зачем тебе свет?

Конечно, немного света не помешает: чтобы лучше зеленеть, чтобы листьям, как говорится, была работа. Небольшая работа. Потому что зачем же большая работа, когда есть и пища, и тепло?

Когда все есть, много ли растению нужно света?

Опыт показывает, что немного. Ведь хорошие условия можно создать и в тени, и даже в полумраке. Света нет, а условия есть.

Опыт показывает, что лишь те растения, которым чего-нибудь не хватает пищи не хватает или просто тепла, — только те растения по-настоящему тянутся к свету.

ЭНЕРГИЯ СОЛНЦА

Океан потребляет восемьдесят процентов поступающей на землю солнечной энергии.

Не за особые заслуги, не по чрезмерным потребностям, а по безразличию Солнца, которое одинаково светит всем, выдавая это за высшую справедливость.

ЕСЛИ ЗАГЛЯНУТЬ НА ДНО ОКЕАНА…

Океан дал земле жизнь, он первый превратил неорганическую материю в органическую, за что органическая материя ему благодарна. Но если поглубже в него заглянуть…

Если поглубже заглянуть, можно увидеть то, что происходит на дне океана. А там происходит такое, что даже страшно вообразить…

На дне океан превращает органическую материю в неорганическую.

Прямо, непосредственно, минуя все переходные формы, он превращает органическую материю в неорганическую…

— Я вас всех породил! — басит океан.

Породил, породил, и за это тебе благодарны. Три миллиарда лет благодарны. Ты дал земле жизнь, так зачем же ее отнимать? Заслуги заслугами, но зачем разрушать, убивать? Зачем превращать органическую материю в неорганическую?

ЕСЛИ САХАРУ ПОГЛУБЖЕ КОПНУТЬ…

Если Сахару поглубже копнуть (примерно до двух с половиной километров), то под ней обнаружится море. Такое большое, как Черное, Белое и Красное моря, вместе взятые. И все это зарыто на такой глубине — для чего, спрашивается? Зачем эта внешняя сухость, когда внутри у тебя моря? Чтобы казаться неприступней?

Но зачем?

Ведь даже те, у кого в глубине пустыня, стараются этого не показывать. А у Сахары такое богатство, и она его прячет от глаз.

Недавно в науке прошел слух, что Сахара движется к Атлантическому океану. То ли для того, чтобы самой ороситься, то ли для того, чтобы осушить океан? Чем грандиознее замыслы, тем их труднее понять, и пока еще трудно понять: зачем Сахара движется к океану?

Может, если ее поглубже копнуть… Пора уже, пора ее поглубже копнуть, чтобы сразу получить ответ на все вопросы.

ОБЫКНОВЕННОЕ ОЗЕРО ТИТИКАКА

Три тысячи восемьсот двенадцать метров над общепринятым уровнем — вот на какую высоту поднялось озеро Титикака. А когда поднимаешься на такую высоту…

Конечно, о тебе начинают поговаривать.

А собственно-почему не поговорить? Если маленькое озеро сумело подняться над своей водной стихией… Может быть, у него глубина? Может быть, несметные внутренние богатства?.. Тихий океан внизу. Атлантический внизу. А кто вверху? Озеро Титикака.

Легенды, легенды…

Титикака плавает в облаках легенд…

Вернее, плавало раньше, потому что со временем облака рассеиваются.

Прошло время, рассеялись облака, и мир увидел озеро Титикака.

Обыкновенное озеро Титикака на необыкновенной для озера высоте.

ПОТЕРПЕВШИЕ НА ЗЕМЛЕ

Облака рождаются в океане и терпят бедствие на земле, осыпаясь дождями, расшибаясь о камни и сухую земную твердь. И они высаживаются в какой-нибудь луже, как Робинзон на необитаемом острове, и плывут посреди грозной стихии, земли, попутным ручейком или попутной речушкой в большие попутные реки, а там — на родину, в океан.

А за ними вырастают леса, расцветают сады, оживает земля, напоенная влагой.

Если ж нет ничего попутного — ни рек, ни ручейков, — они уходят под землю. Они проходят сквозь землю, сквозь эту сухую твердь, и ничто не может их остановить: ведь они идут к своему океану. В подземной темноте, натыкаясь на камни и руды, они идут к своему океану — через многие километры, через суглинки, известняки и пески…

А над ними зеленеют поля и созревают колосья. И живет, и дышит над ними земля…

И они возвращаются в океан. Чтобы вторично родиться облаком, и в десятый, и в сотый раз родиться облаком в океане. И всякий раз терпеть бедствие на земле.

А она зеленеет, земля, расцветает и хорошеет, и плывут над ней облака, идущие с океана…

И все, что она имеет, все, чем земля хороша, сделали те, кто на ней потерпел бедствие…

ДВА ГОЛЬФСТРИМА

Гольфстрим, текущий с юга на север, и Гольфстрим, текущий с севера на юг, — это, по сути, два разных Гольфстрима.

Один из них, молодой и горячий, мчится с юга на север со скоростью девяти километров в час.

— Какой темперамент! — удивляются воды северных морей и теплеют от удивления, что вот, оказывается, и в наших широтах не все промерзло насквозь, есть еще у нас свои Гольфстримы!

А Гольфстрим течет. Сначала у самой поверхности, как это бывает у молодых и горячих, а потом все глубже и глубже… глубже и глубже…

И вот уже над ним два километра воды.

Течет Гольфстрим, а соседние воды его охлаждают:

— Куда ты спешишь, Гольфстрим? Чего горячишься? Пора бы тебе поостыть. Там, наверху, знаешь, какие льды? Их, Гольфстрим, не согреешь…

Гольфстрим уже и сам понимает, что их не согреешь. Теперь он все понимает — на такой глубине.

И он остывает. И поворачивает назад. Потому что когда остынешь, всегда поворачиваешь назад.

Теперь ему спешить некуда, и он движется с прохладцей. Полкилометра в час. На глубине почти в три километра.

А над ним, текущим с севера на юг, течет он, Гольфстрим, с юга на север. Молодой и горячий, со скоростью девяти километров в час.

И северные моря теплеют от удивления, что вот, оказывается, и в их широтах не все промерзло насквозь, есть еще у них свои Гольфстримы.

ВУЛКАНЫ

У вулканов много тепла, которое они спешат поскорей отдать и потому извергают его, обжигая, но не согревая…

Теплоту ведь тоже нужно уметь отдать. Чтобы благие порывы не стали стихийными бедствиями.

ПОДЗЕМНОЕ НЕБО

Подземные руды по-своему видят мир и рисуют его, не выходя из своих подземелий. На каждой травинке, на каждом цветке, до которого смогут из-под земли дотянуться. Это большое искусство — раскрасить лепестки так, чтобы они потом зацвели и заиграли на солнце, особенно если не видишь солнца и не видишь самих лепестков, да и красок своих — тоже не видишь…

У каждого металла свои краски и свои излюбленные цветы. Железо золотит листья полыни, молибден разрисовывает лепестки мака…

И, может быть, потому краски мира так хороши, что они созданы в недрах земли, и самое яркое небо — то, которое создано воображением подземелья.

ПОТОМКИ ПЕРВЫХ

Первый солнечный луч, открывший необитаемую планету Земля, оставил здесь большое потомство.

Огненный луч — от первых костров… Газовый луч… Электрический луч…

И наконец, луч лазера. Всесильный луч, который, по примеру своего далекого предка, может быть, проникнет на другие планеты.

И что оставит он там?

Хотелось бы — чтоб тоже лучи.

Лучи должны рождать только лучи, а не мрак, которого и без них достаточно в космосе.

РОЖДЕНИЕ СИЛЫ

Мягкое олово приобретает твердость в соединении с еще более мягким графитом.

Потому что когда видишь еще более слабого…

Часто силу рождает слабость. Слабость, которую хочется защитить.

Может быть, с этого началась история нашей планеты.

ВОЗРАСТ ЗЕМЛИ

Легкий гелий улетает с Земли, и легкий водород улетает с Земли, а оседает на Землю все тяжелое.

Тяжелый кремний. Железо. Тысячи, миллионы тонн. Вся тяжесть космоса ложится на плечи Земли — с каждым днем все больше и больше…

Да, возраст — это не годы и даже не века. Возраст — это то, что происходит с Землею. Когда все легкое улетает, исчезает неизвестно куда. А на плечи ложится тяжелое — неизвестно откуда…

КОСМОС

Падает космос на Землю. Дождями метеоритов, космической пылью, потоком частиц… Оседает космос на Землю. Приживается на Земле.

Со своим космическим холодом и безразличием ко всему. Со своими вспышками, взрывами и космическими катастрофами. С черной ночью и такими далекими звездами, что до них невозможно когда-нибудь долететь.

Оседает космос на Землю. С каждым веком все больше… С каждым годом все больше… С каждым днем…

И уже не знаешь, чего на Земле больше: Земли или космоса? Тепла или света? Ночи или дня?

В каждом растении — космос.

В каждом строении — космос.

В каждом движении, в каждом брошенном взгляде.

Чего на Земле больше: Земли или космоса?

Трудно сказать.

Поэтому так дорого нам все земное.

КОСМОС

Падает космос на Землю. Дождями метеоритов, космической пылью, потоком частиц… Оседает космос на Землю. Приживается на Земле.

Со своим космическим холодом и безразличием ко всему. Со своими вспышками, взрывами и космическими катастрофами. С черной ночью и такими далекими звездами, что до них невозможно когда-нибудь долететь.

Оседает космос на Землю. С каждым веком все больше… С каждым годом все больше… С каждым днем…

И уже не зияешь, чего на Земле больше: Земли или космоса? Тепла или енота: Ночи или дня?

В каждом растении — космос.

В каждом строении — космос.

В каждом движении, в каждом брошенном взгляде.

Чего на Земле больше: Земли или космоса?

Трудно сказать.

Поэтому так дорого нам все земное.

ВСЮДУ — СРЕДИ СВОИХ

Как будто некуда насекомым спешить, но по земле они не ходят, а бегают. На свиданье — бегом. Со свиданья — бегом. Всюду бегом. Только бегом.

Потому что мир вокруг них большой, а они в этом мире маленькие. А в большом мире маленьким приходится хорошенько побегать.

Но зато как бегают насекомые! Лошадь бегает прекрасно, по по стене она не побежит. И по потолку не побежит. А насекомые вот — бегают.

Какие силы их держат, когда они бегают по потолку?

Их держат молекулярные силы. Силы тех молекул, которые составляют и стены, и потолок, и вообще любую поверхность.

Молекулы маленькие, но есть у них силы, способные поддержать. Лошадь они не поддержат. Слона не поддержат. А насекомых поддерживают.

Потому что насекомых больше некому поддержать.

Потому что маленькие должны поддерживать маленьких.

СЕМЕЙСТВО ТОЛКУНЧИКОВ

Сказать по правде, какой из Толкунчика жених? Нос длинный, ноги длинные, а голова такая маленькая, что даже закрадывается сомнение: сможет ли Толкунчик подумать о семье? Да, на такого поглядишь — не обрадуешься. Муха он или не муха? Ножищи кривые, лохматые, а по всему телу плешь. Как будто, когда засевали Толкунчика, начали с его ног, а на остальное не хватило посевного материала. А нос у Толкунчика — что портновская игла. Такой бы нос Муравью-Портному, Муравей-Портной сколотил бы на нем состояние. А Долгоносик-Фрачник уж такой бы сшил себе фрак! Но Толкунчик не портной, и никакой он не фрачник. На него хоть шей, хоть не шей главное снаружи останется.

Такой он, Толкунчик. Не подарок. Тем более не свадебный подарок, и уж конечно, не в качестве жениха. Поэтому, чтобы как-то поднять это качество, Толкунчик является к своей невесте с подарком. Он приходит с мешком, как какая-нибудь Бабочка-Мешочница, а в мешке у него мошка или мушка, словом, приданое. При другой внешности можно приданое взять с невесты, но при такой внешности спасибо, что хоть от тебя соглашаются взять.

Впрочем, тут дело не только во внешности. Тут дело в характере невесты, вернее, жены. Потому что как только невеста становится женой, она готова съесть своего мужа Толкунчика.

Пока она невеста, она готова его любить (хотя любить Толкунчика — это, можно сказать, подвиг). Но едва став женой, она готова съесть своего мужа Толкунчика…

Что имеем, не храним… Бабочка-Мешочница вообще без мужа живет, вот бы она, наверно, любила своего мужа! Но она живет без мужа, да и жизни ее каких-нибудь несколько минут. Без мужа долго не проживешь. Дать Бабочке-Мешочнице мужа, она бы, конечно, пожила, да еще бы благодарила. А жене Толкунчика этого не понять, она считает, что без мужа она не останется. Разве на свете один Толкунчик? На свете много толкунчиков. С таким носом.

Следила бы за своим носом, это было бы самое правильное. У самой нос, что твой шприц, что твой заступ. Дали б такой шприц Жуку-Пилюльщику, он бы весь мир вылечил без пилюль, а Жук-Могильщик с таким заступом всех уложил бы в могилу. И в общем, если честно сказать, у Толкунчика жена ничуть не лучше Толкунчика.

Но это если честно сказать. А вы пробовали ей честно сказать? Ну-ка, ну-ка, попробуйте! Вот когда вам пригодятся ваши длинные ноги!

ЧЕТЫРЕ ПРАВИЛА ПРОСТЕЙШИХ

Каждый простейший знает свою клетку, и его не интересует, что происходит в клетке, где обитает его сосед.

Первое правило простейших: _мой дом — моя клетка_.

Нападение — тот единственный случай, когда одноклеточные объединяются, чтобы одолеть многоклеточного врага. И тут вступает в силу второе правило простейших: _много одноклеточных сильней одного многоклеточного_.

Конечно, можно было бы объединиться на другой основе, например, на основе любви. Но у простейших нет любви. Даже потомство они производят без любви. Третье правило простейших: _для того, чтоб продолжить род, нужно не соединиться, а разделиться_. И они делятся, каждый делится сам по себе и сам по себе производит потомство. Родители не умирают, они переходят в детей. И дети не умирают, они переходят во внуков.

Четвертое правило простейших: _ни один простейший не смертен_. Иллюзия бессмертия, без которой простейшие не могут существовать. Для того, чтобы простейший существовал, он должен верить, что тело его бессмертно. Не душа, а именно тело. Потому что не могут в одной маленькой клетке поместиться и тело, и душа.

КАРАПУЗИК

Жук Карапузик только и делает, что притворяется мертвым. Чуть какой шум, чуть какой стук или треск, а Карапузик уже мертвый. Это он так притворяется.

Мертвому не так страшно, да и вообще как-то спокойнее. Лучше уж притворяться мертвым, чтоб не умереть от страха, чем умирать от страха, а притворяться живым.

ОПЫТ ЖИЗНИ

Опоссум так ловко притворяется мертвым, что даже падает с дерева и уже сам не может сказать, мертвый он или живой.

А что вы думаете — в этом так просто разобраться? Когда всю жизнь притворяешься, только и знаешь, что притворяешься, как тут сказать с уверенностью — опоссум ты или уже не опоссум?

ЛЮБОВЬ К ЖИЗНИ

Тритон — большой жизнелюб. Его можно заморозить, задушить и даже засушить на несколько лет — и все равно он оживет:

— Вот он я! С того света вернулся…

И опять он живет, и опять жизни радуется — той самой жизни, которая сушила его и морозила, так что не поймешь, была это жизнь или смерть. Ну, а если не поймешь, будем считать это жизнью. Надо же как-то жить! Тритону обязательно надо жить, иначе он себе жизни не представляет.

У него, земноводного, две стихии, земля и вода, и он лавирует между этими двумя стихиями. Он смотрит, где какие условия жизни. Конечно, бывают такие условия… Но для него любые условия — это прежде всего условия жизни. Потому что Тритон любит жизнь.

Если бы тарпаны и странствующие голуби по-настоящему любили жизнь, они бы не рвались в небеса, не скакали бы по бескрайним степям, а научились бы жить в любом состоянии. В засушенном, задушенном, замороженном состоянии, Тогда бы они, может, и выжили…

Но все говорят о тарпанах, о странствующих голубях, о том, как они замечательно жили и как печально кончили свою жизнь… Все им сочувствуют, восхищаются ими… Тритоном никто не восхищается, и слава богу: когда тобой начинают восхищаться, это значит, долго на свете не проживешь.

А Тритон любит жизнь. Не эту — громкую, поднебесную и степную, а тихую, незаметную, земноводную жизнь… И когда в нем все высыхает, когда в нем все вымерзает, так, что, кажется, ничего больше нет, в нем остается, живет твердое убеждение, что любые условия — это прежде всего условия жизни.

КВАРТИРА СЛЕПЫША

Слепыш устроился под землей, но с комфортом. Сыровато, правда, темновато, зато все удобства. Есть где развернуть семейную жизнь.

Залетит какой-нибудь воробей, стукнет у входа, а Слепыш снизу:

— Кто там?

Если волк — не откроет, если лиса — не откроет. А если воробей — почему не открыть?

Выглянет Слепыш, насколько глаза позволяют, и сразу квартиру показывать, будто воробей просится к нему на постой.

— Вот это у меня галерея, это — кладовые для хранения зерна, здесь туалет — в общем, подсобные помещения. А здесь у нас детская, а здесь наша с женой, мы ее называем свадебной.

Свадебная комната — придумают же такое! Раз в год свадьба, а комната круглый год! Да, живут слепыши, устраиваются. И наверх не лезут, не то, что мы, воробьи.

— Мы наверх не лезем, нам и тут, внизу, хорошо…

— Да, вам хорошо, — позавидует воробей. — Мы у себя наверху что видим? Это вы видите, слепыши.

И полетит воробей к себе вверх. А что делать? Такая уж наша участь воробьиная: и ничего там не видим, и никакой от этого радости, а все равно лезем вверх.

КЕНЕНИЯ УДИВИТЕЛЬНАЯ ИЗ ПЛЕМЕНИ АРАХНИД

Кенения Удивительная и сама удивляется, что живет. При выходе на сушу, когда все меняли жабры на легкие, Кенения совершила неудачный обмен: и жабры у нее отобрали, и без легких оставили. Возникает вопрос: как же жить? Неизвестно как, но Кенения приспособилась. Она дышит кожей, хотя это, конечно, уже не то. Ни глубоко вздохнуть, ни с облегчением выдохнуть.

Затем, когда стали распределять места на земле, Кенению почему-то загнали под землю. Разве можно жить под землей? Вероятно, нельзя, но Кенения приспособилась. Она живет под землей и редко выходит на свет, и вообще она плохо относится к свету. Может быть, потому, что когда раздавали зрение, Кенению тоже обошли, и она осталась слепой. Конечно, приспособилась, но с тех пор она не выносит света.

И опять возникает вопрос: как же так? С одной стороны, не видеть света, а с другой — его ненавидеть… Разве это возможно?

Конечно, нет.

Невозможно.

Но Кенения приспособилась.

МИР БЕСПОЗВОНОЧНЫХ

Мир беспозвоночных — это, в сущности, не мир, а война, жестокая война и с позвоночными, и с беспозвоночными.

Гидра живет в этом мире, в этой постоянной войне, и ее буквально рвут на куски, но это ей не во вред, а скорее даже на пользу.

Потому что из каждого куска образуется новая гидра, и, таким образом, армия гидр не редеет, а умножается.

Вероятно, здесь все дело в позиции. Нормальная позиция живого существа — стоять лицом к радостям жизни, а спиной — ко всем неприятностям. Гидра же занимает противоположную позицию, ибо мир для нее не мир, а война, и все неприятности идут ей на пользу.

Гидру даже можно вывернуть наизнанку, а она все равно будет жить. И изнанка станет ее лицом, а лицо — изнанкой.

Вы так не пробовали? Это весьма эффективный стратегический прием: в трудную минуту вывернуться наизнанку. Тут уже не страшно встретиться лицом к лицу с опасностью, потому что вы встретитесь с ней не лицом. И когда вам случится ударить лицом в грязь, вы ударите в нее не лицом. И даже пусть вам плюют в лицо, в этом нет ничего оскорбительного, потому что плюнут-то вам не в лицо…

В этом суть стратегии: чтоб сохранить лицо, нужно вовремя вывернуться наизнанку.

НЕ ТАК ПРОСТО БЫТЬ ПРИЛИПАЛОЙ

Да, не так просто быть Прилипалой. Прилепиться-то просто, но только вопрос: к кому? Прилепишься к кому-нибудь, а его заглотнут. И все, песенка спета… Нет, тут надо выбирать кого покрупней. Акулу, например…

Прилипала выбирает Акулу.

Конечно, Акула тоже не идеал, Прилипала за многое ее осуждает. Ему, прямо сказать, не по душе ее поведение. Но Акулу не заглотнут, и этим она нравится Прилипале.

Впрочем, тоже до поры до времени.

Вот поймают Акулу, потащат на корабль, тогда Прилипала мигом отлепится. А прилепится к кому? К кораблю.

Нет, не то чтобы Прилипала его одобрял, Прилипала, прямо сказать, его осуждает. И он первый отлепится, если корабль, допустим, пойдет ко дну. Когда корабль идет ко дну, самое главное — поскорей отлепиться.

Трудная жизнь у Прилипалы. У всех рыб жизнь трудная, но у него она к тому же и хлопотная: только и гляди, кто кого потопит, кто кого заглотнет. В этом деле главное — не ошибиться. В этом деле ошибаются один раз.

Другие ошибаются один раз.

Но Прилипала — не ошибается.

ДВА МЕТОДА СКОЛЬЗИТЬ ПО ПОВЕРХНОСТИ

Водомерка совсем не умеет плавать, хотя живет постоянно в воде. Собственно, живет она не в воде, а на воде, на самой ее поверхности. И скользит по этой поверхности, меряя воду не вглубь, а вширь, и умудряясь не замочить ног и не замутить водной глади. Потому что если замочишь ноги — беда, и если замутишь воду — беда, и если чуть-чуть углубишься — тоже беда. А чтоб не было беды, лучше всего скользить по поверхности.

Впрочем, и по поверхности можно скользить по-разному: ведь поверхность-то имеет две стороны.

Водяной Жук бегает по водной поверхности снизу, как муха по потолку. Это очень удобно: и пол под ногами, и одновременно крыша над головой. И дождь не намочит, — конечно, если из воды не высовываться…

Скользить, чтоб не высовываться, и скользить, чтоб не углубляться, вот два метода, которые помогают держаться на поверхности. Это знают не только водомерки и водяные жуки.

ЗОЛОТОПОЛОСЫЙ АФИОСЕМИОН

(Семейство Карпозубых)

Золотополосый Афиосемион, которого для краткости можно называть Семеном, живет в болоте, в котором грязи хоть отбавляй, а сырости, надо прямо сказать, не хватает. Жил бы Семен в Европе или, допустим, в Америке, ему бы вода, как говорится, падала с неба. А в Африке жди, когда она тебе упадет. Пока с неба упадет, в своем болоте вся пересохнет.

Те рыбы, которые имеют для своих детей океан, редко думают о том, что из их детей вырастет. У Семена нет океана. И никогда не будет у него океана. И к этому он готовит своих детей.

Он высушивает свою икру, хорошенько высушивает, чтобы эта икра, когда она станет взрослой, не боялась самой суровой засухи. Он закаляет свою икру на жаре, потому что понимает: его детям мало что с неба упадет.

Очень важно приучить детей, что им не упадет с неба, что нужно пройти через трудности, если хочешь вырасти не каким-нибудь Лиогнатом (которого для краткости можно назвать Игнатом), не каким-нибудь Барбоурисом (которого для краткости можно назвать Борисом), а настоящим, сильным, закаленным в сухих песках Золотополосым Афиосемионом. Которого для краткости можно назвать Семеном.

ПУТЬ ЗАЙЦА

Зайчонок-Беляк не знает ни крова, ни родительской ласки. Едва он откроет глаза, родители врассыпную. Бывают дети, от которых родителям хочется врассыпную, но здесь дело не в детях. Конечно, можно друг за друга держаться, когда имеешь крепкие копыта или рога, но когда нет ничего, кроме длинных ушей, за что ж тут держаться?

И родители, наскоро покормив малыша, припускают в разные стороны, предоставляя Зайчонку самому подниматься на ноги и выбирать жизненный путь.

Пройдет Зайчонок немного, а там, глядишь, какая-нибудь Зайчиха, сбежавшая от собственных детей:

— Ой ты мой бедненький, иди, я тебя покормлю! Где-то и мой вот так же бродит…

И вторая Зайчиха покормит, и пятая, и десятая, так что, пока Зайчонок в возраст войдет, порядочно родителей переменит!

Все чужие — и все свои.

У тех, понятно, у кого зубы да когти, — все чужие. У тех, у кого рога и копыта, — все свои.

Ну, а у тех, у кого нет ни того, ни другого, — все чужие и все свои. И потому у них главный закон — врассыпную.

ОДИН ИЗ МОРСКИХ ЕЖЕЙ

Сказать о том, что этот морской еж ходит на зубах, значит испугать всех рядовых пешеходов. Добавить, что он ходит на иглах, значит еще больше испугать пешеходов да вдобавок сильно озадачить портных. Чтобы ходить на иглах и на зубах, нужно быть очень уж страшным чудовищем.

Но этот еж не чудовище. Просто он ходит на зубах. Другие не ходят на зубах, но зубы у них тоже не сидят без работы. А он ходит на зубах. Гуляет на зубах. Для него прогулка на зубах — лучший вид отдыха.

Нельзя сказать, чтобы этот еж только гулял на зубах, если только гулять на зубах, то, как говорится, быстро протянешь зубы. Нет, он сначала погуляет, а потом поест. А после еды снова погуляет (это особенно полезно — прогулка после еды). Причем он ест все подряд, не перебирая. Он совершенно всеядный еж.

Правда, всеядность его больше в том заключается, что его самого все едят. Несмотря на то, что он гуляет на зубах, распугивая пешеходов, и что он ест все подряд, — его едят все подряд.

Так он сочетает всеядность со съедобностью. Но называют его все-таки Съедобный Морской Еж. Не Всеядный, а Съедобный Морской Еж.

Потому что ценят его не за всеядность, а за съедобность.

СМИРЕННЫЙ РЯБЧИК

Дикушу называют «смиренным рябчиком». Похоже, что это так.

Сидит Дикуша на дереве, смиренно сидит, как обычный рябчик сидеть не станет. Потому что попробуй так посидеть: глазом не успеешь моргнуть, как кто-нибудь накинет петлю на шею.

Так ловят Дикушу. Ему просто накидывают петлю на шею и снимают с дерева, как созревший плод.

— Простоват наш Дикуша, — говорят о нем знакомые рябчики. Поглядите-ка: сам сует голову в петлю! Может, он думает, что ему подносят лавровый венок? Может, он ждет, что на него водрузят корону?

Но разве это не естественно — сунуть голову в петлю, поинтересоваться, что там, по другую сторону петли? Никто не знает, что там, по другую сторону. А хочется знать.

Дикуше хочется знать.

А кому не хочется?

ГРАДОНАЧАЛЬНИК ОСЬМИНОГ

Градоначальник Осьминог живет в большом городе, построенном из камней. Из этих камней он сложил себе дом, самый лучший во всем городе. Этот дом находится в самом красивом месте, и внутри его самая вкусная морская вода. И из дома этого открывается самый приятный вид (у Осьминога самые большие в мире глаза, поэтому вид для него много значит).

А когда Осьминог идет в город, он снимает со своего дома самую большую в городе крышу и несет ее перед собой.

— Эгей, посторонись! Расступись! — кричит Осьминог, выставляя, как щит, свою плоскую крышу.

Потому что он градоначальник, а что положено делать начальнику?

Прежде всего — отгородиться от подчиненных.

КАЛАБАРИЯ

В случае опасности змея Калабария выставляет вместо головы хвост. Голову она прячет подальше, а хвост поднимает вверх и поводит им из стороны в сторону и даже как будто пытается укусить.

Конечно, хвост уступает голове, нет у него ее сообразительности, но он будет вполне на месте, если его повыше поднять. И к тому же он совершенно не видит опасности.

Очень важно в опасный момент не видеть опасности. Не слышать опасности. Не размышлять об опасности. Короче говоря, вместо головы выставить хвост.

Высоко, как можно выше выставить хвост — это помогает сохранить голову.

ЖИРАФА

Жирафа выше всех на десять голов, а язык у нее — целых полметра. Вот бы поговорить таким языком!

Но никто не умеет так молчать, как Жирафа.

Даже маленькие воробьи — и те помаленьку чирикают, даже кузнечики — и те что-то стрекочут.

А Жирафа молчит. Может, потому, что она выше всех на десять голов? Может, она боится уронить свое достоинство? (Шутка ли — с такой высоты!)

Трудно сказать, почему Жирафа молчит, почему и погибая она не крикнет о помощи. Даже львы кричат о помощи, даже тигры кричат о помощи, все на свете кричат о помощи, а Жирафа молчит.

Может, потому ее называют — Жирафа, что означает — милая? Часто милыми называют тех, кто молчит, кто, даже имея очень длинный язык, хорошо умеет держать его за зубами.

СТАРОСТЬ МОЛЛЮСКОВ

Если бы молодость видела… Но она не видит, у нее для этого не хватает глаз.

С годами панцирные моллюски смотрят на мир все новыми и новыми глазами, пока их, глаз этих, не наберется до десяти тысяч штук.

Десять тысяч глаз вроде бы многовато, но ведь сколько приходится повидать, пока состаришься… Может быть, оттого и старишься, что много приходится повидать, что с каждым годом смотришь на мир все новыми и новыми глазами…

РАЗНЫЕ ВЗГЛЯДЫ

Близорукие дети, дальнозоркие старики… Вообще-то явление закономерное.

Ребенок приближает мир, чтоб получше его рассмотреть, а старик отодвигает: чего там смотреть, все и так ясно!

СЛАБЫЕ МИРА СЕГО

Колибри старается подражать насекомым, хотя принадлежат они к разным классам и между этими классами постоянная борьба, в которой постоянно побеждают птицы и терпят поражение насекомые.

Почему же Колибри, птица, старается подражать тем, кто терпит поражение, а не тем, которые одерживают победу?

Колибри, как пчела, питается нектаром цветов, и полет Колибри напоминает полет насекомого. А сердце Колибри бьется со скоростью шестисот ударов в минуту — как будто кто-то ее преследует, как преследуют только насекомых. И даже змеи, которые видят в темноте теплокровных, Колибри не видят, потому что у нее, как у насекомых, по ночам холодеет кровь.

Почему же Колибри подражает тем, кого преследуют, а не тем, кто преследует, что чаще случается в мире?

Потому что Колибри, птица, не чувствует никакого превосходства над насекомыми, по своему росту и общественному положению Колибри ближе к насекомым, и в насекомых она видит своих братьев — пусть не по классу и не по происхождению, а всего лишь навсего по несчастью.

НА ПУТИ К ОКЕАНУ

Маленькая рыбка Анабас живет далеко от морей, она живет — даже стыдно сказать — в болоте. Конечно, мало приятного, и рыбка Анабас все мечтает перебраться в какие-нибудь другие места.

В Тихий океан. Или хотя бы в Атлантический. Ого, рыбка Анабас знает, куда ей лучше переселиться. Она твердо решила: придет время, и она непременно переселится в океан.

И время приходит, болото ее начинает высыхать, и теперь вообще никуда не поплывешь — до того сухо становится у нее в болоте.

Приходится ползти: прямо по суше, но это ничего, это не страшно, если ползешь в океан! Рыбка Анабас перебирает плавниками, как заправский пешеход, и свободно обходится без воды, как верблюд в пустыне. Целую неделю она обходится без воды…

А там попадется болото, в котором можно будет устроить привал… Что за чудесная вещь — привал в болоте! И прохладно, и не слишком глубоко. Освежайся, набирайся сил, чтобы ползти в океан. Ведь, наверно, можно приползти в океан, если так ползти — от болота к болоту?

КАРАСЬ — НЕ ИДЕАЛИСТ

Карась, которого некоторые считают идеалистом, на самом деле далеко не идеалист. Он понимает, что щука — это щука, но что же прикажете помирать? Конечно, лучше, чтобы без щук, чтоб во всей реке не было ни одной щуки. Но ведь могли бы быть одни щуки, и что тогда?

Допустим, все рыбы были бы щуками. И пескарь был бы щукой, и окунь, и плотва… Куда бы тогда Карасю податься?

Да и не в одних щуках дело. Бывает, как занесет в какой-нибудь горячий источник, где температура почти пятьдесят градусов, кто такое выдержит? Конечно, выдержать невозможно, но что же прикажете — помирать?

Карась не собирается помирать. Он понимает, что горячая вода все же лучше, чем совсем без воды, и грязная тоже лучше, чем совсем без воды, и много щук лучше, чем одни только щуки.

Нет, Карась не идеалист, просто он умеет сравнивать. И хотя его считают самой живучей рыбой, никакой он не живучий, далеко не живучий. Просто он не собирается помирать.

СМОТРИТЕ В ОБА

У рыбы Четырехглазки два глаза, но каждый из них смотрит в оба: и вниз, откуда на Четырехглазку могут напасть, и вверх, откуда на Четырехглазку могут напасть, — и сверху и снизу на Четырехглазку могут напасть, поэтому каждый ее глаз смотрит в оба.

Глаза у нее устроены так: нижняя часть держит в поле зрения воду, верхняя контролирует воздух. А сама Четырехглазка — между воздухом и водой. Между воздушной и водной опасностью.

Нужно только смотреть в оба — и туда смотреть в оба, и сюда смотреть в оба… И тогда между ними, двумя опасностями, между огромной верхней и огромной нижней опасностью, между воздушной и водной опасностью проляжет тонкая, тончайшая линия — безопасность.

ПЛЕЧО ДРУГА

Проперодес, морской червь, приучен к соленой воде, и он тяжело переживает ее опреснение.

Но в компании он уже не так переживает: он видит, что я другим тяжело, а когда червь видит, что другим тяжело, то от этого червю становится легче.

ПТИЦА КЕКЛИК

Кеклик не любит витать, как другие птицы. Сколько ни витай в облаках, а кормиться вернешься на землю. И пока ты там витаешь, на земле все лучшее скормят другим.

Поэтому Кеклик старается не покидать землю. Но, как всякой птице, ему нужна высота. А что такое соединение земли с высотой?

Это горы. Кеклику горы заменяют небо. С камешка на камешек, с уступа на уступ…

Это он так кормится: поднимаясь все выше и выше.

Другие кормятся, опускаясь на землю с небес, а Кеклик — поднимаясь все выше и выше.

Большое искусство — кормиться, не опускаясь до этого, а, наоборот, поднимаясь. Чем выше поднимешься, тем больше съешь. Еще выше поднимешься еще больше съешь.

Так и живешь, поднимаясь с уступа на уступ, от подножного завтрака возвышая себя до обеда.

ПЛОВЕЦ В ПУСТЫНЕ

Песок струится под ветром, вздымая волны барханов, он покрывается зыбью, зыбучей, словно вода. И уходит за горизонт, не скованный берегами, с тихим шуршанием — сухим плеском… Тот, кто в этом шуршании не слышит плеска воды, никогда не полюбит пустыню так, как любит ее игуана Ума.

Там, где того, кто не любит, подстерегает опасность, того, кто любит, ожидает спасение. Игуана Ума в случае опасности ныряет в песок, как можно нырять только в воду, и плывет под песком, как плывут под водой те, для кого вода — родная стихия.

Когда стихия родная, она ведет себя, как родная, — будь то вода, воздух или песок. А когда стихия чужая, она тебя иссушит в воде, утопит в самой безводной пустыне.

Такова природа вещей. Такова природа. Либо она родная стихия, либо стихийное бедствие.

СКОРОСТЬ КАЛЬМАРА

Кальмар пятится со скоростью пятьдесят километров в час, развивая не переднюю, а заднюю скорость.

Можно, конечно, упрекнуть Кальмара в том, что он движется назад. В то время как все движутся вперед, он уступает позицию за позицией…

Если бы не скорость Кальмара.

Когда развиваешь такую скорость, мир замирает, восхищенный твоим движением, и его не интересует, куда ты движешься: вперед или назад.

ДЯТЕЛОК

Карликовый Дятелок умеет поднять такой стук, какой не поднимет даже очень большой дятел. И о нем говорят:

— Вот это дятел! Умеет поднять стук…

Хотя вообще-то он даже не дятел, а Дятелок, ростом меньше воробушка. Но если нужно поднять стук, тут уж прямо к нему обращайтесь.

Дятелок умеет. Он не станет долбить какой-нибудь дуб — долбить дуб, как говорится, себе дороже. Дятелок выбирает бамбуковый стебель, сверху крепкий, а внутри пустой, и стучит по нему, как по барабану. Лучше всего стучать по барабану, если хочешь поднять настоящий стук.

Другие дятлы считают, что он долбит пустоту, другим дятлам подавай сплошную породу. И они долбят сплошную породу — разнодеревщики, древопроходцы. А кто о них слышит?

Нет уж, если хочешь, чтоб тебя слышали, нужно долбить пустоту, стучать в барабан — вот тогда будет далеко слышно. Даже если ты маленький, не больше воробушка, тебя будет далеко слышно.

И о тебе скажут:

— Вот это дятел! Умеет поднять стук…

АКСОЛОТЛЬ

У саламандры Амблистомы сынок Аксолотль еще совсем дитя, а уже размножается.

— Перестань размножаться! — делает ему замечание Амблистома. — Разве ты не понимаешь, что хорошие дети так себя не ведут?

Аксолотль ничего не понимает, но думает, что он все понимает. Он думает, что он уже взрослый. А какой он взрослый? Он еще ни на шаг от воды, даже по земле не научился ходить. А ведь для того, чтоб стать взрослым, нужно сначала стать на ноги.

— Может, вырастет — поумнеет, — утешает себя его бедная мать.

Но Аксолотль не растет и не становится на ноги. Чтобы ему стать на ноги, нужно, чтобы в пруду высохла вода или произошло еще какое-то бедствие…

Неблагоприятные условия действуют на Аксолотля благоприятно, и он перестает быть легкомысленным Аксолотлем — теперь он саламандра Амблистома, этому научила его нелегкая жизнь. И он говорит своему сыну Аксолотлю, для которого, кажется, созданы все условия:

— Аксолотль, перестань размножаться! — и утешает себя: — Может, вырастет, поумнеет.

И создает ему все условия, в которых никогда не поумнеет и не вырастет Аксолотль. Потому что такой уж он, Аксолотль: только неблагоприятное для него благоприятно.

ЧТОБЫ БЫТЬ КРАСИВОЙ ЛЯГУШКОЙ…

Лягушка, которую обычно называют Стеклянной, хотя она совсем не стеклянная, право же не стеклянная, старается делать все, чтобы быть красивой лягушкой. Если не заботиться о том, чтобы быть красивой, можно так себя раскормить! А ведь толстые лягушки обычно самые некрасивые.

У Стеклянной лягушки прозрачный живот, это очень важное преимущество. Проглотила букашку, вторую, третью — стоп! Посмотри на живот, посчитай. Если не считать, можно так себя раскормить, что ни в какое болото не поместишься. Почему свиньи такие толстые? Почему бегемоты такие толстые?

Потому, что они не считают. Потому, что у них непрозрачные животы.

БОЛЬШОЙ ВОДОЛЮБ

Жук Большой Водолюб всеми признан большим водолюбом.

— Все мы вышли из воды, — говорит Большой Водолюб, припоминая те времена, когда все мы вышли из моря на сушу. — И пусть мы ушли далеко, пусть мы поднялись высоко, но мы не должны забывать о воде, которая дала нам ноги и крылья.

Жук Большой Водолюб поднялся высоко, но плавать он почти разучился. Приходится больше летать. И пусть не говорят, что он оторвался от воды, хотя он, конечно, от нее оторвался; но пусть не говорят, что он оторвался от воды, потому что он вышел из воды и не стесняется в этом признаться. Он всюду скажет, что он вышел из воды, что это вода дала ему крылья и что как бы высоко он ни взлетел… Конечно, он рад бы поплавать, но что делать приходится больше летать. А уж он бы поплавал, так поплавал! Не забывайте, что он вышел из воды!

Ох этот жук, этот Большой Водолюб! Недаром он слывет Большим Водолюбом!

МЫШОВКА

Мышовка в любые руки пойдет, только протяни руки. Она совсем ручная, хотя никто ее не приручал, она просто по природе своей ручная.

Потому, что Мышовка маленькая, а маленькому лучше быть ручным, иметь руки, которые и накормят, в защитят, и согреют в своих ладонях.

Мышовка ручная, потому что воля ей совсем не нужна, Мышовке не воля нужна, а неволя.

Прекрасная вещь — неволя! На воле, правда, больше простора, но для Мышовки воля чересчур велика, ей нужна маленькая, спокойная неволя, благоустроенная неволя, потому что воля никогда не бывает благоустроенной.

ПОЧЕМУ ЛИНЯ НАЗЫВАЮТ ЛИНЕМ

Если Линя вытащить из воды, он линяет, как плохо выкрашенная рубашка. Он ведь и не рассчитан на то, чтоб его вытаскивали из воды. Поэтому он линяет, меняет окраску, пытается приспособиться к новой среде, стать таким же, как воздух: не только бесцветным, но и прозрачным.

Однако это ему не удается. А кому удается? Никому, хотя многие пытаются приспособиться к воздуху. Бесцветных много, прозрачных — нет.

