КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 412713 томов
Объем библиотеки - 552 Гб.
Всего авторов - 151484
Пользователей - 94015

Впечатления

кирилл789 про Эванс: Фаворит(ка) отбора (СИ) (Любовная фантастика)

сильнейшему охотнику на создания тьмы, лучшему воину континента, бойцу с нечистью король предлагает переодеться в девушки (?) и поохранять участниц отбора невест "изнутри".
лучшим воином в 20 лет не становятся, лет в 35-ть, как минимум. там ещё и уцелеть надо, поборовшись с тьмой-то. а опыт - дело наживное годами, так дожившие до старости умные предки говорят.
высокий, мощный, плечи - косая сажень, голос - баритон. и переодевается в девушку? зачем? за что? а за получение ордена!
за получение побрякушки.
то есть, в королевстве тупого короля нет тайной службы. обычной тайной службы, в которой работают и мужчины, и женщины, и - девушки. люди, прошедшие СПЕЦИАЛЬНОЕ ОБУЧЕНИЕ, чтобы их, шпионов, диверсантов, телохранителей и прочих, от обычных людей, или - невест отбора, отличить было бы невозможно.
берут дуболома. воина, СОЛДАТА, и - отправляют охранять!
это - РАЗНЫЕ ПРОФЕССИИ, афтарша алисия эванс (эванс, фу, алка иванова, что ли?). даже чтобы маркет охранять ваську пупкина с улицы не берут! ваську пупкина отправляют на курсы, мозги вправлять и поучить охранному делу прилавков. а бодигарды, удачные бодигарды, бодигарды, у которых охраняемый клиент выживает - это, вообще, особая тема, ГОДЫ учёбы и ГОДЫ практики!
и НИКОГДА, НИКОГДА О-ДИН толпу да ещё баб НЕ ОХРАНЯЕТ!
17 книг тут этой эванс. писучая какая.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Зиентек: Женить дипломата (СИ) (Любовная фантастика)

просто отлично!

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ANSI про Котляров: Высокой мысли пламень[АвтоВАЗ 1976-1986] (Документальная литература)

Честно говоря - обидно... В то время, как космические корабли бороздили... тьфу! В то время, как на загнивающем Западе выпускались уйма всевозможных автомобилей, в передовом СССР - обсасывали 2-3 морально и физически устарелых "ведер с болтами"...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Завойчинская: Страшные сказки закрытого королевства (Фэнтези)

жаль девушку, конечно, как-то папаша ее подставил, вроде назначил наследницей, но не обеспечил и безопасность, и даже жизнь

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
RATIBOR про Гурова: Цикл «Аратта» [4 книги] (Боевая фантастика)

Благодарю! И за критику тоже! :)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Витовт про Гурова: Цикл «Аратта» [4 книги] (Боевая фантастика)

Спасибо, Странник, за Марию Семёнову, как-то упустил и не читал этот цикл. Люблю эту тему и восполню пробел!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).

Тайное братство (fb2)

- Тайное братство (пер. Л. Г. Мордухович) (а.с. Тайное братство-1) 1.84 Мб, 482с. (скачать fb2) - Робин Янг

Настройки текста:



Робин Янг «Тайное братство»

БЛАГОДАРНОСТИ

Во-первых, спасибо читателям, остановившим взгляд на этих строчках. Вам эти люди не знакомы, но, поверьте, без их поддержки не состоялась бы и книга.

Неоценима роль моих любящих родителей в воплощении мечты об этом романе. Спасибо также всем остальным родственникам, особенно дедушке Кену Янгу за его рассказы.

Благодарю друзей (они знают, о ком идет речь) за всевозможную помощь. Особая благодарность супругу Джо, а также его родителям Сью и Дэйву. Коллеги-писательницы Клэр, Лиз, Нейл и Моника оказали бесценную помощь в поддержании духа и редактировании. Также я обязана друзьям и преподавателям университета графства Суссекс за помощь; Софи — за редактирование латинских выражений.

Благодарю моего агента Руперта Хита за веру в начатое дело, неутомимость, мудрые советы и юмор. Очень признательна редактору Нику Сейерсу, его помощнице Энни Кларк и всем остальным замечательным сотрудникам издательства «Ходдер и Стаутон» за теплое отношение, энтузиазм и обязательность. Спасибо также редактору Джули Даути из Даттона за добрые советы.

Я в большом долгу перед Амалем аль-Айюби из Института Азии и Африки за редактирование арабских выражений, а также перед Марком Филпоттом из Центра исследований Средневековья и эпохи Возрождения и сотрудникам Оксфордского Кебл-колледжа за просмотр рукописи и внесение ценных поправок.

И наконец, огромнейшая благодарность Ли — за все, о чем не оказалось возможности упомянуть.

ПРОЛОГ (Отрывок из «Книги Грааля»)

Сияло ярче солнца то озеро.
Оно похоже было на котел
глубокий с кипящей в нем водой.
Кто выжить сможет там?
Любую Божью тварь горнило
раскаленное расплавит вмиг.
Но Парсиваль, однако, углядел
в нем существа.
Ужасные — клыкастые, когтистые,
крылатые — они корежились под
алым кипятком бурлящим, горели,
как в геенне огненной.
Кто пламенем малиновым,
кто золотистым, кто янтарным.
Но рыцарь, что стоял на берегу
в плаще белее снега, с крестом
восьмиконечным красным на груди,
он к Парсивалю обратил свой лик,
блаженным светом озаренный,
и, руку к озеру взметнув, суровым
голосом велел швырнуть туда сокровища.
Застыло сердце Парсиваля, замерло.
Стоял он, будто каменный, не в силах
выпустить из рук сокровища бесценные.
А рыцарь тот его окинул неторопливым
и спокойным взором и молвил голосом,
проникшим в душу прямо:
— Ты помни, Парсиваль, ведь братья мы.
И Братство тайное всегда с тобою будет.
И что потеряно, то возвратится.
Что умерло — воскреснет.
И тут вернулся к Парсивалю ясный разум,
и бросил он в пучину крест златой, желтее
утреннего солнца, серебряный чеканный
семисвечник и полумесяц кованый свинцовый.
И враз возникла песня. Дивная.
В ней много голосов звучало нежных, чистых.
Подхватывал их ветер и к небу возносил.
И пламя в озере вдруг вмиг погасло.
Из вод его, что сделались прозрачными и голубыми,
явился величавый старец.
Из золота он был как будто сделан весь,
лишь очи серебром сияли.
И Парсиваль, к стопам его упавший,
от высшей радости заплакал и, руки
вскинув, вскликнул трижды:
— Приветствую тебя, о Боже!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Айн-Джалут (озеро Голиафа), Иерусалимское королевство

3 сентября 1260 года

Солнце, двигаясь по небу, достигло верхней точки и начало перекрашивать пустыню. Охру повсюду постепенно заменила слоновая кость. Над вершинами холмов, окаймлявших долину Айн-Джалут, кружили грифы. Их скрипучие крики повисали в скованном жарой воздухе. На западном краю равнины, там, где горы плавно сливались с песками, стояло войско мамлюков, две тысячи сабель. Воины в полном снаряжении на боевых конях. Стальные доспехи накалились так, что к ним было больно прикоснуться. Тюрбаны и накидки мало спасали от свирепой жары, но никто из мамлюков даже не поморщился.

Впереди стоял полк Бари — отборные воины — во главе со славным атабеком Бейбарсом Бундукдари на черном коне.[1] Облизнув сухие губы, он потянулся к бурдюку с водой, пристегнутому к поясу рядом с двумя саблями, глотнул воды и повел затекшими плечами. Лента белого тюрбана повлажнела от пота, и кольчуга под синим плащом сейчас казалась необычно тяжелой. А ведь жара еще только набирала силу. Время тянулось медленно. Вода лишь слегка освежила его пересохшую глотку, но, конечно, не могла утолить кондовую жажду, сидевшую глубоко внутри.

— Эмир Бейбарс, где же наши лазутчики? — негромко спросил младший атабек, гарцевавший на коне рядом.

— Скоро вернутся, Исмаил. Потерпи.

Бейбарс приладил бурдюк с водой к поясу и обвел взглядом ряды воинов. Лица угрюмы и сосредоточенны, как всегда перед сражением. Неудивительно. Ведь это мамлюки, египетские воины из бывших рабов.

— Эмир…

— Чего тебе, Исмаил?

— Лазутчики ушли на рассвете. Может быть, их схватили?

Бейбарс хмуро глянул на Исмаила, и тот потупился. Лучше было промолчать, никто его за язык не тянул.

Надо сказать, что внешне Бейбарс ничем особенным не отличался: высокий, жилистый, как и большинство мамлюков, темно-каштановые волосы, белокожий, правда, загорел до глубокой смуглости. Если что и было в нем необычного, так это взгляд. Зрачок левого глаза, слегка смещенный относительно центра и немного расширенный, придавал взгляду Бейбарса особенную своеобразную остроту и объяснял полученное предводителем мамлюков прозвище Арбалет. Попав под прицел этих колючих голубых глаз, младший атабек полка Исмаил почувствовал себя мухой, запутавшейся в паутине.

— Я же призвал тебя к терпению.

— Да, эмир.

Исмаил наклонил голову, и взгляд Бейбарса немного смягчился. Эмир вспомнил канун своего первого сражения. Это было давно, а кажется, чуть ли не вчера. Мамлюки тогда схватились с франками на пыльной равнине у деревни Хербия. Он повел в атаку конницу, и за несколько часов враг был разгромлен. Пески окропила кровь христиан. Сегодня, да поможет Аллах, будет то же самое.

В отдалении поднялась небольшая туча песка. Подернутая дымкой, она постепенно начала принимать форму семи всадников. Бейбарс пришпорил коня и ринулся вперед в сопровождении младших атабеков.

Старший отряда лазутчиков тоже пришпорил коня и, натянув поводья, резко остановился перед эмиром. Его конь был весь взмылен.

— Эмир Бейбарс, монголы идут.

— Сколько?

— Один тумэн, эмир.

— И кто их ведет?

— Нойон Китбога.

— Вас видели?

— Хвала Аллаху, мы действовали незаметно. — Старший отряда лазутчиков подогнал коня вплотную к Бейбарсу и понизил голос. Остальным, чтобы услышать, пришлось напрячь слух. — Монголов очень много, эмир. Почти треть всего их войска. С боевыми машинами.

— Чего стоит туша зверя, если отсечешь голову, — проговорил Бейбарс.

Издалека донеслось пронзительное завывание боевой трубы монголов. Вскоре к ней присоединились остальные, и долину огласил резкий, нестройный рев. Почувствовав напряжение седоков, кони мамлюков зафыркали и заржали. Бейбарс кивнул старшему отряда лазутчиков, затем повернулся к атабекам:

— Остановите отступление только по моему сигналу. — Он кивнул Исмаилу: — Ты останешься со мной.

— Твоя воля, эмир, — ответил тот, с трудом скрывая гордость.

Меньше чем через минуту трубы стихли. Слышно было лишь неугомонное, навевающее тревогу завывание ветра. На гребнях холмов возникли первые ряды монголов. Не задерживаясь, орда всадников черной волной хлынула в долину.

За авангардом последовало основное войско: впереди легкая конница, вооруженная луками и копьями, затем появился сам Китбога. Предводителя монголов со всех сторон окружали отборные воины-ветераны в высоких шлемах с плоскими забралами и доспехах из железных пластин, прикрепленных к сыромятной коже. Каждый воин вел за собой двух запасных коней. Позади громыхали осадные орудия, арбы и кибитки с награбленным в набегах добром, которыми управляли женщины. У каждой сбоку был привязан боевой лук с завитками из козьих рогов. Великий правитель монголов Чингисхан умер тридцать три года назад, но созданная им империя по-прежнему была несокрушима. Вот с таким неприятелем предстояло сейчас сразиться мамлюкам.

К этой битве Бейбарс готовился несколько месяцев, но жажда мести терзала его многие годы. Двадцать лет прошло после вторжения монголов на земли, где кочевал его народ. Они разорили жилища, угнали скот. Оставшихся в живых кипчаков почти всех поголовно продали в рабство. Несмотря на давность событий, когда весной в Каир прибыл монгольский посланец, у Бейбарса возродилась надежда отомстить кровным врагам.

Посланец привез султану Кутузу грамоту ильхана с требованием покориться его власти. Перед этим монголы совершили опустошительный набег на Багдад, и султан решил дать отпор. Мамлюки не сгибали головы ни перед кем, кроме Аллаха. Кутуз повелел закопать посланца монгольского ильхана за стенами Каира по горло в песок — пусть поразмышляет о своих грехах несколько лун, пока солнце и грифы не сделают свое дело, — а сам с приближенными принялся готовить план сражения.

Бейбарс подождал, пока передовые ряды тяжелой конницы врага выйдут на середину долины, затем развернул коня к своему войску. Выхватив саблю, он вскинул ее высоко над головой. Кривой клинок ослепительно засиял на солнце.

— Воины Египта, наше время пришло. Мы победим заклятых врагов, заставивших нас томиться в рабстве, и сложим из их голов кучу выше этих холмов и шире пустыни. Сражайтесь, и увидит вашу доблесть Аллах, и наместник его, и все правоверные.

— Аллах акбар! — откликнулись воины-мамлюки полка Бари.

Они развернули коней и двинули в сторону холмов. Монголы, решив, что неприятель в ужасе спасается бегством, кинулись в погоню, издавая воинственные крики.

На западе гряду холмов разделяло широкое ущелье, куда устремился полк Бари. Сзади наседала тяжелая конница монголов, за которой следовали главные силы. Этот бурный поток вливался в ущелье. От топота копыт со склонов осыпался песок, обрушивались камни. По сигналу Бейбарса мамлюки натянули поводья и развернули коней к монголам. По ущелью прокатился рев труб и грохот литавр.

На гребне одного из холмов, на краю ущелья, на фоне ослепительно яркого солнца возникла темная фигура султана мамлюков Кутуза. На склоны в считанные минуты выдвинулись тысячи воинов — конница и лучники. У каждого полка свой цвет одежды — пурпур, алый, оранжевый, черный. Казалось, на холмы какой-то исполин набросил гигантское лоскутное покрывало, прошитое серебряными нитями в тех местах, где мерцали острия копий и шлемы воинов. На обоих флангах, ощетинившись булавами и длинными пиками, ждали своего часа небольшие, но грозные батальоны наемников, бедуинов и курдов.

Бейбарсу удалось заманить монголов в капкан. Теперь оставалось лишь затянуть петлю.

Трубы смолкли, и, сопровождаемый пульсирующим гулом литавр, над войском раздался боевой клич мамлюков. Конница двинулась в атаку. Два полка мамлюков вихрем налетели на еще остававшееся в долине Айн-Джалут войско и начали загонять монголов в ущелье. Бейбарс со вскинутой саблей повел свой полк на врага. Воины дружно подхватили его возглас:

— Аллах акбар! Аллах акбар!

Армии вступили в схватку в водовороте пыли, криков и лязга стали. Уже после первых минут сечи сотни воинов с обеих сторон пали мертвыми, устилая телами землю, затрудняя передвижение остальным. Кони поднимались на дыбы, сбрасывая седоков в хаос битвы. Умирающие вопили. В воздухе повис кровавый туман. Монголы не могли реализовать свое преимущество искусных наездников — здесь, в ущелье, не хватало пространства для маневрирования. Мамлюки неумолимо наседали в центре, а с флангов успешно действовала конница бедуинов и курдов. Со склонов холмов в монголов летели стрелы и глиняные горшки с греческим огнем. Время от времени в свалке взрывались огненные оранжевые шары. Монголы вспыхивали факелами, обезумевшие кони несли их в гущу рядов, распространяя огонь и сея смятение.

Бейбарс рубил двумя саблями направо и налево, снося головы врагов одним ударом. Рядом орудовал саблей Исмаил. Весь перепачканный кровью, он протыкал одного монгола и тут же схватывался с другим. Все большее число противников охватывала паника.

Предводитель монголов Китбога сражался храбро и свирепо. Размахивал мечом, отсекая головы и конечности воинам-мамлюкам. Бейбарс угрюмо усмехнулся. Он знал, что минуты славного монгольского батыра сочтены. Султан Кутуз назначил за его пленение или гибель большую награду, и Китбога с горсткой своих воинов был уже окружен со всех сторон.

На Бейбарса ринулся громадный, озверевший от крови монгольский всадник. Брызгая слюной, он замахнулся булавой. Эмир в последний момент успел увернуться и проткнул монголу горло. Затем окинул взглядом свое войско и возвысил голос, перекричав грохот:

— Аллах акбар!

Этот ободряющий возглас вскоре подхватили остальные. Он пронесся по ущелью, отражаясь от склонов холмов и отдаваясь колокольным звоном в ушах мамлюков.

Сражение уже давно распалось на сотни отдельных схваток. Рядом с мужчинами у монголов бились женщины и даже дети. Причем женщины, с длинными спутанными волосами и чумазыми лицами, сражались еще ожесточеннее, чем их мужья и отцы. Но для побывавших в рабстве мамлюков монголы были диким и опасным зверьем без возраста и пола, всех их следовало порубить на куски, чтобы они на веки веков исчезли с лица земли.

Но через некоторое время воины уже взмахивали мечами все медленнее и медленнее. Под многими кони были убиты, и они схватывались друг с другом врукопашную. Ущелье оглашали предсмертные стоны и крики. Монголы трижды пытались прорвать заграждение мамлюков, но безуспешно. Наконец пал Китбога. Вскоре насаженную на пику голову нойона показали его войску.

Свершилось. Наводящих ужас на все народы монголов разгромили.

Случайная стрела пронзила шею коня Бейбарса. Дико взбрыкнув, животное сбросило седока и умчалось прочь. Бейбарс поднялся на ноги и, увернувшись от удара мечом, поразил еще одного монгола. Тот со стоном рухнул на землю. Больше никто не нападал, и Бейбарс смог наконец передохнуть. Его сапоги скользили по крови. Она висела в воздухе, капала с бороды и эфеса сабли. Ее вкус ощущался во рту.

Поднявшаяся пыль заслоняла солнце. Когда ее разогнал порыв ветра, Бейбарс увидел развевающийся над осадными орудиями и кибитками монголов белый флаг. Ущелье, насколько хватало глаз, было завалено мертвыми телами, и уже чувствовался поднимавшийся смрад. Низко в небе с триумфальными криками парили пожиратели мертвечины. Кожаные доспехи монголов перемежали яркие плащи мамлюков.

Бейбарс остановил взгляд на Исмаиле. Воин лежал на спине, устремив на эмира остекленевшие глаза. Из рассеченной мечом груди с каждым порывистым вздохом вырывался небольшой фонтанчик крови. Бейбарс наклонился и закрыл мамлюку глаза.

К нему подъехал младший атабек:

— Эмир, мы ждем твоих приказов.

Бейбарс оглядел недавнее поле битвы, где всего за несколько часов они разгромили армию монголов в десять тысяч сабель. Убитых было не меньше семи тысяч. Мамлюки на коленях воздавали хвалу Аллаху. Некоторые плакали от радости, но большинство, издавая победные крики, окружили кибитки монголов. Требовалось немедленно восстановить порядок, иначе ликование быстро перерастет в грабеж и убийство пленных. А за них, особенно за женщин и детей, сирийские торговцы рабами могут дать немало динаров.

Он повернулся к младшему атабеку:

— Проследи, чтобы больше никого не убивали. Хватит трупов, мы их всех продадим в рабство. И собери полк.

Спустя некоторое время к Бейбарсу подвели коня из бродивших вокруг без всадников. Предводитель мамлюков и бровью не повел, увидев измазанную кровью сбрую. Вскочил в седло и подъехал к своему собравшемуся войску. Вокруг другие атабеки начали собирать свои полки. Бейбарс оглядел усталые, по-прежнему остервенелые от боя лица воинов и почувствовал внутри первый всплеск ликования.

— Братья, Аллах милосерден и могуч. — Слова с трудом вылетали из запекшегося горла. — Он озарил для нас этот день своим благоволением. Мы победили в его славу. Наш враг покорен. — Он замолк, подождал, пока стихнут радостные возгласы. — Но торжествовать будем после. Сейчас надо закончить дело. — Бейбарс подозвал кивком двух младших атабеков. — Тела наших воинов нужно похоронить до заката. Трупы монголов сожгите и прочешите вокруг местность, соберите всех живых. Раненых перевезти в лагерь. Жду вас в своем шатре, после того как все закончите. — Он помолчал. — А где султан?

— Удалился в лагерь примерно час назад, эмир, — ответил один из младших атабеков. — Он ранен.

— Тяжело?

— Нет, эмир. Я думаю, рана неглубокая. Лекари возились недолго.

Бейбарс отпустил атабеков и поскакал к пленным. Воины-мамлюки обыскивали кибитки и более или менее ценное кидали в огромную кучу, выросшую на обильно орошенном кровью песке. Под одной кибиткой обнаружили прятавшихся троих детей. К ним тут же ринулась женщина — видимо, их мать. Со связанными за спиной руками она свирепо кидалась на воинов, пиная их босыми ногами и брызгая слюной, как змея. Один из мамлюков утихомирил ее ударом кулака, а после детей, ухватив за волосы, отволокли к большой группе пленных. Все они стояли на коленях. Бейбарс встретился взглядом с пареньком, в глазах которого сквозил ужас. Вот таким же он помнил себя двадцать лет назад.

Рожденный в народе тюрков-кипчаков в степях Причерноморья, Бейбарс до вторжения монголов ничего не знал ни о войне, ни о рабстве. На его глазах убили родителей, а самого со многими другими перегнали на рынок рабов в Сирию. Он сменил четырех хозяев, прежде чем его купил египетский мурза и отвез в лагерь на Ниле, где собирали армию воинов-рабов. Так возникло войско мамлюков. Их вооружили, обучили военному искусству, а потом они взяли власть. Сейчас ему тридцать семь, он командует грозным полком Бари, у него много золота и есть свои рабы, но воспоминания о первом годе рабства его посещают чуть ли не ежедневно.

Бейбарс глянул на младшего атабека, руководившего охраной пленных:

— Все трофеи доставить в лагерь. Они принадлежат султану. Любого вора ждет жестокая кара. В погребальные костры пусть пойдут разбитые осадные орудия и остальное подходящее для огня.

— Да будет на то твоя воля, эмир.

Копыта коня взрыхлили малиновый от крови песок. Бейбарс направился к лагерной стоянке мамлюков, где его ожидал султан Кутуз. Все тело было как будто налито свинцом, но на сердце ощущалась легкость. В первый раз после вторжения монголов в Сирию мамлюки переломили ход событий. Теперь нетрудно будет разгромить остатки их орды, если, конечно, того пожелает султан Кутуз. Бейбарс улыбнулся. Улыбка редко появлялась на его лице и выглядела здесь чужой.

2

Ворота Святого Мартина, Париж

3 сентября 1260 года

Мокрые от пота волосы облепили голову. Молодой клирик на секунду остановился перевести дух, затем продолжил бег по узкому переулку. Ночной воздух наполняло зловоние человеческих испражнений и гниющих остатков пищи. Под ногами скользкая противная грязь. Он уже оступился несколько раз, едва удерживаясь на ногах, хватаясь за острые камни, торчащие из стен. Слева между домами мелькнула широкая чернота Сены. На востоке небо уже начинало светлеть, слегка озаряя башню собора Нотр-Дам, но здесь, в лабиринте припортовых улочек, по-прежнему царила ночь. Ничего, ворота Святого Мартина совсем близко. Еще чуть-чуть, и… Клирик на мгновение замер и быстро оглянулся. Никого. Тишину тревожил лишь звук его собственных шагов.

«Вот передам книгу и освобожусь. Когда колокола зазвонят к заутрене, я уже буду в пути к Руану, к новой жизни».

Он снова остановился перевести дух, прижимая к груди книгу в кожаном переплете. На другом конце из темноты возник высокий человек в сером плаще и быстро зашагал к нему. Молодой служка повернулся и побежал.

Петляя между домами, он прислушивался, надеясь уйти от преследователя. Но тот бежал за ним, быстро сокращая расстояние. Впереди вздымались городские стены. Рука крепче сжала книгу. С ней попадаться никак нельзя. Это приговор. Скорее всего смерть, в лучшем случае — тюрьма. Но если не будет улики, то еще можно спастись. Клирик рванул в узкий проход между двумя рядами лавок. У задней двери виноторговца в ряд стояли несколько бочонков. Клирик оглянулся. Шаги были слышны, но преследователь еще не показался. Служка бросил книгу за бочонки и побежал.

«Если Бог милует, то за ней можно будет вернуться и забрать. Дорогу я запомнил». Но Бог не миловал.

Далеко убежать не удалось. У мясной лавки высокий человек в потрепанном сером плаще нагнал его и грубо прижал к стене.

— Давай!

Говорящий изъяснялся на латыни с сильным акцентом, и темный цвет кожи можно было различить, несмотря на наброшенный на голову капюшон.

— Уйди от меня, безумец! — прохрипел пойманный, тщетно пытаясь вырваться.

Преследователь вытащил кинжал.

— У меня нет времени вести с тобой игру. Давай книгу.

— Не убивай меня! Будь милостив!

— Нам известно, что ты ее украл, — произнес преследователь, поднимая кинжал.

Клирик порывисто выдохнул.

— Меня заставили! Он сказал, если я не принесу книгу, то… О, Боже! — Молодой человек опустил голову и заплакал. — Я не хочу умирать!

— Кто тебя заставил?

Юноша продолжал всхлипывать.

Испустив хриплый вздох, преследователь вложил кинжал в ножны.

— Расскажи мне все, и я тебя не трону.

Молодой клирик поднял обезумевшие глаза:

— Ты следовал за мной из прицептория?

— Да.

— Значит, этот человек, Жан, у которого я… он… — Клирик замолк, по его щекам струились слезы.

— Этот человек жив.

Клирик облегченно вздохнул.

Сзади послышался неясный шум. Незнакомец в сером плаще развернулся. Ничего не увидев, он снова устремил взгляд на свою жертву.

— Отдай книгу, и мы вместе вернемся в прицепторий. Я обещаю, тебе ничего не будет. Если расскажешь правду. Для начала поведай, кто заставил тебя украсть.

Юнец долго собирался с духом, наконец открыл рот что-то сказать, но не успел. Вдалеке раздался негромкий щелчок, а следом мелодичный свист. Человек в сером плаще инстинктивно пригнулся. Секунду спустя в горло клирика вонзилась стрела, выпущенная из арбалета. Он удивленно расширил глаза и бесшумно рухнул на землю. Незнакомец быстро развернулся и успел заметить какое-то движение на крыше дома напротив. Впрочем, возможно, ему показалось. Он выругался и опустился на колени рядом с клириком. Тот слабо сучил ногами.

— Где ты оставил книгу? Скажи, где?

На губах умирающего появилась кровь. Он перестал двигать ногами, откинул голову и затих. Человек в сером снова выругался и тщательно обыскал тело убитого. Книга бесследно исчезла. Сзади послышались голоса. Он поднял голову. По переулку двигались трое в алых плащах. Городская стража.

— Эй, ты, стой на месте! — крикнул один, поднимая факел.

Человек в сером побежал.

Двое стражников бросились за ним, а один подошел к мертвому. Пламя факела осветило черную тунику с забрызганным кровью восьмиконечным крестом тамплиеров на груди.

В нескольких кварталах от этого места виноторговец Антуан де Понт-Экве сидел в своей конторке за столом, вздыхая, пытался разобраться в счетах. Услышав крики, он встал, открыл заднюю дверь, вгляделся. Безлюдный переулок. Небо над крышами побледнело, занималось утро. Голоса затихли. Смачно зевнув, Антуан начал закрывать дверь и замер. За пустыми бочонками на земле что-то лежало. Он бы ничего и не заметил, если бы на темный предмет не попал свет из комнаты. Ворча, Антуан поднял вещь, оказавшуюся книгой. Довольно толстой, аккуратно переплетенной в полированный пергамент. Надпись на обложке вытиснена золотой фольгой. Что эта надпись означает, Антуан знать не мог, но сделана книга была красиво и он не представлял, почему кто-то выбросил ее, такую дорогую на вид. На миг у Антуана мелькнула мысль положить книгу туда, где она лежала, но, виновато оглядевшись, он зашел в лавку и закрыл за собой дверь. Рассмотрев находку, поставил ее на пыльную захламленную полку под прилавком и неохотно возвратился к своим счетам. Вот приедет брат — если, конечно, этот мошенник здесь появится — и, может быть, расскажет, о чем эта книга.


Нью-Темпл, Лондон

3 сентября 1260 года

В Нью-Темпле, центре ордена тамплиеров на Британских островах, в здании капитула собрались братья для очередного посвящения в рыцари. Они сидели молча на скамьях, обратившись лицами к помосту с алтарем, перед которым на коленях, склонив голову, стоял восемнадцатилетний сержант.[2] Без туники. Голая грудь в янтарных отблесках свечей. Слабое шипящее пламя не могло, конечно, разогнать вековой мрак внутренних покоев, и потому большинство собравшихся скрывала тень. В сопровождении двух клириков на помост взошел брат-капеллан. В руке книга в кожаном переплете. Повернувшись лицом к собравшимся, он подождал, пока клирики установят на алтарь священные сосуды. Затем они отступили за алтарь, где стояли два рыцаря в длинных белых мантиях с красными восьмиконечными крестами на груди и спине, и брат-капеллан начал.

— Ессе quam bonum et quam jocundum habitare in unum.[3]

— Amen, — хором отозвались братья-тамплиеры.

Брат-капеллан окинул их внимательным взглядом.

— Во имя Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятой Девы Марии я приветствую вас, мои братья. Вы собрались здесь для святого обряда, так давайте же его вместе продолжим. — Он перевел глаза на коленопреклоненного юношу. — С какой целью ты пришел сюда?

Сержант напрягся, вспоминая слова, которые следовало произнести. Он учил их накануне всю ночь.

— Я пришел, чтобы отдать братству свои тело и душу.

— Во чье имя ты отдаешь себя?

— Во имя Господа и во имя Гуго де Пейна, основателя нашего священного ордена, который, отказавшись от жизни в грехе и тьме, ушел от мирской суеты и… — сержант замолк с колотящимся сердцем, — и, облачившись в плащ с крестом, совершил паломничество к Заморским территориям, где стоял против неверных огнем и мечом; который, вернувшись, поклялся охранять всех пилигримов-христиан на их пути к Святой земле.

— А ты, желая облачиться сейчас в мантию ордена и зная о необходимости тоже уйти от мирской суеты и последовать по стопам нашего основателя, станешь ли ты истинным и смиренным слугой всемогущего Господа?

Получив от сержанта положительный ответ, брат-капеллан взял с алтаря глиняный сосуд и осторожно переложил оттуда в золотое кадило смолистую смесь ладана и мирры. Затем поджег ее кусочком тлеющего древесного угля. Вверх потянулась завивающаяся струйка дыма. Брат-капеллан закашлялся и отступил за алтарь. Вперед вышли два рыцаря.

Один вытащил из ножен меч и направил его на сержанта.

— Добрый брат, благополучие нашего ордена только внешнее. Ты видишь прекрасных коней и могучее оружие, хорошую еду и питье, красивые одежды, и кажется тебе, что у нас будет легко. Но осознай же суровые заповеди, лежащие в основе жизни в ордене. Ибо если ты захочешь пребывать в землях по эту сторону моря, пошлют тебя по другую, если захочешь есть, будешь ходить голодным, и если пожелаешь спать, тебя разбудят, если пожелаешь бодрствовать, прикажут лечь в постель. Можешь ты принять эти заповеди во славу Господа и ради спасения души своей?

— Да, сэр рыцарь, — торжественно отозвался сержант.

— Тогда ответь правдиво на вопросы.

Рыцари возвратились на свои места, а брат-капеллан раскрыл книгу и начал читать. Его голос эхом отдавался во всем здании капитула.

— Привержен ли ты христианской вере под водительством Римской церкви? Рыцарь ли твой отец, и рожден ли ты в законном браке? Не обещал ли ты или давал члену нашего братства или кому другому золото, серебро либо дар какой, чтобы он помог тебе вступить в орден? Здоров ли телесно и не имеешь ли какой тайной болезни, которая может сделать тебя негодным для службы братству?

Брат-капеллан внимательно выслушал ответы сержанта.

— Очень хорошо.

Он одобрительно кивнул, затем протянул клирику книгу. Тот спустился к сержанту и раскрыл ее перед ним со словами:

— Перед тобой устав ордена, учрежденный Бернаром де Клерво, чей дух живет в нас. Поклянись же следовать законам, записанным здесь. Поклянись отныне во все дни жизни хранить верность ордену и подчиняться без колебаний любому приказу, какой дадут. А приказать тебе может прежде всего великий магистр ордена, мудро правящий нами из своей резиденции в Акре, затем инспектор Французского королевства, командор нашей западной цитадели, затем маршал, затем главный командор, затем командоры всех королевств, где мы утвердились, от запада до востока. Ты будешь подчиняться также командорам, поставленным над тобой в сражении, и командору любой общины, куда будешь послан во времена войны и мира. Ты обязан всегда быть учтивым с братьями по оружию, с ними у тебя отныне будет связь ближе кровной. Поклянись хранить целомудрие и из имущества иметь только пожалованное твоими командорами. Поклянись также помогать всей силой и мощью, данной тебе Богом, в защите Святой земли Иерусалимской от всех врагов и в тяжкую пору отдать за это свою жизнь. И поклянись никогда не покидать орден, если не будет на то разрешения магистра и командоров, поставленных над тобой, ибо этой клятвой ты связан с нами навеки перед очами Господа нашего.

Сержант положил руку на книгу и поклялся выполнить все перечисленное.

Клирик поднялся по ступеням и положил книгу в кожаном переплете на алтарь. Вперед опять вышел брат-капеллан. Наклонившись и с великой осторожностью подняв небольшую черную позолоченную шкатулку, он откинул крышку и извлек хрустальную чашу, которая засверкала при пламени свечей.

— Посмотри на кровь Христову. В этом сосуде ее три капли, собранные в храме Гроба Господня почти два века назад Гуго де Пейном, основателем нашего ордена, во чье имя ты отдаешь себя, по чьим стопам следуешь. Посмотри, и ты принят в наш дом.

Сержант созерцал чашу в благоговении. Ему не рассказывали об этой части церемонии.

— Ты отдаешь всего себя, тело и душу?

— Да.

— Тогда склони голову перед этим алтарем, — приказал брат-капеллан, — и молись Господу нашему, и Деве Марии, и всем святым.


Уилл Кемпбелл плотнее прижал щеку к стене, наблюдая за сержантом. Тот пал ниц на плиточный пол, раскинув руки и напоминая крест на рыцарских мантиях. Уилл для своих тринадцати лет был довольно высокий, но все равно до щели приходилось тянуться, вставая на цыпочки. От напряжения даже стало подергивать икры. Мыши долго трудились, прорывая норы в основании стены между залом капитула и кухонной кладовой, в результате вверху возникла трещина. Маленькая, но достаточная, чтобы увидеть происходящее в зале. Мрак в кладовой рассеивали лишь тонкие полоски света в щелях двери, ведущей на кухню. Пахло гнильем и мышиным пометом.

— Хорошо видно?

Уилл оторвался от стены и оглянулся на друга, стоявшего у двери рядом с мешком зерна.

— Хорошо. Хочешь посмотреть?

— Нет, — пробормотал мальчик. — Просто ноги затекли. Я хочу уйти.

Уилл укоризненно покачал головой:

— Неужели тебе не хочется посмотреть, Саймон? Ведь даже… — он задумался, пытаясь вспомнить подходящий пример, — ведь даже самому папе не позволено присутствовать на посвящении в рыцари. Такая возможность узнать самую заветную тайну ордена, а ты…

— Да, тайна. — Саймон вскинул голову. — Значит, есть причина хранить это в тайне. Значит, никто не должен видеть церемонию. Позволено только рыцарям и братьям-капелланам, а тебе нет. — Он переступил с ноги на ногу. — И вообще я устал.

Уилл хмыкнул.

— Ну так иди, увидимся позже.

— Может быть, через прутья решетки тюремной камеры. Хоть бы раз послушал старших.

— Кто это старше? — усмехнулся Уилл. — Ты? На один год.

— По возрасту, может, и на один, а по разуму, — Саймон постучал пальцем по голове, — так на все двадцать. — Он со вздохом скрестил руки на груди. — Нет, я останусь. Где ты еще найдешь глупца, который бы столько времени стоял для друга на стреме.

Уилл повернулся к щели. Брат-капеллан с мечом в руке сошел с помоста. Сержант, не поднимая головы, встал на ноги. Уилл уже, наверное, тысячу раз представлял, как брат-капеллан спускается к нему, видел себя вкладывающим меч в ножны на боку. Но ярче всего Уилл ощущал твердую руку отца на своем плече после посвящения в рыцари ордена. На Уилле белая мантия, символ очищения от всех прошлых грехов.

— Я слышал, в некоторых домах во время церемонии посвящения ставят на крыше лучников, — проговорил Саймон. — Если нас застукают, то наверняка убьют.

Уилл не ответил.

Саймон не унимался:

— Или прогонят. А могут отправить в Мерлан.

От этой мысли старшего мальчика передернуло. Когда он год назад прибыл в дом, один из сержантов постарше рассказал ему о Мерлане, страшной тюрьме ордена тамплиеров где-то во Франции. Этот рассказ произвел на Саймона глубокое впечатление.

— Мерлан, — пробормотал Уилл, не открывая глаз от брата-капеллана, — предназначен для предателей и убийц.

— И шпионов.

Дверь кухни с шумом отворилась. В кладовой стало светлее, потому что день сегодня был солнечный. Уилл пригнулся, прижавшись спиной к стене. Саймон протиснулся между мешками и примостился рядом. Стук тяжелых шагов становился громче. Затем что-то лязгнуло, вошедший негромко выругался. Шаги затихли. Не обращая внимания на Саймона, который отчаянно мотал головой, Уилл подкрался к двери и заглянул в щель.

Посреди просторной кухни прицептория стояли два ряда длинных столов, где готовили пищу. На одном конце — огромный, похожий на пещеру очаг, в котором всегда шипел и плевался огонь; вдоль стен — полки, забитые мисками, горшками, банками; на полу — бочки с элем и корзины с овощами. Со стропил на крюках свисали связки кроличьих тушек, соленые свиные окорока, сушеная рыба. У одного из столов стоял кряжистый человек в коричневой тунике слуги. Уилл безмолвно выругался. Питер, один из поваров, поставил на стол корзину с овощами и взял нож. Уилл оглянулся на Саймона, сидевшего на полу, — над мешками была видна лишь копна нечесаных каштановых волос.

— Кто это? — прошептал Саймон.

— Питер, — прошептал в ответ Уилл. — Похоже, зашел ненадолго. — Он кивнул на дверь. — Пошли.

— Куда?

— Но мы не можем торчать здесь весь день. Мне нужно почистить доспехи сэра Овейна.

— Но ведь там он.

Не давая Саймону возможности возразить, Уилл открыл дверь. Питер испуганно вскочил, зажав нож в руке.

— Боже правый!

Он быстро оправился и, прищурив глаза, посмотрел на Уилла. Затем положил нож, вытер руки о тунику.

— Что вы там делали?

— Да вот, — спокойно ответил Уилл, — услышали какой-то шум. Пошли посмотреть.

Питер быстро распахнул дверь кладовой.

— Опять воровали? — Повар окинул внимательным взглядом кладовую, но беспорядка не обнаружил. Посмотрел на Уилла. — На чем ты попался в прошлый раз? На хлебе?

— На лепешках, — поправил Уилл.

— Но я не воровал, я…

— А ты? — Питер повернулся к Саймону. — Что понадобилось на кухне конюху?

Саймон молча переминался с ноги на ногу, засунув большие пальцы за пояс.

— На конюшне сломалась метла, — сказал Уилл. — Мы пришли сюда за ней.

— Двое за одной метлой? Молодцы.

Уилл молчал.

Питер служил в доме тридцать лет, и его очень раздражали эти наглые подростки. Жаль только, не было над ними власти. Повар поджал губы и зло проворчал:

— Берите метлу и убирайтесь. — Затем повернулся к столу и схватил нож. — Но если увижу вас снова на кухне, доложу командору.

Уилл поспешил на выход, по дороге успев схватить стоявшую у очага метлу. Во дворе заморгал от яркого солнца и с улыбкой повернулся к Саймону:

— Вот.

— Спасибо за доброту, — проворчал Саймон, принимая метлу. — Надеюсь, ты утолил свое любопытство. А если бы нас застукал рыцарь?.. — Он с шумом втянул воздух. — В следующий раз я крепко подумаю, прежде чем поддамся на твои уговоры. — Он посмотрел на Уилла и не выдержал, широко улыбнулся, обнажив сломанный передний зуб — результат давнего конфликта со строптивой лошадью. — Зайдешь до девятого часа?

Уилл помрачнел, вспомнив, сколько работы нужно сделать после полудня. Он даже не начинал, а утро уже почти закончилось. Как ни старайся, а дня для всех дел никогда не хватает. Ну еда, само собой. Потом каждый день занятия с мечом на турнирном поле, а еще обычные обязанности слуги наставника да еще семь служб надо отдать Богу. Так что для чего-то другого времени оставалось очень мало. Как у всех сержантов, день Уилла начинался до рассвета, с заутрени. В часовне летом и зимой было одинаково холодно и сумрачно. Затем полагалось заняться конем наставника и получить задание на день. Примерно в шесть пора спешить на вторую заутреню (похвалы), и только после нее Уилл с братьями-сержантами мог разговеться под чтение Священного Писания. Вскоре снова в часовню, на службы третьего и шестого часа (примерно в девять утра и в полдень). Во второй половине дня обед, разные работы и занятия, а также служба девятого часа (примерно в три дня). На заходе солнца — вечерня (веспера), за ней ужин, и день заканчивался последней службой, комплиториумом. Некоторые тамплиеры гордились своим монашеством, но Уиллу не нравилось проводить в часовне больше времени, чем в постели. Он собирался в очередной раз пожаловаться на это Саймону, привыкшему к возмущениям друга, когда его кто-то окликнул.

Распугивая по двору кур, к нему бежал невысокий рыжий мальчик.

— Уилл, меня послал сэр Овейн. Он хочет тебя видеть в своем соларе немедленно.

— Сказал зачем?

— Нет, — ответил мальчик. — Но выглядел не очень довольным.

— Неужели он узнал, чем мы занимались? — пробормотал Саймон.

— Откуда? — Уилл улыбнулся. — Сэр Овейн еще не научился видеть сквозь стены.

Подросток развернулся и припустил через двор. Солнце приятно грело спину. Нырнул в проход, ведущий мимо вкусно пахнущей кухни к главному двору прицептория, окруженного каменными серыми зданиями с высившейся за ними часовней. Высокое изящное сооружение с круглым нефом, похожее на храм Гроба Господня в Иерусалиме. Рыцарские покои находились в дальнем конце двора, рядом с часовней. Уилл побежал туда, лавируя между группами сержантов, оруженосцев, ведущих коней, и слуг, двигающихся по своим делам. Нью-Темпл, главный английский прицепторий, был самым большим в королевстве. Наряду с обширными жилыми и служебными помещениями на его территории располагались турнирное поле, арсенал, конюшни и даже собственная пристань на Темзе. Здесь обычно проживали сто с лишним рыцарей, а также несколько сотен сержантов и разных работников.

Уилл вошел в окруженное крытой аркадой двухэтажное здание и, гулко топая, побежал по сводчатому коридору. Перевел дух у массивной дубовой двери и негромко постучал по дереву костяшками пальцев. Бросив взгляд на свою черную тунику и увидев, что она вся в муке — видно, запачкался в кладовой, — поспешно отряхнулся. Как раз вовремя. Дверь отворилась, и на пороге возникла внушительная фигура Овейна ап Гуина.

— Заходи. — Рыцарь резким жестом показал, куда именно следует Уиллу войти.

Соларами в прицепториях называли просторные комнаты, занимаемые тамплиерами самого высокого ранга. В соларе Овейна было сумрачно и прохладно. Прислоненные к стене доспехи, несколько табуреток в затененном углу, частично скрытом за деревянной ширмой. У окна, откуда виднелись аркада и лужайка с хорошо ухоженной травой, стояли скамья и стол. Через оконное стекло, частично цветное, с орнаментом в виде трилистника, наваленные на столе пергаментные свитки озарялись зеленоватым сиянием. Уилл зашел, высоко подняв голову, зафиксировав взгляд на окне. Дверь с шумом захлопнулась. Он не представлял, зачем позвал его наставник, но надеялся пробыть здесь недолго. Если удастся почистить доспехи Овейна до службы девятого часа, тогда можно будет провести какое-то время на турнирном поле перед основными занятиями во второй половине дня. Приближался турнир, а времени для подготовки оставалось всего ничего. Овейн остановился перед Уиллом. Вид недовольный. Лоб нахмурен, стальные серые глаза холодные. Значит, что-то случилось.

— Мне сказали, что вы хотите меня видеть, сэр.

— Сержант, ты хотя бы осознаешь, как тебе повезло? — негодующе спросил Овейн. Его выговор выдавал уроженца Восточного Уэльса.

— Что значит «повезло», сэр?

— А то, что своими наставлениями тебя жалует рыцарь-командор. Этого лишены большинство сержантов.

— Да, сэр.

— Тогда почему ты не выполняешь мои приказы? Тебе здесь надоело?

Уилл не ответил.

— Ты онемел?

— Нет, сэр. Но я не могу ответить, когда не знаю, чем вызвал ваше недовольство.

— Ты не знаешь, чем вызвал мое недовольство? — Овейн повысил голос. — Стал слаб памятью? Что надлежит тебе делать, сержант, после заутрени?

— Ухаживать за вашим конем, сэр, — ответил Уилл, чувствуя, что на сей раз дело худо.

— Тогда почему, зайдя в конюшню, я нашел кормушку моего коня пустой? Он не был напоен и почищен.

После заутрени Уилл сразу отправился в кухонную кладовую понаблюдать через щель в стене, недавно обнаруженную приятелями, за церемонией посвящения в рыцари ордена. Вчера вечером он попросил сержанта, с которым делил жилище, заменить его сегодня в конюшне, но тот, наверное, забыл.

— Простите меня, сэр, — сокрушенно проговорил Уилл. — Я проспал.

Овейн прищурился. Уселся на скамью, возложил руки на стол, сцепил пальцы.

— Сколько раз я слышал это оправдание? И бесконечное число других. Похоже, ты не способен выполнить простейшее задание. Устав ордена не для того писан, чтобы его нарушать, и я не намерен терпеть подобное дальше!

Это показалось Уиллу немного странным. Подумаешь, не задал вовремя корм коню Овейна. Он совершал проступки много хуже. В душе начала нарастать тревога.

— Если хочешь стать тамплиером, — продолжил Овейн, — будь готов многим жертвовать и выполнять устав. Ты готовишься стать воином! Воином Христа! Придет время, сержант, и тебя наверняка призовут к оружию. Но если ты отказываешься подчиняться дисциплине сейчас, я не представляю, как ты, став рыцарем, сможешь успешно сражаться на поле битвы. Каждый тамплиер должен подчиняться уставу и приказам старших, какими бы незначительными они ни казались. Иначе весь наш орден погрузится в хаос. Ты можешь вообразить, чтобы инспектор в Париже или магистр де Пейро здесь, в Лондоне, не выполнили какой-то наказ великого магистра Берара? Не сумели, например, послать требуемое число людей и коней для укрепления одной из наших крепостей в Палестине, потому что проспали, и корабль отплыл? — Серые глаза Овейна впились в Уилла. — Ты можешь вообразить такое, а? — Не дождавшись ответа, рыцарь раздраженно покачал головой. — До турнира остался всего месяц. Я думаю исключить тебя из числа участников.

Уилл облегченно вздохнул. Овейн не отстранит его от турнира. Победа ему нужна не меньше, чем самому Уиллу. Это пустая угроза.

Овейн внимательно разглядывал рослого крепкого мальчика в пыльной тунике, который стоял перед ним, дерзко вскинув голову. Неровно подстриженные темные волосы свисали на лоб, чуть прикрывая зеленые глаза, что придавало ему заговорщицкий вид. Была во всем облике подростка некая взрослая напряженность, твердость в лице, несвойственная возрасту. Овейн поразился, насколько мальчик стал похожим на своего отца. Такой же ястребиный нос, те же манеры. Бесполезно воспитывать его угрозами и наказаниями, как делают другие рыцари со своими подопечными. Именно поэтому Овейн, к его досаде, никогда не мог долго сердиться на Уилла.

Он бросил взгляд на разделяющую солар деревянную ширму, затем снова на мальчика. Через секунду поднялся и повернулся к окну.

Затянувшаяся тишина вновь всколыхнула в Уилле тревогу. Он редко видел Овейна таким задумчивым, таким зловеще молчаливым. «Может быть, я ошибся и наставник исключит меня из участия в турнире? А может, и того хуже… может быть… Неужели изгнание?..»

Прошло несколько минут, показавшихся Уиллу бесконечностью, прежде чем Овейн повернулся к нему.

— Я знаю, Уильям, о произошедшем в Шотландии. — Он видел, как мальчик распахнул глаза и отвел взгляд. — Если ты хочешь загладить вину, то выбрал плохой путь. Что сказал бы отец о твоем поведении? Мне бы очень хотелось похвалить тебя, когда он вернется со Святой земли, а не говорить о своем разочаровании.

Уилла как будто ударили в живот. Из легких ушел весь воздух, закружилась голова.

— Откуда?.. Откуда вы знаете?

— Твой отец рассказал перед тем, как отбыть на Святую землю.

— Он вам рассказал? — проговорил Уилл слабым голосом. Опустил голову, затем снова вскинул.

— Я прошу вас, сэр, назначить мне наказание и разрешить удалиться.

Овейн в очередной раз удивился. Мальчишеская слабость покинула Уилла так же быстро, как появилась. Он стоял, стиснув зубы, на виске пульсировала жилка. Рыцарь узнал эту твердую решимость. Точно таким запомнилось ему лицо Джеймса Кемпбелла, когда он советовал ему не отправляться в Акру. Джеймс не был крестоносцем и имел троих детей: кроме Уилла еще двух дочерей, — а также молодую жену в Шотландии. Но отец Уилла отказался последовать совету Овейна.

— Нет, сержант Кемпбелл, ты не можешь удалиться. Я не закончил.

— Я не хочу говорить об этом, сэр, — тихо произнес Уилл. — Не хочу!

— Мы не будем говорить о событиях в Шотландии, — спокойно сказал Овейн, снова садясь на скамью, — если ты начнешь вести себя как надлежит сержанту. — Он внимательно посмотрел на мальчика. — У тебя острый ум, Уильям. А твой энтузиазм и способность к обучению на турнирном поле достойны похвалы. Но ты не желаешь сосредоточиться на выполнении основных правил нашего ордена. Ты думаешь, святой Бернар написал устав для своей забавы? Нам всем нужно прилагать усилия к достижению предписанных им идеалов в соблюдении порядка, чтобы быть достойными воинами Христа на земле. Уметь хорошо сражаться недостаточно. Бернар говорит, что бесполезно бороться с внешним врагом, пока не победишь того, кто сидит внутри тебя. Ты понял, Уильям?

— Да, сэр, — отозвался Уилл. Слова наставника задели что-то глубоко внутри.

— Ты не имеешь права пренебрегать уставом, полагая его бессмысленным и скучным. Уильям, ты должен выполнять его всегда, а не только когда захочется. Если не научишься дисциплине, тебе не будет места в ордене. Ясно?

— Да, сэр Овейн.

Рыцарь удовлетворенно кивнул:

— Хорошо. — Он взял один из лежащих на столе свитков. Развернул пергамент, расправил ладонью. — Тогда слушай: тебе предстоит нести мой щит на переговорах между королем Генрихом[4] и магистром де Пейро.