ЧЕСТНАЯ РЫБА ГЕТЕРОСТИХУС

Рыба Гетеростихус, конечно, считается с обстановкой, она даже изменяет свой цвет, но это никто не назовет лицемерием.

Те, которые изменяют свой цвет в зависимости от обстановки, внутри совсем не такие, какими снаружи выглядят. Когда Хамелеон надевает траур, то это, поверьте, лишь для отвода глаз, потому что ведь не наденешь яркий костюм, когда все вокруг в трауре.

Но если рыба Гетеростихус наденет траур, можно верить: у нее по-настоящему черно на душе. А если она надевает какие-нибудь веселенькие цвета, не сомневайтесь: у нее на душе весело.

Для рыбы Гетеростихус обстановка — не внешняя сторона, она не старается ей подражать, а принимает ее целиком, всем своим существом, плотью и кровью. И если чернеет — то насквозь. И если голубеет — то насквозь. Потому что весь ее внутренний мир — это окружающая ее обстановка.

ТАМ, ГДЕ ТРУДНО ДЫШАТЬ

Легче всех дышится Вьюну, потому что он преспокойно дышит желудком. Высунет голову из воды, глотнет воздуха — и лежи себе, полеживай, слушай, как он там движется по пищеводу. Желудок — верное дело, желудок не подведет, поэтому легче дышится тем, кто во всем полагается на желудок.

— Там, где трудно дышать, нужно уметь глотать, — так формулирует Вьюн свою жизненную позицию.

СКАЛЬНЫЕ МОРСКИЕ ЕЖИ

Входя, не забывайте о выходе. Не следуйте примеру некоторых морских ежей.

Некоторые морские ежи входят в свое жилище, забывая, что им придется из него выходить. И они живут, ни в чем себе не отказывая, тем более, что все это им само плывет в рот.

В такой ситуации, конечно, толстеешь. До того растолстеешь, что потом не пролезешь в дверь. И когда приходит пора выходить, морские ежи начинают сетовать и роптать на судьбу, которая не оставила им выхода. Но разве судьба не оставила им выхода? Она дала им выход, когда давала вход. А они, помня о входе, начисто забыли о выходе.

И теперь они мечутся, морские ежи:

— Где выход? Нет выхода!

И жилище их превращается в то, о чем даже грустно сказать. И неудобно сказать, не сняв шляпы.

МАЛЕНЬКАЯ РЫБКА ЕВДОШКА

Там, где Евдошка растет медленно, она доживает до пяти лет, а там, где быстро, — всего лишь до двух.

Такое у нее счастье. Хочется побыстрей вырасти, стать взрослой Евдошкой, и она торопит себя: быстрей, быстрей! И пробегает всю жизнь за два года.

Конечно, она не спешит умереть, она, наоборот, спешит жить: спешит вырасти, завести семью, вырастить детей, а там глядишь — и спешить некуда. И пора помирать. Хотя Евдошка не спешит помирать, она, наоборот, спешит жить…

Но получается, что это одно и то же.

ОХОТА НА СЛОНОВ

В охоте на слонов принимают участие и слоны, уже раньше пойманные, на прежних охотах. Они помогают и охотиться, и воспитывать пойманных слонов, и обучать их, как нужно охотиться на слонов…

Охота тем успешнее, чем больше слонов охотится на слонов.

ОХОТА НА ВОЛКА

Волка легко поймать, если окружить его пестрыми флажками, дать ему почувствовать разницу между окружающей праздничной пестротой и его собственным серым существованием.

Вокруг пестрота, а здесь, внутри, безысходная серость… Через это волк не сможет переступить.

Выпрыгнуть из собственной серости — ведь это куда трудней, чем даже выпрыгнуть из собственной шкуры.

МОЛЛЮСК ЦИРРОТАУМА

Может, в этом мире у кого-нибудь есть глаза? Вы знаете, что такое глаза? Ну, которыми видят. Вокруг все черное, и вдруг на этом черном что-то блеснет. Покажется не таким черным. И это значит, что вы видите. Правда, может быть, сон.

А может быть, и не сон. Может быть, вы видите по-настоящему, глазами. Что именно — Цирротаума не может вам объяснить. У него никогда не было глаз, и он не знает, как это — видеть. Но ведь у кого-нибудь должны быть глаза? Ведь мир велик, даже на ощупь. Не может он быть так же слеп, как слепой Цирротаума, — такой огромный мир…

Слепой Цирротаума светится, оставаясь в своей темноте, он светится, не видя своего света. Он вспыхивает пламенем, которое для него похоже на черную ночь — на такую же черную ночь, как отсутствие пламени. На такую же ночь, как ночь. На такую же ночь, как день. На такую же ночь, как весь этот океан, в котором живет слепой Цирротаума.

Живет и светится. Может, у кого-нибудь есть глаза.

Он не только светится пламенем, он светится насквозь, он прозрачен. Чтоб никому не мешать смотреть, не загораживать мир своей особой, не лезть в глаза тем, у кого, может быть, есть глаза.

Другие готовы загородить собой целый мир, а сами не светятся. Сами они похожи на черную ночь. А когда их много, тогда вокруг такая черная ночь… Такая же черная ночь, как вокруг слепого Цирротаумы.

Ночь вокруг слепого Цирротаумы, и в этой ночи он светится. Никогда не видавший света и никогда не увидящий света, он светится, светится… Может быть, в этом мире у кого-нибудь есть глаза…

СТРАУСОВЫ ПЕРЬЯ

Страус птица, но рычать он умеет, как лев, а бегать, как самая быстрая антилопа. И он может очень долго быть без воды. Как верблюд. Страус многое может, чего не может никакая из птиц. Но летать он не может, как птица.

Конечно, если бы он летал, ему не пришлось бы бегать, рычать, не пришлось бы сидеть без воды, как верблюду. Он мог бы не подражать ни верблюдам, ни антилопам, он мог бы быть самим собой…

Но быть собой для птицы — это значит летать. А Страус только берет разбег и не может от земли оторваться.

Белоснежные перья Страуса возвышаются плюмажем, как у какого-нибудь драгунского полковника, когда полковник, сняв головное убранство, держит его у себя за спиной. Но даже и по сравнению с этим полковником Страус мог бы выглядеть генералом, потому что перьев у него больше, чем у любого полковника. Сорок маховых, шестьдесят рулевых, даже у орла меньше.

Да, по своему оперению Страус среди птиц генерал, правда, постоянно пребывающий в отступлении, чтобы не сказать — в паническом бегстве. Много охотников отобрать у Страуса его перья, и Страус бежит, отступает, развивает скорость девяносто километров в час, и перья его развеваются, как белые флаги…

Перья, что же вы, перья? Много вас у Страуса, но каждое само по себе… Почему бы вам не сложиться в крылья? Сорок маховых, шестьдесят рулевых, а махать и рулить — некому. Есть только кому просить о пощаде, трепеща на ветру, как белый флаг.

Перья, что же вы, перья?

Флаги белые над землей.

Для того чтоб летать, перьям нужно сложиться в крылья.

СКОРПИОНЫ В АТОМНОМ ВЕКЕ

Что такое для Скорпиона радиация? Ничего, ровным счетом. Дайте ему дозу, в двести раз большую, чем способен вынести человек, и он даже не поморщится. Привычка.

Рассказывать — долгая история, а Скорпион мог бы и рассказать. Она и вправду очень долгая — история Скорпиона.

Началась она сто пятьдесят миллионов лет назад, в разгар мезозоя. Мезозой означает эру Средней Жизни, и жизнь тогда была средняя. В среднем — средняя: для одних хорошая, для других — плохая.

Это было время ящеров, динозавров. Время первых млекопитающих, первых птиц. Одни хотят жить по-новому, другие хотят жить по-старому, а чего хочет он, Скорпион? Для чего он, собственно, появился?

Потом была вся эта история: юрский период, меловой… Кончилась мезозойская эра, началась кайнозойская. Эра Новой Жизни, а чего в ней для Скорпиона нового? Ну, вымерли ящеры. Ну, птицы стали выше летать. Ну, чего-то там достигли млекопитающие.

Успехи успехами, но в общем были трудные времена. Для Скорпиона не то чтобы трудные, но и не слишком легкие, чего там скрывать. Землетрясения, пожары, ледники, всемирные и другие потопы — чего только не было за последние сто пятьдесят миллионов лет, — и все это на него, на Скорпиона…

Поэтому что для него атомный век? Как говорится, не такое пережили.

И радиацию переживем. И цивилизацию.

Привычка.

КАКОМИЦЛИ

Енот Какомицли живет в развалинах и с тоской вспоминает те дни, когда здесь еще не было никаких развалин, а были сплошные девственные леса… Время, что делает время! Сначала оно возводит строения, потом превращает их в развалины, в которых живут только воспоминания да еще он, енот Какомицли.

Другие еноты живут в лесах, а когда лес вырубят, переходят в другой, вместо того, чтоб остаться на вырубке и вспоминать то время, когда здесь был настоящий лес… Мало кто помнит в Америке енота Панду. Он в свое время эмигрировал в Азию и неплохо там устроился, скрывая, что он енот, потому что еноты в Азии не водятся. Он выдавал себя за медведя и даже внешне изображал медведя, так что его даже стали относить к семейству медведей. Позор!

— Ты не о семействе думай, а о семье! — ворчит жена. — Погляди, как мы живем: стыдно сказать — в развалинах!

Какомицли не стыдно. Вы думаете, тем, которые живут в замках, что-то видно с их высоты? По-настоящему видно только из развалин.

Для жены Какомицли это — слабое утешение.

— Нормальные еноты заботятся о семье. И лишь такие, как ты, ненормальные, думают о целом семействе.

Хорошо, пусть ненормальные, соглашается Какомицли, наше спасение в том, что у нас есть еще ненормальные, которые заботятся не о семье, а о целом семействе. О семействе енотов. О семействе медведей. О семействе людей.

Потому что если хочешь сохранить собственную семью, нужно как минимум сохранить семейство.

СУДЬБА ХАМЕЛЕОНА

Хамелеон не любит выделяться, хотя для этого у него все возможности. Он мог бы стать зеленым на желтом фоне, это было бы очень красиво, или, например, желтым на зеленом. Но он предпочитает быть незаметным: зеленым на зеленом или желтым на желтом, пусть это не очень красиво, но главное не выделяться! — так считает Хамелеон.

Если бы кто-нибудь знал, как ему надоело приспосабливаться! Фон постоянно меняется, за ним только поспевай. Приноровишься к зеленому, войдешь во вкус, освоишь все тона и оттенки, — чего, кажется, больше: цвети, зеленей, пускай корни, как зеленая травка, — так нет же, зеленое сменяется желтым. И снова в него врастай, осваивай, входи во вкус, потому что без вкуса такое дело не делается. Ведь в каждый цвет нужно душу вложить — когда зеленую, а когда желтую душу. Причем, душу тоже нужно уметь вкладывать: плохо, когда недоложишь, но плохо, и когда переложишь…

И только перед смертью, в самом конце, Хамелеон выражает свой протест общему фону. И тогда на этом фоне появляется что-то ярко-пурпурное, заявляющее о себе на весь мир, опровергающее любой фон, который делал незаметным Хамелеона. Теперь он заметен, теперь его хорошо видно всем. Идите, смотрите — вот как умирают хамелеоны!

ГИАЦИНТОВЫЕ ОСТРОВА

Молодые кайманы плывут на гиацинтовых островах, на островах из цветов, нигде не пустивших корни. От земли своих предков по течениям рек они расплываются по материку и выходят в открытое море. Крокодилы редко выходят в море — разве что в молодости, на гиацинтовых островах.

Молодые кайманы уплывают на гиацинтовых островах.

Когда плывешь на гиацинтовых островах, все вокруг цветет и благоухает, и кажется, что плывешь на облаке среди голубых небес, среди глубин, в которых нельзя утонуть, а можно возноситься все выше и выше. И все, что держало тебя и привязывало к берегу, теперь уходит назад вместе со всеми этими берегами, и все заботы твои, и все печали твои уплывают назад, а остается только небо в реке и гиацинтовое облако…

Острова и цветы привыкли знать свое место. И кайманы привыкли знать свое место — на этом или на том берегу. Но среди цветов попадаются чудаки, и среди островов попадаются чудаки, и среди кайманов попадаются чудаки — и тогда на странствующих островах среди странствующих цветов плывут неизвестно куда странствующие кайманы.

Когда облака пускают корни, приходит конец облакам. И приходит конец мечте, когда она пускает корни в действительности… Но плывут и плывут молодые кайманы на гиацинтовых островах, на гиацинтовых облаках по своему отраженному небу.

Где-то ждет их причал, будущий берег, не отраженная, а истинная земля. Чтобы растянуться во всю длину, почувствовать себя прочней и уверенней, чтобы греться на солнышке, провожая взглядом гиацинтовые острова.

Они все дальше, гиацинтовые острова, они уплывают, гиацинтовые острова…

Потому что они из цветов, нигде не пустивших корни.

ПЕСНЯ ЖАВОРОНКА

Чем дальше Жаворонок уходит в небо, тем милее ему земля и тем звонче о ней его песня.

Он кругами поднимается вверх, все выше и выше, и уже видит землю лишь в контурах, в общих чертах. И в этих чертах — все самое для него дорогое. И Жаворонок поет, в песня его все звонче.

Потому что он удаляется от земли.

Поет Жаворонок. И от этой песни, в которой земля таи хороша, его начинает тянуть обратно на землю. Чем больше поешь о земле, тем сильнее тебя тянет на землю…

Пора возвращаться. И Жаворонок возвращается.

Он все ближе и ближе к земле, он уже видит ее не в общих чертах, а в подробностях… И песня его все тише. Наконец она совсем обрывается, хотя он еще не долетел до земли.

Молча он садится на землю. Молча смотрит по сторонам. Все те же травы, все те же комья земли, все тот же его родной дом, и все то же родное его семейство… Все такое знакомое, такое привычное…

Жаворонка опять тянет в небо.

И он поднимается — все выше и выше.

И песня его все звонче, прекрасная песня, в которой земля так хороша, что невозможно от нее улететь, хочется вернуться на землю.

ЛЕГЕНДЫ СЕВЕРА

Иногда белые льдины, мерцающие в полярной ночи, заостряют свои вершины и начинают выть — тоскливо и безысходно, и тогда ночь цепенеет, и вжимаются в землю снега, и замирают ветры, чтоб не выдать себя движением или звуком. Воют белые льдины, белые тени полярных ночей, окоченевшие души ледовитого севера.

Белые льдины… Или белые волки?..

Они снимаются с насиженных мест и стаей бредут по равнине, и жизнь на их пути замирает, а то и вовсе умирает, если вовремя не успела замереть.

Бредут по снегу белые льдины, временами заостряясь кверху и пронизывая безмолвие ночи тоской, — им, должно быть, холодно и неуютно на севере. Неужели и они способны чувствовать холод и неуют? Ведь на то они и льдины, чтоб рождаться и жить на севере, чтобы крепчать на морозе, когда крепчает мороз. И замирать, подняв кверху вершины, под оглушительный вой ветра, так, что невозможно понять, кто там воет, а кто замирает… На то они льдины… А может быть, все-таки волки?

Они похожи на легенды древних тысячелетий, на бродячие легенды, в которых давным-давно умерла жизнь… Может быть, они бродят в поисках утраченной жизни? Может быть, потому так свирепо отнимают ее у других?.. Как будто, отнимая жизнь у других, можно обрести собственную.

Белые льдины… Нет, все-таки белые волки…

Белые волки бродят по белому северу, и пронзают тоскливым воем полярную ночь, и затихают, один за другим уходя в легенды… Еще недавно их было много, а сейчас не встретишь ни одного. Еще недавно они отнимали жизнь у других, а сегодня у них отнимают жизнь… Как будто, отнимая чужую жизнь, можно что-то прибавить к собственной…

Белые волки уходят в легенду, в белую легенду полярных ночей. Так ушли в легенду туры, так уплыли в нее морские коровы, так улетели в нее странствующие голуби, которые последние шестьдесят лет странствуют только в легендах…

Легенды, тени прошлого, бродят по земле, пытаясь вернуть утраченную жизнь. Неужели настанет час, когда по земле будут бродить только легенды? Легенды о белых волках. О серых, красных и рыжих волках. О рыжих и черно-бурых лисицах. И о медведях бурых… Сколько будет бродить по земле легенд!

Тогда никто не поверит в белых волков. И, увидев белые тени, бредущие в полярной ночи, и услышав тоскливый вой в полярной ночи, их увидевший и услышавший скажет:

— Это льдины бродят на севере. Это льдины воют на севере. Потому что белые волки — это легенда. И белые медведи — это легенда. И белые чайки это легенда. Не легенда только белые льды…

ПУТЬ НА СЕВЕР

Белый медведь шел на север…

Он шел на север так: несколько шагов на север, потом столько же шагов на юг и опять столько же шагов на север. Очень сложный, неровный путь…

В прежние времена он шел на север не так. Он шел прямо, никуда не сворачивая, потому что путь ему не преграждали железные прутья. А теперь, когда со всех сторон железные прутья, приходится все время сворачивать: несколько шагов на север, несколько шагов на юг… Приходится идти на юг, чтобы иметь возможность пойти на север.

Сколько он помнит себя, он всегда шел на север, потому что такова была его цель, данная ему от рождения. А когда имеешь большую цель, тут уже ничто не может остановить, никакие железные прутья.

Со стороны может показаться, что ты топчешься на месте. Но так может показаться только тем, для кого безразлично, куда идти, кто ходит по земле без всякой цели. И они не поймут, что путь на юг может тоже вести на север, — если ты, конечно, стремишься на север… Путь на север — длинный путь, и он не помещается в тесной клетке. Его можно только смотать в клубок, чтобы потом разматывать, разматывать: север-юг, север-юг… до конца жизни разматывать: юг-север, юг-север…

Потому что когда имеешь такую дальнюю цель, к ней необходимо двигаться, постоянно двигаться, какие бы преграды ни встали у тебя на пути. Ведь истинное твое существо не здесь, а там, у этой цели, и, двигаясь к ней, ты движешься к себе и находишь себя — не такого, каким отправился в путь, а совсем другого и небывалого.

Север-юг, север-юг… Путь к себе — это очень далекий путь, и он не станет короче оттого, что его втиснули в клетку…

БЕСКРЫЛАЯ ГАГАРКА

Улетела Бескрылая Гагарка, улетела и не вернулась назад. Натянула черный фрак на белоснежную жилетку и улетела, улетела навсегда. Улетела Бескрылая Гагарка.

Здесь, на севере, она заменяла пингвина, потому что пингвины на севере не живут. Хотя здесь такие же льды и холода, как на юге, но пингвины здесь не живут. Здесь их заменяла Бескрылая Гагарка.

Это было давно, еще в прошлом столетии. Тогда видели люди последнюю Гагарку, а потом и она улетела. Улетела и не вернулась назад.

Говорят, ее убили охотники, как и всех других бескрылых гагарок. Но это неправда, этого не может быть: ведь она здесь, на севере, заменяла пингвина. Она ходила вперевалочку — в черном фраке и белой жилеточке, как настоящий представитель пингвина, полномочный представитель. За что же ее убивать? Разве можно убивать полномочного представителя?

Она жила в холодных, не пригодных для жизни местах, во всяком случае, мало пригодных. Даже пингвин предпочитал жить на юге, а на север послал ее. Среди холода, стужи и льдов она представляла здесь его интересы. Не свои, а его интересы. За что же было ее убивать?

Нет, конечно, это одни разговоры.

Просто она улетела, — может быть, даже на юг, чтобы посоветоваться с пингвином и возобновить свои полномочия. Может, когда охотники начали там стрелять, она улетела, чтобы вернуться в мирное время. А когда наступит мирное время, она вернется и будет по-прежнему ходить вперевалочку, представляя интересы пингвина…

Она прилетит, конечно же, она прилетит, пусть только наступит мирное время! А оно наступит. Сколько б ни стреляли охотники, как бы ни охотничали они на земле, мирное время наступит… И наступит оно тогда, когда прилетит назад Бескрылая Гагарка.

ДИТЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Стриж Печной Иглохвост — дитя цивилизации, но его предки были детьми природы. Они жили в лесу и гнездились прямо в стволах деревьев…

— Это просто чудесно, кхе, кхе, гнездиться в лесу, — умиляется стриж Печной Иглохвост, — свежий воздух, кхе, кхе, который можно вдыхать полной грудью. Мы разучились вдыхать полной грудью, вот в чем наша беда.

Иглохвост мечтает пожить в лесу, как его предки. Там вокруг не мертвые камни, как в городе, а все такое же, как он сам: трепетное, живое… А значит, и родное, потому что живому живое легче понять. И легче дышать, когда все дышит вокруг, когда вокруг все живое…

Да, пора вернуться к природе, от которой он так далеко улетел. Можно улетать далеко, но нельзя улетать от природы.

— Брошу я этот город, — говорит в своем кругу стриж Печной Иглохвост. Ну чего в самом деле? Все эти строения, башни, а дышать нечем. Буквально нечем дышать. Если не считать дыма.

Он, как и многие, задыхается в городе, потому и мечтает поселиться в лесу. Свить гнездо в пустом древесном стволе, как это когда-то делали его предки. Жить среди дикого леса, среди диких птиц и зверей, среди диких звуков и диких запахов, где каждая веточка — родной дом…

К сожалению, для Печного Иглохвоста родной дом — дымовая труба, он свил себе гнездо в дымоходе, как истинное дитя цивилизации. Конечно, не вся цивилизация в дымоходе, но он живет в дымоходе, как истинное ее дитя. И он дышит дымом и мечтает о свежем воздухе, и все собирается, каждый год собирается вернуться к природе, в леса…

Но отнимите у него дымоход — и он без него задохнется…

ПОСЛЕДНИЕ МОГИКАНЕ

Как стало известно из печати, на маленьком острове Ре в Бискайском заливе мулы живут среди людей и люди проявляют о них большую заботу. Для защиты от комаров мулам даже сшили штаны, и они щеголяли, как заправские джентльмены, — вернее, месье, потому что остров принадлежит Франции.

И вот уже давно истреблены комары, а мулы все ходят в штанах. Меняются в мире моды, становятся все обнаженнее, все смелей, а мулы по-прежнему ходят в штанах — последние могикане стыдливости и целомудрия.

ВЕРТИКАЛЬ

У большинства животных мозг и сердце находятся на одном уровне, и уровень этот, надо сказать, невысок. Да и что за высота — в горизонтальном положении!

Человек, приняв вертикальное положение, значительно повысил этот общий уровень, но мозг у него оказался выше сердца.

Мозг человека намного выше сердца, и расстояние между ними тем больше, чем выше поднимается человек.

ВЕРТИКАЛЬ

У большинства животных мозг и сердце находятся на одном уровне, и уровень этот, надо сказать, невысок. Да и что за высота — в горизонтальном положении!

Человек, приняв вертикальное положение, значительно повысил этот общий уровень, но мозг у него оказался выше сердца.

Мозг человека намного выше сердца, и расстояние между ними тем больше, чем выше поднимается человек.

СРЕДА ОБИТАНИЯ (трактат)

1. ВЗГЛЯД НА МИР

То, что рыбы близоруки, вовсе не означает, что у них близорукий взгляд на мир. А из того, что кроты слепы, вовсе не следует, что у них нет никакого взгляда. У земноводного протея заросли глаза, но он ухитряется воспринимать свет поверхностью кожи — какой совершенный, всеобъемлющий взгляд на мир!

Каждый должен иметь свой взгляд на мир — воспринимать окружающий мир если не зрением, то слухом, обонянием. Или, скажем, эхолокацией, как летучие мыши. Или боковой линией, как рыбы, которым колебания окружающей среды помогают, так сказать, действовать без колебаний. Вы думаете, у жучка безглазика из семейства ощупников нет своего взгляда на мир?

Можно сказать с уверенностью: не зря безглазик из семейства ощупников ушел из своего семейства и поселился в семействе муравьев. Муравьи народ самостоятельный, среди них поживешь — глядишь, и сам муравьем станешь. Вот и живет безглазик. Приглядывается. Ощупывает. Где еда, где питье. Когда еще из него муравья сделают, да и сделают ли, а пока можно пожить. Вот он как, безглазик, свое счастье нащупал.

Кое-кто, конечно, паразитом назовет, не без этого. Но у безглазика и на это свой взгляд: ему лишнее название не помешает.

В животном мире нет четкой границы между пищей и едоком, и, приближаясь к столу, не всегда можно знать: едоком ты будешь или пищей. Лягушка никогда этого не знает, но проявляет большой оптимизм: все, что движется возле ее стола, она непременно считает пищей. И стоит змее пошевелить языком, лягушка тут же хватается за него, как утопающий за соломинку, и эта соломинка утягивает ее на дно.

Бывают и более удачные обеды. Лягушка любит поесть, и она умеет поесть: она делает около ста жевательных движений в секунду. Почему она так торопится? Потому что вокруг все едят. Цапли едят, аисты. И те же змеи. Потому и торопишься, чтобы успеть побольше съесть на этом обеде, на котором нет четкой границы между пищей и едоком.

Опыт показывает, что больше всего ошибок совершается там, где окружающий мир воспринимают желудком.

Среди рыб известен живоглот, который всех покоряет своим ослепительным чревом. Глаза могут светиться умом, лицо — улыбкой, но чем, скажите, может светиться живот? У живоглота светится именно живот. Большой, как матрац, и растяжной, как резина, он вдобавок еще и светится. Конечно, не умом. И конечно, не улыбкой. Он светится тем, чем может светиться живот, когда светится только живот, а глаза и лицо — не светятся.

Многие светятся вокруг нас, но при этом важно определить, чем они светятся. Не животом ли, как живоглот? Не зубами ли, как некоторые хищные рыбы?

Как ни странно, среди многих светящихся рыб рыба-свеча почему-то не светится. Ее называют свечой, но сама она, видно, не считает себя свечой: на этот счет ее взгляд расходится с общепринятым. И почему это непременно нужно светиться? Некоторые рыбы, например, лампаникт, фонареглаз, а также антарктическая рыба электрона, полагают, что каждый непременно должен светиться, но рыба-свеча не разделяет этого мнения. Почему же ее называют рыбой-свечой?

Потому что, если ее как следует высушить и вставить ей в рот фитиль, она будет гореть, как свеча. При жизни не горела, а теперь, когда ее высушили… Оказывается, можно гореть после смерти. Жить незаметно, а после смерти вдруг запылать…

Но не всех обстоятельства заставляют поменять взгляды. Осьминога не заставят никакие обстоятельства, и даже если жизнь выбросит его на сушу, взгляд его будет устремлен к морю, и осьминог будет упорно двигаться к морю. Даже огонь не заставит его свернуть с пути: он пойдет прямо в огонь — и либо сгорит, либо все-таки выйдет к своему морю.

Видимо, его благородная цель помогает ему бороться с обстоятельствами. А когда цели неблагородные…

Рыба пиранья трусливо жмется к стенке аквариума. А в реке она никого не боялась. Наоборот, ее боялись. Даже страшные крокодилы боялись ее, маленькой рыбки, величиной с карася.

Их была целая стая, в которой кто-то был вожаком, — неважно кто, это не имело значения. Вожаком становился тот, кто первым чувствовал запах крови. И даже предчувствовал запах крови, чувствуя поблизости жизнь.

Жизнь — это всегда возможный запах крови, пиранье это известно лучше других. Потому что для нее любая жизнь — это всего лишь возможный запах крови.

Там, в реке, пиранья простреливала реку насквозь в едином залпе устремленной на жертву стан. А здесь она дрожит, жмется к стенке аквариума. Потому что стаи нет, нет стаи, собранной в едином броске, огромной стаи, состоявшей из таких же, как она, рыбок, почти карасей… Может быть, она, пиранья, и есть карась, всего лишь карась, который почувствовал запах крови?

Жучок родниус в своих взглядах до того самостоятелен, что может самостоятельно прожить без головы. Одна голова хорошо, но и ни одной не хуже — так считает жучок родниус.

Родниус любил философствовать, пока не остался без головы. Как он остался без головы, об этом история умалчивает. Возможно, он стал жертвой собственного любопытства, как это бывает с улитками. Улитка, как известно, имеет отдельную раковину, но ей непременно нужно высунуться, чтобы посмотреть, что делается вокруг. И от всего, что делается вокруг, улитка в буквальном смысле теряет голову. Глядишь — и нет головы: откусили. По улитка не может жить без головы, слишком уж она любопытна. Поэтому голова у нее отрастает, а когда отрастет — снова высунется.

Да, улитка не может жить без головы, поэтому голова у нее всякий раз отрастает. А жучок родниус прекрасно обходится без головы. Правда, философствовать он уже, как прежде, не любит. Конечно, можно пофилософствовать и без головы, но — удивительная вещь! — с тех пор, как родниус остался без головы, у него как-то переменились взгляды. Нельзя сказать, чтобы он совершенно не реагировал на свет — реакция на свет у этих жучков и без головы сохраняется, — но тяга к свету уже не та. Тяга к свету — хорошо, но и без нее не хуже, — к такой мысли приходит роднике, оставшись без головы.

Ну скажите, разве такие мысли приходят кому-нибудь в голову? Такие мысли приходят лишь тогда, когда остаешься без головы. А когда остаешься без головы, какие уж тут разговоры о взглядах!

Вот тут бы и закончить разговор о взглядах на мир, но необходимо сделать некоторые выводы. Итак, что важно в формировании настоящего взгляда на мир?

Для этого важно:

— иметь глаза, уши или какие-нибудь другие органы чувств, — допустим, боковую линию, как у рыб, или способность к эхолокации;

— не быть паразитом, как безглазик из семейства ощупников;

— не воспринимать окружающий мир желудком, иначе всегда будешь находиться на грани между пищей и едоком;

— по возможности светить (но, конечно, не животом и не зубами);

— помнить, что только благородная цель помогает бороться с обстоятельствами, и что хищники больше других зависят от обстоятельств;

— иметь свой самостоятельный взгляд, но не такой, чтоб окончательно потерять голову.

2. БЕЗУМНАЯ, РАЗУМНАЯ

Все мечтают о безумной любви и никто не мечтает о разумной, потому что в любви безумное оказывается самым разумным, а разумное теряет свой смысл. Слишком разумную любовь называют любовью по расчету.

Крапивник не может рассчитывать на взаимную любовь, он вынужден ограничиться любовью по расчету. Крупные птицы берут внешностью, а у него этой внешности — не на что смотреть. Но если взять крапивника вместе с его участком, то тут уже будет на что посмотреть: каждый его собственный сантиметр соответствует гектару его участка.

Другие строят одно гнездо и поэтому имеют одну жену. Крапивник строит сразу несколько. Причем все это большие, просторные гнезда, чтобы прочно обосноваться на земле, а не летать в облаках, потому что летать крапивник не любит. Да и когда тут летать — столько гнезд, столько жен…

Крапивник хлопочет на своем участке и громко поет. При его внешности ему нужно очень громко петь, чтоб на него обратили внимание, чтобы полетели на голос его любви. Многие летят на голос любви. Сколько мошкары гибнет в высоковольтных трансформаторах, принимая их гудение за голос любви. В любви многие ошибаются, слыша то, что хочется услышать. Но крапивник-то не ошибается. Он строит так много гнезд не от какой-то там безумной любви, а по расчету. Чем меньше любви, тем больше требуется жен, а чем меньше жен, тем больше требуется любви, — таков суровый закон природы.

К слову сказать, безумная любовь редко гнездится в благоустроенных гнездах. У птиц калао настолько плохо с жильем, что им приходится жить по очереди. Чтобы спокойно высидеть потомство, супруга калао вынуждена замуровать себя в дупле, и супруг собственноручно помогает ей замуровываться, оставляя для свиданий узкую щель. Потом в эту щель он будет носить жене передачи, и все будут ему завидовать, потому что каждый был бы рад носить своей жене передачи, но для этого нужно упрятать жену в дупло.

Для супруга калао время пролетит незаметно; пока он с передачами будет мотаться туда-сюда, глядишь, у него в дупле что-нибудь высидится. И станет калао носить передачи всей семье — вот это будет настоящая радость! А когда потомство подрастет и супруга калао, взломав стенку, выйдет к своему супругу на волю, он не узнает ее, располневшую там, взаперти, а она не узнает его, отощавшего на свободе. Но потом он ее узнает. Узнает свой труд, свои бессонные ночи, узнает все, что оторвал от себя, чтобы вложить в это разжиревшее, но по-прежнему любимое тело. А она подумает, что он отощал от любви, потому что мужчины плохо переносят разлуку. И это будет как свадьба, как новая любовь, и все будут радоваться, что дупло, наконец, освободилось.

Впрочем, разве счастье в дупле? Разве оно в гнезде или норе? Счастье не втиснешь ни в какую нору, поэтому оно не имеет крова.

Жена медного дятла этого не понимает. Она считает, что ее медный дятел лучше, чем золотой, и, пренебрегая золотым, держится за своего медного.

Потому что у медного всегда полны кладовые. Он срывает с дубов желуди и прячет их в стебли агав. И когда всем захочется желудей и все полетят искать их на дубе, то, конечно, там их никто не найдет, — а кому же придет в голову искать желуди на агаве?

Хитрый дятел. Хоть и медный, а хитрый. Он понимает: для того, чтоб блистать, нужно поплотней набить кладовые.

Золотой — другое дело, этот может сам по себе блистать. А что толку? Ну, полюбуешься на него, но долго ли сможешь любоваться?

Долго не сможешь: есть захочется. Сколько ни любуйся, все равно есть захочется. Потому что дятлы, которыми любоваться, это совсем не те дятлы, с которыми жить.

Возьмите певчих. Прекрасные голоса, слуховые данные… Артистические натуры… А каковы они в быту, в семейном отношении? Все — на один сезон. Все эти страсти, исполненные с таким вдохновением, — на один сезон. А в новом сезоне — и страсти новые.

У кого настоящая семья, так это у хищных. Крепкая, на всю жизнь. Правда, голоса не те, что у певчих, да и, честно говоря, хищные, как правило, глуповаты. Самые глупые среди птиц. Зато внешность у них представительная, солидная, семейная внешность.

Если говорить о внешности, то тут, конечно, первое место куриным. Например, павлину с его хвостом. Или фазану с его хвостом. Но ведь эти красавцы даже на сезон не заводят семью, как дойдет до семьи, только их хвост и видели.

Среди рыб много говорят о семействе цихлидовых, связанных якобы узами брака на всю жизнь. Называют даже имя одного из цихлидов: Герой с голубыми пятнами. Вот уже до чего дошло: постоянство в любви считается геройством.

Хотя мужчина и женщина составляют как бы две стороны одной медали, но стороны эти противоположны друг другу, и очень важно, какая из них станет лицевой. При так называемом патриархате мужская сторона повернута к свету и является лицевой, а женская, оборотная, борется за эмансипацию. Когда же ей удается добиться эмансипации, она поворачивается к свету и оборотной становится мужская сторона.

У пятнистых трехперсток настоящий матриархат: жены дерутся на поединках, умыкают мужей и приводят их в свое, женой построенное, жилище. Здесь украденному мужу предстоит высиживать птенцов, а жена упархивает в неизвестном направлении и находит нового отца для новых детей, чтобы бросить их для отца и детей, еще более новых… И сидят в гнездах брошенные отцы, нянчат брошенных детей и ждут: может, кто-нибудь их умыкнет? Может, кто-нибудь возьмет их вместе с потомством?

Да, если б не дети, какая бы у нас была безумная любовь! Свидетельство этому — жизнь вызывающей улиточки тетис.

Улиточка тетис ходит по поверхности воды, бросая вызов законам о хождении по водной поверхности. Более того, она ходит не сверху, со стороны воздуха, а снизу, со стороны воды, бросая вызов законам о хождении вниз головой — опять же добавим; по водной поверхности.

И при этом она еще светится. Чтобы всем было видно, как она тут живет.

Вся жизнь улиточки тетис — сплошной вызов. И не только жизнь. Смерть ее тоже вызов. Улиточка тетис умирает от любви.

Она мечет икру и сразу же умирает. На пороге семейной жизни, самой важной фазы любви, она умирает, бросая вызов законам любви…

Другим улиткам этого не объяснишь. Они не понимают, как это можно ходить по водной поверхности, да еще вдобавок вниз головой, да еще зачем-то светиться, а главное — что совсем уж нелепо, — умирать от любви…

Как объяснить им это? И как самим понять, что такое истинная любовь?.. Вот к каким мы приходим выводам:

— безумная любовь — самая разумная любовь, она дает вам возможность светиться так, как мы никогда не светимся при любви по расчету;

— тот, кто слишком заботится о собственных гнездах, не знает настоящей любви. Хоть в каждое гнездо посади по жене, любви от этого не прибавится;

— не бойтесь умереть от любви: это самая прекрасная смерть. Хотя даже самая прекрасная смерть не идет ни в какое сравнение с жизнью…

— …потому что любовь — это жизнь.

3. ПЕДАГОГИКА В ПРИРОДЕ

Из всех профессий, существующих на земле, самая распространенная профессия педагога. Воспитывают все: и воспитанные и невоспитанные, и разумные и неразумные, и позвоночные и беспозвоночные, и даже простейшие. Водоплавающие учат плавать, летающие — летать, пресмыкающиеся пресмыкаться, простейшие — умножаться путем деления… Все чему-то учат, и каждый считает свою науку единственно достойной быть переданной подрастающему поколению.

Педагогические методы разнообразны. Один родители верят в силу родительской опеки, другие, наоборот, отдают предпочтение самостоятельности. Насекомое, вступающее в жизнь, приучается к самостоятельности не с начала трудовой деятельности, как у людей, и даже не с детства, как у многих других животных, а прямо-таки с эмбрионального периода. Ведь насекомые и сами маленькие, как дети, им было бы трудно носиться со своими детьми, как это делают другие родители. Поэтому насекомые предоставляют своим эмбрионам полную свободу действий; живи как хочешь, питайся — как хочешь, как хочешь, выкарабкивайся из своего эмбрионального состояния и устраивай свою личную» жизнь. Эмбрион, имеющий личную жизнь, называют личинкой.

А вот морской судак не бросает свою икру на произвол судьбы: он охраняет ее от бычков и одновременно бычков поедает. Он живет для потомства и одновременно живет для себя. Это очень важно: живя для себя, не забывать жить для потомства и, живя для потомства, не забывать жить для себя. (Правда, бычки недовольны: им никак не удается пожить для себя и даже не всегда удается пожить для потомства.)

Что касается жабы повитухи, то она спохватывается жить для себя лишь тогда, когда жизни ее угрожает смертельная опасность. У жабы повитухи главный повитуха отец, это он вынашивает детей, по-мужски обмотав их вокруг себя, как пулеметную ленту, в которой, однако, каждый патрон несет в себе жизнь, а не смерть. И совершенно правильно: ведь он, отец, воюет за жизнь, а когда воюешь за жизнь, нелепо прибегать к помощи смерти.

Отец повитуха всячески избегает смерти, он воюет не на смерть, а на жизнь. И при верной смертельной опасности складывает оружие, срывает с себя пулеметную ленту.

И все же борьба за жизнь продолжается. Пулеметная лента сама продолжает борьбу, один за другим из нее выскакивают маленькие повитухи и принимаются сами себя вынашивать, без отца. А когда придет время, обмотают себя пулеметной лентой, чтобы продолжить борьбу за жизнь — до первой смертельной опасности.

Очень важно своевременно позаботиться о будущем потомстве, помочь ему ответить на вопрос: как быть? Компасные медузы рождаются все мужчинами, но этого им ненадолго хватает, и все они со временем превращаются в слабый пол, который они называют прекрасным полом. Пол прекрасный, что в говорить! Но вот иные рыбки, которые рождаются в этом поле, со временем изменяют его на пол, хотя и не столь прекрасный, но сильный. Не простое это дело — переступить через свой пол. Отбросить все, что дано тебе от природы, обновить себя, переделать, пересоздать… Найти в себе достаточно силы. Или достаточно слабости.

Правда, лучше всего нас формирует жизнь, в этом убеждаешься на примере некоторых ракообразных. В благоприятных жизненных условиях род дафний сплошной женский род, то есть, род, состоящий из особ исключительно женского пола. В благоприятных условиях у дафний рождается лишь слабый пол. Настоящие мужчины рождаются только в неблагоприятных условиях.

Да, жизнь нас воспитывает. Обычные комнатные мухи рождаются без головы, а голову обретают там, где другие теряют ее: в школе жизни. Однако, школа школой, но нельзя недооценивать родительский пример, а также взрослое окружение.

Когда перед молодыми клешненосными осликами (из ракообразных) возникает вопрос: кем быть? — они берут пример со взрослых, но, конечно, поступают наоборот: если встретит мужчину, станет женщиной, а если женщину — станет мужчиной. Это хорошо, что ослики не идут избитым путем, плохо то, что советы взрослых не пользуются у них уважением. Любая педагогика строится на авторитете взрослых, а если авторитета нет, на чем же тогда строить педагогику?

Те, кто отдает предпочтение самостоятельному развитию, опять-таки ссылаются на пример насекомых. За периодом бурного эмбрионального детства у будущих насекомых наступает переходной период, когда они успокаиваются, уходят в себя, чтобы хорошенько подумать о своем будущем. В это время их совсем не узнать, такие они тихие, смирные, уравновешенные (их даже называют куколками — настолько они ведут себя идеально). Потому что кончилось эмбриональное детство, наступила эмбриональная юность, пришла пора пересмотреть эмбриональную личную жизнь и подумать о будущей взрослой жизни.

Если бы детей воспитывали только родители! Вопрос воспитания был бы давно решен. Но он не решен, и с каждым поколением все усложняется.

Личинка суданского кузнечика задумала стать муравьем, простым муравьем, из тех, которые всю жизнь на земляных работах. И она во всем старается быть похожей на муравья. А личинка малайского кузнечика скачет, как жук-скакун, да и внешне от него не отличается.

Родители в панике: и что это с нашими личинками происходит? Нет чтобы жить, как деды-прадеды, из рода в род свою линию продолжать. Но между собой признаются друг другу:

— Я в его возрасте тоже пытался всех обскакать. Таким был скакуном мать родная не узнавала.

— А я в муравьи пробивался. Правда, потом образумился.

А дед не пробивался? А прадед не пробивался? Все пробивались и все образумились.

Чтобы стать взрослой, личинке нужно одно: образумиться. Так считают взрослые, уважая свой собственный, личный пример. Но как трудно добиться у детей такого же уважения!

Питоны неплохие родители, хотя обычно змеи равнодушны к потомству. У змей холодная кровь, которую не может согреть ни любовь, ни сочувствие, ни надежда, что наши дети будут счастливей нас…

У питонов холодная кровь, но когда на свет должны появиться дети… Маленькие, слабые, пока еще не вылупившиеся… В этом есть что-то трогательное, и мать свивается над ними клубком, огромным клубком, от одного вида которого цепенеет вокруг все живое. И этот клубок, леденящий мир, по-своему излучает тепло, окружает теплом тех, кому предстоит вылупиться. Ведь для того, чтобы выйти в мир, нужно почувствовать его теплоту…

Наверно, питоны могли бы стать теплокровными — если бы их теплокровность была направлена не только внутрь своего клубка, но хотя бы кого-нибудь согревала снаружи. А так — не станут питоны теплокровными, и дети их не станут теплокровными, потому что — какой же они видят пример?

Поэтому иногда даже хорошо, что дети не следуют нашим примерам. А иногда и сами подают нам примеры, которые нам не грех перенять.

У термитов, например, взрослые дети кормят престарелых родителей, разве это не похвально? И даже обыкновенные личинки обыкновенных мух запасают пищу для своих родителей… Для родителей, которые, как это водится у насекомых, бросают своих детей!

У старого Проплиопитека было три сына: Плиопитек, Сивапитек и Дриопитек.

Любил Проплиопитек своих детей. Плиопитека любил. Сивапитека. А Дриопитека не очень любил. Можно сказать, совсем не любил. Странный он был, Дриопитек. Вроде не свой.

Другие сыновья — как сыновья: и на голову сядут отцу, и все, как это в семье бывает. Прощал им, конечно, Проплиопитек. Плиопитеку прощал. Сивапитеку. А Дриопитеку не прощал. Хотя прощать ему было нечего. Странный он был, Дриопитек. Вроде не свой.

Давно это было. Выросли сыновья. Еще время прошло — состарились.

У старого Дриопитека было три сына: Шимпанзе, Горилла и Человек. Любил Дриопитек своих детей, особенно первых двух. Они у него пошли в род Проплиопитека. В братьев Дриопитека — Плиопитека и Сивапитека. В племянников Гиббона и Орангутанга.

Любил Дриопитек двух своих сыновей. А третьего не любил. Какой-то он был не такой, этот третий. Вроде не свой.

Другие сыновья — как сыновья: и поездят на отце, и душу, как говорится, вытрясут, а этот все ходит где-то, что-то делает. А что — непонятно. И отцу непонятно, и братьям непонятно, и дедушке Проплиопитеку тоже было бы непонятно, хотя дедушка Проплиопитек многое понимал.

И опять прошло время. Выросли сыновья.

У старого Человека было три сына. Двое сыновей — как сыновья: в дедушку Дриопитека, в прадедушку Проплиопитека, в двоюродных дядюшек Гиббона и Орангутанга… А третий — неизвестно в кого.

Какой-то он странный, вроде не свой. И что вырастет из него неизвестно…

В этом главная трудность педагогики: неизвестно, что из кого вырастет. Что же делать, чтоб нащупать правильный путь?

Для этого нужно соблюдать такие условия:

— стараться приучать своих детей к самостоятельности — если не с эмбрионального периода, то, по крайней мере, не раннего детства;

— в каждой личинке уважать личность и признавать ее право на личную жизнь;

— всегда следовать правилу: живи сам и давай жить своим детям;

— никогда не бросать своих детей в минуту опасности, а также в другие неудобные для отцовства минуты;

— помочь ребенку разобраться, кем ему быть: если мужчиной, то настоящим мужчиной, а если женщиной, то настоящей женщиной;

— подавать примеры, но не навязывать их; особенно следить за тем, что это за примеры;

— воспитывать детей не столько любовью к ним, сколько любовью к окружающим (чтоб они не выросли холоднокровными, как питоны);

— если ваш ребенок не похож на дедушку дриопитека, не впадайте в отчаяние: возможно, из него еще вырастет человек.

4. БОЛЬШИЕ И МАЛЕНЬКИЕ

Есть в нашей жизни прекрасная пора, когда мы еще не делим окружающих на позвоночных и беспозвоночных, челюстных и бесчелюстных, головоногих и брюхоногих, — когда мы делим всех лишь на больших и маленьких. Это самая начальная пора в нашей жизни, когда мы являемся в мир маленькими в надежде со временем стать большими. Поэтому в каждом для нас наиболее важно одно: он уже большой или он еще маленький.

Но если этот признак останется для нас решающим на всю жизнь, если, даже став большими, мы будем по-прежнему делить всех на больших и маленьких, то это значит, что сами мы нисколько не выросли, то есть, внешне-то мы выросли, но внутренне стали, может быть, еще меньше, чем пришли в этот мир. Жизнь дает немало примеров такого обратного роста.

Не все, конечно, мельчают так, как Удивительная лягушка, которая от своих детских, головастиковых, двадцати пяти сантиметров доходит до взрослых пяти или даже двух. Некоторые с виду вроде бы вырастают, но если к ним внимательно приглядеться, то становится ясным, что нет, не выросли они со времени своего детства, и детство в их жизни осталось вершиной, с которой они опускались я опускались вниз.

Почему-то принято считать, что величина зависит от высокого положения. Возможно, это мнение распространяет радужная форель, которая вырастает почти до двух с половиной метров, попадая в высокогорное озеро Титикака. Но, во-первых, не все имеют такую способность, как радужная форель, а во-вторых, не все имеют возможность попасть в высокогорное озеро Титикака. Что касается птички колибри, то она, хоть и поднимается выше всех птиц, но даже на самой большой высоте остается вое той же крохотной птичкой колибри.

А вот кит никуда не поднимается, но при этом он — кит. По сравнению с колибри кит — это целое государство: в одном ките может поместиться семьдесят пять миллионов колибри — больше, чем во Франции французов и в Англии англичан. Поэтому колибри и кит — это далеко не одно и то же.

Например, колибри — никудышный пловец, а кит — могучая морская держава. Но, с другой стороны, колибри легко отрывается от земли, а державу не оторвешь, она не захочет покинуть свою территорию.

У колибри температура зависит от окружающей среды: в тени одна, на солнце — другая. А у кита температура постоянная; он как-никак государство, он не может все так просто менять.

Колибри умеет здорово спать — совершенно мертвецки, с прекращением дыхания. Но если один француз может перестать дышать, то разве может перестать дышать Франция?

И еще: колибри прекрасно летает вперед хвостом (иногда это бывает необходимо). Потому что колибри — птичка маленькая, у нее почти стерта грань между головой и хвостом, а когда стерта грань между головой и хвостом, хвост с успехом может заменить голову.

А попробовал бы кит плыть вперед хвостом! Для государства поплыть вперед хвостом — значит, повернуть вспять историю.

Что можно сказать по этому поводу? У каждого свои достоинства и свои недостатки. Причем у больших могут быть очень маленькие достоинства, а у маленьких — очень большие недостатки.

Возьмите вирусы. Они ведь такие маленькие, что их вообще никто не может увидеть, кроме, может быть, их самих. И при этом у них очень большие недостатки. Они ведут паразитический образ жизни, то есть, живут за счет окружающих. Поэтому, хоть они и появились раньше других, но другие выросли, а они не выросли. Разве можно вырасти, живя за чужой счет?

Это очень стыдно — паразитировать. Когда блохе приходится представлять свой раздел Крылатых Насекомых, она всякий раз впадает в конфуз и старается упрыгнуть подальше. Потому что сама-то она — бескрылая. А почему бескрылая? Потому что она — паразит. Все летают, а она, паразит, не летает. Хотя и представляет раздел Крылатых Насекомых. Вот к чему приводит паразитизм.

Но, конечно, маленькие могут иметь и большие достоинства, а не только большие недостатки.

Рыбы-санитары, следящие за санитарным состоянием прочих рыб, никогда не могут похвастать солидным ростом. Напротив даже, многие мелкие рыбы, не принадлежащие к этой почетной профессии, хвастают своим несолидным ростом, выдавая себя за санитаров. И даже хищные рыбы, чтобы привлечь побольше клиентов, нередко выступают под маркой медицинских работников.

Санитарам хорошо, санитары в неприкосновенности. Им даже не ставят в вину, что они видят одни лишь язвы на здоровом теле рыбьего общества. А ведь это нередко ставят в вину, особенно те, которые, не видя язв, предпочитают питаться здоровым телом. Но, конечно, это не санитары, а хищники. Мелкие хищники, выдающие себя за санитаров.

Конечно, маленьким приходится трудно. Некоторым из них до того приходится трудно, что они утратили вкус к жизни: органы вкуса у насекомых отошли на последний план, на самые кончики ног, — какой уж тут вкус к жизни! И особенно маленьким трудно, потому что у них всегда много врагов. Казалось бы, должно быть наоборот, казалось бы, врагов должны иметь большие, но в природе существует такой закон: меньше всего врагов имеют крупные звери. Чем меньше зверь, тем у него больше врагов. Как же тут не утратить вкус к жизни?

Да, можно быть большим и иметь маленькие достоинства, можно быть маленьким и иметь большие достоинства. Так каким же лучше быть — маленьким или большим?

В зоопарке Санта-Моника в Калифорнии живут и очень дружат между собой слоненок Попси и мышонок Грегори. Мышонок Грегори весит всего семьдесят семь граммов, что, согласитесь, довольно мало, а слоненок Попси — целую тонну, а это слишком много, не правда ли?

Впрочем, говорят, что противоположности сходятся, и вот так же точно сошлись в зоопарке слоненок Попси и мышонок Грегори.

Слоненок, мечтавший похудеть, считал мышонка своим идеалом, а мышонок, мечтавший поправиться, считал своим идеалом слоненка.

— Ты ешь больше! — советовал слоненок мышонку. — Тогда ты станешь таким же, как я… Хотя, — вздыхал он, — я бы лично не прочь похудеть.

— Ты больше бегай, — отвечал на это мышонок. — Я все время бегаю, поэтому я видишь какой… Хотя, — вздыхал он, — я бы лично не прочь поправиться.

Вот если бы их сложили и поделили поровну. Мышонок бы не отказался. И слоненок бы не отказался. Но что бы тогда получилось? Ведь очень важно заранее знать результат.

Получилось бы два слономышонка или два мышеслоненка и не осталось бы тех идеалов, к которым каждый из них стремится сейчас. И не осталось бы, наверняка, не осталось бы дружбы, которая их связывает, — потому что какая же дружба без идеалов?

Так что хорошо, что мышонок Грегори весит всего семьдесят семь граммов, а слоненок Попси — целую тонну. Хорошо, что они противоположности, которые сходятся. И пусть слоненок Попси мечтает похудеть, а мышонок Грегори поправиться, пусть они побольше мечтают, такие разные, и любят друг друга, и дружат между собой, как могут дружить только те, кто считает друг друга идеалом.

Из этого следуют выводы:

— в нашем огромном мире можно быть маленьким и большим, но большим лучше быть по своим достоинствам, а маленьким — по своим недостаткам;

— не стремиться к величине за счет высокого положения, помня, что выше всех летает крохотная птичка колибри;

— не стараться жить за чужой счет, поскольку это мешает, а не способствует росту;

— следуя примеру рыб-санитаров, никогда не проходить мимо язв на здоровом теле своего общества;

— несмотря ни на какие трудности, никогда не терять вкус к жизни (дабы не уподабливаться насекомым);

— никогда не считайте идеалом себя, а считайте идеалом своего друга (можно слоненка, а можно мышонка);

— никогда не стремитесь достичь среднего уровне: пусть вам лучше чего-нибудь не хватает.

5. САМООБОРОНА БЕЗ ОРУЖИЯ

Много лет назад жил в Австралии Тот, у Которого Спереди Два Зуба, сокращенно называемый дипротодонт. У него не было ни хищных клыков, ни острых когтей, как, впрочем, и ни у кого из обитателей той древней Австралии, но два зуба его были так расположены, что вполне оправдывали имя его — дипротодонт (то есть: Тот, у Которого Спереди Два Зуба).

Австралии, зеленая на голубом фойе двух океанов, была сказочно красивой землей, еще не открытой высшими млекопитающими. Млекопитающие в ней были низшие, поскольку в большинстве своем они бегали с сумками, как школьники в первый класс. К таким сумчатым принадлежал и дипротодонт, хотя ростом он вряд ли напоминал первоклассника — разве что какого-нибудь третьегодника-переростка.

Австралия была сказочно красивой землей, но в ней мало кто интересовался сказками, во всяком случае дипротодонт ими не интересовался. В этом, как и во многих других отношениях, он был похож на кролика (конечно, кролика-переростка); кролики ведь тоже не интересуются сказками, и если вы станете рассказывать какому-нибудь кролику сказку, то можете не рассчитывать на его длинные уши: уши ушами, но сначала дай работу зубам.

Так считал и этот древний кролик дипротодонт, и все сказочные красоты Австралии давали работу только его зубам. Пока вокруг него не образовалась пустыня.

И увидев, что зубы его остались без работы, дипротодонт этого не перенес: он лег и вымер посреди пустыни.

Конечно, этого не случилось бы, если б он думал о будущем своей зеленой земли. Но сумчатые если и думают о будущем, то лишь о том, которое носят в сумке на животе. И это не будущее материка или океана, а крохотное, слепое, сопливое будущее, которое, однако, сумчатые не променяют на будущее всех океанов и материков.

Так в центре Австралии образовалась пустыня.

Природа безоружна. И хотя ей все чаще приходится прибегать к самообороне, она никогда не прибегает к помощи оружия. Правда, у некоторых возникает вопрос: что считать обороной, а что считать нападением? Может ли нападение рассматриваться как оборона, когда оно обороняет нас от голодной смерти? А если от голода мы обороняемся так, что вокруг нас образуется пустыня, — то, может быть, эту оборону следует квалифицировать как нападение?

На все эти вопросы следует отвечать без оружия, особенно без оружия массового уничтожения, к которому постоянно прибегает электрический угорь, обороняясь от голода или просто разыгравшегося аппетита.

Электрический угорь открыл предприятие но производству кислорода. В воде это дело прибыльное, особенно в мутной воде. Какая рыба не любит дышать? Уж что-что, а дышать все любят. Поэтому на продукцию электрического угря большой спрос.

А производство несложное: дашь разряд в пятьсот-шестьсот вольт — и готов кислород, дыши во все жабры. Правда, мало кому удается после этого подышать: после такого разряда не очень подышишь… Но дышать хочется, и все спешат к угрю, будто к врачу на прием. И он приглашает, как врач:

— Дышите!

Следует сильный разряд.

— А теперь не дышите!

Выгодное предприятие у электрического угря: в одном разряде у него совмещены оба процесса. Дается кислород и отнимается возможность дышать. И в результате к нему течет чистая прибыль.

Это уже не самооборона, а самое настоящее нападение. Эти два понятия не следует путать между собой.

А птица вертишейка научилась притворяться змеей, но теперь уже забыла, что научилась этому в целях самообороны, а не нападения.

Вообще непонятно: почему вертишейка не родилась змеей? Как она попала в семейство дятлов? Может, кто-то когда-то подкинул дятлам змеиное яйцо, и с тех пор появилась в семействе у них вертишейка? А может быть, ее, птицу из семейства дятлов, высиживала змея и обучила ее змеиным манерам?

Думайте тише; вертишейка уже шипит. Как все змеи, она шипит, призывая к молчанию. У змей много дел, о которых стоит молчать, так много, что только успевай молчать, поэтому змеи шипят, всех призывая к молчанию. Точно так же и вертишейка. Когда она занимает чужое дупло, выгоняя хозяев под открытое небо, она предупреждает всех: «Чш-ш-ш-ш!» — чтоб никто не вздумал вступиться за пострадавших. А если и вздумают, пусть думают тише, чтоб их не слышали.

И когда вертишейка выбрасывает чужие яйца, и когда убивает чужих птенцов, она говорит: «Чш-ш-ш-ш!» — чтоб не услышать голос протеста.

Для того, чтоб прилетать на готовое, чтобы занимать чужие гнезда, чтобы разорять, убивать, — словом, чтобы жить так, как ей хочется, — вертишейке нужно, чтоб все молчали. И главное — тише думали.

Вот так и получается: если слишком усердно занимаешься самообороной, то иногда и сам не заметишь, как она превратится в нападение.

Для чего рыба-меч завела себе меч? Сейчас она и сама не вспомнит.

— Кто с мечом к нам придет… — предупреждает рыба-меч, потрясая мечом. Но кто придет к ней с мечом?

Может прийти мечехвост, но он не придет. У мечехвоста меч — просто семейная реликвия. Когда-то предки его, трилобиты, завоевали весь океан, и мечехвост сохраняет меч — в память о предках. Но с мечом он ни к кому не придет, потому что меч у него — просто хвост, семейная реликвия.

— Кто с мечом к нам придет? — вопрошает рыба-меч, потрясая мечом. Но никто к ней с мечом не приходит.

Это обидно. Ведь недаром же ей дан меч. Меч не должен ржаветь, тем более, что в воде у него есть такая опасность.

— Так кто же, кто придет к нам с мечом?

Рыба-меч уже плохо владеет собой, но мечом она все же владеет. И она начинает все крушить — от мелких рыбешек до больших кораблей.

Нет, лучше все-таки самооборона без оружия. Она как-то естественней в природе.

Свиноносная змея обороняется без оружия, хотя делает вид, что она вооружена до зубов: она поднимает голову и с шипением бросается на врага, в надежде, что нервы врага не выдержат. А если выдержат, тогда змея сама забьется в нервном припадке. Своего рода психическая атака, и даже не атака, а психическое отступление. Авось нервы врага не выдержат, и он уйдет подальше от этой грустной картины. От этой трагичной картины. И лишь когда враг будет далеко, свиноносная змея приоткроет глаз и слегка приподнимет голову, чтоб убедиться, что опасность миновала.

Так она выигрывает войну. Потому что для нее любая война не смертоносная, а всего лишь свиноносная, иначе говоря — война нервов.

Следует запомнить: когда безобидный прикидывается хищником — это средство самообороны, а когда хищник прикидывается безобидным — это средство нападения.

Черная колючая акула — самая черная и колючая из всех акул, потому что судьба у нее самая незавидная. По происхождению-то она акула, и это, казалось бы, дает ей права, но она никак не может воспользоваться своими правами. Голубой акуле нетрудно быть голубой: когда имеешь такую пасть, тогда все видится в голубом свете. А когда ты ростом не больше леща… По происхождению-то акула, но ростом — не больше леща… Как тут не стать самой черной и колючей акулой?

Впечатление очень часто бывает обманчивым, поэтому лучше держаться подальше от тех, кто слишком заботится о том, чтобы произвести впечатление. О чайке-хохотунье говорят, что она хохотунья, но если вы суслик, не вздумайте с ней хохотать.

А пауки-бокоходы? Некоторые из них до того ушли куда-то вбок, что их уже не отличишь от трудолюбивых муравьев и безобидных божьих коровок. Посмотришь на одного — муравей. Посмотришь на другого — божья коровка. Но на самом деле это паук, настоящий паук. Берегитесь пауков-бокоходов!

Вы заметили, как легко самооборона переходит в нападение? Только что мы говорили о самообороне — и вот уже опять нападение. Да, не так-то просто удержаться в рамках самообороны. Особенно хищнику.

Хищники, и это было замечено не раз, умеют создавать себе прекрасную репутацию. Так, драконы острова Комодо создали себе репутацию мирных варанов, и по всем документам, в том числе и научным, они числятся варанами. Поэтому бараны (не вараны, а бараны) острова Комодо не верят в драконов острова Комодо.

— Драконы? В наш век? Вы что, считаете нас ослами?

Но и ослы острова Комодо не верят в драконов.

— Старые сказки! — смеются ослы. — Вы что, считаете нас баранами?

И вараны (не бараны, а вараны) тоже смеются. И, насмеявшись, съедают какого-нибудь осла или барана, а насытившись, смеются с оставшимися:

— Драконы! В наше время — драконы! Шутите, не тот век!

Век, конечно, не тот, и все же не следует пренебрегать самообороной по крайней мере, до тех пор, пока другие не пренебрегают нападением. И вот еще что важно: нельзя ограничиваться самообороной, то есть, думать только о собственной безопасности. Посмотрите на пескаря: даже умирая, он предупреждает друзей об опасности. И, проливая кровь, всем запахом этой крови он взывает к товарищам: «Уплывайте! Поскорей уплывайте!»

Пескари уплывают от запаха крови, акулы приплывают на запах крови, но большинство рыб на запах крови не реагирует. Пахнет? Ну и пахнет. Течет? Ну и течет. В воде, они считают, все течет и ничего не меняется.

А маленький рачок прямо светится, попадая в зубы сардины. Дескать, вот, братцы рачки, не берите с меня пример, все эти сардины лишь до той поры хороши, пока не попадешься им в зубы. А попадешься — засветишься… Так светится рачок, чтобы всем был виден его пример, но ведь чужой пример и при свете не всегда виден.

Конечно, по-разному можно съедать. Лучше всего съедать так, чтобы не повредить самолюбия.

Инфузорий бурсария съедает инфузорию туфельку, и это никому не обидно. Не обидно бурсарии и не обидно туфельке, потому что все-таки бурсария это гигант, достигающий иногда двух миллиметров.

А вот когда туфельку съедает дидиний — до того маленький, что ни одна туфелька не подходит ему по размеру, — это уже обидно. Подумать только: быть съеденной каким-то дидинием!

Когда съедают гиганты — это, так сказать, в порядке вещей, а вот как сказать, когда съедают карлики?

В нашей самообороне без оружия страх — это оружие против нас. И не нужно покидать океан, чтоб куда-то ходить за примерами.

Говорят, акулы туги на ухо. И вдобавок подслеповаты. У них, говорят, не хватает колбочек, поэтому они не различают цветов. А зачем им различать цвета? У акул свои дела в океане. Какие дела? Вот тут-то и начинается самое страшное. Только вы не бойтесь, не бойтесь, держите себя в руках, если не хотите, чтоб сюда приплыла акула.

У акулы плохие звукоулавливатели, у нее плохие цветоулавливатели, но у нее отличный страхоулавливатель. По химическому составу воды, по ее неуловимому колебанию акула сразу определяет, что поблизости кто-то боится. Есть у нее такой орган, который чувствует чужой страх. И тогда для того, кто чувствует страх, начинается самое страшное.

Но вы не бойтесь, не бойтесь! Пока вы не боитесь, бояться нечего.

Скептики могут возразить: а зачем вообще городить огород? Не лучше ли жить, как живешь? В конце концов ко всему можно привыкнуть. И к обороне можно привыкнуть. И к нападению можно привыкнуть. Посмотрите, мол, на насекомых, которых принято называть вредителями: ведь они же привыкли к ядам, которые изобрел для них человек. А некоторые даже пристрастились к ядам. И хотя они, может быть, понимают, что яд пить — здоровью вредить и что один килограмм ДДТ убивает лошадь, — но все-таки потягивают, потягивают, потому что как ни сильно сознание, а привычка сильней, и не так-то просто избавиться от вредных привычек.

Вот то-то, и оно, возразят скептики, ко всему можно привыкнуть. И к яду можно привыкнуть, и к страху, а к опасностям, и даже к самой смерти можно привыкнуть. Привычка — вот главный способ самообороны без оружия.

Можно ответить скептикам примером из жизни тех же насекомых.

Были когда-то на земле насекомые… Богатыри! Столько было богатырей, казалось, землю можно перевернуть. Но они ничего не перевернули. Они только и думали, как бы друг друга извести. Да еще хоть бы изводили в честном бою, а то одни нападали из-за угла, а другие прятались, помирали от страха.

Вот они, дела богатырские, вот отчего измельчали богатыри. Оттого, что они привыкли к страху, к убийству из-за угла, ко всему, что делает богатырей насекомыми.

Какой из этого следует вывод? Какой должна быть самооборона, чтобы она обороняла не только наши тела, но и наши души, и нашу честь, и все лучшее, что живет на земле, а может быть, и саму землю?

— Прежде всего не нужно следовать примеру дипротодонта, иметь впереди не зубы, а глаза, которые видят дальше собственного носа;

— никогда не превращать средство обороны в средство нападения;

— избегать не только смертоносной, но и свиноносной войны, говоря по-человечески — войны нервов;

— отличать божьих коровок от пауков, даже если на вид их отличить невозможно;

— не считать, что вараны глупее баранов, когда они утверждают, что век драконов давно прошел;

— не ограничиваться самообороной: по примеру пескаря и маленького рачка оборонять не только себя, но и своих товарищей;

— помня, что в мире не дремлют страхоулавливатели, никогда не поддаваться страху;

— ни к чему не привыкать. Привычка притупляет чувства, принижает и измельчает душу, превращает в насекомых богатырей. Даже к самому дорогому не следует привыкать; никогда не путайте привычку с привязанностью!

6. ДОРОГИ, КОТОРЫЕ МЫ ВЫБИРАЕМ

Дороги, которые мы выбираем, следует отличать от дорог, которые выбирают нас. Иногда мы только еще раздумываем, какую бы выбрать дорогу, а дорога уже нас выбрала, и влечет по себе, к своей собственной, а вовсе не к нашей цели.

Когда ложноскорпион, этакое мелкое, совершенно ничтожное существо из паукообразных, ухватывает крупный кусок, тут же выясняется вся ложность его положения: не ложноскорпион уносит кусок, а этот самый кусок уносит куда-нибудь ложноскорпиона. Надо учитывать свои возможности: ложноскорпион настолько мал, что для него даже муха — крупный кусок. Но приходится держаться за этот кусок: во-первых, жалко упустить кусок, а во-вторых, себя упустить с такой высоты — жалко. Так и уносит ложноскорпиона этот крупный кусок — от дома, от семьи, от приятелей и знакомых… Из всего, что ему было дорого, остается у него только крупный кусок.

Так всегда бывает, когда погонишься за крупным куском: унесет тебя этот кусок, назад не вернешься.

Птичка оляпка из отряда воробьиных вроде бы и оседлая птичка, а вот освоила все виды передвижения. Она может и походить, и полетать, и поплавать, и даже пойти ко дну, что для птицы — сплошное неприличие. Не каждая птица станет путешествовать по дну речки… Но, согласитесь, есть особая прелесть в том, чтобы путешествовать по дну речки и при этом не считать себя утонувшим, а считать себя путешествующим. Оляпка считает себя путешествующей…

Вот она идет по дну стремительной горной речки, идет не спеша — это речка мчится стремительно. Речка мчится мимо оляпки, и над оляпкой, и под оляпкой, речка мчится со всех сторон у оляпки, и оляпке кажется, что мчится оляпка, такое создается у нее впечатление. Можно обойти весь свет, а можно стоять на месте, чтобы весь свет обошел тебя…

А жизнь? Ведь и она проносится, когда мы стоим на месте. Она мчится стремительно, даже если мы прочно сидим на дне. Чем прочнее мы сидим на дне, тем стремительнее жизнь проносится мимо нас, хотя нам кажется, что мы живем, — такое создается у нас впечатление.

Перелетные птицы специально жиреют перед дальним полетом: чтобы иметь запас на дорогу, чтобы крыльям хватало сил. А домашние птицы — те жиреют просто так, без полета. Для чего они жиреют? Этого не знают домашние птицы. Они знают одно: жиреть вредно. Кто жиреет, тот долго не живет.

А как же птицы, которые жиреют перед дальним полетом? Почему для них не вредно жиреть?

Потому что для птицы не вредно жиреть. Для нее вредно жиреть без полета. Вредно жить без полета. Кто живет без полета, тот долго не живет.

Правда, полет тоже бывает разный. Иногда для полета не обязательно отрываться от земли. Почему болотная курочка редко отрывается от земли? Потому что у нее на земле хватает работы. Болотная курочка принадлежит к семейству пастушков, она всю жизнь пасет чужие стада (своего стада она не имеет). Вон там, на опушке, пасется стадо коров — возле леса, большого стада деревьев. А там, дальше, — поле, стада пшеницы, а еще дальше город, стадо домов… И все это нужно пасти, когда ж тут летать? Конечно, иной раз поднимешься, чтобы попасти стада облаков, облакам ведь тоже трудно без пастушка — того и гляди на землю прольются.

Вот кто по-настоящему живет без полета — это тараканы. Если б даже они умели летать, они вряд ли приняли бы такое решение. Тут очень многое зависит от решения. Вы заметили, что тараканы редко появляются в одиночку? А почему?

Потому что в одиночку приходится принимать решение. Куда сделать шаг налево или направо? Мир такой огромный, и столько в нем разных дорог, которые нужно выбирать таракану! Другое дело, когда он не один, тут уже дорога сама собой выбирается. Пойти направо? Как все! Пойти налево? Как все! Главное — делать то же, что все, и тогда совсем не трудно принять решение.

К сожалению, не все решения принимаются правильно, об этом свидетельствует статистика смертности тараканов. Но тут уж такое дело смерти не избежишь. Таракан знает: смерти не избежишь, но когда нужно что-то решать, важно не смерти избежать, а ответственности.

Молох, прекрасно представляющий не только семейство агам, но и, можно сказать, весь подотряд ящериц, имеет очень высокое понятие об ответственности, — причем не только за выбранную дорогу, а и за то, что ты с собой несешь.

Сидит молох у муравьиной тропки и слизывает с нее муравьев. Одного, второго, третьего… А почему четвертого нет? Потому что тот имеет при себе ношу. Потому что трудится муравей.

Сидит молох у муравьиной тропки, как надсмотрщик над работами, как распорядитель работ. Пятого пропустит, шестого пропустит, а седьмого стоп! Нечего болтаться без дела!

Сидит молох у муравьиной тропки, и кто не работает, того ест. Что ты несешь, муравей? Ничего? Ну так и нечего тебе отправляться в дорогу.

Шагай и трудись, трудись и шагай!.. Моллюску лопатоногу нога заменяет лопату. И он не бросит лопату, он крепко держит лопату, потому что и его держит лопата, его единственная нога.

И пока бьется сердце, он не бросит лопату, а пока он не бросит лопату, сердце его не остановится. Потому что сердце лопатоногу заменяет лопата, все та же лопата, его единственная нога!

А что тут особенного? У осьминога, например, нога на все руки: вкус у нее — что у твоего языка, нюх — что у твоего носа. А если случайно потеряет ее осьминог, нога будет продолжать добросовестно добывать пищу. Не себе, конечно: какой из нее едок? Из нее плохой едок, зато хороший кормилец. Хотя — и с этим никто не поспорит — трудней быть кормильцем, чем едоком.

Да, там, где нет ответственности за избранный путь, все пути кончаются печально. И тот, кто забирается высоко, опускается низко, совершая свой полет в одном направлении: сверху вниз.

Красноречивый пример — летающая лягушка из семейства веслоногих лягушек. Ей для полета нужно забраться повыше, чтобы потом лететь сверху вниз. Ползком она добирается до самых небес, но каждый полет возвращает ее на землю.

Так часто высшие становятся низшими, а низшие — высшими. Все зависит от дорог, которые мы выбираем.

Дриопитеки, а иначе говоря, древесные обезьяны, были высшими среди обезьян, что по тем временам было немало. Природа в своем постоянном усовершенствовании как раз дошла до обезьян и, созерцая творение своих рук, радовалась ему и грустила, что лучшего ей уже не создать. Правда, даже среди этих лучших — дриопитеков — были высшие и низшие, поскольку жили они на деревьях, а на деревьях всегда так живут: одни повыше, другие пониже.

Самые проворные поспешили забраться наверх и там поселились, прыгая по вершинам. А те, что остались внизу, держались поближе к земле и даже временами сходили с деревьев на землю. И вот что получилось из этого. Высшие дриопитеки прыгали по вершинам, выше которых прыгать было уже некуда, и это, с прискорбием нужно отметить, тормозило эволюционный процесс. А низшие — ходили по низам и даже иногда спускались на землю. Конечно, они не умели ходить по земле и по пути хватались на каждую палку, но, естественно, не в силу своей агрессивности, а в силу привычки хвататься за ветки у себя на деревьях. Все думали, что обезьяна взяла в руки палку, но это было не так: она только хотела ухватиться за ветку, потому что не научилась еще ходить по земле.

А когда она научилась… Вот теперь природа могла по-настоящему удивиться, потому что у нее на глазах низшие стали высшими, а высшие низшими. Низшие дриопитеки поднялись до человека, а высшие, которым некуда было подниматься, потому что они и без того достигли вершин, так навсегда и остались обезьянами.

Вот что означают для нас дороги, которые мы выбираем. Они помогают стать человеком, — в том случае, если мы выполняем следующие условия:

— выбираем себе дорогу, не гоняясь за крупным куском;

— не допускаем, чтобы жизнь проносилась мимо нас, как река, которая течет мимо оляпки (и над оляпкой, и под оляпкой);

— помним опыт домашних птиц: кто живет без полета, тот долго не живет;

— не боимся сами принять решение;

— задаем себе вопрос молоха: что ты с собой несешь? Если ничего не несешь, нечего пускаться в дорогу;

— не стремимся во что бы то ни стало забраться повыше, помним, что летающие лягушки летают только вниз, а дриопитеки, сидя на своих вершинах, так навсегда и остались обезьянами.

7. РОДНАЯ СТИХИЯ

По утверждению древних, мир составляют четыре стихии: земля, воздух, вода и огонь. Из них только в трех можно жить: ходить по земле, плыть по воде, летать по воздуху. И каждая из этих трех стихий для кого-то — родная стихия. Что касается огня, то он никому не родной, потому что в нем можно только умереть, а жить — невозможно.

Хотя — что такое невозможно? К счастью, это понятие растяжимое.

В Нижней Калифорнии есть Адская пещера, а в этой пещере — поистине адское озеро, с кипящей водой. Вокруг озера все мертво, а в самом озере кипят черепахи — вот у кого поистине кипучая жизнь! Здесь никто не упрекнет их в медлительности: попробуй промедлить, когда вокруг все так и кипит. И сам не заметишь, как сваришься.

Но черепахи-то не вареные, они живые, и дети у них живые — только вылупились, а уже вместе со всеми кипят. Да еще подбадривают друг дружку:

— Веселей кипи! Нечего прохлаждаться!

Некоторые до того научились прохлаждаться, что, наподобие рыбы даллии, буквально превращаются в лед, промерзают насквозь, так что им уже не страшны никакие морозы. Ведь страшны не морозы, страшна разница температур, а когда одинаково холодно — что внутри, что снаружи, — тогда безразлично, что делается вокруг. Вот к чему приводит привычка прохлаждаться: к равнодушию.

Черепахам из адского озера прохлаждаться некогда, а главное — негде: вокруг сплошной кипяток. И от этого кипятка все черепахи красные, как вареные раки. Но они-то не вареные, а живые, потому и живые, что кипят. Когда вокруг все кипит, попробуй не кипеть: в два счета сваришься.

Значит, и кипяток может быть родной стихией, если в нем, конечно, кипеть, а не прохлаждаться.

Но кипяток — это все же вода, пусть кипящая, но все же вода, а как жить, если нет воды? Казалось бы — невозможно.

В пустыне Намиб, восточное Атлантического океана, южнее реки Кунене, западнее озера Нгами, севернее водопада Ауграбис и знаменитой реки Оранжевой, — в пустыне Намиб никогда не бывает воды. Дождь обходит эту пустыню, направляясь в Атлантический океан, он спешит влиться в реку Кунене или низвергнуться водопадом Ауграбисом, он даже готов залечь озером Нгами — только бы обойти пустыню Намиб. Даже время, кажется, не течет в пустыне Намиб. Все, все, что течет, течет севернее, западнее, восточное и южнее. И ничто не растет в пустыне Намиб. И никто не живет в пустыне Намиб…

Кроме, конечно, жуков-чернотелок.

Как они живут? Трудно, конечно. Иногда ветер занесет сухую травинку, какой-нибудь сухой стебелек. Воду же приходится добывать самому, химическим способом. А химическая вода — это не вода Кунене и не вода водопада Ауграбиса.

Можно, конечно, пошутить, что чернотелки живут в черном теле, хотя тело у многих из них белое. Тело белое, но они в нем, можно сказать, не живут, потому что живут они в черном теле. А почему бы не пошутить, если живешь не в пустыне Намиб, а в каком-нибудь месте, подходящем для шуток?

Но если говорить серьезно, стоит задуматься: почему чернотелки живут в пустыне Намиб? Разве не лучше жить на реке Оранжевой и ходить смотреть на водопад Ауграбис? Это очень красиво. Когда смотришь на водопад, забываешь, что воду можно добывать химическим способом.

Но чернотелки живут в пустыне. Чем-то их держит пустыня эта, Намиб. Хоть и в черном теле, а все-таки держит.

Каждый ищет, где лучше, а находит — где хуже. Может, потому, что когда все ищут, где лучше, тогда там, где лучше, становится хуже всего? Может, для того, чтоб найти, где лучше, надо искать, где хуже?

— Худо тут! Худо тут!

Это излюбленный крик Удода.

Что и говорить, местность убогая: пустоши, скудная земля. Но если живешь на этой земле, можно найти и что-то хорошее. Другие птицы находят, и они поют о своей земле, воспевают ее…

Но, как говорится, в семье не без удода.

— Худо тут! Худо тут!

Пингвины живут во льдах, но они не жалуются. Хотя у них есть на что жаловаться: тут тебе и холод, и полярная ночь. У них там, наверно, вообще невозможно летать — пингвины, во всяком случае, не летают. И все-таки они не кричат, что им худо. Они считают, что им хорошо.

Раз они живут во льдах, значит, им во льдах хорошо. Чекан-плясун живет в песках и при этом пляшет от радости, до того ему хорошо. Почему же удод живет там, где ему плохо? Разве его здесь держат? Пожалуйста, лети! Если ты не хочешь жить, как пингвин во льдах, как чекан в песках, — лети, тебя здесь не держат.

Но он не хочет. Он остается здесь, на своей земле, чтобы кричать на весь свет, как худо на ней живется. Как будто от его крика что-то изменится. И кому это нужно, чтобы на земле что-то менялось? Пингвину нужно? Плясуну нужно?

Но, как говорят, в семье не без удода.

Зато змея муссурана настолько любит все родное, свое, что даже питается исключительно змеями. Она так рассуждает: почему мы должны есть чужих? И почему нас должны есть чужие? Разве у нас — некому есть? Разве у нас некого есть?

Вот как любит свое змея муссурана.

Хороша стихия, когда она обжита, тогда каждый считает ее родной стихией. Когда стихия благоустроенна, когда в ней можно жить легко и спокойно, почему не считать стихию родной?

А когда в ней неспокойно?

Толстолоб из семейства карповых при малейшем беспокойстве покидает родную стихию и выпрыгивает из нее — куда? В воздух, где живут птицы. Где живут стрекозы и бабочки. Но где не живут толстолобы. Где рыбы вообще не живут.

Толстолоб покидает родную стихию, потому что в ней пронесся какой-то шум. Он, как многие, любит тишину, но где он ищет тишину? Разве в воздухе можно найти тишину?

Оглушенные громом, облака осыпаются с неба и находят в воде тишину. Листья падают в воду, оглушенные ветром. И от выстрела падает птица… Никто не находит в воздухе тишины.

И толстолоб не находит… Где-то на третьем, четвертом метре его начинает тянуть обратно. Есть такой всемирный закон: нас тянет в нашу стихию, и мы, как толстолобы из семейства карповых, плюхаемся в нее, спешим с нею слиться, чтобы больше никогда не отделять ее от себя…

Голубая кровь каракатицы льется в голубые моря, спешит возвратиться в моря, как отторгнутая, но неотторжимая частица. Внутренний мир каракатицы, запертый в каракатице, отделенный каракатицей от внешнего мира, возвращается в этот мир.

Как он рвался сюда! Он кипел и бурлил, он готов был разорвать стенки сосудов. Он не признавал этой тюрьмы, которая называла себя каракатицей, он не признавал этой каракатицы, которая называла его своим собственным внутренним миром. Собственный мир! Разве мир может быть чьей-то собственностью? Внутренний мир — это частица внешнего мира.