— Король? Он прибывает сюда, сэр?

— Через двенадцать дней. — Овейн поднял глаза. — Визит частный, так что говорить об этом запрещено.

— Даю слово, сэр.

— А до тех пор в наказание за пренебрежение сегодняшними обязанностями ты назначаешься на конюшни. В дополнение ко всем остальным работам. Это все, сержант. Разрешаю тебе удалиться.

Уилл поклонился и направился к двери.

Секунду спустя Овейн его окликнул:

— Уильям.

— Да, сэр?

— Не советую впредь испытывать мое терпение. Ты привык воспринимать мои угрозы не очень серьезно, но предупреждаю: еще одно нарушение, и я без колебаний изгоню тебя из прицептория и с позором отправлю домой к матери. Гони прочь искушение. Ибо, как сказано в Писании: «Не смотри на вино, как оно искрится в чаше. Впоследствии, как змей укусит, оно и ужалит как аспид».[5] Понял?

— Да, сэр.

Проводив глазами Уилла, Овейн устало потер лоб.

— Ты слишком снисходителен к мальчику, брат, — произнес появившийся из-за деревянной ширмы высокий рыцарь с жесткими седыми волосами и кожаной повязкой на левом глазу. Он приблизился к Овейну с пачкой пергаментов в руке. — Это большая честь — нести щит тамплиера. Еще большая с учетом обстоятельств. Так что наказание скорее похоже на награду.

— Возможно, ответственность удержит его от опрометчивых поступков, брат.

— Или побудит совершить еще более тяжкие. Боюсь, Овейн, привязанность к мальчику тебя ослепила. Ты ему не отец.

Овейн нахмурился, собравшись возразить, но рыцарь с жесткими волосами продолжил:

— Подростков следует воспитывать, как собак. Тут хлыст полезнее, чем слово.

— Не согласен.

Рыцарь слегка пожал плечами и положил пачку пергаментов на стол.

— Тебе решать, конечно. Я просто высказываю свое мнение.

— Твое мнение учтено, Жак, — произнес Овейн спокойно, но с нажимом и взял пергаменты. — Ты прочел?

— Прочел. — Жак подошел к окну, постоял немного. Отметил про себя уже начавшие блекнуть листья на деревьях. — А магистр де Пейро? Он уверен, что Генрих уступит нашим требованиям?

— Вполне. Я занимаюсь этим вопросом уже несколько месяцев, поэтому магистр де Пейро доверил мне тактику ведения переговоров. Я изложил ему свои мысли, и он согласился с необходимостью собрать сведения, на что именно потратил король деньги, которые мы ссудили ему из нашей казны в прошлом году. Мне понадобится твоя помощь.

— Ты ее получишь.

Овейн кивнул:

— Это послужит укреплению нашего дела.

— Однако король вряд ли останется доволен.

— В этом нет сомнений. Конечно, нам следует действовать осторожно, но в любом случае у Генриха нет выхода. Станет отказываться, папа принудит его согласиться на требования ордена.

— Ты прав, брат, осторожность необходима. Король не властен над орденом, но может затруднить нам жизнь. В прошлом он несколько раз пытался конфисковать наши владения. А сейчас, — сурово добавил Жак, — рассвирепеет не на шутку. — Он придвинул табурет и сел напротив Овейна. — Ты говорил утром с магистром. Получены какие-то сообщения из Заморских территорий?

— Нет, не получены. Обсудим положение на следующем собрании капитула. Монголы совершили набеги на Алеппо,[6] Дамаск и Багдад, мамлюки двинули свою армию им навстречу. Для меня последние события — дополнительный стимул как можно жестче востребовать с короля долги. Грядет новая угроза, и нам понадобятся все деньги, какие есть. Если мамлюки победят монголов, то их султан может пожелать захватить наши земли. — Овейн распрямил кончиками пальцев стопку пергаментов и покачал головой. — Это очень опасно.

3

Айн-Джалут (озеро Голиафа), Иерусалимское королевство

3 сентября 1260 года

Лагерь возбужденно шумел. Воины ликовали, празднуя победу. Среди песен и радостных возгласов слышались отрывистые команды атабеков, призывающих воинов к порядку. У шатра султана Бейбарс натянул поводья. Поставил коня на привязь около покосившегося шеста, затем оглянулся на оставшееся далеко позади ущелье. Солнце садилось за холмы. Через всю долину протянулись тени. Был слышен глухой стук топоров — рубили осадные орудия монголов на дрова для погребальных костров. С поля битвы медленно тянулась колонна раненых мамлюков. Способных идти поддерживали товарищи, тех, кому повезло меньше, везли в повозках, с грохотом подпрыгивающих на каменистой почве. Лекари в лагере наверняка все измучились, но самая тяжелая работа досталась копателям могил. Бейбарс направился в шатер. Вход охраняли двое воинов дворцовой стражи в белых плащах. Гвардия султана. При его приближении они с поклоном посторонились.

Внутри в нос ударил крепкий аромат сандалового дерева. Мягкий желтоватый свет от масляных ламп создавал лишь полумрак. Когда глаза привыкли, Бейбарс разглядел деревянный помост с троном под балдахином из белого шелка. Символ власти султана был великолепен — обитый расшитой тканью, с подлокотниками, увенчанными отлитыми из золота львиными головами. Хищники грозно рычали на каждого, кто стоял перед султаном. Но сейчас трон пустовал. Бейбарс перевел глаза на низкое ложе, частично спрятанное за сетчатой ширмой, где на пышных подушках и коврах полулежал султан Кутуз, владыка мамлюков, правитель Египта. Массивную фигуру плотно облегала мантия из узорчатой парчи цвета нефрита. Длинная черная борода блестела, смазанная ароматными маслами. Как обычно, султан находился с приближенными. Бейбарс уже давно приучил себя, входя в помещение, быстро оценивать, сколько там человек и чем они вооружены. Сейчас здесь присутствовала вся свита, она-то и делала Кутуза султаном, а вовсе не опоясывающая лоб тонкая золотая лента. По шатру между советниками, атабеками и правителями провинций проворно сновали слуги с подносами, полными фруктов, и кубками ароматного, настоянного на розах напитка. Далеко в тени прятались воины дворцовой стражи.

В шатер вбежал гонец к одному из приближенных, внеся с собой порыв прохладного ветра. Благовонный дым собрался в клочковатое облако. Кутуз поднял голову. Его темные глаза остановились на Бейбарсе. Он кивнул:

— Эмир, подойди. — Подождал, пока Бейбарс с поклоном приблизится к ложу. — Хвала тебе. Твой план удался. Мы в первый раз одолели монголов. — Кутуз откинулся на подушки и поднял с подноса кубок. — Как ты советуешь нам действовать дальше? — Он бросил взгляд на группу приближенных в углу шатра. — Некоторые атабеки предлагают отступить.

Бейбарс не сводил глаз с султана.

— Нам следует двигаться дальше, мой повелитель. Расправиться с остатками монгольского войска. Вести с Востока доносят, что в орде неспокойно. Неплохо ударить, пока у них смятение.

— Это не так просто, — подал голос один атабек. — Долгий переход и…

— Нет, — прервал его Кутуз. — Бейбарс прав. Нужно закрепить успех, пока это возможно. — Он сделал жест писцу, сидевшему за столом в углу. — Я написал письмо в Акру баронам Вечерних стран. Сообщаю о нашей победе и испрашиваю поддержки. Пошли кого-нибудь из младших атабеков передать письмо в руки великому магистру рыцарей Тевтонского ордена.

Бейбарс неохотно принял свиток. Его оскорбляла необходимость просить позволения у врагов пройти по исконным аравийским землям, когда-то подло захваченным. Во время недолгого пребывания мамлюков в Акре, когда они совершали поход через Палестину, его ненависть только укрепилась. Армия встала лагерем у стен Акры, а великий магистр тевтонских рыцарей пригласил Кутуза с приближенными в крепость на пир. Здесь султан предложил военный союз против монголов. Подобные союзы между христианами и мусульманами были обычным делом. Первые крестоносцы появились здесь очень давно по призыву их церковного иерарха, папы, с целью избавить от неверных места, где родился и проповедовал Христос. Их привлекало отпущение грехов, а также земли и богатства. Но обжившись, они со временем сами стали «неверными», научились торговать с мусульманами и даже дружить.

Бароны Вечерних стран тогда разрешили мамлюкам пересечь их земли, но от военного союза решительно отказались.

Бейбарс сидел молча на пиру рядом с султаном, наблюдая за слугами-мусульманами, приносящими к столу блюда. В Акре, как, впрочем, и везде, власть держали франки. Мусульмане их называли аль-Фаринья. Сейчас уже так именовали всех выходцев из Вечерних стран независимо от национальности. Франков отличали два качества — римское христианство и то, что сюда они пришли как завоеватели. Евреям и мусульманам было дозволено работать, исповедовать свои религии, организовывать управление. Бейбарса эта терпимость франков, которой они очень гордились, сильно оскорбляла. Христиане явились из Вечерних стран, силой захватили землю, которую объявили святой, поработили тех, кто здесь жил испокон веку, и осели, жирея и радуясь награбленному добру. Галантность баронов, их окропленные душистой водой волосы и ниспадающие шелковые одежды не могли скрыть от Бейбарса грязь, принесенную из Вечерних стран, которую не сможет смыть все мыло Палестины.

Он возразил Кутузу:

— Я предпочел бы воевать с франками, мой повелитель, а не обмениваться посланиями.

Кутуз побарабанил пальцами по подлокотнику ложа.

— Эмир, пока нам лучше сосредоточить силы на одном враге. Монголы должны заплатить сполна за нанесенное мне оскорбление.

— И за восемьдесят тысяч мусульман, убитых ими в Багдаде, — добавил Бейбарс.

— Конечно, — помолчав, ответил Кутуз. Он осушил кубок и протянул слуге. — Но франки всегда относились ко мне с почтением.

— Они оказывают тебе почести, мой повелитель, потому что хотят вернуть земли, захваченные монголами. Не желая поднимать свои мечи, они позволяют нам сражаться за их земли.

Бейбарс спокойно выдержал взгляд Кутуза. В шатре повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь шагами слуг и приглушенным шумом лагеря. Султан первым отвел глаза.

— Ты получил приказ, эмир.

Бейбарс промолчал. Придет время, и Кутуз поймет важность его предложений.

— А как же с наградой, мой повелитель?

Кутуз одобрительно кивнул и откинулся на подушки. Напряжение в шатре мгновенно испарилось.

— Ты заслужил щедрую награду, Бейбарс. — Он кивнул одному из советников: — Пусть наполнят сундук с золотом для эмира.

— Но не золота я взыскую, мой повелитель.

Кутуз нахмурился:

— Нет? Тогда чего же ты хочешь?

— Стать правителем Алеппо, мой повелитель.

Кутуз долго молчал. Сзади советники беспокойно переминались с ноги на ногу.

— Ты просишь город, который во власти монголов?

— Это продлится не очень долго, мой повелитель. Мы разгромили одну треть их войска и двинемся дальше.

Улыбка Кутуза растаяла.

— Что за игру ты затеял?

— Это не игра, мой повелитель.

— Почему ты просишь такую награду? Что будешь делать с Алеппо, имея самым заветным желанием повести мою армию против христиан?

— Положение правителя этому не мешает.

Кутуз скрестил на груди руки.

— Эмир, я не понимаю, почему ты желаешь получить в правление город, с которым у тебя связано много тяжелых воспоминаний?

Бейбарс замер. Он знал, что Кутузу известно о каждом приближенном почти все, но не ожидал, что ищейки султана разнюхали и о его пребывании в Алеппо.

Кутуз чуть улыбнулся, довольный, что надавил на больное место.

— Я служу с восемнадцати лет, сначала твоим предшественникам, а теперь тебе, вселяя страх во врагов ислама. — Низкий глубокий голос Бейбарса заполнил шатер. Приближенные и слуги замерли. — В битве при Хербии я вел передовой отряд, и мы убили пять тысяч христиан. У Мансуры я участвовал в пленении короля франков Людовика, где мой отряд убил три сотни его лучших рыцарей.

— Я благодарен за все для меня сделанное, эмир Бейбарс, но боюсь, что не смогу пожаловать тебе этот город, даже если он станет моим.

— Так где же твоя благодарность, мой повелитель? — Бейбарс с трудом сдерживался. — Ведь я помог тебе стать султаном.

Кутуз быстро поднялся с ложа, сбрасывая подушки.

— Ты забылся, эмир! Видно, Аллах лишил тебя разума! — Он поднялся на возвышение и уселся на трон, ухватившись за львиные головы.

— Прости меня, повелитель, но, думаю, я заслужил такую награду.

— Прочь с глаз моих! — бросил Кутуз. — Иди и поразмышляй в одиночестве над тем, как подобает атабеку разговаривать с султаном. Ты никогда не получишь Алеппо, Бейбарс. Ты меня слышал? Никогда!

Краем глаза Бейбарс заметил, как несколько гвардейцев вышли вперед. Кисти на рукоятях сабель. Он заставил себя поклониться Кутузу и стремительно вышел из шатра, крепко сжав в руке свиток.

Бейбарс скакал через лагерь, и мамлюки в страхе разбегались в стороны — такую он излучал ярость. Солнце село. Из ущелья в пурпурное небо взмывали языки пламени. Там горели погребальные костры. Пустыню оглашали веселое пение, смех и женский визг.

Он откинул полог своего шатра. Вошел. К нему двинулся худощавый атабек с простым открытым лицом.

— Привет тебе, эмир! Мы не были рядом во время битвы, но я уже слышал много рассказов о твоей доблести.

Бейбарс передал сабли слуге. Затем обнялся с атабеком.

— В лагере воины не устают славить тебя. — Атабек направился к низкому дивану, к столику, где на блюдце лежали фиги и сдобренное пряностями мясо. — Снимай скорее доспехи, мы отпразднуем победу.

— Нет настроения праздновать, Омар.

— Что-то случилось, эмир?

Бейбарс бросил взгляд на слуг. Один принялся чистить его сабли, двое мешали в жаровне древесный уголь, еще один наливал воду в серебряный таз.

— Оставьте нас.

Слуги мгновенно покинули шатер. Бейбарс швырнул свиток на сундук, сбросил на пол пропитанный кровью плащ, тяжело опустился на диван, схватил кубок с кумысом и сделал большой глоток. Перебродившее кобылье молоко смягчило горло.

Омар сел рядом.

— Так что случилось, садик? Впервые за восемнадцать лет я вижу тебя таким после победы. Кто тебя расстроил?

— Кутуз.

Омар молча выслушал рассказ Бейбарса о разговоре с султаном. Затем покачал головой:

— Кутуз тебя боится. Его раздражает твоя слава атабека. В армии не забыли, как ты участвовал в свержении власти Айюбидов. Кутуз правит всего год, это очень мало. Он боится, ты захочешь больше, получив Алеппо. Захочешь посягнуть на трон.

— Он правильно боится, Омар, — тихо проговорил Бейбарс. Настолько тихо, что Омар подумал, что ослышался.

— Что ты сказал, садик?

Бейбарс вскинул на него глаза:

— Я убью его и посажу на трон более достойного правителя, который ценит своих воинов и поведет их к заслуженной победе.

— Надо отдохнуть, садик, — пробормотал Омар. — Поспи, и гнев утихнет.

Бейбарс встал, задернул полог шатра. Вернулся к дивану.

— Ты самый близкий мне человек, Омар. Почти как брат. Неужели тебя смутили мои слова? Ведь ты присутствовал во время убийства Тураншаха, последнего из Айюбидов. Вот этой рукой я его прикончил. Она не дрогнет и сейчас.

— Да, — тихо ответил Омар. — Я помню.

Он посмотрел в глаза Бейбарсу и понял — его друг решился. Такая же решимость во взгляде горела у него и тогда, десять лет назад.

После завоеванной Бейбарсом победы над франками при Мансуре войско султана встало лагерем на берегу Нила. Омар был младшим атабеком полка Бари под командой Бейбарса. Этот полк тогда был гвардией султана Айюба, чьи предки собрали и обучили армию мамлюков. Айюб умер накануне битвы при Мансуре. На трон взошел его наследник, молодой Туран-шах. Мамлюки уже дважды разбили франков и полагали, что их мужество достойно награды, но Тураншах совсем не знал людей, спасавших его трон и изгнавших захватчиков. Он наградил чинами не их, а своих приближенных. Через несколько дней мамлюки во главе с Бейбарсом напали на его шатер, когда там шел пир. Тураншаху удалось скрыться в башне на берегу Нила. Ее подожгли, и султан прыгнул в реку. Стоя по горло в воде, он жалобно молил о пощаде. Но Бейбарс настиг его и вонзил в живот кинжал. Так закончилось правление династии Айюбидов, и мамлюки из рабов превратились в хозяев Египта. Омар запомнил исказившееся до неузнаваемости от ненависти и гнева лицо Бейбарса.

Он покачал головой:

— Сейчас не получится. Кутуза хорошо охраняют. Тебя убьют.

— Получится! — произнес скрипучий голос из угла. — Еще как получится! — Следом раздался хриплый смех, больше похожий на кашель.

— Подойди, — приказал Бейбарс.

Из тени выполз старик, скалясь беззубой улыбкой. Он был одет в потрепанный, подпоясанный цепью полотняный халат. Волосы спутаны, темная кожа сморщена, как иссохший фрукт. Босые ноги с желтыми ногтями обезображены рубцами. Один глаз затянут молочной пленкой катаракты.

Это был прорицатель Бейбарса, Хадир. С цепи у него свисал кинжал с красным рубином в золотой рукоятке. Кинжал свидетельствовал о былой принадлежности старика к воинам-ассасинам. После смерти пророка Мухаммеда приверженцы ислама разделились на два непримиримых течения — суннитов, составлявших большинство, и шиитов. В этой последней ветви в Персии еще до Первого крестового похода возникла изуверская секта ассасинов, поставивших целью тотальное уничтожение неверных и немало в этом преуспевших, действуя где кинжалом, где ядом. Базировались они высоко в сирийских горах, где точно — никто не знал, и наводили ужас как на крестоносцев, так и на арабов, турок, монголов. Члены секты отличались искусностью в своем ремесле и не гнушались убивать за деньги — правда, большие.

Хадира изгнали из секты. Причину, кажется, не знал даже Бейбарс. Старик появился в Каире в этом же самом потрепанном халате вскоре после назначения Бейбарса атабеком полка Бари и пошел к нему в услужение.

Хадир приблизился, и Омар увидел обвившую руку прорицателя гадюку.

— Что скажешь? — спросил Бейбарс.

Хадир присел на корточки, долго наблюдал за поведением змеи, потом вскочил на ноги, вперив глаза в Бейбарса.

— Убей Кутуза. Армия тебя поддержит.

— Ты уверен?

Хадир захихикал и уселся на пол, скрестив ноги. Большим и указательным пальцами он сжал голову змеи, снял с запястья и, что-то прошептав ей, отпустил. Гадюка устремилась к Бейбарсу. Омар напрягся, когда она проползла рядом. Яд у этих тварей был очень сильный.

Гадюка свернулась кольцом у ног Бейбарса, и Хадир хлопнул в ладоши.

— Видишь! Она дает тебе ответ!

— Зачем ты позволяешь ему колдовать? — негромко проговорил Омар. — Разве Аллах это одобряет?

— Этот дар ниспослан ему Аллахом, Омар, и его пророчества всегда сбывались. — Бейбарс наблюдал, как змея скользила между его ног в темноту под диваном, но в самый последний момент размозжил сапогом ей голову. Затем посмотрел на Хадира, который ковырял болячку на ноге. — Ты сказал, армия поддержит. А как быть с гвардией? Она наверняка окажется на стороне Кутуза.

Прорицатель пожал плечами и поднялся на ноги.

— Да, но их верность можно купить за золото. А добычу сегодняшней битвы стерегут твои люди. — Он подошел к дивану, поднял мертвую змею. Хмуро оглядел раздавленную голову и убрал в карман халата. Глянул на Бейбарса с выражением, чем-то напоминающим отцовскую гордость. — Тебя ждет великое будущее, атабек. Народы склонятся к твоим ногам, и многие рыцари падут, и ты встанешь над ними всеми на мосту из черепов, запрудивших реку крови. — Он опустился перед Бейбарсом на колени и понизил голос до шепота: — Убей Кутуза — сам, вот этими руками — и станешь султаном!

Бейбарс коротко рассмеялся.

— Султаном? Хм, тогда Алеппо станет песчинкой среди моих сокровищ.

После свержения Тураншаха тогдашний султан Айбек не вознаградил должным образом Бейбарса. Он служил ему скрепя сердце, а затем помог взойти на трон Кутузу. Однако новый султан не оправдал ожиданий.

Бейбарс поднялся с дивана и выглянул из шатра. Над пустыней в небе, окрашенном пламенем погребальных костров, поднялась красная луна. Вдали угадывались черные вершины холмов. На юге стальным блеском отливало озеро Голиафа. Давным-давно в эту долину явились франки со своими крестами, сокрушая все огнем и мечом. Саладин окружил их армию, но в озере оказалось много рыбы. Они выжили. Тогда султану пришлось отступить. С тех пор уже почти два века франки безжалостно хозяйничают на этой земле. В местах поклонения мусульман в грязи роются свиньи.

Глядя на озеро, Бейбарс почувствовал, как отчаяние в душе сменила надежда. В ушах звучали слова Хадира. Ему предназначено Аллахом покончить с владычеством франков. Он чувствовал это всем нутром.

— Я стану султаном, — пробормотал Бейбарс, — и изгоню отсюда варваров-франков. Пожирателям падали будет чем поживиться.

Подошел Омар, встал рядом.

— Я знаю, ты жаждешь крови франков. Но не принимай их за глупых дикарей. Они закаленные воины и хитрые стратеги. Победить их непросто.

Бейбарс повернулся.

— Ты не прав. Они настоящие дикари. Там у себя, в Вечерних странах, живут в жалких лачугах как свиньи. И обычаи у них грубые и мерзкие. Они пришли сюда, увидели красоту наших городов и людей, восхитились нашей ученостью. Им захотелось иметь все это. Крестоносцы явились в эти края не ради своего Бога, а за добычей. — Бейбарс прикрыл глаза. — Их ждет отмщение за каждый день, что они провели на наших землях.

— Но султан намерен воевать с монголами, — сказал Омар.

— Их мы разобьем быстро. А потом разберемся с Кутузом. — Бейбарс сжал плечо Омара. — Ты будешь со мной?

— Нет нужды об этом спрашивать.

— Тогда бери все золото, какое у меня есть, — он показал на сундук, — и подкупи кого возможно. Не скупись, плати хорошо. Кутуз должен остаться без поддержки.

— А что потом?

— Потом? — Бейбарс бросил взгляд на Хадира, присевшего на корточки у жаровни. — Потом мы начнем готовиться к войне.

4

Нью-Темпл, Лондон

14 сентября 1260 года

Деревянные мечи трещали, ударяясь друг о друга. Уилл сильнее сжал рукоятку, пытаясь ослабить отдачу. Его противник, золотоволосый сержант Гарин де Лион, поскользнулся в грязи. Последние три дня шел сильный дождь, и все поле было покрыто оспинами коричневых луж. Справа оно простиралось до самой Темзы, где воду скрывала густая бахрома тростниковых зарослей и кустов. Сзади и слева находились здания прицептория, едва видные в тумане. Несмотря на промозглый воздух, по лицам мальчиков стекал пот. Спина противно чесалась в том месте, где Уилл подоткнул сзади тунику. Он отбил меч Гарина и, сделав ложный выпад влево, нанес удар.

Гарин отбил меч и попятился, не сводя темно-голубых глаз с Уилла.

— Я думал, вы, шотландцы, самые закаленные воины Британии.

— Я только разогреваюсь, — ответил Уилл, начиная обходной маневр. — И еще надо решить, кто ты сегодня.

Гарин улыбнулся:

— Насчет тебя я уже решил. Ты сарацин.

Уилл прищурился:

— Опять? — Он поднял меч. — Отлично. Тогда ты госпитальер.

Гарин сплюнул на землю и фыркнул. Рыцари ордена Святого Иоанна Иерусалимского, основатели лечебниц для пилигримов, ожесточенно соперничали с тамплиерами. Оба воинствующих ордена состояли из благородных христиан, сражающихся за веру, но это не мешало им враждовать из-за земель, конкурировать в торговле и прочих делах.

Уилл сделал выпад. Гарин увернулся и нанес ответный удар. По голове. Пригнувшись, Уилл отбил меч.

— Стоп!

Тяжело дыша, мальчики разошлись. К ним прошагал рыцарь-наставник. Мантия внизу была заляпана грязью.

— Де Лион, ты забыл о цели поединка: не убить противника, а разоружить.

— Извините, сэр. — Гарин наклонил голову. — Удар получился неточный.

— Вот именно, — согласился рыцарь.

На месте отсутствующего глаза у него находилась потертая кожаная заплатка, но взгляд от этого не казался менее твердым.

Рявкнув: «Продолжайте!» — рыцарь вернулся к краю поля, где стояли в ряд шестнадцать мальчиков, ровесников Уилла и Гарина.

В ордене мастерству сражаться на мечах обучали далеко не всех сержантов. Многие никогда не станут рыцарями. Это будущие повара, кузнецы, портные и конюхи в многочисленных прицепториях и командорствах. Рыцарями ордена могли быть только мальчики из благородных семей, дети рыцарей. К восемнадцати годам они должны полностью подготовиться к битвам. Цикл из трех основных предметов, которым обучали в средневековой школе, так называемый тривиум — риторика, грамматика и логика, — для этих сержантов считался не главным. Единственное, что требовалось знать наизусть, — это все шестьсот пунктов устава. В итоге к пятнадцати годам мальчики умели скакать верхом во весь опор, со щитом и в доспехах, но редко кто мог написать свое имя. Уилл и Гарин были исключением.

Подняв видавший виды меч, Уилл повернулся к Гарину. Тот попробовал атаковать. Уилл увернулся от первого выпада, но с помощью серии коротких колющих ударов Гарин заставил его попятиться. Уилл отбил атаку, и они сошлись снова. Скрестив мечи, напирали друг на друга, не желая уступать ни пяди. Изо рта в воздух поднимался белый пар. От постоянного перемешивания ногами грязь превратилась в черную слизь. Издав воинственный возглас, Уилл сделал выпад. Неожиданно Гарин поскользнулся и начал падать. Уилл быстрым движением выбил у него меч и приставил острие своего к горлу. Сержанты на краю поля одобрительно зашумели.

Рыцарь-наставник утихомирил их резким взмахом руки.

— Бой похвалы недостоин. — Он посмотрел на Уилла и Гарина. — Покиньте поле.

Уилл убрал меч и подал Гарину руку. Тот поднялся и нашел свой меч. Они, в промокших рейтузах и туниках, побежали к краю поля.

Рыцарь-наставник повернулся к сержантам:

— Кемпбелл защищался слабо, хотя открытая атака де Лиона была беспорядочной и легко предсказуемой. — Он строго посмотрел на Уилла. — Не следовало прибегать к такому грубому приему, которым ты побил де Лиона. Одна сила, и никакой техники. Но по крайней мере ты использовал преимущество в территории. — Рыцарь перевел взгляд на Гарина. — А ты, де Лион, я вижу, вообще на ногах держаться не можешь. — Гарин собрался ответить, но рыцарь махнул рукой двум сержантам: — Брокарт и Джей. Займите их места.

— Твой дядя в обычном настроении, — проговорил Уилл, разминая усталые мускулы.

— Наверное, переживает насчет завтрашней встречи. — Гарин повернулся к Уиллу. — Я слышал, ты тоже там будешь.

Уилл не ответил. Достаточно ему наказаний. С утра чистил стойла, потом седла до блеска. Потом еще идти чинить паруса и снасти. Мозоли на руках не проходят.

Гарин наклонился ближе и понизил голос:

— Со мной говорить можно. Я тоже понесу дядин щит.

Уилл слабо улыбнулся.

— Извини, но Овейн строго наказал никому об этом даже не заикаться.

— Мой дядя тоже. Но сегодня утром он вспомнил о твоем предполагаемом присутствии и почему-то рассердился. — Гарин виновато посмотрел на Уилла. — Ему вроде не нравится, что тебя назначили участвовать в таком важном деле.

Уилл бросил взгляд на угрюмого рыцаря, показывающего сержантам на поле прием боя. Жак де Лион, отставной командор тамплиеров, сражался с мусульманами в битвах при Хербии и Мансуре. На первой лишился глаза от удара сабли мамлюка, а на второй погиб почти весь его отряд, три сотни братьев-рыцарей. В Нью-Темпле сержанты прозвали его Циклопом. Но это прозвище следовало произносить шепотом, потому что, по слухам, сержант, в последний раз осмелившийся произнести его открыто, теперь кормит мух в далекой деревне в шести лигах от Антиохии.

— Что бы я ни делал, твоему дяде все не нравится.

— Но мне сейчас от него тоже досталось, — пробормотал Гарин. Он принялся грызть и без того обкусанный ноготь, наблюдая, как два сержанта кружат по полю друг против друга. Гарин снова посмотрел на Уилла. — Будь поосторожнее. Он сказал, если ты еще раз нарушишь устав, тебя изгонят из ордена. Говорил очень уверенно.

Сержанты на поле наконец сошлись. Брокарт, пониже ростом, с криками отбивался от неуклюже наседающего Джея. Затем треснул его по бедру концом меча.

— По крайней мере мы сражались лучше, — сказал Уилл, когда сержанты бросили мечи и взялись бороться.

— Ты слышал мои слова?

Уилл повернул голову.

— Что?

— Я сказал, — обиженно протянул Гарин, — тебе надо взяться за ум. Поспал лишний час и теперь уже десять дней за это расплачиваешься. Мы же в последнее время почти не видимся.

— Я вовсе не проспал, а… — Уилл замолк, затем шепотом рассказал другу о посвящении в рыцари, за которым подглядывал с Саймоном.

— Ты с ума сошел! — возмутился Гарин.

— Мне хотелось увидеть.

— Ну и увидишь, когда придет время.

— Через пять лет? Ты забыл, как мы мечтали узнать о происходящем на посвящении? — Уилл сделал гримасу. — Я бы досмотрел до конца, но пришел этот длинноносый.

— А, Саймон? — недовольно спросил Гарин. — Его-то зачем с собой потащил?

— Вдвоем легче, если застукают. — Уилл посмотрел на Гарина и быстро добавил: — Я бы позвал тебя, но заранее знал твой ответ.

Гарин покачал головой, вроде бы успокоившись.

— Конечно, грех приглядывать за посвящением в рыцари, но одно дело ты, и совсем другое — присутствовавший при этом конюх.

— Но Саймон носит такую же тунику, как и мы.

Гарин вздохнул.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Саймон — сын кожевника. А мы — сыновья тамплиеров. Он никогда не будет рыцарем.

Уилл пожал плечами:

— Но я сам благородный только наполовину. Вторая половина у меня такая же, как у любого конюха.

Гарин негромко рассмеялся.

— Это неправда.

— Почему? Мой дедушка рыцарем не был, только отец. А мать вообще дочь купца. Вот ты настоящий потомственный аристократ.

— Твой отец рыцарь, и этого достаточно, чтобы считаться благородным.

Туника Гарина чуть сползла, открыв багровый синяк ниже ключицы.

— Откуда это у тебя? — спросил Уилл, показывая на синяк.

Гарин поправил тунику.

— Это ты вчера зацепил своим мечом.

На поле Брокарт разоружил Джея, треснув мечом по запястью. Мальчик вскрикнул от боли и уронил меч. Жак отправил их в строй. Сержанты замерли. В конце занятий рыцарь-наставник наказывал худших. Самым суровым наказанием обычно было пробежать вокруг поля десять раз. Уиллу беспокоиться было нечего. Жак его, конечно, не любил, но после занятий никогда не наказывал.

Рыцарь-наставник медленно двинулся вдоль строя, оглядывая каждого. Остановился перед Гарином.

— Де Лион. Побежишь сегодня ты.

Гарин вздрогнул. На лицах сержантов отразилось недоумение. Больше всего был сбит с толку Брокарт, сражавшийся сегодня хуже нельзя.

— Сэр… — начал Гарин. Как и Уилл, он никогда прежде не получал наказаний.

— Слышал меня? — хрипло бросил Жак. — Двадцать кругов.

— Да, сэр, — пробормотал Гарин. — Спасибо.

Он вышел из строя.

— Это несправедливо, — прошептал Уилл, трогая его за руку.

Прошептал совсем тихо, но Циклоп каким-то чудом услышал.

— Кемпбелл! — Уилл вскинул голову. — Что ты сказал?

— Не понимаю, о чем вы, сэр?

Жак прищурил единственный глаз:

— Не прикидывайся. Что ты сказал де Лиону?

Уилл бросил взгляд на Гарина.

— Ничего особенного, сэр. Я только… удивился, почему вы наказали Гарина, сэр. Разве он сражался хуже всех?

— Понимаю, — спокойно произнес Жак после долгого мучительного молчания. Но именно это спокойствие и предвещало грозу. — В таком случае кто же, по-твоему, заслуживает наказания?

Уилл молчал.

— Давай же, Кемпбелл. Ты говоришь, де Лион худшим сегодня не был. Назови того, кто был. — Жак схватил Уилла за руку и вытащил из строя. Поставил рядом с собой. — Говори!

Уилл стрельнул глазами в сторону Брокарта и Джея.

— Так кто? — с напором спросил Жак.

Уилл долго молчал. Наконец отрицательно покачал головой:

— Не знаю, сэр.

— Не знаешь? — Голос Жака хлестнул как кнут. — Говори!

— Я не знаю, кто был сегодня худшим, сэр.

— Конечно. — Жак сухо улыбнулся. Повернулся к строю и ткнул пальцем в Уилла. — Как может что-то понимать в искусстве боя этот сержант, никогда не бывавший в битвах и имеющий благородную родословную всего в одно поколение?

Джей ухмыльнулся. Гарин уткнулся взглядом в землю.

— В будущем, Кемпбелл, — произнес Жак, подходя вплотную к Уиллу, — держи свое мнение при себе. Так для тебя полезнее. — Он наклонился. — И никогда больше не подвергай сомнению мои решения. — Капелька слюны попала на щеку Уилла.

Жак выпрямился.

— Де Лион! Кемпбелл только что присудил тебе еще десять кругов.

Уилл ошеломленно посмотрел на рыцаря-наставника. Гарин тихо пробормотал слова благодарности за наказание и побежал. Лицо Уилла горело. Он посмотрел вслед Жаку, шагающему к зданиям прицептория. Руки сжались в кулаки. Очень хотелось сбить с лица Циклопа эту самодовольную улыбку. Сержанты молча собирали вещи и уходили с поля. Уилл поймал несколько сочувствующих взглядов и несколько укоряющих. Посмотрел на Гарина, как он бежит, шлепая по грязи, вокруг поля, казавшегося сейчас больше, чем обычно. Через несколько секунд Уилл побежал вслед за ним.


Жак перебирал свитки на столе. Наконец нашел донесение и снова прочел, напрягая глаз. В соларе, как всегда, царил полумрак. Стол освещали слабый свет от свечи и луны в окне. Где-то у аркады заухала сова. Буквы на пергаменте начали расплываться. Жак устало откинул голову. Приподнял кожаную повязку и медленными круговыми движениями помассировал глубокую впадину, где прежде находился глаз. Она была вся в паутине тонких шрамов. После долгого чтения глаз начинал вроде как болеть, хотя Жак потерял его шестнадцать лет назад. Рыцарь просидел в соларе весь вечер, пропустил ужин и последнюю службу. Овейн уговаривал лечь в постель, ведь завтра важная встреча, но Жак хотел подготовиться так, чтобы Генрих не мог выкрутиться. Однако усталость взяла свое. Он отложил свиток, подошел к окну, подставил лицо свежему ветерку. Лунный свет сделал кожу пепельной, а черты лица еще более заостренными. Из-под аркады вылетела сова и исчезла за крышами.

В дверь постучали.

— Входи! — крикнул Жак. Голос хриплый после долгого молчания.

В дверях возник слуга в коричневой тунике. Вид встревоженный.

— Извините, сэр, я знаю, уже поздно, но к вам гость. Он… сэр, он настаивает, что у него неотложное дело.

Жак недовольно нахмурился. Он не любил, когда прерывали его занятия. И кого это принесло в такую пору?

— Впусти.

Слуга посторонился, и в солар вошел высокий человек в потрепанном сером плаще. Сбросил глубоко надвинутый на глаза капюшон и наклонил голову.

— Хасан, — пробормотал Жак.

— Вам что-нибудь принести, сэр? — нерешительно подал голос слуга. — Угощение для вашего… — он бросил взгляд на человека в сером, — гостя?

— Нет, — ответил Жак, не отрывая взгляда от вошедшего. — Оставь нас.

Слуга с облегчением поклонился и закрыл за собой дверь. Спеша по коридору, он несколько раз быстро перекрестился.


Шотландия

19 июня 1257 года

Уилл стоит в дверях кухни, ухватившись за косяк. В очаге потрескивает пламя. На столе при пламени свечей серебрятся семь очищенных белорыбиц. Мать поджарит их для вечерней трапезы. За обеденным столом, вытянув ноги, сидит Джеймс Кемпбелл. Уилл видит лицо отца в профиль. Длинный прямой нос, энергичная челюсть. С боков волосы тронуты сединой, но борода черная как вороново крыло. Взгляд Джеймса устремлен в сторону открытой двери, откуда тянет ароматными травами. Днем видны поле и лес, простирающийся до Эдинбурга, в ясную погоду предстающего серым пятном на горизонте. Но теперь там темно. Ветер доносит слабое журчание ручья, текущего по скалистой лощине к озеру в нескольких милях отсюда.

Джеймс только что вернулся из Балантродоха, шотландского прицептория ордена, где провел неделю. Он служит там счетоводом. На спинке кресла висит его черная мантия. Женатые рыцари носили черные мантии, ибо, разделив постель с женщиной, они лишались целомудрия, то есть не были достаточно чистыми для белых мантий. Но теперь право стать рыцарями получили только сыновья тамплиеров. А рыцарство не за добродетели, а по праву рождения дало женатым мужчинам возможность носить те же одежды, что и их целомудренные братья. Уилл задержался у двери, наблюдая за отцом. Он немного волнуется, потому что отец позвал его необычно серьезным, даже торжественным тоном. Из соседней комнаты слышится смех — старшие сестры, Элис и Ида, играют с самой младшей, Мэри.

Джеймс Кемпбелл наконец видит сына и улыбается:

— Иди сюда, Уильям. Я кое-что для тебя приготовил.

Уилл садится за стол. Отец прикрывает своей большой ладонью его кисть. Длинные пальцы немного запачканы чернилами, коричневыми, потому что их делают из дубильного орешка. Отцу приходится много писать, он ведет главную счетоводную книгу прицептория. Поэтому ладони у него мягкие, не как у рыцарей, которых видел Уилл. У этих кожа на ладонях мозолистая, шершавая от постоянного общения с мечом. Но Джеймс — отличный воин, не хуже любого другого рыцаря. Уилл считал — даже лучше. К тому же отец — ученый, прочел много книг, сведущ в математике, говорит на нескольких языках. Уилл однажды слышал, как он произнес фразу на каком-то странном мелодичном наречии. Затем пояснил, что это арабский язык сарацинов.

— Помнишь, я говорил тебе о наследстве, оставленном твоим дедом после смерти?

Уилл подумал об усадьбе, где они сейчас живут. Раньше она принадлежала деду. Ангус Кемпбелл скончался богатым виноторговцем. Много лет тесно сотрудничал с тамплиерами, передал ордену своего сына. Именно богатство отца помогло Джеймсу стать рыцарем. Состояние Ангус завещал ордену, а усадьбу — сыну.

— Наш дом?

— Нет, не дом. Совсем другое.

Уилл мотает головой:

— Тогда не знаю.

Джеймс встает, направляется к очагу, где прислонена к стенке какая-то странная кочерга. Приносит, кладет на стол. Уилл разглядывает ее и видит, что это вовсе не кочерга, а меч, фальчион. Расширяющийся к концу короткий кривой клинок покрывали множество царапин. Сразу видно, оружие побывало в сражениях. Рукоять крест-накрест переплетена серебряной проволокой, для лучшего захвата, а ее головка сделана в форме диска.

Уилл смотрит затаив дыхание.

— Этот меч в нашем роду переходит по наследству. Твоему деду его передал отец, а он перед смертью — мне. Теперь меч твой, Уильям.

— Неужели настоящий?

— Конечно. Ты же не будешь весь век сражаться палкой. — Джеймс улыбается. — День, когда ты применишь его в битве, еще далеко, а может, с Божьей помощью, он не наступит никогда. Но с сего момента это твое оружие. Я разговаривал с магистром Балантродоха, он согласился принять тебя сержантом.

Уилл проводит пальцами по рукояти. Она теплая, потому что меч нагрелся у огня.

— А это обязательно?

— Что?

— Идти в Балантродох.

Джеймс внимательно смотрит на сына.

— Я учил тебя всему, что знал: грамоте, верховой езде, владению оружием. Теперь пришла пора передать моего сына более опытным наставникам. — Он улыбается. — Уильям, однажды тебя посвятят в рыцари ордена, и дай Бог быть мне в этот момент рядом.

До Уилла наконец доходит смысл сказанного. Он будет сержантом в ордене тамплиеров. Отец начал рассказывать об ордене, когда мальчик еще не научился ходить. Самое могучее сообщество на земле, кроме, конечно, самой Церкви. Ночью в постели Уилл грезил — он станет рыцарем, как отец. Таким же отважным воином, высоким духом и щедрым душой.

— А мы успеем закончить лодку? — вдруг спрашивает он.

Джеймс смеется и лохматит сыну волосы.

— В Балантродох ты отправишься не завтра, а примерно через год. Будет время закончить лодку.

— Джеймс, это меч твоего отца?

Уилл оглядывается и видит мать с горшком мятного настоя. Она высокая, в простом платье из крашеной шерсти, волосы цвета черешни. Живот выпирает из платья, там новое дитя ждет своего часа появиться на свет. Сзади прыгает Мэри, восьмилетняя сестра Уилла.

— Да, Изабел, — отвечает Джеймс, взяв Мэри на руки и подбрасывая в воздух. Она радостно вскрикивает. — Но теперь меч принадлежит Уильяму.

Изабел вскидывает брови и ставит горшок на стол.

— Даже мечу самого папы на столе не место.

Джеймс отпускает Мэри и притягивает к себе Изабел. Сажает на колени. Она притворно сопротивляется. Шлепает мужа по голове.

— Не будет ужина, пока ты не уберешь отсюда эту железяку и не отпустишь меня.

Джеймс притворно ужасается:

— Какое кощунство, о женщина! Ведь это оружие нашего клана!

— Отец, наш клан закончился на дедушке, — раздается голос старшей дочери, Элис, появившейся на кухне вместе с Идой. Они темно-рыжие, как и мать.

— Ты права, — согласился Джеймс. — Твой дед разорвал связи с кланом, но все равно этот меч — наша фамильная ценность. — Отец спускает Изабел с коленей, берет меч. — Смотрите. Настоящая шотландская сталь. — Сильно взмахивает мечом. Задевает горшок на столе, который летит в угол, где с шумом разлетается на куски. Уилл громко смеется.


Нью-Темпл, Лондон

15 сентября 1260 года

Рукоять холодила пальцы. Под серебряной проволокой виднелась ржавчина, да и сама проволока немного ходила туда-сюда. Сержант на койке рядом громко захрапел. Уилл поморщился. Вдоль стен стояли койки еще восьми сержантов, с которыми он делил опочивальню — мрачное помещение с низким потолком, где темно в любое время суток. Но таковы все жилища сержантов. Каждая койка была покрыта грубым шерстяным одеялом. Напротив располагались два больших шкафа, для одежды и имущества, и стол со свечой. На узких окнах колыхались шторы из мешковины. С Темзы дул пронизывающий влажный ветер, принося запахи моря. Уилла, облаченного в нижнюю рубаху и рейтузы, как обычно для сна — сержантам и рыцарям запрещалось ложиться в постель обнаженными, — холод все-таки заставил накинуть на плечи короткий зимний плащ. На стенах качались тени. В пространстве между потолочными балками время от времени вспыхивала серебром паутина.

Уилл осторожно положил меч на койку и подтянул к груди колени, морщась от боли в спине. Саднили натертые ноги. Уже за полночь, но, даже весь измочаленный, он не мог заснуть. Не давали нахлынувшие мысли.

Там, на турнирном поле, первые несколько кругов они с Гарином пробежали в молчании. Наконец тот спросил:

— Зачем ты это делаешь?

Уилл пожал плечами:

— Просто не могу оставить тебя здесь одного.

Вот и все. А потом они побежали рядом, разговаривая и смеясь, подбадривая друг друга. Пусть круги, казалось, никогда не кончатся и ноги болят — не беда. Мальчишки решили продолжить бунт. Залезли в сад, набрали слив. Спрятались за часовней и принялись жадно их есть. Солнце быстро высушило их одежду.

Уилл не переставал удивляться, как все изменилось.

Он увидел Гарина два года назад утром, когда прибыл в главный прицепторий Британии, Нью-Темпл. Здесь серьезно заболел счетовод, и Джеймса Кемпбелла призвали его заменить. Так они попали сюда. Уилла отвели на турнирное поле, где представили сержантам, с которыми ему предстояло провести семь лет жизни. Гарин прибыл немного раньше. С появлением Уилла число сержантов в их группе стало четным, и его назначили партнером Гарина в обучении искусству боя. Сержанты обступили Уилла, начали расспрашивать. Лишь Гарин держался в стороне. Уилл не стал отвечать на вопросы, просто взял деревянный меч и начал выполнять команды Жака. За едой и в часовне подросток сидел один. Первое время у него в ушах постоянно звучали голоса клириков и капеллана, бормочущих отрывки из Священного Писания.

Так продолжалось примерно две недели. Вскоре сержанты потеряли к новичку интерес, решив, что он либо немой, либо чересчур высокомерный. Вот тут-то Гарин и начал обращать внимание на Уилла, не задавая при этом никаких вопросов — ни о доме, ни о родителях, ни о чем. Это отсутствие любопытства помогло Уиллу расслабиться. Они начали проводить время вместе, постепенно разговорились. Тень беды, следовавшая из Шотландии и никогда его не покидавшая, в присутствии Гарина отходила в сторону.

Уилл осмелел после того, как отец отбыл на Святую землю. Еще больше сблизившись, друзья начали бунтовать против жестокого режима прицептория и стремились нарушать правила где только возможно. Другие сержанты тоже нарушали, но, как любил повторять Овейн, Уилл с Гарином вместе представляли трут и кремень. Прошлой зимой, когда замерзло болото за северными воротами Лондона, друзья даже отважились среди ночи сбежать из прицептория, чтобы покататься на льду. Они видели, как это делают городские мальчишки. Привязав к подошвам ледышки кожаными ленточками, друзья провели несколько незабываемых часов. Носились по льду, пока не замерзли и окончательно не выдохлись.

Уилл потянулся за мечом, положил на колени, провел пальцем по лезвию. Невозможно вообразить, чтобы сейчас Гарин решился на такое. И все из-за дяди. Уилл даже забеспокоился, потому что друг отсутствовал на вечерней трапезе и на комплаториуме. Может быть, нужно что-то сделать? Но он ничего не мог сделать. Ничего. Потому что Жак — рыцарь, а он всего лишь бесправный сержант. Уилл сочувствовал Гарину. Очень скверно иметь такого дядю.

5

Нью-Темпл, Лондон

15 сентября 1260 года

Хасан окинул взглядом солар и присел на табурет. Жак сдвинул в сторону пергаменты и тоже сел. Взял кубок, другой протянул Хасану. Тот отрицательно помотал головой.

— Это вода, — сказал Жак улыбаясь.

— Спасибо. — Хасан принял кубок и тоже улыбнулся. — Мне редко доводится бывать в обществе друзей, и потому я настороженно отношусь к любому предложению, даже если его делают с самыми добрыми намерениями. Сломать привычку трудно. — Он припал к кубку. Это был первый глоток воды после дальней дороги. — Извини за неожиданный приход в столь поздний час, брат, но сообщить не было времени. — Хасан говорил по-латыни с большим акцентом. Некоторые слова Жак с трудом понимал. — Я прибыл в Лондон и сразу направился к тебе. На это ушло несколько часов.

Жак кивнул.

— Что привело тебя сюда, Хасан? Брат Эврар давно не шлет вестей.

Хасан поставил кубок на стол.

— Похитили «Книгу Грааля».

Жак редко встречался с Хасаном и привык к тому, что тот всегда вел разговор в спокойной манере. Но сейчас он ровным голосом произнес такое, во что невозможно было поверить.

— Когда это случилось? — спросил рыцарь после некоторого молчания. — И как?

— Двенадцать дней назад. Брат Эврар прятал книгу в хранилище. Оттуда ее похитил клирик.

— Известно кто? — спросил Жак, с трудом сдерживая нетерпение.

— За сундуками надзирали два старших клирика. Одного хранитель нашел вечером на полу, клирик лежал в бесчувствии. Придя в себя, несчастный рассказал, что услышал в хранилище какие-то звуки. Пошел посмотреть и увидел у сундука Дэниела Рулли, который вдруг подбежал и сильно ударил его по голове кружкой для сбора пожертвований.

— Значит, книгу похитил Рулли?

Хасан кивнул.

— Инспектор приказал обыскать прицепторий, а брат Эврар послал меня в город искать Рулли. Я настиг похитителя у ворот Святого Мартина.

Хасан рассказал Жаку, что произошло потом.

— Значит, его принудили к похищению?

— Он так сказал, брат.

Жак нахмурился:

— Если это правда, то, возможно, убийца тот, кто и склонил Рулли к похищению «Книги Грааля», или его пособник.

— Я тоже так думаю. Мне кажется разумным предположить, что Рулли собирался передать кому-то книгу и его убили, чтобы он не раскрыл имя совратителя. Книги при нем не было. Наверное, он ее спрятал, когда обнаружил погоню.

— Или успел передать.

— Не исключено. К сожалению, за убийцей последовать не удалось. Пришлось скрываться от городской стражи. Меня бы непременно схватили, застигнув у мертвого тела клирика ордена тамплиеров. Одного моего вида было бы достаточно для вынесения приговора. Потом я продолжил поиски, но ничего не нашел.

Жак молча допил вино и снова наполнил кубок.

— Когда я вернулся в прицепторий, — продолжил Хасан, — Эврар сообщил, что хранитель и два старших клирика ничего не знают о причинах похищения. Допросили сержанта, делившего с преступником опочивальню. По словам сержанта, Рулли последние несколько дней пребывал в какой-то тревоге. Но допрашиваемый твердил, что и ему о похищении неведомо. Не помогли даже угрозы заключения в Мерлан.

— Кто-нибудь знает, какая именно книга похищена?

— Никто. Объявили только о краже старинных документов, принадлежавших брату Эврару, и обвинили Рулли.

— Ну что ж, хотя бы это неплохо. — Жак залпом осушил кубок.

— После того как городские стражники явились в прицепторий сообщить об убийстве Рулли, инспектор решил, что похищение совершили из корысти. К дознанию призвали людей сенешаля, но ничего не нашли.

— Король, должно быть, поручит дознание первому министру?

— Инспектор настаивал.

Жак поднялся, налил еще вина.

— В хранилище парижского прицептория много бесценных сокровищ, по сравнению с ними данная книга — ничто.

— Да, но пропала именно она. — Хасан не сводил бархатистых глаз с рыцаря. — Позволь мне сказать прямо, брат.

— Конечно.

— Положение тяжелое, но сможет ли нашедший книгу понять ее смысл? Ведь для обычного человека это всего лишь еще один роман о Граале, хотя и с ересью.