Безграничный голубой океан сливается с безграничным голубым небом, и всему этому нет границ. Нет границ этому голубому миру, который мы называем внешним, но который по сути внутренний, пусть не собственный, но внутренний, наш, словно он вытек из наших жил…

Голубая кровь каракатицы льется в голубые моря и сливается с голубым небом… Может быть, все на свете небеса и моря — это голубая кровь каракатицы…

Вот она — родная стихия. Мы думаем, что она вне нас, а она внутри нас, и нам никуда от нее не уйти, потому что от себя уйти невозможно.

Так что же делать? Прежде всего — запомнить следующее:

— тот, кто ищет, где лучше, находит, где хуже, — поэтому не нужно искать легких стихий;

— чем стихия труднее, тем она роднее, потому что мы вкладываем в нее свой собственный труд;

— в трудную минуту не спешите покинуть родную стихию. Помните опыт толстолоба и всемирный закон: все равно вас потянет назад, в родную стихию;

— помните, что ваш внутренний мир неотделим от внешнего мира и не пытайтесь их разделить: вы и ваша родная стихия — нерасторжимые части одного целого;

— не ждите, что стихия вам будет родная, если вы сами ей не родной. Живущие в море, в небе и на земле! Будьте до конца родными родной стихии!

КАРЕТА ПРОШЛОГО

НАЧАЛО ЖИЗНИ (Трактат)

Сначала на Земле не было жизни. Были горы, долины, реки, моря… Все было. А жизни — не было. Такое в природе нередко случается: кажется, все есть, а жизни — нет.

Впрочем, Земля уже тогда выделялась среди других планет: на ней происходила борьба между сушей и океаном. То победу одерживал океан, и тогда целый материк погружался в пучину, то верх брала суша, поднимая над океаном новый какой-то материк.

Шли дожди: это океан высаживал на суше десант. Но и на собственное дно он тоже не мог положиться: его нужно было постоянно держать внизу…

Тех, на кого опираешься, нужно держать внизу.

А стоило дну подняться, и оно становилось сушей…

Миллиарды лет длилась эта борьба. Суша была тверже, океан изнемог, и его прозрачная гладь покрылась хлопьями пены. И уже, казалось, сдался океан, и уже суша вознесла до небес свои горы — в знак победы и торжества, но в это время — в это самое время! — в пене океана возникла жизнь.

Жизнь возникла из пены, из борьбы и, как это всегда бывает, у того, кто не мог торжествовать победу.

Жизнь — это было ново и непривычно и, по тогдашним обычаям, не принято. Камни не признавали жизни. Скалы не признавали жизни. И вся суша долго еще не могла примириться с Жизнью. И она цеплялась за каждый клочок континента, за каждый маленький островок, потому что там не было жизни. И опять начиналась борьба.

Нужно сказать, что при всей своей привлекательности жизнь имела целый ряд недостатков, и главным из них была ее неизбежная смертность. Там, где не было жизни, не было смерти, а отсутствие смерти почти равносильно бессмертию. Кроме того, жизнь требовала условий. Она не могла существовать где угодно и когда угодно, ей нужны были условия, приемлемые для жизни. Словом, жизнь имела свои неудобства, и это при том, что она не достигла еще такого высокого уровня, на котором удобства становятся главным условием жизни.

В своем начале жизнь была несовершенной. Не было разумных существ. Не было неразумных существ. Вообще не было в полном смысле существ, а были существа-вещества, доклеточные организмы. Те, кого мы пренебрежительно называем простейшими, имеют хотя бы по одной клетке, а доклеточные не имели даже одной клетки на всех, настолько это была примитивная организация. С одной стороны, всем хотелось жить по-старому, то есть, вовсе не жить, потому что слишком сильна была природа вещества. Но уже природа существа звала к новой, пусть не очень совершенной, одноклеточной жизни.

Так появилась характерная для всякой жизни борьба: борьба нового со старым, — в отличие от существовавшей прежде борьбы старого со старым, чему примером служит борьба стихий.

Впервые на земле научились чувствовать время — не ценить, этого как следует не умеют и сейчас, — а просто ощущать его на себе, как ощущает его все живое. Поэтому первые жители земли так лихорадочно гнались за жизнью, которая от них ускользала, уходила к тем, кто приходил после них. Можно сказать, что жизнь началась с ощущения времени. Не потому ли она кажется такой быстротечной?

Сейчас уже невозможно сказать, сколько длились доклеточные времена, так же как невозможно сказать, кто построил первую клетку. Вероятно, это был такой же доклеточный, только по своей организации превосходивший всех остальных. Быть может, его осенило внезапно, а может быть, это был труд всей его жизни и — что тоже не исключается — непризнанный труд. Можно себе представить, как он носился со своей клеткой, доказывал, что это форма более высокой организации, рисовал фантастические, невероятные перспективы. И надо себе представить психологию доклеточных (у них еще не было психологии, поэтому ее надо представить), чтобы понять, как они над ним потешались, каким посмешищем был этот одноклеточный со своей единственной клеткой.

Для доклеточных, в которых вещество преобладало над существом, жизнь была стремлением вернуться в состояние покоя. Этот физический закон подавлял другие законы, например, законы движения и развития. Идеалом движения был покой. Смерть была идеалом жизни. Впрочем, большим преимуществом жизни является то, что она никогда не осуществляет своих идеалов.

Новое борется со старым, порождая еще более новое. Поэтому не исключено, что у первого одноклеточного в конце концов отобрали клетку, а он уже не мог жить без клетки и перестал жить. Но форма более высокой организации торжествовала, появлялись все новые и новые одноклеточные, и таким образом память о первом одноклеточном не исчезла (хотя настоящей памяти тогда еще не было, поэтому имя его до нас не дошло).

Наступил новый, одноклеточный век, но им еще долго владели старые, доклеточные представления. Стесняясь своей высокой формы организации, одноклеточные тщательно прятали свои клетки, свое новое существо, ставшее окончательно существом — без примеси вещества, каким оно было в доклеточном веке. Но жизнь шла вперед, и ее приходилось догонять. Появились вопросы, требовавшие ответов. Как жить дальше? В какую сторону развиваться? Кем быть?

Развитие — всегда отрицание настоящего, но настоящее старается себя утвердить и не любит тех, кто его отрицает. Настоящее торжествует победу над прошлым, которое тоже было настоящим, когда настоящее было будущим. И оно не верит, что само станет прошлым. Одноклеточный век отвергает доклеточных, но и многоклеточных не приемлет.

Между одноклеточными не было единогласия. Были сторонники растительного образа жизни, считавшие, что только такая жизнь даст возможность не отрываться от своей почвы. Их противники считали, что нужно отрываться от почвы — для того, чтобы двигаться.

Первую точку зрения отстаивали Сине-Зеленые Водоросли. Крайними представителями второй точки зрения выступали Пра-Амебы. Как бывает всегда, предлагалось и компромиссное решение.

— Как прекрасно: уйти корнями в землю, а кроны устремить в небо и, таким образом, соединить небо с землей! — строили планы Сине-Зеленые Водоросли, в одинаковой степени далекие и от земли, и от неба.

— А разве хуже бегать по земле и летать по небу? — возражали Пра-Амебы, не умевшие, естественно, ни бегать, ни летать.

— Одно не исключает другого, — выдвигали третьи свой компромисс. Можно уйти корнями в землю и одновременно бегать и летать, то есть, иначе говоря, устремить кроны в небо.

Эти третьи, впоследствии прозванные Жгутиковыми — за их попытку сплести в один жгут растительный и животный образ жизни, — конечно же, не удержались на своей компромиссной позиции и частично отошли к простейшим животным, а частично переродились в разномастные водоросли и даже грибы.

И все же, несмотря на отдельные компромиссы, борьба продолжалась, и ее тормозило то, что каждый участник борьбы был заключен в отдельную клетку. Чтобы победить, надо объединиться.

Так появились многоклеточные.

Одноклеточный мир по-прежнему утверждал свою одноклеточность, не подозревая, что становится многоклеточным миром. Клетки объединялись сначала сохраняя свою автономию, затем постепенно разрушая ее. Правда, были и такие, которые предпочитали бороться в одиночку, каждый сам за себя, и упорно оставались одноклеточными, но в новых условиях одноклеточность уже не могла обеспечить успеха. И что может сделать какая-нибудь инфузория против большого, слаженного многоклеточного организма? Либо существовать отдельно, либо присоединиться к нему, сохраняя свою обособленность, то есть вести не столько растительный или животный, сколько паразитический образ жизни (ибо обособленное существование одного организма на другом неизбежно приводит к паразитизму).

Многоклеточные животные, многоклеточные растения — вот какого уровня достиг океан, хотя со стороны вроде бы оставался на прежнем уровне. А суша все еще не признавала жизни. Она упорно не признавала жизни, и когда какого-нибудь жителя океана волею судьбы выбрасывало на сушу, он тут же погибал, потому что суша не признавала жизни. И она по-прежнему поднимала со дна острова, превращая, их в мертвые скалы, но и свои земли удержать не могла: они погружались в воду, и тогда на них начиналась жизнь.

— Что такое жизнь? — спрашивала суша у вырванных со дна островов. Объясните мне, в чем она заключается.

Но они ничего не могли объяснить, потому что на них больше не было жизни.

— Я подняла вас с самого дна, — напоминала им суша, не в силах сдержать очередного землетрясения. — Вы достигли такой высоты, с которой должно быть все хорошо видно. Так объясните же мне, объясните: что такое эта хваленая жизнь?

Между тем время шло, столетия складывались в тысячелетия, и в сумме (хотя еще было рано подводить итог) они составили сначала азойскую, а затем и протерозойскую эру. Жизнь заполнила океан и вышла в пресные воды, а отсюда ей уже было рукой подать до земли, до суши, которая все еще ее не признавала. Суша не хотела мириться с жизнью, но уже в реках ее, в ее жилах текла самая настоящая жизнь.

Это наводило на размышления. «Все течет, — думала суша, с высоты своих гор глядя на свои реки, — все изменяется… Ничто не возникает из ничего, но из чего-то что-то должно возникнуть… А если ничто не возникает… если из тебя ничто не возникает…»

Мысли сушат, от них высыхают озера и реки, но что остается на месте этих озер и рек? Остается жизнь, очень слабая, еле живая жизнь, которую можно умертвить, растоптать, а можно выходить, если ты ее понимаешь.

Суша понимала, теперь она понимала эту жизнь, возникшую на месте высохших рек и озер, на месте ее рек и озер, которые теперь стали сушей. И она захлопотала над этой жизнью, которая — подумать только! — миллиарды лет терпела бедствие в океане и наконец нашла спасение на земле.

Спасение — на земле! От этой мысли суша затрепетала, и камни ее рассыпались в чернозем. И она широко раскинула свои берега для всех, кто терпит бедствие в океане.

Нет, не может быть у суши примирения с океаном. Борьба с океаном — это борьба за каждую жизнь, которая там, в океане, а не здесь, на земле. И суша опускает свои берега, она вся становится как-то ниже, потому что теперь ей ни к чему высота: чем выше — тем дальше от жизни.

И вот уже первая зелень на ее берегах, первое оживление:

— Нельзя отрываться от своей почвы!

— Нет, нужно отрываться, для того чтобы двигаться!

— А может быть, так: и двигаться, и не отрываться?

Это высадились сторонники двух различных образов жизни, вернее, двух с половиной (половина — это, как всегда, компромисс).

Они вели свой спор в океане и продолжают его вести на земле. Неразрешимый спор, но необходимый и тем и другим, потому что так им легче жить и дышать (противники дышат по-разному, поделив между собой кислород и углекислый газ, и, таким образом, создавая атмосферу, в которой только и возможно их существование).

— Вы не захватили с собой воды? Мы в спешке о ней позабыли. Знаете, когда все время в воде, о воде не думаешь.

— А вы пустите поглубже корни, может, вытянете из земли.

— Да нет, мы лучше побегаем, поищем.

— Вы побегайте, вы пустите корни, а мы попробуем, у кого вкуснее вода.

Сторонники различных образов жизни меняют свои образы жизни применительно к новым, земным условиям, но противоречия остаются прежние, за этим следит каждая сторона. И суша не пытается их примирить, главное, что они — на суше. Здесь им будет легче дышать, хотя дышат они по-разному: одни предпочитают углекислый газ, другие отдают предпочтение кислороду.

А суша думает о тех, кто еще в океане…

Пусть они пока еще в океане, но они придут, приплывут, потому что для всех, кто терпит бедствие в океане, спасение — на земле!

ДИНАСТИЯ МАЛАКОПОДОВ

Среди многих династий, правивших на земле, наименее памятна династия Малакоподов.

Представители этой династии были скромные и робкие существа, но оставившие после себя заметных следов, за что и получившие прозвище Мягконогих. («Это были странные существа, — сказано о них в позднейшей литературе. — При значительном обилии ног, они были мало приспособлены к передвижению»).

История царства Малакоподов, к сожалению, нигде не записанная, проходила на дне океана, что, быть может, и делало ее незаметной для постороннего глаза, которого к тому же еще не было в те времена. Малакопода Десятого сменял Малакопод Одиннадцатый, Малакопода Сотого Малакопод Сто Первый, и не только потомки, но и современники не могли бы их различить. Все они были мягконогие, а потому не оставляли после себя ничего, кроме потомства.

Из-за своей мягконогости они плохо ориентировались в пространстве и постоянно путали северные и южные моря, а если при этом учесть, что они с трудом передвигались на своих мягких ногах, то можно себе представить, к каким это приводило последствиям. Впрочем, последствия эти никак не отразились в истории Малакоподов, поскольку история эта так и осталась незаписанной.

И незаписанным осталось, когда именно, при Малакоподе Каком, произошло потрясшее мир нашествие Трилобитов.

Это была могущественная армия, особенно по тем временам. Вооружена она была совершенными органами зрения, осязания и вкуса, а кроме того, великолепно ориентировалась в пространстве и, уж конечно, не путала северные и южные моря.

Трилобиты были закованы в панцири, и это дало повод для мало обоснованных утверждений, что Трилобиты, быть может, переодетые Малакоподы, недовольные правлением Малакопода Последнего. Но, во-первых, правление Малакопода Последнего мало чем отличалось от правления Малакопода Предпоследнего, как и от правления Всех Прочих Малакоподов. Во-вторых же, что особенно важно, как можно набрать такую армию недовольных в царстве, в котором никогда не было недовольных по причине неразделенности эмоций на положительные и отрицательные? Малакоподы воспринимали мир целиком, и понятия о добре и зле были слиты у них в одно понятие. И когда Малакоподу Последнему доложили о нашествии Трилобитов, он сказал:

— Трилобиты? Это какие Трилобиты? А может, они вовсе не Трилобиты? И кто может сказать с уверенностью, Трилобит он или не Трилобит?

Такой уверенности не было у Малакоподов. Уверенность — это способность твердо стоять на ногах, но они-то были мягконогие. К тому же им трудно было отличить Трилобита от не Трилобита по причине неразделенности эмоций и несовершенства органов чувств. И когда Малакоподу Последнему доложили о массовом уничтожении Малакоподов, он меланхолически возразил:

— Малакоподов? А может, Трилобитов? И кто может сказать с уверенностью — Малакопод он или не Малакопод?

Малакопод или не Малакопод — определить это могли только Трилобиты, оснащенные совершенными органами зрения, осязания и вкуса. И они пускали в ход эти органы столь интенсивно, что Малакопод Последний стал действительно последним Малакоподом. Но он не усмотрел в этом разницы:

— Последний? Кто может с уверенностью сказать, последний он или не последний? И кто может определить, где у нас кончается царство одно и начинается совершенно, совершенно другое?

ПАДЕНИЕ ТРИЛОБИТОВ

Нашествие Трилобитов положило начало палеозойской эре — эре Древней Жизни, которая тогда была эрой Новой Жизни, но, конечно, порядком устарела с тех пор.

В отличие от своих предшественников Малакоподов, Трилобиты прекрасно ориентировались в пространстве и очень скоро захватили весь Мировой океан, значительно сократив количество его обитателей. Но и в этом сокращенном количестве обитатели океана представляли большое, а с точки зрения Трилобитов — вопиющее разнообразие, что уже само по себе противоречило духу и даже физиологии Трилобитов. («При всем обилии видов Трилобитов, говорится о них в позднейшей литературе, — бросается в глаза крайняя однотипность их примитивной организации и особенно развития».)

В разнообразии подводного мира Трилобиты видели главную опасность. Поэтому, хотя нашествие давно кончилось и наступила мирная жизнь (насколько она может быть мирной в условиях непрекращающегося массового уничтожения), Трилобиты не снимали панцирей. Они не снимали панцирей ни дома, ни в гостях, ни в какой-нибудь самой непринужденной и дружеской обстановке. Они ели в панцирях, и спали в панцирях, и умирали, закованные в панцирь. Прекрасно ориентируясь в пространстве, они понимали, какую опасность таит это пространство, и поэтому спешили отделить себя от него.

Нет, конечно, дело здесь было не только в разнообразии окружающего мира, которое у них считалось главной опасностью. Нужно еще учесть, что они не только были Трилобитами, но и жили среди Трилобитов, а когда живешь среди Трилобитов, лучше не снимать панцирь.

Казалось, весь подводный мир заковался в панцирь. Не высовывались из своих панцирей брюхоногие и головоногие. Первые рыбы были панцирными рыбами. Такова была эра Древней Жизни — эра Новой Жизни, как ее называли в те времена.

Наличие панцирей должно было создать все условия для общения, но на деле получилось не так. Панцири отделили Трилобитов не только от других обитателей океана, — они отделили Трилобитов от Трилобитов, так что распалась их некогда единая армия, а царство их распалось на бесчисленное множество царств, каждое из которых было отделено от других и за своим панцирем вело самостоятельную и ни от кого не зависимую политику.

Невыносимость такого положения первыми почувствовали рыбы. Они сняли панцири и стали запросто общаться друг с другом. Конечно, иногда им приходилось за это расплачиваться, потому что Трилобиты не дремали, но что могли сделать Трилобиты, замкнутые каждый в своем царстве, скованные своими царствами, — против свободного и ничем не скованного общества рыб?

Эра Новой Жизни у всех на глазах становилась эрой Древней Жизни, и эта эра подходила к концу. Наступило время мезозоя — эры Средней Жизни (которую тогда называли эрой Новой Жизни). Это понимали и брюхоногие, и головоногие, и только Трилобиты этого не понимали. Не понимали — и держались за свою, ставшую Древней, эру. И так и вымерли, держась за нее.

Вымерли Трилобиты, в свое время покорившие Мировой океан, вымерли, не сумев отличить палеозоя от мезозоя. Потому что даже те, кто превосходно ориентируется в пространстве, не всегда умеют ориентироваться во времени.

ОБОЛОЧНИКИ

В своем развитии оболочники дошли до позвоночных и вернулись к беспозвоночным. То есть, стали развиваться назад.

А кто сказал, что нужно развиваться вперед? Поразвивались вперед, можно развиваться назад. Пора уж.

Правда, не всегда можно определить, в какую сторону ты развиваешься. Когда сидишь в своей оболочке, сидишь и развиваешься в своей собственной оболочке, — иди знай, в какую сторону ты развиваешься: еще вперед или уже назад.

ЧТО БЫЛО СЛЫШНО НА ЗЕМЛЕ В ДРЕВНИЕ ВРЕМЕНА

До появления рыб на земле ничего плохого не было слышно.

Не потому, что рыбы были источником зла. Не потому, что они распространяли дурные известия. А потому, что до появления рыб ни у кого на земле не было органа слуха.

Орган слуха впервые появился у рыб, он развился у них за счет органа равновесия.

Быть может, поэтому самые уравновешенные — это те, которые вообще ничего не слышат.

УМЕЮЩИЕ МОЛЧАТЬ

Не только глухота ведет к немоте, но и немота ведет к глухоте: умеющие молчать, как правило, умеют не слышать.

ГИГАНТЫ ЗЕМЛИ

Динозавры стали динозаврами потому, что им не хватало кислорода, утверждает гипотеза, возникшая в более поздние препона. Чем меньше кислорода, тем больший требуется дыхательный аппарат, а чем больше дыхательный аппарат, тем, естественно, больше требуется ему кислорода. Надо ведь и выдохнуть, и вдохнуть, и, наконец, вздохнуть по поводу сложившихся обстоятельств…

А от этого еще больше становится дыхательный аппарат.

И, естественно, еще больше требуется ему кислорода.

Только мир, в котором трудно дышать, рождает гигантов.

И все же — кто не мечтает о мире, в котором будет дышать легко?

НАЧАЛО МЛЕКОПИТАЮЩИХ (Трактат)

Одним принадлежит прошлое, другим принадлежит настоящее. А тем, кому ничего не принадлежит, как правило, принадлежит будущее.

Когда млекопитающие появились на земле, им здесь принадлежало только будущее. Но будущее в то время не имело никакой цены. Земноводные дорожили своим прошлым, в котором у них были стегоцефалы, не уступавшие сегодняшним динозаврам. А динозавры жили только сегодняшним и, отмахиваясь от будущего, заявляли, что после них — хоть потоп. (Потоп действительно был после них: они не дожили до потопа.)

Когда появились первые млекопитающие, на земле был век динозавров, которых за глаза называли ящерами, а в глаза динозаврами, что означало то же самое в переводе на иностранный язык. И хотя динозавры иностранного языка не понимали, они называли себя именно так. Впрочем, они могли называть себя как угодно, это был их век. А лягушки, которых все называли лягушками, потому что век их давно прошел, вспоминали этот прошедший век и тайком напевали уже давно непопулярную песню: «Были когда-то и мы стегоцефалами!»

Необходимо отметить, что царство стегоцефалов было некогда могучим царством и правили им могучие цари, которые ни перед кем не обнажали голову, чем и стяжали славу стегоцефалов (покрытоголовых). Эти стегоцефалы были властителями земли и воды, поскольку небо в то время было еще не освоено. Столица земноводного царства длинной лентой тянулась вдоль берега океанов, морей и рек, а по обе стороны ее простирались провинции, в одних из которых было изобилие влаги, в других — изобилие засухи, что в сумме составляло именно то изобилие, какое требовалось земноводному царству.

Цари земли и воды буквально разрывались между землей и водой: в воде по-прежнему жили рыбы, которые цеплялись за свои старые рыбьи традиции, а на земле зарождалось что-то новое, которое знать не хотело воды. Царство земноводных трещало по всем швам — по всем берегам, соединявшим воду и сушу. И наконец оно рухнуло, похоронив под собой царей земли и воды, стегоцефалов. Из всего царства земноводных только маленькие лягушки да еще тритоны и саламандры дожили до новых времен, потому что они не были царями, они всегда были подданными — и в царстве стегоцефалов, и в царстве динозавров, и во всех царствах, водных и земных, они всегда были подданными, только подданными. И они живут, потому что им нужно всего немного: немножко воды и немножко земли. И еще им нужно: собраться где-нибудь вечерком и, перебивая друг дружку, вспоминать, вспоминать… И запеть, перебивая друг дружку: «Были и мы когда-то стегоцефалами!..»

Итак, лягушкам принадлежало прошлое, динозаврам принадлежало настоящее. Кроме прошлого и настоящего, ничего другого не было на земле. И вот в эти чуждые им времена появились млекопитающие.

Тяжкая пора безвременья, как ее пережить, когда в жилах у тебя горячая кровь, а у всех остальных — кровь холодная?

— Применяться к обстоятельствам, — говорили лягушки, — согласовать свою температуру с температурой окружающей среды. На первых порах почаще смотреть на термометр, потом это войдет в привычку.

Млекопитающие не хотели смотреть на термометр, у них была постоянная температура, независимая от окружающей среды.

— Своя температура! — еще больше холодели лягушки. — Независимая от среды! Ну, знаете… В свое время и мы были стегоцефалами, но даже в те времена… мы не могли себе это позволить.

До млекопитающих никто не мог себе это позволить, они были первыми теплокровными, заявившими о своем несогласии со средой. Подумать только: даже огромные ящеры приспосабливались к среде, а эти, у которых ничего за душой — ни прошлого, ни настоящего…

Конечно, прошлое было у млекопитающих, только оно им не принадлежало. И вообще, это было такое прошлое, о котором лучше всего забыть. В прошлом млекопитающие были пресмыкающимися, правда, не огромными ящерами, а маленькими, незаметными, что было единственным спасением в мире, в котором можно существовать лишь до тех пор, пока тебя не заметят. В то время у них была холодная кровь, совершенно нормальная холодная кровь, приспособленная к внешней температуре.

А потом… Можно придумать много легенд о том, как холоднокровные стали теплокровными. Это может быть легенда о первой большой любви или о первом большом сочувствии, или о первом восхищении красотой. Но факты говорят о другом. Факты говорят о том, что теплокровность в те времена считалась далеко не безобидным явлением. Теплокровных преследовали за теплокровность. Изощренная физиология динозавров дошла до того, что они на расстоянии чуяли теплую кровь, улавливая тысячные доли градуса. И уже за тысячную долю виновный подлежал съедению.

— Просто поразительно, до чего мы сами не умеем себя беречь, — говорили лягушки, хотя они-то умели себя беречь. Впрочем, они имели в виду млекопитающих: — Быть незаметным — что может быть лучше в наш ужасный век? И сделать все, чтоб тебя заметили. И какая разница, что у тебя за кровь, если из тебя ее выпускают?

Лягушкам это было непонятно. Они считали, что нужно иметь такую кровь, какую легче сохранить в сложившейся обстановке. А теплокровность… Ну скажите, разве это так уж принципиально — теплокровность?

Для млекопитающих это было принципиально, потому что причиной их теплокровности было несогласие с внешней средой. Во внешней среде жара сменялась морозами, бросая все население то в холод, то в жар, и, чтобы не зависеть от этого, нужно было иметь свою постоянную температуру. Ведь вот динозавры, могучие динозавры вымерли, когда наступили холода, потому что не имели своей постоянной температуры.

Предыстория человечества не менее героична, чем история человечества. И кто знает, может, не было б на земле человечества, если б не было на земле тех, первых, не имевших ни славного прошлого, ни мало-мальски терпимого настоящего — а только будущее, одно только будущее, да еще горячую кровь.

СУПРУГИ УТКОНОСЫ

Супруги Утконосы, внуки Праутконоса, правнуки Прапраутконоса, помнят еще прапраправремена. Когда ж это было — в триасе или уже не в триасе? Тогда еще жили аммониты, эти головоногие, которые вымерли, потому что действовали больше ногами, чем головой.

— Прапраутконосы, — сказали они, — вы свидетели, что мы вымираем.

— Никакие мы не свидетели, — сказали Прапраутконосы. — Вымирайте на здоровье и не путайте в это нас.

— Мы вымираем, — сказали вымирающие. — Атмосфера становится чересчур ядовитой.

До сих пор Прапраутконосы не замечали, что атмосфера становится ядовитой, они даже снесли два яйца — в знак незыблемо твердых надежд на будущее. Но, проводив аммонитов в последний путь, они призадумались:

— Атмосфера становится ядовитой, а у нас ни капли яда…

И они стали копить яд — не в качестве яда, а в качестве противоядия. В ядовитой атмосфере главное — иметь собственный яд.

Тем временем из снесенных ими яиц вылупились Праутконосы. Собственно, время было уже не то: атмосфера очистилась, яд упал в цене и, кроме соседки Праехидны, его не было ни у кого из млекопитающих. Но супруги Праутконосы помнили слова Прапраутконосов, которые помнили слова аммонитов. И они помаленьку копили яд.

Потом они снесли два яйца, из которых вылупились супруги Утконосы. И супруги Утконосы тоже снесли два яйца.

Все млекопитающие давно перешли с яиц на молоко, но супруги Утконосы предпочитали то и другое. И они откладывали яйца, а выкармливали детенышей молоком (а вдруг не станет ни молока, ни яиц? Не забывайте, что атмосфера становится ядовитой).

Супруги Утконосы помнят слова Праутконосов, которые помнили слова Прапраутконосов, которые со слов аммонитов помнили очень ядовитые времена. Аммониты вымерли, а кому хочется вымирать?

Конечно, сейчас уже не те времена, однако — кто гарантирован? А вдруг вернутся праправремена? Или прапраправремена?.. Когда ж они были — в триасе или уже не в триасе?

РАМАПИТЕКИ

История двигалась снизу вверх, и мы, рамапитеки, пришли на смену дриопитекам. Они убивали нас, побивали камнями, но — история двигалась снизу вверх — и мы все-таки пришли им на смену.

Нам досталась в наследство голая, пустая земля, и нам все приходилось делать своими руками. Своими руками мы ломали сучья, сбивали с деревьев плоды… И лишь позже, гораздо позже на этой, обжитой нами земле появились австралопитеки.

Они родились среди нас, в наших пещерах. Мы научили их ломать сучья, сбивать с деревьев плоды, мы научили их говорить — и как же они с нами разговаривают?

— Дикари, — говорят они, — антропоиды. Разве вы далеко ушли от обезьян?

Это мы-то недалеко ушли! Парапитеки, проплиопитеки, не говоря уже о дриопитеках, которых мы еще успели застать. Но австралопитекам этого не понять, они еще не появились на свет, когда делалась вся эта история.

— Ископаемые! — говорят они нам. — Посмотрите на себя — ведь вы же прошлое человечества!

Для дриопитеков мы были будущим. И для парапитеков были будущим. А тут — смотрите-ка: вдруг стали прошлым.

И главное: история двигалась снизу вверх и мы, рамапитеки, двигались вместе с историей. И теперь, когда мы на самом верху…

Видно, что-то произошло — либо с нами, либо с ними, либо с историей…

ПЕРВАЯ ГИПОТЕЗА О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЧЕЛОВЕКА

Завершив подготовительные работы, Он наконец приступил к настоящему творчеству. Ему хотелось создать Человека, но Он не знал, каким должен быть Человек, а из жизни его взять не мог, потому что в жизни его еще не было.

Но его это не волновало. Он был весел и даже беспечен, потому что твердо верил в Свое могущество.

При свете солнца, созданного вчера, он заглянул в водную гладь, позавчера отделенную от суши, и увидел в ней Свое отражение.

— Ку-ку! — сказал Он и вытянул губы, пытаясь нижней захватить кончик носа. И долго смеялся, потому что это было очень смешно.

Потом он растянул рот до ушей, слегка даже потеснив их при этом, так что они улезли вверх, освобождая место для новых потешных действий.

Он надул щеки и свел глаза к переносице. Потом щеки втянул, а глаза развел. И, заведя руки за спину, приставил Себе рожки.

В этих занятиях прошла первая половина дня. Увидев, что солнце уже высоко, Он спохватился и стал создавать Человека по Своему образу и подобию.

Глина послушно мялась в Его руках, принимая все более четкие очертания. Нос приплюснутый. Рот до ушей. И все тело надутое, как мячик.

— Ква! — сказал Человек. И Он понял, что создал лягушку.

Он отбросил лягушку, и она запрыгала по земле, подтверждая свое сходство с мячиком. А Он опять погрузился в работу. Он старательно разминал глину, вызывая в памяти Свой образ.

Губы, вытянутые и слившиеся с носом. И рожки на голове, похожие на два пальца, приставленные к затылку.

— Ме-е! — сказал Человек. И Он понял, что создал козла.

И опять Он месил глину, пытаясь придать ей ту единственную форму, которая отличает Настоящего Человека. Он создавал Человека, создавал его по Своему образу и подобию, но образов было много, и в них не было ничего человеческого.

Подобия, одно другого страшней, множились на Земле: ихтиозавры, бронтозавры, мастодонты и стегоцефалы… Но Человека не было среди них.

Кончился день, наступил вечер, а Он все трудился, ни на минуту не сомкнув глаз. Все смешалось в его голове, и Он подошел к воде, чтобы освежить Себя в памяти.

Он посмотрел в воду и не узнал Себя. Усталое лицо, бессонные глаза и борозды на лбу, каких не было прежде. И во всем этом столько опыта, неудачного опыта, который впоследствии назовут мудростью…

Он отошел от воды и вылепил Человека.

СОТВОРЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА

Вылепил бог человека. Все ему сделал как настоящее, еще и кусок глины остался. Спрашивает у человека:

— Что тебе из этого слепить?

Оглядел себя человек: руки-ноги есть, голова тоже на месте. Чего еще надо?

— Слепи мне, — говорит, — счастье. Остальное вроде имеется.

Призадумался бог, стал вспоминать. Много он повидал на своем веку, а счастья так и не видел. Поди знай, как его лепить.

— Вот тебе твое счастье, — сказал бог и протянул человеку нетронутый кусок глины. — Да, да, в этом и состоит счастье — в куске глины, из которого можно что хочешь вылепить.

Человек взял глину, повертел в руках. Покачал головой:

— Да-а… это ты ловко придумал…

ВТОРАЯ ГИПОТЕЗА О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЧЕЛОВЕКА

Все звери относились друг к другу с уважением и даже с трепетом, и только к Обезьяне никто не относился всерьез, потому что она дурачилась и кривлялась, как маленькая. И тогда Обезьяна сказала:

— Произойди от меня, Человек!

Человек не сразу решился:

— Мне бы, понимаешь, лучше от льва. Или от слона.

— А что такое лев? — сказала Обезьяна и тут же изобразила льва. Это было довольно похоже, хотя и не так страшно, как настоящий лев. — А что такое слон? — сказала Обезьяна и приставила к носу руку в виде хобота.

И вдруг она заговорила серьезно:

— Конечно, от льва каждый произойдет. И от слона найдутся охотники. А как быть другим? Зайцам, например? Или нашему брату? — Обезьяна вздохнула. — Я вот изображаю тут разных… А почему? Потому что мне собой быть неохота. — Она помолчала. — Только ты не подумай, что я жалуюсь, у меня этой привычки нет. Просто хочется кем-то стать, чтоб к тебе относились по-человечески. Ты произойди от меня, Человек, а?

Говоря так, она опять скорчила какую-то рожу, в которой Человек мог бы узнать себя, если б посмотрел повнимательней. Но он смотрел невнимательно, потому что думал совсем о другом.

«Действительно, — думал он, — как это устроено в мире. Кто смел, тот два съел. Сила солому ломит. У сильного всегда бессильный виноват. Каждый хочет произойти от слона или даже от мамонта, а от таких, как Обезьяна, никто не хочет происходить…»

— Ладно, — сказал он, — произойду. — И пожал Обезьяне руку.

Так Человек произошел от Обезьяны. Из чувства справедливости. Из чувства внутреннего протеста. Из чувства простой человечности.

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Когда вас на земле много, можно проявлять и холодность, и равнодушие, но когда вас двое и вы одни, как тут удержаться от взаимного интереса…

Так встретились на земле первые двое.

— Посмотри, какие звезды, — сказала она, впервые заинтересовавшись устройством Вселенной.

— Но ты — лучшая из них, — сказал он, пробуя себя в поэзии.

— Такое скажешь… — смутилась она. — Они маленькие, а я вон какая большая.

— Дело не в величине, — сказал он, кладя начало математике. — Величина — понятие относительное. — Положив начало физике, он добавил: — Хочешь, я отнесу тебя к той скале?

Он отнес ее к скале и взобрался с ней на вершину.

— Как хорошо! — вздохнула она. — Ты видел, там ручеек, он течет куда-то… Куда он течет?

— Он течет вниз, а там впадает в реку… Видишь, там, за деревьями, среди высоких кустов…

И это было начало географии, и это было начало ботаники, и это было начало всех начал, как бывает всегда, когда под звездами встречаются двое…

САМЫЙ ПЕРВЫЙ ПРИРОСТ НАСЕЛЕНИЯ

За последние девять месяцев население земли увеличилось ровно в полтора раза. Столь значительный в процентном выражении, этот прирост на деле представлял незначительную величину, беспомощную и капризную. Это был первый на земле человек, происшедший от человека.

Он ползал на четвереньках, заглатывая по пути мелкие камешки, а родители гонялись за ним и, поймав, лупили по тому месту, где, как они опасались, мог вырасти хвост. Человек отрывал руки от земли, чтобы прикрыть это злополучное место, и тут-то родители убеждались, что только таким путем им удастся поставить сына на ноги.

На деревьях резвились ближайшие родственники. Им было безмятежно и весело, потому что от всех забот они отмахивались хвостами.

Глядя на эту развеселую жизнь, человек то и дело порывался залезть на дерево, но тут же получал замечание:

— Не будь обезьяной!

А ему хотелось быть обезьяной. Потому что обезьяну никто не воспитывает, никто ей не читает нотаций. И если она сорвется с дерева, то ей будет больно только один раз, потому что никто не станет ее за это наказывать.

И человек стоял, прикрывая руками незащищенные места, и думал, что когда он вырастет, он обязательно станет обезьяной.

А земля вращалась и солнце светило, и все было так, как будто ничего не переменилось. Но стояли под деревьями три обезьяны, не похожие на других обезьян, три обезьяны, порвавшие со своим прошлым, чтобы начать на земле новую жизнь.

И эта жизнь началась тогда, когда обезьяна взяла в руки палку, чтобы воспитать подрастающее поколение.

ПЕРВОЕ КОЛЕСО

Ребенок изобрел колесо. Он взял прут, согнул его и, связав концы, покатил по дороге.

Родители сидели в пещере и разговаривали о своих первобытных делах. Потом они высунулись наружу и увидели ребенка, который бежал за своим колесом.

— Стыд и срам! — сказали родители. — Он уже изобрел колесо. У всех дети как дети, ничего не выдумывают, а у этого вечно мозги не на месте!

Ребенок сказал «Ту-ту!», изобретая что-то наподобие паровоза. Он сказал «Ту-ту!» и помчался быстро, как паровоз, двумя палками чертя впереди себя рельсы.

И тогда родители не выдержали. Они поймали ребенка, разогнули его колесо и этим прутом всыпали своему непослушному детищу.

Изобретателю первого в мире колеса.

КАК ЧЕЛОВЕК ВСТУПИЛ НА ЖИЗНЕННЫЙ ПУТЬ

Человек должен жить. Человек должен как-то шагать по жизни.

Но как?

Человек мог бы шагать по жизни, как по земле: глядя вперед и выбирая себе дорогу. Тогда б он видел, что у него впереди, а прошлого мог бы не видеть.

Ну, это ладно, если впереди только хорошее. А если неприятности, неурядицы, серьезные неудачи? Ведь так, пожалуй, и идти не захочется… Другое дело — пройденный путь: все позади — и толковать не о чем.

Именно так человек вступил на жизненный путь: лицом к пройденному. И зашагал в будущее, не видя, что у него впереди…

КАК БЫЛ ВПЕРВЫЕ ОТКРЫТ ЗАКОН ВСЕМИРНОГО ТЯГОТЕНИЯ

Никаких законов тогда еще не было. Человек мог идти по земле, и вдруг ему на голову падало яблоко. И человек, ничуть не задумываясь, брал это яблоко и съедал.

Потому что никаких законов тогда еще не было.

Но случалось и так, что вместе с яблоком падало целое дерево, и тогда человек оставался лежать на земле, и никому до него не было дела. И никто не задумывался, плохо это или хорошо, что вот лежит человек и не может подняться, и никто за это не отвечал, потому что никаких законов тогда еще не было.

Человек шел по земле, и ему на голову падали солнечные лучи и капли дождя, и осенние легкие листья. И камни, оторвавшиеся от скал, и молнии, оторвавшиеся от неба. Все, что было вокруг, падало человеку на голову: и скалы, и горы, и стихии, и стрелы врагов, потому что никаких законов тогда еще не было.

И задумался человек, подняв к небу беззащитную голову: неужели во всем свете не найдется закона, хоть какого-нибудь закона, который бы его защитил?

А может, это и есть закон — чтоб все вот так валилось на человека?

Это был первый открытый человеком закон, который впоследствии назвали законом всемирного тяготения.

ИСТОРИЯ КАМНЯ (Трактат)

Первоначально камень был открыт не как орудие труда, а как орудие уничтожения. Не будем говорить: массового уничтожения, поскольку масс в современном смысле еще не было в те времена, хотя камней уже и тогда хватало. И это естественно: ведь на дворе был каменный век.

Хотя век был каменный, но для камня в нем не было жизни. Жизнь была для деревьев и трав, для птиц и зверей, даже для крохотных насекомых была жизнь, а для камня не было жизни. И он смотрел, как живут те, которые умеют жить, и думал: ничего, когда-нибудь и вы станете такими же каменными. Умными, учеными, но — каменными… И тогда наступит настоящий каменный век.

Тем временем палка выводила человека в люди. Она была простой дубиной, и не скоро ей предстояло стать дирижерской или хотя бы барабанной палочкой… И когда еще изобретут колесо, чтобы можно было вставлять палки в колеса…

Человек идет в люди, а навстречу ему — тоже в люди — идет другой человек, и ни один не хочет уступить другому дорогу. Оказывается, идти в люди можно в противоположных направлениях. Какое из них правильное? Этот вопрос не скоро будет решен, а может быть, не будет решен вовсе.

Камень смотрит, как эти двое колотят друг друга дубинами. Ненадежное оружие. Вот одна из них разлетелась в щепки, и безоружный человек спасается на дереве. Его противник лезет за ним, но ему мешает дубина. Все-таки безоружность имеет свои преимущества: по крайней мере обе руки свободны.

Да, если б человек сразу взял не дубину, а камень, у него была б совсем другая цивилизация. И скорей наступил бы не этот, нынешний, а настоящий каменный век…

У камня для этого все данные.

Впоследствии о нем скажут, что он — кусок горной породы, твердой, нековкой, нерастворимой в воде. Из этих трех качеств в условиях первобытного взаимонепонимания и непрекращающихся междоусобиц естественно было выделить твердость. Кроме того, по сравнению с палкой, выведшей человека в люди, камень обладает такими качествами, как значительно больший удельный вес и повышенная летательная способность. Можно сказать с уверенностью, что камень самый первый научился летать, — просто его некому было бросить.

Открытие камня было значительным шагом вперед по пути уничтожения человечества. Сам лишенный жизни, камень пытался отнять ее у других, но в нем самом от этого жизни не прибавлялось. В этом извечная загадка жизни: сколько ее ни отнимай, у тебя ее не прибавится. Даже если отнять сразу тысячи жизней. Миллионы жизней. Миллиарды жизней. К твоей одной жизни ничего не прибавится.

Камень не знал этого и, отнимая, надеялся получить. Эту ошибку за ним повторят все другие — грядущие — виды оружия.

И вот могущественные племена, могущество которых столетиями покоилось на дубине, дрогнули, пошатнулись и пришли в смятение: противника поблизости не было, но его удары их настигали. Удары на расстоянии, наиболее коварные удары, были первым весомым вкладом человечества в ведение нечеловеческих войн. Мы высовываемся из-за дерева, бросаем камень и снова прячемся. Остальное — дело камня. В нужный момент он прилетит и поразит противника, который безмятежно и неосмотрительно опирается на дубину.

В короткий срок — разумеется, в короткий исторический срок, который мы измеряем тысячелетиями, — дубина была сломлена и в мире воцарился камень, как наиболее современное средство ведения войны. Воины враждующих племен были вооружены камнями с ног до головы, а дипломаты призывали бороться за мир, но на всякий случай держали камень за пазухой. Впоследствии станет ясно, что камни за пазухой — обычный прием холодной войны, перерастающей со временем в войну горячую.

Раньше на земле не было дипломатов. Были только диплодоки — древние животные. «Дипло» по-гречески означает «двойной», и так же, как диплодоки вели двойную жизнь — в воде и на суше, — так дипломаты вели двойную игру. На словах они призывали бороться за мир, а на деле копили камни за пазухами. Древний обычай брать за грудки можно объяснить не чем иным, как желанием вытрясти у собеседника камни из-за пазухи.

Все громче раздавались голоса, призывавшие использовать камень в мирных целях. Но в благоразумность этих голосов мало верили: как можно использовать в мирных целях камень, обладающий такими стратегическими качествами, как твердость, маневренность и повышенная летательная способность?

Военное использование камня продолжалось. В короткий исторический срок камни налетали больше, чем Земля вокруг Солнца, или, как прежде говорили, больше, чем Солнце вокруг Земли.

Горы камней росли — никому не нужные, совершенно бесполезные горы. Вместо того, чтоб изготовлять из камня мирные мотыги и топоры, древние племена пускали его на оружие. И уже тогда было замечено: гонка вооружений опасна тем, что направлена против своего, а не против вражеского населения. Чем больше имеешь оружия, тем меньше имеешь всего остального.

Впрочем, такие мысли вслух не высказывались. Первобытные люди еще не очень-то умели говорить вслух, и пройдет еще очень много веков, пока они научатся этому.

За особые заслуги перед человечеством камню был поставлен памятник — в камне. На массивном неотесанном постаменте возвышался массивный неотесанный камень, обессмертивший в веках эту первобытную неотесанность. В его постоянной угрозе свалиться кому-то на голову и был заключен символический смысл, выражавший главное назначение камня.

Сторонникам мирного использования камня не нравился этот воинственный памятник, и они грозились камня на камне не оставить (миролюбивое выражение, получившее впоследствии агрессивный и разрушительный смысл).

Но вот однажды…

История, в сущности, сводится к этим словам, она состоит из этих трех слов, повторяемых неоднократно…

И вот однажды на привале какой-то солдатик, истомившийся в тысячелетней войне, высек из камня фигурку своей возлюбленной.

Вряд ли эта фигурка была похожа на его возлюбленную, она вообще была не похожа на женщину. Но солдату в тысячелетней войне каждый предмет кажется похожим на женщину…

Впервые солдаты посмотрели на камень другими глазами.

Оказалось, что, кроме стратегических качеств, камень таил в себе качества не стратегические, но дорогие каждому солдатскому сердцу: нежность, теплоту и волнующую красоту линий. Глядя на него, не возникало даже мысли о том, что его можно швырнуть кому-то в голову, а, наоборот, хотелось склонить перед ним собственную голову и задуматься… Неважно, о чем… Может быть, о чем-то совсем не военном…

Не зря, оказывается, камень таил в себе тысячелетнюю мечту о жизни… Его мечта осуществилась, когда из него высекли жизнь.

«Жена солдата», очень мало похожая на чью-то возможную жену, была первым гениальным произведением скульптурного творчества (если не считать упомянутый памятник камню, который был не гениальным, а устрашающим). Солдаты в массовом порядке высекали из камня своих жен и невест, расходуя на это стратегические боевые запасы.

Когда говорят пушки, музы молчат. Но когда музы заговорят, тут уже приходится замолчать пушкам.

Какой-то солдат, удачно вернувшийся из очередной тысячелетней войны, выстроил себе из камня дом и перевез в него семью из пещеры. Дом был просторным, но в нем было тесно от гостей, которые засиживались допоздна, не желая возвращаться в свои пещеры.

Рядом с первым каменным домом вырос второй, третий — и вот уже целый город устремляется к небесам, и до чего же он не похож на первобытный пещерный город!

Каменные жернова перемалывают зерно, каменные орудия помогают совершенствовать производство, каменные скульптуры не дают душе превратиться в камень… Каменный век! Удивительный, сказочный, волшебный каменный век!

Не тот каменный век, который душу делает каменной, а тот, который в камне рождает душу.

А куда девать эти горы оружия, эти пирамиды оружия? В них бы замуровать фараонов всех будущих войн, но дверей в пирамидах нет, и фараоны войн остаются на свободе. Сколько они крови прольют! Впереди еще вся история. История камня, история бронзы, железа…

И самая трудная история — человеческая…

СКАЗАНИЕ О ГИЛЬГАМЕШЕ

Дикий человек Энкиду, ты пасся вместе с газелями и воду пил вместе с волками, и сам ты был, как зверь, в клыках и шерсти, и ничего ты не видел, и ничего ты не знал, пока не встретился с Гильгамешем, Все Видавшим.

Он видел все, кроме кедровой рощи, которую охраняло чудовище Хувава, и он сказал тебе:

— Пойдем, Энкиду, вырубим эти кедры.

И ты согласился, Энкиду, потому что ты был дикий человек, потому что никогда за всю жизнь ты не срубил ни одного кедра.

Вы вырубили все кедры до одного, и роща перестала быть рощей, а страшное чудовище Хувава сидело на каком-то стволе и плакало, потому что ему было жаль этих кедров. Потом оно стало собирать кедры и ставить их на места, но кедры не могли устоять, они падали, больно ударяя чудовище по ногам, и от этого оно еще больше плакало.

И тогда Гильгамеш сказал:

— Я никогда не видел, как умирают чудовища.

И ты, Энкиду, тоже не видел, а на это стоило посмотреть, и вы убили чудовище Хуваву. Но оно этого не почувствовало, оно было и без того убито горем из-за этого леса, который вы вырубили.

Потом вы убивали много чудовищ. Среди них были огромные, как гора, и крохотные, как муха. И еще вы убивали врагов. У вас было очень много врагов, и вы их всех убивали. И когда у вас уже не осталось врагов, Гильгамеш, Все Видавший, признался:

— Я никогда не видел, как умирают друзья.

Тебе не хотелось умирать, но ты был его единственным другом. И ты умер, потому что он, Все Видавший, должен был все повидать.

Если б ты не умер, Энкиду, ты увидел бы, чего не видел никто: ты увидел бы слезы Гильгамеша. Он, герой, он, Все Видавший, плакал над тобой, как дитя, — видно, и он был тебе настоящим другом. Он стоял над тобой, как Хувава над поваленным кедром, и все время пытался поставить тебя на ноги, но ты падал, как срубленный кедр.

Сколько он повидал, Все Видавший! Он видел смерть врагов и друзей, но своей смерти он не видел, и-теперь, когда ты умер, ему захотелось ее повидать. Какая она? Что за нею? Что после нее?

И он пошел за своей смертью, и он искал ее, пока не нашел…

Энкиду, дикий человек, тебе этого не понять. Ты легко пришел в жизнь и легко из нее ушел, так ничего и не успев увидеть. Но тому, кто все повидал…

Да, теперь он действительно все повидал. И если б ты, Энкиду, встретился с ним, ему было бы что рассказать тебе, дикому человеку.

Но он не сможет рассказать ничего. Даже газели, с которыми ты пасся, даже волки, с которыми ты пил воду, знают о жизни больше, чем он… Потому что тот, кто все повидал, больше уже ничего не видит.

ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ (Исторический очерк)

Среди всех театров, существовавших когда-либо на земле, есть один, самый древний и самый новый, поистине вечный.

Это театр военных действий.

Во многом он напоминает обычный театр: есть у него свои режиссеры, направляющие ход действия, но непосредственного участия в нем не принимающие. Есть действующие лица, которых бывает очень много вначале и значительно меньше в конце. Есть и зрители, которые, в отличие от зрителей простого театра, стараются занять места подальше, так, чтоб, по возможности, не было ничего видно.

Традиции театра военных действий уходят в столь глубокую древность, что невозможно отыскать ни имен его основателей, ни дат, ни сколько-нибудь вразумительных указаний. И лишь с недавнего прошлого — порядка нескольких тысяч лет — нам попадаются свидетельства очевидцев. Так, о древнем хетте Мурсили мы читаем: «Он пошел на Халпу и разрушил Халпу и привел пленных из Халпы и их имущество в Хаттусу». Нужно отдать справедливость краткости и точности данной оценки: пошел, разрушил, привел. Традиционный спектакль в трех действиях.

Несколько подробней оценивает свою собственную работу ассириец Ашшурбанипал: «Царя я победил, столицу его разрушил, страну разорил так, что в ней не стало слышно человеческой речи… лишь дикие звери могли в ней повсюду спокойно рыскать». Победил, разрушил, разорил — те же три действия. Впоследствии Юлий Цезарь выразил эти действия в классической формуле: пришел, увидел, победил.

Примеров много. Вот очень старый пример.

Далеко, на много верст, простерлись земли могучей Мидии.

Далеко, на много верст, простерлись земли могучей Лидии.

А между ними — узкая полоска войны. Жестокой. Кровопролитной.

Лидия теснит Мидию. Мидия теснит Лидию. Лидия и Мидия друг друга теснят, но не могут вытеснить с этой узкой полоски.

Дружественный Египет молчит. Молчит дружественный Вавилон.

Только где-то кто-то начинает заговаривать, но его пока не слышно за громом войны. Невероятно громкой войны между Лидией и Мидией.

Мидия теснит Лидию. Лидия теснит Мидию. Египет и Вавилон — оба молчат… Но теперь — это уже отчетливо слышно — говорит Персия. Она покоряет Мидию и Лидию, а заодно Египет и Вавилон. И теперь они все молчат — единодушно.

Воцаряется тишина. Тяжелая, гнетущая тишина, которая только и ждет, когда ее снова нарушат.

Этот старый пример характерен для театра военных действий, в котором нередко бывает так, что зрители вытесняют со сцены актеров и берут на себя функции главных действующих лиц. Поэтому, выясняя отношения между собой, актеры должны зорко следить за зрителями.

В древнем государстве Шумере, состоявшем из нескольких взаимозависящих государств, были весьма популярны войны за гегемонию. Урук хотел подняться над Уром, Ур над Кишем, Киш над Уруком и Уром, а все вместе они хотели подняться над Лагашем.

Усиливаясь и разрастаясь, войны за гегемонию приобретали такой размах, что как-то незаметно перерастали в войны за независимость. Урук не хотел зависеть от Ура, Ур от Киша, Киш от Урука и Ура, а все вместе они не хотели зависеть от Лагаша.

Но и войны за независимость оставались недолго в этом качестве и перерастали в войны за гегемонию, приводившие, естественно, к войнам за независимость — и снова за гегемонию — и снова за независимость — Урука от Ура, Ура от Киша — и за гегемонию их над Лагашем.

И все же кое в чем театр военных действий напоминает настоящий театр.

Во время расширения Дарием своего Персидского царства на покоряемых землях появился Лже-Навуходоносор, выдававший себя за истинного Навуходоносора. Но Дарий живо его раскусил, а затем и разбил превосходящей живой силой и техникой. Однако за Лже-Навуходоносором появился Лже-Фраорт, выдававший себя за истинного Фраорта, затем Лже-Смердис, за Лже-Смердисом — неизвестно кто, но тоже, видимо, Лже-, судя по сложившейся обстановке. И тогда, гласит надпись на скале Багистана, «ложь распространилась в царстве». И чем упорней Дарий ее подавлял, тем упорней она распространялась. Потому что это была не простая ложь. Это была ложь, которая боролась за правду.

А ведь это и есть настоящий театр.

ПИРРОВЫ ПОБЕДЫ

В войне Пирра с римлянами был использован новый вид оружия — слоны. Огромные и непробиваемые, они двигались впереди конницы и пехоты, подавляя противника своей массивностью, а также неповоротливостью, которая не давала им обратиться в бегство.

Победы следовали одна за другой. При Гераклее, при Аускуле. При самых разных селах и городах.

Победы были настолько отчаянны, что в соседних странах был поднят вопрос о запрещении слонов как оружия массового уничтожения. Мирная страна Каледония предлагала вообще уничтожить слонов, чтобы не подвергать опасности будущее человечества. Каледонию поддерживала мирная страна Лангобардия.

Но слоны шли в бой и одерживали победы. Одну отчаяннее другой.

Римляне сопротивлялись. Они упорно отказывались сдаться на милость победителя, хотя милость эта была велика. Честолюбивый Пирр предлагал побежденным мир на самых достойных условиях — честолюбивые подданные отказывались от мира. Честолюбивый Пирр отпускал пленных на родину честолюбивые пленные возвращались обратно под стражу. К борьбе оружия прибавилась борьба самолюбий, самая жестокая борьба, в которой не бывает ни победителей, ни побежденных.

А слоны шли в бой, подавляя неприятеля массивностью и неповоротливостью, которая мешала им обратиться в бегство.

В соседних странах обсуждался вопрос об обеспечении слонами северных государств, чтобы защитить север от южной опасности. В мирной Каледонии был акклиматизирован первый слон, второй слон был акклиматизирован в мирной Лангобардии.

Наступила знаменитая битва при Беневенте.

Слоны шли в бой, расчищая путь коннице и пехоте. Все было привычно и буднично, и слоны топтали людей, как топтали их в прошлой и позапрошлой битвах. И честолюбивый победитель уже послал побежденным первую просьбу о мире, от которой честолюбивые побежденные с презрением отказались, и уже никто не ждал для себя никаких неожиданностей, когда появилась первая неожиданность — стрелы, обернутые горящей паклей.

Это было удивительное зрелище, и слоны на минуту остановились, прервав свое победное шествие. А в следующую минуту (и это была вторая неожиданность), преодолев свою естественную неповоротливость, слоны повернулись и двинулись назад, топча свою собственную конницу и пехоту.

При виде столь массового уничтожения соседние страны подняли вопрос о новом оружии, которое в сочетании со старым приводит к таким ужасным последствиям. Говорили, что нужно либо сразу сжечь всю эту паклю, либо обеспечить ею мирные государства, чтобы им было чем защищаться и чем нападать.

Между тем война продолжалась, и слоны, доставившие Пирру столько побед, на сей раз доставили ему крупное поражение. Видя это, честолюбивые римляне предложили ему мир, но честолюбивый Пирр отказался от мира.

Война продолжалась. Мирная Каледония перешла на строгий режим экономии, приберегая паклю на случай военных действий. Мирная Лангобардия вовсю торговала паклей и потихоньку откармливала слона.

БОРЬБА ЗА ЛЮБОВЬ

За столько веков Амур испробовал все виды оружия: стрелы, ружья, пушки, бомбы разных систем…

И все это для того, чтоб люди полюбили друг друга.

ДВЕНАДЦАТАЯ ДИНАСТИЯ

Близился Новый, 1969 год до нашей эры…

Номархи,[1] жрецы и другие сподвижники царствующего Сенусерта Первого собрались, чтобы в узком кругу отметить это радостное событие. Самого Сенусерта пока еще нет: он появится ровно в полночь, знаменуя появление Нового года. А может, появится кто-то другой: по нынешним временам можно ждать любых неожиданностей.

Что же принесет с собой Новый год?

Пока идут разговоры. Обычные предновогодние разговоры.

— Я — любовь области моей, ярый сердцем, когда вижу ослушника. Я устранил гордость из высокомерного, заставил умолкнуть велеречивого, так, что он уже больше не говорит.

— Отлично сказано! Вы не пробовали это записать?

— Как же, я приказал это высечь на камне.

Вспоминается старый, 1970 год и еще более старый, 1971…

Что же все-таки принесет Новый год?

Два жреца спорят о трактовке Амона. Кто он — бог Солнца или просто баран? Бог Солнца — это все же величественней, но баран — как-то понятней…

Литератор Синухет, уже принятый в высших кругах, но еще не принятый широкой читающей публикой, рассказывает о своей последней поездке в Сирию. Он бежал гуда при Аменемхете и сразу вернулся, узнав, что Аменемхета сменил Сенусерт. Все соглашаются: от Аменемхета немудрено сбежать, а к Сенусерту немудрено вернуться…

Что же, что же принесет Новый год?

Старый, 1970 год, как преступник на колесе, доживает последние минуты. Все умолкают, чтобы полюбоваться его концом.

И вот — конец!

Дверь распахивается — и все облегченно вздыхают.

На пороге стоит Сенусерт Первый, олицетворяя собой Новый год.

Старый, привычный Новый год.

1969 год до нашей эры.

УЛИЦА ВЕЛИКОГО РАМЗЕСА

Между двумя Рамзесами — Четвертым и Пятым — был еще один Рамзес, только номер его в веках не сохранился.

Отличный был Рамзес. Когда он взошел на престол, ему, конечно, сразу стали возводить пирамиду, но Рамзес остановил строительство:

— Не рано ли строить для мертвого, когда живым негде жить?

— Мы не для мертвого, — объяснили строители, — мы для вечно живого.

Но Рамзес объяснил им, что вечно живой подождет, пускай сначала просто живых обеспечат.

Ничего не поделаешь. Стали строить для просто живых. Построили целую улицу и назвали ее улицей Великого Рамзеса.

— Да что ж это такое! — возмутился Рамзес. — У вас что, нет других названий?

Стали думать строители: как назвать улицу, чтобы вниманием не обидеть царя, но, с другой стороны, и невниманием его не обидеть?

Тут-то и вспомнили о носильщике Рамзесе — ленивом и нерасторопном, но все же Рамзесе. И назвали улицу улицей Великого Носильщика Рамзеса.

— Вот это другое дело, — сказал Рамзес. — Так и надо называть улицы.

Следующую улицу назвали улицей Великого Точильщика Рамзеса. Еще одну улицей Великого Лудильщика Рамзеса.

— Очень хорошо, — похвалил их Рамзес. — И Великий Точильщик, и Великий Лудильщик… Но почему бы не назвать улицу просто: улицей Великого Рамзеса?

АВГИЕВЫ КОНЮШНИ

К длинному списку исторических событий и лиц подошел маленький человек.

— Я Авгий. Поищите на «А».

— А кто вы такой? — спросил секретарь Истории.

— Известно кто — царь! Сын самого бога Солнца.

— Царей много, да не все попадают в Историю. Вы конкретно скажите, каковы ваши дела.

В разговор вмешался помощник секретаря:

— Поищите на «Г». Это тот Авгий, у которого Геракл чистил конюшни.

Секретарь покачал головой:

— Опять этот Геракл! Столько мелюзги потащить за собой в Историю!

ЛАОКООН

Высший совет богов постановил разрушить Трою.

— Подкиньте им троянского коня, — посоветовал Зевс. — Да не забудьте посадить в него побольше греков.

Воля Зевса была исполнена.

— Ну как Троя? Разрушена?

— Пока нет, громовержец. Там у них нашелся какой-то Лаокоон…

— Что еще за Лаокоон?

— Личность пока не установлена. Но этот Лаокоон не советует ввозить в город троянского коня, он говорит, что надо бояться данайцев, даже если они приносят дары.

— Уберите Лаокоона. Личность установим потом.

Воля Зевса была исполнена. Два огромных змея задушили Лаокоона, а заодно и его сыновей.

Смелый троянец умирал как герой. Он не просил богов о пощаде, он только просил своих земляков:

— Бойтесь данайцев, дары приносящих!

— Сильная личность! — похвалил его Зевс, наблюдая с Олимпа за этой сценой. — Такому не жалко поставить памятник.

Воля Зевса была исполнена.

И, учитывая последнюю просьбу Лаокоона — не ввозить в город троянского коня, — ему воздвигли красивый, выразительный памятник: Лаокоон въезжает в город на троянском коне.

МИРМИДОНЯНЕ

Мор уничтожил народ Эгины, и когда Зевс спохватился, на острове остались одни муравьи. Они были маленькие, совсем незаметные и потому уцелели во время бедствия.

Но для такого бога, как Зевс, муравьи тоже кое-что значат. Он подал знак — и муравьи превратились в людей — настоящих людей, высоких, стройных и сильных. И назвал Зевс людей мирмидонянами, потому что они произошли от муравьев.

Это были честные люди, исполнительные и трудолюбивые. Но по старой муравьиной привычке они ходили согнувшись, низко опустив голову, будто над ними был занесен сапог.

Зевсу было за них стыдно, и он гремел:

— Люди, будьте людьми! Люди, будьте людьми!

Но от этого крика они пригибались к земле еще больше.

А Зевс гремел и гремел в небесах. Старый, наивный бог, он не понимал простой истины: можно превратить муравьев в людей, но сделать людьми людей — это богам не под силу.

ОЛИМПИЙСКОЕ СПОКОЙСТВИЕ

Ах, каких детей породила Ехидна! Старший — настоящий лев. Младший настоящий орел. Средние — Цербер и Гидра — умницы, каких мало: на двоих двенадцать голов.

Выросли дети, и каждый нашел для себя занятие. Цербер трудился под землей — сторожил подземное царство. Орел действовал с воздуха — клевал печень Прометея, прикованного к скале. А лев и Гидра работали на земле опустошали окрестности Немей и Лерны.

Все дети пристроены, все при деле. Ехидне бы жить да радоваться. Но тут подвернулся Геракл со своими подвигами. Он задушил Немейского льва, отрубил головы Лернейской гидре, застрелил из лука орла, а Цербера связал и бросил в темницу. Хорош герой — убивать чужих детей! Да его б за такие подвиги…

— Господа олимпийцы, перед вами несчастная мать! Она породила детей, которые стали ее единственной радостью и надеждой. И вот приходит какой-то Геракл, давно известный своими подвигами, и убивает этих детей. Он убивает их на наших глазах, а мы храним олимпийское спокойствие. Господа олимпийцы, до каких пор наши гераклы будут уничтожать наших гидр, которые опустошают наши города? До каких пор наши гераклы будут уничтожать наших орлов, которые клюют наших прометеев? Отвечайте, господа олимпийцы!

ОСУЖДЕНИЕ ПРОМЕТЕЯ

— Ну посуди сам, дорогой Прометей, в какое ты ставишь меня положение. Старые друзья, и вдруг…

— Не печалься, Гефест, делай свое дело.

— Не печалься! По-твоему, приковать друга к скале — это раз плюнуть?

— Тебе ведь не привыкать!

— Зря ты так, Прометей. Ты думаешь, нам легко на Олимпе? С нас ведь тоже спрашивают.

Гефест взял друга за руку и стал приковывать его к скале.

— Покаялся бы ты, Прометей, а? Старик простит, у него душа добрая. Ну, случилось, ну, дал людям огонь — с кем не бывает?

Прометей молчал.

— Думаешь, ты один любишь людей? Ведь мы на Олимпе для того и поставлены. Такая наша работа — любить людей. А если наказываем… Гефест взял копье и пронзил им грудь Прометея. — Если наказываем, так ведь это тоже не для себя. Пойми, дорогой, это для твоего же блага…

БОЖЕСКИЙ РАЗГОВОР

Титаны восстали против богов-олимпийцев.

— Что это вы, ребята? — журил их Зевс. — Ай-ай, нехорошо! Давайте говорить по-божески. Только не все сразу, подходите поодиночке.

Подошел первый титан-одиночка. Смотрит Зевс — здоровенный титан! Где с таким говорить по-божески!

Пришлось поставить его на колени.

Стоит на коленях титан — и все равно выше Зевса на целую голову.

Пришлось отрубить ему голову.

— Ну вот, — сказал Зевс, — с этим как будто договорились. Давайте дальше — поодиночке!

ДАМОКЛОВ МЕЧ

Дамокл поднял голову и увидел над собой меч.

— Хорошая штука, — сказал он. — Другого такого не найдешь в Сиракузах.

— Обрати внимание, что он висит на конском волосе, — подмигнул ему тиран Дионисий. — Это имеет аллегорический смысл. Ты всегда завидовал моему счастью, и этот меч должен тебе объяснить, что всякое счастье висит на волоске.

Дамокл сидел на пиру, но к еде не притрагивался. Все вокруг веселились, а он был печален.

Над его головой висел меч. Отличный меч. Другого такого не найдешь в Сиракузах.

— Да, счастье… — вздохнул Дамокл и с завистью посмотрел на меч.

НАРЦИСС

Женщины ходили за Нарциссом по пятам и делали ему самые заманчивые предложения. Но Нарцисс отвечал каждой из них:

— Я не могу любить сразу двоих — и себя, и тебя. Кто-то из нас должен уйти.

— Хорошо, я уйду, — самоотверженно соглашались одни.

— Нет уж, лучше уходи ты, — пылко настаивали другие.

Только одна женщина сказала не так, как все.

— Да, действительно, — сказала она, — любить двоих — дело хлопотное. Но вдвоем нам будет легче: ты будешь любить меня, а я — тебя.

— Постой, постой, — сказал Нарцисс, — ты — меня, а я?

— А ты меня.

— Ты меня — это я уже слышал. А я кого?

— Ты меня, — терпеливо объяснила женщина.

Нарцисс стал соображать. Он шевелил губами, что-то высчитывал на пальцах, и на лбу у него выступил пот.

— Значит, ты меня? — наконец сказал он.

— Да, да! — радостно подтвердила женщина.

— А я? — Нарцисс еще подумал. — Послушай, зачем так все усложнять? Пусть каждый любит сам себя, это гораздо проще.

СИЗИФ

Он катил на гору камень. Он поднимал его до самой вершины, но камень опять скатывался вниз.

Тогда он пошел на хитрость. Он взял щепочку, подложил ее под камень, и камень остался лежать на вершине.

Впервые за много веков он свободно вздохнул. Он отер пот со лба и сел в стороне, глядя на свою работу.

Камень лежал на вершине, а он сидел и думал, что труд его был не напрасен, и был доволен собой.

Проходили века, и все так же стояла гора и лежал камень, и он сидел, погруженный в мысли, что труд его был не напрасен. Ничто не менялось вокруг. Сегодня было то, что вчера. Завтра будет то, что сегодня.

У него отекли ноги и онемела спина. Ему казалось, что если он еще немного посидит, то и сам превратится в камень.

Он встал и полез на гору. Он вытащил щепочку, и камень с шумом рванулся вниз, а он бежал за ним, прыгая с уступа на уступ, и чувствуя прилив новой силы.

У подножья горы он догнал камень и остановил его. Потом поплевал на руки и покатил камень вверх, к вершине горы…

ПИГМАЛИОН

Персей много говорил о своих подвигах, но был среди них один, о котором он не любил вспоминать. Отрубив голову Медузе Горгоне, Персей по дороге домой заехал на остров Кипр к знаменитому скульптору Пигмалиону. Пигмалион в то время был влюблен в только что законченную статую, как обычно бывают влюблены художники в свое последнее произведение.

— Это моя самая красивая, — сказал он, и статуя вдруг ожила.

От таких слов ожить — дело естественное, но скульптор увидел в этом какое-то чудо.

— О боги! — взывал он. — Как мне вас благодарить?

Боги скромно молчали, сознавая свою непричастность.

Пигмалион долго не находил себе места от радости. Потом наконец нашел:

— Я пойду в мастерскую, немножко поработаю, — сказал он ожившей статуе. — А ты тут пока займи гостя.

Женщина занимала гостя, потом он занимал ее, и за всеми этими занятиями они забыли о Пигмалионе.

Между тем скульптор, проходя в мастерскую, наткнулся на голову Медузы Горгоны, которую оставил в передней неосторожный Персей. Он взглянул на нее и окаменел, потому что таково было свойство этой головы, о котором знали все, кого она превратила в камень.

Прошло много долгих часов, и вот в прихожую вышли Персей и его собеседница.

— Какая безвкусица! — сказала ожившая статуя, глядя на окаменевшего творца. — Знаете, этот Пигмалион никогда не мог создать ничего путного.

Так сказала женщина, и Пигмалион навеки остался камнем…

ГОМЕР

А ведь старик Гомер был когда-то молодым человеком. Он пел о могучем Ахилле, хитроумном Одиссее и Елене, женщине мифической красоты.

— Вы знаете, в этом Гомере что-то есть, — говорили древние греки. — Но пусть поживет с наше, посмотрим, что он тогда запоет.

И Гомер жил, хотя кое-кто сегодня в этом сомневается. И он пел — в этом сегодня не сомневается никто. Но для древних греков он был просто способный молодой поэт, сочинивший пару неплохих поэм — «Илиаду» и «Одиссею».

Ему нужно было состариться, ослепнуть и даже умереть, для того, чтоб в него поверили. Для того, чтоб о нем сказали:

— О Гомер! Он так хорошо видит жизнь!

ПРОКРУСТОВО ЛОЖЕ

Тесей уже занес свой меч, чтобы поразить великана Прокруста, но вдруг опустил его:

— Нет, не могу я так, без суда. Судите его, люди!

И вот начался суд. Говорили, сколько людей погубил Прокруст, калеча их на своем прокрустовом ложе. Вспоминали маленьких, которых он вытягивал, и больших, которым обрубал ноги.

Последнее слово — обвиняемому:

— Я виновен. Виновен в том, что слишком любил людей.

Его осыпали градом насмешек.

— Да, я любил людей, хотя понимал, как они далеки от идеала. Человек мера всех вещей, но какой мерой мерить самого человека? Я нашел эту меру, вот она! — И Прокруст показал на свое ложе. — Идеальный человек должен быть таким, только таким — ни больше, ни меньше. Так судите меня, люди, за мою к вам любовь, за то, что, пока вы тешились жизнью, я пытался приблизить вас к идеалу. Все, что я и жизни сделал, это для вас. И ложе это — тоже для вас.

— Для нас? — зашумела толпа. — Нет, с нас довольно! Ну-ка, положите его самого!

И тут случилось невероятное: великан, еще недавно наводивший страх на всю округу, вдруг стал уменьшаться. И когда его подвели к ложу, он уже был самый простой человек, ниже среднего роста.

Так стоял он, небольшой человек Прокруст, перед своим прокрустовым ложем, которое было явно ему велико, так стоял он и бормотал:

— Люди, не судите меня… Просто я ошибся в расчетах…

ПЛАТОН

Платон был общительный человек, и у него было много друзей. Но все они говорили философу:

— Платон, ты друг, но истина дороже.

Никто из них в глаза не видел истины, и это особенно обижало Платона. «Почему они ею так дорожат?» — с горечью думал он.

В полном отчаянии Платон стал искать истину. Он искал ее долго, всю жизнь, а когда нашел, явился с нею к друзьям.

Друзья сидели за столом, пили и пели древнегреческие песни. И сюда, прямо на стол, уставленный яствами, Платон вывалил им свою истину.

Зазвенела посуда, посыпались черепки.

— Вот вам истина, — сказал Платон. — Вы много о ней говорили, и вот — я ее принес. Теперь скажите; что вам дороже — истина или друг?

Друзья притихли и перестали петь древнегреческие песни. Они смотрели на истину, которая неуклюже и совсем некстати громоздилась у них на столе. Потом они сказали:

— Уходи, Платон, ты нам больше не друг.

АЛЕКСАНДР МАКЕДОНСКИЙ

— Избавь меня, бог, от друзей, а с врагами я сам справлюсь!

Он так усердно боролся с врагами, что бог избавил его от друзей.

РАБСТВО

Туллий Цицерон был рабом своего красноречия.

Гней Помпей был рабом своего успеха.

Юлий Цезарь был рабом своего величия.

Один был в Риме свободный человек: раб Спартак.

РЕБРО АДАМА

— А где еще одно твое ребро?

Это были первые слова, с которыми на свет появилась женщина.

— Дорогая, я тебе сейчас все объясню. У создателя не нашлось материала, и он создал тебя из моего ребра.

Она стояла перед ним — божественное создание — и смотрела на него божественным взглядом.

— Я так и знала, что ты тратишь свои ребра на женщин!

Так началась на земле семейная жизнь.

КАИН

Уже на заре истории была уничтожена половина человечества: Каин убил Авеля.

Потом потекли мирные дни. Каин оказался дельным хозяином: он быстро освоил землю и заселил ее обильным потомством. И своим детям, которые не могли всего этого оценить, Каин не раз говорил:

— Берегите, дети, этот мир, за который погиб ваш дядя!

НОЙ

Ной, этот старый подхалим, громче всех хвалил господа, и господь не мог этого не отметить.

— Ной у нас святой человек, — говорил людям господь, — мы все должны брать пример с Ноя.

Но люди никогда не умели следовать хорошим примерам. И тогда господь устроил им потоп. Он уберег только своего любимчика, который спасся вместе с семьей, прихватив всякой твари по паре.

— Ну вот, теперь у нас с тобой порядок, — сказал бог, когда они с Ноем остались одни.

— Хвала тебе, господи!

— Правильно говоришь, — улыбнулся господь. — А теперь давай, действуй но своему усмотрению. Я скоро приду. Пока, до второго пришествия!

Во второе пришествие на земле ничего не изменилось. Ной сидел в том же положении, в каком его оставил всевышний.

— В чем дело, Ной? Почему у тебя не двигается работа?

— Хвала тебе, господи!

— Хвала — это само собой, — смягчился господь, — но о деле тоже забывать не следует. Я на тебя надеюсь, не подведи. Пока, до третьего пришествия!

В третье пришествие господь застал Ноя в том же положении.

— Как это понимать, Ной? Чем ты занимался все это время?

— Хвала тебе, господи!

— Ах, Ной, — поморщился господь, — что ты заладил одно и то же? Я тебе поручил начать здесь новую жизнь, не могу же я сам во все вникать, должен же и ты проявить инициативу!

— Хвала…

Бог вышел из себя. Он плюнул, принес ведро и утопил в нем Ноя.

Так погиб Ной, святой человек, который уцелел во время всемирного потопа.

А землю бог заселил грешниками.

И все пошло как по маслу.

МАФУСАИЛ

Первым человеком был Адам.

Мафусаил не был первым человеком.

Первым пророком был Моисей.

Мафусаил не был первым пророком.

Поэтому Мафусаил прожил девятьсот шестьдесят девять лет. И в некрологе о нем было написано: «Безвременно скончался…»

СТАДО МОИСЕЕВО

— Не сотвори себе кумира. Я, например, не сотворяю. У меня к этому не лежит душа.

Зашумело стадо Моисееве:

— Вы слышали, что сказал Моисей?

— Как это правильно!

— …как верно!

— …не сотвори кумира!

— …не сотвори!

— …о Моисей!

— …мудрый Моисей!

— …великий Моисей!

ВАВИЛОНСКОЕ СТОЛПОТВОРЕНИЕ

Один из них сказал:

— Давайте сотворим столп во славу божию!

Каждый приносил камень и складывал в общую кучу.

И увидел бог, что это хорошо.

— Мне это нравится, — сказал он своим архангелам. — Я сам в молодости шесть дней работал на строительстве, так что я могу понять рабочего человека.

Люди взялись дружно, и вскоре столп приблизился к небу.

— А на небе-то пусто, никого нет!

Бог обиделся.

— Вы слышите? Они говорят, что меня нет. Разве это правда? Скажите, вы меня давно знаете.

Архангелы жили на небе, пили нектар и амброзию, поэтому они верили в бога.

Вернее, так: они верили в бога, и поэтому пили нектар и амброзию.

— Вездесущий! — сказали архангелы.

— А они что твердят в один голос? Нет, видно, придется смешать им языки, чтоб у них не было такого единогласия!

Бог так и сделал, и люди сразу перестали понимать друг друга. Каждый вытащил из кучи свой камень и спрятал его себе за пазуху.

Так окончилось творение столпа и началось столпотворение.

ВАЛААМОВА ОСЛИЦА

И заговорила ослица человеческим голосом:

— Со слов Валаама…

Разинули рты святые угодники: шутка сказать — со слов Валаама!

И никто не знает, кто такой Валаам. Но, наверно, кто-то такой, раз на него ссылаются.

Слушают святые угодники.

На ус мотают.

Пример берут.

С ослов Валаама.

ПРИТЧИ ЦАРЯ СОЛОМОНА

— Лучше открытое обличение, нежели тайная любовь!

Прежде подданные тайно любили царя, но, услышав такую притчу, перешли к открытому обличению:

— И это называется царь!

— Подумаешь — Соломон Мудрый!

— Считает себя мудрым, а на самом деле дурак дураком!

Подданные обличали вовсю. Они не щадили ни Соломона, ни его жен, ни его роскошных хоромов. Как перемывают грязную посуду, так они перемывали косточки царя.

И тогда Соломон сказал еще одну притчу.

Он сказал:

— Кто хранит уста свои, тот бережет душу свою, а кто широко раскрывает рот, тому беда!

И подданные захлопнули рты.

Подданные замолчали.

Подданные по-прежнему тайно любили царя.

ИЗБИЕНИЕ МЛАДЕНЦЕВ

Палач тяжело дышал.

— Сил моих нет! Прямо детский сад, а не серьезное заведение!

— Чтобы рубить головы, нужно свою сохранить на плечах, — мягко улыбнулся царь Ирод.

— Трудно с ними, — всхлипнул палач. — Сущие ведь младенцы!

— Младенцы? — Ирод встал из-за стола. — Младенцы? — Ирод вышел на середину кабинета. — Запомни, палач: если думать о будущем, младенцы — это самый опасный возраст. Сегодня младенец, а завтра… Младенцы быстро растут.

ОВЦЫ И КОЗЛИЩА

Стали отделять овец от козлищ.

— Ты кто есть?

— Овечка.

— А откуда рога?

— Честным трудом добыты.

— А борода?

— В поте лица нажита.

— Проходи, проходи, овечка!

Отделяют дальше.

— Ты кто?

— Овечка.

— Где ж твоя борода?

— Беда ободрала.

— А твои рога?

— Нужда обломала.

— Проходи, проходи, овечка!

Проходят козлища, лезут, прут, нагоняют страх на честных овечек. «Ох, трясутся овечки, — настали трудные времена: не знаешь, когда бороду отпускать, когда подстригаться!»

ОДИН В ТРЕХ ЛИЦАХ

— Итак, голосуется первое предложение, — сказал бог-отец. — Кто за? Кто против? Кто воздержался?

— Я воздержался, — поднял руку бог-сын.

— Опомнись, сынок! На кого ты поднимаешь руку?

— Я ни на кого… Я просто так… голосую…

Старый бог рвал на груди балахон и метал громы и молнии:

— На меня? На самого? Не выйдет! Я себя породил, я себя и убью… когда сочту нужным…

— Простите, я хотел сказать…

— Нет, мальчик, шалишь!

— Я не шалю, — пробормотал мальчик и вдруг почувствовал себя мужчиной. — Но мне надоело… распинаться…

— Ах, ты не хочешь распинаться? Тогда мы сами тебя распнем!

И бог-отец отдал соответствующее распоряжение.

— А как же быть с обязанностями бога-сына? — спросил святой дух, который до этого сидел тихо.

— Ну, это я беру на себя, — успокоил его старый бог. — Тем более, что я сам себя породил — так что мне это и по штату положено. — И он заговорил громче, одновременно от имени отца и сына: — Итак, голосуется первое предложение. Кто за? Кто против? Кто воздержался?

— Я воздержался, — сказал осмелевший дух.

— И ты, брат? Как же это? От кого, от кого, а от тебя не ждал.

Говоря это, бог лихорадочно соображал, как бы разделаться со святым духом. Дух сидел тихо, но руки не опускал.

— Ладно, сдашь мне дела и — чтоб духа твоего не было!

Духа не было. Бог остался один. Один в трех лицах.

— Итак, голосуется первое предложение. Кто за? Кто против? Кто воздержался? — Бог посмотрел вокруг и вздохнул с облегчением: — Принято единогласно.

ФОМА НЕВЕРНЫЙ

— Сейчас я пройду по воде, как по суху, — сказал Учитель.

Ученики дружно выразили одобрение. Один Фома усомнился:

— Может, не ходить? А вдруг утонете?

— Он всегда сомневается! — зашумели ученики. — Валяйте, Учитель, если что — мы поддержим!

Учитель встал и пошел. По воде, как по суху.

— Встретимся на том берегу! — крикнул он восхищенным зрителям.

— А теперь я поднимусь по воздуху, как по лестнице, — сказал он на том берегу.