— С ересью? — воскликнул Жак, возвращаясь к столу. — Слишком мягкое слово для обозначения ритуалов с жертвоприношениями и осквернением креста. Хасан, ересью полагают все идущее вразрез с самой малой крупицей учения Церкви. Я уверен, ты знаешь о происшедшем с катарами.

Гость кивнул. Их участь была ему известна, хотя Крестовый поход на катаров начался до того, как Хасан попал на Запад. Религиозная секта катаров возникла в южных регионах Французского королевства. Они признавали двух богов. Один воплощал высшую добродетель, другой — абсолютное зло. Признавая Ветхий и Новый Заветы, катары не считали их истинными источниками толкования веры, а лишь аллегориями. По их понятиям, мир создал бог зла. Стало быть, все в нем изначально порочно. И потому Иисус никак не мог быть даже частично человеком, ибо божественное ни в какой мере не может принадлежать порочному земному.

Свои обряды они противопоставили церковным, осуждая священников, погрязших в мирской роскоши. Быстрое распространение их учения встревожило Церковь. Катаров объявили еретиками. Крестовый поход длился тридцать шесть лет и закончился истреблением большинства членов секты. Шестнадцать лет назад пала последняя цитадель катаров, где по велению недавно учрежденной инквизиции на кострах сожгли двести мужчин, женщин и детей.

— А почему ты полагаешь, что книга попадет в руки обычного человека? — спросил Жак, ставя кубок на стол. — Я думаю, мы можем не сомневаться, что злодей, принудивший клирика к похищению, знает о принадлежности книги тайному братству. Иначе из хранилища похитили бы более ценную вещь.

— Но в ордене об этом ведает только горстка рыцарей, не говоря уже о чужаках.

— А слухи?

— Только слухи, — проговорил Хасан. — Душа храма — легенда. До сих пор никто не смог подтвердить ее существование.

— Потому что не нашли ни единого доказательства. Члены тайного братства дали обет под страхом смерти не выдавать наших секретов. А теперь исчезла эта книга. — Жак устало откинул голову. — Кто мог это сделать? Один из давних членов «Анима Темпли»,[7] не вернувшийся в братство после роспуска? Тот, кого больше не заботит данная когда-то клятва? Может быть, он не один, а их целая группа, кому почему-то не по нраву, что мы продолжаем наше дело? Может быть, «Книга Грааля» нужна похитителю, чтобы обвинить нас в ереси или шантажировать угрозой разоблачения? — Жак покачал головой. — Не заблуждайся, Хасан; пока книга не найдена, нам действительно грозит большая опасность. Если раскроют наши насущные планы, может погибнуть не только тайное братство, но и весь орден. Нас всех ждет костер, и пропадет то, над чем мы трудились почти сто лет. Если же Церкви станут известны конечные планы, тут, я думаю, даже инквизиция пока не придумала достаточно сурового наказания. — Жак поднес к губам кубок, но через секунду поставил не выпив. — Но без ордена, без его огромной мощи, мы не можем продолжать наше дело.

— Допустим, кто-то из бывших членов тайного братства выдал наши секреты, — откликнулся Хасан. — Но кому нужно губить нас или орден?

— За многие годы мы нажили много врагов. Люди завидуют силе и богатству. Орден подчинен лишь папе, ему одному. Над ним не властны никакие короли и властители. Мы — рыцари, и потому не платим налоги и церковную десятину. Нам даровано право открывать церкви, которые собирают пожертвования. Мы торгуем почти со всеми королевствами по эту сторону моря, и у нас большие связи с теми, кто живет по другую. Не приведи Господь вызвать наше недовольство. Одно это уже считается преступлением. А если кто-то ранит или, не дай Бог, убьет одного из нас, будет тотчас же предан Церковью анафеме. Ты спрашиваешь, кому это нужно? — Жак простер руки. — Госпитальерам, мамлюкам, купцам из Генуи или Пизы, нашим соперникам в торговле, королям и вельможам, тевтонским рыцарям. Список длинный.

— Я найду книгу, брат, — тихо произнес Хасан. — Даже если мне придется обшарить кровать самого короля Людовика.

Жак бросил взгляд на стол, заваленный пергаментами, с которыми он возился последние две недели. Теперь их содержание казалось ему мелким и незначительным.

— Как долго ты сможешь здесь находиться?

— Сколько тебе нужно, — ответил Хасан. — Хотя чем раньше я вернусь, тем лучше.

Жак прошел к шкафу у окна.

— В прицептории есть дела, требующие моего присутствия. К сожалению, от них нельзя отказаться. Будет много вопросов. Но я поеду с тобой в Париж, как только смогу. Помогу в поисках.

Он открыл двойные дверцы, полез за Библию на нижней полке, вытащил шкатулку. С верхней полки взял ключ, открыл шкатулку, вытащил небольшой кошель в виде кожаного кисета. Вытряхнул на ладонь несколько монет, протянул Хасану. Затем возвратил ключ и шкатулку на место.

— Я прикажу оседлать моего коня. На улице Фрайди в Уолбруке есть постоялый двор. Ищи вывеску с полумесяцем. Там тебя примут, если назовешь мое имя и дашь монету. Как только управлюсь с делами, я тебя призову.

Хасан слегка улыбнулся.

— Хорошо. — Он спрятал монеты в кошель на поясе. — Эврар будет доволен. Он послал меня, как только закончилось дознание ордена. Я знаю, Эврар надеется, что ты прибудешь вместе со мной.

— Да, я уверен, что капеллан будет доволен. Хотя и не покажет вида.

Хасан встал, полез в сумку, лежавшую все время на коленях.

— У меня к тебе еще одно дело, брат.

Жак наблюдал, как Хасан извлекает из сумки кожаный футляр для свитков, перевязанный проволокой, чтобы не раскрывался.

— Что это?

— Добрая весть.

Жак размотал проволоку, открыл кожаный футляр. Внутри находился свернутый кусок пахнущего морем пергамента. Он развернул исписанный аккуратным почерком лист, пробежал глазами несколько первых абзацев и посмотрел на Хасана.

— Действительно добрая весть. Признаться, не ожидал, что он добьется этого так скоро. Я могу оставить письмо у себя? Мне нужно все внимательно прочесть.

— Конечно.

Жак сунул письмо под свитки на столе и двинулся к двери.

— Пошли. Я провожу тебя на конюшню.


Река Темза, Лондон

15 сентября 1260 года

Стоило солнцу выглянуть из облаков, как река сделалась ослепительно серебристой. Король Англии Генрих III прикрыл глаза. Несмотря на ранний час, было на удивление тепло. Это доставило удовольствие как монарху, так и его свите, пажам, писцам и стражникам, застывшим на скамьях или стоявшим неподвижно. Капитан королевской барки громко выкрикнул, повелевая лодке справа по носу убраться с пути. Темза кишела рыбацкими лодками и баркасами купцов, поэтому команде громоздкого гребного судна приходилось прокладывать себе путь по реке с криками.

Генрих потрогал лысеющую голову. Вроде припекает. Воротник и манжеты его роскошного бархатного костюма, отделанные волчьим мехом, хорошо защищали от холода, но он все равно немного мерз. Король беспокойно задвигался на подушке, пытаясь поймать взгляд старшего сына, сидевшего рядом, но принц Эдуард внимательно разглядывал гребцов, отчаянно пытавшихся уберечь свою лодку от столкновения с королевской баркой. Генрих повернулся к сидящему слева бледному пожилому человеку в черном плаще и шляпе. На лице мужчины в черном застыло выражение недовольства.

— Вы плохо переносите плавание по реке, лорд-канцлер?

— Нет, мой король. Меня огорчает цель плавания.

— По Темзе самый быстрый путь из Тауэра до Темпла, — быстро проговорил Генрих, как будто канцлера заботило именно это. Взмахом руки велел убираться пажу, подошедшему с подносом напитков.

— По крайней мере на этом пути уединения больше, чем если бы мы поехали в карете, — заметил канцлер. — И на том спасибо. Не нужно, чтобы нас видели по дороге в Темпл, ибо всем хорошо известно, что вы должник рыцарей. И потому подданные могут задаться вопросом, зачем королю понадобилось еще золото, когда вы и так уже взяли у них очень много. И вдобавок ввели новые налоги.

Генрих помрачнел еще сильнее.

— Налоги я ввел по вашему совету, канцлер.

— И заверяю вас, мой король, я дал хороший совет, будучи лишь ревнителем ваших кровных интересов. А сегодня в интересах короля сделать свой визит в Темпл по возможности кратким и незаметным. Уже само по себе скверно то, что мы согласились явиться на эту встречу. Тамплиеры слишком возвысились.

Генрих смотрел на воду, массируя челюсть. Казалось, ее медленно сжимают тисками. По берегам, как обычно, двигался нескончаемый поток горожан. Лавочники, купцы, посыльные шли пешком, ехали верхом, или в громыхающих экипажах, запряженных лошадьми, или в повозках, которые тащили волы. Дальше виднелся лес из каменных и деревянных жилых строений, портовых сооружений, магазинов, особняков и небольших монастырей, прореженный шпилями величественных церквей с доминировавшей крышей собора Святого Павла. От яркого солнца, запахов, доносившихся с рыбачьей пристани, и суматошного движения подданных в голове у Генриха начало что-то пульсировать.

— Что за дерзкие требования! — продолжал возмущаться канцлер. — Даже не упомянули предмет обсуждения. Только предложили присутствовать мне и казначеям. — От негодования лицо канцлера чуть порозовело.

— Разве неизвестно, что мы будем обсуждать, канцлер? — сухо произнес Генрих, потирая лоб. — Наши долги.

— Но вы имели беседу недавно с их командором.

— С братом Овейном. Он весьма настойчиво требовал возврата, но, кажется, мне удалось его убедить. Я обещал выплатить долг позднее, когда появится возможность, и командор принял к сведению.

— Если так, мой король, то зачем эта встреча?

Ответить Генриху помешал сын.

— Может быть, они хотят обсудить новый Крестовый поход? — Принц Эдуард чуть прикрыл веки, изображая глубокую задумчивость. Очень красивый, с мягким глубоким голосом, но несколько замедленной речью. Так принц скрывал легкое заикание, оставшееся с детства. — Уже давно следовало об этом подумать. Мы оставили Заморские территории без присмотра со времен кампании короля Людовика, закончившейся шесть лет назад. Теперь до нас доходят отрывочные вести о вторжении монголов и о мамлюках, противостоящих им в Палестине.

— Меня сейчас больше беспокоит то, что происходит в стране, — со вздохом ответил Генрих. — А Заморские территории — дело рыцарских орденов. Зачем еще они нужны.

— Десять лет минуло с тех пор, как вы сняли с себя мантию крестоносца, отец, — произнес принц мягко, но с вызовом. — Я думал, вы собрались в Крестовый поход. Ведь именно на поход, по вашим словам, занимались деньги у рыцарей.

— Я отправлюсь. Когда придет время. — Генрих отвернулся, давая понять, что разговор закончен. Высказывания Эдуарда напомнили ему о неприятном. В прошлом году Генриху донесли о заговоре, который замыслил его зять Симон де Монфор. Король пожаловал мерзавцу титул графа Лестерского, а тот в благодарность собрался короля свергнуть. Самое неприятное, что среди заговорщиков упоминали имя его родного сына. Генрих начал дознание, но не нашел никаких доказательств, и в конце концов ему пришлось помириться с зятем и сыном. Однако с тех пор в их отношениях образовалась трещина, с каждым днем становившаяся чуть шире.

— Но в любом случае, мой король, — решительно произнес канцлер, — в беседе с рыцарями нам следует быть твердыми. Чего бы они от нас ни хотели.

Генрих молчал, погрузившись в думы. Барка миновала городские ворота. В отдалении показались башни прицептория тамплиеров.


Нью-Темпл, Лондон

15 сентября 1260 года

Раздался гулкий стук, означающий, что двери часовни затворились. Брат-капеллан дождался, пока несколько последних рыцарей усядутся на скамьи, и взошел к алтарю. Началась служба третьего часа. Уилл находился там, где ему положено быть как сержанту, — в нефе. Стоял на коленях, сложив молитвенно руки. Его мысли занимало не вознесение молитвы Господу и даже не скорая встреча с королем. Он чуть не опоздал на службу, разыскивая Гарина. Увидел его лишь теперь. Слава Богу. Гарин стоял на коленях в четвертом от Уилла ряду, с опущенной головой. Лицо закрывали волосы.

Когда брат-капеллан начал читать из Священного Писания, Уилл уныло опустил глаза. Каждый день в течение двух лет ему приходилось прослушивать семь подобных чтений, не считая мессы, которую читали раз в день после службы шестого часа. Кроме того, каждый вечер была веспера и служба по усопшим. По церковным праздникам, на Крещение, Благовещение, Успение Девы Марии, День святого Иоанна Крестителя, полагались специальные службы, в том числе Христова месса. И это далеко не все. Но по крайней мере по праздникам хорошо кормили и было что предвкушать.

Ерзанье Уилла потревожило в щели между плитками паука, поспешно отступившего к рельефным изображениям рыцарей на полу нефа. Вскинув гордые лица, они торжественно прижимали к груди гранитные мечи. Неф представлял собой нечто вроде небольшого зала круглой формы. Вздымающиеся к сводчатому потолку колонны покрывали каменные головы грешников и демонов. Лица грешников искажались болью, демонов — злобой. Неф расширялся, образуя клирос — возвышение, ведущее к алтарю. Между колоннами были видны скамьи, заполненные рыцарями.

Наконец брат-капеллан вознес руки:

— Поднимитесь же, братья, смиренные слуги Господни, защитники истинной веры и хранители Божьего закона. Поднимитесь, и мы вместе произнесем «Pater Noster».[8]

Уилл поднялся, разминая ноги. Начал читать молитву. Его голос слился с голосами еще двухсот шестидесяти тамплиеров, находящихся в часовне. Молитва зазвучала как морской прибой.

— Pax vobiscum![9]

Шаркая ногами, брат-капеллан отошел от алтаря и захлопнул требник. Это означало окончание службы.

Уилл вместе с другими сержантами нетерпеливо ждал, когда выйдут рыцари. Затем, толкаясь, ринулся во двор. После полумрака часовни солнце казалось слишком ярким. Прикрыв рукой глаза, он двинулся по арочному проходу. Рыцари, а следом сержанты, направлялись в большой зал разговеться. В туманно-голубом небе сияло осеннее утреннее солнце. Окружающие главный двор строения казались покрытыми позолотой. Ветерок доносил из сада аромат спелых яблок и слив, слегка приглушавший кондовые запахи пота и конского навоза, пропитывающие прицепторий. Сейчас каждый предмет Уиллу казался освещенным изнутри каким-то волшебным светом. Он вдруг вспомнил свое прибытие в Нью-Темпл.

Путь из Эдинбурга предстоял неблизкий. Они с отцом просидели в седлах целых две недели, и вот наконец выехали из леса, усталые, с натертыми задами. Перед ними простирались кукурузные поля и виноградники, за ними виднелся Лондон. Когда путники остановились у ручья напоить лошадей, Уилл не мог оторвать глаз от величественной панорамы города. По эту сторону городской стены, справа, он разглядел несколько потрясающих усадеб, тянувшихся вдоль извилистого берега реки. Где-то там должен быть и Темпл.

Все выглядело непривычно большим, великолепным, внушающим благоговение. Среди возможных обитателей усадеб Уилл даже вообразил не людей, а ангелов. Он повернулся, восторженный, к отцу и увидел появившееся в последнее время печальное выражение пустых глаз.


Среди выходящих из часовни сержантов мелькнул Гарин. С усилием отбросив воспоминания, Уилл подбежал. Заставил себя улыбнуться.

— Где ты был вчера вечером?

Гарин поморщился:

— В лазарете у брата Майкла. К вечеру началась рвота и колики в животе. Он признал, что я, должно быть, съел что-то плохое. Конечно, о сливах я не сказал.

— Я думал… — Уилл рассмеялся. — Это нам урок. К счастью, у меня желудок железный.

— Пошли быстро поедим, а потом за щитами. — Гарин прибавил шагу. — Опаздывать никак нельзя.

Из трапезной мальчики направились в оружейную. Взяв щиты наставников, они вышли во внутренний двор. Уилл взвесил в руке щит Овейна.

— Ого!

Щиты были огромные. Головы мальчиков едва из-за них выглядывали. Впечатляли малиновые кресты, делившие щиты на четыре прямоугольника.

На лужайке, напротив окаймляющей покои рыцарей крытой аркады, установили длинный стол на козлах. Траву вдоль стола и подход к нему выстелили досками. Вокруг суетились слуги. Несли кресла, подносы с едой и вином. Уилл увидел Овейна, разговаривающего с каким-то клириком. Направился к нему. Рыцарь поднял глаза, и тут его окликнули:

— Брат Овейн.

Уилл повернулся. К ним направлялся Жак.

— Королевская барка прибыла.

— Очень хорошо, брат. Мы готовы. — Овейн подошел к Уиллу. — Отправляйся на свое место, сержант, и помни: говорить можно только если к тебе обратятся.

— Да, сэр.

Они направились к столу, туда, где стояли другие сержанты со щитами своих наставников. Гарин занял место рядом с Уиллом, держа перед собой одной рукой щит. Жак и Овейн остановились на краю лужайки. Мрачное лицо Циклопа, его надменная поза вызвали у Уилла привычный прилив неприязни.

Вскоре послышались голоса и шаги.

Двойные двери в дальнем конце двора распахнулись, и на лужайку вышла группа во главе с Юмбером де Пейро, магистром ордена тамплиеров в Англии, величавым, как и положено по рангу, широкогрудым, с гривой темных с проседью волос. Магистр, казалось Уиллу, заполнил собой весь двор. Рядом с Юмбером шагал король Генрих. Старик, лицо все в морщинах, но пепельные волосы на концах завиты по последней моде. Справа от короля шел принц Эдуард. Светловолосый молодой человек, почти на голову выше всех остальных в группе. Несмотря на молодой возраст — ему тогда был двадцать один год, — он уже имел осанку монарха. Чуть поодаль следовал одетый в черное старик с бледным лицом и впалыми щеками, а за ним на почтительном расстоянии группа пажей, писцов и королевских стражников.

Овейн вышел вперед и поклонился. Вначале магистру, затем королю и принцу.

— Милорды, для меня большая честь приветствовать вас в Темпле. А также вас, почтенный лорд-канцлер. — Он кивнул старику в черном.

Генрих с трудом улыбнулся:

— Сэр Овейн. Рад видеть вас так скоро после нашей последней встречи.

Уилл удивленно посмотрел на Овейна. Он не знал, что наставник встречался с королем.

— Милорд, — произнес Юмбер; голос чуть хрипловатый от возраста и власти, — позвольте пригласить вас сесть, чтобы мы могли побеседовать в удобстве.

— Конечно, — согласился Генрих, окидывая взглядом стол. Двое слуг из королевской свиты уже задрапировали его кресло алым шелком. Генрих сел, и вокруг него, как мотыльки, замелькали пажи. Удалив их взмахом руки, он повернулся к Юмберу. — Для меня загадка, магистр, как вы можете обитать в таких скромных жилищах? Самое богатое сообщество в христианском мире могло бы позволить себе немного роскоши.

— Мы призваны служить Богу, милорд, — спокойно ответил Юмбер, занимая сиденье слева от короля, — а не тешить плоть в роскоши.

Уилл отступил пару шагов назад, чтобы Овейн мог сесть рядом с магистром. Справа от короля сели Эдуард и три рыцаря, включая Жака. Остальные кресла заняли пять писцов — два из дворца и три из Темпла. Одно кресло осталось пустым. Уилл предположил, что оно приготовлено для канцлера, который почему-то остался стоять позади короля, примостившись, как ворон, на спинке его кресла.

Генрих посмотрел на подносы с фруктами и сосуды с вином.

— В таком случае с вашей стороны большая любезность доставлять нам мирские удовольствия своим угощением.

— Да, мой король. — Юмбер кивком приказал слуге налить вина. — Темпл всегда с радостью приветствует своих гостей так, как принято в их собственных чертогах.

Слуга налил в кубок вина и с поклоном поднес королю. Генрих несколько секунд внимательно смотрел на Юмбера, затем начал разглядывать собравшихся. Его глаза остановились на Уилле.

— Кажется, ваши воины с каждым годом становятся все моложе. Или, возможно, это я старею. Сколько тебе лет, мальчик?

— Тринадцать лет и восемь месяцев, мой король. — Краем глаза Уилл заметил Жака, внимательно наблюдавшего за ним.

— А-а-а!.. — протянул Генрих. — Шотландец, если мне не изменяет слух?

— Да, мой король.

— Значит, тебе дарована честь быть подданным двух самых красивых леди на этих островах. Моей жены и дочери Маргарет.

Уилл молча поклонился. Ему было четыре года, когда Генрих выдал свою десятилетнюю дочь за короля Шотландии. Потом отец разъяснил поступок короля. Через Маргарет Генрих наложил руку на Шотландию, чего не могли сделать английские короли в течение столетий.

— Нам, старикам, остается надеяться на молодых — вполне вероятно, они в будущем воплотят наши чаяния. — Генрих пригубил вина из кубка. — В прошлом месяце я заказал лучшему художнику Англии обновить роспись в моих покоях в Тауэре, изображающую падение Иерусалима. Золотой век, когда рыцарские ордена покрыли себя высокой славой, а такие воины, как Годфрид Бульонский,[10] прошли по стопам нашего Господа Иисуса Христа, принося себя в жертву во славу Господа и христианства. Возможно, — добавил он сухо, — эти дни еще возвратятся.

Юмбер вскинул брови:

— Я полагал, мой король, ссуженные деньги пошли на подготовку к Крестовому походу в Палестину. А вы до сих пор проводите время у себя во дворце.

— Зачем так волноваться насчет золотых монет, де Пейро? Они потрачены на добрые дела. Вас слишком заботят такие мелочи. Орден тамплиеров торгует на всех морях и землях, на своих кораблях доставляет пилигримов на Святую землю, собирает пожертвования с королей и знати. А в ростовщичестве вы преуспели не меньше, чем эти чертовы евреи! — Король посмотрел в глаза Юмберу. — Я думаю, вы вводите людей в заблуждение, называя себя бедными братьями — воинами Иисуса Христа.

— К сожалению, мой король, нам приходится воевать на Заморских территориях. А для этого требуются все средства, какие есть. Наша главная цель — осуществить мечту последних двух веков всего христианского мира: отвоевать у сарацинов Иерусалим и установить христианство на всей Святой земле. Мы молимся за это, будучи монахами, а будучи воинами, куем оружие и посылаем людей для укрепления наших заморских гарнизонов, и наконец, будучи просто людьми, мы кое-что производим и продаем по мере возможности с целью преуспеть в делах наших. И если мы не будем делать этого, — добавил Юмбер, впившись взглядом в Генриха, — то тогда кто, мой король? Запад, возможно, и жаждет возвратить Иерусалим, но в наши времена лишь немногие рвутся воплотить эти мечты.

— Вы постоянно прячетесь за свое благочестие, магистр, — бросил Генрих, задетый словами Юмбера. — Орден тамплиеров, как хорошо известно, со всеми владениями и капиталами, — это самостоятельная империя на Западе. Ваши владения неподвластны ни одному королю!

Примерно с полминуты за столом царила полная тишина, пока ее не нарушил мягкий голос принца Эдуарда.

— Какие новости с Востока, магистр? В последнем послании вы писали о нападении монголов на Багдад и несколько других городов. Есть ли причина ожидать вторжения варваров в наши владения?

Генрих нахмурился, недовольный вмешательством сына. Юмбер благожелательно посмотрел на Эдуарда:

— Нет, мы больше не получали никаких вестей, мой принц. Но меня больше тревожат не монголы, а мамлюки.

— Их предводитель Кутуз из бывших рабов, — насмешливо проговорил Генрих. — Какую опасность он может представлять?

— Он прежде всего воин, — возразил Юмбер. — На Западе недооценивают мамлюков. А я, вместе с моими братьями, считаю их очень опасными. Сейчас мамлюков отвлекают от нас только монголы.

— Так давайте радоваться, — проворчал Генрих. — Монголы очень сильны, и, я слышал, в битве они прикрываются христианскими женщинами и детьми. Хорошо, что сейчас с ними воюют сарацины.

— Простите меня, милорд, но вы ошибаетесь. Монголы могущественны, верно, но Церковь уже многих из них обратила в христианство. В Багдаде они убивали только сарацин и не тронули ни одного христианина. А в последнем донесении со Святой земли сообщается о готовящемся походе мамлюков на Палестину. Наши шпионы в Каире докладывают об их начавшейся войне с монголами из-за оскорбления, нанесенного султану. Во главе армии мамлюков стоит самый лучший воин, Бейбарс.

— Бейбарс?

— По прозвищу Арбалет. — Лицо Юмбера посуровело. — Это он устроил бойню, где погибли триста самых лучших воинов тамплиеров. Я говорю о резне в Мансуре, мой король. Битве, закончившей Крестовый поход под предводительством вашего зятя, короля Людовика.

Уилл ощущал, как напрягся стоявший рядом Гарин. Он знал, в чем дело. Гарин в четыре года потерял отца и двух братьев. Жак оказался единственным из семьи де Лион уцелевшим после резни при Мансуре. Уилл перевел взгляд на рыцаря. Циклоп сидел наморщив лоб. Казалось, мыслями он пребывает сейчас где-то совсем в другом месте.

— После того как войско Людовика захватило город Даметта, — продолжил Юмбер, — оно двинулось на юг через Египет, предводимое братом короля, Робером де Артуа. Там оно натолкнулось на армию мамлюков, расположившуюся лагерем у города Мансура. Артуа провел смелый налет на лагерь, не считаясь с приказами короля. Его воины истребили много мамлюков, включая командира дворцовой гвардии. Его место занял Бейбарс и устроил в Мансуре ловушку, зная, что наши воины, преследуя их, войдут в город. Так что мамлюки очень опасны, мой король.

— А у нас там достаточно сил противостоять этой угрозе, магистр? — заволновался принц Эдуард.

— Да! — решительно заявил Генрих, не давая ответить Юмберу. — Разве ваши рыцари не поклялись защищать христиан на Святой земле?

— Как и всегда, мой король, все упирается в деньги, — подал голос Овейн.

Юмбер стрельнул в Овейна взглядом.

— Мамлюки хорошо знают эти земли по прошлым походам, мой король. Лучше наших поселенцев, обосновавшихся в городах и никуда оттуда не выезжающих. Шпионы мамлюков — а они есть повсюду — для передачи донесений используют голубей. Сейчас перевес на их стороне.

— Мы должны действовать решительнее, — сердито проговорил Эдуард. — Крестовый поход…

— Поспешное решение может только навредить, — вмешался Генрих, погладив руку сына. — Да, Крестовый поход необходим, но его нужно старательно готовить.

Эдуард напряженно кивнул:

— Конечно, отец.

Генрих откинулся на спинку кресла.

— Это все меня очень тревожит, магистр, но пока я ничем помочь не могу. Вы меня пригласили обсудить дела в Заморских территориях?

— Если вам будет угодно, мой король, — сказал Юмбер, — обсуждение начнет брат Овейн.

Овейн повернулся к Генриху, соединив на столе руки в молитвенном жесте.

— Мы предоставили в ваше распоряжение казну тамплиеров, мой король. Ссужали деньгами и товаром по вашей надобности, как делали для вашего батюшки, короля Иоанна, и его брата, короля Ричарда. Темпл рад оказывать денежную помощь королевской семье…

— Думаю, мне следует надеяться, — прервал его Генрих. — Господь ведает о том, что на этих землях я ни в чем вас не ограничиваю, а вы взамен удостаиваете меня в редких случаях скудными дарами.

— Господь об этом ведает, — сказал Юмбер, — и можете быть уверены, на небесах вам воздастся сторицей за благосклонность к его воинам. Пожалуйста, продолжай, брат Овейн.

— Я хотел сказать, что наши средства небезграничны. — Овейн взял у одного из писцов Темпла свиток и подтолкнул через стол королю. — Убедитесь сами, мой король, ваши долги ордену за последний год существенно выросли.

Генрих начал просматривать пергамент. По мере чтения морщина на его лбу становилась глубже. Затем он протянул свиток канцлеру. Тот бросил на него взгляд и вернул. Эдуард подался вперед посмотреть свиток, а Генрих подергал свою редкую бороду и посмотрел на Овейна.

— Я же сказал совсем недавно, что верну долг, когда смогу. Сейчас мое положение не дает такой возможности.

— Мы обнаружили, мой король, — произнес Овейн, бросив взгляд на Жака, — что вы недавно организовали на Чипсайде много рыцарских поединков для удовольствия французских придворных. Из каких денег это оплачено?

Жак молча кивнул.

Генрих свирепо посмотрел на обоих.

— Сэр рыцарь, вам следует вникнуть в положение моего отца, — не выдержал Эдуард, поднимая глаза от свитка. — Как правитель, суверен нации, он обязан защищать подданных во время войны и давать им зрелища во время мира.

— Это мы понимаем. — Овейн уважительно кивнул принцу. — Но вынуждены требовать возвращения долга. Нам нужны средства для укрепления войска на Святой земле.

— А как же отзывчивость, добросердечие? — тотчас воскликнул Генрих. — Разве тамплиеры отказались от этой христианской добродетели?

— Мой король, почему бы вам в таком случае не испросить отзывчивости у госпитальеров? — мрачно поинтересовался Юмбер.

Лицо Генриха стало красным.

— А вот это уже дерзость! — Он швырнул свиток на стол. — Вы получите ваши чертовы деньги — я увеличил налоги здесь и на моих землях в Гасконии, — но предупреждаю: если станете меня вновь оскорблять, не увидите ни пенни.

— Мы не можем ждать, пока соберут налоги, мой король. Деньги нам нужны сейчас.

— Боже правый! Вы заставляете меня снять платье и продать? В моих землях деньги на деревьях не растут, и я еще не научился превращать свинец в золото!

Овейн посмотрел на Юмбера. Тот кивнул:

— Есть путь разрешить ситуацию, мой король.

— Какой, черт возьми?

— Передать нам под залог королевские регалии и драгоценности, мой король. Они останутся у нас, пока не будет выплачен долг.

— Что?! — гневно воскликнул Генрих.

Эдуард резко выпрямился. Канцлер в недоумении смотрел на Овейна. Уиллу с трудом удавалось оставаться безучастным.

— Это единственный путь, мой король, — добавил Юмбер.

Генрих поспешно поднялся, перевернув кресло. Алый шелк соскользнул с сиденья на траву.

Он так стукнул кулаком по столу, что подпрыгнули несколько кубков с вином.

— Вы хотите заполучить символы моей династии? Нет, королевские регалии не для грубых солдафонов, вознесшихся до самого Бога!

Он схватил со стола свиток, разорвал пополам и бросил на траву.

— Я бы хотел напомнить вам, — невозмутимо продолжил Юмбер вставая, — что дружеское расположение Темпла всегда полезно и, даже осмелюсь сказать, необходимо для любого правителя этой страны. Очень жаль, мой король, если вы потеряете расположение ордена.

— Вы за это поплатитесь головой! — выкрикнул Генрих сдавленным голосом.

Королевские стражники, стоявшие по краям лужайки, беспокойно задвигались. Два рыцаря поднялись, положив руки на рукояти мечей.

Эдуард накрыл руку Генриха своей:

— Пойдемте, отец. Я полагаю, встреча закончена.

Генрих бросил на Юмбера яростный взгляд, вырвал руку и зашагал через двор. Эдуард двинулся следом, успев коротко кивнуть Юмберу и Овейну. За ним потянулась свита. Канцлер остался. Он холодно посмотрел на Юмбера:

— О решении короля вы будете официально извещены в течение месяца, магистр.

Юмбер бросил взгляд на разлетевшиеся по лужайке куски разорванного пергамента.

— У меня есть копия этих расчетов. Желаете, чтобы мы отослали ее во дворец?

Канцлер отрицательно покачал головой:

— Я возьму ее сейчас.

Юмбер оглядел стол. Затем кивнул Гарину:

— Де Лион, сопроводи лорд-канцлера в мои покои. Оруженосец передаст нужный свиток.

Гарин поклонился и направился с канцлером через лужайку. Уилл услышал за спиной голос Овейна:

— Встреча прошла хуже, чем мы ожидали. Надеюсь, король не наделает глупостей.

— Лающая собака редко кусает, брат Овейн, — ответил Юмбер. — Генрих уже пробовал бряцать оружием, но быстро пошел на попятный, когда мы пригрозили ему свержением.

6

Долина Шарона, Иерусалимское королевство

9 октября 1260 года

— Остался последний перегон, эмир?

Бейбарс с трудом расслышал слова султана. Воздух вокруг подрагивал от барабанного боя. Когда мамлюки войдут в Каир, барабаны в честь победы будут бить целых семь дней. А захваченные у монголов замолкнут навеки. Их продырявят и повесят на шестах.

— Возвращаемся с триумфом, — продолжил Кутуз, возвышая голос, чтобы перекричать грохот. — Я предвидел такой конец.

— Город будет славить тебя, мой повелитель, — ответил Бейбарс спокойным ровным тоном, ничуть не выдававшим тревожных мыслей.

Кутуз улыбнулся:

— Теперь, когда мы крепко держим Сирию, монголы не один раз подумают, прежде чем отважатся меня рассердить.

— Да, мой повелитель.

Бейбарс оглянулся.

Сзади армия мамлюков растянулась по дороге почти до горизонта. Он окинул взглядом нагруженные добычей повозки, забитые рабами клети. Повсюду развевались флаги. На мгновение за воинами дворцовой стражи мелькнуло лицо Омара и исчезло.

Бейбарс посмотрел вперед. Спускались сумерки. Солнце напоминало покрасневший глаз, который медленно закрывался, встречаясь с горизонтом. В отдалении зеленела долина Шарона. Проглядывала и текущая на запад, к морю, река. Дорога пересекала ее в самой узкой части и змеилась на юг. Армия быстро приближалась к Газе, где после короткого отдыха начнется трудный переход через Синайскую пустыню в Египет.

Краем глаза Бейбарс следил за Кутузом. Султан ехал рядом, наморщив лоб. Видимо, от осознания собственного величия.

Да, мамлюки возвращались с триумфом, совершив чудо. Никто до них не отваживался сразиться с монгольской ордой. А они не только сразились, но и разгромили захватчиков. У Бейбарса радость победы омрачалась горечью. Он потерял не просто Алеппо, а возможность отмщения, проигрываемую в мечтаниях многие годы. Теперь же, по пути домой, его не оставляли мысли о Кутузе. Время шло, его оставалось все меньше, а ему пока не удалось обсудить с соратниками план свержения.

Через пять лун после битвы у Айн-Джалута мамлюки достигли Дамаска и освободили город от монголов. Оттуда они двинулись на север, в Хомс и Хаму, восстановили изгнанных монголами эмиров, а вместе с ними и мусульманское правление. В Алеппо монголы продержались почти месяц, но в конце концов мамлюки пробили их оборону, взяли город и по его улицам триумфально проехал султан Кутуз. Страдавшие под монгольским игом мусульмане вышли из домов приветствовать освободителя. Христиан, процветавших при монголах, всех перебили.

К тому времени, когда кортеж султана прибыл на главную рыночную площадь Алеппо, ее заполнили торжествующие мусульмане, чтобы приветствовать своего нового повелителя. Бейбарс молча стоял рядом с Кутузом во время замысловатого ритуала передачи городской власти назначенному султаном правителю. Потом, когда Кутуз, окруженный ликующими приближенными, отправился праздновать победу, Бейбарс незаметно отстал. Отдав приказ одному из своих воинов, он направился к возвышающемуся в центре площади помосту для продажи рабов.

Казалось, не так уж давно он стоял здесь, закованный в цепи, и рыночный люд осматривал его, как если бы он родился быком или какой другой скотиной. А вон там, за городской мечетью, должна быть усадьба, где Бейбарс полгода пробыл в рабстве.

На улицах неистовствовали воины-мамлюки. От их выкриков звенело в ушах.

— Аллах акбар!

Бейбарс поднялся по деревянным ступеням. Здесь и нашел его сидящим на краю помоста Омар два часа спустя.

— Эмир.

Бейбарс поднял глаза, слегка удивленный тому, как низко стоит солнце.

Омар сел рядом.

— Я искал тебя всюду, а ты здесь.

— Да.

— Рад сообщить: атабеки подкуплены, тебя поддержат.

Бейбарс кивнул.

— Я понимаю, почему ты не вернулся в лагерь, — продолжил Омар. — Кутуз празднует победу, при нем новый правитель Алеппо. Думаю, ему приятно твое унижение.

Вечернее солнце осветило площадь золотистым светом. Улицы опустели. Остался лишь патрульный отряд мамлюков. Кутуз с приближенными празднует победу в крепости.

Бейбарс повернулся к Омару:

— Ты говоришь, при нем новый правитель Алеппо? И они торжествуют? Ничего, когда Кутуз подохнет, а это случится скоро, новому правителю придется несладко. — Он отвернулся. — И Алеппо будет малой крупицей среди моих владений.

— Тем более нет причин здесь прятаться. Пошли, отпразднуем вместе.

— Я не прячусь, Омар. Я жду.

— Ждешь? — недоуменно спросил Омар. — Чего?

— Вестей от старого знакомого.

Над белыми плоскими крышами возвышался купол мечети, похожий на огромный золотой колокол. Вытянув шею, Бейбарс вгляделся в улицу, проходящую рядом.

Омар проследил за его взглядом.

— Ты не говорил об оставшихся здесь знакомых. Сколько прошло лет? Восемнадцать?

— Девятнадцать. — Бейбарс сжал кулаки. — Возвращайся в лагерь. Я приеду позже.

— Но мы еще ничего не обсудили…

— Почему ты не подчиняешься приказу, атабек? — спросил Бейбарс, не глядя на Омара.

— Прости меня, эмир, — обиженно отозвался Омар. — Я не понял, что это приказ.

Он встал и повернулся уходить, но в этот момент на площадь на полном скаку выехал воин.

Увидев Бейбарса, воин спешился и приблизился с поклоном.

— Ты нашел дом? — спросил Бейбарс.

— Да, эмир, но человека, которого ты повелел найти, там нет.

— Кто же там есть?

— В доме никого. Он покинут. Я расспросил соседей, но никто ничего не знает. Только один купец вспомнил, что много лет назад усадьбой владел рыцарь из Вечерних стран. Он умер, а его семья вернулась домой десять лет назад. А может, больше.

Бейбарс ухватился за край помоста.

— Что прикажешь, эмир? — спросил воин.

Бейбарс устало махнул.

Воин поклонился, вскочил на коня и поскакал прочь.

Омар подошел к Бейбарсу:

— Кто этот рыцарь?

— Возвращайся в лагерь.

— Садик, — расстроенно проговорил Омар, — ты никогда не рассказывал мне об Алеппо, но я видел, этот город тебя терзает. Рыцарь был твоим хозяином?

Бейбарс схватил его за плечи и прижал к помосту.

— Я сказал — уходи!

Наступило молчание. Тяжело дыша, Омар смотрел ему в глаза.

Бейбарс уронил руки.

— Я тебе расскажу, Омар. Даю слово. Обязательно расскажу, но не сегодня.

Тяжело ступая, он пошел не оглядываясь. Со стороны мечети прозвучал призыв к вечерней молитве.


Бейбарс очнулся от воспоминаний и крепко сжал поводья коня. Вокруг продолжали негромко бубнить барабаны. Потребовалось усилие, чтобы вернуться к действительности.

«Я атабек в армии мамлюков. Сражался с христианами и монголами и победил. Я побывал в рабстве, но рабом воспоминаний не стану. В Алеппо ничего не получилось. Рыцаря нет. Возможно, он даже умер. Скорее всего это так, негодяй был немолод. Ну что ж, придется примириться с тем, что его уже никогда не настигнет моя кара».

— Почему ты сегодня такой молчаливый, эмир? — спросил ехавший рядом Кутуз. — Что-то произошло?

— Ничего, мой повелитель.

Кутуз тщетно пытался разглядеть в непроницаемом лице Бейбарса какой-то намек. С таким же успехом султан мог вглядываться в каменную стену.

— Конечно, в Каире ты будешь достойно вознагражден.

— Твоя щедрость сравнима лишь с твоей мудростью, мой повелитель.

К ним приблизился воин, посланный разведать дорогу впереди. Отсалютовав султану, он развернул коня и поехал рядом.

— Я видел деревню, мой повелитель. На востоке, не очень далеко от дороги.

— Христианское поселение?

— Да, мой повелитель, там есть церковь.

— Я пошлю гвардейцев.

— Твои люди устали, мой повелитель, — быстро проговорил Бейбарс. — За последние пять дней они захватили три поселения. Это будет четвертым. А мне захотелось немного размяться. Позволь с этим поселением разобраться полку Бари.

После непродолжительного раздумья Кутуз кивнул:

— Отправляйся. А мы продолжим путь на Газу. Проследи за порядком.

— О, мой повелитель, нет нужды напоминать об этом. Все ценное мы привезем тебе.

Бейбарс пришпорил коня, и вскоре пятьсот всадников, отделившись от основного войска, последовали за ним. Свернули с дороги также и несколько повозок и кибиток. С деревянными клетями наверху. Для рабов.


Деревня пристроилась между двумя отлогими горными скатами в самом начале долины Шарона, рядом с густой оливковой рощей. Шестьдесят строений, в основном из саманного кирпича, окружала плетеная деревянная изгородь. Три дома побольше — каменные, остальные одинаково неказистые. Ну и, конечно, церковь. В розовато-бирюзовое небо поднимались извивающиеся струйки дыма. Из рощи возвращались крестьяне, неспешно следуя за телегами, запряженными волами.

Мамлюки за несколько секунд расправились с непрочной изгородью и ворвались в деревню. Их увидели несколько крестьян, и вскоре вся деревня была охвачена ужасом. Забил теперь уже бесполезный церковный набат. Мужчины спешили вооружиться, кто чем мог. Хватали камни, косы, даже метлы. Некоторые надеялись на переговоры с напавшими. Но тщетно.

Конница мамлюков без труда разбросала хилое заграждение из телег и начала безжалостно крушить разбегающихся людей. Саблями и булавами. Упавших тут же затаптывали кони. Одному крестьянину удалось убежать. За ним с воинственными воплями кинулись трое мамлюков, и вскоре он лежал на земле, разрубленный на части. В воздухе запахло оливками, рассыпавшимися с перевернутых телег.

Бейбарс въехал в деревню, наблюдая, как его воины гоняют по улицам крестьян.

Подобных деревень по всей Палестине можно было насчитать многие десятки. Когда-то их населяли копты, а также православные христиане, армяне и греки, жившие на этой земле столетиями в мире с мусульманами. Этот мир был разрушен с появлением первых крестоносцев. Франки под водительством своих герцогов и принцев захватили Антиохию, Иерусалим, Вифлеем и Хеврон и вскоре стали властителями обширных территорий в центральной и южной Палестине и северной Сирии. Они разделили эти земли на четыре государства, создав новую империю — Заморские территории, которые включали Иерусалимское королевство, княжество Антиохия, графства Эдесса и Триполи. Империей правил христианский король Иерусалима. Часть городов, включая Иерусалим и Эдессу, мусульмане возвратили себе, но для Бейбарса этого было недостаточно.

Он разглядывал церковь. Мрачное солидное сооружение, символ римской религии неверных.

— Приказывай, эмир! — крикнул один из младших атабеков, гарцуя на коне.

— Сожгите все. — Бейбарс махнул в сторону крестьянских домов. — Там мы не найдем ничего ценного. А вот здесь обыщите. — Он кивнул на каменные строения у церкви.

Мамлюки носились по улицам, швыряя на крыши горящие факелы. Дома запылали. Задыхающиеся жители начали выбегать из своих лачуг. Их тут же хватали. Стариков убивали, а годных для рабства гнали к кибиткам. Семью правителя деревни, франка по происхождению, выволокли из дома. Его самого и жену поставили на колени и обезглавили на глазах у детей, которые теперь станут рабами.

К Бейбарсу подъехали двое — Омар и младший атабек полка Бари по имени Калавун, высокий мускулистый воин с красивым костистым лицом. Все спешились.

— Эмир, — негромко произнес Омар, — нам надо поговорить.

— Не здесь. Соглядатаи султана повсюду. Он не спускает с меня глаз с тех пор, как мы покинули Айн-Джалут. Не доверяет.

— Значит, султан не такой дурак, как я думал, — заметил Калавун со скупой улыбкой.

В небо взметнулся сноп искр. Это в доме напротив провалилась часть крыши. Через несколько секунд оттуда с криком выбежала женщина, прижимая к груди небольшой белый сверток. Ей наперерез ринулся воин. Она попыталась его обойти, но воин оказался проворнее. Вонзил ей в живот саблю и вытащил всю алую от крови. Из свертка на земле доносился какой-то звук, похожий на мяуканье. Удивленный воин рассек концом сабли материю. Внутри оказался младенец. Воин нерешительно оглянулся на Бейбарса.

— Что мне с ним делать, эмир?

— Оставь себе, — рявкнул Бейбарс. — Если собираешься кормить его грудью.

Находящиеся поблизости мамлюки засмеялись. Воин покраснел. Поднял саблю.

Омар отвел глаза. Возможно, милосердно убить младенца сейчас. Он бы все равно умер медленной смертью от жары, грязи и голода, но смотреть на это Омару было невыносимо.

Бейбарс снова глянул на церковь.

— Пошли.

Высокая деревянная дверь не поддавалась. Пришлось сильно толкнуть плечом. Оказывается, ее с той стороны подперли скамьей.

— Остановитесь, дьяволы! — донесся дрожащий старческий голос.

Бейбарс вошел с саблей наголо. За ним Омар и Калавун. Церковь была небольшая и без всякого убранства. Два узких окна, похожих на щели, пропускали в помещение янтарное сияние от пылающей деревни. У шаткого алтаря с деревянным распятием стоял старик священник в поношенной сутане. В руке железный канделябр.

Он ткнул им в сторону Бейбарса.

— Остановись, говорю тебе! — В голосе тощего священника чувствовалась сила. — Ты не имеешь права сюда входить. Это дом Бога!

— Твоя церковь, священник, стоит на нашей земле, — ответил Бейбарс. — Мы имеем здесь право на все.

— Это земля Бога!

— Ты и подобные тебе муравьи понастроили здесь свои церкви и замки и чувствуете себя хозяевами. Вы хуже чумы.

— Я родился на этой земле. И мои прихожане тоже! — воскликнул священник, взмахивая рукой в сторону окон, откуда доносился треск и взрывы пламени.

— Потомки франков. В вас течет их кровь. Это главное.

— Нет! Здесь наш дом! — Священник вышел вперед и неистово взмахнул канделябром.

Бейбарс поднял саблю. Священник пригнулся, но мощный удар воин нацелил не на него. Лезвие перерезало тонкую веревку с державшимся на ней распятием. Оно с глухим стуком упало на пол. Бейбарс наступил на него, и тяжелый сапог раздавил фигуру Христа пополам.

Священник в ужасе смотрел, как он нагибается и берет один кусок.

— Возможно, вы и родились на этих землях, — Бейбарс с отвращением отбросил кусок распятия в сторону, — но все равно навеки останетесь нашими врагами. И мы будем так расправляться с вами повсюду в Палестине. — Он прошагал к священнику, выбил из его рук канделябр и приставил конец сабли к горлу. — Пусть твой Бог рыдает, видя, как горят огнем его церкви и реликвии. Пепел христианства развеют ветры, и все мусульмане радостно вдохнут его сладостный аромат.

— Вы умрете прежде этого, — прошептал священник. — Вас разгромят воины Христа.

Бейбарс рванулся вперед, пронзил острием сабли горло священника. Насквозь. Священник сдавленно кашлянул и согнулся пополам. Бейбарс повернул рукоять. Изо рта старика хлынула кровь. Он выдернул саблю, позволив телу повалиться на алтарь, а затем разрубил пополам. А потом еще, еще и еще. Тяжело дыша, дико вытаращив глаза.

«Вот вам за мои муки! За зло, которое вы принесли! Моя кара настигнет вас всех до одного!»

Бейбарс остановился, лишь когда почувствовал, что его кто-то крепко схватил за руку. Порывисто оглянувшись, он увидел Омара.

— Довольно, эмир. Он уже давно мертв.

Бейбарс перевел дух и потянулся к кошелю на боку, откуда вытащил лоскут материи, вытереть саблю.

— Так что? Давайте поговорим.

Начал Калавун.

— Омар рассказал мне о твоих планах, эмир. Я на твоей стороне.

Бейбарс кивнул. Калавун служил в полку Бари на два года меньше Бейбарса и Омара. Он участвовал во всех битвах и хорошо проявил себя у Дамнетты, когда свергали Тураншаха.

— Твоя преданность будет вознаграждена.

— Убить султана нелегко, — подал голос Омар. — При нем почти всегда охрана. Может быть, подождем до Каира?

— Нет, — твердо возразил Бейбарс, — если Кутуз укроется в крепости, добраться до него будет еще труднее.

— Может быть, отравить? — предположил Омар. — Подкупим кого-нибудь из евнухов.

— Слишком рискованно. Кроме того, зачем платить за то, что я могу сделать сам. — Бейбарс вытер саблю и впихнул в ножны.

— Что ты предлагаешь, эмир? — спросил Калавун.

— Мы сделаем это сразу, как только достигнем Египта. После Синая остановимся в Эль-Салихийи. Оттуда до Каира один день пути, и Кутуз будет меньше осторожничать. Самое главное — отделить его от большей части охраны.

Омар кивнул:

— Я согласен, но мне до сих пор не ясно, как ты займешь трон после смерти султана. Ведь для этого надо…

— За этим проследит Хадир, — прервал его Бейбарс.

Омара эта новость встревожила.

— Твоего прорицателя лучше держать на крепкой цепи, эмир. Он оказался слишком кровожадным даже для убийц ассасинов. Они за это его изгнали.

— Хадир тут принесет много пользы. — Бейбарс вопросительно посмотрел на друзей: — Так вы со мной?

— Да, эмир, — ответил Калавун.

— Мы с тобой, — добавил Омар.

В дверях церкви появился воин.

— Эмир Бейбарс, мы нагрузили телеги и кибитки.

Бейбарс кивнул воину, затем повернулся к соратникам:

— Пошли. Отвезем султану его последнюю добычу.

Они вышли из церкви. На месте деревни пылало пожарище. Мамлюки заканчивали загонять в клетки женщин и детей.


Кутуз вгляделся в темноту. Над вершинами холмов стало заметно слабое оранжевое сияние. Это Бейбарс «разбирался» с христианским поселением. Кутуз снова обратил взгляд на дорогу. Потер шею. Он скверно себя чувствовал, и не только по причине долгого конного перехода.

Тревога съедала его уже несколько недель, с каждым днем становясь все острее. С тех пор как армия покинула Айн-Джалут. Сомнения его посещали и до этого, но дерзость Бейбарса, когда он потребовал правление над Алеппо, показала размах его амбиций. Кутуз ожидал, что после отказа эмир будет ходить злой и мрачный. Удивительное спокойствие Бейбарса его расстроило.

Кутуз глубоко вздохнул, поискал глазами своего главного визиря. Громко позвал:

— Поди сюда, Актай.

Грузный человек с оливковой кожей пустил коня и вскоре поравнялся с Кутузом.

— Я слушаю тебя, мой повелитель.

— Мне нужен твой совет.

— Спрашивай, мой повелитель, — ответил Актай медовым голосом.

— У меня под кожей застряла заноза. Я желаю ее вытащить.

7

Нью-Темпл, Лондон

13 октября 1260 года

Жак достал из глиняного горшка гусиное перо и, не сводя глаз с племянника, принялся задумчиво катать его между большим и указательным пальцами.

— В твои годы мы с братом побеждали почти во всех турнирах. Ты здесь уже давно. Пришла пора себя показать.

Гарин поднял глаза, удивленный упоминанием о своем покойном отце. Жак его редко вспоминал.

— Я постараюсь, сэр, при первой же возможности, — тихо проговорил он. — Вы же знаете, в прошлом году я болел.

— В этом году все будет иначе, верно?

— Я постараюсь, сэр.

— Да уж постарайся. На турнире ожидается присутствие наших гостей. Мой племянник не должен ударить лицом в грязь.

У Гарина пересохло в горле. На общее четырехдневное собрание капитула сегодня утром с эскортами рыцарей прибыли магистры шотландского и ирландского прицепториев. Такие собрания созывались каждый год для обсуждения насущных дел, и завтра в их честь состоится турнир.

— Победить будет нелегко, сэр. Уилл хорошо сражается, и…

— Кемпбелл — простолюдин, — раздраженно бросил Жак, сжимая в кулаке перо. — А ты из рода де Лион. Когда станешь командором, твой послужной список должен говорить сам за себя. Кемпбеллу же командором никогда не быть. Ему совсем не обязательно побеждать, а для тебя это долг.

— Да, сэр. — Гарин спрятал за спиной руки с обкусанными ногтями. Дядя не терпел вредную привычку.

Жак бросил перо на стол. Вздохнул, откинул назад голову.

— Ты последний из де Лионов и обязан поддерживать честь рода. Я не в счет, дни моей славы позади. Жаль твою мать. После гибели мужа и старших сыновей она уже потеряла надежду восстановить достойное место, которое занимала среди королевской знати. Она храбрится, делает вид, что все в порядке, но однажды призналась мне, как часто плачет по ночам в своей убогой лачуге. А ведь когда-то у нее были драгоценности, ароматические масла, наряды. Все необходимое для женщины ее положения. От этого теперь остались одни воспоминания.

Гарин боролся со слезами. В его присутствии мать никогда не делала вид, что все в порядке. Ее чувства присутствовали на лице — страдание и горечь. Тяжело представлять знатную женщину плачущей ночью в своей спальне, в небольшом имении в Рочестере, где она жила на скромную пенсию Темпла. У нее были три служанки, готовили, убирали, но Гарин знал, что в Лионе она командовала целой армией слуг.

— Я сделаю все, чтобы ей жилось лучше, сэр, — прошептал он.

Жак слегка смягчился.

— Мы с твоей матерью постарались, чтобы у тебя были лучшие учителя, и они с тобой занимались с шести лет. Теперь твоим наставником стал я. У меня большой опыт, приобретенный за годы служения ордену тамплиеров. Ты можешь им воспользоваться, если захочешь.

— Я хочу.

— Молодец. — Жак улыбнулся. Уголок единственного глаза чуть сморщился.

Гарин испугался. Он никогда прежде не видел у дяди такого выражения лица.

Жак поднялся, приблизился к племяннику. Положил руки на плечи.

— В последние месяцы я был суров с тобой. Но это для твоей же пользы. Ты понял?

— Да, сэр.

— Ты должен быть готов к очень важной работе, Гарин. Более важной, чем даже командорство.

— Что это, сэр?

Жак не ответил. Убрал руки с плеч Гарина и отошел назад. Улыбка исчезла.

— Теперь иди. Увидимся на турнирном поле.

Гарин поклонился:

— Спасибо, сэр. — Чувствуя слабость в ногах, он повернулся уходить.

— Гарин.

— Да, сэр?

— Сделай все, чтобы я мог тобой гордиться.

Эти слова звучали в ушах Гарина по пути в сержантские казармы. Он ведь и так изо всех сил старался не подвести дядю. Что же еще такое нужно сделать?

Войдя в пустую опочивальню, Гарин закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Под окном в пятне солнечного света сидел кот. Рядом птичка, вернее, то, что от нее осталось. Гарин наклонился, и кот начал тереться о его ноги.

— Тебе ведь положено ловить крыс, а не птиц, — пожурил его Гарин, взяв животное на руки.

Он собирался стать командором, но завидовал сержантам, хотя они не имели подобной грандиозной возможности. Подросток очень устал от такой жизни, когда каждую секунду боишься навлечь гнев дяди. Его бросало в дрожь от одной мысли о встрече со своим наставником.

Неожиданно кот, видимо, вдохновленный недавней охотой, выпустил когти и задел лапой его руку. Гарин поморщился, наблюдая за алой бусинкой крови, появившейся на коже, и удивляясь ее яркости. А кот замурлыкал как ни в чем не бывало.

По словам дяди, командор должен быть безжалостным. Должен уметь стойко переносить любые страдания и спокойно причинять их другим. Гарин прикусил губу, но остановить слезы не смог. Он зарылся лицом в теплую кошачью шерсть и зарыдал.


Из часовни к рыцарским покоям Уилл всегда ходил самым коротким путем. Миновав надгробия, выступавшие из травы, как зубы, он перелез через низкую стену, прошел несколько шагов и остановился, услышав пение. Причем пела девочка. Слов он не понимал, но язык распознать удалось. Валлийский. Язык, на котором говорили в Уэльсе, на родине Овейна. Девочка шла между деревьев. Задержалась в кругу солнечного света, затем присела поднять с травы яблоко. Уилл слышал о прицепториях сестер во Французском королевстве, но в цитадели ордена пребывать женщинам запрещал устав. Казалось, девочка явилась из другого мира. Уилл смотрел на нее во все глаза, осознавая, что видел ее прежде. Примерно полтора года назад, вскоре после отъезда отца.

Через день после возвращения из короткой поездки в парижский прицепторий, куда Джеймс Кемпбелл сопровождал Юмбера де Пейро, он позвал Уилла в солар и объявил об отбытии в Акру. Уилл умолял отца взять его с собой, но Джеймс не смилостивился. Так рухнула последняя надежда, что все будет как раньше. Через три недели, в день отплытия корабля, отец взял руку Уилла, но лишь на мгновение. Затем молча, не оглядываясь, взошел по сходням на корабль, стоявший на якоре у пристани Темпла. Корабль отчалил, а Уилл остался сидеть там до позднего вечера, когда Темза из серой стала черной.

На следующий день началось его ученичество под руководством Овейна. Рыцарь сочувствовал Уиллу, но через несколько дней неожиданно отбыл сам. Наставником мальчика на целый месяц стал Жак, сразу его невзлюбивший непонятно за что. Уилл не знал этого до сих пор. Его отец и Овейн относились к Жаку с большой симпатией, поэтому получалось, как будто Жак их вроде как предает.

Овейн вернулся поздно вечером. Уилл в это время работал на конюшне. Он очень удивился, увидев девочку примерно его возраста, сидевшую на боевом коне сзади наставника. Во дворе конюшни их встретил сам Юмбер де Пейро. Девочка без всякой помощи легко спрыгнула с огромного коня. Высокое и худое существо, закутанное в пыльный плащ на несколько размеров больше. Волосы свисали на спину спутанной массой, открывая бледные скулы, туго обтянутые кожей. Она показалась Уиллу простой дикаркой, но необыкновенное впечатление производили глаза. Огромные, светящиеся, они внимательно разглядывали все вокруг, даже магистра, как будто имели на это право. Следующим утром девочка исчезла. Уилл спросил Овейна, кто она такая. Наставник назвал ее своей племянницей, привезенной из Уэльса. Больше ничего уточнять не стал.

Сейчас племянница Овейна выглядела совсем иначе. Ее долговязость превратилась в очаровательную гибкость, и формы уже начали заметно округляться. Большинство городских девиц, которых довелось увидеть Уиллу, заботились о бледности лица, полагая загар нескромным. У нее же лицо слегка побронзовело от солнца. И опять же у девушек было принято закалывать волосы под чепец, а у племянницы Овейна они свободно ложились на плечи, сияя, как золотые монеты.

Увидев Уилла, девочка перестала петь. Поднялась на ноги, подхватив руками белые юбки, где лежали собранные яблоки.

— Добрый день.

Уилл помолчал пару секунд, не зная, как продолжить разговор.

— Ты племянница сэра Овейна?

— Да, — ответила она, вспыхнув глазами. Они были такие же зеленые, как и у него, но только много светлее. — Но я предпочитаю, чтобы меня звали Элвин. А кто ты?

— Уилл Кемпбелл, — ответил он, стесняясь ее пытливого взгляда.

— Сержант моего дяди. — Она улыбнулась. — Я слышала о тебе.

— И что же ты слышала? — спросил Уилл нарочито равнодушно.

— Что ты приехал из Шотландии, что твой отец на Святой земле и ты очень по нему скучаешь.

— Чепуха, — сердито бросил Уилл. — Никто обо мне ничего не знает.

— Извини, — испуганно проговорила Элвин. — Я не хотела тебя обидеть.

Уилл отвернулся. Пнул валяющееся в траве яблоко. Он не понимал, почему вдруг заволновался.

— Да и вообще — много вы, девчонки, понимаете!

Элвин выпрямилась:

— Наверное, побольше, чем мальчишки, которые проводят дни, размахивая деревянными палками!

Они молча смотрели друг на друга, пока их не окликнули. Обернувшись, Уилл выругался про себя. К ним шагал брат-капеллан. Полы черной сутаны волочились по траве.

— Чем это ты занимаешься? — прорычал он, свирепо глядя на Уилла. — Отвечай во имя Всевышнего.

— Мы… разговариваем, — ответил Уилл.

Элвин смотрела перед собой с каменным выражением лица.

— А почему, сержант, ты вздумал разговаривать, вместо того чтобы делать дело? — не унимался брат-капеллан. — Или в этих стенах будет дисциплина, или мы потеряем веру. В праздности и непослушании ты станешь легкой добычей дьявола.

Элвин пошевелилась.

— Мы просто…

— Молчи, девица! — рявкнул суровый священник, развернувшись к ней. — Мы с огромной неохотой согласились на просьбу сэра Овейна поселить тебя здесь.

— Но мне больше негде жить.

— Магистр заверил нас, что ты будешь пребывать в своих покоях. Но я вижу, что это совсем не… — Капеллан замолк, заметив у нее в подоле яблоки, а ниже босые ноги.

Уилл пришел в восторг, когда щеки священника заметно порозовели.

— Что это? — вскипел брат-капеллан, ткнув пальцем в яблоки. — Украла?

— Украла? — Элвин изобразила на лице ужас. — Конечно, нет. Я хотела попросить слуг приготовить для магистра что-нибудь вкусное.

Взволнованный служитель собрался что-то сказать, но так и остался с открытым ртом.

— Но ведь обидно будет, если они сгниют, — ласково продолжила Элвин. — Правда? — Она протянула яблоко ретивому старику. — Попробуйте, они сладкие.

Уиллу пришлось прикрыть рот рукой, чтобы священник не увидел его улыбку. Элвин, разумеется, это заметила, и ее глаза тоже заулыбались.

Брат-капеллан разглядывал их, задумчиво вскинув брови.

Наконец приказал:

— Отправляйся к своим обязанностям, сержант! А тебя, — он повернулся к Элвин, — я сопровожу к твоему жилищу. Магистр, да храни его Господь, счел подобающим повернуть устав согласно своей воле, но моя душа вопиет против такого грубого нарушения правил.

Он подошел взять ее за руку, но в самый последний момент передумал, видимо, испугавшись прикоснуться к девичьей коже. Ему не надо было понукать Элвин. Подхватив юбки, она гордо зашагала впереди.

Восхищенный дерзостью девочки, Уилл покачал головой и двинулся к главному двору. До службы девятого часа подросток собирался заняться написанием письма, которое он слишком долго откладывал. «Пиши матери», — сказал отец перед отбытием. Его единственное пожелание Уилл пока еще не выполнил. Почему? Трудно сказать. Мальчик помнил и любил мать. Воспоминание об их расставании в Шотландии, когда она, слабо улыбаясь, погладила губами его щеку, до сих пор являлось Уиллу. Наверное, он не писал, потому что ничего хорошего в его жизни здесь не случилось. Но сейчас он напишет ей, что присутствовал на переговорах магистра с королем. Нес щит своего наставника.

Уилл постучал в дверь солара, моля Бога, чтобы ее открыл не Жак, а Овейн. Но не отозвался никто. Он подождал, затем постучал снова, на этот раз сильнее. И опять без ответа. Оглядев коридор, Уилл осторожно толкнул дверь и заглянул в комнату. Рыцарские покои были пусты. Он начал закрывать дверь, но остановился, увидев на столе пачку пергаментов. Вошел, спугнув сидящую на оконном карнизе голубку.

Пергаменты разложены в три стопки. Уилл быстро их просмотрел, ища чистый листок. Все исписаны. Некоторые рукой Овейна — он узнал его скоропись, — некоторые заостренным угловатым почерком Жака. На одном пергаменте вверху стояла королевская печать из красного воска. Уилл опасливо посмотрел на дверь, затем его любопытные глаза быстро забегали по письму. Оно было адресовано Юмберу де Пейро с вежливым требованием пересмотреть условия передачи в залог королевских драгоценностей. Уилл потерял интерес после первых нескольких строчек и поспешно просмотрел остальные документы. Перечисление долгов короля Генриха, тоже не очень интересно. Просто не верилось, сколько назанимал у ордена тамплиеров король Англии за последние несколько лет. Уилл положил взятое на место и повернулся к шкафу. Поразмышляв пару секунд, подошел, открыл двойную дверь. Здесь на средней полке лежала небольшая пачка чистых пергаментов. Он начал вытаскивать один, и пачка сдвинулась. В самом низу виднелся какой-то документ. Уилл сложил чистый лист, сунул его под рейтузы, затем вытащил снизу хрустящий желтый пергамент. Ему стало любопытно, почему он лежит вместе с чистыми листами, а не в пачке с остальными письмами. Написано по-латыни, но почерк какой-то странный, слишком аккуратный. Как будто автор письма пытался его намеренно изменить. Подписи не было, как и имени того, кому оно было адресовано, и это тоже показалось Уиллу странным. Однако дата была указана.

1 апреля 1260 года

Прошу извинения, но сообщения отсутствовали, поэтому долго не посылал вестей. Прибыл благополучно весной прошлого года и сразу навестил наших братьев в Акре. Они шлют поклоны магистру и просят известить, что работа здесь идет хорошо, хотя и медленнее, чем мы бы хотели. Зимой отошел один из братьев, и нас стало на одного меньше. Здешние братья ждут твоего возвращения, чтобы привлечь в наш круг новых членов.

Есть и еще кое-что, отчего моя миссия здесь стала более трудной, чем ожидалось. В январе монголы взяли приступом город Алеппо и в марте двинулись к Дамаску. В прошлом месяце их нойон Китбога приказал своему войску взять город Наблус, и наше войско оказалось окруженным. Сюда пока война не дошла, но угроза побудила великого магистра Берара укрепить положение тамплиеров. Мы пытались начать переговоры, но пока с малым успехом.

Несмотря на эти препятствия, я сумел завершить свою миссию. Человек из стана мамлюков, с которым я установил связь, показал себя весьма полезным, и мы многое узнали. Братство уповает на будущее. Он занимает высокий пост в полку Бари, и значит, все случилось лучше, чем мы могли полагать. Этот человек сделает все, чтобы помочь нашему делу. Я уверен, вы достаточно скоро получите благоприятные вести, но сейчас мамлюки готовятся к столкновению с монголами в…

Услышав шум в коридоре, Уилл быстро поднял глаза, сунул лист пергамента обратно под стопку и устремился за деревянную ширму, разделяющую солар. Как раз вовремя, потому что дверь отворилась. Сердце Уилла бешено колотилось. Он прислушался. На столе кто-то шелестел листами. Через несколько секунд мальчишка рискнул выглянуть из-за ширмы, и его сердце забилось еще сильнее. Над столом склонился Жак де Лион. Он взял из пачки один лист и направился к двери. На полпути Жак вдруг остановился. Хмуро посмотрел на открытые дверцы шкафа, внимательно оглядел солар. Уилл замер, следя за тем, как рыцарь подходит к шкафу, наклоняется к полке, где лежали чистые листы пергамента, вытаскивает оттуда письмо, кладет его между листами, зажатыми в руке, и плотно захлопывает шкаф.

Дверь солара закрылась. Уилл подождал, пока стихнут шаги в коридоре, и вышел из-за ширмы.


Вестминстерский дворец, Лондон

13 октября 1260 года

Король Генрих смотрел в окно. Витражное стекло расцвечивало лицо узором из синих и красных бриллиантов. Король вглядывался в покрытые стелющимся туманом болота, окружавшие лабиринт дворцовых зданий.

В незапамятные времена на острове Торни, образованном двумя рукавами реки Тайберн, впадающей в Темзу, римляне основали поселение. И, начиная с Эдуарда Исповедника, все короли считали этот остров своим домом. Они настроили здесь множество зданий. Разнообразие стилей свидетельствовало о разнообразии вкусов. За дворцом возвышались белые стены Вестминстерского аббатства, чьи надворные постройки сгрудились вокруг главного здания, как малые дети у ног мудрой бабушки. Этот дворец Генрих предпочитал всем остальным резиденциям. Он не такой аскетичный, как Тауэр, и располагается ближе к городу.

Сзади кто-то мягко кашлянул.

— Вы хотели меня видеть, мой король?

Генрих обернулся. Черное одеяние канцлера, бледность его лица резко контрастировали с ярким убранством королевских апартаментов. Здесь было чем полюбоваться. Стены зала длиной двадцать семь ярдов украшали множество картин и гобеленов. Великолепные витражные окна. Плиточный пол, покрытый роскошным толстым ковром. Диковинные растения в больших кадках, дубовый стол с пятью инкрустированными искусной резьбой креслами, диваны, обложенные подушками, множество статуй и прочих украшений. Попавший сюда впервые мог подумать, что его ввели в королевскую сокровищницу. И это неудивительно. Король не жалел денег на украшение своих владений, а на расписную палату вообще ушло целое состояние.

Генрих прошел к дубовому столу, взял свиток, сунул канцлеру.

— Это принесли час назад.

Пока канцлер читал, дверь отворилась. Вошел Эдуард. Потный, одежда заляпана грязью после езды верхом. Он коротко поклонился и плотно закрыл дверь.

— Отец, я уже выехал на охоту, когда прибыл гонец. — Эдуард глянул на канцлера. — Зачем вы меня позвали?

Генрих тяжело опустился на диван. Показал на свиток в руках канцлера:

— Прочти. Они хотят перевезти наши драгоценности в свой прицепторий в Париже! То есть подальше от меня, проклятие на их головы!

Эдуард взял свиток у канцлера, просмотрел. Поднял глаза на отца:

— Мы должны еще раз встретиться и попытаться пересмотреть соглашение.

Генрих махнул рукой:

— Какая польза от этого? Я уже предлагал тамплиерам пересмотреть соглашение. — Он ткнул пальцем в свиток. — А они в ответ потребовали, чтобы мы передали драгоценности через девять дней!

— И что вы собираетесь делать, мой король? — спросил канцлер.

В голове начало стучать. Генрих откинулся на подушки и закрыл глаза.

— Как вы думаете, канцлер, что сделают рыцари, если я открыто брошу им вызов?

— Определенно сказать трудно, мой король, но скорее всего они отправятся к папе, чтобы он одобрил их требование. Думаю, желая получить согласие папы, они используют нынешнее положение в Заморских территориях. Папа может лично обратиться к вам.

— Тогда мне не остается ничего, кроме как согласиться.

— Зачем вы так легко сдаетесь? — воскликнул Эдуард. — Нужно держаться с рыцарями тверже. Так, как вы повели себя на переговорах в Темпле. В конце концов, король вы, а не они.

— Тамплиеры могут отобрать у меня корону, настолько они сильны.

— Но эти драгоценности наши, отец. Наши.

Генрих открыл глаза. Раздраженно посмотрел на сына:

— Ты думаешь, я этого хочу? У тебя есть еще варианты? Чтобы я дождался папского эдикта об отлучении от Церкви? — Генрих поднялся, прижав руку ко лбу. — Со временем мы выплатим долг и возвратим наши драгоценности. А пока пусть их берут рыцари. Надеюсь, после этого они оставят меня в покое. — Он направился к двери, шурша бархатной мантией по полу. — Сообщите рыцарям, канцлер. Скажите им — я принимаю условия. И все, больше я не хочу об этом думать.

Эдуард ринулся было за королем, но канцлер его остановил. Глаза принца гневно блеснули.

Канцлер служил при королевском дворе всего год, но уже видел этот блеск в глазах наследника престола. Как-то он шел по дворцовому коридору на встречу с советниками. Впереди показался принц Эдуард, сзади двигался юный паж с полной супницей. Неожиданно паж споткнулся и опрокинул супницу на пол, чуть обрызгав обувь Эдуарда. Принц, которого до сего момента канцлер полагал приятным молодым человеком с ровным характером, как будто взбесился. Он заставил испуганного мальчика начисто вылизать его башмаки, а затем и весь суп с пола.

Канцлер отпустил руку Эдуарда.

— Извините, мой принц, но ваш отец прав. У него нет выбора. Придется передать драгоценности рыцарям.

— Мой отец стар и часто хворает, — произнес Эдуард ледяным тоном. — И кто, по-вашему, будет выплачивать долг после его кончины? А до той поры рыцари будут держать драгоценности у себя. В том числе и корону, в которой мне предстоит взойти на трон. Я отказываюсь отдавать принадлежащее мне по праву.

— Я тоже не хочу, чтобы тамплиеры забирали королевские драгоценности, — сказал канцлер. — Но у вас есть возможность добиться желаемого, не расстраивая отца. Это, наверное, потребует помощи вашего… — канцлер на секунду задумался, как бы повежливее назвать этого человека, — слуги.

— Продолжайте, канцлер.

— Я обнаружил нечто имеющее отношение к прицепторию и могущее сослужить нам службу.

8

Нью-Темпл, Лондон

15 октября 1260 года

— Неужели в Париж? — с сомнением спросил Саймон.

— Так сказал Овейн, сегодня утром. — Уилл улыбался, помогая конюху тащить через двор большую вязанку сена. — Я буду сопровождать королевские драгоценности.

— Один? — чуть насмешливо удивился Саймон.

— Нет. Там будет Овейн, и девять других рыцарей, и их сержанты, и королева Элеонора. Мы поплывем на «Терпеливом». — Уилл кивнул в направлении пристани, где над верхушками деревьев возвышалась грот-мачта корабля.

— На этой развалине? Да ему только по лужам плавать. — Саймон наморщил нос. — Подними свой конец немного.

Уилл поднял вязанку выше, скользя ногами по мокрой земле. Последние два дня шел сильный дождь, и все вокруг пропиталось водой. Включая, разумеется, и турнирное поле. А до турнира осталось всего три дня. Последние службы Уилл усердно молился, чтобы выглянуло солнце. Сегодня его молитвы были услышаны. Холодный туманный рассвет сменило пронизывающе холодное, но ясное утро.

В нос ударил теплый животный запах конюшни. Они положили вязанку на пол. Уилл плюхнулся на нее, а Саймон исчез в кладовой, где держали упряжь. В конюшне сумрак стоял в любое время дня и в любую погоду. В одном конце длинного прохода располагались стойла боевых коней, в другом — обычных верховых, предназначенных для сержантов. Вокруг младшего конюха, подметающего пол в дальнем конце, клубилась пыль. Он чихнул.

— Значит, готовитесь сразиться? — донесся из кладовой голос Саймона.

— Я-то готовлюсь вовсю.

— Сэр Жак сильно тебя прижимает?

Уилл неопределенно хмыкнул. Вытащил из вязанки соломину, намотал на палец. В последние два дня ему было трудно сосредоточиться на поле. Жак был недоволен. «Боже мой, сержант, ты что, глухой или вообще безмозглый? Перестань пялить на меня глаза и заставь наконец двигаться свои чертовы ноги! Ты будешь работать или нет?» — шпынял подростка наставник.

Но Уилл продолжал пялить на рыцаря глаза. Потому что письмо, увиденное в соларе, кажется, предназначалось Циклопу. Прочитанное постоянно вертелось в голове. Вроде бы ничего особенного, но его впечатлили некоторые слова, значения которых юноша не понимал: «наше братство», «наш магистр», «наш круг»… Уилл знал о вербовке тамплиерами шпионов во вражеском стане, но в письме, похоже, намекалось на что-то другое. И почему без подписи? Жаль, не хватило времени дочитать до конца.

Саймон вынес из кладовой седло, положил на лавку, Затем посмотрел на Уилла:

— Ты победишь.

Тон был такой, как будто приятель и не сомневался.

— Что? — Уилл вскинул голову. — Да-да, может быть. — Он улыбнулся. Уверенность друга была ему приятна.

— И надолго ты уезжаешь в этот самый Париж? — спросил Саймон, взяв тряпку и кувшин с пчелиным воском.

— На неделю, — задумчиво проговорил Уилл. — Может, чуть дольше.

Саймон принялся натирать седло.

— Надеюсь, ты не забудешь обо мне там, за морем, в компании рыцарей и самой королевы.

— Никогда! Ведь ты мой… — Уилл замолк, пытаясь придумать подходящее слово. — Понимаешь, мы с тобой очень подходим друг другу.

— Например, я кусок навоза, а ты совок для уборки, — предположил Саймон.

Они засмеялись.

Во дворе раздался стук копыт. Саймон положил тряпку, вытер о тунику руки и направился приветствовать всадника. Уилл прислушался к голосам и подошел к двери. Саймон принимал поводья черного боевого коня с белой звездой на носу у человека в сером плаще с надвинутым на глаза капюшоном. Коня Уилл знал, он принадлежал Циклопу. А вот кто такой всадник? По-латыни он говорил с каким-то странным акцентом, а когда повернулся уходить, на мгновение мелькнула черная борода и кожа много темнее, чем у любого англичанина. Человек направился через двор к рыцарским покоям.

— Кто это? — спросил Уилл.

— Не знаю, — ответил Саймон. — Похож на чужестранца, верно?

— Почему он на коне Циклопа?

— Главный конюх приказал оседлать его несколько недель назад. Сказал, для друга сэра Жака. — Саймон повесил поводья на шест для привязи и наклонился ослабить стремена. — Ты останешься здесь ненадолго? Поможешь?

— Нет, — рассеянно отозвался Уилл. Но, увидев на лице Саймона разочарование, добавил: — Не могу. Надо идти на поле тренироваться.

— Но еще придешь? Мы не виделись несколько недель.

— Приду.

Саймон проводил Уилла взглядом, затем снял с боевого коня седло и повел животное в стойло. Вернувшись, перевернул вязанку с сеном, разрезал ножом перевязь. В этот момент на пороге конюшни возник незнакомец. Саймон окинул взглядом плащ из домотканой желтовато-коричневой ткани, длинные всклокоченные волосы, впалые щеки в оспинах на худом продолговатом лице. На поясе незнакомца висел внушительного вида кинжал.

Он небрежно кивнул Саймону.

— В какой стороне казармы сержантов?

Саймон выпрямился. Сунул за пояс нож и направился к двери.

— Кого вы ищете?

Незнакомец улыбнулся, показав испорченные зубы.

— Кого я ищу, это мое дело, паренек. Так куда идти?

Саймон помолчал. У него не было права задавать вопросы визитерам, даже таким неприятным на вид.

— Через двор. — Он показал на строения в дальнем конце прицептория. — Самый высокий дом.


Тауэр, Лондон

17 октября 1260 года

Городская барка высадила пассажиров у пристани Уэлбрук и медленно заскользила в направлении Лондонского моста. Гарин остался единственным пассажиром. Он сидел, съежившись, на кормовой скамье. Наблюдал за крытыми повозками, двигавшимися мимо расположившейся на мосту часовни и многочисленных лавок. Когда барка приблизилась к мосту, стали видны головы преступников, свисающие со столбов на манер фонарей. Гарин запахнул плотнее плащ, чтобы прикрыть красный крест на черной тунике, опасаясь встретить кого-нибудь из знакомых на мосту или с берега. Юноша покинул прицепторий без разрешения. При этой мысли у него начинала кружиться голова, но одновременно Гарин предвкушал встречу с чем-то очень интересным. Решиться на такое нарушение устава его вынудил страх, ну и, конечно, любопытство. В любой другой день ничто бы не могло подвигнуть Гарина покинуть прицепторий, но сегодня большую часть дня рыцари проведут взаперти на собрании капитула. Его никто не хватится.

За мостом над всем доминировал лондонский Тауэр. Его огромные защитные стены тянулись вдоль рва, примыкавшего к замку с трех сторон. Барка повернула к берегу и причалила, не доплывая до стен, ибо никакому судну без особого разрешения не позволялось подходить ближе. Дождавшись, когда сбросят сходни, Гарин поднялся со скамьи и осторожно сошел на берег. Сержант направился по лабиринту переулков к городской стене. Здесь взошел на узкий подъемный мост, который вел к прорубленному в камне небольшому сводчатому дверному проходу. По обе стороны прохода стояли два королевских стражника в алых уборах. Как только Гарин ступил на мост, один стражник выхватил меч.

— Стой где стоишь!

Гарин замер, ожидая, когда подойдет стражник.

— По какому делу?

— Я Гарин де Лион. — Он запнулся. — Меня… пригласили.

— Следуй за мной.

Гарин пошел за стражником через мост. Второй тем временем снял с крюка связку ключей, отпер дверь, толкнул. Гарин увидел огромный двор, в дальнем конце вздымалась к небу грандиозная крепость из серовато-белого камня и мрамора с башенками наверху. Крепость в три ряда окружали сады и строения. Самое большое из них было странным. Длинное деревянное, непонятного назначения.

— Иди же, — нетерпеливо буркнул первый стражник.

— Куда? — спросил Гарин, чувствуя, как краснеют щеки.

— Тебя во дворе встретят. Иди.

Гарин вышел во двор и поморщился от стука захлопнувшейся двери. Он услышал звук повернувшегося ключа в тяжелом замке и почувствовал, как хрупкая решимость, которую он сумел найти в себе, чтобы добраться до этого места, соскользнула подобно одежде, оставив его голым и ничтожным под стенами сурового неприступного замка. Гарин сделал над собой усилие и медленно пошел.

Он довольно быстро достиг деревянного строения и двинулся вдоль него, морща нос от неприятного мускусного запаха. Вблизи замка виднелись несколько стражников и еще какие-то фигуры — наверное, слуги. Но двор был совершенно пуст. За стеной деревянного строения что-то зашуршало. Движимый любопытством, сержант подошел ближе и вгляделся в щель между досками, но не увидел ничего, кроме темноты. Дальше впереди Гарин заметил прорезанное в досках квадратное отверстие. Он направился к нему и, встав на цыпочки, посмотрел. Оттуда пахнуло зловонием. Перед отверстием что-то висело, похожее на лоскут серой сморщенной кожи. Гарин ухватился за края и придвинул голову поближе. Лоскут неожиданно ожил, и Гарин с ужасом осознал, что на него смотрит огромный прищуренный глаз какого-то чудовища. Глаз подмигнул, и чудовище повернуло свою огромную голову. А следом к отверстию подползла гигантская змея. Гарин с воплем отпрянул и ударился о грудь стоящего позади человека. Развернувшись, он увидел длинное рябое лицо того, кто приходил к нему два дня назад. Он назвался Грачом. Из строения донесся звук силой в десять труб.

— Что… что это?

— Любимец короля Генриха, — резко ответил Грач. — Давай поспешим. Тебя ждут. — Схватив испуганного мальчика за руку, он потащил его к Тауэру.

— Но что это там такое? — спросил Гарин, оглядываясь на змею, выглядывавшую, извиваясь, из отверстия. Теперь стало ясно, с какой целью его прорубили.

Грач был мрачен, но старался вести себя вежливо.

— Это слон. Дар короля Людовика. Его привезли из Египта.

Гарин отвел глаза от монстра, позволяя тащить себя дальше. От Грача разило потом и нечистым дыханием. Весьма неприятная смесь. Гарин пытался дышать как можно реже. Его и без того тошнило.

— Ты известил кого-нибудь, куда идешь?

Гарин отрицательно мотнул головой:

— Нет. Я сделал, как вы сказали. Никто ничего не знает.

Грач окинул мальчика внимательным сметливым взглядом. Затем хмыкнул и прибавил шаг, так что Гарину пришлось почти бежать. Наконец они приблизились к главному входу в замок, миновали его, прошли мимо нескольких стражников, даже не посмотревших в их сторону, и остановились у низкой деревянной двери. «Похоже на вход для слуг», — нервозно подумал Гарин, но поспешно отверг эту мысль. Нормальный вход для нормальных гостей. Не отпуская руку мальчика, Грач зашагал по слабо освещенному коридору и дальше вверх по узкой винтовой лестнице. Они достигли ряда сводчатых проемов на самом верху, откуда открывался вид на лишенный растительности двор и Темзу за стеной. Тяжело дыша, но не замедляя шага, Грач подвел Гарина к дубовой двери. Дважды постучал и открыл. В этот момент Гарин почувствовал острое желание повернуться и побежать. Любопытство давно иссякло, и теперь его мысли занимал лишь один вопрос: зачем его пожелал видеть наследник английского престола. Но сзади стоял Грач, так что двигаться можно было лишь вперед.

В покоях стоял сумрак. Тяжелые черные занавеси на окнах почти не пропускали дневной свет. Только несколько лучиков, заполненных кружащимися пылинками, проникали сквозь щели и впивались в широкие гладкие плитки пола. На дубовом столе со скамьями по обе стороны горела единственная свеча. У дальней стены Гарин разглядел очертания огромной кровати. Когда глаза привыкли к полумраку, он увидел покрытые росписью стены покоев. Напряг глаза, пытаясь подробнее разглядеть. Строения, лес, конные воины, высокий человек в черном одеянии. Гарин чуть не вскрикнул, когда изображенная на последней фреске фигура вдруг отделилась от стены и направилась к нему.

— Сержант де Лион, — сказал принц Эдуард улыбаясь. — Я рад твоему приходу.

Гарин настолько испугался, что забыл поклониться. Принц, кажется, не обиделся.

— Пожалуйста, садись. — Он показал на скамью у стола. Грач остался у двери, а Гарин на обмякших ногах прошествовал к столу.

Эдуард сел на скамью напротив. При пламени свечи его скулы и крепкая челюсть казались вырезанными из камня. Он взял кувшин, поставленный между двух кубков.

— Хочешь выпить?

Гарин с трудом сглотнул.

— Да… Я бы выпил, мой принц.

— Это из винограда, взращенного на землях моего отца в Гасконии, — сказал Эдуард, наливая из кувшина и протягивая кубок Гарину. — Лучшее вино в христианском мире.

Гарин сделал несколько жадных глотков, едва чувствуя вкус вина. Ему хотелось просто смочить горло. Через полминуты сила вина теплом разлилась по телу, и юноша слегка расслабился.

Эдуард снова наполнил его кубок.

— Видимо, ты без труда покинул прицепторий?

— Да, мой принц.

— Хорошо. — Эдуард откинулся на спинку скамьи, покачивая кубок в руке. Его длинные пальцы украшали несколько золотых колец с драгоценными камнями. — Мне жаль, Гарин, что приглашение сделано в такой необычной манере. Но я хотел поговорить с тобой как можно скорее. А ввиду деликатного характера моего предложения необходимо все держать в тайне. Надеюсь, это не вызывает у тебя излишней тревоги.

— Нет, мой принц. — Гарин глянул на дверь, заслоненную темной фигурой Грача. Сержант не осмелился сказать, что передавший приглашение вызвал у него много большую тревогу, чем сам вызов. Грач прижал его в углу опочивальни, передал приглашение от принца, деньги на барку и не уходил до тех пор, пока Гарин не пообещал явиться в Тауэр.

— Я пожелал тебя увидеть, — неторопливо продолжил принц, — так как ты показался способным помочь в одном деле. Мой отец согласился на требование магистра де Пейро отдать в залог королевские драгоценности. Через пять дней их повезут в Париж, где они будут находиться, пока мы не выплатим долг.

Гарин кивнул. Вчера вечером дядя сказал, что король Генрих согласился на требование магистра и Гарин включен в группу сопровождения драгоценностей.

— В таком случае, что же я делаю сейчас здесь? — вырвалось у сержанта.

Эдуард глотнул из кубка, затем испытующе посмотрел на мальчика:

— Скажу тебе откровенно, Гарин. Я не хочу отдавать драгоценности ордену тамплиеров. Они принадлежат нашей династии. Мы уговаривали рыцарей. Предлагали другие варианты выплаты долга, но они отказались от дальнейших переговоров и настояли на своем, тем самым вынудив меня действовать. Отец согласился передать драгоценности рыцарям, но я их вскоре возвращу.

Гарин не понимал, к чему клонит принц.

— Мой принц, я…

Эдуард поднял руку, призывая к молчанию.

— Я хочу, чтобы ты помог мне в этом, Гарин. По просьбе отца драгоценности будет сопровождать моя мать, королева. Однако детали путешествия рыцари держат в тайне. Я уверен, тебе они ведомы. Ведь ты племянник одного из рыцарей, руководящего доставкой драгоценностей в Париж.

Осознав слова принца, Гарин дернулся, как будто получил пощечину. Он поднялся. Голова кружилась не только от вина, но и от услышанного.

— Я… я извиняюсь… но не могу!

Споткнувшись о скамью, он бросился к двери, желая только одного — побыстрее выбраться из этих жутких покоев на свежий воздух.

Сзади прозвучал голос Эдуарда:

— Ты не желаешь восстановить честь своего рода? Не хочешь, чтобы де Лионы снова стали столь же величественными и знатными, как и прежде?

Гарин замер. Повернувшись к Эдуарду, он не видел, как Грач положил ладонь на рукоятку своего кривого кинжала.

— Вспомни, что ты сказал лорд-канцлеру, когда сопровождал его в покои магистра, — продолжил Эдуард. — Пожаловался, как тяжело быть племянником рыцаря высокого ранга. Ты ведь единственный, не считая дяди, мужчина в роду, и твой долг восстановить его богатство и знатность.

Гарин удивленно смотрел на принца. Не это он говорил лорд-канцлеру, совсем не это.

— Я помогу тебе, Гарин. Сделаю лордом, пожалую земли и титулы. Ты будешь богатым.

Гарин не осознавал, что выйти отсюда просто так ему не позволит Грач. Он стоял и слушал как завороженный.

— От тебя ничего не требуется. Только расскажи все о предстоящем путешествии. И все. За это я тебя щедро вознагражу.

— А если кто-нибудь узнает? — прошептал Гарин изменившимся голосом.

— Никто никогда не узнает.

— Но как… — Гарину было трудно смотреть в глаза принцу. — Как вы вернете драгоценности?

Эдуард допил вино, поставил кубок.

— Тебе не стоит беспокоиться, как это будет сделано. Никто не пострадает, можешь быть уверен. — Он поднялся и обошел стол. Статный красивый принц казался мальчику воином из старинной легенды, внушающим одновременно ужас и восхищение. — Драгоценности принадлежат моей семье. Я всего лишь должен выполнить свой долг. — Он взял со стола свечу. — Пойдем, Гарин.

Они направились к стене в задней части покоев. Пламя свечи осветило роспись.

— Это выполнено по заказу моего отца, — произнес Эдуард, поднимая свечу вверх. — В честь тех, кто почти двести лет назад вырвал Иерусалим из грязных рук сарацин и отдал за это жизнь.

Гарин рассматривал роспись. Окруженный стенами город Иерусалим. По склону холма вверх тянулись белые здания с золочеными куполами в форме луковиц. На самом верху огромная, необыкновенно красивая мечеть Омара, мусульманская святыня, после падения города превращенная в церковь. Гарина захватила величественная красота пейзажа. Ему захотелось встать на траву на переднем плане и двинуться через оливковые рощи вверх, к этим прекрасным белым стенам. Эдуард прошел вдоль росписи дальше, и пламя осветило новый сюжет. Здесь город находился ближе, а некоторые здания окутывали клубы дыма. У стен стояла армия, темная людская масса, осадные орудия, кони, крытые повозки, шатры, флаги.

— Когда папа Урбан Второй в 1095 году призвал к Крестовому походу, паства откликнулась. Рыцари, бароны, короли и крестьяне — все преисполнились решимостью отвоевать у сарацинов Святой город. Их мечта сбылась лишь четыре года спустя. Не все увидели эти стены. Многие потеряли жизнь в трудном походе через палестинские земли. — Эдуард показал на лагерь крестоносцев и выстроенные в ряд осадные орудия. — Эти орудия они строили почти месяц. Затем, тринадцатого июля, измотанные многими лишениями, начали штурм.

Эдуард двинулся дальше. Фон следующего сюжета выглядел еще темнее. Черный дым, вздымающиеся над крышами домов алые языки пламени, малиновая и пурпурная кровь.

— Они взяли Святой город с помощью огня и меча за один день, и осуществилась их мечта, а также всех тех, кого они потеряли и кто остался дома. Иерусалим стал нашим. Рыцари очистили его улицы от сарацин и евреев, а святые места, где Христос обличал ростовщиков, пещера, где он воскрес из мертвых, место, где спала Дева Мария, освятили наши священники. Этот день не был похож ни на какой другой. — Взгляд Эдуарда заблестел, принц оживился. — Я очень жалею, что не смог этого увидеть.

Расширив глаза, Гарин смотрел на текущие по улицам ручьи крови, на зарубленных рыцарями людей, на груды мертвых тел, а рядом вытащенные из мечетей горы золота и драгоценностей. Красное зарево пожара освещало демонические лица радующихся победе крестоносцев.

Эдуард повернулся к Гарину:

— Шестнадцать лет назад сарацины отобрали у нас Иерусалим. Мы должны его вернуть, иначе все жертвы напрасны и зря пали те, кто прокладывал для нас путь на Восток. Христианство снова должно обрести надежду. Ты хочешь, чтобы сарацины молились своему фальшивому богу в залах, благословленных нашими священниками?

Гарин не знал, что ответить. Лишь отрицательно мотнул головой.

— Будь жив Ричард Львиное Сердце, ты думаешь, он бы сидел и ждал, пока враг возьмет все наши крепости? Разумеется, нет. — Лицо Эдуарда отвердело. — В этой жизни мой отец Крестовый поход уже, конечно, не возглавит. Это сделаю я. Зачем орден тамплиеров так настойчиво требует возвратить долг, когда нам всем надо готовиться к новому Крестовому походу? Я хочу того же, что и тамплиеры, но сделаю это по-своему, а не по их указке. Ты меня понял, Гарин?

Мальчик кивнул.

Эдуард улыбнулся:

— Тогда пошли дальше.

Он направился к стоявшему в изножье кровати сундуку. Поднял крышку, вытащил бархатный кошель. Протянул Гарину.

— Вот.

Набитый золотыми монетами кошель упал на ладонь Гарина, тяжелый и мягкий.

Эдуард внимательно наблюдал, как мальчик, широко раскрыв глаза, сжимает его в руке.

— Это только для начала, Гарин. Помоги мне, и я помогу тебе. На моей службе ты ничего не потеряешь, только приобретешь.

Гарин подумал о матери, о тесном доме в Рочестере, где она плачет по ночам в спальне. Ее роскошные одежды и украшения проданы, чтобы заплатить за его учебу. Мать часто напоминала ему об этом. Гарин подумал о дяде, о своих неудачах и ошибках. Придет ли вообще день, когда дядя сможет им гордиться? А ведь он старался. Боже, как он старался! Но из этого никогда ничего не получалось. У него просто не хватает сил и таланта.

Гарин поднял глаза на Эдуарда:

— Вы восстановите честь моего рода? Вернете нам знатность?

— Конечно, со временем.

Гарин вглядывался в лицо принца. Проницательный, честолюбивый, беспощадный? Да. Но лжи в лице Эдуарда он не увидел.

— Мне самому ничего не нужно, — прошептал он. — Лишь бы мать была счастлива. И дядя мной гордился.

— Да-да, — мягко проговорил принц, — я знаю, как это трудно — жить, соответствуя надеждам семьи.

Гарин с трудом сдержал слезы. А через секунду поспешно заговорил:

— Мы поплывем на «Терпеливом» с грузом шерстяных тканей от наших лондонских ткачей для торговли во Французском и Арагонском королевствах. «Терпеливый» причалит в устье Сены, в Онфлере. Мы там сойдем с драгоценностями, а корабль поплывет дальше, на нашу базу в Ла-Рошели.

— Значит, ты будешь в группе сопровождения? — отрывисто спросил Эдуард.

— Да. Мой дядя отправил письмо в парижский прицепторий, чтобы за нами в Онфлер прислали речное судно. В порту тамплиеры владеют небольшим домом. Там королева проведет ночь, а утром мы поплывем в Париж.

— Замечательно, Гарин. Я впечатлен.

Гарин смотрел в пол, прикусив губу. Его подташнивало.

— А теперь, — деловито произнес Эдуард, — тебе пора возвращаться в прицепторий. Занимайся своими делами, как обычно. Если понадобится связаться с тобой до отплытия, я пошлю Грача. Золото спрячь в надежное место, чтобы его никто не нашел. — У двери Эдуард резко развернул Гарина к себе и пытливо посмотрел в глаза. — Но если о нашей встрече станет кому-нибудь ведомо, я, во-первых, заявлю, что никогда не виделся с тобой, а во-вторых, позабочусь, чтобы де Лионы как можно быстрее получили возможность любоваться видом с Лондонского моста. Ты меня понял?

Гарин торопливо кивнул, вспомнив страшные, изъеденные червями головы, свисавшие со столбов на мосту. Его мочевой пузырь был переполнен от выпитого вина и страха. Ему отчаянно хотелось уйти.

— Я не скажу никому, клянусь.

— Да уж, постарайся. — Эдуард показал на дверь. — Подожди там. Грач проводит тебя вниз.

Гарин вышел за дверь.

— Это оказалось легче, чем поймать сифилис от шлюхи на Чипсайде, — пробормотал Грач. — Вы думаете, можно верить этой маленькой твари? Будет держать рот закрытым?

— Если бы я так не думал, то не позволил бы ему уйти, — тихо ответил Эдуард. — Другого способа вернуть драгоценности у нас нет. Боюсь не увидеть их снова, если сокровища попадут в подвалы парижского прицептория.

— Вы считаете, что этот пигмей станет вам служить?

— Думаю, да. Но проверь, где там у него мать и что с ней, если придется принимать меры. И учти, времени осталось очень мало. Всего пять дней.

— Не беспокойтесь, драгоценности никогда не попадут в подвалы тамплиеров.

Эдуард улыбнулся:

— Я рад, Грач, что мне удалось освободить тебя от виселицы. Человеку с талантами не пристало болтаться на веревке.

Грач поклонился:

— Моя жизнь принадлежит вам.

9

Нью-Темпл, Лондон

18 октября 1260 года

Уилл отбросил волосы назад, не сводя глаз с Брайана, широкоплечего сержанта с бычьей шеей, к тому же на год старше его. Кемпбелл привык тренироваться с деревянными мечами, и теперь железный оттягивал руку. На нем была приталенная безрукавка до колен. Грудь, предплечья и голени прикрыты кожаными накладками. С этим сержантом он сражался впервые, но почти сразу же сумел его раскусить. Брайан был сильный, но медлительный.

Стоявшие по краям поля сержанты что-то кричали Уиллу, но он не обращал внимания. Застыл на месте, покачиваясь на ступнях. Брайан сделал выпад. Уилл парировал первый удар, увернулся от второго, развернулся и, зажав меч двумя руками, обрушил его на спину сержанта. Мечи были затуплены, чтобы предотвратить серьезные ранения, но удар был настолько сильный, что Брайан с хрипом рухнул на колени. Уилл тут же приставил к его горлу острие меча. Зрители-сержанты зашумели так, что с ближайшего дуба вспорхнула стайка птиц. Геральд объявил Уилла победителем, а с трудом поднявшийся на ноги Брайан лишь быстро обнял его и покинул поле.

Веселье стихло, когда встал Юмбер де Пейро. На скамье рядом с магистром Англии сидели магистры Шотландии и Ирландии. Перед ними на сколоченном из досок столе лежали призы: меч — для победителя старшей группы, а для группы Уилла медная бляха с изображением двух рыцарей верхом на одном коне — точная копия печати ордена. Уилл поклонился трем магистрам.

— Я объявляю Уильяма Кемпбелла, сержанта сэра Овейна ап Гуина, победителем в подгруппе, — возвестил Юмбер своим дивным глубоким голосом. — Он сразится в финальном поединке. — Магистр посмотрел на Уилла: — Ты можешь покинуть поле, сержант.

Уилл поклонился и припустил к шатру, поставленному за боковой линией.

Всего час назад он считался пятым в своей подгруппе из тридцати сержантов. После квинтина[11] перешел на четвертое место. При этом чуть не слетел с коня и промахнулся три раза копьем. Но, увидев, как побеждает Гарин, Уилл взял себя в руки и первым пришел в соревновании по бегу, а затем побил в поединках трех противников. Рука от тяжести меча онемела, но триумф горячил жилы и сжигал усталость. Он победил в последнем поединке. От окончательной победы его отделял лишь один тур. Жаль, что здесь нет отца.

Уилл вошел в шатер. Гарин стоял у стола с оружием, махал туда-сюда мечом, приноравливался к весу. В углу сержант постарше развязывал ремни своей безрукавки. Снаружи готовили поле для следующего поединка.

Гарин положил меч и оглянулся на Уилла:

— Ты хорошо сражался.

— Спасибо, — сказал Уилл, не замечая подавленного тона друга. Вытер со лба пот. — Противник был свирепый. Я не думал, что смогу взять над ним верх. — Он заулыбался. — Если ты сейчас победишь, мы встретимся в финальном.

Гарин вяло кивнул.

— Что случилось?

— Ничего. — Гарин пожал плечами. — Приз достанется первому, а второму ничего.

— Это не имеет значения, — не раздумывая проговорил Уилл. — Финалисты оба первые, не важно, кто победит. — Он подождал, пока сержант скинет безрукавку и выйдет из шатра. Затем понизил голос: — Где ты был вчера?

— Нигде, — быстро ответил Гарин. — То есть в оружейной. — Он потянулся за другим мечом.

— Я тебя искал. Хотел спросить кое-что. — Уилл на секунду замолк. — Когда в последний раз твой дядя был на Святой земле?

— Он вернулся, когда его ранили в битве у деревни Хербия, после которой сарацины взяли Иерусалим. А почему ты спрашиваешь?

Уилл прикусил губу.

— У него есть друзья среди сарацин?

— Зачем тебе это надо знать?

В этот момент геральд выкрикнул Гарина.

— Просто так, — ответил Уилл. — Интересуюсь Святой землей. Хочу расспросить его, но не решаюсь. Но тебе пора идти. — Он положил руку на плечо друга. — Счастливо.

Гарин постоял еще несколько долгих секунд, глядя из шатра на поле, потом зашагал, крепко сжимая рукоять меча.

Как только начался поединок, он сразу ринулся в атаку. Нанес мечом несколько мощных ударов, опрокинул противника на спину. Тот быстро поднялся, и они начали топтаться в центре поля друг против друга. Сержанты за боковой линией молчали. Тишину нарушал лишь звон мечей. Гарин сделал резкий выпад и разрезал мечом тунику противника, оставив на руке красную царапину. Зрители взревели. Уилл никогда не видел, чтобы Гарин так хорошо сражался. Он легко двигался, каждый удар был мощным и точным. Его соперник быстро устал.

Гарин без труда отразил несколько коротких выпадов и зашел слева. Нанес два молниеносных удара, от которых сержант неуклюже увернулся. Затем сделал ложный выпад вправо, но противник не попался на уловку и правильно среагировал. Они столкнулись. Гарин потерял равновесие и упал на колени. Но тут же вскочил на ноги, блокируя удары сержанта, и, сделав пару удачных выпадов, снова опрокинул его на спину. А потом случайно глянул на скамью судей и увидел, что Жак поглощен разговором с магистром Ирландии.