— А вдруг разобьетесь? — усомнился Фома, верный своему неверию.

Учитель взмахнул руками и оторвался от земли.

— Браво, браво! — кричали ученики. — Мы так и знали, мы так и верили!

— А теперь, — сказал Учитель, опускаясь с неба на землю, — меня распнут на кресте.

— Господь с тобой! — перекрестился Фома. — Как можно говорить такое?

На него зашикали.

— Меня распнут на кресте, — продолжал Учитель, — вобьют в меня гвозди…

— Слушайте! Слушайте!

— …из моих ран потечет кровь…

— Слушайте! Слушайте!

— …потом я умру. А потом воскресну.

Ученики затаили дыхание. В тишине раздался тревожный голос Фомы:

— А вдруг не воскреснешь?

— Это уже слишком! — возмутились ученики. — Учитель — и не воскреснет! Кто ж тогда воскреснет? Уж не ты ли, Фома?

Учитель подождал, пока они успокоились. Потом сказал:

— К сожалению, не все от меня зависит. Для того, чтоб меня распяли, меня нужно сначала предать. Кто согласен меня предать?

— Я! Я! Я! Я! Я! Я! Я! Я! Я! Я! Я!

Ровно одиннадцать Я. Один Фома воздержался.

— Не все сразу, не все сразу! — замахал руками Учитель. — Для того, чтоб предать, одного вполне достаточно. Пусть это будет… — Учитель обвел взглядом учеников. — Ты, Фома!

Ученик рухнул на колени:

— Учитель! Я люблю вас. Учитель, я не могу вас предать!

— Он не может предать! Вы слышите? — шумели ученики. — Учитель, поручи это дело нам! Любому из нас!

Для того, чтоб воскреснуть, человек должен сначала умереть, это очевидная истина. Но неверный Фома этого не понимал — и он упирался, тянул всех назад, когда все остальные дружной толпой провожали Учителя на Голгофу.

ПОСЛЕДНИЙ РОМУЛ

Все началось при Ромуле и кончилось при Ромуле, будто и не было этих двенадцати веков триумфов и побед, будто не было величия Римской республики и могущества Римской империи, и славы, славы, немеркнущей славы ее полководцев, консулов, императоров и рабов.

Последний Ромул — Ромул Августул Момилл (что отличает его от первого просто Ромула) — живет на вилле, построенной еще знаменитым Лукуллом, которого, возможно, тоже не было… А было — что?

Сначала семь холмов и посреди них — волчица, кормящая мать, воспитавшая основателя вечного города (ничего нет вечного на земле — поздняя мудрость, неизвестная основателям). Первый Ромул построил город, и с этого, собственно, все началось… а может, и не с этого, потому что тот Ромул давно уже стал легендой.

Выкормыш волчицы. Смешно сказать! И придумают же такое!

Последний Ромул смеется. Он представляет, как тот, первый, строил город без лопаты и топора, без всякого нужного инструмента. С одной волчицей, смеется последний Ромул.

Без инструмента, смеется он, даже эту виллу не построишь. Правда, вилла построена хорошо, этот Лукулл, был он там или не был, видно, любил пожить. А кто не любит? Да, вилла неплохо построена. Сам Одоакр, король, останавливается здесь во время охоты.

Король Одоакр останавливается здесь, и Августул Момилл принимает его, как настоящий хозяин, и даже сидит с ним за одним столом. И тогда Одоакр называет его императором — в шутку, конечно, но не без основания, потому что Ромул ведь и вправду был императором… Был или не был? Кажется, все-таки был.

Тарквиний Гордый, Помпеи Великий, Антонин Благочестивый… Доблестный Марий, потерпев поражение, сказал знаменитую фразу: «Возвести своему господину, что ты видел Мария сидящим на развалинах Карфагена». Непокорный Катилина, потерпев поражение, сказал знаменитую фразу: «Я затушу развалинами пожар, который хочет уничтожить меня». Последний Ромул смеется: от всей истории остались одни знаменитые фразы. А может быть, и их тоже не было?

Трубят рога. Входит варвар Одоакр. Король Одоакр. Он хлопает Ромула по плечу, опирается на его плечо и так проходит к столу, где для него уже все приготовлено. Он садится, он пьет («Твое здоровье, Ромул!»). Он рассказывает что-то смешное — и сам смеется, и Ромул смеется. Он разрывает мясо руками и глотает его, и заливает вином…

— Погляди, — говорит Одоакр, — какую я приволок волчицу.

Удачная охота. Сегодня хороший день. И вечер будет хороший.

Сколько лет Рим воевал с варварами, а все таи просто — посадить варвара на престол.

Последний Ромул стоит над телом мертвой волчицы.

СВЯТОЙ ДОМИНИК

Окончив земные дела, святой Доминик отправился к богу.

— Ну, что там у нас? — встретил его господь. — Я, понимаешь, оторвался от земли, руки не доходят.

— Слава богу! — сказал Доминик. — Святая инквизиция не дремлет.

— Слава богу! — согласился господь.

— У нас теперь порядок, — докладывал Доминик. — Чуть что — и готово!

— Готово? Это хорошо. Ну, а как нравится тебе у нас, на небе?

Доминик промолчал.

— Говори, говори, не стесняйся!

— Разрешите донести… Я тут встретил одного… Уж очень какой-то веселый…

— Веселый? Ну, это не беда! Они у меня все пьяны от счастья.

— Разрешите донести, этот был не от счастья.

Господь насторожился:

— Не от счастья? А от чего? Я, понимаешь, оторвался от неба…

— На все воля божья, — напомнил Доминик. — Прикажи, господи!

И господь приказал.

Тихо-тихо стало на небе. Приумолкли силы небесные, и одно только слышалось: «Разрешите донести… Разрешите донести… Разрешите донести…»

— Вот теперь у нас полный порядок! — потирал руки святой Доминик. Слава богу!

— Слава богу! — хором вторили силы небесные.

— Слава богу! — говорил господь бог.

И попробовал бы он не сказать! Интересно, как бы он тогда выглядел…

НЕЧИСТАЯ СИЛА

Не стало бесам житья, отовсюду их изгоняют. Только вселится бес в человека, а тут уже целая куча праведников:

— Чур тебя, нечистая сила! Изыди!

Изошли бесы, кто в чем стоял, и удалились в изгнание. Бредут по грешной земле, на судьбу свою плачутся.

— Совести у них нет, — плачется Бес Совестный.

— Черствые сердца, — плачется Бес Сердечный.

И вдруг им навстречу праведник. В темноте не видать, но у бесов на праведников особое чутье.

— Ноше вам почтение! — поклонился Бес Церемонный. — Позволено будет спросить: откуда путь держите?

— Из города. Бесов гонял.

Притихли бесы, опустили глаза, чтоб в темноте не блестели.

— А это хорошее дело — бесов гонять? — осторожно спросил Бес Совестный.

— Видно, хорошее, если за него деньги платят, — сказал праведник и пошел своей дорогой.

Призадумались бесы: вот ведь как устроился человек. Кого-то там погонял — и деньги в кармане. И сердце у него не болит, и совесть его не мучит…

— Я бы так, наверно, не смог, — вздохнул Бес Церемонный.

— Платят, видно, на совесть, — между прочим сказал Бес Совестный. — А работа ничего. Чистая работа.

Бес Сердечный молчал. А когда заговорил, то высказал общее мнение:

— Айда-ка и мы в город, бесов гонять!

По дороге запаслись одежонкой, подзубрили молитвы — и закипела работа!

Поначалу было трудно: известно, дело непривычное. Но потом изловчились, во вкус вошли. Иного беса можно б и не изгонять, а они и его изгоняют.

— Нечего с ними церемониться! — говорит Бес Церемонный.

— У нас работа на совесть! — заявляет Бес Совестный.

А Бес Сердечный только сплюнет в сердцах да еще на руки поплюет для надежности.

Раздобрели бесы, остригли хвосты, животы отпустили — такие тебе стали праведники!

— Чур тебя! — говорят. — Изыди, нечистая сила!

Раз, два сказал — и деньги в кармане, так почему б не сказать? Любит нечистая сила чистую работу!

АНТИМИР

Жил-был антиквар. Он такого насмотрелся в своих древностях, что ему стало тошно жить на свете. И тогда он махнул на все рукой, написал завещание и отправился в антимир.

В те далекие времена антимир находился на седьмом небе, но это мало радовало его обитателей.

— Ох, — вздыхали они тихомолком, — ох, ох, ох!

Зато правил антимиром неунывающий король Антиох.

События происходили в 9341 году — 1439 году по земному летосчислению. Как вы помните, в этом году Базельский собор, недовольный правлением папы Евгения Четвертого, выдвинул в пику ему своего антипапу. А так как для антипапы, по мнению некоторых, больше подходил антимир, то его вскорости туда и переселили.

Вот так они все и встретились — антипапа, антиквар и король Антиох, веселый правитель антимира.

— Ну, что там на земле новенького? — спросил Антиох.

— Хорошего мало, — покачал головой антиквар. — Говорят, прикончили Цезаря. (Цезаря прикончили давным-давно, но для любителя древностей это было самым новым событием.) Ох, что творится!

— Не говорите «ох», — сказал король Антиох. — У нас на седьмом небе это не принято. У нас принято смеяться. А чтоб не лопнуть от смеха, лучшее средство — охота на антилоп.

И король Антиох отправился на охоту.

Между тем антипапа знакомился с обстановкой, поскольку антимир был для него новой областью. Для этого он призвал к себе местного дворника Антипа.

— Слушай, дворник, ты тут крутишься при дворе. Посвяти меня в дела антимирские.

— Наше дело десятое, — отмахнулся Антип.

— Не гневи антихриста, дворник.

— Наше дело десятое.

Прогнал его антипапа и призвал антиквара, человека ученого.

— Ты, антиквар, ученый человек, а мы, ты знаешь, университетов не кончали. Покопайся там в своих книгах, вычитай — что оно такое: антимир!

Пока антиквар копался, антипапа времени не терял. Выпросил у Антиоха престол, сел на него и задумался.

«Антимир… Ан-тимир… Анти-мир… Есть! Надоумил антихрист! Антимир значит война! Война во славу антихриста!»

— Война? — помрачнел Антиох. — Ох, что ж это будет?

— Не говорите «ох»! — одернул его антипапа. — Вы что, забыли, где вы находитесь?

— На седьмом небе, — спохватился король. — Ох!.. простите, я хотел не ох… Ох, я совсем запутался…

— Выпутывайтесь сами, — сказал антипапа, — а я иду объявлять войну. Некогда разводить антимонии.

И он объявил войну, которая вошла в историю под названием Великих Антихристовых походов. Одни умирали за антихриста, другие умирали против него, но все умирали совершенно одинаково, и последним словом каждого было привычное слово «ох».

— Не говорите «ох», — наставлял умирающих антипапа, но они все равно говорили.

В конце концов на седьмом небе остался только сам антипапа, Антиох, антиквар и дворник Антип, для которого война была дело десятое.

— Что-то я в последнее время мало радуюсь, — корил себя король Антиох. — Я сам себе становлюсь антипатичным.

А антиквар сидел в своих книгах, сидел да вдруг как выскочит!

— Докопался! — кричит. — Я уже докопался!

— Докопались без тебя, — осадил его антипапа. — Антимир — значит война, поскольку мир — это мир, а анти-это анти…

— Да нет же, не война! Здесь мир совсем в другом смысле. Мир — земля, антимир — небо! Мы ведь на небе!

— Что же ты раньше не сказал? — просиял антипапа и потрепал антиквара по щеке. — Чудак человек, надо было сказать раньше!

— А мы тут воюем, — сообщил невоевавший дворник АНТИП. — Столько народу перевели… Мое, конечно, дело десятое…

— Блаженны павшие во славу антихриста, — сказал антипапа и воздел очи горе. — Они теперь там, на восьмом небе!

И было так приятно чувствовать себя в антимире, который вовсе не означает войну, а означает нечто совсем другое, что все облегченно вздохнули:

— Ох!

Но тут же зажали рты и радостно улыбнулись.

ПРАЗДНИК НА УЛИЦЕ ВАРФОЛОМЕЯ

В жизни каждого Варфоломея есть своя Варфоломеевская ночь. Была такая ночь и у святого Варфоломея.

Она пришла с большим опозданием, где-то в середине средних веков, когда о самом апостоле уже почти забыли. Но он не унывал, он знал, что и на его улице будет когда-нибудь праздник.

И вот наконец…

Варфоломей побрился, надел свой лучший костюм и вышел на улицу. На улице была ночь. Варфоломеевская ночь.

— Спасибо, родные, порадовали старика, — бормотал Варфоломей, глядя на бурные события этой ночи. — Господь не забудет святых ваших дел!

К нему подошли двое.

— Именем Варфоломея! — сказали они и взяли святого за шиворот…

Была ночь. Варфоломеевская ночь.

Варфоломеевская ночь, но уже без Варфоломея.

ПРОСТАЯ СТАРУШКА

Старушка подошла к костру, на котором горел Ян Гус, и сунула в него вязанку хвороста.

— О святая простота! — воскликнул Ян Гус.

Старушка была растрогана.

— Спасибо на добром слове, — сказала она и сунула в костер еще вязанку.

Ян Гус молчал. Старушка стояла в ожидании. Потом она спросила:

— Что же ты молчишь? Почему не скажешь: «О святая простота»?

Ян Гус поднял глаза. Перед ним стояла старушка. Простая старушка.

Не просто простая старушка, а старушка, гордая своей простотой.

ПАМЯТНИК МИГЕЛЮ СЕРВЕТУ

Кальвин сжег Мигеля Сервета. Кальвинисты воздвигли ему памятник.

— Вот здесь, — говорили кальвинисты, — на этом самом месте, безвременно сгорел великий Сервет. Как жаль, что он не дожил до своего памятника! Если б он так безвременно не сгорел, он бы сейчас порадовался вместе с нами!

— Но, — говорили кальвинисты, — он недаром сгорел. Да, да, друзья, великий Сервет сгорел не напрасно! Ведь если б он здесь не сгорел, откуда б мы знали, где ему ставить памятник?

ОТРЕЧЕНИЕ ГАЛИЛЕЯ

— Между нами говоря, дорогой Галилей, я и сам думаю, что она вертится. — Отец инквизитор покрутил пальцем, показывая, как вертится Земля. — Но одно дело — думаю, а другое — говорю. Вы ученый человек, неужели вы до сих пор не поняли разницы?

— Нет, я понял, — сказал Галилей, — и именно поэтому я говорю, а не только думаю.

— В таком случае говорите так, чтобы вас никто не слышал. А то ведь — я не хочу вас пугать — у вас могут произойти неприятности… Вспомните Джордано Бруно.

Галилей вспомнил. «Я уже стар, — подумал он, — и у меня впереди большая работа. Это очень большая работа, и не хочется умереть, не закончив ее…»

Святая церковь пышно праздновала отречение Галилея. Рекой лилось вино, приготовленное из крови спасителя. А когда был провозглашен тост за дружбу науки и религии, отец инквизитор подмигнул Галилею и шепнул:

— А все-таки она вертится!

НЬЮТОНОВО ЯБЛОКО

— Послушайте, Ньютон, как вы сделали это свое открытие, о котором теперь столько разговору?

— Сам не знаю, как… Просто стукнуло в голову…

— Яблоко стукнуло? А ведь признайтесь, это яблоко было из моего сада…

Они стояли каждый в своем дворе и переговаривались через забор, по-соседски.

— Вот видите, моя ветка свешивается к вам во двор, а вы имеете привычку здесь сидеть, я это давно приметил.

Ньютон смутился.

— Честное слово, не помню, что это было за яблоко.

На другой день, когда Ньютон пришел на свое излюбленное место, ветка была спилена. За забором под своей яблоней сидел сосед.

— Отдыхаете? — кивнул соседу Ньютон.

— Угу…

Так сидели они каждый день — Ньютон и сосед за забором. Ветки не было, солнце обжигало Ньютону голову, и ему ничего не оставалось, как заняться изучением световых явлений.

А сосед сидел и ждал, пока ему на голову упадет яблоко.

Может, оно и упало, потому что яблок было много и все они были свои. Но сейчас это трудно установить. Имени соседа не сохранила история.

СПЕКТРАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ

На вкус и на цвет товарищей нет, и когда Ньютон заговорил сразу о семи цветах, у него стало в семь раз меньше товарищей.

— Он и прежде любил утверждать, что белое — это черное, — припоминали бывшие товарищи. — А теперь выходит, что белое — это красное, оранжевое, желтое, зеленое, голубое, синее и фиолетовое? Так, что ли, надо его понимать?

Все знали, как надо понимать, и все ничего не понимали. И тогда, чтобы им объяснить, Ньютон взял семь цветов и соединил в один белый цвет.

— Ну, знаете! Семь цветов — в один! — зашептались вокруг.

И у Ньютона стало еще в семь раз меньше товарищей.

ИЗВОЗЧИКИ ГОРОДА ГЛАЗГО

Извозчики города Глазго съезжались на свой очередной сбор…

Стояла зябкая, слякотная погода. В такую погоду хорошо иметь за спиной веселого седока, потому что ничто так не согревает, как разговор, — это отлично знают извозчики.

Но веселые седоки брели в этот день пешком, возложив на транспорт только свои надежды. На городской транспорт возлагались сегодня очень большие надежды, и, возможно, поэтому он подвигался так тяжело.

Слет проходил на центральной торговой площади. Первые ряды занимали многоконные дилижансы, за ними шли двуконные кареты, одноконные пролетки, а в самом конце толпилась безлошадная публика.

Среди этой публики находился и Джемс Уатт.

Разговор шел на уровне дилижансов. Там, наверху, говорилось о том, что лошади — наше будущее, что если мы хотим быстрее прийти к нашему будущему, то, конечно, лучше к нему приехать на лошадях.

Одноконные пролетки подавали унылые реплики. Дескать, не в коня корм. Дескать, конь о четырех ногах и то спотыкается.

Но эти реплики не достигали высокого уровня дилижансов.

— Дайте мне сказать! — крикнул безлошадный Уатт. — У меня идея!

— Где ваша лошадь, сэр?

— У меня нет лошади. У меня идея.

На него прищурились десятки насмешливых глаз. Десятки ртов скривились в брезгливой гримасе:

— Нам не нужны идеи, сэр. Нам нужны лошади.

Потому что лошади — наше будущее, и если мы хотим быстрее прийти к нашему будущему, то, конечно, лучше к нему приехать на лошадях.

Собрание проходило успешно. Отмечалось, что за истекший год городской транспорт увеличился на несколько лошадиных сил, а за текущий год он увеличится еще на несколько лошадиных сил…

Потому что лошади — наше будущее, и если мы хотим быстрее прийти к нашему будущему, то, конечно, лучше к нему приехать на лошадях.

— Дайте мне сказать!

Стояла зябкая, слякотная погода. Моросил дождь, и Уатт прятал под плащом модель своего паровоза. Он прятал ее не от дождя, а от этих десятков глаз, которым ни к чему паровоз, когда идет такой серьезный разговор о транспорте.

Настоящий, большой разговор о транспорте.

О будущем нашего транспорта.

Об огромных его перспективах.

…Разъезжались на лошадях.

ОСТРОВ ЛИЛИПУТОВ

Если бы у лилипутов не было Гулливера, то как бы лилипуты писали свою историю?

Но у лилипутов был Гулливер…

«Лемюэль Гулливер, лилипут по рождению, воспитанию и вероисповеданию. Происходил из довольно низкого рода, но сумел подняться до невиданных высот и высоко поднять знамя нашей великой, славной Лилипутии…»

Лилипуты читают эти строки и вырастают в собственных глазах.

ТРИ МОНАХА

Три нищих монаха входили в богатый город.

— Сейчас посмотрим, крепка ли вера у здешних жителей!

Вышел один из них на базарную площадь, где обычно собирался народ, и провозгласил:

— Братия, я пришел, чтобы научить вас надевать штаны через голову!

Вера у жителей была крепка: «Ну, слава богу!», «Справедливая мысль!», «И как мы сами до этого не додумались?»

Монаха щедро наградили, и жители стали осваивать новый метод.

Нелегкое это дело — надевать штаны через голову, да в получается как-то не так… Но жители не видели, как получается, потому что глаза у всех были закрыты штанами.

Прошло какое-то время, и решил второй монах посмотреть, крепка ли вера у жителей города. Вышел на базарную площадь и возгласил:

— Братия, надевая штаны через голову, не следует забывать о ногах!

Вера у жителей была крепка: «Ну, слава богу!», «Справедливая мысль!», «И как мы сами до этого не додумались?»

Это уже и вовсе трудно: надевать штаны и через ноги, и через голову. Жители забросили все дела и с утра до вечера возились со своими штанами. А монах вернулся к товарищам — он свое получил.

Прошло еще время, и выходит на площадь третий монах:

— Братия, я знаю, как надевать штаны!

Вера у жителей была крепка по-прежнему: «Как?», «Как?» «Расскажи!», «Научи!», «Посоветуй!»

И сказал им этот третий:

— У кого голова на плечах, тот не станет тянуть штаны через голову, а будет надевать их непосредственно на ноги.

Переглянулись жители — у всех вроде головы на плечах. Как же это получилось?

И тут каждый вспомнил, какие муки пришлось ему пережить, надевая штаны через голову. «Ну, слава богу!», «Справедливая мысль!», «И как мы сами до этого не додумались?»

Наградили и этого монаха, и уж хотели надевать штаны по-новому, а в сущности, по старому доброму методу, да только в городе не нашлось штанов.

…Три богатых монаха уходили из нищего города…

ДУЛЬСИНЕЯ ТОБОССКАЯ

Семейная хроника

Действие происходит в доме Дульсинеи, у очага.

В глубине сцены большой портрет Дон-Кихота. Под ним кресло, в кресле Санчо Панса, толстый мужчина лет 60. Рядом с ним, на низенькой скамеечке, Дульсинея, толстая женщина лет 45, вяжет кофту.

Санчо Панса (заключая рассказ). А потом я закрыл ему глаза…

Дульсинея. Ах, Санчо, вы опять разрываете мне сердце! Вот уже сколько лет вы разрываете мне сердце, а я все не могу прийти в себя. Но, пожалуйста, вернитесь к тому месту, где вы встретились с этим рыцарем и ваш господин сказал…

Санчо Панса (возвращается к тому месту). Он сказал: «Сеньор, если вы не разделяете мнение, что Дульсинея Тобосская — самая красивая дама, то я всажу в вас это мнение вместе с моим копьем!»

Дульсинея (ликуя и сочувствуя). Бедный рыцарь! Он был на волосок от смерти!

Санчо Панса. Определенно. Но он не захотел спорить, он сказал, что лично ему не попадалось ни одной приличной женщины и что, быть может, такой и является Дульсинея Тобосская. Он сказал, что наш сеньор счастливее его.

Дульсинея. Бедный рыцарь!

Санчо Панса. Да, он оказался неплохим человеком. И знаете, Дульсинея, ведь мы чуть не убили его. А сколько бывает, что человека сначала убьют, а потом уже выясняют, какой он был хороший…

Дульсинея (погрустнев). Я была глупой девчонкой, Санчо, я ничего не понимала. Когда ваш сеньор назвал меня дамой своего сердца, я решила, что он спятил… И вот прошло двадцать лет… У меня выросли дети. Старший, Алонсо, служит в армии короля, средний, Алонсо, работает с отцом в поле, младший, Алонсо, пасет овец. У меня трое детей, и всех их я назвала в память о нем.

Санчо Панса. Да… (Обращаясь к портрету.) Алонсо Кехана, Дон-Кихот, славный рыцарь Печального Образа. Лежите вы, сеньор, в земле и не подозреваете, что делается с вашим именем. А оно, имя ваше, живет, его дают маленьким детям, чтобы они вырастали такими же, как и вы. Нет, сеньор, вы не должны были умирать.

Дульсинея. И подумать только, что все это из-за меня, что я, я одна виновата в его смерти!

Санчо Панса. Ну нет, это вы уже говорите лишнее. Он умер от болезни. Я сам закрыл ему глаза.

Дульсинея (на самой высокой ноте). Санчо, не спорьте с женщиной, у которой трое детей и которая знает толк в этом деле. Он умер от любви.

Санчо Панса (с сомнением). От любви рождаются, а не умирают.

Дульсинея. И рождаются, и умирают. Все, Санчо, все, что происходит на свете, — все это от любви.

Санчо Панса (не убежден, но не желает продолжать спор). Да, отчаянный был человек. Не могу забыть, как он воевал с этой мельницей. «Сеньор, говорю ему, — не связывайтесь вы о ней!» И знаете, что он мне ответил? «Санчо, — говорит, — мой верный Санчо! Если я не захочу связываться, и ты не захочешь связываться, и никто не захочет связываться, то что же тогда будет? Сколько нехорошего совершается на земле, и все оттого, что люди не хотят связываться». — «Сеньор, — говорю я ему, — но зачем же нам воевать с мельницами?» — «Санчо, — отвечает он и смотрит на меня близорукими глазами, — верный мой Санчо, если я не стану воевать с мельницами, и ты не станешь воевать с мельницами, и никто не станет воевать с мельницами, то кто же будет с ними воевать? Настоящий рыцарь не гнушается черной работы».

Дульсинея. Я это мужу всегда говорю.

Санчо Панса. Да, поездили мы с ним. Бывало, не только поспать — и поесть некогда. Только пристроишься, а тут: «Где ты, мой верный Санчо? Погляди, не пылится ли дорога!» — «А что ж, — говорю, — дорога на то и дорога, ей пылиться положено». — «Нет, добрый мой Санчо, дороги бывают разные, и люди по ним ездят разные, так что ты, пожалуйста, погляди!» «Сеньор, — говорю, — это и не люди вовсе, это стадо какое-то». — «Тем более, Санчо, тем более! На хорошего человека у меня рука не поднимется, а это… Так что вперед, храбрый Санчо, пришпорь своего осла!»

Дульсинея (восхищенно). Страшно-то как!

Санчо Панса. Еще бы не страшно! Их, этих свиней, сотни три, а нас двое. После этого он полдня в себя приходил, а как пришел, первым делом: «Где ты, мой верный Санчо? Погляди, не пылится ли дорога!» Близорукий он был, за два шага ничего не видел.

Оба задумываются.

Дульсинея вяжет кофту. С охапкой дров входит муж Дульсинеи, высокий, тощий мужчина лет 50. Хочет пройти тихо, чтоб не помешать, но роняет полено.

Санчо Панса (привстав). Здравствуйте, сосед. Как поживаете?

Муж. Да так… (нерешительно смотрит на жену).

Дульсинея. Он хорошо поживает.

Муж. Спасибо… Я хорошо…

Дульсинея (мужу). А мы тут говорили о покойном сеньоре. Ты помнишь покойного сеньора? (Санчо.) Он помнит покойного сеньора. (Мужу.) Он был настоящим рыцарем и никогда не брезговал черной работой. Он был смелым. И он любил… Ты понимаешь, что значит — любить? (Санчо.) Он не понимает, что значит — любить. (Мужу.) А как он воевал! Он дрался как лев!

Муж (нерешительно.) Совсем, как наш старший Алонсо.

Дульсинея. А? Ну да, ты прав. (Санчо.) Он прав. Наш старший весь в сеньора.

Санчо Панса. Я рад за вас, потому что мои дети пошли бог знает в кого. Ведь теперь какие дети? Хорошие примеры на них не действуют.

Муж подбирает полено и роняет второе. Подбирает второе и роняет третье. Дульсинея и Санчо следят за его работой.

Дульсинея (Санчо). Он у меня ничего. (Мужу.) Правда, ты у меня ничего? (Санчо.) Он согласен… Между прочим, вы ничего не заметили? Ну-ка присмотритесь к нему! А? Особенно в профиль…

Муж в смущении роняет дрова.

Дульсинея. Ладно, не будем ему мешать. Расскажете еще, сосед, о сеньоре.

Санчо Панса (задумывается). Мы с ним были два сапога пара. Я тоже любил разные приключения. Куда он, туда, бывало, и я. Сколько раз после боя лежим мы с ним рядом — ни двинуть рукой, ни ногой, а он говорит: «Санчо, знаешь ли ты, сколько в мире звезд?» — «Тьма», — говорю. «Правильно, Санчо, тьма — и еще одна. И эта одна — моя Дульсинея!»

Муж Дульсинеи с поленом в руке улыбается и с гордостью смотрит на жену. Он очень внимательно слушает рассказ Санчо Пансы.

Санчо Панса. Ох и любил он вас, соседка. Уж так любил, так любил, ну просто — никакого терпения. Извините, сосед.

Дульсинея. Он извиняет.

Санчо Панса. Настоящий рыцарь. Иной раз так поколотят, лежит — ну хоть сейчас на кладбище. «Санчо, — шепчет, — послушай, как у меня бьется сердце!» А сердце — еле-еле: тик-так, как дамские часики… «Санчо, говорит, — оно бьется любовью к ней!» Это значит, к вам, соседка. Извините, сосед.

Дульсинея прикладывает к глазам кофту, встает.

Дульсинея. Извините, я пойду… Я больше не могу… У меня столько дел на кухне… (Быстро уходит.)

Муж (после ухода жены сразу обретает дар речи). Вот так она всегда: чуть вспомнит — тут же расстроится. Никак не может забыть. Я, конечно, понимаю: разве можно так просто забыть человека? Тем более, такой человек. (Говорит быстро, словно спеша выложить все, что накопилось за многие годы.) Между нами говоря, я сам не могу забыть — все время что-то напоминает. А она тем более женщина. Разве ж я не понимаю? Ваш сеньор замечательный был человек, хотя сам я его не знал, но жена мне рассказывала. Ну просто удивительно, какой это был человек… Между нами говоря, я стараюсь быть на него похожим. Вы слышали сегодня: она уже замечает. Пока это только так, чисто внешнее сходство, но я стараюсь. И детей своих воспитываю. В общем, между нами говоря, в нашем доме ваш сеньор пользуется большим уважением. Мой младший Алонсо сказал недавно: «Когда я вырасту, я буду таким, как мамин сеньор!»

Санчо Панса. Мне приятно это слышать. Пожалуй, вы действительно немного похожи на рыцаря Печального Образа. Он был такой же худой…

Муж (доверительно). Между нами говоря, я расположен к полноте. Но я стараюсь. Я ем через день и почти ничего не пью, потому что от этого дела полнеют. Кроме того, я совершенно не ем мучного, молочного и мясного, а также жирного, сладкого и острого. Хотел еще отказаться от овощей, но у меня не хватает силы воли. Но погодите, я заставлю себя, вот тогда вы меня сравните с вашим сеньором!

Санчо Панса. Вы еще попробуйте ездить на лошади. Для рыцаря это первое дело.

Муж. Что вы, с лошади я упаду! Между нами говоря, я даже с кровати падаю! И кроме того, для того, чтоб похудеть, надо больше ходить пешком.

Санчо Панса. Все рыцари ездили на лошадях.

Муж. Не нужно об этом, с лошадью у меня не получится. (Посмотрел на портрет и вздохнул.) И еще вот — драться я не умею…

Санчо Панса. Ну, без этого и вовсе нельзя. Мой сеньор всегда дрался до потери сознания.

Муж. Боюсь я как-то. Крови не выношу. Курицу — и то не могу зарезать. Жена у меня кого угодно зарежет, а я не могу. Это у меня с детства.

Санчо Панса. Положим, мой сеньор тоже никого пальцем не тронул. Главным образом били его.

Муж. Чтоб меня били, это тоже я не могу. Я, между нами говоря, не переношу физической боли. Какую угодно, только не физическую. Однажды, вы знаете, полено на ногу уронил, так со мной потом сделался нервный припадок. Я вам честно говорю, это у меня, наверно, такая болезнь. (Вздыхает.) Он бы на моем месте, конечно… Мне даже совестно и перед женой, и перед детьми, что это я, а не он на моем месте. Конечно, я стараюсь, но все что-нибудь не так получается.

Санчо Панса (обдумав последнее замечание). А что, если вам не стараться, а? Я вам вот что, сосед, посоветую: ешьте каждый день, даже три раза в день, ешьте мучное, мясное, молочное, соленое, кислое и сладкое. Пейте, сколько влезет, толстейте, раз вы к этому расположены. В общем, сосед, будьте самим собой.

Муж (испуганно). Самим собой? Но кому я такой нужен? Меня выгонят в первый же день. Ни старший Алонсо, ни средний Алонсо, ни младший Алонсо никто не захочет меня знать, не говоря уже о жене. Они терпят меня лишь потому, что я на него похож, а попробовал бы я не быть на него похожим!

Входит Дульсинея. Муж сразу умолкает.

Дульсинея. Вот она, участь женская: все пригорело. Вам, мужчинам, этого не понять. Пока за молоком проследишь, суп выкипит, пока тесто замесишь, молоко сбежит. И посуда три дня немытая, — вот они, женские дела. (Мужу.) Пойди суп помешай. Когда закипит, всыплешь картошку. Только почистить не забудь. Соли ложку столовую… Только грязную ложку не сунь, помой сперва. Ты понял? (Санчо.) Он понял.

Муж подбирает дрова и уходит. Дульсинея садится на скамеечку, опять принимается за свою кофту.

Дульсинея. Ну, а потом что?

Санчо Панса. А потом я закрыл ему глаза…

Медленно идет занавес. На фоне музыки, которая звучит то тише, то громче, слышны отдельные фразы.

Дульсинея. Ах, Санчо, вы опять разрываете мне сердце! Прошу вас, вернитесь к тому месту, где вы встретились с этим рыцарем…

Санчо Панса. Он сказал: «Сеньор, если вы не разделяете…»

Дульсинея. Я была глупой девчонкой, Санчо…

Дальнейшие слова звучат уже при закрытом занавесе. У левой кулисы появляется Муж. В одной руке у него щетка, в другой ведро. Печально опустив голову, он идет к правой кулисе, словно иллюстрируя звучащие в это время слова.

Голос Санчо Пансы. Алонсо Кехана, Дон-Кихот, славный рыцарь Печального Образа!..

Голос Дульсинеи. Все, Санчо, все, что происходит на свете, происходит от любви!

В КАРЕТЕ ПРОШЛОГО

НАЧАЛО НАЧАЛ

Мироздание строилось по принципу всех остальных зданий: с самого первого кирпича оно уже требовало ремонта.

ФОРМА ВРЕМЕНИ

Вероятно, время такое же круглое, как наша Земля: иначе почему человек, направляясь в будущее, рано или поздно оказывается в прошлом?

РЕКОНСТРУКЦИЯ ВРЕМЕНИ

Если бы между прошлым и будущим не было настоящего, все плохое было бы уже позади, а впереди было б только хорошее.

ВРЕМЯ В ПРИРОДЕ

Запасы времени в природе неограничены, но как мало приходится на каждого человека.

ГОДЫ

Это только так говорится, что годы берут свое. На самом деле они берут не свое, а чужое.

ЖИВЫЕ И МЕРТВЫЕ

Живое умирает, а мертвое существует миллионы лет, потому что оно совсем не расходует времени.

СТАРОСТЬ СЛОВА

Архаизмы — это слова, забывшие о том, что и они были когда-то неологизмами.

ЭВОЛЮЦИЯ ВИДА

Поразить потомков своей наследственностью, а предков своей изменчивостью — в этом суть приспособления к окружающей среде.

БОРЬБА ЗА СУЩЕСТВОВАНИЕ

В процессе борьбы за существование и динозавры, и бронтозавры ухитрились вымереть в древние времена, задолго до своего полного уничтожения.

ДРАКОНЫ

Драконы — это змеи, мечтавшие о крыльях и оставившие в легендах свои мечты.

ПЕРВАЯ ПАЛКА

Когда обезьяна взяла в руки палку, она еще не подозревала, что палка имеет два конца.

ЭПИГОНЫ

Эпигон — это обезьяна, которой не удается стать человеком, как она ни пытается повторить уже однажды пройденный путь.

АРХЕОЛОГИЯ

Вавилоняне раскапывали культуру шумеров, при этом закапывая свою.

ПАМЯТНИКИ СТАРИНЫ

Пирамиды, посмертные дворцы фараонов, являются наглядным примером того, как в великолепную форму можно вложить совершенно ничтожное содержание.

ПЕРВАЯ ДВЕРЬ

Когда человек изобрел дверь, он искал не входа, а выхода.

ИСТОРИЯ

Много побед одержал великий Пирр, но в историю вошла только одна пиррова победа.

ПРЕЕМНИКИ

Они мыслили точно так, как Сократ. А цикуту им заменяла цитата.

УРОК КРАСНОРЕЧИЯ

…и тогда Демосфен выплюнул свои камни и набрал в рот воды.

ВЕРА

И до конца своих дней Гомер слепо верил в прозрение своих современников.

ЦЕЗАРИ

Жребий был брошен вместе со всеми доспехами при попытке обратно перейти Рубикон.

ПЕРСПЕКТИВЫ

Когда Калигула ввел в сенат своего коня, все лошади Рима воспрянули духом.

РЕПЛИКА ОБЕЗЬЯНЫ

Иногда опасно уходить от достигнутого. Даже вперед.

БИТВЫ

Битвы за свои убеждения никогда не бывают столь жестоки, как битвы за свои заблуждения.

ВОЙНЫ

А что касается войн Алой и Белой розы, то это были только цветочки.

ЧЕЛОВЕК И ОРУЖИЕ

Из века в век бродя по дорогам, рыцари одичали, отбились от своих дам и превратились в настоящих разбойников.

СОЛДАТЫ ИСТОРИИ

Факты — солдаты истории: они всегда подчиняются генералам.

СВИДЕТЕЛИ ИСТОРИИ

Свидетели истории могут быть как свидетелями защиты, так и свидетелями обвинения. Все от того зависит, кто их вызывает на суд.

СУД ИСТОРИИ

Суд истории — это суд, всегда выносящий приговор, но никогда не приводящий его в исполнение.

СМИРЕНИЕ

Буйным становится человек, когда он продает душу дьяволу, но каким же кротким становится он, когда он отдает богу душу.

МЕЧТЫ ВСЕВЫШНИЕ

Если бы люди вели себя, как ангелы, а работали, как черти.

ЖИТЕЙСКАЯ ФИЛОСОФИЯ

Цель оправдывает средства, но — увы — не всегда их дает.

МЫСЛИ

Мудрые мысли погребены в толстых книгах, а немудреные входят в пословицы и живут у всех на устах.

ПРАКТИЧЕСКИЙ СОВЕТ

Когда перед тобой возникнет стена, вбей в нее гвоздь, повесь на него шляпу и чувствуй себя, как дома: одна стена у тебя уже есть.

ОБЯЗАТЕЛЬСТВО

Мы вырубим все оазисы, чтобы они не заслоняли от нас пустынь, которые нам еще предстоит засадить деревьями.

СИЛА ИСКУССТВА

Очнувшись от своей игры, Орфей застал свою жену в объятиях Морфея.

ПРИЗНАНИЕ

И вот уже он стал таким великим художником, что мог не слышать ничего вокруг, как Бетховен, и не видеть ничего вокруг, как Гомер.

ТЕАТР

Театр начинается с вешалки и кончается вешалкой. Но помните: главное всегда в середине.

ГАЛЕРКА

Настоящего зрителя искусство всегда возвышает.

ЛАВРЫ

Уходя из театра, каждый зритель уносит с собой по лавровому листку.

СОВРЕМЕННОСТЬ

Современность — это то, что понимается только со временем.

УВЕДОМЛЕНИЕ ЗРИТЕЛЯ

Сегодня и завтра, в любой сезон — билеты на сегодняшнюю трагедию действительны на завтрашнюю комедию.

СУТЬ ЖИЗНИ

При естественном движении от начала к концу — вечное движение к началу.

ЭВОЛЮЦИЯ ЧЕЛОВЕКА

…а старые обезьяны все еще вспоминают о том, как они жили до эволюции…

ПРОСТЫЕ РАССКАЗЫ

ПРИВЕТ ИЗ ЛИТЕРАТУРЫ

У нас на лестнице живет Некрасов. Не писатель, конечно. И живет у нас на лестнице Белинский — тоже не критик, а так. И вот Белинский (не наш) написал статью про Некрасова (тоже не нашего). Вообще-то он ее написал давно, только мы о ней недавно узнали.

Наш Белинский говорит:

— Неудобно хвалить, но написано здорово. Я специально, чтоб почитать, записался в библиотеку. Прочитаю — выпишусь.

— Надо и себе записаться, — говорит наш Некрасов. — Интересно, как там твой моего…

Некрасов — тот еще — выпустил сборник. Не то московский, не то ленинградский, словом, по какому-то из городов. Правда, он не весь сборник написал, были там еще, не с нашей лестницы. А Белинский (тот) возьми и грохни статью.

Наш говорит:

— Их там на сборник человек десять, а он один — про всех.

— Ну, мой-то, наверно, тоже что-нибудь еще написал. Помимо сборника.

Это наш Некрасов вступился за своего. Кто ж еще за него заступится?

— А ты думаешь, Белинский только про этот сборник написал? У него там и про других, только я фамилий не запомнил.

И правда, всех запоминать — мозгов не напасешься. Тут хоть бы со своей лестницы.

У нас на лестнице хватает жильцов, и каждый норовит, чтоб его запомнили. Один говорит: меня запомнить легко, потому что, говорит, моя фамилия Менделеев. А чего ж, говорю, легко, фамилия довольно-таки длинная. А он: это был великий химик. Ты бы, говорю, придумал чего поинтересней. Полководец Менделеев. Или космонавт.