И в этот момент в нем что-то надломилось. Меч стал неимоверно тяжелым. Движения из плавных превратились в судорожные, все тело сковала какая-то непонятная свинцовая тяжесть. Удары стали медленными и неточными. Заметив произошедшие в сопернике изменения, противник бросился в атаку. Зрители-сержанты начали его подбадривать, предчувствуя победу. Гарин нерешительно замахнулся. Уилл видел, что он едва держит в руке меч. И тут меч выпал. Гарин попытался его поднять, но сержант оказался шустрее. Триумфально воскликнув, он рассек кожаную безрукавку Гарина и приставил острие меча к горлу. Через несколько секунд геральд объявил сержанта победителем. Уилл наблюдал, как Гарин, даже не озаботившись поднять свой меч, стоял столбом, глядя на Жака. А глаза рыцаря, как и следовало ожидать, были мертвенно-холодны. Опустив голову, Гарин направился к шатру. Уилл последовал за ним, пробиваясь через толпу возбужденных сержантов, но был вынужден остановился, услышав свое имя. Геральд вызывал его на финальный поединок. Он постоял немного, повернулся и пошел на поле.

В шатре Гарин сбросил безрукавку прямо на пол. Затем встал, положив ладони на стол. В горле шевелился комок, глаза повлажнели. Он шлепнул себя пару раз по щекам, не давая слезам появиться. Потому что знал: начав плакать, уже не сможет остановиться.

— Выходи.

Гарин вздрогнул. В проходе, заслоняя собой свет, стоял Жак. Мальчику не нужно было видеть лицо рыцаря. Он все понял по голосу, и в животе холодной мерзкой змеей свернулся ужас.

— Сэр, — пролепетал он, — мне очень жаль… я…

— Не надо оправданий, — произнес Жак по-прежнему тихим холодным тоном, который так ненавидел Гарин. — Пошли.

— Но ведь турнир…

Жак схватил его за руку и поволок из шатра. Гарин почти бежал, с трудом поспевая за широкими шагами рыцаря. Оглянулся лишь раз, посмотреть, как Уилл, вращая мечом, двигается вперед-назад на турнирном поле.

По двору слонялись несколько сержантов. Они с любопытством проводили их взглядами. На мгновение у Гарина мелькнула сумасшедшая мысль позвать на помощь, но в горле все пересохло, лишив его возможности издавать звуки. Они вошли в здание, и Жак потащил его по коридору. Толкнул дверь солара. Впихнул туда Гарина и захлопнул дверь.

Мальчик повернулся, потер руку.

— Сэр, я…

Жак не дал ему договорить, ударив наотмашь по лицу тыльной стороной кисти. Гарин отлетел к столу, опрокинув на пол горшок с гусиными перьями. Он едва оправился от удара, как получил следующий, на этот раз кулаком. А дальше удары посыпались градом.

— Дядя, не надо! Пожалуйста! — взмолился он, прикрываясь руками.

Жак бил со всей силой. У Гарина были разбиты губы и нос, но он устоял на ногах. И это хорошо. Если бы он упал, дядя начал бы бить его ногами.

— Пожалуйста!

— Я говорил, что ты обязан победить? — запыхавшись, рявкнул Жак. — Говорил?

— Да, — вскрикнул Гарин, — но я не смог!..

— Я видел, как ты сражался, презренный щенок! Ты проиграл поединок нарочно! Назло мне. — Жак схватил Гарина за плечи и грубо встряхнул. — Да?

— Нет!

Из окна донесся шум с турнирного поля. Жак отпустил Гарина. Стало слышно, как геральд объявляет Уилла победителем. Рыцарь побагровел. Грязно выругался и повернулся к племяннику:

— Слышал? Ты позволил победить этому поганцу!

Гарин отвлекся и не успел вовремя заслониться. На этот раз от удара Жака мальчик отлетел в дальний угол у окна, ударился о подоконник и медленно сполз на пол. Щека почти сразу же распухла. Теперь его лицо представляло сплошное кровавое месиво.

— Вставай!

— Вы даже не смотрели, — с трудом произнес Гарин.

— Что?

Гарин поднял глаза, уже не думая о том, чтобы вытереть слезы.

— Я видел! Вы не смотрели на поле, а разговаривали с магистром Ирландии!

— Я говорил ему, что доволен, как ты держишься на поле! — зло бросил Жак.

— Разве это только сегодня? — пробормотал Гарин, всхлипывая. — Так все время. Вам всегда мало, что бы я ни делал. — Он поднялся на ноги и дерзко вскинул голову. — Даже когда я делаю хорошо, вы все равно недовольны. Вам невозможно угодить!

— Тебе представлены все возможности учиться, мальчик! Их никогда не существовало, ни у меня, ни у твоего отца…

— Но я никогда не буду таким, как вы! — выкрикнул Гарин, делая шаг вперед. Теперь он уже ничего не боялся. Сжав кулаки, с вызовом смотрел на Жака. — Я не буду таким, как мой отец и братья! Я старался изо всех сил, но не получилось! Я не способен! Я это знаю! Так убейте меня сейчас, зачем так долго мучить!

Жак удивленно смотрел на племянника. Таким он его никогда не видел. Жак вдруг заметил на его лице смешанную со слезами кровь, разбитые губы, распухшую щеку, и перед ним возник его брат, Рауль де Лион.

Он лежал, умирая, на пыльной улице города Майсура. Со сломанным позвоночником и грудью, пронзенной тремя стрелами. Рауль слетел с коня вскоре после того, как мамлюки под командованием Бейбарса начали сбрасывать с крыш деревянные балки, чтобы заблокировать узкие улицы города и устроить рыцарям ловушку. Неподалеку лежали трупы двух старших сыновей Рауля, да и вся улица была усыпана трупами. Сражение еще продолжалось, в отдалении слышались воинственные выкрики и звон мечей. Жак опустился на колени рядом с братом, прижал его окровавленное тело к груди.

— Позаботься о моей жене и сыне, брат, — прошептал Рауль. Это были его последние слова. Он умер, не дождавшись ответа.

— Я же стараюсь для тебя, — проговорил Жак, теперь уже спокойным тоном. — Ты должен это понять.

Гарин плакал навзрыд.

— Послушай… — Жак взял мальчика за плечи. — Посмотри на меня. — Гарин пытался отвернуться, но Жак поднял его подбородок. — Ты думаешь, приятно тебя наказывать? Но ты меня вынуждаешь, потому что не желаешь следовать наставлениям.

Гарин посмотрел на Жака левым глазом. Правый распух и закрылся.

— Если вы говорите о посвящении в рыцари, — хрипло произнес он, — то вам не надо беспокоиться. Я стану рыцарем. И восстановлю честь нашего рода, сделаю мать счастливой. Она не будет жить в этом жалком доме. Я это сделаю, клянусь!

— Посвящение в рыцари тут ни при чем, — расстроенно отозвался Жак. — Я замыслил для тебя нечто иное. О чем ты ничего не знаешь. — Он подошел к окну, положил руки на подоконник. С турнирного поля доносились восторженные возгласы. Сержанты снова и снова выкрикивали имя Уилла. Жак повернулся к племяннику. — В ордене тамплиеров существует… — Он надолго замолк. — Дело в том, что я член особого тайного братства, которое уже давно существует внутри нашего ордена. Сейчас нас осталось немного, но мы по-прежнему сильны. За последние сто лет братство сделало много добрых дел. В давние времена одним из наших покровителей был король Ричард Львиное Сердце. Но мы держим наши дела в секрете, и о нас ничего не знает даже великий магистр. Мы называем себя «Анима Темнли».

— И что это за дела? — спросил Гарин, начиная успокаиваться. — И как вы туда попали?

Жак пожал плечами:

— Со временем я тебе все расскажу. Но сейчас братству грозит большая опасность. У нас похитили очень ценную реликвию. Если она попадет в плохие руки, то рухнуть может не только тайное братство, но и сам орден.

— Какая это реликвия?

В другое время Жак ни за что не стал бы рассказывать, но сейчас, после того как избил беззащитного мальчика, ему хотелось как-то загладить вину.

— «Книга Грааля», — произнес он тихо. — В ней с помощью тайного языка закодирован обряд посвящения в братство, наши подробные планы на будущее, о которых не должен знать никто до тех пор, пока мы не будем готовы. После того как мы доставим в Париж королевские драгоценности, я останусь там, чтобы помочь в поисках книги. — Он подошел в Гарину. — Я хочу, чтобы ты остался со мной и познакомился с нашим магистром Эвраром. Надеюсь, придет день, и ты займешь мое место в нашем кругу. Но член тайного братства должен обладать силой и характером. Эврар очень придирчив. Извини, Гарин, я, наверное, не самый лучший учитель. Не желая быть заподозренным в предпочтении, я относился к тебе жестче, чем к остальным. Но вступление в наш круг — серьезная ответственность, которую могут взять на себя очень немногие. Вот почему я так требую, вот почему мне нужно, чтобы ты был лучше, чем простолюдины вроде Кемпбелла. Ты меня понял? — пробормотал Жак, касаясь щеки племянника. Затем тяжело вздохнул и притянул Гарина к себе.

Гарин затих, уставившись в пол. Дядино сердце глухо стучало ему прямо в ухо. Он закрыл глаза и отчетливо услышал голос принца Эдуарда: «Но если о нашей встрече станет кому-нибудь ведомо, я, во-первых, заявлю, что никогда не виделся с тобой, а во-вторых, позабочусь, чтобы де Лионы как можно быстрее получили возможность любоваться видом с Лондонского моста».

Из разбитого носа кровь племянника по подбородку медленно стекала на белую мантию дяди.


Нью-Темпл, Лондон

19 октября 1260 года

Элвин не находила себе места. Мерила шагами комнату, скрестив на груди руки. Она выглядела очень грациозной в своем платье из светло-зеленого льна с узкими рукавами, облегающем ее статную фигуру. На столе стоял нетронутый ужин. Слуга принес его час назад, и тушеное мясо уже покрылось пленкой застывшего жира. Ее комната находилась в пристройке к зданию рыцарских покоев, в помещении гардеробной прицептория. Овейн сказал, что эта комната служила кладовой, где портные хранили материалы. Здесь пахло шерстью и старой кожей. У окна на рейке висели несколько платьев и темно-синий плащ. На столе, рядом с подносом, лежали небольшие пяльцы для вышивания и мотки разноцветных ниток. В пяльцы была заправлена канва с наполовину вышитым пейзажем. Между двумя сине-фиолетовыми холмами простиралась голубая полоска реки.

Элвин подошла к окну. В просвете между проносящимися по небу облаками сверкнуло солнце. Она закрыла глаза. В этот момент в дверь громко постучали.

— Элвин.

Услышав голос Овейна, девочка ринулась отпирать дверь. Войдя, Овейн притянул племянницу к себе, поцеловал в макушку, отстранил, посмотрел на поднос с едой.

— Ты не ужинала?

— Я не хочу есть.

Овейн приложил к ее лбу ладонь.

— Тебе нездоровится?

Элвин мотнула головой:

— Нет, дядя. Просто… — Она тяжело вздохнула. — Долго я еще здесь пробуду? Это же почти как в тюрьме. Мне даже не позволили посмотреть вчерашний турнир. Слышала, как выкрикивали имя вашего сержанта. Он победил?

— Тебе придется подчиняться правилам, девочка, — твердо проговорил Овейн. — Мы не имеем права злоупотреблять добротой магистра. Если бы он не согласился принять тебя в прицептории, я бы не знал, что делать.

— Я благодарна ему за милосердие. — Элвин подошла к столу, взяла в руки вышивание. — Но сидя взаперти можно просто сойти с ума.

— Потерпи, Элвин. Ты скоро уедешь.

— Няня поправилась?

Овейн взял ее за руку и усадил на кровать.

— Мне очень жаль, Элвин, но твоя няня умерла. Сегодня пришла весть из лазарета. Ее поразила неизвестная хворь, лекарь ничего не мог сделать. — Овейн сел рядом, обнял ее за плечи. — Дорогая, я знаю, как хорошо вы жили вместе.

— Да. — Она со вздохом вытерла глаза. — И что будет со мной? Я останусь здесь?

Он сжал ее плечи:

— Нет, Элвин. В Темпле нет места для женщины.

— Я имею в виду — в Лондоне. — Элвин повернула к дяде свои огромные светящиеся глаза. — Я не хочу возвращаться в Поуис.

Овейн улыбнулся:

— Этого не будет. Я послал письмо в Бат моему товарищу Чарлзу. Несколько лет назад после ранения он удалился в свое имение, где разводит лошадей для Темпла. Он тебя примет.

— Чем в Бат, так лучше уж здесь, — уныло проговорила Элвин.

Овейн погладил ее волосы.

— Через три дня я уезжаю в Париж. Не знаю, когда вернусь, так что найти для тебя подходящее жилье в городе уже не успею. Но в Бате тебе будет хорошо. Имение у Чарлза большое, окрестности живописные. — Он ободряюще улыбнулся. — У него три дочери, одна твоя ровесница. Мой друг позаботится, чтобы ты получила образование, подобающее молодой леди.

Элвин поправила угол одеяла и возобновила упущенную нить разговора:

— И как долго я там пробуду?

— Самое большее год, пока не достигнешь надлежащего возраста.

— А что потом?

— Потом я найду тебе достойного жениха и ты выйдешь замуж.

— Дядя! — Элвин попыталась засмеяться. — Я не хочу замуж!

— Но до этого еще далеко.

— Нет! — горячо возразила Элвин. — Никогда!

— Со временем ты к этому привыкнешь.

— Неужели обязательно замуж?

— Ты можешь, конечно, постричься в монахини.

— В монастырь я тоже не хочу, — поспешно проговорила Элвин. — Позволь мне побыть в Лондоне, пока… — она вздохнула, — пока вы не найдете жениха.

Овейн встал.

— Извини, Элвин, но до моего возвращения тебе придется пожить здесь. Ты рано потеряла отца и привыкла к независимости, но уже входишь в возраст молодой леди. Скоро тебе потребуется крепкая мужская рука, чтобы вести по жизни. Или монастырь. Такова участь всех женщин. Я обещал твоей матери заботиться о тебе как о собственной дочери. — Элвин попыталась что-то сказать, но он ее остановил. — И я буду непоколебим. Через несколько недель придет ответ от Чарлза, и если все пойдет хорошо, то сразу после моего возвращения из Парижа ты поедешь в Бат. — Он направился к двери. Открыл. Оглянулся, как будто собираясь что-то сказать, но передумал и тихо вышел, закрыв за собой дверь.

Оставшись одна, Элвин долго стояла посреди комнаты, обхватив себя руками. Со всех сторон на нее давили стены. Бедность в конце концов заставила ее вдовую мать пойти в служанки к одному землевладельцу. Через несколько лет Овейн посадил Элвин к себе на коня и повез в Лондон, тогда она по дороге плакала. Дядя, наверное, думал, от печали. Нет, это были слезы облегчения.

Мать уходила с рассветом, бледная и молчаливая, и возвращалась, когда темнело. На Элвин лежала работа по хозяйству. Убирать в двух комнатах темного сырого дома, задавать корм привередливой свинье и нескольким тощим курам. Покончив с хозяйственными хлопотами, она бежала поиграть с детьми. Или бродила по роще. К концу дня выходила в поле посмотреть, как крестьяне с сыновьями возвращаются с работы. Шло время, мать становилась все более замкнутой. Если вдруг кто-то заговаривал громким голосом или, что бывало реже, смеялся, Элвин вздрагивала, как от боли, потому что привыкла жить в безмолвии. В Лондоне первые три дня в доме своей няни она не отходила от окна, слушая звуки города.

Ее мать провела годы, отскребая полы и принося в дом какие-то жалкие крохи. Время создало вокруг женщины непробиваемый панцирь. Она уже не была способна ни любить, ни принимать любовь и давно забыла, что такое чувства и мечты. Овейн этого не понимал. Ему была ведома лишь смерть, таящаяся на острие меча.


— Уилл Кемпбелл!

Уилл оглянулся. К нему направлялись два сержанта из младшей группы.

— Мы смотрели, как ты сражался на турнире, — сказал веснушчатый мальчик со вздернутым носом.

— Ну и что?

— Покажи награду, — попросил второй.

Уилл вздохнул. Поставил кувшины с водой на землю (он нес их в конюшню наполнить кормушки), сунул руку в карман туники. Вынул медную бляху, свою награду за победу в турнире. Протянул веснушчатому.

— Вот.

Мальчики начали с благоговением ее рассматривать. В это время из лазарета вышел сержант.

— А как называется твой последний прием? — спросил мальчик с веснушками.

Уилл не ответил. Потому что увидел Гарина. Уилл узнал его только по волосам.

— Боже! — выдохнул он, не обращая внимания на малолеток. Выхватил у мальчика бляху и побежал.

Правый глаз друга прикрывало распухшее веко. Тугое и отвратительно багровое. Все лицо покрывали сливово-пурпурные ссадины. Раздута была не только губа, но и вся правая сторона лица, как будто он подложил под щеку ком материи.

— Гарин! Что?..

— Отстань, — буркнул тот.

Уилл положил бляху в карман и схватил друга за плечо.

— Это сделал Циклоп?

— Не называй его так! — Гарин сбросил его руку и рванулся в проход, ведущий к пристани прицептория. Уилл последовал за ним.

Там, у причала, негромко поскрипывая, стоял на якоре «Терпеливый». Корабль, на котором они поплывут в Париж. Широкая неуклюжая галера с двумя мачтами, высокими бортами и похожими на веретено башенками в носовой части. Это неповоротливое судно с палубой на корме, построенное для перевозки грузов, сильно отличалось от стройных боевых кораблей. Над переплетенными как паутина корабельными снастями реял черно-белый флаг ордена тамплиеров, его самый главный символ. Полотнище хлестало по фок-мачте. Охраняющие корабль матросы проводили взглядом вышедших на причал сержантов и вернулись к игре в шашки.

Гарин постоял некоторое время со сжатыми кулаками, потом сел.

Уилл устроился рядом. Посмотрел на воду. Казалось, по Темзе разбросали тысячи осколков разбитого зеркала. Блеск слепил глаза.

— Как он мог сделать такое? Ведь ты его плоть и кровь.

— Я проиграл турнир. Он рассердился.

— Когда это случилось?

— Вчера.

Уилл кивнул:

— Я не видел тебя на ужине.

Гарин усмехнулся:

— Побои — ерунда. Я их заслужил. Потому что проиграл.

— Заслужил? — Уилл покачал головой. — Что сказал лекарь?

— Глаз не поврежден. Когда отек спадет, я смогу видеть.

— Слава Богу.

— Может, пока надеть на него повязку? — сказал Гарин отворачиваясь. Затем достал из туники тряпичный мешочек с резко пахнущим темно-зеленым веществом. — Брат Майкл дал примочки делать. — Он посмотрел на мешочек и замахнулся, намереваясь швырнуть его в реку.

Уилл поймал его руку:

— Не надо! Лучше сделай примочки, скорее поправишься.

Гарин посмотрел на него и вдруг рассмеялся сдавленным истеричным смехом. Затем резко замолк.

— Давай я попрошу Овейна, чтобы он поговорил с твоим дядей, — сказал Уилл.

— Не надо, — раздраженно бросил Гарин. — Это наше семейное дело. Пусть остается как есть.

— Но этот мерзавец зашел слишком далеко, — пробормотал Уилл. — Ты совсем не можешь ему и слова против сказать?

— Как и ты своему отцу.

— Но отец никогда меня не бил.

— Но ты же сам однажды сказал, что лучше бы он тебя избил, — глухо проговорил Гарин. — Что кулаки лучше, чем молчание.

Уилл стиснул зубы.

— Мы говорим сейчас не обо мне.

— Дядя просто хочет подготовить меня к посту командора. Он желает мне добра. А наказал, потому что я провинился. Он вовсе не злодей. Я сам во всем виноват.

— Как ты можешь так говорить? Ведь он сделал тебя другим. Помнишь, как мы раньше чудили?

— Мне почти четырнадцать, Уилл. Как и тебе. Если бы не снисходительность Овейна, тебя уже давно отсюда выгнали бы за нарушение устава. Пора становиться мужчиной.

— Если быть мужчиной означает стать мрачным и злым, то я лучше останусь таким, какой есть. А большая часть устава — ерунда. Там даже предписано, как следует резать сыр за обедом! Какое отношение это имеет к рыцарству?

Гарии вздохнул:

— Может быть, ты вообще не хочешь стать рыцарем?

— При чем здесь я? — возмутился Уилл. — Твой дядя перестарался. Это уже не наказание, а почти убийство.

Гарин невесело улыбнулся.

— Ты думаешь, он первый, кто начал меня бить? Моя мать, когда ей что-то не нравилось, хватала палку, а учитель, если я плохо отвечал урок, брался за ремень. — Глаза Гарина вспыхнули. — Ты не знаешь, Уилл, как тяжело, когда все время требуют, чтобы ты оправдывал ожидания. Когда любой твой промах считается чуть ли не преступлением. — Он посмотрел на Уилла. — Ничего ты не понимаешь.

— Послушай, Гарин, — тихо начал Уилл, — я, кажется, придумал, как его остановить. Он связан с сарацинами. Одному даже на несколько недель дал своего коня и…

— Тебе не понять, почему он так ко мне относится, — продолжил Гарин, не слушая. — Ему нужно, чтобы я все делал хорошо. Если бы Овейн относился к тебе жестче, ты был бы лучшим сержантом.

— Что? — удивился Уилл.

— Тебе все сходит с рук только потому, что ты хорошо владеешь мечом. Но все равно ты никогда не станешь командором, как я. Потому что ты простолюдин! Это я повторяю слова дяди, — быстро добавил Гарин. — Он так думает. Требует не водиться с тобой и разговаривать только во время тренировки на турнирном поле. Дядя считает, я из-за тебя не оправдываю его надежд.

— Понятно. — Уилл прикусил губу. Взял камень, бросил его в корпус корабля. Камень ударился о борт и упал в воду.

Уилл встал, засунул руку в карман туники. Пальцы коснулись бляхи. Он собирался отдать ее отцу. Думал, тому будет приятна победа сына, он станет им гордиться и… наконец простит. Но отец далеко. Отец не видел, как его сын каждое утро тренировался часами на поле, не видел победы на турнире, не видел, как, сидя ночами и сжимая в руках этот чертов меч, смотрел мальчик в темноту, пытаясь забыть. Подумав несколько секунд, Уилл вытащил бляху. Пробежал кончиком пальца по выпуклым фигурам рыцарей и протянул другу.

— Вот.

Гарин встал, посмотрел на бляху.

— Так это ж награда.

— Больше не награда, — сказал Уилл, прижимая бляху к ладони Гарина. — Это подарок.

Гарин долго молчал, затем его пальцы обхватили бляху.

— Спасибо, — пробормотал он.

Уилл кивнул. Гарин неловко потоптался несколько секунд и ушел, так ничего и не сказав. А Уилл снова сел, откинулся на спину, опершись на локти, и принялся внимательно наблюдать за купеческим судном, поднимающимся вверх по течению. В это время на Темзе всегда много судов. Они везут пряности, стекло, ткани, вино из Брюгге, Антверпена, Венеции, даже Акры, которые потом развозят по всей Британии. Прошлой весной генуэзская торговая галера проплыла совсем близко, и капитан успел бросить Уиллу два больших апельсина и горсть фиников. В тот вечер они с Гарином пировали по-королевски.

Уилл бросил в реку камешек. Он ударился о воду и исчез, оставив мелкую рябь.

Гарин не прав. Он нарушал устав не ради забавы. Во время бесконечных работ и молитв, а также за едой царила благоговейная тишина. И в голову лезли тяжелые мысли. Он отвлекался, только сражаясь на турнирном поле или совершая безрассудные поступки. В такие моменты воспоминания блекли и отступали.

Пришел вечер, похолодало. Уилл медленно направился по узкому проходу в прицепторий. Проходя мимо оружейной, недалеко от часовни он увидел Элвин. В темно-синем плаще девочка сидела на низкой стене кладбища. Смотрела в сторону сада. Длинные волосы трепал ветер. Даже в полумраке можно было разглядеть плачущее лицо.

— Элвин.

— Что тебе надо, Уилл Кемпбелл? — буркнула она, отворачиваясь.

Он пожал плечами и повернулся уходить.

— Погоди! — крикнула она ему в спину. — Останься. Давай поговорим.

Уилл сел на стену рядом.

— Что случилось?

— Я уезжаю.

И Элвин рассказала о планах Овейна.

— Ну и что? — проронил он, когда она закончила.

Его ответ девочку рассердил.

— Конечно, для тебя все ерунда. Не тебе выходить замуж за урода старика!

— Жаль твою умершую няню, но… может быть, в Бате будет хорошо.

Избегая его взгляда, Элвин вытерла рукавом слезы. Ее тон смягчился.

— Я не хочу ехать в Бат. — Она горько рассмеялась. — Теперь уже мне никогда не увидеть Святую землю.

— Ты хочешь совершить паломничество? — удивился Уилл.

— Не паломничество. — Она повернулась к нему, расправила полы плаща. — В нашей деревне жил один человек, побывавший на Святой земле. Он рассказывал про города с замками и башнями из чистого золота, а море там такое синее, что больно смотреть. Он рассказывал про места, где никогда не идет дождь. А у нас в Поуисе всегда дождь. — Элвин мечтательно прикрыла глаза. — Я очень хочу увидеть Святую землю. С тех пор только об этом и мечтаю. Если бы я осталась в Поуисе, то моя мать уже, наверное, сосватала бы меня какому-нибудь крестьянину. Я бы кормила свиней, рожала детей и никогда ничего не увидела дальше ближайшего поля. Там осталась подружка, моя ровесница, ее обручили с человеком на двадцать лет старше. Я думаю, она уже замужем и скребет полы. Похожая судьба ждет и меня. — Элвин поднялась, запахнула плащ. — А я хочу путешествовать, увидеть разные страны. Да лучше умереть, чем стать такой, как моя мать. И не говори, — добавила она горячо, — что путешествовать имеют право только мужчины. На Святую землю отбыли много женщин и девушек тоже. Няня рассказывала о Крестовом походе детей.[12]

— Крестовый поход детей не в счет. Они дошли только до Марселя, где их всех продали в рабство. Но я тебя понимаю. Если бы мог, я тоже отправился бы туда прямо завтра. Поверь, пошел бы даже пешком.

— На войну?

— Нет.

— Тогда зачем же?

Уилл вздохнул.

— Хочу увидеться с отцом.

— Значит, я была права, когда сказала, что ты скучаешь по нему.

Уилл встал.

— Может, тебе еще удастся повидать Святую землю. Ведь Овейн сказал, что ты пробудешь в Бате только год.

— Ты думаешь, муж позволит мне поехать? — Она вздохнула. — Я буду заниматься детьми и печь хлеб. Этим занимаются жены, верно? Это их обязанность.

— Не всегда, — нерешительно проговорил Уилл.

— Нет? Разве твоя мать этого не делала?

— Я только говорю, — ответил Уилл, — что человеку не дано знать свое будущее. — Он бросил взгляд на проходивших мимо сержантов, глазевших на Элвин. — Мне нужно идти.

— Рада была встретить тебя снова, Уилл Кемпбелл.

Через пару шагов он оглянулся:

— Мужчина сам хозяин своей судьбы. Так говорит Овейн. Может быть, женщина тоже?

— Да, — ответила Элвин со слабой улыбкой. — Может быть.

10

Онфлер, Нормандия

22 октября 1260 года

«Терпеливый» самоотверженно боролся с высокими волнами. Треугольные паруса раздувал ветер. Сквозь водяные брызги едва виднелся бушприт. Матросы выкрикивали друг другу команды капитана, передавая их по цепочке. Капитан, конечно, был тамплиер. В команде состояли еще пять рыцарей и матросы — сержанты или наемники.

Уилл стоял у борта, подняв глаза к безоблачному лазурному небу. Давал им отдохнуть. До этого он долго вглядывался в горизонт. Ему доводилось плавать на барках по Темзе, но другое дело — морское путешествие. Бесконечное голубое пространство охватывает со всех сторон, куда ни повернешься. Уилл испытывал ощущение полета. Рядом сержант с пепельным лицом перегнулся через борт. Его жестоко рвало.

Уилл отвернулся от неприятного зрелища и остановил взгляд на человеке, сидевшем над ним, на юте, свесив вниз длинные ноги. Капюшон закутанного в серый плащ незнакомца при ярком солнце не мог скрыть лицо. Виднелись глаза чернее сажи, волосы и борода, черные как вороново крыло, блестящая кожа цвета красного дерева. Странник интересовал не только Уилла. За ним внимательно наблюдали и два других сержанта. Вчера Уилл случайно услышал, как они обсуждали этого человека.

— Он, наверное, из Генуи, — негромко произнес один, — или из Пизы. Не могу понять, как он сюда попал? Слышал, как один рыцарь назвал другого слугой сэра Жака.

— Нет, — пробормотал второй сержант, сурово поглядывая на человека в сером плаще, — он не из Итальянских республик. Я думаю, он сарацин.

Первый сержант перекрестился и положил руку на рукоять меча.

Незнакомец вдруг поймал взгляд Уилла и улыбнулся. Уилл притворился, как будто что-то разглядывает в воде. Когда он снова поднял глаза на странного человека, тот задумчиво смотрел на море. Неужели сарацин? Неужели такое возможно, чтобы на борту корабля Темпла находился Божий враг? Уилл подумал о незнакомом акценте этого человека, вспомнил о письме, найденном в рыцарских покоях, и засомневался.

Ему не терпелось разделить с кем-то свою тревогу, и он поискал глазами Гарина. Тот сидел один на корме. Опухоль на лице слегка спала, но правый глаз по-прежнему оставался частично закрытым. Уилл собрался уже перебраться к нему, но передумал. Сел на скамью рядом с мешком, где лежали его вещи, запасная туника, рейтузы и фальчион. Вытянул ноги. В последние дни он несколько раз пытался поговорить с Гарином, но тот отвечал ему со странным удручающим безразличием. И Уилл решил подождать, когда Гарин сам подойдет к нему.

Дверь в кабину капитана была открыта. Вокруг стола сидели десять рыцарей. Обедали, запивая еду вином. Рядом со стулом Овейна виднелся большой черный сундук с золотым королевским гербом. Наверное, там лежат те самые драгоценности. Королева Элеонора со свитой расположились в смежной каюте, с окнами, задрапированными алым шелком.

Когда корабль вошел в устье Темзы, на палубе появилась королева с двумя служанками. Ее темно-каштановые волосы прятались под кружевным чепцом, лишь несколько выбившихся прядей развевались рядом с изящным носом. На малиновом шелковом платье красовалась вышитая золотом лилия, символ Французского королевства. Элеонора, рожденная в Провансе, была сестрой Маргариты, жены короля Людовика IX.

Пока корабль огибал восточную оконечность Англии, она беспокойно вглядывалась в линию горизонта и вскоре исчезла в своей каюте. Время от времени оттуда доносились мягкие мелодичные звуки арфы.

Уилл откинул голову и закрыл глаза.

Его разбудили крики чаек. Он зевнул, чувствуя на губах соль. Солнце в небе уже стояло низко, в море отражалось пурпурное подбрюшье облаков. Корабль приближался к земле. Зеленая береговая лента медленно преображалась, и вскоре стали видны низкие округлые холмы и отвесные белые утесы. Уилл был разочарован. Он думал, Французское королевство необыкновенное, а зеленые поля и усыпанный камешками берег выглядели так же, как и в Англии. Галера обогнула узкий полуостров, похожий на указующий в море перст, и вошла в устье реки. Из разговоров команды Уилл понял, что они прибыли в Онфлер.

Холмы отступили, дав место небольшому порту, примостившемуся в маленькой укрытой бухте справа по борту. За причалами виднелась оживленная рыночная площадь. Лица людей золотило вечернее солнце. Конюшни за рынком в изобилии украшали флаги. Над водой плыли звуки музыки, смех, речь на непонятном языке. Борт галеры терся о причал. Уилл поднял свой мешок, встал поустойчивее. Жак и человек в сером тихо разговаривали. Уилл прислушался, но они вскоре замолкли.

— Привет, брат! — крикнул Овейн, обращаясь к стоящему на пристани невысокому дородному человеку с тонзурой и роскошной бородой. На нем была черная сутана брата-капеллана ордена тамплиеров.

Он поднял руку, приветствуя Овейна:

— Pax tecum.[13]

Овейн спустился по сходням.

— Ex cum spiritu tuo.[14] Значит, вы нас ждали?

— На прошлой неделе нам прислал весть Юмбер де Пейро. Покои ее величества готовы. Однако, — горестно добавил брат-капеллан, — наши жилища весьма скромны и больше подходят для людей незнатных.

— На одну ночь, я думаю, сгодятся. Судно готово?

— Да, брат. — Священник показал на корабль в другом конце бухты. — «Опиникус» пришел сегодня утром из Парижа.

Уилл увидел маленькое приземистое крепкое судно с одной мачтой и квадратным парусом с изображением Опиникуса, крылатого грифона с конечностями и головой льва.

— Его команда будет ужинать с нами. Это отсюда недалеко. — Отец-капеллан махнул рукой в сторону холмов, где виднелось серое каменное здание, окруженное обветшавшей стеной. — Вы присоединитесь к нам для трапезы и вечерней молитвы? У нас все тут скромно, и мы редко получаем вести от наших братьев. — Он блаженно улыбнулся и сложил руки на объемистом животе. — Следуя по стопам благословленного Бернара де Клерво, мы служим ордену, но скорее как монахи, а не воины. И почли бы за честь отужинать в таком высоком обществе. Правда, — он окинул взглядом рыцарей и сержантов, теснившихся на палубе, — сложно будет накормить столько ртов.

— Возможно, мы посетим вас, но не сейчас, — ответил Овейн. — Подождем несколько часов, затем сопроводим королеву в ваши владения. Чем меньше людей будут нас видеть, тем лучше. Пусть команда «Опиникуса» встретит нас на судне.

— Хорошо, брат, — проговорил священник и направился прочь, подтягивая пояс сутаны.

Через несколько часов у причала выросла огромная куча сундуков, клетей и бочонков, которые команда сгрузила с «Терпеливого». Уилла поставили караулить. Большая часть груза принадлежала королеве, включая арфу, звуки которой он слышал, но некоторые клети и бочонки с солью и элем предназначались для парижского прицептория. С площади местная ребятня с любопытством разглядывала Уилла. Несмотря на поздний вечер, рынок по-прежнему гудел. Всюду горели факелы. В животе Уилла заурчало от запаха жаренного на вертелах мяса. Один из матросов пояснил, что сегодня праздник в честь сбора осеннего урожая. На многих женщинах были венки из стеблей пшеницы, а на мужчинах — причудливые маски волков, собак и оленей. Они весело кружились в танце при свете факелов и костров.

По сходням два матроса тащили большую клеть. Сзади тонкая девушка в темно-синем плаще с накинутым на голову капюшоном с трудом несла тяжелый на вид сундучок. Когда она споткнулась, Уилл поспешил помочь, но его опередил матрос.

— Позвольте взять у вас поклажу, мисс.

Девушка не решалась.

— Ведь ваша госпожа не желает, чтобы ее служанка что-нибудь себе повредила? — произнес матрос, взяв у девушки сундучок и легко взваливая на плечо.

Услышав позади шаги, Уилл оглянулся. Перед ним стоял высокий человек в тунике сержанта.

— Где сэр Овейн? — спросил человек, бросая взгляд на корабль.

— На борту, — ответил Уилл.

— Доложи ему о готовности «Опиникуса». Я пошлю наших матросов помочь.

Сказав это, человек с «Опиникуса» зашагал по пристани.

Уилл осмотрелся.

Причал опустел. Вся команда «Терпеливого» загружала на борту клети. А служанка королевы исчезла. Вскоре на берег сошел Овейн с двумя сержантами, одним из которых был Гарин. Они несли черный сундук с королевской символикой. Уилл передал Овейну слова матроса с «Опиникуса».

— Хорошо, — ответил тот. — За погрузкой проследит сэр Жак. — Он повернулся к сходням, по которым спускалась королева со свитой, стражей и в сопровождении трех рыцарей. Стражники сразу же разошлись по пристани, проверяя каждый закоулок.

— Вы готовы, моя королева? — спросил Овейн, когда паж помог ей преодолеть несколько последних шагов вниз.

— Да, — ответила королева мягким мелодичным голосом. — А мои вещи?.. — Она показала рукой в сторону кучи, охраняемой Уиллом.

— Их немедленно погрузят на «Опиникус», — заверил ее Овейн. — Пойдемте, моя королева, мы сопроводим вас к временному жилищу.

Сержанты начали ставить черный сундук рядом с остальным грузом. Королева остановилась.

— Я бы предпочла, чтобы драгоценности моего супруга оставались со мной.

В этот момент Гарин не выдержал и отпустил свой конец сундука. Он с шумом грохнулся на землю.

— Я заверяю вас, моя королева, драгоценности будут целы, — сказал Овейн, сердито глядя на Гарина. Тот, весь красный, принялся поднимать сундук. — Прошу вас, пойдемте.

Королева со свитой двинулась вдоль пристани. Впереди и сзади — стража, по бокам — Овейн с рыцарями. Группа возбужденных местных детей последовала за ними, пока один из рыцарей не прикрикнул на них.

— Это последние клети, — сказал Жак, спустившись по сходням с остальными рыцарями и сержантами. С ним находился и человек в сером. Матросы «Терпеливого» втащили назад сходни и ослабили якорные канаты. — Начинайте перетаскивать, — прохрипел Жак, — и побыстрее. — Он поручил охранять груду двум рыцарям и двум сержантам, остальные начали перетаскивать вещи на «Опиникус». Сам он понес сундук с королевскими драгоценностями.

Уиллу досталось тащить клеть с солью. Серый, как он про себя прозвал приятеля Жака, шел впереди с мешком на плече и небольшим бочонком. Было темно. Скользкие камни освещались лишь несколькими факелами. Навстречу шла группа матросов с «Опиникуса» помочь перетаскивать груз. Уилл поднялся по сходням, поставил в нужное место клеть с солью, осмотрел судно. Оно оказалось много меньше «Терпеливого», с единственной каютой под палубой на корме.

Жак передал черный сундук матросам. Повернулся к Серому.

— Оставь его здесь, Хасан, — показал он на бочонок, принесенный незнакомцем.

— Что я говорил, — громко прошептал сержант позади Уилла. — Хасан — арабское имя!

— Кемпбелл!

Жак смотрел на Уилла.

— Помоги де Лиону с остальными клетями.

— Да, сэр, — отрывисто ответил Уилл и размашистым шагом пошел по пристани.

Куча заметно уменьшилась. Оставшиеся клети разобрали сержанты и матросы.

— Не знаешь, где Гарин? — спросил он одного из сержантов. Тот пожал плечами:

— Наверное, на «Опиникусе».

Уилл внимательно осмотрел причал. Наверное, в темноте он не заметил Гарина. Поднял глаза наверх, на рыночную площадь, и увидел Хасана. Уилл нагнулся, как будто поправляет башмак, подождал, пока уйдут сержанты с последними клетями, и снова начал следить за Хасаном. Тот, бросив взгляд на «Опиникус», смешался с группой мужчин, распевавших громкими пьяными голосами. Любопытство Уилла побороло осторожность. Он поднялся на площадь, пригнулся за клетями с рыбой, чтобы его не заметил рыцарь, несший арфу королевы.

Огни, музыка, пение его ошеломили. Особенно после темного причала. Крупная женщина громко смеялась и танцевала, крутя юбками. Хасан остановился у хлебных рядов. Уилл подкрался ближе. Рядом смешил народ пестро одетый фигляр с огромным псом. Он начал жонглировать яблоками. Подбросил их вверх, прошелся колесом и поймал под восторженные крики толпы. Пес уставился на Уилла желтыми глазами и негромко зарычал. Подросток обошел его стороной. Хасан тем временем направился к высокому строению в задней части площади. Уилл протиснулся через толпу. Но Хасан исчез.

Церковный колокол начал отбивать полночь. Пора идти обратно. Циклоп скоро заметит его отсутствие. В конце площади, где народу осталось меньше, Уилл заметил серый плащ, мелькнувший в проходе между строениями. Он побежал, ни о чем не думая, захваченный игрой. Остановился у входа в узкий переулок, где пахло мочой и гнилыми овощами. Вгляделся в темноту. Из строения рядом донеслись голоса, пахнуло элем. Дверь открылась, оттуда вышли двое с кувшинами. По вывеске, нарисованной на двери, Уилл понял, что это постоялый двор. Он не смог ее хорошо рассмотреть, но все же разглядел нарисованную желтую овцу на голубовато-зеленом поле. Церковный колокол затих. И тут же Уилла кто-то схватил сзади железной хваткой. Он даже не успел вскрикнуть, как оказался в переулке прижатым к стене. Уилл скосил глаза и похолодел. К его горлу было приставлено острие кинжала. Уилл узнал блестящие черные глаза навыкате.

Хасан.

11

Эль-Салихийя, Египет

23 октября 1260 года

Слуги внесли в шатер блюда с фруктами и кувшины с кумысом. Следом за ними вошел Бейбарс. На одной из подушек, положенных на ковер рядом с сундуком, сидел Омар. Шатер эмира был почти пуст. Только жаровня освещала внутренность шатра красноватым сиянием.

Армия мамлюков прибыла в Эль-Салихийю поздно вечером. Воины разбудили жителей своими грохочущими барабанами еще до того, как подошли к городским воротам. Эль-Салихийю построил султан Айюб двенадцать лет назад неподалеку от Каира для отдыха армии, возвращающейся из похода в Палестину. Не считая небольшого гарнизона воинов, город населяли феллахи. Заслышав барабаны, они повскакивали с постелей, начали готовиться к приему усталого войска. Мамлюки разбили лагерь у стен города в травянистой долине. Сейчас, при лунном свете, она вся серебрилась.

Бейбарса мало заботил аскетизм убранства шатра. Пусть Кутуз со своими приближенными утопает в роскоши, а у него другие заботы.

Он отстегнул от пояса меч, кивнул Омару.

— Где Калавун?

— Калавун придет позже, эмир. Он… — Омар замолк, остановив глаза на слугах.

Бейбарс проследил за его взглядом и приказал слугам удалиться.

Он дождался, пока они поставят подносы и выйдут, затем опустился на подушки рядом с Омаром. Подавил зевок, пригладил рукой волосы, чувствуя облегчение. Наконец-то закончен девятидневный переход через Сипай под нещадным палящим солнцем.

— Тебе следует чего-нибудь поесть, садик, — сказал Омар.

Бейбарс глянул на поднос с фигами и апельсинами.

— Я не голоден. Но кумыса выпью. — Он потянулся за кувшином.

Омар наблюдал, как эмир утоляет жажду.

— Калавун договорился о поддержке еще с одним приближенным султана. — Омар чуть улыбнулся. — Кажется, новая роль нашему другу нравится.

— У него талант, — отозвался Бейбарс, ставя пустой кувшин на сундук. — Он умеет убеждать. Люди его слушают. Должен признать, моя речь не столь гладкая, как его.

В шатер вошел Калавун. Поклонился Бейбарсу.

— Приветствую тебя, эмир.

— Как идут дела с приближенными султана?

— Я договорился еще с двумя. Они не станут загораживать тебе дорогу к трону.

Бейбарс усмехнулся.

— И во что обойдется их преданность?

— Это всего лишь капля в океане сокровищ, лежащих в крепости в ожидании моего повелителя. Я привел с собой еще кое-кого.

Калавун повернулся и отдернул полог шатра.

Вошел Хадир. В грязном мокром халате, держа за уши мертвого зайца. Поспешно скрывшись в тени за жаровней, он положил животное перед собой и встал на четвереньки. Омару прорицатель показался похожим на приготовившегося к нападению паука. Он не понимал, почему Бейбарсу понадобилось привлекать этого жалкого отщепенца к столь важному делу. Это его беспокоило и раздражало.

— Где ты был? — спросил Бейбарс.

— Охотился, — дерзко ответил Хадир. Ножны кинжала, висевшие на обмотанной вокруг пояса цепи, были заляпаны кровью. Он погладил заячьи уши. — Они такие мягкие.

Калавун сел на подушки, взял с подноса фигу.

Бейбарс посмотрел на Хадира:

— Ты узнал?

— Да, мой повелитель. — Хадир откинул голову назад. — Ключ к трону подобрать нетрудно.

— Что это значит? — спросил Омар. — Какой ключ к трону?

— Главный визирь султана, Актай. По закону в случае смерти султана он должен передать трон преемнику. — Бейбарс перевел взгляд на Хадира. — Ты уверен?

— Я зорко следил за ним последние три недели, повелитель. Он малодушный дурак, и если надавить, легко сожмется. — Хадир улыбнулся. — Время подходящее. В небе властвует красная звезда войны. Зовет к крови.

— Тогда быть крови. — Бейбарс повернулся к друзьям. — Кутуз дал армии один день отдыха, чтобы они его громче славили во время триумфального возвращения в столицу. Шатер султана стоит у стены Эль-Салихийи. Обычно Кутуз после восхода, помолившись и чего-нибудь отведав, любит поспать, примерно час. Вот самый подходящий момент. Стражи при нем немного. Между шатром и стеной лимонная роща с довольно густым подлеском. Мы там укроемся на рассвете, а когда султан возляжет опочивать, сделаем сбоку в шатре дыру и войдем. На тебе, Калавун, стража. Их двое. Разделаешься, и стой у трона. Ты, Омар, прикроешь меня сзади и проследишь за слугами, если вздумают вмешаться. Кутуза убью я.

Они кивнули.

— А теперь, Калавун, отправляйся к Актаю. Он должен быть там к сроку. Чтобы передать мне трон. Угрожай или, если его можно купить, заплати. Мне безразлично как, но заставь его согласиться.

— Я выполню твою волю, эмир, — ответил Калавун, поднимаясь на ноги.

— Час назад визирь удалился, — сказал Бейбарс. — Ты найдешь его в шатре.


Калавун бесшумно двигался по спящему лагерю. Войско отдыхало всего один день, так что шатры ставить не стали, а легли спать под звездами, скорчившись вокруг желтых костров. Барабанщики наконец оставили свои барабаны, и на лагерь спустилась благодатная тишина, нарушаемая только бормотанием воинов и ночными шумами. На периферии смутно вырисовывались осадные орудия и кибитки. Верблюды тоже отдыхали, насытившись водой из потока у хлопкового поля. Калавун миновал шатер султана. Тяжелый полог был откинут, открывая помост с троном. У входа застыли несколько гвардейцев. Он приблизился к меньшему шатру, принадлежавшему главному визирю.

— Атабек.

Калавун остановился. К нему подошел приближенный султана, с которым он недавно договорился о поддержке.

— Нужно поговорить.

Калавун поклонился.

— Извини, но у меня встреча с главным визирем. Освобожусь, и поговорим.

— Если ищешь в нем союзника, — приближенный махнул рукой в сторону шатра Актая, — то ты его не найдешь.

— Поведай о твоих сомнениях.

— У меня есть ценные сведения.

Калавун осмотрелся и кивком предложил приближенному следовать за ним. Они остановились подальше от шатра Актая.

— Говори.

Обладатель вестей чуть улыбнулся:

— Как я сказал, сведения ценные.

— Тебя вознаградят.

Приближенный помолчал, затем кивнул.

— После утренней молитвы султан с визирем собираются на охоту. Пригласят и Бейбарса. Во время охоты Кутуз собрался его убить.

Калавун вздохнул.

— Зачем это ему? Он узнал о покушении?

— Нет, — ответил доносчик. — Полагаю, султан задумал это давно. Сразу после Айн-Джалута. Бейбарса уважают в войске, и он страшится, что когда-нибудь эмир поднимет войско против него.

— Тебе это откуда известно?

— Кутуз мне доверяет. При мне он с Актаем обсуждал план убийства.

Калавун задумался.

— Сколько человек будет на охоте?

— Кутуз, шесть гвардейцев и пять приближенных, включая меня.

— Ты можешь поговорить до охоты с теми, кого Бейбарс еще не склонил на свою сторону?

— С одним, может быть, с двумя, — предположил собеседник Калавуна.

— Бейбарс тебя щедро вознаградит за преданность.

— Я на это уповаю.

— Тогда действуй.

Калавун растворился во тьме. Через несколько минут он вынырнул у шатра эмира. Бейбарс и Омар негромко разговаривали.

— Эмир, — подал голос Калавун.

Бейбарс поднял глаза.

12

Онфлер, Нормандия

23 октября 1260 года

— Зачем ты за мной следишь? — спросил Хасан, странно растягивая звуки. — Отвечай!

— Я не следил, — выдохнул Уилл, заставляя себя посмотреть в глаза этому человеку.

Углы рта Хасана дрогнули.

— Не ври и не принимай меня за дурака. Я знаю, когда за мной следят. А ты не унимаешься, как только мы отплыли из Англии.

— Я просто… слышал разговоры сержантов. Они считают тебя сарацином. И опасаются.

— Понимаю, — задумчиво проговорил Хасан. — И ты последовал за мной посмотреть, как я буду убивать христиан, насиловать монахинь, поедать младенцев. Да? — Он улыбнулся, вспыхнув белыми зубами. — Ведь это положено делать сарацинам, верно?

Хасан убрал кинжал в ножны. Полез в мешок. Уилл стоял, не смея пошевелиться.

— Вот. — Хасан показал хлеб. — Вот чем я занимался. Покупал еду. — Он сунул хлеб обратно в мешок. Посмотрел на Уилла, теперь без улыбки. — Возвращайся на корабль. Ты, я вижу, храбрый мальчик, но здесь лучше поберечься.

Не сводя глаз с Хасана, Уилл попятился от стены, затем развернулся и скованно пошел по переулку. Сердце в груди бешено колотилось. Достигнув конца, он быстро оглянулся, увидел Хасана, глядящего ему вслед, и рванул к пристани, по пути столкнувшись с человеком в черном. Тот сердито выругался и поправил белую маску, изображающую человеческий череп.

«Терпеливый» ушел. Вместо него на причале зияла тьма. Уилл поднял случайно оставленную клеть и понес к «Опиникусу». Ему дважды пришлось останавливаться, чтобы перевести дух. Ноги продолжали подрагивать. Теперь он понял, что сражаться с ровесниками затупленным мечом — это одно, а когда тебе к горлу приставляют кинжал — совсем другое.

Наставленные по бортам «Опиникуса» факелы освещали палубу и причал внизу. Гарин втаскивал сундук в отсек, где находились вещи королевы.

Овейн увидел Уилла. Поднял мешок.

— Сержант! Это твой?

— Да, сэр, — ответил Уилл, ставя клеть на пол.

Овейн кинул ему мешок.

— Не оставляй где попало. А то его чуть не положили с вещами королевы. Вряд ли ее величеству понравятся твои рейтузы.

Овейн приказал двум сержантам на причале поднять по сходням тяжелый на вид сундук. Уилл мучился, стоит ли рассказать о Хасане наставнику. Ведь сарацин вооружен и явно опасен. Но если Хасан — приятель Жака, тогда, может быть, Овейн знает, что он сарацин? А письмо, прочитанное в рыцарских покоях? Может, оно имеет отношение к Хасану?

Краем глаза Уилл поймал едва уловимое движение. Кто-то одетый в темное, стараясь держаться в тени, крался мимо выстроившихся вдоль пристани деревянных домов. Различались лишь слабые очертания. Стоящий на носу «Опиникуса» рыцарь посмотрел в сторону домов, и этот кто-то притаился за штабелем плетеных ловушек для угрей. Рыцарь отвернулся, и он двинулся снова. Уилл быстро спустился по сходням. Позади раздались стук, крики, ругань.

— Осторожнее, черт возьми! — рявкнул Овейн.

Очертания фигуры прячущегося показались смутно знакомыми. И Уилл вспомнил. Это же служанка королевы с сундучком, прибывшая на «Терпеливом».

Уилл загородил ей дорогу. Она остановилась.

— Зачем ты туда идешь?

Девушка попятилась. Он последовал за ней.

— Тебя послала королева?