Но — запомнил. Через химию эту самую. Теперь как про химию услышу, вспоминаю Менделеева и смеюсь.

Каждому хочется, чтоб его фамилия прозвучала. С Некрасовым-то легко звучать — под одной фамилией. И с Белинским. Как начнут они на лестнице звучать — битый час, и все о литературе.

— Сейчас, — говорит Белинский, — уже не та критика. Нет того, чтоб про целый сборник — статью.

— А сборники? — поддает Некрасов. — Кто их теперь пишет, сборники?

Словом, разговор.

Пошел и я в библиотеку.

— Дайте, — говорю, — что-нибудь под моей фамилией.

Чего, думаю, не бывает. А вдруг?..

Не надеялся, честно говоря. А она — выносит. Видно, писателей у нас развелось, в какую фамилию ни ткни…

Полистал книжечку — стихи.

— А про него у вас нет? Статейки хоть маленькой?

— Две статьи Белинского. Добролюбова. Чернышевского. Салтыкова. Щедрина…

— И все про него? Про одного?

Про одного, оказывается.

С тех пор пошел у нас разговор на троих. Соберемся мы — Белинский, Некрасов и я, Кольцов, — и давай про литературу! Наконец и я себя человеком почувствовал, веселей зашагал по жизни.

Недавно встретил Менделеева.

— Ну, как твоя химия? — смеюсь. — Привет тебе из литературы!

ТАУЭР

Кто за рулем, кто за рублем, а остальные все пьющие. Сидим мы за столиком и ведем между собой разговор.

— У нас один вернулся из Англии.

— Из Великобритании?

— Черт его знает. Из Англии, говорит. Из туристической поездки.

— У нас один был в Испании. Тоже по путевке.

— Этот, из Англии, был там в тюрьме.

— По путевке?

— Я же рассказываю: у них тюрьма — это музей… Нет, не так. Музей это тюрьма. Тауэр.

— В тюрьме я бывал. А в музее не приходилось.

— Там, в этом Тауэре, все осталось, как было в тюрьме.

— И свидания разрешают?

— У них не свидания, а посещения. Это же музей.

— Но если ничего не переменилось…

— Это для посетителей не переменилось. У них служебный персонал переодет в тюремщиков и арестантов. Одни в тюремщиков, другие в арестантов. Сходство удивительное. Наш, который туда приехал, специально поинтересовался: настоящие они или их только для вида посадили.

— Ну?

— Сами не помнят. То ли они в музее работают, то ли по-настоящему сидят. Настолько, понимаешь, все убедительно.

— Великобритания, ничего не скажешь!

Да, хорошо за рулем, хорошо за рублем, хорошо и где-нибудь в туристической поездке.

Но лучше всего вот так, за столиком.

Правда, не всегда помнишь, где сидишь.

С кем сидишь.

Почему сидишь.

Как те, в Тауэре.

ДИРЕКТОР РЕСТОРАНА

— Алло, это ресторан? Это директор ресторана?

Нужно было просто сказать: «Вы ошиблись номером». Но хотелось побыть директором ресторана.

— Да, это я. Директор.

— Товарищ директор, с вами говорит прокурор.

Не успел войти в должность — и уже прокурор. Вот что значит быть директором ресторана!

— Я вас слушаю, товарищ прокурор.

— Нет, это я вас слушаю. Чем вы кормите людей? Вы сами это есть пробовали? А порции? У вас ресторан или детский сад? Разве это порции для взрослого человека? Цены взрослые, а порции детские.

— Я этим лично займусь, товарищ прокурор.

— Уж займитесь лично. А то лично ответите. И сдачу во забывайте давать. У вас жулье или честные работники?

— Я точно не знаю, я здесь недавно, товарищ прокурор.

— Ну, ладно. Пока работайте.

На том конце повесили трубку. И на этом повесили.

Директор ресторана не испугался, потому что он не был директором ресторана. Он даже радовался: как он прокурора разыграл! Прокурор принял его за директора ресторана. За настоящего директора ресторана!

А прокурор на другом конце провода тоже ликовал. Директор-то, директор! Поверил, что с ним говорит прокурор! Как же не поверить, что с тобой говорит прокурор, когда работаешь директором ресторана!

НАСТУЛЬНАЯ ЖИЗНЬ

Между печкой и стеной жизнь запечная, между полом и землей жизнь подпольная.

А между стулом и столом? Настульная? Пристольная?

Вот там, между стулом и столом, жил-был один служащий. По фамилии Варфоломеев или Петухов — что-то в этом роде.

К столу он сидел лицом, а к стулу задом, поэтому стол у него был постоянно в центре внимания, а о стуле он даже иногда забывал. Сядет — и забудет.

У стола, конечно, масштабы пошире, а у стула как бы ни были они широки, не представляют никакого общественного интереса. И сколько по этому поводу ни скрипи, ничего не изменится…

И все же скрипишь. Целый день скрипишь, а уже потом, так сказать, постскриптум, задумаешься: почему оно так?

Время, однако, шло, и в какой-то момент жизнь Петухова или, допустим, Варфоломеева, стала из пристольной превращаться в настульную. То ли скрип сделал свое дело, то ли было придумано что-то после скрипа, в постскриптуме, но только стол в поле зрения Варфоломеева-Петухова стал удаляться и при этом уменьшаться, а стул — не то, чтобы приближаться, приближаться ему было некуда, а как бы прирастать к своей персональной миссии и при этом расти. И стал Петухов-Варфоломеев приходить к убеждению, что главное не то, что у него на столе, а то, что у него на стуле.

А надо сказать, что по роду своей службы этот служащий ведал открытиями. Открытия совершают великие люди, а утверждают их люди маленькие. Все от того зависит, какую резолюцию написать: разрешаю или запрещаю.

Слова, между прочим, похожие, в каждом по восемь букв, но при всем этом сходство — какая разница! Тут-то и приходится советоваться со стулом. Поскольку он ниже, к тем местам ближе, по которым получишь, если со стула слетишь. Стул-то как раз и прикрывает эти места, а когда слетишь, они останутся неприкрытыми.

— Погоди открывать, — скрипит стул. — Сначала историю почитай: за открытия у нас вон сколько народу сгорело, а от закрытий еще пока никто не пострадал.

Дубовый-дубовый, а какую подал мысль. Зачем нам открытие, когда нам нужно прикрытие?

И открытие, так и не открывшись, было закрыто.

Ну, теперь-то оно, конечно открыто.

Петухов-Варфоломеев об этом даже воспоминания написал. О том, как он открывал открытие. Потому что открытие уже открыто, и теперь можно смело его открывать.

ИСПОВЕДЬ СИДЯЩЕГО НА СУКУ

Мы тут рубим сук, на котором сидим. Все мы — потомственные сукорубы. Сук-то рубили еще наши деды, но таким дедовским способом, что нам его еще рубить и рубить.

А в сукпромхозе у меня девушка — красавица на весь суктрест. Посмотришь на нее — сразу жениться хочется. Я бы давно женился, но наш бригадир сделал предупреждение:

— Пока не срубим сук, на котором сидим, о женитьбе и не думай.

О женитьбе можно не думать, но дети рождаются. Вот уже и первый родился.

Бригадир, конечно, недоволен:

— Что ж это вы, сукины дети? Тут конец квартала, конец месяца, а они вон что надумали — детей рожать!

Смутился я, взял повышенные обязательства. Тут и второй сынок родился. Сук попался крепкий, а человек слаб.

Время тем временем идет. Старший наш уже и сам сукоруб, средний учится на сукоруба, а самый младшенький пока на горшке сидит. Сидит, а уже задумывается; где он будет завтра сидеть? Когда срубят сук, на котором ему завтра сидеть, где он будет завтра сидеть?

Пусть подумает, пока сидит на горшке. Вырастет, возьмет в руки топор некогда будет думать.

ПРОСТОЕ, КАК МЫЧАНИЕ (Рассказ коровы)

Родилась я в городе, в областном центре.

Город большой, промышленный, три института и университет, ну и, само собой, театры и кинотеатры. Парк культуры и отдыха. Молокозавод.

По документам я, правда, в селе родилась, но я-то помню, что родилась в городе. Нас тогда целое стадо в одной комнате родилось — на шестом этаже, в самом центре города. Как замычали мы в один голос, Андерсен от радости на стуле подскочил.

— Умницы, — говорит, — чтоб вам всем быть здоровенькими. Ваше здоровье — это наше здоровье.

У Андерсена жизнь длинная и однообразная, как проспект в нашем городе. Живет Андерсен давно и каждый день ходит на работу. Для него, говорит он, идти на работу все равно, что идти на казнь. Только на казнь один раз сходил — и все, а на работу нужно ходить ежедневно.

И при этом Иван Иванович еще упрекает Андерсена, что тот мало любит свою работу. Кто ж это будет любить свою казнь? Разве что какая голова отчаянная.

В нашем поголовье мало отчаянных голов, но все же иногда попадаются. Когда мы только еще родились, Андерсен спросил у нас:

— Ну, красотки, какая из вас на молоко, а какая на мясо?

Все, конечно, дружно кричат, что на молоко, а одна голова отчаянная радостно завопила:

— На мясо!

Андерсен улыбнулся — так грустно, как улыбается он, когда его вызывают к Ивану Ивановичу, — и говорит:

— Это хорошо, что ты такая сознательная, только радоваться зачем? Не в театр идешь, а на мясо.

Жизнь, я вам скажу, пролетает — не успеваешь оглядываться. Только что Андерсен поздравил меня с рождением — и вот я уже даю молоко. Много молока, в среднем по три тысячи на корову. И другие дают столько же — и те, что в городе, и те, что в районе, и даже те, что в селе, хотя у них там плохие условия и кормов не хватает. И это при том, что у них там и доярки, и зоотехники, а у нас только Андерсен — и больше никого.

И даже не Андерсен — просто его так Иван Иванович называет.

— Ты, — говорит, — слыхал про Андерсена?

Андерсен — наш — вытягивается столбиком, опускает глаза в стол и начинает там что-то отколупывать. Всякий раз отколупывает и никак не отколупает.

— Это великий сказочник, что ли?

Иван Иванович кивает:

— Великий. Только не по сравнению с тобой. По сравнению с тобой он маленький сказочник.

После такого разговора Андерсен долго не смотрит в нашу сторону, говорит, что мы ему надоели, что он не дождется, когда уйдет от нас на пенсию. Мы, оказывается, должны быть там, в селе, а не здесь, в городе. Каждая из нас приписана к какому-то колхозу. Одни еще там, в колхозе, приписаны, другие в районе приписаны, а мы уже здесь, в областном центре. Нас Андерсен собственной рукой приписал.

Сам приписал — и сам недоволен.

— Что-то, — говорит, — больно много вас развелось, вот погодите, я вас всех в колхоз отправлю. Будете там в холодных коровниках стоять по колено в грязи, будете просить, чтоб вас покормили.

Это он так грозится. А на самом деле — куда нас пошлешь? Мы здесь, в городе, родились, какая от нас в колхозе польза?

Сын Андерсена, пианист, ездит в колхоз на уборку картофеля, а какая там от него польза?

Андерсен хоть нас и ругает, но не заругивает до конца. Он ругает потому, что его ругает Иван Иванович. А Иван Иванович ругает потому, что его тоже кто-то ругает. И даже того, кто ругает Ивана Ивановича, тоже кто-то ругает.

Все ругают друг друга.

И все — за нас. Как будто все они нами недовольны.

А на самом деле без нас им не обойтись. Мы и кормов не требуем, и коровников нам не надо. Живем мы все в одной комнате, на шестом этаже, — и те, которые в колхозе приписаны, и те, которые в районе приписаны, и те, которые в области приписаны, и даже те, которых сам Иван Иванович собственной рукой приписал.

ЗАЙЦЫ

Последний трамвай. Остановка — улица Трифоновская. В вагоне двое: один входит, другой уже сидит.

— Семен Семенович, это вы? Так поздно?

— Иван Степанович, это я. Здравствуйте, дорогой. Садитесь, там все равно нет билетов. Поедемте зайцем. Все контролеры спят.

— Вы думаете, это удобно? Кстати, у меня проездной.

— Спрячьте! Никому не показывайте! А я думаю: что это Ивана Степаныча давно не видать? А вы, оказывается, по ночам ездите. Да еще зайцем!

— Вот именно: зайцем. Хотя, между прочим, у меня проездной.

— Прекрасно придумано: проездной. У каждого зайца — проездной. Поди догони их с проездными.

Остановка Рижский вокзал. Никто не входит, никто не выходит.

— Время-то позднее: половина второго. А вы, Семен Семеныч, живете в другом конце города. Куда это вы среди ночи, если не секрет?

— Иван Степаныч, у зайца не спрашивают: куда. Зайцы бегают не куда, а откуда. Спугнут их, они и побежали. У них, как у «запорожца», двигатель с задней стороны.

— У вас что, на работе неприятности? Или дома? Семен Семеныч, может, вы ушли от семьи?

— Нет, оттуда еще не ушел. Но уже спугнули меня, Иван Степаныч, спугнули, дорогой.

— Вы рассуждаете, как настоящий заяц.

— А разве нет? Я и есть настоящий заяц. И как зайцу мне положено ездить в общественном транспорте без билета. И вам положено.

— Ну, у меня-то проездной…

— Спрячьте. Никому не показывайте. Вы заяц, вам положено без билета.

— В чем-то я с вами согласен, Семен Семеныч, но в чем-то не согласен. Хотя и приходится оглядываться и уши прижимать, но в чем-то я не заяц… Не настоящий заяц…

— А кто же? Случайно не контролер?

— Возможно, контролер.

Опыт показывает: из двух зайцев непременно один контролер.

— Напрасно вы меня спугнули, Иван Степаныч. Так хорошо ехали…

Семен Семеныч достал билет и предъявил Ивану Степанычу — на случай, если тот контролер.

Иван Степаныч предъявил проездной — на случай, если контролер Семен Семеныч.

Предъявили и поехали. И каждый спрятал билет.

Разве настоящий заяц осмелится ездить без билета?

ЛЕВ, СКАЖИ: «Р-Р-Р!»

— Лев, скажи: «Р-р-р!»

— Р-р-р!

— Ты слышал? А теперь ты скажи.

— Ы-ы-ы!

— У тебя не получается.

Лев тоже видит, что не получается, и повторяет наставительно:

— Р-р-р!

Работа у него хорошая. Скажешь «р-р-р» и можешь спать целый день, только на обед просыпаться. И помещение, во-первых, отдельное, а во-вторых, открытое, так что, во-первых, никто за хвост не дергает, а во-вторых, все хорошо видно.

Не сплошь, конечно, а так: немножко видно — немножко не видно — видно не видно — видно — не видно… В полосочку.

Хорошее место. Сколько тут народу околачивается в надежде, что место освободится. Жизнь такая пошла: многого не имеем, но главное — то, что имеешь, не потерять. А то будешь вот так ходить, на чужие места заглядываться. Потому и стараешься, чтоб не остаться без места.

— Р-р-р!

— Слышишь, как он говорит? А ты как говоришь?

В том-то и дело. Говорил бы ты так, ты бы здесь сидел и говорил, а пока что лев будет говорить, а ты будешь слушать. Подрасти сначала, выработай произношение. И палец вынь из носа. Ты видел, чтобы лев держал палец в носу? Держал бы он палец в носу, разве б его на такое место посадили?

И лев говорит:

— Р-Р-Р!

Просто так говорит, чтоб не потерять квалификации.

Потом лев засыпает, и ему снится кошмарный сон. Будто сидит он на этом уважаемом месте и кто-то говорит ему:

— Лев, скажи: «а-а-а!»

— Лев, скажи: «бе-е-е!»

А он молчит. Ни «а», ни «бе» он не может сказать, потому что умеет говорить только «р-р-р», одно только «р-р-р» из всего алфавита. И он в ужасе просыпается.

Ну и что ж. Свою работу он знает, и больше с него пусть не спрашивают. Когда его сюда брали, от него одно требовалось: чтобы он умел хорошо говорить «р-р-р!». Это в последнее время пошла мода чесать от первой до последней буквы весь алфавит, но спроси у них «р-р-р!», настоящее «р-р-р!», какое в прежние времена говаривали, и они тебе скажут:

— Ы-ы-ы!

Интеллектуалы.

Лев успокаивается. Ничего, без него все равно не обойдутся. Пусть попробуют, кто им будет говорить «р-р-р!»?

ИНСТРУКЦИЯ ДЛЯ ПЕРЕГИБАЮЩИХ ПАЛКУ

Перегибать палку — дело серьезное, тут главное — не наломать дров. Хотя и дрова — дело хорошее. Особенно в осенне-зимний период.

Но меру в любой период надо знать. А то наперегибаем, наломаем, глядишь — ни перегибать, ни ломать нечего.

И что тогда остается? Разве что те палки, которые мы — помните? ставили в колеса.

Много мы их наставили. Если все эти палки повытаскивать из колес да в землю повтыкать, можно восстановить весь лес, вырубленный за последние полстолетия.

А если все эти палки взяться перегибать, какие дела можно делать!

Только вот проблема: как тогда быть с колесами? Ведь надо же палки и в колеса ставить, а не только перегибать.

Все надо учесть, обо всем позаботиться. И о том, чтобы палок хватило на колеса, и о том, чтобы, перегибая их, не наломать дров, и о том, чтобы и дров наломать, — сколько потребуется в осенне-зимний период.

И еще что важно: в какую сторону палку перегибать. Если вчера мы перегибали концами внутрь, то сегодня — обратите внимание — мы перегибаем концами наружу!

ИНСТРУКЦИЯ ПО ВЫПУСКАНИЮ ДЖИННА ИЗ БУТЫЛКИ

Знающие люди говорят: из бутылки джинна нужно выпускать постепенно. До пояса выпустить, а дальше пусть пока посидит. Тем более, место привычное, насиженное.

Он посидит, а вы подумаете: выпускать его дальше или не выпускать. Если его выпустить совсем, тогда поздно будет думать.

Он, конечно, будет лезть из бутылки, что-то доказывать и качать права. Но какие права, скажите, какие права, когда Ты наполовину сидишь в бутылке?

Объясните ему это. Скажите, что его время еще не пришло. Мы все думали, что оно пришло, а оно не пришло, оказывается. Мы еще не готовы к этому, нам спокойней, когда он там. В конце концов, ему никто не давал гарантии…

Но он уже почувствует, что значит быть выпущенным, хотя бы частично, будет качать права… Хотя какие права? Там, в бутылке, у него были права? Откуда же они сейчас появились?

Смотрите: он уже сердится. Продолжайте его сердить. Говорите, что он еще не дорос до свободного существования, пусть сначала дорастет там, внутри…

Сердите его, сердите!

И когда он до того рассердится, что полезет в бутылку… Вы потихоньку пробочку в бутылочку… И поплотней, поплотней…

Ну вот, наконец-то! Хорошо, что мы не сразу, не целиком, а постепенно, исподволь, выпускали джинна из бутылки!

ИСПОВЕДЬ ДУРАКА

Неудобно себя хвалить, говорить о своих заслугах, но одно не вызывает сомнения: дурак есть первейший двигатель прогресса.

Мы тут как-то плотину строили. Чтоб не утопить технику, перенесли фронт работ на сухое место. А потом спохватились: где плотина, где река. Зато теперь все знают, что плотину нужно строить прямо на реке. На наших ошибках выучились.

Мы если строим дом, то сначала возводим стены, а уже потом роем под ними котлован. Неправильно, конечно, но зато потом на этой нашей ошибке такое здание возведут! Потому что будут точно знать, как не надо строить.

Уж если мы что делаем, то так, чтобы мир во веки веков не забыл, как это не надо делать. Чтобы все пути к тому, чтобы это делать так, были у него навсегда отрезаны.

Колесо-то мы первые изобрели. Правда, не круглым, а квадратным. Теперь-то никто его квадратным не делает, а почему? Потому что на наших ошибках научились.

Мы, дураки, первопроходцы, мы дорогу показываем — куда не надо идти.

Возьмите тот же прогресс. Откуда знать, куда его двигать? То ли влево, то ли вправо, то ли прямо назад. Прежде чем его двинут вперед, сколько мы его повозим в разные стороны!

А если б нас не было? Пришлось бы умным двигать прогресс назад. А уж если умные двинут прогресс назад, тогда конец, вперед не вернешься!

ПРЕДНАМЕРЕННОЕ УБИЙСТВО

До меня доносились отдельные фразы: «Как звали пострадавшего?» — «У него было много имен». — «Возраст?» — «Около семидесяти». — «И вы считаете, что это преднамеренное убийство?»

Молчание. Потом я услышал: «Введите обвиняемого!»

И меня ввели.

Зал был переполнен, пустовала только одна скамья. Пришлось мне сесть на нее.

— Ваша профессия?

— Литератор.

— Странно. Такая гуманная профессия… Вы знакомы с обвинением, которое вам предъявляют?

— Видите ли… — По профессиональной привычке я начал издалека. — Я никогда не любил детективного жанра… Ко всем этим убийствам у меня не лежит душа…

— Но вы обвиняетесь в убийстве!

— Это для меня загадка. Я ничего такого не совершал… Я даже не видел этого человека.

Судья грустно покачал головой:

— Вы были незнакомы, но прекрасно осведомлены друг о друге. Пострадавший относился к вам с уважением, я бы даже сказал — с доверием. Не исключено, что имели место и встречи.

Тут адвокат представил справку, что его подсудимый все время проводит за письменным столом, что он большой домосед и редко выходит из дому. Свидетели защиты не замедлили это подтвердить.

— Вам знакома эта вещь? — и судья протянул мне вещь, очень знакомую. Это ваша вещь?

Вещь была моя.

— Можете вы утверждать, что эта вещь попала к вам случайно, по ошибке, по недосмотру или недоразумению, из вторых рук, по вине третьих лиц и так далее?

Этого я не мог утверждать.

— Можете ли вы отрицать в данном случае преднамеренность, предумышленность, заранее и тщательно обдуманный замысел, приведший к столь печальным последствиям?

Я не мог этого отрицать.

И тогда встал обвинитель.

— Следствием установлено, — сказал он, — что обвиняемый убил человека. Не грубо, не примитивно, но очень тонко, коварно, обдуманно. Обвиняемый написал рассказ. Рассказ вроде бы юмористический, но в нем ничего ни смешного, ни поучительного нет, и читать его — пустая трата времени. Правда, времени он занимает немного, не более десяти минут, но напечатан он таким тиражом, что в общей сложности отнял у читателей семьдесят лет жизни.

— Чьей жизни? — спросил адвокат.

— Жизни нескольких миллионов читателей.

— Но как же вы утверждаете, что обвиняемый убил человека?

— Семьдесят лет — это жизнь одного человека. И эта жизнь была отнята обвиняемым, израсходована целиком на чтение того, что не стоило чтения. Семьдесят лет! Вот и получается, что обвиняемый убил семидесятилетнего человека.

— В семьдесят лет можно умереть и своей смертью, — сказал адвокат. Если так рассуждать, то писатель А., который пишет не рассказы, а повести, убивает сразу по пятьдесят человек, а романист Б. - сразу по сто и по двести. В их руках литература — оружие массового уничтожения, а мой подзащитный написал всего лишь маленький десятиминутный рассказ…

Судья дал справку: дело обвиняемых А. и Б. будет рассмотрено на ближайших заседаниях.

Потом слово предоставили мне, и я сказал:

— Граждане судьи! Граждане обвинители, свидетели и просто читатели! Я написал рассказ. Средний рассказ, ни плохой, ни хороший. Правда, юмористический. Но не смешной. Я не вкладывал в него какую-то особую мысль, не заботился об особой художественной форме. Я написал средний рассказ, какие ежедневно пишутся сотнями. Но ведь я не знал, что литература может быть оружием массового уничтожения. Я не думал, что когда человек убивает время, время убивает его… Простите меня, граждане судьи!

Суд удалился на совещание.

ИСПОВЕДЬ КНИГОЛЮБА

Полюбил я книги. Крепко полюбил. И решил составить из них библиотеку.

Прихожу в книжный:

— Пушкин есть?

— Пушкина нет. Есть Пешкин, заменитель Пушкина. Александр Пешкин, вполне приличный поэт.

— Может, Бунин есть?

— Есть Дунин. Евдоким Дунин. Заменитель Бунина.

Ладно, Дунин так Дунин. Пешкин так Пешкин. Набрал я этих заменителей ставить некуда.

Прихожу в мебельный:

— Книжные полки есть?

— Полок нет. Вы на почту сходите, — советуют. — Купите посылочные ящики, сложите один на другой. Или на стенку повесьте — вот вам и полки.

Прихожу на почту:

— Посылочные ящики есть?

— Ящиков нет, есть заменители ящиков. Берете вот эту тряпочку, обшиваете ею посылочку…

— А как из этого сделать книжную полку?

Иду и думаю: как из тряпочки сделать полочку?

Прихожу в аптеку:

— У вас что-нибудь сердечное есть?

— Сердечного нет, возьмите желудочное. Незаменимый заменитель.

Принимаю желудочное, звоню в скорую помощь.

— Врача мне!

— Врача нет. Есть заменитель врача. С дипломом, со стажем, все как положено.

Скончался я. Являюсь к богу.

— И это, — говорю, — была жизнь?

— Какая жизнь? — удивляется бог. — Все жизни давно кончились. Это был заменитель жизни.

Хотел я устроить ему скандал, но он улыбнулся примирительно:

— А что вы хотите? Я ведь не бог.

И тут я вспомнил: ведь бога действительно нет. Мне, как книголюбу, это должно быть известно.

Об этом и у Дунина написано, и у Пешкина написано…

Нет бога. Должность такая — есть. А на должности кто? Заменитель…

СИДОРКИН И ДРУГИЕ

Поэт Сидоркин, находясь инкогнито среди читателей, провел анкету для выяснения своего места в литературе. Он раздал читателям бумажки с фамилиями: Пушкин, Лермонтов, Сидоркин, Есенин, Маяковский, — и предложил ненужное зачеркнуть.

Все вычеркнули Сидоркина.

Это было невероятно. Как будто читатели договорились между собой. Но они не договаривались, они даже не были знакомы друг с другом. И при этом — все! — вычеркнули Сидоркина.

Махнув рукой на классическое прошлое нашей литературы, Сидоркин составил новый список: Вознесенский, Евтушенко, Рождественский, Сидоркин, Николай Доризо. И опять все вычеркнули Сидоркина.

Тогда Сидоркин решил увеличить список. На этот раз читателям были представлены: Пушкин, Лермонтов, Есенин, Маяковский, Сидоркин, Тютькин, Вознесенский, Рождественский и Николай Доризо. Одну лишнюю фамилию предлагалось читателям зачеркнуть.

На этот раз читательские мнения разделились. Одна треть, с упорством, достойным лучшего применения, продолжала считать лишним Сидоркина. Но две трети вычеркнули Тютькина, фамилия которого показалась им менее благозвучной.

Теперь Сидоркин имел все основания написать: «В проведенной среди читателей анкете почти семьдесят процентов опрошенных любителей поэзии в числе самых любимых своих поэтов назвали такие имена: Пушкин, Лермонтов, Маяковский, Сидоркин и другие».

ПИСАТЕЛЬСКАЯ КУХНЯ

Сидоркин разговаривал во сне. Конечно, не так, чтоб все слышали. Слышать его можно было только там, во сне, а за пределами сна ничего не было слышно.

Иногда умные вещи говорил Сидоркин во сне и, проснувшись, удивлялся: неужели это он сказал?

Иногда говорил глупости и тоже удивлялся: неужели это он сказал!

Понятно, в собственном сне никто за тебя не скажет, так что за все мудрости и глупости сам отвечай.

Однажды во сне Сидоркин сочинил такие стихи:

«Иных уж нет, а те далече…»

Сказал, цыпленка слопав, кречет.

Кречет был похож на пародиста У.: сам слопал и сам же грустит по этому поводу. Но Сидоркина смущало, что первая строка была пушкинской, хотя во сне казалась своей. Правда, самого главного — кречета, грустящего о съеденном цыпленке, — у Пушкина не было, так что главное сказал все-таки не Пушкин.

Не желая впадать в плагиат, Сидоркин попытался сослаться на автора первой строки: «Сказал, цыпленка слопав, кречет словами Пушкина». Но получалось неясно: то ли он сказал словами Пушкина, то ли слопал словами Пушкина. А разве можно слопать словами? Наверно, можно слопать и словами, но, конечно, не пушкинскими.

Чтобы больше успеть в этой жизни, Сидоркин ложился спать пораньше, а вставал попозже. Его писательская кухня легко совмещалась со спальной, и на вопрос, когда он работает, Сидоркин с полным основанием отвечал:

— По ночам.

ОТВЕТ ШЕКСМАРЛОВЕДАМ

Я отвергаю гипотезу, что Уильям Шекспир и Кристофер Марло были одним человеком.

Вы, ученые мужи, почтенные шексмарловеды, возможно, обвините меня в невежестве, возможно, даже поднимете на смех и пригвоздите к позорному столбу, — что ж, я буду стоять пригвожденный, но не убежденный. Вернее, убежденный, но не в вашей, а в своей правоте. Ибо я верю, что Шекспир и Марло — это два отдельных писателя.

Вы, конечно, сошлетесь на то, что они родились в один год. Ну и что, я вас спрашиваю? Шекспир и Галилей тоже родились в один год, не станете же вы утверждать, что это Галилей написал «Ромео и Джульетту».

Ваш второй аргумент: Шекспир не взял пера до тех пор, пока Марло его навеки не выронил, и не следует ли из этого, что Шекспир подхватил именно это выроненное перо? Но, во-первых, это не вполне соответствует истине. Шекспир уже писал, когда Марло еще писал. Конечно, не исключено, что еще писал уже не Марло, а Шекспир, — с равной допустимостью, что уже писал не Шекспир, а еще Марло, но теперь попробуй в этом разобраться.

Вы говорите: «не зря «Шекспир» означает «Потрясающий копьем». С чего бы, мол, ему потрясать копьем, если б его не пытались уже однажды зарезать? Да, говорите вы, Марло не зарезали, а только пытались зарезать, и он, своим врагам в устрашение, назвался Шекспиром — Потрясающим копьем.

Как будто в мире нет больше поводов, чтобы потрясать копьем. Особенно для человека, имеющего дело с трагедиями.

И, наконец, последний ваш довод: не свидетельствует ли простое сравнение творчества двух писателей, что Марло — это ранний Шекспир, а Шекспир — поздний Марло?

Нет, нет и нет, достопочтенные мужи, просвещенные шексмарловеды. Шекспир — это Шекспир, а Марло — это Марло, и каждому отведено отдельное место в литературе.

Хотите еще гипотезу? Она не претендует на научность, на достоверность фактов и неоспоримость доводов, она строится не на знании жизни Шекспира и Марло, а на знании жизни вообще, что тоже бывает небезынтересно.

Итак — гипотеза.

Да, Шекспир был, но он не был писателем. Он не имел никакого отношения к литературе. Может быть, в ранней юности он пробовал себя в сонетах или трагедиях, но оставил это занятие, не обнаружив у себя таланта. Талант ведь дается не каждому, и это вовремя нужно понять.

Вас интересует: а кто же в таком случае был писателем? Если Шекспир не писатель, то кто же тогда писатель?

Я отвечаю: писателем был Марло. А кем был Шекспир? Шекспир был, как известно, актером.

И была там еще актриса — согласно этой гипотезе. Прекрасная, как Офелия, а может быть, как Дездемона. И вот эту Дездемону-Офелию полюбил Шекспир, рядовой актер и к тому же неудавшийся писатель.

Конечно, Дездемона-Офелия полюбила не его, а Марло, молодого, но преуспевающего писателя своего века. Но Марло не замечал этого. Занятый своими великими трагедиями, он прошел мимо маленькой трагедии девушки, которая безнадежно его любила.

Итак, Дездемона-Офелия любила Марло, а Шекспир любил Дездемону-Офелию, и это создавало совершенно четкий трагический треугольник. Как же вы, проницательные шексмарловеды, не заметили треугольника?

Теперь представьте: Шекспир играет в трагедии Марло, но любит не так, как написано у Марло, а масштабней, глубже, сильней — по-шекспировски. Потому что любит он не только на сцене, но и за кулисами, он всюду любит из этого состоит его Жизнь.

Молодую актрису пугают эти шекспировские страсти: ведь она живет во времени еще дошекспировском. Хотя Шекспир уже есть, но время для его страстей еще не настало.

И актриса любит Марло, чье время уже настало.

И в это самое время внезапно умирает Марло.

Его убивают, как в бездарной трагедии: без малейшей мотивировки. Пустячная ссора в трактире — и великий писатель убит.

Трагический треугольник лишается очень важного угла, но продолжает существовать, ибо по двум известным углам нетрудно восстановить третий. Он восстанавливается в памяти Шекспира и Дездемоны-Офелии, и это усугубляет их горе. Они оба любили Марло, хотя и по-разному. И оба они страдают. Да, да, хотя Шекспир избавился от соперника, но он страдает. Он умеет страдать за других. И это — залог того, что он со временем станет писателем.

Вы не согласны со мной, дипломированные шексмарловеды, вы привыкли считать, что Шекспир был прирожденным писателем. Прирожденным бывает косоглазие, плоскостопие или другая болезнь, а писателем становятся. Писателем делает жизнь. Не утробная, не эмбриональная, а сознательная.

Шекспир видел, как страдает его любимая девушка, и он решил заменить погибшего. Не примитивно, не пошло, как заменяют друг друга ничтожества, а крупно, значительно, как заменяют великие великих. Он решил продолжить Марло не в любви, а в литературе. Он решил продолжить дело Марло.

Вот тогда он и взял себе это имя — Потрясающий копьем, — не для того, чтобы стать Шекспиром в литературе, не для того, чтобы занять высокое положение, а для того единственно, чтобы защитить дело Марло. Некоторые всю жизнь потрясают копьем, благодаря чему добиваются высокого положения в литературе, но они не становятся Шекспирами, как ни потрясают копьем.

А Шекспир — стал. Потому что он любил эту девушку. Марло не любил, и он остался Марло. И никогда — слышите: никогда! — не удалось ему стать Шекспиром.

Все дело в любви. Что бы ни написал Шекспир о любви, не Шекспир творит любовь, а любовь творит Шекспира. Из писателя-неудачника она делает гения литературы.

Такова эта гипотеза, многомудрые и высокочтимые шексмарловеды. Впрочем, в жизни она уже столько раз подтверждена, что давно из гипотезы стала законом. Кем был бы Данте без Беатриче? Кем был бы Петрарка без Лауры?

Что же касается Дездемоны-Офелии, то она полюбила Шекспира, потому что время Шекспира уже пришло. Таи устроены эти прекрасные девушки: они любят тех, чье время пришло. А тех, чье время прошло, девушки забывают.

БОЛДИНСКАЯ ВЕСНА

Первый месяц весны я проводил в Болдине, в Доме творчества писателей, литературном комбинате на семьдесят творческих мест. Осенью там большой наплыв классиков, желающих повторить известный исторический опыт, а весной путевку легче достать, поскольку болдинская весна никак в истории себя не зарекомендовала.

Мой сосед по столу, в прошлом известный юморист, позднее известный поэт, а в последнее время известный прозаик, знакомил меня с болдинскими нравами и рассказывал о своем жизненном пути.

Да, у него уже был жизненный путь, который, несомненно, впоследствии станет известным, но для меня мой сосед сделал исключение, позаботясь, чтобы мне он стал известен уже сейчас.

— Почему я сатиру сменил на поэзию, а поэзию на прозу? Дорогой мой, в этом повинна арифметика. Да, да, простая арифметика. — Он кому-то кивнул, с кем-то раскланялся, кого-то прижал к сердцу и продолжал: — Возьмите прозаиков. Возьмите самых крупных. Льва Толстого возьмите, Достоевского, Тургенева, Гончарова… Затем Герцена возьмите, — говорил он, словно передавая мне холодную закуску, — Горького, Алексея Толстого, Паустовского… Кого еще? Бунина, Куприна… Каков средний возраст этих крупнейших наших писателей? Не трудитесь подсчитывать: ровно семьдесят лет.

Он доел первое и принялся за второе.

— Теперь возьмите поэтов. Тоже самых крупных, разумеется. Пушкина возьмите, Лермонтова, Некрасова, Тютчева, Фета. Блока и Маяковского. Есенина возьмите. Пастернака и Ахматову. Средний возраст — пятьдесят два. На восемнадцать лет ниже, чем у прозаиков. Вы понимаете?

Да, теперь я начал понимать.

— Ну, а теперь возьмем сатириков. Гоголя возьмем, Щедрина, Чехова, конечно. Затем Аверченко и Сашу Черного, Булгакова и Зощенко, Ильфа и Петрова. Из пародистов — сейчас пародисты в большом ходу, — так мы из них возьмем Архангельского. И что же нам говорит арифметика? Средний возраст сорок восемь лет. Меньше, чем у поэтов, хотя из названных поэтов почти половина умерла не своей смертью. А сатирики, за исключением Петрова, погибшего на войне, все умерли своей смертью, но какой ранней! Гоголь и Чехов едва перешагнули за сорок, Ильф и Петров не дожили до сорока! А еще говорят, что юмор продлевает жизнь. Нет, дорогой, Джамбул прожил девяносто девять лет, но найдите у него хоть одно юмористическое произведение!

Я вежливо наморщил лоб, припоминая творчество Джамбула.

— Какой из этого вывод? Значит, что-то укорачивает сатирикам жизнь почище, чем поэтам дуэли и самоубийства. Сорок восемь лет — средний возраст! Да если б Достоевский столько прожил, не видать бы нам ни «Бесов», ни «Братьев Карамазовых»!

Он доел второе и принялся за компот.

— Конечно, пока молодой, можно заниматься сатирой. И я занимался, вы это знаете! А как перевалило за сорок, думаю — стоп! Так недолго и помереть. И перешел на поэзию. Ну, конечно, жил сдержанно: на дуэли не стрелялся, самоубийством не кончал, смирял свои страсти. А как перевалило за пятьдесят — средний-то возраст поэтический пятьдесят два года! — стоп, думаю. И перешел на прозу. До семидесяти у меня еще десять лет. Поживу, поработаю. А там, возможно, займусь переводами. Переводчики у нас живут долго, особенно если сатиру не переводить…

— То-то я смотрю, у нас мало сатиры…

— Естественно. Как же ее будет много, когда в ней люди не живут? И поэзии настоящей мало. В ней тоже люди не живут.

Я хотел сказать, что и прозы настоящей мало, но воздержался: мой сосед мог подумать, будто он мало написал.

За окном шумело Болдино, не слыша нашего разговора.

— Осень здесь чудесная, — вздохнул мой сосед-прозаик, допивая компот.

ОБЕД С КНЯЗЕМ КУРБСКИМ

Народная мудрость гласит: раз в год и мотыга выстрелит. Но не то важно, что выстрелит, а то, в кого попадет.

В Петра Ивановича Небогу попадали все мотыги и даже чаще, чем раз в год. Иная мотыга сто лет не стреляет, ждет, пока на ее горизонте покажется Петро Иванович Небога.

Когда-то, еще до нашего учреждения, работал Петро Иванович Небога корреспондентом республиканского радио, давал информации о событиях областного масштаба. Днем по телетайпу передаст, а вечером оно уже в эфире. Слушает область, и так ей приятно, что о ней не забывает республика, и проникается область благодарностью к Петру Ивановичу Небоге.

И вот премьера в областном театре. Петро Иванович, конечно, отстукал по телетайпу информацию, причем не после премьеры, а до, чтобы успеть в вечерний выпуск. Но он не учел мотыги: перед самым началом спектакля загорелся в театре занавес, и премьера была сорвана. А информация вышла в эфир.

И ведь подумать: сто лет висел занавес и ничего ему не делалось, тем более, что был он изготовлен из несгораемого материала. Но стоило Небоге сунуться с информацией — и нет занавеса. Сгорел.

В другой раз мотыга выстрелила еще больней. Привел как-то к нам Петро Иванович Небога князя Курбского, потомка того Курбского, который когда-то бежал в Литву от царского гнева Ивана Грозного. Наш Курбский бежал не от царского гнева, а от революции, и не в Литву, а в Румынию, и не сам он бежал, а его отец, а он уже потом в Румынии родился.

Впервые князь Курбский попал в Россию после войны, причем каким-то загадочным образом: минуя всю европейскую часть и очутившись сразу на севере Якутии. Там, в Якутии, он провел несколько лет, отрабатывая долг всех князей Курбских России, а также собственный долг, который он успел сделать, находясь в Румынии.

Сейчас он вернулся. Надо было ему помочь. Кто мог ему помочь? Конечно, Петро Иванович Небога. Он уже не раз получал выговоры за то, что принимает в нашем учреждении посторонних людей, но выговоры Петра Ивановича никогда не смущали. Какой порядочный человек не имеет выговора? Петро Иванович был порядочный человек.

Мы еще никогда не видели ни одного князя, но относились к ним хорошо, потому что из всех князей помнили главным образом князя Трубецкого и князя Волконского.

В телогрейке и шапке-ушанке наш князь Курбский ничем не отличался от рядового трудящегося, прибывшего из тех отдаленных мест, но его выдавало воспитание. Он держался прямо, чуть наклонив верхнюю часть корпуса, словно уронил монетку и пытается ее найти, но так, чтоб это было незаметно окружающим. И руки нашим женщинам он целовал не взасос, как целуют те, которым важно, чтоб их галантность не только видели, но и слышали, а лишь слегка прикладываясь, как целует солдат полковое знамя.