Она продолжала пятиться, пока не уперлась в кучу запутанных сетей. Потеряв равновесие, покачнулась и упала. Капюшон сполз с головы. Сердце Уилла бешено забилось. Это же Элвин. Он узнал ее дивные волосы. В этот момент на сходнях что-то громко стукнуло, раздались выкрики, затем всплеск. Одна из досок, видимо, неровно поставленная, перевернулась, и два сержанта полетели в воду вместе с сундуком. Овейн кричал, чтобы они не дали сундуку утонуть. Уилл постоял несколько секунд как вкопанный, затем рванулся к Элвин. Она, всхлипывая, пыталась выпутаться из сетей. Уилл опустился на колени, быстро освободил.

— Элвин. Как ты… — он взял девочку за руку, — как ты здесь оказалась?

Племянница Овейна побледнела и задрожала. Синий плащ распахнулся, открыв темное пятно внизу на платье.

— Кровь? — пробормотал Уилл, пытаясь рассмотреть. — Ты поранилась?

— Нет, — буркнула она, отталкивая его руку и плотно запахивая плащ. — Это не… кровь. Мне просто нездоровится. — Она с усилием поднялась на ноги.

Овейн на палубе продолжал распекать сержантов, плывших к причалу, толкая перед собой сундук. Матрос кинул им веревку.

— Как ты попала на корабль? — спросил Уилл.

— Вчера вечером спряталась в трюме. Стражники не заметили. — Элвин сделала страдальческое лицо. — Но эта вонь. Там было так ужасно… даже казалось, что я умираю. — Она посмотрела на сходни, где Овейн, встав на колени, пытался дотянуться до наполовину погруженного в воду сундука. — Теперь дядя не сможет отправить меня в Ват. Если не возьмет с собой, я останусь здесь и доберусь до Парижа сама.

— Да ты… — восхитился Уилл и замолк.

На причале появилась группа одетых в черное людей. На лицах зловеще поблескивали белые маски-черепа. Через пару секунд они, как по команде, ринулись к «Опиникусу», с шумом выхватывая по дороге мечи.

Рыцари на корабле приготовились их встретить. Двое в черном кинулись к Овейну. Он развернулся, рванул меч. Элвин вскрикнула. Уилл с ужасом увидел, что меч Овейна застрял в ножнах. Заминка длилась несколько ужасных секунд, но Овейн все же успел. Началась схватка, зазвенела сталь. Упавшие в воду сержанты бросили сундук и, как только вылезли на сходни, тут же выхватили мечи. Одному не повезло. Он сразу попал под удар разбойника и со стоном опрокинулся в реку. Вскоре стон оборвался, несчастный скрылся под водой.

— Драгоценности! — зарычал Овейн, почти напополам разрубая первого злодея. — Защищайте драгоценности! — Второй разбойник наступал. Они с остервенением скрестили клинки.

Теперь на «Опиникус» уже пробралась вся группа в черном. Уилл насчитал шестнадцать человек. Одни взбежали по сходням, другие перелезли через низкие борта. Вместе с рыцарями на палубе сражались два матроса и три сержанта. С остальными безоружные разбойники легко расправились. Троих убили в первую же минуту. Жак сосредоточенно орудовал мечом, сражаясь с двумя. Гарин с ужасом наблюдал за дядей, прижавшись к двери каюты. Один рыцарь пропустил прямой удар и полетел за борт. Овейн одолел второго нападавшего, а потом вместе с рыцарем и сержантом уничтожил еще троих. Безоружный Уилл ринулся помочь товарищам, но остановился, осознав свою беспомощность.

Элвин крепко схватила его руку:

— Что делать, Уилл? Что же нам делать?

На палубе Овейн отступал под напором разбойника гигантского роста. Он сделал ложный выпад, развернулся и отсек ему руку с оружием, а следом вонзил в спину меч. Жак расправился с двумя и теперь сражался с третьим. Вот упал замертво еще один рыцарь, затем двое нападавших. Один из безоружных матросов схватил факел и начал размахивать им как мечом. Но разбойнику массивного сложения все же удалось прорваться в каюту, где стоял сундучок с драгоценностями. Он убил бросившегося ему навстречу сержанта и скрылся внутри. И тут Уилл вспомнил о своем мешке, лежавшем рядом у сетей. Он быстро его развязал, выхватил фальчион и побежал к судну.

— Не надо! — крикнула вслед Элвин. — Уилл!

Он легко взбежал по сходням. Увернулся от удара разбойника, только что убившего еще одного сержанта. Отступил назад, отбил удар, но разбойник наседал. Здоровенный громила, на голову выше и в два раза шире в плечах. Уилл успел отбить еще один мощнейший удар, чуть не выбивший из руки фальчион. Стиснул зубы, крепко сжал рукоять. Разбойник теснил его все ближе к борту, каждый удар оказывался сильнее предыдущего. Для Уилла все вокруг перестало существовать, остался лишь монстр, целивший ему мечом в грудь и живот. Он все же не дал прижать себя к борту, как-то вывернулся в самый последний момент, пригнулся. Меч врага просвистел в нескольких дюймах над головой.

Палубу завалило мертвыми телами. Совсем не похоже на турнирное поле. Ноги скользили не по грязи, а по крови. Сделав выпад, противник не останавливал клинок. И мечи были не деревянными и не затупленными. Уилл не сомневался в скорой смерти.

Разбойник наступал нарочито медленно, почти лениво. Сил отбивать удары уже не осталось. От конца Уилла отделяли считанные секунды. Он отступил еще и, поскользнувшись в луже крови, повалился на спину. Разбойник занес над ним клинок и… вдруг выпучил глаза. Из его живота торчало острие меча. На Уилла полилась кровь. Его почему-то испугало, что она горячая. Подросток перекатился вбок, и тело гиганта рухнуло на палубу. Сзади стоял Хасан, держа в руке окровавленный меч.

Тем временем Овейна загнали в угол двое разбойников в черном. Хасан ринулся к нему. Сразил одного, Овейн другого. Но еще двое уже вытаскивали из каюты сундучок с королевскими драгоценностями. Остальные, человек шесть, расчищали ему путь. Одного убил Жак, другого сражавшийся рядом Хасан, но двоим с сундучком удалось быстро спуститься по сходням.

Увидев стоящую неподалеку Элвин, разбойник от неожиданности уронил свой конец сундучка, с грохотом ударившегося о землю. На разбойника налетел матрос-наемник крепкого сложения и сильно толкнул в грудь. Тот упал, ударившись головой о камни, и скатился в воду. Уилл быстро сбежал вниз вместе с Гарином. Второй разбойник бросил меч и, схватив сундучок, побежал. Далеко уйти не удалось. Овейн быстро его настиг и прикончил ударом в спину. Сундучок снова стукнулся о землю и раскрылся. Содержимое вывалилось на пристань. По булыжникам покатилась усыпанная драгоценными камнями корона. При свете факелов засияли великолепные королевские регалии, скипетр и держава.

Овейн развернулся и увидел мальчиков. Успел крикнуть: «Охраняйте драгоценности!» — и тут его взгляд упал на Элвин. Он начал что-то говорить, но его голос заглушил вопль Гарина.

На палубу упал сраженный Жак. Убивший его разбойник тут же рухнул сам, раскромсанный несколькими свирепыми ударами Хасана. Шестеро разбойников прыгнули за борт, двое оставшихся сбежали по сходням. Одного настиг рыцарь, за другим погнался Овейн.

Гарин бросился на палубу, выкрикивая имя дяди. В отдалении местные жители собрались в небольшую толпу и с тревогой наблюдали за происходящим.

Овейну удалось догнать последнего разбойника. Тот упал на колени и отбросил меч.

— Сдаюсь! Сдаюсь!

— Вставай! — приказал рыцарь.

Разбойник начал медленно подниматься с опущенной головой. Но в самое последнее мгновение вдруг молниеносно вскинул руку. Уилл увидел, как блеснуло лезвие кинжала, и закричал. Но поздно. Головорез метнулся к Овейну и вонзил кинжал ему в самое сердце. Овейн покачнулся. Меч со звоном ударился о камни, а отважный рыцарь повалился назад, ухватившись за рукоять кинжала.

Разбойник подхватил свой меч и бросился бежать. Через несколько секунд он оглянулся и в ужасе расширил глаза, увидев Уилла, занесшего над ним фальчион. Клинок ударил в голову. Уилл услышал приглушенный звук, похожий на треск. Из виска злодея брызнула кровь. Он упал на колени. Уилл вырвал у него меч, их глаза встретились. В следующее мгновение мальчик без колебаний вонзил фальчион в горло негодяя. Затем развернулся и побежал назад.

Элвин баюкала голову Овейна в своих руках, снова и снова выкрикивая:

— Овейн! Овейн!

Кинжал вошел в его грудь по самую рукоять. Глаза рыцаря были широко раскрыты. Казалось, он внимательно вглядывается в племянницу. Уилл почувствовал, как к горлу подступает комок. Крики Элвин раздирали душу. Он уронил фальчион и опустился на колени рядом. Обнял ее за плечи, пытаясь успокоить. Ее пальцы были в крови Овейна.

Девочка продолжала кричать.

— Элвин, пойдем!

Уилл начал ее оттаскивать.

— Нет! — завопила она, ударяя кулачками ему в грудь. — Нет!

Он ухватил ее за запястья и притянул к себе, не отводя взгляда от невидящих глаз Овейна.

13

Эль-Салихийя, Египет

23 октября 1260 года

На востоке занималась розовая заря. «Славное утро, — подумал Кутуз, поглаживая головы львов на подлокотниках трона. — Годится для охоты на зайца, возможно, даже и на кабана».

Лагерь пробуждался. Воины сворачивали циновки и одеяла, ели, задавали корм коням. У входа в шатер ждали пять приближенных и шесть гвардейцев, выбранных для охоты. Бейбарс пока не появился.

Кутуз поднялся с трона, вышел на траву, где слуги развернули молитвенный коврик. Когда в небе вспыхнули первые лучи солнца, он повернулся в сторону Мекки. И вместе с ним все его войско. Долину огласила молитва:

— Бишмилла, аррахман, аррахим. Алхамдулилла, раб аль'-аламин. Аррахман аррахим. Малик йаум аддин.

Кутуз закончил, коснулся лбом травы, вдыхая свежий влажный аромат. Повернул голову и недовольно нахмурился. Вместе с Бейбарсом к шатру подошли Омар и Калавун.

Бейбарс поклонился:

— Мы прибыли, мой повелитель.

— Я приглашал тебя одного, Бейбарс, — проговорил Кутуз, кивая в сторону его спутников.

Бейбарс удивленно посмотрел на султана:

— Извини, мой повелитель. Я не подумал, что охота будет только для избранных. — Он повернулся к своим атабекам: — Удалитесь.

— Не надо! — Кутуз поднял руку. — Пусть твои люди отправятся с нами, эмир. — Он улыбнулся. — Уверен, дичи хватит на всех. — Султан приказал слугам оседлать еще двух коней и направился к своей белой кобыле. Воин протянул ему легкое охотничье копье. Взяв его, Кутуз прошептал: — Передай остальным, что сегодня будет три мертвеца, а не один.

Кавалькада выехала из лагеря. Кони резво шли по тропинкам, проложенным в хлопковом поле после сбора урожая. Перепрыгивали через ручьи. Отправляющегося на охоту султана приветствовали вышедшие на поле феллахи.

Ветерок приятно холодил кожу. Четырехмесячный поход показался Кутузу гораздо более долгим. Когда они покидали Египет, воды Нила только начинали подниматься, а теперь отступили, оставив по обе стороны обширные отмели. Султан возвращается домой триумфатором, и завтра весь Каир будет славить его имя.

Охотники приблизились к сверкающим водам озера Манзала. Въехали в заросшую тростником лагуну, пугая аистов и прочую пернатую дичь. У берега, где трава была невысокой и упругой, паслись буйволы. Вскоре к воде запрыгали первые зайцы, их коричневый мех резко выделялся на фоне яркой зелени. Охотники пустили коней легким галопом, обходя зайцев справа, и скоро воздух огласили победные крики. Последнего зайца поразил копьем Кутуз.

Он спешился. Воины разошлись собирать добычу. Бейбарс подъехал к друзьям. Соскользнул с коня, не отрывая взгляда от Кутуза.

— Начинаем?

— Да, эмир, — ответил Омар и спрыгнул на землю, держа руку на рукоятке сабли.

То же самое сделал и Калавун.


Актай лениво двинулся к столу для утренней трапезы. Обмахиваясь рукой от духоты, отправил в рот кусок мяса, облизал жир с пальцев. Белый шелковый халат прилип к толстому животу, под мышками обозначились два темных круга. Наконец откуда-то сзади просочился желанный ветерок. Визирь вздохнул, блаженно закрыл глаза и сразу вскрикнул, почувствовав, как в спину кольнуло что-то острое. Крик заглушила припечатавшаяся ко рту ладонь.

Актай в ужасе зажмурился.

— Молчи! — прошипел кто-то на ухо.

Визирь истово закивал, и колоть в спину перестало. Через несколько секунд он осмелился повернуть голову. Перед ним, поигрывая кинжалом с золотой рукоятью, стоял улыбающийся прорицатель Хадир.

— Убирайся отсюда, мерзавец! — попробовал крикнуть Актай. Но вместо крика получился только писк.

Хадир понимающе улыбнулся.

— Тебе привет от моего повелителя. — Он понизил голос до шепота. — У него к тебе дело.

— Какое дело?

Хадир взмахнул кинжалом и остановил острие в дюйме от живота визиря. Тот затрясся так сильно, что потревожил на столе кувшин с кумысом.

— Пожалуйста, не убивай меня!

— Скоро мой повелитель вернется с охоты, ты встретишь его в шатре султана.

— Что эмир Бейбарс от меня хочет? — спросил Актай заикаясь. Он не сводил глаз с кинжала.

Хадир усмехнулся.

— Эмира Бейбарса больше нет. Не его ты должен будешь встретить в шатре. — Он легонько провел кинжалом по животу визиря, разрезав тонкую шелковую ткань, и остановил острие на груди. — Ты встретишь султана Бейбарса.

— Что?.. — Актай расширил глаза.

— Ты будешь просить его занять трон султана Египта и главного атабека войска мамлюков.

— Нет! — возвысил голос Актай. — Твой Бейбарс скоро будет болтаться в петле! — Он рванулся влево — острие кинжала оставило на коже красную царапину — и побежал к выходу.

Хадир мгновенно загородил путь. Затем швырнул его на землю с такой силой, что Актай чуть не лишился чувств. Прорицатель встал над главным визирем султана и отдернул полу грязного халата, открыв подвешенного к поясу мертвого зайца.

Хадир отвязал его и поднял над распростершимся на ковре Актаем.

— Я дал этому существу имя Актай. — Хадир поднял кинжал и, сделав надрез, раскрыл рот зайца. — Актай будет говорить только то, что ему скажут. — Он отсек зайцу одно ухо. — Актай не проронит ни единого плохого слова о Бейбарсе. — Он выковырнул зайцу один глаз и уронил на живот визиря. — И Актай признает власть нового султана. — Хадир положил зайца на вздымающуюся грудь визиря. — Если Актай не выполнит этого… — Хадир поднял кинжал и наполовину вскрыл живот зайца. Кровь и пурпурно-синие внутренности повалились на халат визиря. — Он умрет.


Вся трава была усыпана зайцами. Охотники собирали копья. Омар с Калавуном держались поближе к султану.

Кутуз поднял убитого им зайца за уши. Посмотрел на Бейбарса.

— Мы славно поохотились! Верно, эмир?

— Да, — ответил Бейбарс, — славно.

Кутуз подал знак стоящим позади воинам. Они обнажили сабли. Но тут произошло непонятное. Омар тоже обнажил саблю и, воскликнув: «Да восславим нашего султана!» — повалился перед Кутузом на колени.

Приближенные переглянулись и последовали его примеру. Калавун тоже. Остались стоять лишь воины и Бейбарс. Однако через несколько мгновений те не выдержали и тоже преклонили колени. Пока Кутуз удивленно смотрел на подданных, Бейбарс быстро зашел ему за спину.

— Мой повелитель, — продолжил Омар. — Мы все клянемся тебе в верности!

Кутуз улыбнулся, в следующий момент его насквозь проткнул клинок Бейбарса. Султан успел увидеть торчащее из живота острие, но эмир выдернул клинок, и сознание помутилось от горячей крови. В густом тумане Кутуз видел, как Омар и Калавун сражаются с его воинами, но это длилось недолго. Он слабо закашлялся и рухнул на влажную траву рядом со своей добычей — убитым зайцем. Последнее, что видел Кутуз, — это сапоги и саблю Бейбарса, с которой капала кровь. Откуда-то издалека донесся голос:

— Все, Кутуз, кончилось мое рабство.

Переступая через убитых гвардейцев, Бейбарс направился к двум приближенным, стоявшим с обнаженными саблями.

— Бросайте оружие.

— Как ты посмел? — крикнул один.

Бейбарс усмехнулся:

— Мне удалось спрятать свою робость.

Ударом сабли он отсек голову непокорному. С другим расправился Омар.

Все закончилось за несколько минут.

Бейбарс направился к озеру. Уронил саблю на песок, зашел в воду смыть с рук кровь. Задержал взгляд на стае фламинго, парившей над озером и похожей на розовое облако, и засмеялся. Эта стая принадлежала ему. И озеро, и долина, и все остальное. С этой минуты вся страна принадлежала ему. Он зачерпнул рукой чистой воды. «Это моя вода!» В первый раз за многие годы, а может быть, вообще первый раз в жизни, его ничто не ограничивало. Ни иго рабства, ни путы верности султану. Он свободен.

Охотники направились в лагерь. Труп султана, вместе с телами его воинов, которым он приказал убить Бейбарса, и двух непокорных приближенных, остался на съедение стервятникам. Омар и Калавун вели за собой белую кобылу султана и лошадей остальных убитых. Воины в лагере встревожились, увидев коней без всадников. Бейбарс спешился перед шатром султана и вместе с приближенными вошел внутрь. На помосте рядом с троном стоял бледный трепещущий главный визирь Актай. Неподалеку — Хадир. Бейбарс кивнул прорицателю и взошел на помост, повернулся лицом к присутствующим. Слуги широко распахнули полы шатра, чтобы происходящее могли видеть воины.

— Султан Кутуз мертв! — громовым голосом объявил Бейбарс.

Хадир кивнул, и вперед вышел Актай.

— Эмир Бейбарс, — воскликнул он дрожащим голосом, — мы просим тебя занять трон! Он по праву принадлежит тебе.

Его слова потонули в шквале восторженных выкриков. Бейбарс сел на трон, положив ладони на головы золотых львов. Актай упал перед ним на колени.

— Я клянусь тебе в верности, о Бейбарс Бундукдари, султан Египта!

За ним последовали атабеки и воины полка Бари, а затем все остальные, включая наемников и воинов в белых плащах. Новому султану присягнуло все войско.

Калавун и Омар встали рядом с троном. Калавун вскинул саблю.

— Слава тебе, о Бейбарс аль-Малик аль-Захир!

Этот возглас подхватила армия мамлюков, и к небу вознеслось:

— Слава тебе, Бейбарс аль-Малик аль-Захир! Слава Бейбарсу, султану-победителю!

Бейбарс поднялся с трона, подошел к краю помоста. Поднял руку.

— Сегодня в Каире должны были славить Кутуза, победителя монголов. — Воины зашумели. — Но я не буду говорить о наших победах. Я скажу о том, что нас ждет впереди. — Все затихли. — Слишком долго мы томились под властью безвольных приближенных султана, неспособных повести нас по дороге победы. Слишком долго отсиживались в своих крепостях, пока наши братья в Палестине сражались и умирали. Слишком долго мы позволяли крестоносцам владеть нашими землями. Почти две сотни лет эти слуги Иблиса с крестами на груди оскверняли наши святыни. Неужели мы навечно останемся их рабами?

— Нет! — раздалось в ответ.

— Вот и я говорю: больше ждать нельзя! — воскликнул Бейбарс и выхватил саблю. — Вы пойдете со мной против франков?

Мамлюки ответили дружным «ура».

Бейбарс воздел саблю к небу:

— Тогда я призываю вас к джихаду!

14

Темпл, Париж

26 октября 1260 года

Парус вяло болтался на мачте. Погода стояла безветренная, но пасмурная. Легкий дождик орошал понурые головы тамплиеров. Все вокруг молчало. Даже весла поднимались и опускались беззвучно. За изгибом реки показался город в виде темного пятна, закрытого покрывалом водяной пыли. С каждым ударом весел пятно росло. Впереди возник остров с великолепными сооружениями, среди которых выделялся изумительный собор из белого камня. «Опиникус» заскользил по левому рукаву между островом и берегом, мимо крепости с простирающимся вдоль реки чудесным садом. За крепостью пошли церкви, монастыри, величественные особняки, а дальше — переплетение улиц, обычные деревянные дома, рыночные площади, лавки, мастерские, таверны и постоялые дворы.

Уилл смотрел с унылым безразличием, как люди на берегу входят и выходят из таверн и церквей, суетятся на улицах как муравьи. Все почему-то одеты в черное. Дождь пошел сильнее, стуча по крышам домов и шпилям, поливая лежащие на палубе тела девяти погибших. Рыцари завернулись в белые мантии, сержанты и матросы — в черные. Потоки воды давно уже смыли кровь, и на палубе яркими пятнами выделялись красноватые лужи. Элвин продолжала стоять на коленях рядом с Овейном, прижав ладони к глазам и не обращая внимания на дождь. Уилл наблюдал, как в смешанной с кровью дождевой воде намокает ее платье.

— Пошли отсюда, — произнес он каким-то странным приглушенным голосом.

Малиновое пятно начало распространяться дальше. По ее животу, груди, шее.

— Элвин! — позвал он, теперь настойчивее. — У тебя кровь… Через пару мгновений она возникла перед ним. Провела пальцем по его щеке, в зеленых глазах плясали искорки веселья.

— Уилл Кемпбелл, — насмешливо проговорила Элвин, — твой наставник жив.

Уилл повернулся к тому месту, где лежал Овейн, и увидел, что она права.

— Быть тамплиером — значит быть готовым пожертвовать очень многим, — сказал Овейн, направляясь к нему.

Уилл не отрывал глаз от кинжала, торчащего из груди рыцаря.

— Это ты убил меня, сержант.

— Нет.

— Ты убил меня.

Уилл осознал, что Овейн не раскрывает рта.

— Я не убивал вас! — закричал он, отчаянно желая, чтобы рыцарь услышал.

Но Овейн исчез.

Уилл стоял на берегу озера в своей родной Шотландии. Смотрел в темную воду. Рядом кто-то вскрикнул. Звук вернул его к действительности. Неподалеку танцевала девочка с медовыми волосами, взмахивала алыми юбками. Она развернулась к нему и начала приближаться. Внезапно ее окутал красноватый туман. Девочка проскользнула мимо и исчезла, а перед ним появился человек с белым пятном вместо лица. Лишь карие глаза пристально разглядывали Уилла. Человек медленно поднял руку, потянулся к лоскуту белой кожи, свисающей с того места, где должен быть висок, и потянул. Белое пятно сорвалось с треском, как будто разорвали пергамент. Уилл посмотрел на лицо и вскрикнул.

— Ты убил ее! — грозно произнес отец, сжимая его плечо.


— Неужто он будет так орать каждую ночь?

Наклонившийся над Уиллом сержант повернул голову.

— Успокойся, Гуго. — Он посмотрел на Уилла. — Ты будишь нас своими криками.

Уилл отбросил назад волосы. Ноги запутались в одеяле, ночная рубашка прилипла к телу, вся мокрая от пота. Он потрепал сержанта по плечу:

— Извини.

Сержант, вчера назвавшийся Робером де Пари, кивнул и вернулся на свою койку.

Уилл сбросил одеяло, поставил ноги на холодные камни. Сержант на третьей койке оглушительно захрапел. Тот, кого звали Гуго, накрылся с головой одеялом. Уилл подошел к столу, где стояли кувшин с водой для умывания, таз и ночная свеча. Она почти выгорела, расплавленное сало собралось в кучу и затвердело у основания. С подсвечника, как сосульки, свисали желтовато-кремовые потеки. Уилл смочил лицо водой и направился к единственному в опочивальне окну. Сел на подоконник, опершись спиной о камни. Из окна дул ледяной ветер. Храп продолжался. Гуго раздраженно ворочался в постели.

Приняли здесь Уилла не сказать чтобы очень тепло, но и не враждебно. Он рассказал сержантам в опочивальне о сражении в Онфлере, но они не ведали, каково было потом на судне.

Вернулись рыцари, преследовавшие троих сбежавших. Убить удалось только одного, двое скрылись. Рыцари хотели остаться, чтобы найти злодеев и узнать, кто их послал. Но капитан «Опиникуса» собирался покинуть порт немедленно.

— Это наемники, — настаивал рыцарь по имени Джон. — Мы должны выяснить, кто их послал. О нашей остановке в Онфлере никто не знал!

Трупы разбойников обыскали, но ничего не нашли. У борта «Опиникуса» плавно покачивались на воде две маски в виде черепов.

— Половина моей команды погибла, — с горечью проговорил капитан. — Пора отчаливать, иначе вообще никого не останется.

— Никто больше не нападет, — уговаривал его Джон. — Мы истребили почти всех. Остались двое. Давайте задержимся и захватим их.

— Откуда ты знаешь, что их только двое? — возразил капитан.

— Но мы должны дознаться, кто это замыслил, — потерянно проговорил Джон.

Кто-то из сержантов неожиданно выхватил меч.

— Я думаю, у него нужно спросить, кто это замыслил. — Он показал мечом на Хасана.

— У тебя есть причина меня обвинять? — спокойно спросил Хасан.

— Ты сарацин, — бросил сержант. — Какая еще нужна причина? Никто не знает, почему ты здесь. Тебя вообще никто не знает.

— Сэр Жак. Он знал меня. Тебе этого мало?

— Сэр Жак убит!

Джон положил руку на плечо Хасана:

— Мы тебе верим. — Он недовольно посмотрел на сержанта: — А ты спрячь свой меч.

Спор продолжался, но капитан настоял на своем. Заменивший Овейна сэр Джон послал сержанта разбудить королеву. Она вскоре прибыла на причал со свитой, священником и несколькими братьями из прицептория.

Тучный священник не переставал причитать: «Боже милостивый! Боже милостивый!» — а королева молчала, прижав ладони к щекам. На следы бойни и королеву собралась поглазеть толпа местных жителей. Они стояли, тихо перешептываясь.

— А драгоценности? — спросила Элеонора тонким голосом, не отрывая глаз от мертвых тел на палубе и причале.

— Они целы, моя королева, — ответил Джон. Рассыпавшиеся драгоценности собрали и переложили в другой сундучок без всяких украшений. Сейчас он стоял в каюте.

Королева со свитой взошла на борт «Опиникуса», а два рыцаря направились к телу Овейна. До этой поры никто, кажется, не имел желания тревожить Элвин, склонившуюся над телом дяди. Уилл пытался ее увести, но тщетно.

Рыцари, похоже, церемониться не собирались.

— Она племянница сэра Овейна? — спросил один.

Уилл кивнул.

— Скажи, ради Всевышнего, как девчонка здесь оказалась?

Уилл не видел причин лгать. Он рассказал рыцарю, что она спряталась на борту «Терпеливого».

Рыцарь выругался и недовольно покачал головой. Он наклонился и схватил Элвин за руки:

— Подымайся на ноги, девица!

Элвин вскрикнула, Уилл рванулся к ней.

— Стой спокойно, сержант! — рявкнул второй рыцарь, помогая товарищу оттащить Элвин. — Овейн мертв. Плачем, девочка, его не вернешь.

Рыцари затащили Элвин на судно, усадили на скамейку. От шока у нее пропали слезы, Она сидела, глядя пустыми глазами на тело Овейна, которое уложили на палубу и покрыли белой мантией.

Три рыцаря, вместе со священником и братьями из прицептория, пошли осматривать порт в надежде обнаружить сбежавших разбойников. Вскоре они вернулись. Братьям из прицептория поручили продолжить поиски днем, но надежды было мало. Священник взялся организовать похороны погибших.

— Только не кладите их в освященную землю, — предупредил Джон.

— Брат, — возразил удивленный священник, — разве можно вверять их души Сатане без расследования и справедливого суда?

— Они все равно будут гореть в аду.

Уилл взошел по сходням следом за рыцарями. Положил рядом с телом наставника его меч. Рядом, около тела Жака, на коленях стоял Гарин. Откинув плащ, вглядывался в застывшее лицо рыцаря. Щеки, мокрые от слез, руки сжаты в кулаки. Уилл тронул его плечо. Он вздрогнул и зло скривил губы:

— Не прикасайся ко мне!

Уилл отошел в конец палубы. Сел на скамейку, понуро уронив голову.

«Опиникус» поплыл по Сене. На борту стояла мертвая тишина. Королевские стражники и свита сидели на скамьях вместе с рыцарями и сержантами. В каюте места хватило лишь для королевы и ее служанок. Не унималась лишь Элвин. Она начала всхлипывать сразу, как отчалил «Опиникус». Даже Уилл, который разделял ее горе, молился, чтобы она замолчала. Наконец один сержант грубо прикрикнул. Его голос в ночной тишине показался необыкновенно громким. Дверь каюты с шумом распахнулась. В дверях появилась королева Элеонора, бледная, негодующая.

— У тебя нет сердца? — крикнула она сержанту.

Затем подошла к Элвин, помогла ей подняться на ноги, мягко нашептывая на ухо слова утешения. Это напомнило Уиллу, как Саймон успокаивал лошадей в грозу в конюшне Нью-Темпла. Королева повела Элвин в каюту, там она и оставалась до конца плавания. Уилл продолжал тупо наблюдать за медленно меняющимся пейзажем и мухами, кружившими над мертвецами.

«Опиникус» причалил в Париже поздно вечером. Один матрос отправился в прицепторий за повозками для убитых и груза. Королева послала двоих стражников во дворец, где ее ждала сестра, королева Маргарита. Когда прибыли крытые повозки и карета, запряженная четырьмя черными лошадьми, королева посадила Элвин со служанками.

— Я беру ее с собой во дворец, — сказала она рыцарям, садясь в устланную коврами карету. — Ваш прицепторий не место для женщины. Тем более если у нее горе. — Она недовольно глянула на сержанта, который ночью кричал на Элвин.

Проводив королеву, рыцари и сержанты побрели по извилистым улицам Города,[15] мимо лавок, мастерских, командорства госпитальеров, затем вверх по рю де Темпль, к обнесенному стенами прицепторию тамплиеров, который находился в приятном соседстве с полями. Уилл почти не воспринимал окружающее. Когда они достигли прицептория, его отправили в опочивальню, где подросток и провел большую часть следующего дня.

Сегодня был его второй день в Париже. День похорон Овейна.

Колокола уже пробили к заутрене, а Уилл так и сидел на подоконнике. Сержанты в опочивальне пробудились. Зевали, негромко переговаривались. О чем, Уилл не знал, потому что не понимал их языка. С ним они общались по латыни. И вообще в прицепториях, где вместе жили рыцари из разных стран, языком общения была латынь.

Поверх рубах и рейтуз сержанты надели черные туники и встали в очередь к кувшину с тазом, омыть водой лицо. За окном было еще совсем темно. Робер подошел к столу последним. Покончив с умыванием, он отбросил назад роскошные белокурые волосы и направился к гардеробу. По дороге глянул на Уилла:

— Ты идешь в часовню?

Уилл отрицательно мотнул головой.

— Пусть остается, если хочет, — проговорил Гуго, поправляя тунику. Затем повернулся к Уиллу: — Ты бы поспал, когда мы уйдем, тогда, может, ночью нам не придется делить с тобой сны.

Робер недовольно поморщился. Взял с полки палочку и принялся скоблить свои и без того необычайно белые зубы. Покончив с этим, он ободряюще кивнул Уиллу:

— Не слушай его. Гуго очень дорожит сном.

Гуго сердито посмотрел на Робера:

— Ты опять за свое. Разговариваешь так, будто меня здесь нет!

Уиллу в первый раз после Онфлера захотелось улыбнуться. Юноши были всего на год старше. Робер — высокий, стройный, почти по-женски красивый. Утонченная линия высоких скул, выгнутые брови. Гуго — коротышка, полнощекий, с близко поставленными темными глазами, вздернутым носом и копной прямых темных волос.

Гуго подошел к гардеробу, снял черный плащ, накинул на плечи.

— Он очень насторожен с незнакомцами, — прошептал Робер Уиллу. — Из-за своей фамилии.

— А какая у него фамилия? — вяло поинтересовался Уилл, больше из вежливости.

— Де Пейро. Юмбер де Пейро, магистр Англии, его дядя. Семья де Пейро издавна служит ордену тамплиеров. Вот Гуго и боится, что какой-нибудь сержант, менее знатного рода, из корысти захочет искать с ним дружбы.

— Чего ты там шепчешь? — спросил Гуго.

Робер повернулся.

— Я говорил Уиллу, что ты однажды станешь великим магистром.

— Да, так оно и будет, — согласился Гуго. — На худой конец магистром Французского королевства.

Робер оттеснил Гуго к двери.

— Пошли, брат. Бог дал тебе душу, давай проверим, дал ли он тебе немного сердца, чтобы с ней совладать. — Выходя из опочивальни, он подмигнул Уиллу.

Колокол замолк. Значит, служба началась. Уилл продолжал сидеть на подоконнике. Последние четыре года он каждый день поднимался до рассвета на заутреню. Сначала с отцом, потом в Нью-Темпле. Но сегодня в первый раз не преклонит колени перед алтарем, а будет наблюдать, как светлеет небо, и слушать пение птиц.

Казармы сержантов стояли недалеко от конюшни, за ней можно было видеть поля, окаймленные дубами и серебристыми березами. По одному были разбросаны плетеные куполообразные ульи для пчел — пасека, снабжающая прицепторий медом. На ручье стояла водяная мельница. За ней — рыбные пруды, разные строения, амбары. Робер показал, где находятся жилища слуг, оружейная, гардеробная, пекарня и зернохранилище. В прицептории имелась даже своя гончарная мастерская с печью. Если бы Уилл высунулся из окна, то увидел бы высокие башни замка. Да, с величественным парижским прицепторием Нью-Темпл не шел ни в какое сравнение.

Спина и ноги сильно затекли. Уилл соскользнул с подоконника. Взял свой мешок, положенный в ногах кровати. Достал фальчион, тунику, рейтузы, в которых сражался в Онфлере. Налил в таз воды, начал отстирывать кровь. Вода скоро сделалась красновато-коричневой. Он тер, выплескивая воду на пол. По опочивальне распространился тухлый запах крови. Уилла начало подташнивать. Он вспомнил, как расширились глаза разбойника, когда в него вонзился клинок. Оказывается, убить человека ничего не стоит. Плоть слаба и податлива. Уилл радовался, что по крайней мере не видел лица. Тела наемников без масок сложили на пристани в Онфлере, но все равно он не смог бы определить, который его. Поэтому держался подальше. Для него человек в маске являлся воплощением зла.

Уилл разложил одежду на подоконнике. Вряд ли кто-то заметил его отсутствие в часовне. Единственным знакомым здесь был Гарин, но после прибытия они не встречались. Уилл принялся чистить фальчион. Меч больше не был детской игрушкой, подарком любящего отца. Он стал инструментом смерти. Засохшая кровь врага легко отслаивалась от клинка. Уилл пытался представить отца, сидящего рядом и объясняющего необходимость и правильность совершенного поступка. Отец напоминал еще о долге, который нужно выполнять. Но на самом деле Уиллу слышалось совсем другое. Как отец скучным монотонным голосом говорит, что тогда произошел несчастный случай и он не винит в этом сына.


Погребальная месса закончилась. Под колокольный звон рыцари и сержанты потянулись за капелланом из часовни. Уилл шел за гробом Овейна. Его несли на плечах четыре рыцаря из Нью-Темпла. Следом несли остальные гробы. Процессию составляли все обитатели прицептория — два других рыцаря ордена, уцелевшие матросы «Опиникуса», Гарин и местные рыцари и сержанты, в том числе Робер и Гуго. Уилл поискал глазами Элвин, но не увидел. Сэра Овейна хоронили люди, которые никогда не видели его живым. Это Уилла почему-то раздражало. Он единственный знал, каким замечательным человеком был его наставник.

Впереди процессии шествовали капеллан и инспектор Французского королевства, командор западных территорий, второй человек в ордене после великого магистра. Борода у него была согласно чину — царственная, в форме трезубца. В дальнем конце кладбища в ряд вырыли девять могил. Все стали кругом. Гробы начали опускать в землю одновременно. Но медленно, дюйм за дюймом.

Брат-капеллан начал молитву:

— Requem aeternam dona eis, domine, et lux perpetua luceat eis.[16] Закончив молитву, он взял горсть земли и бросил на гроб Овейна. Затем пошел вдоль могил и у каждой сделал то же самое.

— Из праха ты пришел и в прах обратился.

Вперед вышел инспектор. Вскинул меч, сжав рукоять обеими руками.

— Им воздастся на небесах. Братья ушли к Господу, так пусть же найдут они мир в руках Его.

Инспектор вложил меч в ножны и отошел, встав рядом с братом-капелланом. Могильщики взяли лопаты. По крышкам застучали комья земли. Все закончилось.

Собравшиеся гуськом потянулись к выходу, но Уилл остался у могил. Гарин прошел мимо. Во время церемонии он не сказал ему ни слова, даже не взглянул в его сторону. Уилл был слишком измотан, чтобы думать об этом. Он опустился на колени, замочив во влажной траве рейтузы. В Онфлере он хотел сказать Гарину насчет письма, прочитанного в рыцарских покоях, но теперь это ничего не значило. После того что случилось, его сомнения насчет Жака казались смехотворными. Уилл увидел, как инспектор направляется к рыцарям из Нью-Темпла.

— Послезавтра мы отбываем в Лондон, брат, — сказал Джон. — Теперь, когда драгоценности надежно спрятаны в подвалах тамплиеров, а наши братья преданы земле, оставаться здесь нам больше нет нужды. Поспешим сообщить о происшедшем магистру Англии. Расследование должно быть проведено незамедлительно. — Он понизил голос. — Но боюсь, это будет трудно. За пределами Темпла о нашем пути не знал никто. А король Генрих дал ясно понять, что отдает драгоценности против воли. Возможно, он пытался их вернуть.

— Я прикажу подготовить для вас судно, — ответил инспектор. — Передайте магистру де Пейро о моей поддержке, в случае необходимости, и силой оружия, и деньгами. Я немедленно пошлю весть в Акру великому магистру Берару.

— Да, брат.

На смену могильщикам появились каменотесы с гранитными плитами для надгробий. Сегодня отходящие на небеса души усопших тревожить нельзя, а завтра они явятся выгравировать на плитах рыцарские мечи.

Уилла кто-то тронул за плечо. Он поднял голову. Робер.

— Остаться с тобой?

— Не надо, — пробормотал Уилл, вытирая рукавом глаза.

— У меня есть работа в оружейной. Я буду там до конца дня. Хочешь, приходи.

Уилла смущал брат-капеллан, стоявший неподалеку слева. Зачем он остался на кладбище? Лицо частично скрывалось под капюшоном сутаны, но Уилл разглядел, что капеллан старый. Просто дряхлый. Седые волосы казались непрочными, как паутина, редкая бородка не могла скрыть безобразный шрам на щеке, делавший лицо капеллана еще более угрюмым. Он стоял сгорбившись, похожий на деревце с искривленным черным стволом, полностью погруженный в себя.

Уилл коснулся взрыхленной земли на могиле Овейна и поднялся. Догнал Робера.

— Я пойду с тобой.

Робер кивнул. Когда они отошли подальше, Уилл спросил:

— Кто этот капеллан?

— Отец Эврар де Труа. — Робер усмехнулся. — Но пусть тебя не вводит в заблуждение его кажущаяся старческая немощь. Я бы предпочел скорее сразиться с дьяволом.

— Неужели?

— Ты видел его руку? Там нет двух пальцев. Он потерял их шестнадцать лет назад в Иерусалиме в битве с сарацинами. Они тогда захватили Святой город. Эврар сражался одной рукой и убил десять врагов. Чудом избежал плена, пролежав три дня в церкви Гроба Господня под мертвыми телами священников. — Тон у Робера был печальный, но Уилл видел, что ему доставляет удовольствие это рассказывать. — Представляешь? Три дня на тамошней жаре, мухи, вонь! Говорят, он единственный христианин, уцелевший в этой бойне.

Подходя к часовне, Уилл быстро обернулся. Старик по-прежнему стоял без движения у могил. Неужели этот заморыш сумел сразить десятерых воинов? Казалось, капеллана может повалить даже сильный порыв ветра.


Темпл, Париж

27 октября 1260 года

На следующий, последний его день в Париже Уилл после службы третьего часа пришел на могилу Овейна. Попрощаться. Он радовался возвращению к привычной рутине в Нью-Темпле и одновременно страшился. Обогнув часовню в том месте, где из опоры высовывалась обросшая мхом горгулья,[17] обратив к небу свою зубастую безумную улыбку, он увидел Элвин. Девочка стояла на коленях у могилы Овейна с букетом лилий в руке. На ней было простое черное платье, отороченное белым. Волосы собраны под чепцом. Она бросила на него быстрый взгляд.

— Ты думаешь, он обиделся, что я не была на похоронах?

— Нет, — ответил Уилл, становясь на колени рядом.

— Меня во дворце не оповестили. А ведь я из его рода и должна была присутствовать здесь. — Элвин положила лилии на могильную плиту. — Сегодня утром я испросила позволения королевы Элеоноры прийти сюда. Она необыкновенно добра. Представляешь, назначила стражника проводить. — Элвин потянулась выпрямить лилию. — Как прошла траурная церемония?

Уилл пожал плечами:

— Как все похороны.

— Я не перестаю думать: может, он погиб из-за того, что увидел меня? Забыл об осторожности, не заметил кинжал и…

— Оставь эти мысли, — сказал Уилл, наблюдая, как она водит пальцем по контурам меча Овейна. — Как ты будешь жить, когда возвратишься?

— Я остаюсь здесь, — ответила Элвин, убирая руку с могильной плиты.

— В прицептории? — удивился Уилл.

— Во дворце. Когда я рассказала королеве Элеоноре, что мне некуда идти, она поговорила со своей сестрой, королевой Маргаритой, и та согласилась взять меня к себе в услужение. Я буду горничной королевы. — Элвин повернулась к Уиллу. — Если бы ты видел дворец. В нем легко заблудиться, такой он огромный. На берегу реки чудесный сад с множеством деревьев и красивыми лужайками. Во дворце весело. — Она посмотрела на могилу Овейна. — И я буду рядом с ним.

— Душа Овейна радуется за тебя, — уныло проговорил Уилл.

Его ждала иная доля. Кто будет наставником? Как вообще все сложится в Нью-Темпле? Заслышав шаги, он обернулся. К могилам направлялся Гарин.

Элвин поднялась.

— Ты Гарин де Лион?

— Да, — скованно ответил он.

— Я тебе очень сочувствую. Ведь ты тоже потерял в Онфлере дядю.

— Да, — пробормотал Гарин и пошел дальше.

Уилл побежал за ним.

— Гарин! Что случилось?

— Ничего. — Глаза Гарина на секунду вспыхнули. — Я хочу, чтобы меня оставили с миром.

Уилл загородил ему путь.

— Гарин, пожалуйста, скажи, что случилось? В последний раз мы разговаривали в Лондоне.

— Я не хочу с тобой говорить.

— Почему?

— Оставь меня в покое. — Гарин протиснулся мимо Уилла и побежал.

Уилл его догнал. Схватил за руку. Сильно.

— Я тоже потерял наставника, и знаю, каково тебе!

— Ничего ты не знаешь! — Гарин вырвал руку. На траву что-то выпало.

Уилл наклонился поднять. Это была сморщенная кожаная заплатка с глаза Жака.

Гарин рванулся, вырвал заплатку.

— Это все из-за тебя!

— Что? — удивленно спросил Уилл.

— Все! — выкрикнул Гарин высоким голосом. Его лицо раскраснелось. — Ты приносишь беды! Тебя Овейн всегда жалел, наказывал лишь строгими словами! А мне…

— Но при чем тут я?

— Да при том, что я получал твои наказания!

Элвин смотрела, ничего не понимая.

— Но тебя же наказывал Жак. Даже если бы меня вообще не было…

— Нет! Я получал наказания именно из-за тебя! И мне… — Гарин замолк, его глаза наполнились слезами. — А теперь он ушел. Ушел мой дядя. Он погиб из-за тебя!

Это уже было слишком.

— Что ты несешь?! — крикнул Уилл. — Что я сделал плохого?

— Много плохого! — прошипел Гарин. Его разбитое лицо исказила ярость. — Ты не подчинялся Овейну, а он все равно тобой гордился. А твой отец? Пристроил к тамплиерам после того, как ты убил свою сестру!

Дальнейшее Уилл помнил плохо. Он рванулся и сильно ударил Гарина кулаком в челюсть. Тот покачнулся и упал навзничь на могильную плиту Овейна, придавив лилии.

Быстро поднялся и побежал прочь с кладбища, зажав в кулаке кожаную заплатку с глаза Жака.

Почувствовав прикосновение, Уилл вздрогнул.

— Зачем ты его ударил? — тихо спросила Элвин. — Что он сказал о твоей сестре?

Уилл стоял, наморщив лоб. Смотрел на ее лилии, раздавленные на могильной плите Овейна.

— Извини.

Он осторожно убрал с рукава ее руку и нетвердой походкой пошел в сторону часовни.

15

Темпл, Париж

27 октября 1260 года

Уилл сидел на койке, один в опочивальне, грустно рассматривая красные отметины на костяшках правой руки. Гарину, единственному мальчику, он рассказал о своей сестре. Даже Саймон не знал. Уилл до сих пор не мог поверить, как его друг, теперь уже бывший, мог сказать такое. Дрожащей рукой Уилл полез в мешок, вытащил сложенный лист пергамента. Письмо матери, начатое перед плаванием. Вгляделся в строчки, написанные мелким закругленным почерком.

Робер появился несколько часов спустя, когда колокола прозвонили окончание вечерни.

— А я все думал, куда ты подевался? Пришло время ужина.

Он увидел разбросанные по койке Уилла клочки пергамента.

— Что случилось?

— Ничего.

— Ничего так ничего.

Робер пожал плечами и сел в изножье кровати.

Уилл поднял голову:

— Почему он обвиняет меня так несправедливо?

— Кто?

— Гарин. Винит меня в гибели своего дяди.

— Моя мать умерла, когда я был еще мал, — сказал Робер. — Отец какое-то время обвинял в ее смерти всех подряд. А мать съела болезнь, и никто ничего сделать не мог.

— Жака убили. Значит, есть кого обвинять. — Уилл откинулся на спину, посмотрел прищурившись в потолок. — Может, и меня.

Робер повернулся, опершись на локоть.

— С какой стати?

— Незадолго до отплытия Жак сильно избил Гарина. И я желал, чтобы Господь наказал несправедливого обидчика.

Робер заметил ссадины на руке Уилла.

— А это откуда?

— Ударил Гарина.

— Почему?

— Он меня очень обидел.

Робер ждал.

— Я убил свою сестру, — неожиданно произнес Уилл. — И имел неосторожность рассказать об этом Гарину. А он сейчас… в общем…

— Как это случилось? — спросил Робер.

Уилл закрыл глаза.

— Для отца она была ангелом. Он привозил ей из Эдинбурга ленты, часами наблюдал за ее играми. Но… Мэри не была ангелом. Она таскала с кухни хлеб и сваливала на меня. Выпускала цыплят, разбивала яйца, дулась, когда ее просили сделать что-то по хозяйству. Признаюсь, я мечтал, чтобы она вдруг исчезла. Не то чтобы умерла, а просто где-нибудь потерялась. Конечно, не всерьез. — Уилл посмотрел на Робера. — Это случилось летом, перед тем как мне отправиться в Нью-Темпл. Отец был в отъезде в Балантродохе. Я пошел к озеру поработать. Мы с отцом строили лодку. Собирались на ней рыбачить. Там осталось совсем немного, вот я и хотел закончить до его приезда. Удивить. Мэри увязалась за мной. Я уговаривал ее остаться, она бы мне мешала, но Мэри и слушать не хотела. Мы дошли до озера, я начал работать с лодкой. Скоро она заскучала и пошла собирать раковины. Я намеревался поработать до вечера, но Мэри вдруг захотелось домой. «Ну, хочешь, уходи», — сказал я ей, а она прикинулась, что не помнит дорогу. Мне понадобилась деревяшка, и я пошел в лес найти подходящую. Мэри за мной. И все повторяла, что отцу больше понравятся ее раковины, а не моя дурацкая лодка. — Уилл подпер подбородок ладонями. — Там, у самой воды, есть скала. Мы как раз стояли на ней. Мэри сказала… я даже не могу вспомнить что, а потом кинула в меня раковиной. Я разозлился. — Уилл замолк. — В общем, я ее толкнул. Не очень сильно, но она полетела в воду и, видно, ударилась головой о камень Я прыгнул, вытащил ее, но… — Уилл схватился за виски. — Я вытащил ее, понес домой. Несколько миль, а она была тяжелая. Все время разговаривал с ней, но она не приходила в себя. Сильно разбила голову. Отец оказался дома. Он шел по двору с бадьей воды, собирался помыться. Улыбнулся, помахал, потом увидел Мэри. Уронил бадью, побежал взять ее у меня. — Уилл тяжело сглотнул, вспомнив горестные крики отца, когда он начал качать мертвую дочь. Как мать рванулась к ним через двор, босая. — Потом он отвел меня подальше и спросил, как это случилось. Я вначале сказал, что она поскользнулась и упала. — Уилл повесил голову. — Но он продолжал допытываться, и мне пришлось рассказать правду. Он кивнул, как будто уже все знал заранее, и пошел в дом. Даже не посмотрел на меня. После похорон мать плакала. Очень долго. Она родила еще ребенка, девочку, которую назвали Изенда, но уже больше не улыбалась и не смеялась, как прежде. Отец большую часть времени проводил в Балантродохе. Приезжал домой и тут же уезжал. Потом его позвали в Лондон, заменить больного счетовода, и он взял меня с собой. Понимаешь, взял, чтобы избавиться. Я его почти не видел. Он сидел в своем соларе, работал с дядей Гарина. Наконец счетовод выздоровел. Отец мог вернуться домой или остаться в Нью-Темпле, но он отправился на Святую землю. Оставил меня. Я не имею от него вестей уже полтора года.

— Но ты не собирался ее убивать, — сказал Робер. — Только толкнул. Твой отец должен был это понимать.

— Тогда почему он меня возненавидел? — спросил Уилл сдавленным голосом.

Дверь открылась, вошел Гуго.

— В чем дело? — спросил он, глядя на Робера. — Почему ты вместо ужина проводишь время с ним? Ведь он все равно завтра уезжает.

Робер не успел ответить, как Уилл протиснулся мимо Гуго и быстро вышел из опочивальни.

Выскочив из казармы сержантов, он перебежал площадь, миновав группу рыцарей, направляющихся в большой зал. Облаченные в белые мантии, они в сумерках походили на призраков. Уилл не замедлил бега, хотя один приказал ему остановиться. Он пробежал мимо рыцарских покоев, скользнул в тень главной башни замка, промчался мимо служебных зданий, оружейной, не разбирая пути. Остановился, лишь когда увидел перед собой часовню.

Внутри она была тускло освещена поставленными вокруг алтаря свечами. В кадильнице после вечерни еще оставался ладан, отчего кверху поднимались завивающиеся струйки дыма. Уилл закрыл за собой дверь и медленно двинулся по проходу, ведя рукой по подлокотникам скамей и закруглениям мраморных колонн. Поднялся к алтарю с небольшим деревянным распятием. Задержал взгляд на фигуре Христа, печально глядящего вниз из-под полуприкрытых тяжелых век. Затем увидел рассыпанные на алтаре крошки просфоры. Пустой желудок тут же заурчал, напоминая, что он не ел с утра. Уилл собрал крошки, отправил в рот и двинулся к ризнице. Дверь была приоткрыта, и он заглянул. В нос ударил приторный запах ладана. На столе в углу горела свеча. На скамье под высоким окном лежали свечи и несколько пачек книг в пергаментных переплетах. В центре ризницы стоял стол с дубовой дароносицей и потиром. Сзади на полке виднелись кувшины с вином.

Через пару мгновений Уилл вошел. Снял с полки неполный кувшин. Налил в потир изрядную дозу искрящейся малиновой жидкости. Затем, подняв крышку дароносицы, взял оттуда просфору. Кровь и тело Христовы.

Усевшись на пол, он скрестил ноги, поднес потир к губам. Начал читать «Отче наш» и не выдержал, рассмеялся.

Потом выпил вино, набил рот хлебом, отошел от алтаря, ожидая Божьего наказания за такую дерзость. Ничего не произошло. Покончив с едой, Уилл откинулся спиной на ножку стола, подтянул колени к груди. Похоже, есть смысл остаться здесь до последней службы, а потом спрятаться на кладбище. Когда все в опочивальне заснут, можно вернуться и поспать до утра. А завтра?

Уилл свернулся на холодном каменном полу, положил голову на руку. Завтрашний день еще придет не скоро.


— Просыпайся, я сказал!

Уилла грубо встряхнули за плечо. Он медленно очнулся от сна. Голова как будто налилась свинцом, во рту отвратный кислый вкус. Он открыл глаза. Все вокруг плыло в тумане. Посмотрел на окна, за ними черно. Наконец отважился поднять голову. Над ним стоял брат-капеллан, Эврар де Труа. Тот самый старик с кладбища. Сейчас капюшон был отброшен, и Уилл мог увидеть розовый шрам, начинавшийся от губы и заканчивавшийся у кромки волос. Изможденное лицо обтягивала тонкая кожа, под глазами свисали мешки. Искривленные пальцы. На месте двух торчали уродливые обрубки. Светлые глаза с покрасневшими краями век внимательно изучали Уилла, как будто обшаривали душу.

— Кто ты? — Голос у Эврара был хриплый, негромкий, но властный.

Уилл засуетился, принялся вставать. Бросил взгляд на алтарь с пустой чашей и тарелкой.

— Отвечай! — приказал капеллан шипящим, как полено в костре, голосом.

— Мое имя Уильям. Я прибыл сюда на «Опиникусе». Мой наставник, сэр Овейн, погиб при нападении в Онфлере.

— Что ты здесь забыл?

— Я заблудился, — протянул Уилл с невинным выражением лица, всегда обманывавшим Овейна.

Эврар невесело улыбнулся. Затем наклонился, принюхался.

— Так ты выпил, сержант?

— Нет, сэр.

— Нет? — Эврар еще раз втянул носом воздух. — Отчего же у тебя изо рта несет дешевым вином? — Он хмуро глянул на алтарь и пробормотал угрожающим тоном, глядя на Уилла: — Может быть, тебя сморило действие Святого причастия? Кровь Христова очень сильна. Особенно если ее принимают как в трактире, а не в виде священнодействия с глубочайшей верой в душе!

Уилл попробовал что-то сказать в свою защиту, но капеллан положил ему на плечо костлявую руку и повернул к двери.

— Куда вы меня ведете? — спросил он с нотками страха в голосе.

— К инспектору, — прохрипел Эврар. — Сам я не властен изгнать тебя из прицептория.

Уилл тщетно пытался придумать какие-то слова, которые могли бы смягчить капеллана. В голове сейчас была сплошная каша. По пути к покоям инспектора он пробормотал несколько сбивчивых извинений, но их капеллан пропустил мимо ушей.

Покои инспектора находились в главном здании под башней замка. Через широкий портик они вошли в коридор. Здесь им встретились много рыцарей, заканчивающих после вечерней трапезы свои дневные дела. Эврар подвел Уилла к черной двойной двери. Резко постучал.

— Входи, — произнес низкий глубокий голос.

Эврар открыл дверь, впихнул Уилла.

Солар инспектора был больше и роскошнее, чем у рыцарей в Нью-Темпле. У дальней стены стоял полированный стол с четырьмя стульями, с другой стороны — покрытое вышитой накидкой кресло, похожее на трон. В стальных подсвечниках горели свечи, в очаге пылал огонь.

Инспектор сидел в кресле, держал перед собой раскрытую книгу.

— В чем дело, брат Эврар? — Он выжидательно посмотрел сначала на капеллана, потом на Уилла.

— Этот еретик осквернил чашу Святого причастия. Я пришел готовить часовню к повечерию и застал его спящим под столом. Он был пьян.

Инспектор нахмурился. Уилл опустил голову ниже, не в силах встретить твердый взгляд этого человека.

— Это действительно достойно осуждения. — Он посмотрел на Эврара. — Мы рассмотрим его проступок на следующем собрании капитула.

В душе Уилла затрепетала надежда. Однако капеллан был настроен решительно.

— Конечно, можно подождать до собрания, брат, но этот сержант из Англии. Он завтра отбывает. И я хочу, чтобы он понес наказание за использование часовни как таверны.

Инспектор помолчал, закрыл книгу и сцепил на столе руки. Уилла кольнуло в сердце. Именно такую позу за столом часто принимал Овейн.

— А ты что скажешь, сержант?

Уилл откашлялся.

— Я действительно заснул в часовне, сэр. Но это случилось без умысла.

— То, что ты заснул в часовне, не так важно, — сказал инспектор, по-прежнему хмурый. — Ответь, почему ты осквернил чашу Святого причастия?

Уилл смотрел в пол.

Инспектор задумчиво смотрел перед собой.

— Ты из Нью-Темпла?

— Да, сэр, — тихо ответил Уилл. — Мой наставник, сэр Овейн, погиб в Онфлере.

— Как твое имя?

— Уильям Кемпбелл, сэр.

— Кемпбелл? Не сын ли ты Джеймса Кемпбелла?

— Я его сын, сэр, — сказал Уилл, поднимая голову.

— Мы встречались несколько раз, когда он посещал прицепторий. Насколько я знаю, сейчас твой отец пребывает в Акре под началом великого магистра Берара. — Инспектор укоризненно покачал головой. — Я разочарован. Сын такого уважаемого рыцаря совершил богохульство.

— Позволь мне поговорить с тобой приватно, брат, — произнес Эврар.

— Конечно. — Инспектор с недоумением посмотрел на капеллана. — Сержант, подожди за дверью.

Выходя, Уилл поймал взгляд Эврара. Тот смотрел на него с каким-то непонятным интересом. Это встревожило его даже больше, чем гнев.


Гарин лежал на спине, осторожно касаясь пальцем разбитой губы. В опочивальне пусто и темно. Сержанты заканчивали свои работы перед повечерием. Постель была неудобная, солома впивалась в спину, прокалывая тонкую нижнюю рубашку. Он встал, подошел к окну. Вгляделся в людей, снующих по освещенному факелами двору. Хорошо бы уплыть домой прямо сейчас, не ждать до рассвета.

Дверь отворилась. В опочивальню вошел слуга в коричневой тунике со стопкой шерстяных одеял под мышкой и мерцающей свечой в руке. Он поставил свечу на стол и, низко наклонив голову, принялся менять на койках одеяла. Гарин снова уставился в окно, с остервенением грызя ноготь, уже обкусанный до мяса. Неожиданно к шелесту соломы добавился слабый звон монет. Гарин развернулся. Слуга у его койки доставал из мешка кошель.

Гарин ринулся с криком: «Убери свои руки!..» — и остановился как вкопанный, когда слуга поднял голову. На него смотрел мерзкий подонок со всклоченными волосами, худым длинным лицом и впалыми щеками.

Грач широко улыбнулся, показав обломанные коричневые зубы.

— Чего ты так всполошился, приятель? Из-за этого? — Он встряхнул бархатный кошель.

— Как ты сюда проник? — Гарин посмотрел на закрытую дверь.

Грач проследил за его взглядом.

— Оказывается, можно выдать себя за слугу в прицептории. И без большого труда. — Он показал на свою коричневую тунику. — Меня никто не приметил. А один добрый сержант сказал, где тебя найти. — Грач приподнял полу туники, обнажив прицепленный к поясу кривой кинжал в ножнах. — Ты, наверное, собирался удрать от нас с этими денежками. — Он привязал бархатный кошель рядом с кинжалом.

— Это мои деньги, — слабо запротестовал Гарин.

— Твои?

Грач выхватил кинжал и пошел на Гарина. Тот попятился к подоконнику.

— Это золото тебе заплатили за службу. — Грач взмахнул кинжалом и остановил острие у сердца Гарина. — Но ты служил не нам, мальчик, а себе.

— Я выполнил все требования принца Эдуарда! Рассказал об остановке в Онфлере, встретил ваших людей там, в «Золотом руне», оповестил об отплытии «Терпеливого».

Он пришел в ужас, когда за два дня до плавания явился Грач с заданием Эдуарда найти в Онфлере трактир «Золотое руно», где прятались наемники, и дать им сигнал к нападению. До сего момента теплилась надежда, что принц никак не использует переданные ему сведения.

— Я не виноват в гибели ваших людей! — воскликнул Гарин, чувствуя острие кинжала.

— К смерти наши люди подготовились хорошо. А вот к предательству — нет. Те двое, кому удалось спастись, рассказали, как ты себя вел.

— Принц обещал, что они никого не тронут! — вскипел Гарин.

Грач презрительно засмеялся:

— Так уж и не тронут!

— Вы убили моего дядю! — закричал Гарин, толкая Грача в грудь. — Я сделал, как договаривались, а вы его убили!

Грач прижал Гарина к стене. Острие кинжала проткнуло кожу на груди.

— А теперь ты отправишься на встречу с ним!

Гарин сопротивлялся, но Грач сжал ему горло. Под нижней рубашкой по груди потекла струйка крови.

Грач наклонился ближе, обдавая лицо Гарина смрадным дыханием.

— Ведь ты предупредил рыцарей! Отвечай, кусок дерьма! Ты рассказал о планах моего господина?

— Нет! — крикнул Гарин задыхаясь. — Клянусь!

— Нужны мне твои клятвы! Так же, как и твоя никчемная жизнь.

— Я ничего не говорил рыцарям! — Гарин обмяк, откинувшись спиной на стену.

— Стой прямо, сопляк! Ты предупредил рыцарей?

— Нет!

— Из-за тебя мы потеряли драгоценности!

— Я… я не могу дышать! — Гарин в панике сжал руку Грача. Он чувствовал, как теряет сознание. — Ради Бога! Не убивай меня!

— А почему?

— Я знаю… тайну! Украли… книгу… важную для тамплиеров… группы в ордене… там и король Ричард был… и…

— Что ты бормочешь? — Грач немного ослабил захват.

— В ордене тамплиеров есть тайная группа, — проговорил Гарин, ловя ртом воздух. — У них украли книгу, из этого прицептория. Не знаю почему, но это угрожает ордену.

— Ах ты, собачье дерьмо! — Грач замахнулся кинжалом. — Рассказал все рыцарям, а теперь пытаешься извернуться?

— Тогда убивай! — Гарин посмотрел в глаза Грачу. — Убивай! Но я не говорил рыцарям. Клянусь! — Он закрыл глаза и напрягся, ожидая удара.

Грач отошел назад и хрипло рассмеялся.

— Я пришел сюда не убивать тебя, мальчик. — Он перестал смяться. — Мне нужно знать, предал ты нас или нет. А страх пробуждает в людях искренность. — Он вложил кинжал в ножны. — Потеря драгоценностей сильно расстроила моего господина, но он верит, что ты будешь продолжать ему служить и отработаешь пожалованные деньги. В Онфлере ты проявил себя очень плохо.

— Но я не могу покинуть орден, — пробормотал Гарин, вытирая мокрые щеки дрожащей рукой. — Я не могу это сделать.

Грач прищурился:

— Мой господин не хочет, чтобы ты покидал Темпл. Здесь ты принесешь больше пользы, даже как сержант.

— Нет, — убежденно повторил Гарин, — я больше не буду служить принцу. По его приказу убили дядю.

— Ты будешь ему служить, мальчик! — прорычал Грач. — И даже с радостью! — Его тон смягчился. — Что тебя ждет в Лондоне после гибели дяди?

Гарин болезненно поморщился:

— Не… не знаю.

— А я думаю, знаешь. — Грач улыбнулся. — Сэр Жак обладал властью, влиянием. От него зависело твое будущее. А теперь дяди нет. И больше всего виновен в его гибели ты, потому что навел нападавших.

— Я не виноват! Его убили наемники!

— Удар нанес меч одного из них, но сделал это возможным ты. Кто сообщил им, когда отплывает «Терпеливый» и сколько в группе рыцарей и сержантов? — Грач вздохнул. — Своим деянием ты лишил себя возможности занять видный пост в ордене. Теперь вся надежда на моего господина. Помнишь, он говорил о возможности возродить знатность твоего рода? — Грач поднял полу туники и, сняв с пояса бархатный кошель, бросил Гарину. — Вот. Мой господин справедлив. Владей этим золотом. Служи ему, и он тебя отблагодарит. Откажешься, и я не могу предсказать последствий. Принц тоже обладает властью и влиянием. Может сделать твою жизнь легкой. А может и кошмарной.

Гарин подержал кошель в руке и бросил обратно Грачу.

— Мой дядя мечтал возродить знатность нашего рода. А теперь, когда его нет, для меня это больше не важно.

Грач помолчал. Затем мягко поинтересовался:

— А твоя мать? Это важно?

Гарин замер.

— Ты ничего не знаешь о моей матери.

Грач задумчиво посмотрел в потолок.

— Леди Сесилия высокая, на мой вкус, слегка тощая, но у нее очень красивые белокурые волосы. — Он посмотрел на Гарина. — Правда? Но она их заправляет в чепец, а лучше бы распускала, чтобы они ниспадали на спину.

— Ты никогда ее не видел.

Грач усмехнулся:

— Видел, всего несколько дней назад. Мой господин любит знать подноготную своих слуг. — Он посуровел. — И что больше всего они ценят. На следующий день после твоего посещения он послал меня в Рочестер познакомиться с ней.

— Ты лжешь, — прошептал Гарин.

— Я говорю правду. Твоя мать хороша собой, но я об этом не думал, когда постучал к ней в дверь, прикинувшись просящим подаяние нищим. Она велела служанке меня прогнать. — Грач наклонился к Гарину. — Если я снова постучу в дверь дома твоей матери, ей придется меня принять с почестями. И уж тогда я воздам должное ее красоте. — Он схватил руку Гарина и сунул в нее кошель с золотом. — Так что лучше возьми это.

Гарин стоял бледный как смерть.

— Отвечай, — потребовал Грач, — будешь нам служить?

Гарин слабо кивнул.

— Нет-нет, — возразил Грач. — Скажи словами, мальчик.

— Да.

— Вот так лучше. Теперь можешь отправляться в Нью-Темпл. Через месяц мой господин призовет тебя, и ты расскажешь ему о книге. — Грач направился к двери. — Думаю, это его очень заинтересует.

— Не смей трогать мою мать! — крикнул вслед Гарин, но Грач не оглянулся.

Гарин сунул кошель обратно в мешок, подбежал и с силой ударил кулаком по столу. Свеча погасла, и опочивальня погрузилась в темноту.


Уилл стоял в коридоре уже час. Через несколько минут после того, как инспектор выдворил его, Эврар быстро вышел и вскоре вернулся с сэром Джоном, старшим группы рыцарей Нью-Темпла. Наконец двойная дверь распахнулась, и рыцарь вышел. Он строго посмотрел на Уилла и двинулся по коридору. А следом Эврар жестом приказал Уиллу войти и сразу направился к очагу греть над пламенем свои искривленные пальцы. Мальчик закрыл за собой дверь.

— Садись. — Инспектор показал на стул.

Уилл подошел на негнущихся ногах. Примостился на краю стула, положил руки на колени и начал речь, подготовленную в коридоре:

— Я очень сожалею, сэр, что отведал вина из чаши Святого причастия. Очень хотелось пить, ведь я пропустил ужин. Я каюсь и прошу дать возможность искупить вину.

Он замолк, сжавшись под суровым взглядом инспектора.

— Каяться, сержант, хорошо, но этого недостаточно. Ты совершил серьезный проступок. При других обстоятельствах тебе пришлось бы предстать перед еженедельным собранием капитула. С тебя сорвали бы тунику и изгнали.

— Да, сэр, — хрипло отозвался Уилл.

Инспектор откинулся на спинку кресла, пригладил бороду.

— Но мне доложили, в Онфлере ты проявил мужество и инициативу. Кроме того, ты очень способный сержант. Победил на турнире в Нью-Темпле. Это так?

— Да, сэр.

— Я не желаю лишать орден сержанта с такими достоинствами. И Господь к тебе, кажется, благоволит. — Инспектор глянул на Эврара. — Итак, принимая во внимание обстоятельства, мы решили назначить тебе такое наказание: войдя в возраст через пять лет, ты не будешь посвящен в рыцари вместе с остальными сержантами твоего статуса, а получишь право надеть рыцарскую мантию лишь через год и один день после этого срока.

Уилл сжал край стула. Шесть лет! Рыцарской мантии придется ждать шесть долгих лет!

— Ты также подвергнешься порке. К тому, кто ведет себя как собака, следует и относиться по-собачьи. Будущему воину Христа недостойно вести себя как дикарю-язычнику. Брат Эврар согласился произвести порку. — Он кивнул капеллану: — Ты можешь забрать его, брат.

Уилл увидел в глазах Эврара торжество. Капеллан поклонился инспектору и открыл дверь. Уилл вышел следом. Они двинулись обратно по коридору, вышли во двор. Молча направились к часовне. С каждым шагом страх Уилла усиливался. Его еще никогда не пороли.

Эврар закрыл двери и жестом приказал Уиллу идти к алтарю.

— Быстро, мальчик. Я не собираюсь возиться с тобой всю ночь.

Уилл нехотя повиновался. Эврар показал на пол:

— На колени.

Уилл опустился на колени, остановив глаза на фигуре Христа.

— Куда же я это подевал? — проговорил Эврар озираясь. Он быстро исчез за дверью в боковой стене и вскоре вернулся с чем-то в руках.

Разглядев хлыст, Уилл замер.

— Задери тунику и клади лицо на пол.

Уилл поднял тунику вместе с нижней рубахой. Затем наклонился, положил ладони на пол. Наконец прижал лоб к камню. Холодный воздух покалывал кожу.

— Почему инспектор не изгнал меня, сэр? — спросил Уилл, пытаясь оттянуть неизбежную экзекуцию.

— Он решил, что от твоего изгнания никому не будет пользы, — тихо ответил Эврар. — А так мы оба останемся довольны.

— Как это? — Уилл попытался сесть, но Эврар прижал его к полу, поставив на спину ногу.

— Ты останешься сержантом в Темпле, — ответил он, убирая ногу, — а я получу ученика-помощника.

— Ученика? — Услышав щелчок, Уилл поморщился, но боли не последовало, видимо, Эврар просто взмахнул хлыстом. — Что это значит?

— Это значит, — произнес капеллан намеренно медленно, — что теперь ты сержант парижского Темпла. А я твой наставник.

Хлыст снова щелкнул. На этот раз боль обожгла спину, как будто ударило молнией. Уилл застонал и прижался к полу. Он заставил себя равномерно дышать, но перенести следующий удар, ожидаемый, оказалось тяжелее. Хлыст стегал и стегал. Еще и еще. От боли начались позывы к рвоте. Уилл прикрыл веки, слезы жгли глаза.

Эврар закончил, сложил хлыст и встал перед алтарем. Уилл лежал, прижавшись щекой к камню, где смешались слюна и слезы.

— На ноги.

Он встал, подавив стон, когда туника коснулась порванной кожи. Хотелось свернуться калачиком и заплакать, но он не стал доставлять капеллану удовольствие. Потерю чести перенести труднее, чем боль. На бледных щеках капеллана появились два красных пятна.

— Зачем вам… — Уилл стиснул зубы и закрыл глаза, пытаясь превозмочь пульсирующую боль в спине. — Зачем вам, капеллану, понадобился сержант?

— Я собираю и перевожу манускрипты по медицине, математике, геометрии, астрономии и другим наукам, — сказал Эврар, бросая хлыст на скамью. — За семьдесят лет жизни в этом проклятом мире я, возможно, приобрел некоторую мудрость, но к моему бренному телу годы были не столь милосердны. — Эврар удрученно пожал плечами. — Я стал слаб зрением, и мне нужен писец.

— Писец, — повторил Уилл, пытаясь держаться спокойно.

— Я много раз подавал инспектору прошения, но до сей поры он не нашел для этой цели сержанта. — Эврар улыбнулся. — Ты вовремя подвернулся. — Его улыбка стала шире. — Вздумал осквернить чашу Святого причастия. Такое везение.

Уилл не верил своим ушам.

— Неужели писцом?

— Ты один из немногих сержантов, кто хорошо владеет чтением и письмом. Верно?

— Я готовился стать рыцарем, а не клириком!

— Мальчик, ты думаешь, от тамплиера требуется только владение мечом? — Эврар покачал головой. — Бывший наставник учил тебя работать руками. Я научу работать головой. — Он вгляделся в Уилла сквозь прищуренные веки. — Конечно, если там внутри что-то есть. А теперь отправляйся в опочивальню. Завтра после заутрени приходи ко мне в покои. Начнешь ученичество с мытья пола. Судя по запаху, его опять изгадили кошки.

— Нет.

— Что «нет»?

— Я не буду это делать!

— Тогда пошел вон.

— Что?

— Убирайся. Я не стану тебя останавливать.

Уилл бросил взгляд на дверь.

— Вы шутите?

— Нет.

— Очень хорошо, — сказал Уилл и сделал шаг к двери. — Я пойду.

— Правильно, иди, мальчик, — сказал капеллан ему вслед, — но не останавливайся, пока не покинешь прицепторий. Ты больше не сержант ордена тамплиеров. Я лишаю тебя этого звания.

— Но я не…

— Или повинуйся своему наставнику, или уходи.

Уилл застыл в проходе между алтарем и дверьми. Он хотел стать рыцарем, но по другой причине, чем остальные знакомые сержанты, мечтавшие сражаться с сарацинами за Святую землю, посвятить себя служению Богу, снискать власть и привилегии. Овейн сказал однажды, что, надевая рыцарскую мантию, человек как бы рождается вновь, очищенный от грехов прошлого. Уилл желал именно этого. Очищения от грехов. Он мечтал, чтобы отец увидел его в этой мантии. Увидел сына, родившегося вновь, не того мальчика, который убил свою сестру.

— Нет, — прошептал он. — Я не уйду.

— Тогда, сержант Кемпбелл, увидимся на рассвете.

Эврар дождался, когда Уилл выйдет из часовни, и начал готовить алтарь к вечернему богослужению.

Вскоре дверь отворилась вновь, и в часовню вошел высокий человек в черном плаще.

— А, это ты. — Эврар вгляделся в проход между рядами. — Был у инспектора?

— Да, брат, — ответил Хасан, направляясь к алтарю. — Я рассказал инспектору не только о стычке с наемниками, но и о встрече в Лондоне с твоим знакомым торговцем книгами.

— Он не стал особенно допытываться?

— Нет.

— Слава Богу. — Эврар положил требник на алтарь и подошел к Хасану. — У нас и без того достаточно напастей. Однако гибель Жака не должна удерживать нас от поисков книги. Если Рулли успел ее кому-то передать, то, возможно, она еще в городе. Жак высказал насчет этого свои суждения?

— Он, как и ты, беспокоился, что склонивший Рулли к похищению пожелает использовать «Книгу Грааля» для раскрытия планов «Анима Темпли». — Хасан сел на скамью. Посмотрел на хлыст. — Кого-то пришлось наказать?

— Сына Джеймса Кемпбелла, — ответил Эврар.

— Сына Джеймса?

— Да, Уильяма, сержанта из Нью-Темпла, прибывшего вместе с тобой из Лондона. Я только что взял его к себе в обучение.

Хасан вскинул брови:

— Уильям… это мальчик, о котором я тебе рассказывал. Он следил за мной в Онфлере. Ты думаешь, он знает?

Эврар отрицательно покачал головой:

— Джеймс — человек умный. Он не станет открывать такие тайны мальчишке. Так что Уильям понятия ни о чем не имеет. Просто любознательный. К тому же, Хасан, разве ты прежде не вызывал у людей любопытство и желание разобраться? — Эврар направился в боковую комнату, положил на полку хлыст. — Надеюсь получить от мальчика какую-то пользу.

— Я знаю, брат, что ты искал слугу, — сказал Хасан. — Но сомневаюсь, что Джеймс имел в виду именно это, когда просил тебя позаботиться о своем сыне.

— Но ведь только здесь я и смогу за ним приглядывать, — отрывисто бросил Эврар. — Он лишился наставника. Как я должен был поступить? Отослать обратно в Англию или оставить здесь под своей опекой?

— Ты думаешь, нам следует послать весть членам братства о похищении книги? — спросил Хасан, меняя тему.

— Нет. У наших братьев на Святой земле и без того много забот. Зреет война с мамлюками. Им нужно направить все силы на это, а мы займемся поисками.

— Но без их поддержки найти «Книгу Грааля» будет очень трудно. А может, и вообще невозможно. Если планы «Анима Темпли» раскроются, то все, над чем мы работали, пойдет прахом. Это очень опасно.

— Хасан, за книгу отвечаю я, — твердо произнес Эврар. — И я ее отыщу. — Он раздраженно потер лоб. — Чертов Арман! Великий магистр решил окружить наше братство ореолом таинственности. — Старик вздохнул и посмотрел на Хасана. — Эта книга с момента создания висит у меня камнем на шее. После гибели Армана в Хербии мне следовало ее уничтожить, а не привозить в Париж. Теперь вот из-за меня все может рухнуть. Мы не должны позволить случиться этому, Хасан.

— В пропаже книги нет твоей вины, брат.

— Как же нет? Ведь написал ее я. А подвигнуло меня к этому тщеславие, Хасан. — Эврар удрученно покачал головой. — Тщеславие.

Хасан долго молчал, потом полез в мешок и вытащил помятый желтый пергамент. Протянул Эврару.

— Я забрал письмо у мертвого Жака. Непозволительно, чтобы его кто-то нашел.

Эврар устало вздохнул.

— Он прочитал?

— Да. Жак был доволен, что Джеймс сумел достичь столь многого в такой короткий срок. Установить связь с лагерем мамлюков оказалось непросто. — Хасан помолчал. — Ты скажешь сержанту о делах его отца?

Эврар разорвал пергамент и сунул клочки в карман сутаны. Затем коротко бросил:

— Нет. Этому мальчику еще предстоит многому научиться.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

16

Сафед, Иерусалимское королевство

19 июля 1266 года

Джеймс Кемпбелл поднялся с колен. Перекрестился перед алтарем. В часовне — тишина и прохлада. Рассвет еще не наступил, большинство обитателей крепости либо спали, либо бдели на стенах. Джеймс поднялся рано именно ради этой тишины и умиротворения, когда хотя бы на несколько минут забываешь, где находишься. Скоро колокола пробьют к заутрене, и эти скамьи заполнят люди. Их будет столько, что опоздавшим придется преклонить колени за дверьми часовни. Такое происходит каждое утро уже почти три недели. До этого право присутствия на первой службе имели только пятьдесят рыцарей и тридцать сержантов, составляющих гарнизон Сафеда. Но теперь всякого пожелавшего молиться капелланы не смели отсылать прочь. «В эти дни чем больше людей молятся, тем лучше, — сказал брат Иосиф. — Нам дорога каждая молитва».

Джеймс медленно двинулся по проходу. Задержался у охраняющей вход статуи. Взгляд святого Георгия устремлялся в сводчатый потолок, как и его меч. На груди рельефно выделялся крест, а под левой ногой в смертельных конвульсиях бился Змей. Джеймс коснулся ноги святого:

— Защити нас.

Двери часовни распахнулись настежь, на пороге появился великан в белой мантии. При пламени свечей выцветшие на солнце волосы рыцаря и густая борода приобрели золотистый оттенок.

— Я знал, что найду тебя здесь, брат, — произнес он с улыбкой. — Ты думаешь, сегодня Бог тебя услышит?

Джеймс поднял глаза на друга. Он сам не был низкорослым, да и хлипким тоже, но перед этим рыцарем, на голову выше, ощущал себя маленьким и беззащитным.

— Бог всегда нас слушает, Маттиус.

— Интересно, как он ухитряется услышать каждого, когда к нему одновременно взывает такое множество людей? — Маттиус недоуменно пожал плечами. — Теперь слушай. Они готовятся к очередному штурму. Командор полагает, штурм начнется на рассвете, так что нам пора на стену.

Джеймс заставил себя улыбнуться.

— Когда мы их снова отбросим, ты сам убедишься, что Бог нас слышит.

Они вышли во мрак внутреннего двора крепости. По сравнению с громадой стен часовня, кладовые и резервуары с водой казались карликовыми. В центральной массивной башне находились жилища рыцарей, капелланов и сержантов. В остальных башнях помещались лазарет, оружейная, гардеробная и кухня.

Рыцари быстро прошли к потайной двери у основания стены. В отдалении стучали молотки каменщиков, отдаваясь эхом от внешнего крепостного ограждения. Из лазарета послышался стон раненого. Они вошли в пропитанный влагой проход внутри стены толщиной тринадцать футов.[18] Слабый свет факелов проникал через зарешеченный проем в потолке. Там был проложен желоб, по которому во время штурма на врагов стекало горящее масло. Маттиус открыл дверь в конце коридора. Стражники всполошились, потянулись за оружием, но, увидев рыцарей, успокоились.

— Рад видеть вас бодрствующими. — Маттиус закрыл за собой дверь, армированную снаружи стальными пластинами, и хлопнул по спине одного из стражников, отчего тот охнул и покачнулся. — Только не думаю, что беда придет изнутри.

— Тебе следует взять свои слова назад, Маттиус, — сказал Джеймс. — Многие крепости пали именно от врагов, проникнувших внутрь.

Маттиус хмыкнул и последовал за Джеймсом по узкому проходу между зданиями во внутренний двор, полный людей, сгрудившихся вокруг костров и у дверей, ведущих на башни. Из конюшни и загона для убойного скота крепко несло навозом. Возгласы сменяющихся на рассвете стражников, разговоры, ржание коней — все перекрывал непрекращающийся стук молотков. Каменщики ремонтировали пробоину в навесной башне, охраняющей подвесной мост. Между угловыми и фланговыми башнями положили настилы, где у катапульт стояли на страже группы лучников. По зубчатой стене взад-вперед двигались воины. Джеймс видел их колышущиеся тени. В мирные времена и при осаде на внешней территории располагались казармы воинов и слуг. Если враг пробивал внешнюю стену, защитники переходили во внутреннюю территорию, а на захваченную врагом швыряли камни, обливали кипящим маслом, осыпали стрелами. То есть внутри крепости была еще одна, что делало Сагред одной из самых неприступных цитаделей крестоносцев на Заморских территориях. Это была гордость ордена тамплиеров.

Испуганные люди с надеждой смотрели на проходящих мимо Джеймса и Маттиуса. Кроме рыцарей и сержантов в Сафеде находилось около тысячи шестисот сирийских воинов-христиан, а также легковооруженные наемники. Но в последние недели население крепости сильно увеличилось за счет беженцев из окрестных деревень. Джеймс подсчитал их количество. Свое гусиное перо он оставил в Лондоне, но счетовод остался счетоводом. Он не переставал прикидывать. Сколько нужно зерна, чтобы накормить такое количество в течение определенного времени. Естественно, чем больше появлялось ртов, тем короче становился срок. Пока недостатка в продуктах не ощущалось, но никто не знал, как долго им придется сидеть взаперти, не имея возможности получить подкрепление. Осада может продлиться много месяцев.

— Зачем они взяли с собой весь этот скарб? — пробормотал Маттиус, глядя на семью с тремя детьми, спавшую на подстилке у костра.

Джеймс проследил за его взглядом. Рядом были навалены горшки, кастрюли и сковороды. Мужчина прикрывал кучу рукой, как будто боялся, что кто-нибудь может украсть. Джеймс представил, как они проснулись в своем доме из саманного кирпича, услышав вдалеке топот пеших воинов-мамлюков и увидев их сигнальные огни. Схватили с полок горшки и сковороды и ринулись к двери. Бежали через поле. Мать несла самого маленького на руках, отец постоянно оглядывался.

— После битвы у Мансуры, когда египетское войско окружило лагерь Людовика, его брат спасся благодаря умению владеть кастрюлей с длинной ручкой. Так что почти все можно использовать как оружие.

— А перо? — с интересом спросил Маттиус.

Джеймс улыбнулся:

— Перо служит для письма. Им можно подписать смертный приговор, закон, объявляющий войну эдикт.

Они поднялись по узкой лестнице на стену. Миновали группу лучников, стоявших на коленях у бойницы.

— А как можно применить его сейчас? — настаивал Маттиус.

Джеймс с удовольствием включился в игру.

— Я полагаю, пером можно ткнуть в глаз врагу и ослепить.

— А как может послужить цветок? — поинтересовался Маттиус.

Джеймс собирался ответить, но его взгляд упал на группу юношей у прохода впереди. Пять сержантов-тамплиеров прибыли в гарнизон два месяца назад, после подготовки в Акре. При приближении рыцарей они выпрямились. Факелы освещали их бледные безбородые лица.

— Боже, Маттиус, они моложе моего сына.

Маттиус увидел, как Джеймс стиснул зубы, как у него запульсировал висок.

— Кстати, как там поживает твой парень? — спросил он наигранно веселым тоном. — Кажется, в последнем письме он сообщал о посвящении. — Маттиус прекрасно все помнил, Джеймс прочитал ему полученное недавно письмо от сына.

Джеймс знал, что Маттиус помнит, но поддержал попытку друга поднять ему дух.

— Уильям в порядке, брат. И его уже посвятили в рыцари. Я обеспокоился, когда получил первое письмо в Акре. Смерть Овейна явилась для мальчика тяжелым ударом. Чувствовалось, он растерян, оставшись в Париже. Но теперь, кажется, все образовалось. Уверен, Эврар научил его многому. Уильям сейчас грамотнее меня.

— То есть он у тебя ученый, — сказал Маттиус с улыбкой.

— Жаль только, что я не присутствовал на его посвящении. Мы вообще не виделись целую вечность.

— Скоро увидитесь. Как только весть об осаде Сафеда достигнет Парижа, твой сын приплывет сюда с войском, и вы будете сражаться вместе.

Джеймс оглянулся на сержантов.

— Да. И у нас будет о чем поговорить.

Рыцарь замолк, погрузившись в размышления.

Получив письмо от Уилла, он несказанно обрадовался. Слава Богу, что Эврар взял над ним опеку. Вступить в «Анима Темпли» Джеймсу предложил Жак де Лион во время своей поездки в Лондон. На него огромное впечатление произвела грамотность Джеймса, умение делать сложные расчеты и знание арабского. А с Эвраром Джеймс встречался лишь однажды, когда капеллан предложил ему отправиться с тайной миссией на Святую землю. Это было очень важно для воплощения идеалов «Анима Темпли», в которые он твердо верил. В свою очередь, Джеймс попросил Эврара присмотреть за Уиллом. Замечательно, что после гибели Овейна капеллан взял мальчика к себе. Печально, что не удалось присутствовать на посвящении сына в рыцари. Это единственное, о чем жалел Джеймс.

Последние несколько недель он все чаще думал о сыне. Наверное, предчувствовал, что они больше не увидятся. Боже, как ему хотелось заключить Уилла в объятия, прошептать на ухо: «Знаешь, сынок, я очень сожалею о нашем холодном прощании при расставании!» Тогда, на причале у Нью-Темпла, Джеймс хотел сказать расстроенному мальчику, что не винит его в смерти Мэри и отплывает на Святую землю с тайной миссией, от выполнения которой может измениться мир. Но, прощаясь, он всего лишь на несколько секунд сжал руку сына.

Они приблизились к угловой башне. Джеймс глянул на Маттиуса. В последние несколько лет они очень сблизились, но этот гигант ничего не знал об истинной причине пребывания Джеймса на Святой земле и не догадывался, чем он занимался помимо выполнения своих обязанностей в ордене и поездок по крепостям, таким как Сафед. Порой на Джеймса накатывали приступы невероятного одиночества. Он сильно тосковал. Вспоминал, как пахнут волосы дочерей, их мелодичный смех, теплое тело жены, жаждал прижать его к себе. Тосковал по сыну. Но затем, вспомнив о своей миссии, успокаивался. Ведь все это он делает и для них тоже.

Джеймс распахнул потайную дверь в основании башни. По винтовой лестнице они поднялись на стену. В проходе сквозило, в глаза летела пыль, но настоящий ветер их встретил наверху, на крыше башни. Небо начало светлеть, звезды побледнели, стали бирюзово-голубыми. К ним повернулся командор, невысокий крепыш с загорелым обветренным лицом. При нем на башне находились восемь рыцарей, два сержанта и капитан сирийских воинов.

— Доброе утро, братья.

— Надеюсь, вы хорошо выспались, — отозвался командор. — Потому что сегодня, похоже, будет трудный день. — Он двинулся к парапету. — Посмотрите сами.

Сафед был воздвигнут на высоком холме, и окрестности просматривались хорошо. Его построили для охраны пути из Дамаска в Акру, в Иорданской долине у брода Иакова, самой северной переправы через реку Иордан. Днем станут видны пастбища и деревни, находящиеся под властью Сафеда, и даже то место, где Иордан впадает в Галилейское озеро, а поля заканчиваются у запыленных розовых гор. Сейчас, во мраке, Джеймс мог видеть лишь огромное войско у подножия холма. Там горели тысячи факелов, создавая дьявольское сияние вокруг шатров, кибиток, коней, верблюдов и колышущихся знамен. В лужах света среди похожих на монстров осадных машин двигались воины в цветастых накидках и тюрбанах.

— Их вроде стало больше, — пробормотал Джеймс. — Подошло подкрепление?

— Нет, — ответил командор. — Но ночью, после вашего ухода, от них пожаловали геральды сообщить о захвате в плен мамлюками еще двухсот христиан из окрестных деревень. Мы видели, как их привезли в клетках.

— Боже правый!

— Почему они не сбежали, когда была возможность? А теперь мы им ничем не поможем.

Джеймс хотел возразить, но не стал. Командор был прав.

— Посмотрите туда. — Командор показал в сторону навесной башни, охраняющей крепостные ворота.

Вглядевшись в темноту, Джеймс увидел фигуры людей, двигающихся вокруг длинного прямоугольного сооружения.

— Они построили мощную катапульту.

Командор кивнул:

— Это может нам дорого обойтись. Навесная башня сильно пострадала после двух последних приступов. Мы только что закончили ремонт. — Он зло рассмеялся. — Им даже не нужно особо целиться. Стоит подобрать достаточно широкий камень и… — Он покачал головой. — Они теперь знают наше слабое место.

Стук молотков стих. Каменщики закончили работу и ушли. Джеймс хмуро изучал катапульту. Она действительно может доставить много хлопот. Но тоже уязвима. Потому что деревянная.

— Мы ее сожжем.

— Я думаю, они это учли, — сказал командор. — И поставили крышу из зеленых шкур.

Джеймс кивнул. Зелеными называли шкуры, пропитанные уксусом; воспламенить их было очень трудно.

— Тогда багры?

— Да, конечно. Поздно ночью мы заметили в лагере суету и решили, что штурм начнется на рассвете. Я послал группу сирийцев разведать. Они вышли к лагерю через потайной туннель, недалеко от осадных машин. Подобраться ближе и услышать, о чем говорят мамлюки, разведчики опасались. Но сирийцы видели, как готовили машины. Вон там.

Джеймс посмотрел туда, где стояли в ряд двадцать семь метательных орудий. Мамлюки называли их манджаники. Устройство несложное. Внутри бревенчатого каркаса по диагонали подвешена балка. Высокий конец опутывает сложная система веревок, а в покоящемся на земле бревне выдолблено широкое углубление для камня весом килограммов в сто пятьдесят. При штурме поднятый конец балки раскачают на веревках, второй с камнем ударит в поперечину над каркасом и пустит камень в стену Сафеда.

— Враг снова полагается на метательные орудия, надеется пробить стены, — продолжил командор. — Мы направим туда наши катапульты и лучников. Сейчас до них не доберешься, но когда начнется штурм, машины подкатят ближе.

— Ты уверен, командор, что крепость сможет выдержать долгую осаду?

Все повернулись. Эти слова произнес капитан сирийских христиан. Его карие глаза тревожно посверкивали.

— Не лучше ли предложить условия сдачи, пока еще возможно?

— Сдачи? — усмехнулся командор. — Так рано? Мы уже отбили два приступа с малыми потерями.

— Командор, за последние несколько лет я изучил нашего врага. Знаю его тактику. Я находился в Акре три года назад, когда султан осаждал город.

— Я тоже был тогда в Акре, — сказал Джеймс, видя, как отвердело лицо командора. — Да, сражение выдалось жестокое, но султан не взял город. И в прошлом месяце у него опять не получилось.

Капитан сирийцев вгляделся в войско внизу.

— Мамлюки прозвали его Арбалет. Говорят, он не остановится, пока не изгонит с этих земель последнего христианина. Но мы рождены здесь. И имеем больше прав на эти земли, чем он.

— Тем более нужно сражаться, — резко произнес командор, — а не трусливо сгибаться перед врагом, которому мы пока так успешно противостоим.

— Командор, я не трус, но эту крепость уже однажды брал Саладин. А у этого султана гордости не меньше.

Командор скрестил на груди руки.

— После возвращения Сафеда прошло двадцать шесть лет. За эти годы мы вложили много сил и средств для его укрепления. Теперь крепость намного надежнее, чем при Саладине, и, если понадобится, сможет сдерживать врага многие месяцы. А султан на долгую осаду не рассчитывает. Это для него слишком дорого, а я не дам ему добиться быстрой победы. — Он похлопал по краю парапета и холодно улыбнулся. — В этих стенах содержится не только известковый раствор, но и воля Божья.

Колокол часовни прозвонил к заутрене. Джеймс окинул взглядом внешнюю территорию. Вдаль простирались массивные стены Сафеда, охраняемые грозными башнями, где стояли наготове воины. Это внушало надежду. Но затем он посмотрел на огромное войско султана Бейбарса с сокрушающими стены орудиями.

Джеймс установил связи с очень важным человеком в стане мамлюков, но тайно посланный лазутчик его не обнаружил. Так что дела, кажется, обстоят серьезнее, чем он ожидал.

17

Ворота Сен-Дени, Париж

19 июля 1266 года

— Закрой-ка глаза.

Уилл со вздохом подчинился. Откинулся назад, опершись на локоть. Трава щекотала шею.

— Почему нельзя просто поесть?

Элвин стояла рядом на коленях в белом платье, отороченном изящными кружевами. Без чепца. Рыжевато-каштановые локоны рассыпались по спине. День сегодня выдался просто чудесный. Примыкающие к городским стенам поля пестрели пурпурными головками высокого чертополоха, кивающими в такт дуновению легкого ветерка. За стенами раскинулся Париж, сверкающий под полуденным солнцем, как дивный белый самоцвет. С такого расстояния, когда не видно грязи и не слышно шума, город казался необыкновенно красивым.

Уилл приоткрыл веки и увидел, что Элвин полезла в сумку. Она повернулась, и он снова зажмурился.

— Чему ты улыбаешься?

— Твоей странной фантазии.

— Если тебе не нравится, то…

— Нет-нет, — быстро проговорил он, боясь ее обидеть, — я хочу не просто играть, а выиграть.

— Значит, ты согласен побиться об заклад?

— А что я поставлю? Мне ведь за службу не платят. — Уилл почувствовал, как рукав Элвин коснулся его щеки.

— Можешь поставить свое сердце.

Наконец к его губам прижалось что-то твердое. Он откусил и медленно с наслаждением прожевал.

— Конечно, яблоко.

— Дальше будет не так легко.

Уилл ждал, прислушиваясь к гулу пчел в высокой траве. Элвин рылась в сумке.

— Королева надолго тебя отпустила?

— В моем распоряжении целый день, — весело ответила она.

Уилл в который раз восхитился свободой Элвин. Большинство девятнадцатилетних девушек полностью зависели от мужей, потому что были замужем уже лет пять-шесть. А Элвин, любимой горничной королевы Маргариты, предоставлялись неслыханные привилегии. За эти шесть лет она приобрела такую свободу, о какой Уилл не мог даже и помыслить.

— Не так уж мне много и платят, — добавила она, заметив, как он смотрит. — За такую тяжелую работу можно было бы и побольше. Теперь закрой рот.

К его губам прижалось что-то хрустящее и сладкое.

Игра продолжалась. Уилл угадал миндальный пирог, яйцо, сыр, сморщился от лимона, чем сильно ее рассмешил.

— Может, хватит? — сказал наконец он, выплевывая щепоть соли. Открыл глаза, сел, щурясь от солнца. — Ведь я выиграл?

— Нет! — Элвин его толкнула. — Ложись. Последняя проба.

— Элвин, — простонал он.

— Еще одна.

— Хорошо. — Он подозрительно прищурился. — Но только не лимон.

Она улыбнулась.

Уилл закрыл глаза.

— Где ты взяла эти яства? С королевского стола?

Элвин не ответила. Почувствовав на своей руке ее пальцы, Уилл затрепетал. А спустя пару мгновений ощутил мягкое прикосновение губ. На этот раз она угощала его не пирожным и не фруктом, а тем, что много слаще. Уилл раскрыл губы, принимая дар. Язык Элвин стал тереться о его язык, и страсть взяла верх над благоразумием. Он притянул ее к себе, погрузив лицо в дивные волосы. Пальцы запутались в локонах. Он утонул в ней. И если это считается грехом, то грех необыкновенно сладостен, пахнет цветами и медом.

Кружащая над полем пустельга с криком устремилась на добычу, которую углядела в траве. И этот крик заставил Уилла очнуться. Он схватил руки Элвин и нежно отстранился.

— Элвин.

— В чем дело? — спросила она, выпрямляясь.

— Ты знаешь, в чем дело, — ответил Уилл, не глядя на нее. — Мы договорились больше этим не заниматься. Ради нашей дружбы.

Элвин начала вставать.

— Не мы, а ты договорился. — Она посмотрела на город за стеной. — И не ради нашей дружбы, а ради твоей рыцарской мантии.

Уилл тоже встал.

— Какой мантии? — Он схватил полу своей черной туники. — Это, по-твоему, рыцарская мантия?

Элвин вздохнула. Она привыкла к его вспыльчивости, но это всегда случалось как гром среди ясного неба.

— Ладно, Уилл, извини. Я не хотела тебя обидеть.

Но Уилл не успокаивался. Он показал ей свои пальцы, перепачканные черными чернилами, которые все шесть лет тщетно пытался оттереть, используя всевозможные травяные смеси. Элвин покупала для него у знахарей на рынке вонючее мыло. Но ничего не помогало. Пятна не бледнели. Она утешала, сравнивала его конечности с руками университетского профессора, но для Уилла эти пятна казались клеймом, напоминающим о крушении надежд.

— У меня что, руки рыцаря, да?

Элвин прикусила губу.

— Разве это так важно?

— А ты думаешь, нет? Ты думаешь, это легко — смотреть, как приятелей одного за другим посвящают в рыцари, а я по-прежнему хожу в черной тунике? Я солгал отцу, Элвин. Написал о состоявшемся посвящении, потому что не мог открыть правду. Такой позор. — Он отвернулся. — Отец и без того обо мне низкого мнения.

Элвин подошла к нему. Сухая трава колола босые ноги.

— Какая разница, какой на тебе наряд — черный, белый, и что у тебя в руке — меч или гусиное перо? Важно, какая у тебя душа.

Она взяла его руку, нежно разогнула поджатые пальцы и начала целовать запачканные чернилами кончики. Уилл едва сдерживался, чтобы снова не заключить ее в объятия.

— Прости меня, — продолжила она. — Я знаю, мы уговорились не вести себя вот так, но назад возвращаться очень трудно.

— Мне тоже трудно, — хрипло проговорил он, осторожно убирая руки. — Но так лучше для нас обоих.

— Да, — согласилась Элвин, стараясь не смотреть ему в глаза, — так будет лучше.

— Пора идти. — Уилл застегнул пояс с фальчионом. Сержанты носили оружие только в особых случаях, но он начал подвешивать к поясу фальчион несколько месяцев назад. Тем самым как бы напоминая Эврару, что не будет его слугой вечно. Правда, капеллан, кажется, этого не заметил. Фальчион — единственное напоминание Уиллу об отце, не считая двух писем со Святой земли, в них Джеймс очень много рассказывал о своем друге Маттиусе. Теперь Уилл носил меч всегда, хотя и не имел на это права.

Он поднял свой мешок, отяжелевший от еды, которую напихала туда Элвин.

— Мне нужно идти за пергаментами и вернуться в прицепторий к вечерне.

Она выдавила улыбку.

— И для меня будет лучше, если я вернусь раньше. Сейчас во дворце только и говорят о Пьере де Понт-Экве, которого король призвал выступить на День всех святых. Слуги только тем и занимаются, что перешептываются. Королеву я давно уже не видела в таком прекрасном настроении.

— Что за Пьер?

Элвин удивленно вскинула брови:

— Честно, Уилл, я знаю, ты живешь в монастыре, но все равно нужно ведь как-то общаться с миром. — Она вздохнула. — Пьер — трубадур. Очень знаменитый.

— А-а-а… — протянул Уилл без энтузиазма. Он не разделял увлечения Элвин поэзией.

— На юге этот Пьер уже вызвал переполох. Его стихи особенные, не такие, как у других трубадуров. Я думаю, вечер будет интересный.

Они спустились с холма, больше не проронив ни слова. Ближе к воротам дорогу запрудили повозки и всадники. В воздухе клубилась пыль. Дорога повернула на север к аббатству Сен-Дени, королевскому некрополю со времен Дагоберта I. Они миновали несколько крестьянских усадеб, источающий аромат виноградник, большое имение, две часовни и лечебницу. Городские стены возвели больше семидесяти лет назад, во время правления Филиппа Августа, но с тех пор Париж вышел далеко за их пределы. Ворота Сен-Дени караулили стражники. Между повозками сновали нищие в лохмотьях, совали миски для подаяния. Уилл и Элвин стали в очередь.

— Проклятые нищие, — зло проговорил стоявший перед ними тучный мужчина в бархатном плаще и свирепо посмотрел на оборванцев.

Уилл распознал выговор уроженца севера. За годы, проведенные в Париже, он уже достаточно овладел французским, чтобы понимать любые наречия.

— И шагу нельзя ступить, везде эти изгои и бродяги, — продолжил толстяк, тряся щеками. — Проклятие на них всех!!! — Несколько человек в очереди повернулись посмотреть на него. Вдохновленный вниманием, он разразился обличительной речью против грабителей, шлюх и бездельников, стремящихся загадить его город, некогда сиявший чистотой и великолепием.

Уилл отвернулся. Будь он рыцарем, ему бы не пришлось ждать в очереди. Он мог бы свободно пройти мимо стражников в ворота. В последнее время, казалось, все напоминало Уиллу о его униженном положении.