Мы, конечно, скинулись, — так, чтоб это ему не показалось обидным, — и вручили ему некоторую сумму в счет будущих заработков. Петро Иванович Небога, в обход тех инстанций, от которых получал выговоры, придумал для князя гонорар. Князь знал румынский, но не знал украинского, а переводить надо было с украинского. Поэтому Петро Иванович сначала переводил с украинского на русский, чтобы князь мог перевести на румынский, а потом уже, в нашей румынской редакции, переведут с румынского, который знает князь, на румынский, который знают все остальные.

Князь принял нашу помощь легко, будто не принимал ее, а оказывал, и мы, чтоб не гонять его по столовым, пригласили его на обед.

Обед был назначен в нашем учреждении после окончания рабочего дня. Женщины сбегали домой и принесли кое-что из домашних запасов, мужчины отправились за покупками в магазин, чего от них не могли дождаться собственные жены. Обед получился поистине княжеский. Ни один Курбский — ни тот, который от царского гнева бежал, ни тот, который впоследствии бежал от революции, не едал и даже не видал такого обеда.

Насытившись и в достаточной степени опьянев, князь почему-то забыл, что он Курбский, и стал строить из себя Долгорукого.

— Мы, Долгорукие… — заявлял он, на что захмелевший Петро Иванович говорил совершенно некстати:

— Ничего, милый, укоротят. Ты еще не имеешь выговора?

После обеда, который закончился ужином, Петро Иванович повел гостя к себе ночевать. Жена, разбуженная среди ночи, не пустила Небогу в дом, но князя приняла, даже не уточнив, кто он, в сущности, Курбский или Долгорукий.

И в третий раз мотыга выстрелила, когда эта жена вообще куда-то пропала.

Семейная жизнь нашего учреждения была однообразна и для работы несущественна, хотя разговоров о ней было значительно больше, чем о работе. Мужья постоянно куда-то пропадали, жены их разыскивали, вследствие чего некоторые чувствовали себя женатыми на Муре. Не на женщине Муре, а на Московском уголовном розыске.

Но вот мотыга выстрелила, и у Петра Ивановича пропала жена.

Неделю он ходил, как потерянный. То есть, так, будто он сам потерялся. Вдруг оказалось, что он любит свою жену, о чем прежде никто не догадывался. Каждый день Петро Иванович приходил на работу и просиживал с девяти до шести, поэтому все думали, что он любит только свою работу. А теперь, забыв о работе, Петро Иванович с девяти до шести обзванивал все знакомые учреждения, справляясь только о своей жене и ни о чем больше. Мужская часть нашего коллектива, завидуя Петру Ивановичу в его горе, давала советы, как воспользоваться полученной свободой (Петро Иванович, как и многие из нас, любил свободу, но совершенно не умел ею пользоваться).

Через неделю жена нашлась. Она пришла к нам в учреждение, слегка приоткрыла дверь, как делала это во времена семейного процветания, и поманила Петра Ивановича пальцем. Петро Иванович ухватился за этот палец и протянул жену сквозь дверную щель.

Он долго смотрел в ее виноватые глаза своими сияющими глазами. Эта картина была первой стоящей картиной в нашем учреждении. Но вот он сказал, не умея себя больше сдерживать:

— Знаешь что? Пойдем сегодня в кино…

Вечером они шли в кино. Они шли рука об руку по улице, ведущей к кинотеатру, и не было у них разговора, где это жена провела целую неделю и не встречался ли ей там князь, который тоже куда-то пропал, на целую неделю задержав рукопись… Они были полны друг другом, и этим вечером, и этой улицей…

Но не успели они пройти ее до конца, как рухнуло здание кинотеатра.

РАЗГОВОРЫ ПРО ЛЮБОВЬ

— Сегодня четверг или пятница? — спросил мужчина, присаживаясь на край скамьи, на другом краю которой сидела Зинаида.

— Пятница, — буркнула Зинаида и подумала: «Сейчас начнет приставать».

Она видела этих мужчин насквозь, хотя опыт у нее был небольшой, скорее даже маленький. Вышла замуж Зинаида уже после пятидесяти. До пятидесяти как-то никто не попадался, а после попался, да еще какой! Красивый, представительный. На двадцать лет старше Зинаиды. Конечно, на пенсии, целыми днями дома, мог уделить внимание. Не то, что другие мужья, которые с утра до вечера на работе.

Разговаривали. О здоровье, о погоде, о хозяйственных делах. С Зинаидой раньше никто не говорил про любовь, и она считала, что это и есть самые любовные разговоры.

— В пятницу у меня пенсия, — донеслось с противоположного края скамейки.

Мужчине было хорошо за семьдесят, но сидел он еще крепко, не заваливался набок, как некоторые. «Сейчас заговорит о погоде», — подумала Зинаида. Обычно они сначала говорили о погоде, а потом о пенсии, но этот был решительный, видно, привык брать быка за рога.

— Получу пенсию, вешалку куплю.

Костюмчик на нем, видно, еще с молодости, колени худые, торчат. Вешалку он купит. Хочет показать, какой он хозяйственный.

Муж Зинаиды был тоже хозяйственный. И в магазин ходил, и в аптеку. А если что прибить на стенку, всегда сам прибивал.

Приятно было смотреть, как он возится по хозяйству. Или в кино с ним пойти. Погулять. Или просто посидеть вот здесь на скамеечке, когда по телевизору ничего интересного не дают. А когда дают — у телевизора посидеть. Обменяться впечатлениями.

Старик на противоположном краю скамейки молчал. Но Зинаида не верила его молчанию. Это он с мыслями собирается, чтоб заговорить о погоде.

С мужем они жили хорошо. Она готовила ему специальные блюда, какие рекомендуют врачи для пожилого возраста, а он заставлял ее регулярно делать зарядку. Зарядка ему помогала. Зарядка и жена.

Так он шутил. А потом взял и умер. Ничего не помогло. От старости не вылечишь.

Теперь она приходила на скамейку одна, но ей никогда не удавалось побыть одной, потому что к ней приставали незнакомые старики со своими любовными разговорами. О погоде, о болезнях, о пенсионных делах. О том, о чем она привыкла говорить с мужем…

— Дни стали короче… Время к осени… — старик положил руки на свои худые колени, словно пытаясь прикрыть их от холода.

Не утерпел все-таки. Заговорил о погоде. Все они одинаковые, не могут, чтоб к женщине не приставать.

— Что-то спину ломит, — продолжал старик приставать, — видно, погода переменится.

Зинаида встала, и старик как-то сразу завалился набок, как прежние старики, словно, сидя на противоположном краю скамьи, она удерживала его в равновесии.

ЛУНА В ПРОДУКТОВОЙ СУМКЕ

— Сколько повторять: искать нужно не глазами, а ноздрями!

Петрович говорит это Францику — и совершенно напрасно: ищет-то не Францик, ищут Францика.

— Францик, Францик, ну где же ты, Францушка, ну иди сюда, Франц!

Вот, наверно, икается там, во Франции! Хотя к Франции Францик отношения не имеет, Франц — немецкое имя, а не французское. Но он и к немцам не имеет отношения, потому что никогда не выезжал из России. И не только из всей России, но даже из этого двора. Просто назвали его Франциком. У нас по-всякому могут назвать. Петровича и вовсе никак не назвали. Петя, доставивший его во двор, вскоре уехал вмести с родителями, а собаку оставили — как ее называть? Стали звать Петровичем, в память о Пете. Хоть человек и выехал, но о нем не следует забывать. Конечно, по отчеству звать собаку не принято, тем более, что Петрович был в то время щенок, но совсем не называть тоже нельзя. Так у нас во дворе заведено: кто здесь живет, непременно должен как-нибудь называться.

Теперь Петрович уже большой, вырос на Францевых хлебах, верней, на хлебах Францевой старухи, нашей общей кормилицы. К Францевой старухе половина двора ходит, как в ресторан, а к другой половине она сама ходит. Выйдет во двор, пройдется между кустиками — и все сыты, довольны.

А живет у старухи только Францик, здоровье у него слабое, не может он, как другие, под забором. В детстве его кто-то помял — не со зла, а так, от избытка силы, — и с тех пор Францик никак не отойдет. Старуха его на инвалидность перевела, держит под специальным присмотром. Хорошая старуха. Всех дворовых котов и собак она уважительно называет: животные. Для человека такое название унизительно, а кота и собаку оно возвышает, приобщает ко всем животным земли.

— Совсем не умеют искать, — сокрушается Петрович, сидя рядом с Франциком в его укрытии.

Дорос Петрович до своего отчества, теперь его можно смело так называть. Умное животное, со всех сторон жизнь понимает. Это он открыл глаза Францику на общественное и личное счастье. Францик о них ничего не знал, хотя бессознательно стремился к личному, пренебрегая общественным. Трудно строить сразу оба счастья, каким-то из них приходится пренебречь. Тех, которые пренебрегают личным, называют героями, а тех, которые общественным, — рвачами. Францик не рвач, но он и не герой. И он не виноват, что его личное счастье стало поперек дороги общественному…

Общественное счастье заключалось в том, что внучка старухи начала самостоятельную семейную жизнь, а жить ей с мужем было негде — только в этой квартире, где жили Францик и старуха Францева. Старуху на радостях определили в Дом ветеранов труда. Прекрасный дом, но не для Францика, поскольку Францик не был ветераном труда. У него жизнь складывалась совсем по-другому.

Старуха медлила, не хотела переезжать, пока Францик не будет пристроен. В какой-нибудь дом — пусть не ветеранов труда, но не менее приличный. А молодоженам не терпелось строить свое счастье, причем именно там, где два счастья — Францика и старухи — были уже построены. Вот они и искали Францика, чтоб отправить его в Приличный Дом. А он, не желая менять свою жизнь, естественно, прятался.

Молодоженов тоже можно понять, им под забором не позволит жить домоуправление. Хотя здоровье им позволит, но домоуправление не разрешит. Потому они и пристроили бабушку к ветеранам труда — потому, что она уже ветеран, а они еще не ветераны. Ветер есть, а ран нету, как говорит старуха. Житейских ран.

— Искатели! Не умеют искать. В этом твое, Франц, спасение.

Противоречит себе Петрович. Кто, извините, говорил, что спасение не может быть где-то на стороне, что каждый носит в себе собственное спасение, как и собственную погибель? Петрович говорил. И был совершенно прав. Францик чувствовал в себе как свое спасение, так и свою погибель.

Разве он не знал, зачем нужен молодоженам? Знал! Но ему хотелось сомневаться. Он даже подумал: а что, если они любят его? Что, если не могут строить без него свое счастье? Старуха, например, не могла. А они, в сущности, ее родственники. Родственники от родственников недалеко падают, так, кажется, в этих случаях говорят.

Может, они счастье свое общественное построят рядом с его личным счастьем. Вот здесь их счастье, а здесь его. А там где-то счастье старухи Францевой — в Доме ветеранов. Пусть она себе там живет, а он, Францик, останется с молодыми. С молодыми ему даже веселее, да и им веселее, потому что он тоже еще, в сущности, молодой.

А они и правда не умеют искать. Зовут, зовут, думают, он откликнется. А чего ему откликаться? Если только что-то важное, неотложное… Ужин, к примеру. Или коврик под радиатором… А может, они волнуются, беспокоятся, что его долго нет? Родственники все же. Старухины. Они там волнуются, а он здесь сидит.

Францик тихонько подал голос — так, чтоб его не услышали. И огорчился, что его не услышали. И подал погромче.

— Ох, доведет тебя твой язык! — вздохнул Петрович.

Так оно и случилось. Довел Францика его язык. И понесли Францика в продуктовой сумке в неизвестном направлении. Сначала приласкали, погладили, потом посадили в сумку — и привет. Привет Петровичу и всем, кто нас помнит.

Путешествие в продуктовой сумке, даже наглухо застегнутой, таит в себе массу волнующих впечатлений. Взять колбасу, к примеру. Сейчас-то ее нет, но она оставила по себе отчетливое воспоминание. А ведь жизнь, говорит Петрович, наполовину состоит из воспоминаний, на треть из надежд и только на самую малую часть из того, что мы имеем в действительности. Поэтому действительность нас не может прокормить: нас кормят воспоминания и надежды.

Путешествие в закрытой сумке, конечно, не может радовать глаз, но это истинный праздник для обоняния. Хотя и здесь не обходится без борьбы между чем-то плохим и чем-то очень хорошим. Вот пробивается из далеких прошедших дней тонкий запах голландского сыра, но его тут же заглушает одуряющий запах табака. Ничего. На табаке наша жизнь не кончается. Прислушайтесь: откуда-то из самых глубин доносится волнующий запах селедки… Но что это? При чем здесь запах стирального порошка? Терпение, терпение… Ну вот, опять колбаса… «Полтавская»? «Столичная»?.. Пожалуй, это «Столичная водка»… Не нюхайте, не дышите! А теперь дышите! Сквозь все преграды пробился живительный запах молока…

Жаль, что нет Петровича, это по его части. А хорошо бы посидеть здесь вдвоем за ужином, за запахом ужина… Сидеть, покачиваясь на ходу, как в каком-нибудь вагоне-ресторане… Угощайтесь колбасой, нюхайте! А селедочки не хотите понюхать?.. А там, глядишь, и Приличный Дом, — выгружайтесь, приехали! Двери гостеприимно открыты, радиаторы тепленькие, любой выбирай, и во всех углах блюдечки, блюдечки, и каждое с молоком…

И вдруг Францик понял, что никакого Приличного Дома не будет. Будет мокрая, холодная ночь, пустынная лесная дорога, о которой рассказывали бродячие коты. С этого у них начиналась бродячая жизнь, и у Францика начнется. Одичает он в этом лесу. Петровича когда-нибудь встретит — не поздоровается.

Он ведь и раньше все понимал, только ему хотелось сомневаться. Когда ожидаешь плохого, хочется сомневаться, чтоб оставить местечко для хорошего. Вдруг случится хорошее, а для него нет местечка.

А так — он понимает: избавиться от него хотят. Чтобы там, где он жил, строить свое семейное счастье.

Он, Францик, тоже по-своему виноват: не лезь со своим личным счастьем в счастье общественное. Не маленький, должен понимать: личное должно уступать дорогу общественному.

Сумка раскрылась, пропуская сырую, холодную ночь. Пустую и такую одинокую, несмотря на присутствие двух молодоженов. Там, во дворе, один Петрович, бывало, развеивал его одиночество, а эти двое — не могут… Хоть бы сумку оставили… Как ему выходить из сумки — в такую ночь?..

Сумка раскрылась шире, и в нее вкатилась луна. Круглая, желтая, пахучая луна, похожая на голову голландского сыра.

ДИК

Год прошел, а Дик все еще не может понять, как случилось, что он укусил Толстого. Людей вообще не положено кусать, даже посторонних, а Толстый тем более сосед, из одного двора, Дик помнит его щенком, — то есть, щенком был Дик, а Толстый уже тогда был Толстым.

И его уже тогда стоило укусить, хотя делать это не полагалось. Толстый был плохой человек. Люди тоже бывают плохие и хорошие, но судить об этом не наше собачье дело. Только тот, кто соблюдает это правило, может жить среди людей. Дик это понял рано, он был чистокровный дог и с детства был приучен не связываться с дворняжками. А Толстый был дворняжкой. По-своему, конечно, по-человечески. Хотя держался, как какой-нибудь породистый бульдог.

Толстого во дворе не любили, но вида не показывали. При встрече с ним здоровались так, как здороваются с теми, к кому хорошо относятся, а он отвечал так, как отвечают тем, к кому относятся плохо. Он вообще не смотрел на людей и, наверно, не догадывался о их существовании. Он, наверно, думал, что один живет во дворе, поэтому он ни с кем не здоровался.

Правда, Дика он замечал. Не здоровался, но замечал. Толстый боялся собак, а тех, кого боишься, всегда замечаешь. Может быть, он чувствовал в Дике породу, которую сам безуспешно пытался изобразить, а может быть, его отношение к Дику было просто отношением вора к собаке, профессия которой несовместима с его профессией.

Своим породистым чутьем Дик улавливал, что Толстый вор, хотя живет в этом дворе и не залазит в чужие квартиры. По вечерам, когда стемнеет, к нему приезжала машина, из которой долго выгружали мешки и ящики, пахнущие так, что не только у Дика с его чутьем, у всех жильцов начиналось головокружение.

Так и случилось, что Дик укусил Толстого.

Впервые он услышал его голос. Мелкий, рассыпчатый, весь как бы состоящий из осколков, которые впивались в уши. как битое стекло. Дик укусил не больно, только чтоб выразить свое отношение, не выкладывая всю правду, а лишь слегка намекнув о ней. Это было сделано от имени всего двора, который старательно прятал зубы, а если и показывал их, то не иначе, как в любезной улыбке. Дик намекнул, что зубы у нас не только для улыбки…

И за это его посадили на цепь.

С тех пор — вот уже год — он не имеет свободы. Хотя кому нужна эта свобода, если не имеешь свободы ею пользоваться? Разве не все равно, ходить по всему городу или только по одной улице, по улице или по своему двору, по двору или около будки? Так рассуждают те, которые сидят на цепи. Чем короче цепь, тем длиннее рассуждения.

Первое время Дик возмущенно лаял и рычал, поскольку укусил он Толстого не лично от себя, а выражая общее к нему отношение. Потом он завыл. Он выл от тоски по поруганной справедливости, от бессилия доказать свою правоту, а больше всего от стыда. Потому что сидеть на цепи — стыдно.

Потом он заскулил. Он скулил так, как не подобает скулить такой рослой собаке, и, чтоб казаться меньше, он опускался на брюхо и так, на брюхе, полз по земле. Если б он мог сказать, как принято говорить в таких случаях:

— Я признаю свои ошибки и благодарен за критику. Даю обещание, что этого больше не повторится.

Но разве может собака такое сказать? Она может думать, но не сказать, а здесь важно сказать, хотя и не думать.

Однажды, когда Толстый был где-то в отлучке, Дика спустили с цепи, чтобы он немного побегал по двору. Но он не бегал. Он ползал на брюхе около будки, он жался к будке и лизал свою цепь…

Теперь Дика не слышно. Может, он больше не живет в этом дворе, может быть, вообще не живет, а может быть, живет, но только неслышно. Так живут кошки, которых никогда не сажают на цепь. Кошке безразлично, что свой, что чужой, она равнодушна и к своему, и к чужому. Кошка никого не любит, она не умеет любить. А собака умеет, поэтому собака — кусается.

КОРРИДА

— …ну, значит, вахтер ему и говорит: «Каждый день ты что-то вывозишь на тачке. Вижу, что мусор, а неспокойно на душе. Я уже ночами не сплю, все думаю: ну, что он ворует? Слушай, друг, я тебе ничего не сделаю, ты только скажи: что ты воруешь?» А тот и говорит: «Тачки».

— Выпьем за находчивость, — сказал Степан Загогуля, председатель сельпо.

— Лучше за бдительность, — сказал Довгалюк, председатель сельсовета.

Директор школы Андрей Андреевич, который после третьей рюмки уже не мог внести никакого дельного предложения, туманно заметил:

— Которые воруют, пьют за находчивость, которые их ловят, пьют за бдительность. Так и пьют все время, кто кого перепьет.

— Молодец завфермой, — сказал гость. — Смешной анекдот, надо будет его запомнить. Я тоже знаю про тачку, только другой. Не уголовный, а психологический.

— Ну-ка, ну-ка…

— Один городской житель выкормил из поросенка свинью.

Когда свинья вошла в пору, посадил ее на тачку и повез в село к своему куму, верней, не к куму, а к его кабану. Повез он, значит, свинью, привез обратно, утром смотрит — поросят нет. Он опять сажает свинью в тачку, везет в село, привозит обратно. Утром смотрит — поросят нет. Он опять сажает свинью в тачку, отвозит, привозит, утром говорит жене: «Пойди посмотри, может, тебе повезет». Посмотрела она и говорит: «Поросят нет, но свинья уже сидит в тачке».

Долго смеялись. Смешной оказался анекдот.

— Отвыкли люди от свиней, забыли, как у них это делается, — сказал завфермой. — Все «жигули» разводят, а «жигули» мяса не дают. Только собственное мясо наращиваешь от сидячего образа жизни.

— Моя Марька только и знает, что сидит в тачке, — вздохнул Степан Загогуля, председатель сельпо.

Гость поинтересовался:

— Марька — это ваша свинья?

— Дочка моя, — опять вздохнул Загогуля. — Чуть стемнеет, накрутится, намажется и — в тачку.

— Это их Андрей Андреевич так воспитывает, — ткнул пальцем Довгалюк в директора школы.

Андрей Андреевич, который после четвертой рюмки не брал на себя никакой ответственности, запротестовал:

— Все на школу! А как же с воспитанием в семье? Это я вам скажу, тоже проблема. Вечная проблема.

— Вот у сына своего и спроси, Андрей Андреевич. — Завфермой объяснил гостю: — Сын у него окончил университет, живет в городе. Так он мне что говорит? Вы, говорит, варвары, развели здесь корриду…

— Корриду?

— Ну да, бой быков. Мы, понимаете, построили новое помещение для скотины. На пятьсот голов. С электропастухом. Не знаете? Мы вам покажем. Очень простое устройство: электрические провода оголенные и по ним пропускается ток. Поднимет бычок голову, а его по рогам. Чтоб, значит, не двигался. Они, когда двигаются, в весе теряют.

— А как же они пасутся?

— Они у нас не пасутся. Пасутся коровы — на другой ферме, с молочным направлением. А у нас мясное направление. У нас бычок как родился, так сразу его сюда. И отсюда — только на бойню. Такое усовершенствование. Большой прирост мяса.

— Так они у вас и света белого не видят?

— Не видят. У них другое направление. Их дело вес давать. Даст вес может считать, что миссия его выполнена.

— План у нас большой по мясу, — пояснил Довгалюк.

— Значит, если голову поднимет?..

— Сразу по рогам. Электропастух у нас не спит, не гуляет.

— Да, это коррида… — сказал гость.

— Представляете, как называет? Коррида, говорит. Думает, мы не знаем, что такое коррида. Это вы, Андрей Андреевич, воспитали такого сынка. Никакого понятия об экономике.

— Он у меня физик. Теоретик, — как бы оправдываясь, сказал Андрей Андреевич.

— В теории оно, конечно. А вот на практике… — Загогуля покрутил головой, то ли выражая свое отношение к практике, то ли к тем, кто ее недооценивает. — Я вам так скажу: жизни они не знают.

— А эти — знают?

— Эти? Знают! — уверенно сказал Загогуля, но тут же спохватился: — Кто — эти?

— Бычки.

Завфермой засмеялся:

— Это что — такой анекдот? Им, бычкам, знать жизнь необязательно. У них другое направление: мясо давать.

— У каждого в жизни свое направление, — философски обобщил Загогуля. Угадаешь — твоя взяла, не угадаешь — всю жизнь будешь мучиться. Вот вы, к примеру, читаете лекции о любви и дружбе. Это ваше направление. — Загогуля блаженно улыбнулся. — Хорошо это у вас получается, особенно о любви. Моей бы Марьке такие лекции каждый день слушать.

— А они у вас не знают любви.

— Они не знают? — возмутился завфермой. — Да вы спросите Андрея Андреевича! Он у них директор.

— Я говорю про бычков.

— Опять вы шутите!

— Не шучу. И не подумайте, что я против решения мясной проблемы. В этом мы все заинтересованы, но ведь не любой же ценой. Сами подумайте: всякое существо на земле рождается для жизни. Природа вокруг такая — да если ее не увидеть, незачем и рождаться на свет.

— Им нельзя не рождаться, у нас план, — напомнил Загогуля. — Они у нас для дела рождаются и для дела живут.

— Ты-то, Степан, живешь не только для дела, — сказал Андрей Андреевич, который после пятой рюмки начинал переходить на личность. — А если б тебя вот так — по рогам? Чуть что — по рогам?

— Меня и так по рогам.

— А меня? Меня не по рогам? — горячился завфермой. — Да я, если хотите, буду лучше в хлеву стоять на всем готовеньком. Я бы стоял смирно, голову не поднимал, пусть меня только про план не спрашивают.

— Коррида… — сказал гость. — Так, глядишь, у нас ни дружбы, ни любви не останется. Одна коррида.

— Зачем же смешивать мораль с экономикой? — обиженно заметил Довгалюк, председатель сельсовета.

— А они сами смешиваются. Как в этом анекдоте со свиньей. Глазом не успеешь моргнуть — свинья уже сидит в тачке.

— Сидит, — сокрушенно кивнул Загогуля. — Я ей, главное, говорю: ты хоть мать пожалей. А у нее — никакой жалости.

— Откуда ж у нее жалость возьмется? Коррида!

— Какие-то грустные у вас анекдоты, — сказал Довгалюк. И его поддержал завфермой:

— Анекдот должен быть анекдот, а дело должно быть дело. Нельзя любовь и дружбу переносить на быков, иначе мы никогда не решим мясную проблему. Мораль хороша, когда решена мясная проблема.

— Так ли она хороша? — усомнился гость.

Загогуля в третий раз за вечер вздохнул:

— Какая там мораль! Мораль давно уже сидит в тачке.

— Ну, я пошел, — сказал директор школы Андрей Андреевич, который после шестой рюмки всегда шел спать.

ДАЛЕКО ЗА СПИНОЙ

Дядя Федя вышел на пенсию, оглянулся и увидел свою жизнь. Прежде он редко на нее оборачивался. Он даже не задумывался, есть она там или нет, а она, оказывается, неотступно брела за ним и теперь, устав от долгой дороги, прилегла за его спиной — вся как на ладони.

Где-то там, в ее начале, до сих пор стреляло и гремело — была война. Другие жизни обрывались, а его текла и текла, как тоненький ручеек сквозь пожары и стихийные бедствия. И вот дотекла до пенсии. Чудеса!

Там, где кончалась война, дядя Федя увидел себя на базаре большого города. Он продавал картину. Тогда многие кормились живописью. Кошечек рисовали, собачек. Лирические картинки с душевными надписями.

Дядя Федя тоже решил подработать живописью, хотя его больше увлекала литература. Но литературой подработать нельзя — так, чтобы написал и сразу на продажу. Правда, есть и такие, что пишут на продажу, но на базаре это не продашь, непременно нужно где-нибудь напечатать. И все же любовь к литературе воспитала у дяди Феди вкус не только к занимательной форме, но и к глубокому, серьезному содержанию. Он не стал рисовать собачек и кошечек, а выбрал более достойный и даже знаменитый сюжет: Иван Грозный убивает своего сына.

Дядя Федя никогда не видел эту картину в подлиннике и срисовал ее с репродукции, напечатанной в каком-то журнале. Там, в журнале, картина была уменьшена, а он ее увеличил, так что получилось опять, как в подлиннике, только нарисовано похуже.

Все на картине дяди Феди было, как на картине Репина: и кровь, и смерть… Но время было не то, чтоб кого-то удивить кровью и смертью. Может, потому на картину и не было покупателей.

Дядя Федя стоял с картиной долго, чуть ли не целый день. Внутри у него было сухо и пусто, как будто там поместилась вся Голодная степь, о которой он читал в учебнике географии. Так и простояли целый день на базаре втроем: один наяву, двое на картине — и неизвестно, кто из них хуже выглядел: убитый сын, безумный отец или он, дядя Федя, не нарисованный, а живой, посторонний в сюжете великого Репина.

Но вот перед картиной остановился пожилой лейтенант, в очках с металлической оправой. Тогда еще встречались пожилые лейтенанты в очках, с глазами, внимательными и мудрыми, как у полковников. Старые интеллигенты, которых жизнь постоянно отрывала от их интеллигентных дел: то в революцию, то в эмиграцию, то на строительство каналов, то на войну.

Пожилой лейтенант стоял перед картиной дяди Феди, как в Третьяковской галерее, только в значительно большей толчее. Наконец он спросил:

— Сто рублей за картину будет не мало?

Сто рублей в то время было мало, очень мало. Для тех, кто имел сто рублей. А для дяди Феди это было целое состояние. На сто рублей можно было купить буханку хлеба.

— Вот вам сто рублей, — сказал лейтенант. — А картину оставьте у себя и больше никогда ничего такого не рисуйте.

Там, в на-чале жизни, дядя Федя почувствовал себя оскорбленным. Получалось так, будто ему подали милостыню.

— Если не берете картину, забирайте свои деньги, — сказал он, хотя в Голодной степи уже начинались голодные бури.

— Хорошо, я возьму картину, — сказал лейтенант. — Я понимаю, вы любите Репина… Но зачем же зарабатывать на любимом?

Там они и расстались — в начале жизни. В начале дяди Фединой жизни, а у лейтенанта это было уже ближе к концу.

А сейчас и жизнь дяди Феди была ближе к концу. Он смотрел на нее, лежащую за спиной, узнавая места, события, лица… Вон там он учился… А там работал редактором… Не художником, не писателем, а издательским редактором… До самой пенсии, всю свою жизнь…

Он любил литературу и, наверно, мог что-то и сам написать. Но он боялся, что это будет, как с картиной Репина. Что-то такое, что уже было и лучше было, чем он мог бы написать…

Он помнил слова своего первого и единственного покупателя: «Нельзя зарабатывать на любимом».

УЛИЦА ПАМЯТИ

Постойте, постойте, разве Бебель жил в Одессе? Это Бабель жил в Одессе, а Бебель жил в Германии. Но почему же тогда улица называется именем Бебеля, причем улица не в Германии, а в Одессе? Или, может, в Германии есть улица Бабеля? Может, между Германией и Одессой заключен договор: мы будем называть свою улицу Бабеля, а вы — Бебеля?

А может, это Бебель жил в Одессе, а Бабель в Германии?

— Здравствуйте, мадам прокурорша!

Мадам прокурорша не живет на улице Бебеля, просто она иногда вспоминает о ней. Иногда вспоминается одно, иногда другое, но чаще забывается, чем вспоминается. А живет она на углу Богдана Хмельницкого и Шолом-Алейхема тоже два хороших человека встретились в Одессе и разошлись, вернее, улицы их встретились и разошлись…

— Здравствуйте, мадам прокурорша!

Уже давно нет на свете ее прокурора, а она все еще мадам прокурорша. К таким профессиям люди относятся с уважением. Сколько лет прошло, а они помнят, хотя пора бы забыть.

И адвоката тоже нет. Все они росли вместе на улице Бебеля (или Бабеля?), играли в разбойников, потом — в фанты, в мнения… Адвокат однажды оскандалился, когда кто-то во время игры в мнения признался ему в любви. Он сразу указал на нее, потому что ему так хотелось. Ему очень хотелось, чтоб она призналась ему в любви, а это, оказалось, признался прокурор, и все над адвокатом смеялись. Адвокат долго обижался на прокурора, но потом они помирились, потому что вообще-то они были друзья.

Да, они были друзья, вместе готовили уроки, причем адвокат всегда списывал у прокурора… Нет, это прокурор списывал у адвоката… Что это такое делается с памятью? Прокурор так хорошо списывал, что получал даже лучшие отметки, чем адвокат. Потом они вместе учились на юридическом факультете, вместе влюбились в нее, и тут прокурор так хорошо списывал письма адвоката, что она стала мадам прокуроршей. Какую-то роль здесь сыграла внешность прокурора, который был от природы большой человек, а маленькому адвокату, чтобы стать большим, нужно было много учиться и работать, и все равно он оставался таким же маленьким.

Когда они выступали на процессе, адвокатом заслушивались, а на прокурора засматривались. У них во дворе жили две собаки: Кусай и Целуй. Кусай был здоровенный бульдог, а Целуй — комнатная собачка. Так это примерно выглядело, когда прокурор и адвокат выступали на процессе.

Лучше один раз услышать, чем сто раз увидеть. Нет, не так. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Что-то совсем у нее плохо с памятью. Один раз увидеть — может быть, но когда она стала видеть прокурора каждый день, ей все чаще хотелось услышать адвоката. У адвоката были и другие преимущества: он одевался и ел, как ребенок, а зарабатывал, как взрослый человек. Так говорил мамин папа… нет, папина мама, которая желала счастья своей внучке.

Внучка стала прокуроршей, хотя в душе она была адвокатшей. Ей больше нравилось, когда защищали людей, чем когда их обвиняли.

Прокурор только и делал, что обвинял. И наконец она ушла от него к адвокату. Она сказала, что не может жить с человеком, который только обвиняет людей. Она тогда хорошо говорила, потому что не забывала слова, ей не приходилось так много вспоминать, чтобы сказать одну-единственную фразу.

И что же ответил ей адвокат? Он сказал, что сам мечтал стать прокурором. Просто у него не получилось, поэтому он адвокат. Он сказал эту неправду, как адвокат: защищая интересы друга своего прокурора.

Но когда его самого обвинили, защищать его было некому. Прокурор пытался, но что он мог, прокурор? Защищать он не научился.

Она долго ждала адвоката. Уже с войны люди повозвращались, уже повозвращались и издалека, а его все не было. Вот тогда она от кого-то услышала, что адвокат погиб на фронте. От кого она это услышала? Да, конечно, от прокурора. Он даже, помнится, говорил (что помнится? Ничего не помнится…), он говорил, что встретился на фронте с адвокатом и адвокат вынес его на себе…

Хорошо, что прокурор так сказал. Она не верила, но все равно хорошо, что он так сказал. Значит, он умел сказать о человеке и что-то хорошее. И на памятнике прокурору, когда прокурор умер и она поставила ему памятник, она написала несколько слов про адвоката. У него не было своего памятника — где же еще можно было о нем написать? Она написала, что здесь лежит человек, спасенный при жизни другим человеком, который лежит неизвестно где, но о котором тоже нужно помнить на этом кладбище. Потому что, если б жизнь сложилась иначе, он мог бы лежать на этом кладбище…

— Здравствуйте, мадам прокурорша. Вы не против, если я посижу с вами на скамеечке?

Рядом с ней садится такая же старая женщина, с такими же больными ногами.

— Вы меня не помните? Мы с вами встречались в суде. Я часто бывала в суде по делам моего покойного мужа. По каким делам? Ну, не будем об этом говорить. У каждого свои дела, так уже заведено в мире… Я, когда вас увидела, будто помолодела на тридцать лет… Знаете, я недавно была в суде. Там совсем, совсем другие люди…

СКАЗКА

Дедушка говорит:

— Хочешь, я расскажу тебе, как ящерица меняла свой хвост?

Такой сказки еще нет, но дедушка знает, что она будет. Он даже не очень задумывается, просто рассказывает, а сам думает о другом.

— Однажды ящерица встретила слона, и понравился ей его хобот. У слона и вправду хобот замечательный, такой бы хобот нам с тобой, мы бы знаешь как выглядели?

— У людей не бывает хоботов, — объясняет дедушке Миша.

— Не бывает, — вздыхает дедушка. — А жаль. С хоботом было бы веселее.

— А мне и так весело.

Ему весело. Такая у него веселая жизнь.

— И говорит ящерица слону: «Давай меняться, слон. Я тебе хвост, а ты мне хобот». — «Хвост у меня уже есть, — говорит слон. — Там, сзади посмотри». Побежала ящерица на ту сторону слона. Слон большой, пока добежала. Смотрит — хвостик. Куценький по сравнению со слоном. Побежала назад. «Разве ж это хвост? Он же, наверно, у тебя не снимается?» — «А чего ему сниматься? Не на вешалке висит». — «А мой снимается, хоть и не на вешалке».

Миша уже знает, что у ящерицы хвост отделяется, если за него схватишь. Но попробуй схватить. У них во дворе все пробовали — ни у кого не получалось.

— «А зачем мне, чтобы хвост снимался? — говорит слон. — Он легкий, с ним не тяжело». — «А вдруг кошка?» — «Какая кошка?» — «Ты что, не знаешь, какая кошка?»

Дедушка рассказывает, а сам думает о другом. Когда-то давно был у него друг, которого тоже звали Мишей, как внука. Были они тогда еще молодые, дело было еще до войны. И получил дедушка однажды пакет с дополнительной инструкцией: вскрыть пакет в присутствии друга Миши. Дедушка часто бывал в доме у Миши, своей семьи у него еще не было, вот он и отдыхал у Миши, в его семье. Жена у Миши была хозяйка, вкусно готовила, и они всегда звали дедушку, чтобы он приходил к ним обедать. Он, конечно, приходил к ним не для того, чтоб обедать, а просто он любил этих людей. Очень они ему нравились, и всему поселку было известно, что он любит у них бывать. Поэтому дедушка не удивился, что пакет ему посоветовали вскрыть в присутствии Миши: если нужно вскрыть при свидетеле, то Миша как раз подходит. Он в поселке уважаемый человек. Хотя и молодой. В то время было много таких людей: и молодых, и уважаемых.

— Слон даже немного смутился: «Вообще-то я знаю кошку, только не очень хорошо. Она иногда крутится у меня под ногами». Ящерица усмехнулась. Ты никогда не видел, как усмехается ящерица? Это нехорошая усмешка, она совершенно не красит ящерицу. И вот ящерица усмехнулась этой усмешкой и говорит: «Вот когда кошка схватит тебя за хвост, ты пожалеешь, что он не снимается.» — «А твой снимается?» — «Конечно. Стала б я иначе его носить. Будешь носить, спасибо скажешь. Допустим, кошка схватит, ты оставишь ей хвост, а сам убежишь.» — «Куда же я убегу?» — засмеялся слон. «Куда-нибудь. В безопасное место».

— Слон не боится кошки, — квалифицированно заявил Миша.

— Он и сам думал, что не боится. Потому и посмеялся над ящерицей. А потом прошел день, другой, и слон забеспокоился: а вдруг действительно кошка схватит его за хвост?

В тот вечер они с другом Мишей сидели долго. Поужинали, от выпивки дедушка отказался, зная, что им еще предстоит дело, нужно было только дождаться, когда жена Мишина пойдет спать, потому что о ней в инструкции ничего не говорилось.

Жена сначала дочку уложила, той тогда еще и годика не было, а потом и сама легла, видя, что дедушка уходить не торопится.

Когда все в доме стихло, дедушка вынул пакет.

Миша был в поселке уважаемый человек, и он не удивился, что какой-то пакет нужно вскрыть в его присутствии. Он сказал только:

— Могли бы просто прислать на мое имя.

Нет, нельзя было прислать пакет на Мишино имя. Потому что было в пакете сказано, что дедушка должен Мишу арестовать.

Это было для обоих большой неожиданностью. Правда, время было такое, многих арестовывали, кто был на виду, но чтоб друг арестовывал друга…

Но ни у дедушки, ни у Миши даже не возникла мысль, что они могут не выполнить распоряжения, что дедушка может дать Мише скрыться, а Миша тайным образом куда-то уйти. Они верили: там разберутся.

Миша сказал:

— Ты только жене не говори. Она кормит, ей нельзя волноваться. Меня задержат ненадолго, зачем ей зря переживать…

Он написал жене, что его срочно вызвали в область. Его среди ночи вызывали не раз, такая была у него работа.

И дедушка увел Мишу от праздничного стола, за которым они только что вдвоем угощались. И все, кто им встретился по пути, думали, что это Миша провожает дедушку, а на самом деле дедушка провожал Мишу…

— Слон все больше думал о кошке: а вдруг она схватит его за хвост? Хоть она и маленькая и ходит где-то там, у самой земли, а вдруг она подпрыгнет? Или полезет по задней ноге? То и дело у него начинала чесаться нога, и ему казалось, что по ней лезет кошка.

— Она не лезет, — успокоил дедушку Миша. — Кошка боится слона.

— Он же об этом не знал. Его напугала ящерица, а когда слона напугаешь, он и мышки испугается, не то что кошки. И он пошел к ящерице и сказал: «Давай меняться. Я тебе отдам свой хобот, а ты мне этот хвост, который снимается. Чтоб я мог его оставить, а сам убежать».

— А как он снимет свой хобот?

— Вот видишь, об этом они не подумали. Для того, чтоб поменять хвост на хобот, нужно, чтоб снимались один и другой. Но ничего, ты подожди, сейчас они об этом догадаются.

Жена друга Миши недолго верила его записке. Пришлось ей сказать, что Мишу задержали в области для проверки. Когда человек занимает такую должность, его приходится проверять. И разве одного Мишу задержали для проверки?

Дедушка был на такой работе, что он мог знать многое, но не о многом мог говорить. Он даже попытался сам что-то выяснить, но ему сказали, что выяснять не надо.

Дедушка понял и перестал выяснять. Жена Миши уехала из поселка подальше от сочувственных и недоброжелательных взглядов. Она писала дедушке письма. Она не знала, что он ее мужа арестовал. И он ей на все письма отвечал, потому что не считал себя виноватым. Это он уже позже начал считать себя виноватым, поняв, что человек в ответе за каждое свое действие и даже за бездействие — тоже в ответе. А тогда он этого не понимал. Он считал, что просто выполнил приказ, который мог выполнить любой на его месте.

Потом переписка их прервалась — на все годы войны. А после войны дедушка узнал, что Мишина жена погибла в оккупации. Девочка осталась у соседей, росла среди их детей. Дедушка ее забрал, сказав, что он отец девочки.

С тех пор никто не знал, что он не родной отец девочки. И когда дедушка женился, он жене тоже не сказал. Она думала, что растит его родную