Свой восемнадцатый день рождения, день совершеннолетия, юноша встретил, как обычно, с унынием. Ему придется ждать еще целый год и один день. То есть до следующего января. Прошло полгода, но он по-прежнему писец старого капеллана. Отрабатывает наказание за осквернение Святого причастия, совершенное шесть лет назад. Все эти годы он нес это бремя без сетований и стонов. Добросовестно исполнял любую работу, какую давал Эврар. Не важно, насколько она оказывалась трудной, утомительной или скучной. Спрашивать капеллана о посвящении было все равно что взывать к камню. Каждый следующий день становился тяжелее предыдущего. Уилл по-прежнему обитал в сержантских казармах, а его ровесники перебрались в рыцарские покои. В часовне он стоял на коленях, а его приятели сидели на скамьях. Любая трапеза была для него мучением, так как он знал, что это их объедки.

Пройдя в ворота, они вместе с толпой двинулись по рю Сен-Дени. Уличные торговцы и фигляры состязались в привлечении внимания прохожих. Сегодня был день продажи скота, и вся улица пестрела навозными лепешками. Городские запахи вызывали тошноту. В прицептории Уилл о них забывал, но когда вырывался в Париж, они атаковали его со всей своей мощью. Острую вонь источали кожевни, обильно удобренные огороды, где выращивали коноплю и лен, разнообразные нечистоты, которые выплескивали из окон прямо на улицу.

— Будешь ждать городскую карету? — спросил он.

Элвин заслонила ладонью глаза, посмотрела на небо.

— В такой прекрасный день лучше пройтись, чем трястись в душной переполненной карете. — Она заправила волосы под чепец, оставив несколько прядей свисать вдоль щек.

Уилл потянулся их убрать, но этот жест, прежде такой естественный, теперь показался неуместным. Его рука на секунду повисла в воздухе, затем упала.

— Тогда я пошел.

— Но до Ситэ нам по пути, — сказала Элвин, притворившись, что не замечает его неловкости. — Ты ведь за пергаментами?

— Сегодня не в Латинский квартал, — быстро проговорил Уилл. — У постоянного поставщика пергаменты кончились. Я иду к другому, рядом с воротами Темпла.

— А-а-а… — Элвин начала поправлять чепец, пытаясь скрыть разочарование. — Когда встретимся в следующий раз?

— Как только смогу сбежать от дракона.

— Неужели Эврар такой противный?

— Попробовала бы ты у него поработать.

— Но он не может вечно отказывать тебе в праве на рыцарскую мантию.

— Он все может, — пробормотал Уилл, провожая Элвин взглядом, пока она не исчезла в толпе. Затем свернул на улицу, идущую параллельно главной. Эврар дал ему деньги на карету, но дорога была так забита лошадьми и людьми, что пешком до Латинского квартала он доберется быстрее. Юноша чувствовал себя виноватым, что солгал Элвин, и еще больше потому, что выглядело очень глупо идти следом за ней в ту же сторону. Но ему стало слишком мучительно находиться рядом после поцелуев. Обойдя скотный рынок, Уилл прошел к Сене, предаваясь невеселым размышлениям.

Элвин прекрасно устроилась во дворце, ему же пришлось скрепя сердце подчиниться Эврару. За эти годы они изменились. Уилл превратился в высокого статного юношу с короткой черной бородой, сглаживавшей острые углы скул и челюсти, а Элвин стала настоящей красавицей — стройной, гибкой, с потрясающими глазами и не менее потрясающими волосами.

Но еще сильнее изменились их отношения. Перемены происходили постепенно, почти незаметно. Шли месяцы, годы, и до Уилла начало доходить, что их дружба, зародившаяся в переживаниях общего горя по Овейну, переросла в нечто другое. Очень волнующее. И внушающее ужас. Он, как мог, сдерживал чувства. Лишь тайком кидал взгляды, когда она не видела. Притворялся увлеченным беседой, а сам наслаждался близостью к ней. Элвин стала более открытой. Однажды она принесла из дворца книгу. Уилл думал, что это стихи, открыл потертую кожаную обложку, а там… на каждой странице рисунки — мужчины и женщины в разной степени раздетости, в распутных позах. Они смеялись, листая книгу. Уилл встретился с ней взглядом, увидел, как вспыхнули ее щеки, и понял, что она разделяет его чувства. После этого они начали встречаться тайком, и каждое свидание заканчивалось поцелуем, от которого кружилась голова.

Проходя мимо выстроившихся вдоль Сены роскошных домов ломбардских и еврейских купцов, Уилл размышлял о том, что для него теперь уже невозможно смотреть на Элвин без волнения и дрожи, пробегавшей каждый раз по всему телу. Но как он мог позволить, чтобы все продолжалось, и тем самым еще дальше откладывать посвящение в рыцари? Ведь если кто-нибудь узнает — а рано или поздно это обязательно случится, — то беды не миновать. И потому Уилл запрещал себе даже думать о ней.

Пройдя по широкому мосту на остров Ситэ, резиденцию короля, он обогнул Нотр-Дам, где постоянно трудились каменщики, что-то достраивая и перестраивая, и по меньшему мосту перешел на левый берег.

В Латинском квартале, где располагались факультеты университета, было, как всегда, многолюдно. За последние полтора столетия созданные на пожертвования факультеты превратились в большой центр образования. Сюда приезжали студенты из всех королевств — Франции, Англии, Германии и Нижних земель — изучать медицину, правосудие, искусства и богословие у самых видных менторов Запада. Уилл протолкался сквозь толпу преподавателей, священников и студентов и свернул на рю Сен-Жак, ведущую к пергаментной мастерской рядом с Доминиканским колледжем. Впереди двое загородили дорогу. Один босой, в поношенном черном хитоне, с деревянным крестом на груди, был, без сомнения, доминиканец. Второй, коренастый юноша, что-то у него спрашивал. Уилл начал их обходить.

— Я вовсе вам не грубил, сэр, — произнес коренастый на ломаном латинском. — Просто мне нужно попасть в прицепторий. Темпл… — Он безнадежно махнул рукой.

Доминиканец что-то сказал, чего юноша, очевидно, не понял, и двинулся дальше по улице.

— Черт возьми! — пробормотал коренастый, сердито глядя вслед монаху. — От священника никогда не добьешься путного ответа!

Юноша был облачен в тунику сержанта-тамплиера. Уилл решил подойти показать дорогу и… остановился в изумлении. Он вырос. Круглое полное лицо, борода, сильные мускулистые руки, широкая грудь — все это стало новым. А вот искрящиеся карие глаза и копна нечесаных волос остались теми же самыми.

— Саймон!

Конюх обернулся. Смотрел несколько секунд на Уилла, не узнавая.

— Боже! Уилл!

Они обнялись, смеясь и радостно похлопывая друг друга по спине. Заставляя ворчащих студентов их обходить. Наконец Уилл отвел старого друга в сторону.

— Как ты здесь оказался?

Саймон поправил мешок на плече.

— Я только что приплыл из Лондона с рыцарями. Шел с ними в прицепторий, остановился у одной лавки, оглянулся, а их нет.

— Заблудился. В прицепторий надо по правому берегу. А это левый.

Саймон почесал голову, еще сильнее взъерошив волосы.

— Я спрашивал дорогу, но никто меня не понимает.

Уилл улыбнулся:

— С инквизиторами лучше не связываться.

— Разве он инквизитор? — Светясь от радости, Саймон вгляделся в Уилла. — Как же я рад тебя видеть. Думал, ты уже давно крушишь мечом сарацин. — Он кивнул на тунику Уилла, такого же цвета, как и у него. — Брокарт, когда в прошлом году вернулся из Парижа, сказал мне, что тебя еще не посвятили в рыцари. Почему, он не знает.

Уилл нахмурился. Изрядная доля радости от встречи со старым другом потускнела. В прошлом году он избегал встреч с Брокартом, хотя в Нью-Темпле они приятельствовали.

— Это длинная история.

— Я буду внимательным слушателем, только проводи меня до прицептория.

— Давай-ка лучше поищем поблизости трактир, — сказал Уилл, залезая в кошель, висевший на поясе рядом с фальчионом. Там лежали монеты, которые Эврар дал на городскую карету.

Саймон улыбнулся:

— Веди.

Уилл пробежал глазами по вывескам и через несколько секунд нашел нужную. Они вошли в тускло освещенное помещение, где пахло потом и овчиной.

Получив у мрачного хозяина бутылку самого дешевого вина и кусок хлеба, друзья уселись на скамью у окна. Над липкими столами роились мухи. Священники с кружками эля хрипло спорили относительно правильного исполнения благодарственного молебна и размаха крыльев у ангелов. Уилл слышал, что в некоторых трактирах можно купить на час женщину по цене, меньшей, чем кружка пива.

— Ну, начинай, — сказал Саймон, разламывая хлеб пополам. — Ты прибыл в Париж, а что случилось дальше?

— Да ничего не было. — Уилл отпил вина и поморщился. — Все шесть лет служу сварливому капеллану, не выпуская из рук гусиного пера.

— Брокарт сказал, что ты сержант капеллана. И о гибели сэра Овейна тоже, — печально добавил Саймон. — Жаль. Достойный человек.

— Да, — согласился Уилл, — достойный. — Со временем острота потери притупилась, но он часто вспоминал прежнего наставника. Наверное, еще и потому, что новый казался уж очень неприятным.

Саймон протянул ему хлеб.

— Я помню, король Генрих прибыл в прицепторий сразу, как рыцари вернулись из Парижа. Обозлен дальше некуда. Только соскочил с коня, весь красный, и тут же зарычал на магистра Юмбера: мол, почему не смогли сберечь драгоценности да еще подвергли опасности его супругу? — Саймон присвистнул. — Я все ждал, кто первым нанесет удар — магистр Юмбер или король.

Уилл кивнул.

— Так и не нашли доказательств, что замешан Генрих?

— А некогда было искать. Вскоре начался мятеж.[19] — Саймон покачал головой. — Тяжелые выдались годы. Не для нас, а вообще. К нам в прицепторий сунуться никто не решился. А вот в Лондоне произошла суматоха, и во всем королевстве… Половину времени мы не знали, у кого власть. Сегодня у короля, а завтра уже у Симона де Монфора и баронов. Они возвестили, что хотят дать людям больше свободы. Захватили Глостер, пять портов[20] и половину Кента, а потом армия короля пошла на Льюс.

— Я слышал об этой битве, — сказал Уилл.

— Неудивительно. В Англии только об этом и говорили, много месяцев. Славили принца Эдуарда, он очень храбро сражался, сокрушил многих мятежников.

— А я слышал, именно из-за него и проиграли битву, — заметил Уилл, откусывая черствого хлеба. — Из-за его безрассудности.

Саймон пожал плечами:

— Я только передаю услышанное. Но все равно Эдуард сбежал из тюрьмы, куда его бросил де Монфор, и сражался против мятежников у Ившема. Он сам лично убил де Монфора и потом освободил отца. После этого мятежники разбежались.

— Война уже закончилась?

— Оставшиеся мятежники все еще держат Кенилворт, но через пару месяцев королевская армия его возьмет. — Саймон допил вино и налил еще.

Они помолчали.

— Мы слышали и о племяннице сэра Овейна. — Саймон усмехнулся.

Уилл глотнул вина и закашлялся.

— Что слышали?

— Что она сбежала и спряталась на корабле.

— А-а-а… — Уилл кивнул, откашливаясь.

— Она еще в Париже?

— Да. — Уилл почувствовал, что краснеет. Откинулся на спинку скамьи, провел рукой по волосам — как ему показалось, небрежно. — Элвин стала горничной королевы Маргариты. Мы видимся время от времени, когда есть возможность. Но ты-то как попал сюда?

— Меня повысили. Сам маршал[21] парижского прицептория попросил меня прислать. — Саймон смущенно потупился. — Несколько месяцев назад он находился в Лондоне, и его конь заболел. Я смог спасти коня. — Он пожал плечами. — Это оказалось нетрудно. Просто дал нужные травы, успокоил лихорадку и за ночь поднял на ноги. Думаю, это маршала впечатлило, потому что он написал магистру Юмберу, что хочет сделать меня главным конюхом в Париже.

— Поздравляю. — Уилл заставил себя улыбнуться. Саймон, сын кожевника из Чипсайда, теперь занял более высокое положение, чем у него.

Уилл допил вино и встал. Голова слегка кружилась.

— Сейчас я тебе расскажу, как идти в прицептории.

— Ты со мной не пойдешь?

— У меня здесь дело, а тебе нужно явиться перед маршалом. Думаю, те рыцари ему уже доложили.

— Да… — Саймон замолк. — Я ведь еще не сказал тебе, что среди тех рыцарей есть один твой знакомый. Гарин де Лион.

— Гарин?

— Да. — Поднимаясь, Саймон ухватился за край стола, чтобы удержать равновесие. — Боже правый, да я пьян. Конечно, он слишком горд своей рыцарской мантией, чтобы ждать таких, как я. Мне повезло встретить тебя, а то бы добирался до прицептория несколько дней.

— Гарин — рыцарь? — спросил Уилл, уже зная ответ.

— Ага. — Саймон кивнул. Затем хлопнул Уилла по плечу. — Завтра, когда полечим наши больные головы, ты все же расскажешь мне, почему до сих пор ходишь в сержантах. — Затем весело добавил: — Но не думай, что для меня это важно. Кому оно вообще нужно, рыцарство?

— Действительно, кому?

Рассказав Саймону, как идти к прицепторию, Уилл поплелся по рю Сен-Жак. В животе от выпитого было неспокойно, а новости Саймона окончательно испортили настроение. Он, конечно, радовался встрече. Два старых друга сейчас здесь, в Париже, заняли достойное положение для своего возраста и статуса. Но все равно на душе было пакостно. Он пытался представить Гарина рыцарем, но видел только худенького золотоволосого мальчика со ссадинами на лице. Вспомнились слова Элвин: «Эврар не может вечно отказывать тебе в праве на рыцарскую мантию». Около месяца назад, после очередной попытки поговорить с Эвраром о посвящении, Уилл принял решение до конца года отправиться на Святую землю. Он знал, что отец сейчас в Сафеде. Если бы только за это время удалось стать рыцарем.

Уилл коснулся рукоятки фальчиона, уже давно не использовавшегося в деле.

Рядом с Доминиканским колледжем он свернул в узкий переулок, уводящий к пергаментной мастерской. Из трактира неожиданно вышел крупный мужчина с кружкой эля в руке, и они столкнулись. Содержимое кружки выплеснулось на одежду незнакомца.

— Черт возьми! — воскликнул он. Белый крест на черной мантии выдавал рыцаря-госпитальера.

— Извините. — Уилл посторонился. — Я вас не увидел.

— Не увидел? — строго спросил рыцарь, отряхивая мантию. — Ты слепой?

— Я же извинился.

Уилл хотел идти дальше, но госпитальер схватил его за руку. Медленно обшарил глазами тунику Уилла и презрительно усмехнулся:

— Тамплиер? — По сильному запаху изо рта и свинцовому взгляду Уилл предположил, что сегодня эта кружка эля была у госпитальера далеко не первой. — А что ты собираешься делать с этим? — Он кивнул на кружку.

Уилл вырвал руку.

— Я извинился. Считаю, что в большем нужды нет.

— В чем дело, Рейзкин?

Уилл обернулся. Из трактира вышли четверо рыцарей с кружками. Все госпитальеры.

Тот, кого назвали Рейзкином, с трудом повернулся и жестом показал на Уилла:

— Этот кусок дерьма из Темпла разлил мой эль и хочет удрать не заплатив.

— Извинись перед нашим товарищем! — потребовал рыцарь, прыщавый юноша года на два старше Уилла.

— Я это уже сделал, — произнес Уилл, стиснув зубы. — Но ваш товарищ слишком упрям, чтобы принять извинение.

— Ах ты, щенок! — рявкнул Рейзкин. Он отбросил кружку и потянул рукоять меча.

— Оставь парня в покое, Рейзкин, — сказал рыцарь постарше. — Он всего лишь сержант.

Уилл покраснел и положил руку на рукоять фальчиона.

— Пошли, Рейзкин, — позвал рыцарь. — Я куплю тебе еще эля.

— После того, — Рейзкину наконец удалось вынуть меч, отчего он сделал несколько шагов назад, — как я преподам этому карлику урок!

Пошатываясь, госпитальер двинулся на Уилла. Тот выхватил фальчион.

— Остановись! — крикнул пожилой рыцарь. — Я его успокою. — Он схватил Рейзкина за плечо. — Довольно, брат.

Прыщавый рыцарь показал на меч Уилла.

— Похоже на настоящее оружие! — Он захихикал. — Только очень древнее.

Ему пришлось оборвать смех, когда Уилл поднял фальчион и сделал выпад. Госпитальеры замерли. Конец фальчиона был направлен в горло Рейзкина. Уилл забыл обо всем. Его охватила ярость. Впервые за эти годы он не подавлял свою волю.

— Давай же, сразимся! — подстрекал Рейзкин, скривив губы. Он был слишком пьян, чтобы правильно оценить свирепый взгляд Уилла и его поднятый клинок.

— Остановись! — снова крикнул пожилой рыцарь Уиллу, но тот шагнул вперед и приготовился к выпаду.

Неожиданно его кто-то крепко схватил за запястье. Он повернулся и увидел рыцаря-тамплиера.

— Давай договоримся, сержант, — произнес рыцарь ровным голосом. — Я тебя отпущу, а ты уберешь меч в ножны.

Уилл постоял несколько секунд, порывисто дыша, потом кивнул.

Тамплиер опустил его руку, дождался, когда фальчион исчезнет в ножнах. Затем посмотрел на госпитальеров.

— Что вызвало такой переполох?

При появлении тамплиера Рейзкин опустил свой меч, продолжая зло посматривать на Уилла.

Пожилой рыцарь вежливо поклонился.

— Произошло недоразумение. Этот парень, — он сделал жест в сторону Уилла, — разлил эль нашего товарища.

Тамплиер посмотрел на Уилла. Черные волосы и борода делали его холодные светло-голубые глаза еще светлее. На вид лет сорока пяти. Загар на красивом мужественном лице свидетельствовал о долгом пребывании в более теплом климате.

— Так что?

Уилл смело встретил взгляд рыцаря. Он видел его в прицептории, но не знал имени.

— Это произошло случайно, сэр.

— Я думаю, в этом случае извинение предпочтительнее поединка. Ты как считаешь?

Уилл хотел сказать что-то в свою защиту, но передумал.

— Да, сэр.

Тамплиер достал из кожаного кошеля на поясе золотую монету. Протянул Рейзкину.

— Полагаю, это компенсирует любые потери, вызванные неловкостью нашего юноши.

Рейзкин пробормотал что-то невнятное, но монету принял.

— Этого более чем достаточно, брат, — сказал пожилой рыцарь. Он посмотрел на товарищей. — Пошли. — Они медленно двинулись по переулку. Рейзкин покачивался в середине.

Уилл смотрел им вслед, пораженный, как легко разрешился конфликт. Ведь госпитальеры могли пожаловаться инспектору или потребовать официального поединка. Он бы не удивился, если бы они так себя повели. С тамплиерами у этого ордена были особые счеты. Госпитальеры стремились навредить тамплиерам при любой возможности. Жаловались городским властям, что водяная мельница Темпла затопляет их поля, что прилавков с шерстью на рыночной площади у тамплиеров больше, чем у них, распространяли слухи, что Темпл подкупил церковные власти и получил в собственность покинутую церковь, чтобы собирать пожертвования. А эта церковь должна принадлежать госпиталю. И при всем при этом они следовали многим установлениям ордена тамплиеров.

Орден Святого Иоанна был основан на двести с лишним лет раньше ордена тамплиеров, перед Первым крестовым походом. Исключительно для заботы о больных пилигримах на Святой земле. Однако вскоре после возникновения ордена тамплиеров госпитальеры начали перенимать их новшества в военном деле, строительстве замков и хозяйствовании. Они много заимствовали из устава тамплиеров, и даже мантии госпитальеров с белыми крестами были, по мнению многих тамплиеров, не чем иным, как подражанием.

— Ну и что ты скажешь о своем поведении, сержант?

— Я сожалею, сэр, — ответил Уилл, не поднимая глаз. — Я был не прав, безрассуден и… — Он пнул лежавший на земле камешек и посмотрел на рыцаря. — Нет, сэр, не так все произошло. Тут нет места для сожалений. Я извинился, но госпитальер не только не принял этого, но и стал оскорблять меня и наш орден. И выхватил свой меч раньше.

— То есть ты обнажил свой, чтобы защититься?

— Нет, — признался Уилл после недолгого молчания. — Я сделал это в гневе. Но не собирался его ранить. А просто… — Он замолк. Приятно оказалось опять почувствовать в руке оружие, он уже шесть лет не упражнялся во владении мечом. Но теперь, когда все закончилось, чувствовал себя глупо.

— В любом случае это бы не был настоящий поединок, — сказал рыцарь. — Твой противник едва стоял на ногах.

— Я знаю. Думаю, мне хотелось его унизить.

— Aquila non captat muscas.

— Мухи для орла не добыча?

— Конечно. — Рыцарь протянул руку. — Меня зовут Никола де Наварр.

— Уильям Кемпбелл. — Уилл пожал ладонь, твердую от постоянного общения с мечом.

Никола кивнул.

— Я видел тебя в прицептории. Ты сержант капеллана Эврара де Труа.

— Вы знаете сэра Эврара?

— Мне известно его увлечение редкими книгами. Я сам их собираю, вернее, собирал до прихода в орден. Пытался поговорить с братом Эвраром при нескольких оказиях, но он показался мне слегка…

— Озлобленным? — предположил Уилл.

Никола улыбнулся:

— Скорее, замкнутым. — Он оглядел переулок. — А как ты здесь оказался?

— Пришел за чистыми пергаментами. Мы работаем над новыми переводами.

— Что-нибудь интересное?

— Если вам любопытны целебные свойства олив, тогда да.

Никола рассмеялся.

— Ладно, иди своей дорогой. Доброго тебе дня. — Он помолчал. — И мой совет тебе, сержант Кемпбелл: будь осторожен, поднимая на кого-нибудь меч. В следующий раз противник может оказаться не таким сговорчивым и захочет пролить твою кровь.

— Могу я спросить, сэр, вы собираетесь говорить об этом случае с моим наставником?

— О каком случае? — Никола пожал плечами и двинулся дальше по переулку.

18

У стен Сафеда, Иерусалимское королевство

19 июля 1266 года

Омар смотрел на вздымающийся над равниной скалистый холм, на котором вырисовывалась белесая крепость. Воины на стенах казались не больше муравьев. Правда, кусачих. Во время первого штурма от их стрел погибли больше пятидесяти мамлюков. Омар рассматривал отвесные неприступные стены. Да, крепости франки строить умеют. Это единственное, что можно сказать о них хорошего. Не такие красивые, как у мамлюков. Угрюмые, как сами франки, зато крепкие. Омар понаблюдал еще с минуту и направился к шатру в центре лагеря.

При его появлении Бейбарс поднял глаза. Два евнуха помогали ему надевать кольчугу, еще один стоял рядом, держа пояс с подвешенными саблями. Львиные головы на подлокотниках трона тускло поблескивали при свете фонарей. Сначала Омар никого, кроме слуг, в шатре не заметил, но чуть позже разглядел в тени свернувшегося на циновке Хадира. Прорицатель негромко бормотал что-то во сне.

Омар поклонился:

— Приветствую тебя, мой повелитель.

Бейбарс отпустил слуг и сам прикрепил застежку плаща.

— Проходи, Омар, садись.

Вспыхнув голубыми глазами, султан обнял друга, обдав ароматом ароматических масел, и направился к шесту, где висел его золотой плащ, расшитый цитатами из Корана.

Омар наблюдал, как Бейбарс прилаживает плащ на своем мускулистом теле. Он мало изменился за эти шесть лет, с тех пор как узурпировал трон султана Египта. Конечно, прибавилось несколько морщин, появилась седина. Вот, пожалуй, и все.

Внутри у него по-прежнему все кипело.

Несмотря на ожидания Омара, гордыня Бейбарса, ставшего султаном, не умерилась и он не стал сдержаннее. Теперь жестокости, решительности и непредсказуемости в нем стало даже больше, чем когда-либо. Его не успокоило и рождение сына. Наследник трона Барака-хан, шести лет от роду, появился на свет через год после расправы над Кутузом. С тех пор отец видел его всего несколько раз, возложив воспитание на плечи матери до тех пор, пока сын не станет годным к обучению верховой езде и владению саблей. Для Омара Бейбарс существовал в двух ипостасях. Одна по-прежнему склонялась к добродетели. Глубоко религиозный и большой любитель красоты, Бейбарс приказал возвести в Каире множество великолепных зданий. Однако во второй своей ипостаси султан оставался коварным и совершенно безжалостным, причем та ипостась все сильнее вытесняла первую.

Через год после восхождения на трон Бейбарс казнил Актая и всех остальных сподвижников Кутуза. Обвинил правителя Алеппо в предательстве. Поставил новых правителей в Дамаске, Кураке и Хомсе и заключил союз с монголами против христиан. Его сжигала ненависть к франкам.

Омар сам не питал к ним любви, хотел, чтобы неверные ушли с этой земли, но его пугало наслаждение, какое получал Бейбарс, расправляясь со своими жертвами. Он боялся за душу друга.

— Омар, у тебя вид человека, угнетенного тревогой, — сказал Бейбарс, подтягивая пояс с саблями.

— Нет, садик. Я просто устал.

— Если все пойдет хорошо, сегодня ночью ты выспишься. Войско готово к штурму. Я двину его на ворота — их удалось повредить во время последнего приступа — и на стену в другом конце крепости. Франкам придется напрячься и разделить силы, а мы тем временем подберемся ближе и ударим с центра. Как только пробьем в стене брешь, тут же полк войдет на внешнюю территорию, и тогда народу у них сильно поубавится. Я заготовил рыцарям еще сюрприз. Они не погибнут, но сильно ослабнут духом. — Бейбарс замолк, вглядываясь в Омара. — Ты сомневаешься?

— Франки уже дважды отбили наши атаки, садик, — произнес Омар, опустив голову. — Я боюсь, что мы потеряем много воинов. Может быть, стоит направить силы на крепости попроще? А потом, когда эмир Калавун вернется с войском из Киликии, мы сможем снова…

— Калавун будет воевать с армянами еще долго. А мы ждать не можем. Не забудь нашу цель — захватить оплот франков Акру. С первого раза это не получилось, и потому я выбрал Сафед, самую неприступную крепость. В последние годы наши победы мелковаты. Враги встревожены, но еще не боятся нас по-настоящему.

— Неужели? — удивился Омар, вспомнив ужас на лицах христиан в захваченных деревнях и городах.

— Помнишь, Омар, я однажды согласился обменяться с ними узниками? Тамплиеры и те, кто называет себя госпитальерами, отказались, потому что думали нажиться, продав мусульман в рабство. — Бейбарс нервно зашагал по шатру. — Они тогда не воспринимали нас серьезно. А вот теперь воспримут. Когда мы разграбили их города и деревни, это был удар. Но падение самой неприступной крепости их раздавит. — Он сжал кулаки. — Я докажу, что отныне у них нет ничего неприступного.

Омар подошел к Бейбарсу, положил ему руку на плечо.

— Я знаю, ты докажешь, мой султан.

Бейбарс посмотрел в глаза другу и прикрыл его руку своей.

— Пошли. Пришло время.

Над Иорданской долиной занимался рассвет. Они вышли из шатра, сели на коней и двинулись вдоль линии фронта во главе полка Бари. Глаза воинов были прикованы к султану Бейбарсу по прозвищу Арбалет. Он приподнялся в седле, вскинул к небу саблю, пустив золотой плащ колыхаться на ветру.


Сафед, Иерусалимское королевство

19 июля 1266 года

Джеймс увидел скачущего вдоль передовой линии султана и криком предупредил воинов.

Лучники изготовились для стрельбы, сирийцы на метательном снаряде натянули веревки. Наконец солнце показало первые лучи. На юге горы вспыхнули розовым цветом, а затем красным. Восход неизменно наполнял сердце Джеймса необыкновенной радостью. Казалось, Бог протянул ладонь и он стоит на ней, наблюдая за свершающимся на глазах чудом. Но теперь эти горы напоминали о тяжелом поражении христиан в битве, случившейся семьдесят с лишним лет назад неподалеку от двух огромных скал, прозванных «рогами Хаттина». Дальше на юг, у Хербии, их ждало еще одно поражение. Куда ни глянь, повсюду города, деревни, реки, захваченные защитниками ислама.

Джеймс поймал взгляд Маттиуса, стоявшего чуть подальше с другой группой рыцарей. Они отсалютовали друг другу мечами.

— Не покидай нас, Господи, — пробормотал Джеймс.

Его слова потонули в громоподобном реве мамлюков, отозвавшихся на боевой клич султана.

И на Сафед, подобно буре, обрушился первый приступ.

Мамлюки потащили вперед манджаники. Прикрывающие их лучники обменивались с защитниками крепости великим множеством стрел. Страшнее стрел были камни. Они свистели в воздухе, выпущенные метательными орудиями с обеих сторон. Попадали в стены, щиты, падали на траву, крушили людей. Джеймс едва успел пригнуться, когда один камень пролетел над парапетом и упал в проходе сзади. Брусы манджаников поднимались и опускались, скрипели поперечины, камни летели в крепость. Большинство бесполезно разбивались о стену. Но вот один, пущенный с огромной скоростью, ударил в дальний угол башни. Джеймс находился довольно далеко, но почувствовал, как дрогнула стена. Камень полетел на землю, захватив с собой частицу башни. Образовалась трещина, и Джеймс видел, как туда попадали воины. Они, должно быть, находились на внутренней лестнице. Он сжал кулаки, когда на его глазах со стены упал сраженный камнем сержант, почти мальчик. Джеймс прикрыл глаза, не в силах наблюдать, как сержант падает на острые камни. Хотелось вскочить на парапет и приказать всем остановиться. Но это было невозможно. Теперь каждый сражался за свою жизнь.

К воротам, громыхая, двигалась катапульта. Ее тянули на веревках мамлюки. Вот шею одного пронзила стрела. Негромко вскрикнув, он повалился на спину, но его место тут же занял другой. Катапульта исчезла из поля зрения Джеймса, но вскоре он услышал протяжный гул. Как будто гигантский кулак стучал в ворота.

— Смотрите! — крикнул воин-сириец.

Джеймс проследил за его взглядом. Прямо на них мамлюки нацелили семь манджаников. Кроме группы Джеймса эту часть стены обороняли еще две. Большинство воинов командор бросил к воротам.

— Стрелять только по моему приказу, — спокойно произнес Джеймс, глядя на лучников и воинов, управляющих метательной машиной. Он повернулся к Маттиусу, чтобы предупредить, но его группа тоже приготовилась. Джеймс поднял руку, следя за манджаниками. — Ждать. — Мамлюки продолжали возиться. — Ждать. — Когда мамлюки натянули веревки, Джеймс опустил руку. — Стрелять!

Их метательная машина выпустила заряд почти одновременно с еще двумя, стоявшими вдоль стены. В мамлюков полетели три огромных камня, а следом град стрел. Один камень прошел мимо цели, зато два других попали точно. Мамлюки поздно заметили опасность. Через несколько секунд у манджаников что-то ярко сверкнуло, затем прогремел взрыв. На смертоносные вражеские машины обрушился сноп огня. Взорвались заряды манджаников — глиняные горшки, начиненные греческим огнем, воспламеняющейся смесью сырой нефти, смолы и сыпучей черной серы. Огненное вещество перекинулось на другие машины, сжигая все вокруг. Сирийцы на стене с восторгом наблюдали, как охваченные огнем мамлюки с криками катались по земле.

— Deus vult! — вопили сирийцы в один голос. — Божья кара!

Группа Маттиуса тоже торжествовала. Люди радовались, что враг повержен, а они пока живы. Джеймс разделял их чувства, но к этому примешивалась какая-то горечь. Вдруг Маттиус перестал улыбаться. Джеймс видел, что он кричит, но не мог сообразить, в чем дело. И через мгновение его уши уловили мягкий свист, становившийся все громче. Это напомнило ему Шотландию. Вот так свистел в вересковых зарослях ветер. Секунда потребовалась ему, чтобы обернуться. На него летело что-то большое и темное. Один манджаник уцелел и выпустил камень. Воины вокруг продолжали торжествовать, вздымая к небу кулаки. Джеймс им крикнул и побежал. Через несколько секунд в спину ударила волна смешанных с кровью мелких камней. Он взлетел в воздух и со сдавленным стоном упал на живот. Сопровождавший обрушение каменной кладки грохот наконец стих. Вокруг валялись оторванные конечности и лоскутья одежды — жалкие остатки группы сирийских воинов. Джеймс потрогал ободранную щеку. Попытался подняться и обессиленно рухнул.

Как позднее он узнал, ему пришлось пролежать так всего несколько минут, хотя минуты показались часами. Его подняли чьи-то сильные руки.

— Слава Богу, жив, — прошептал Маттиус и потащил его по проходу.

— Маттиус, — простонал Джеймс, — что это было?

— Поговорим потом. Сейчас надо поскорее добраться до лазарета.

— Не надо. — Джеймс, покачиваясь, встал на ноги и повторил, уже увереннее: — Не надо. — Он снял с плеча руку Маттиуса и откинулся на парапет. — Я в порядке.

Другую сторону крепости мамлюки продолжали атаковать стрелами и камнями, но защитникам удалось вывести из строя шесть манджаников. Теперь они медленно тлели вместе с останками мамлюков. Атака на центральную часть стены провалилась.

Маттиус снова положил ему на плечо руку.

— Ты же весь в крови.

Мантия Джеймса из белой стала красной.

— Это не моя кровь. — Он посмотрел на то место, где стоял с воинами, и пробормотал молитву. Из всей группы уцелел он один. В парапете зияла огромная дыра, как будто кусок стены откусило гигантское чудовище. Повсюду вперемежку с каменной кладкой валялись мертвые тела. Мамлюки пробили стену, но без всякой пользы для себя.

Через прореху в его мантии Маттиус разглядел впившийся в плечо осколок камня.

— Пошли, Джеймс. Я отведу тебя в лазарет.

С участка стены над воротами донеслись крики. Маттиус перегнулся через парапет:

— Наши захватили катапульту!

Внизу разбегались мамлюки. Защитникам крепости удалось подцепить баграми катапульту. Они приподняли ее и уронили, сломав каркас. А мамлюков, прятавшихся под крышей из «зеленых шкур», выкурили, спустив горящие охапки веревок, обвалянных в сере. Большинство убегающих сразили стрелы.

После этого передовой отряд лучников отступил.

— Они уходят, — пробормотал Маттиус. — Дьявольское отродье!

— Погоди, — сказал Джеймс, взяв его за руку, — смотри.

Манджаники, нацеленные в дальний конец крепости, выстрелили. На сегодня в последний раз. Но сейчас в стену полетели не камни, а тела тридцати христиан, захваченных в ближайших деревнях. На каждом зиял нарисованный красной краской крест.


У стен Сафеда, Иерусалимское королевство

19 июля 1266 года

Бейбарс вошел в шатер. В гневе сорвал пояс с саблями. Хмуро глянул на евнухов, приблизившихся снять плащ.

— Пошли вон!

Слуги исчезли.

Омар дождался, пока он взойдет на помост, усядется на трон и обхватит ладонями львиные головы.

— Мой повелитель, еще не все потеряно. Это всего лишь третий приступ.

— Я хотел закончить сегодня.

— У них толстая шкура.

— Мы бы Сафед обязательно взяли, но эти слуги Иблиса исхитрились разбить наши манджаники. — Бейбарс побарабанил пальцами по львиным головам. — Да, франки хорошо сражались. Вот так кабан пускает в ход клыки.

— А мы можем пустить в ход копателей-наккабунов и пройти к ним через подземные ходы.

— Нет. Подкоп — дело долгое. И ненадежное. — Бейбарс продолжал барабанить, но теперь медленнее. — Лучше зайти к кабану сзади. Мы найдем их слабое место и ударим. — Бейбарс спрыгнул с помоста. — Кажется, я знаю, где может быть это слабое место. — Он выглянул из шатра. Кивнул начальнику стражи: — Призови ко мне атабеков и геральдов.


Сафед, Иерусалимское королевство

19 июля 1266 года

Лекарь-сириец быстро вытащил камень. Рана оказалась неглубокой. Он смочил ее травяным настоем, сунул в руку Джеймса льняной лоскут и ушел. Во внутреннем дворе толпились воины с легкими ранами — ушибами, ожогами, царапинами от стрел. С тяжелыми лежали в лазарете. Джеймс сел, прислонившись к стене. Зажал плечо лоскутом, чтобы остановить кровь. Задумчиво повертел в руке осколок.

— Сохрани, — посоветовал Маттиус, протягивая кубок с вином. — Дома будешь показывать внукам.

Джеймс улыбнулся и положил камень в кошель на поясе.

— Я отдам его сыну.

Он откинул голову, вгляделся в нежно-голубое небо. День прошел быстро. Защитники разбирали завалы, переносили на внутреннюю территорию раненых, определяли нанесенный стенам ущерб, тут же начинали ремонт. Он бы остался на стене дольше, но Маттиус грозил отнести его на руках в лазарет, если сам не пойдет. Из стана мамлюков доносились звуки, похожие на священные песнопения.

После вечерни они с Маттиусом заступили на вахту.

— Ты думаешь, сегодня они будут атаковать? — с тревогой спросил воин-сириец.

— Нет, — ответил Джеймс. — Для подготовки к приступу им нужно несколько дней.

К ним приблизился командор с шестью рыцарями.

— У меня плохая весть. — Командор посмотрел на сирийцев, обсуждающих что-то между собой, и понизил голос. — Бейбарс прислал геральда. Предлагает сдаться всем воинам — уроженцам здешних мест. Он дал им на размышление две ночи. Либо сдаться и сохранить жизнь, либо остаться с нами и умереть.

— Боже милостивый, — пробормотал Маттиус.

Командор кивнул:

— Через час о его предложении будут знать все. Надо принимать меры, иначе к утру начнется бунт.

19

Темпл, Париж

20 июля 1266 года

В соларе стояла жара и духота. Рыцари потели в своих шерстяных плащах, пытаясь не замечать неудобств. Лишь Эврар, примостившийся на табурете, как ястреб, в черной сутане с надвинутым на лоб капюшоном, казалось, не страдал от жары. Однако ему не терпелось узнать причину вызова в солар инспектора, из-за чего пришлось оторваться от завершения сложного перевода с греческого, над которым он бился уже несколько недель.

Обычно повседневные дела прицептория обсуждались на еженедельных собраниях капитула в присутствии всех братьев. И Эврар не мог припомнить, чтобы инспектор вызывал нескольких избранных рыцарей без предупреждения и объяснения причины. Состав приглашенных ничего не говорил. Пять рыцарей высокого ранга. Рядом с ними Эврар выглядел белой вороной.

Наконец дверь отворилась. Появился слуга с подносом кубков и кувшином вина. Сзади инспектор, высокий, статный, преисполненный достоинства, с седоватой бородой в форме трезубца. Рядом шагал молодой человек, чуть старше двадцати, худой, с грустными собачьими глазами. Эврар взглянул на него и выпрямился. Поношенный черный хитон, босые грязные ноги, на шее большой деревянный крест. Несомненно, доминиканец, «Божий пес», один из братьев-инквизиторов. Он выглядел как обыкновенный нищий, но держался с достоинством лорда.

— Добрый день, братья, — произнес инспектор, закрывая за слугой дверь. Затем кивнул доминиканцу на пустой табурет рядом со столом. — Пожалуйста, садись, брат Жиль.

Молодой человек сдержанно улыбнулся.

— Я постою.

Выражение лица инспектора не изменилось.

— Как желаешь.

Он обошел свой стол и уселся в троноподобное кресло, оставив доминиканца стоять посреди комнаты.

— Извините, братья, — инспектор посмотрел на рыцарей, — что призвал вас без извещения, но брат Жиль прибыл ко мне с важным делом. Мы довольно долго его обсужлали, и он согласился продолжить здесь, поскольку может потребоваться ваша помощь. — Инспектор бросил взгляд на Эврара: — Я захотел услышать и твой просвещенный совет, брат Эврар.

Капеллан не отозвался. Лишь еще сильнее нахмурился. Этот Жиль, конечно, поднаторел в риторике. Скорее всего недавний выпускник теологического факультета. Братья-доминиканцы высокомерны, горазды трепать языком и весьма напористы. Считают себя церковниками, а больше похожи на законников.

Инспектор кивнул доминиканцу:

— Начинай, брат Жиль.

Монах встал так, чтобы его могли видеть все рыцари. Окинул их пытливым взглядом.

— Последние несколько месяцев наш орден расследует дело некоего трубадура, странствующего по югу королевства с представлениями. Читает так называемые стихи о Граале, основанные на истории Парсиваля.

— Ты имеешь в виду Пьера де Понт-Экве? — спросил Никола де Наварр.

— Ты слышал о нем, брат? — спросил инспектор.

— Мимоходом, — ответил Никола. — Я вообще интересуюсь рыцарскими романами.

Жиль вперил в черноволосого рыцаря свои собачьи глаза.

— Тогда, полагаю, тебе будет интересно узнать, что мы намерены арестовать его за ересь.

— За ересь?

— Когда наши братья в одном из домов на юге прознали о богохульствах, какие трубадур допускал на своих представлениях, они прислали весть главе нашего ордена в Париже. Мы подали прошение ко двору короля Аквитании, пригласившего трубадура, чтобы он запретил представления. Это удалось. Но еретика, видимо, предупредили, и он до сих пор скрывается от ареста. Недавно до нас дошла весть, что король Людовик пригласил трубадура осенью выступить при дворе. — Жиль наморщил лоб. — На церковный праздник, ни больше ни меньше. Мы обратились к королю с прошением отказаться от приглашения, но он нашему совету не внял. Мы разослали вести нашим братьям по всему королевству схватить трубадура де Понт-Экве, но страна большая, а нас пока немного. Придется арестовать его прямо во дворце. И в этом, — Жиль посмотрел на рыцарей, — мы уповаем на вашу помощь. Если тамплиеры нас поддержат, королю придется уступить.

— Стихи о Граале, — подал голос Эврар, — и впрямь могут показаться непристойными слишком чувствительному уху, но кодекс поведения запрещает трубадурам переступать границы приличий. Я искренне изумлен, что этим занята инквизиция. Разве «Божьим псам» больше нечего делать, кроме как преследовать простого фигляра?

— Брат Эврар, — произнес инспектор с укоризной.

Жиль поднял руку:

— Брат Эврар прав. Мы бы никогда не озаботились таким незначительным делом. Но представления Пьера де Понт-Экве не просто непристойные. Они, как я уже сказал, еретические. Он рассказывает о людях, которые бьют ногами, плюют и даже мочатся на святой крест, а также пьют кровь друг друга из чаши Святого причастия. Трубадур живописует языческие обряды — колдовство, идолопоклонство, приношение животных и людей в жертву и другие отвратительные действия, слишком ужасные, чтобы их здесь упоминать. — Он скользнул глазами по комнате. — Вспомните о катарах. У них тоже вначале проповедовали несколько человек, а в конце секта насчитывала тысячи. На юге у Пьера де Понт-Экве уже достаточно адептов. Ведь именно там в свое время расцвела и ересь катаров. Он не следует кодексу поведения, но именно это сделало его знаменитым. Им восхищаются. Наш опыт учит, что простые люди тянутся к вульгарностям, как мухи к навозу, и наш долг, как Божьих слуг, спасти их души, не дать им развратиться. Мне нет нужды напоминать вам, что катары пробовали даже соперничать с Церковью. Если бы мы не действовали решительно, одному Богу известно, сколько паствы потеряла бы Церковь из-за их гностицизма. Святой Доминик основал наш орден для искоренения катаров. После его кончины наше число приумножилось. Мы призваны сражаться с ересью, чтобы оградить христианство от пагубных ритуалов и идей, даже если они на первый взгляд кажутся безобидными. — Жиль метнул холодный взгляд на Эврара. — Думаю, ордену тамплиеров тоже не должны быть безразличны богохульства этого человека.

В разговор вступил один из рыцарей:

— Если трубадур действительно такой богохульник, то я уверен: здесь никто не станет раздумывать, надо ли его останавливать. Но почему это в интересах тамплиеров?

— Ответ прост, — сказал Жиль, глядя на рыцаря. — В его представлениях присутствует рыцарский орден, побуждающий Парсиваля совершать дикие, отвратительные обряды. Рыцари одеты в белые мантии, украшенные красными крестами.

Несколько тамплиеров беспокойно задвигались. Эврар провел рукой по потному лбу.

— Значит, вы намерены арестовать его, когда он прибудет в Париж? — спросил Никола.

— Да.

— У вас есть доказательство его вины?

Жиль сдвинул брови.

— Если недостаточно свидетельств тысяч людей, присутствовавших при его богохульствах, то… — Он на секунду замолк. — Вызывает сомнение, сам ли Пьер де Понт-Экве написал эти стихи. Десять лет назад он обретался при королевском дворе, но без успеха, и король его прогнал. Сведущие люди считают его лишенным способностей написать такое… — Жиль стиснул зубы, — складное произведение. Однако нам известно о существовании книги, которую он читает на своих представлениях, заявляя, что ее принес ангел из потайного подвала храма Гроба Господня в Иерусалиме. Это, конечно, богохульство, но скорее всего именно из этой книги он почерпнул большую часть стихов. Книга станет против него уликой. Вполне возможно, она является наследием катаров.

— Тебе что-нибудь известно об этой книге, брат Жиль? — спросил инспектор.

— Она хорошо сделана, переплетена в кожу. Стихи написаны красными чернилами. Название вытиснено золотом.

— И как же она называется? — поинтересовался Эврар.

Жиль глянул на него.

— «Книга Грааля».

— Ты о ней слышал, брат? — спросил инспектор.

Эврар закашлялся.

— Нет. Не слышал.

— Да, это тревожная весть, — произнес инспектор, откидываясь на спинку кресла. — Орден тамплиеров получает помощь от рыцарей и баронов из многих стран. Если наша честь будет запятнана, мы можем ее потерять. Это крайне нежелательно, особенно сейчас, когда на Востоке так неспокойно. — Он повернулся к Жилю: — В этом деле, брат, инквизиция получит от тамплиеров полную поддержку.


Прошло два часа. Эврар так и не сел за перевод, а все ходил и ходил по солару. Наконец в дверь постучали, а через секунду на пороге возник человек в сером.

Эврар облегченно вздохнул и направился к небольшому столу у окна.

— Я уже начал тревожиться, что ты не придешь.

— Меня задержали дела, — проговорил Хасан, закрывая дверь. Он постоял, пока глаза привыкали к полумраку. Шторы в покоях Эврара были плотно задернуты, и свет проникал лишь в щели между ними. — В чем дело, брат?

Эврар стал наливать в кубок вино и немного пролил — неуклюжая рука с отсутствующими пальцами подвела.

— Вышло так, что ты оказался прав.

Хасан посмотрел на него, не понимая.

— Насчет трубадура, черт возьми! — Эврар тяжело опустился на стул. — Садись, Хасан. Мы знаем друг друга очень давно, давай не будем придерживаться церемоний.

— Да, с незапамятных времен. — Хасан чуть улыбнулся и сел рядом с капелланом. — Поведай о случившемся.

Эврар рассказал Хасану о встрече с доминиканцем.

— Следовало послать тебя на розыски трубадура сразу же, как только ты рассказал мне о нем.

— Но мы не знали, связаны ли его романсы с твоим кодом. Сам я на его представлениях не бывал. Знаю по рассказам. Да, наблюдались какие-то сходства. Но ты правильно решил подождать подтверждений.

— А теперь за ним охотится инквизиция, — сказал Эврар.

— Они, кажется, намерены схватить Пьера, когда он прибудет в Париж.

Эврар пожал плечами.

— Неужели трубадур смог завладеть «Книгой Грааля»? — удивился Хасан.

— Может, именно он и побудил клирика ее украсть.

— Но тот, кто побудил Рулли похитить книгу, должен знать об «Анима Темпли» и наших планах, — возразил Хасан. — Мы боялись использования ее против нас. А инквизитор вам сегодня поведал о трубадуре, взявшем из книги лишь стихи для своих романсов о Граале. Если он хотел нас разоблачить, то намекал бы на связь книги с орденом тамплиеров. Трубадур же заявляет, что ему принес ее ангел.

— Я понимаю это не хуже тебя, Хасан, но если Пьер де Понт-Экве причастен к похищению книги и знает о нас, они это из него вытянут. Если поймают. У них есть убедительные средства вырвать у человека признание. — Эврар взволнованно прошелся по комнате. — Ты бы слышал этого брата Жиля! — Его лицо перекосила злоба. — Они называют еретиками всех, с кем не согласны! Можно подумать, Библию написал не Господь, а они, доминиканцы. Любой, кто думает не так, как церковники, должен гореть на костре. Нет, гореть должны именно эти злодеи! — Щеки Эврара вспыхнули, шрам угрожающе покраснел. Он возвысил голос: — Ох уж эта Церковь! Сколько отцов и сыновей она посылает воевать ради своей гордыни! Разве Господь требует, чтобы женщины становились вдовами, а дети сиротами? — Он покачал головой. — Это нужно церковникам, чтобы набивать мошну.

— Успокойся, брат, — сказал Хасан.

Эврар повернулся.

— Кто еще решился бы на такое, кроме «Анима Темпли»? Никто, я тебе скажу. Они все слишком одержимы своими желаниями и вовлечены в интриги. Даже наш орден. — Эврар чуть понизил голос. — Если книга попадет в руки доминиканцев и они догадаются о наших планах, нам конец, Хасан. Наши цели направлены против Церкви и вообще христианской веры. Они не поймут, Хасан. Ты это знаешь.

— Пьер появится в городе через несколько месяцев. У нас еще есть время.

— Трубадура надо найти. Орден тамплиеров очень силен, но я не уверен, что он сможет выстоять против инквизиции. Нас всегда защищал папа, но доминиканцы не отходят от него ни на шаг и все время что-то нашептывают. — Эврар поднял крышку сундука, достал кошель с монетами. — Если «Книга Грааля» у Пьера, забери ее. — Он протянул кошель Хасану. — А если он имеет касательство к ее похищению…

— Я понял, брат, — перебил его Хасан. — Трубадур не доберется до Парижа. — Он задержался у двери. — Я бы хотел сказать еще пару слов. Теперь они кажутся подходящими.

— О чем?

Хасан молчал.

— Если у тебя есть сведения, говори, — хмуро бросил Эврар.

— О твоем сержанте. Тебе следует его привлечь. Нам уже давно пора действовать вместе. Правда, он по-прежнему относится ко мне с подозрением.

Эврар махнул рукой:

— Это не подозрение, а любопытство. Я в этом уверен. Он получил от меня ответ, какой я даю каждому, кто спрашивает о тебе. Ты обращенный христианин и помогаешь мне в переводе арабских манускриптов. Что в этом сомнительного? В прицептории Акры трудятся много писцов-арабов.

— Прости, если я говорю некстати, но Кемпбелл служит тебе преданно шесть лет, а ты отказываешь ему в посвящении. Без оснований.

— С посвящением в рыцари не следует спешить. Правда, в наши дни многие юноши думают иначе.

— Ты говорил мне, какой он ценный работник.

— Обучение Кемпбелла не закончено, — раздраженно произнес Эврар. — И пока я не решу вопрос о его готовности к посвящению, к нашим делам привлекать его не будем.

— Кемпбелл никогда не сможет себя проявить, если ты не дашь ему возможности. Зачем сдерживать юношу? Он мог бы принести пользу нашему делу. Джеймс остался бы доволен, если бы ты ввел его в круг. К тому же, брат, — мягко проговорил Хасан, — ты уже совсем не молод. Кто продолжит работу после твоего ухода? Я не смогу. По крайней мере на Западе. То, чем ты занимаешься сейчас — сбор и распространение знаний, — важно, но тебе пора вернуться на Восток. Братству нужен наставник, особенно сейчас, когда там зреет беда. И нам нужны новые члены.

— Тебе не нужно напоминать мне об этом, Хасан, — устало проговорил Эврар. — Если бы не книга, я бы вернулся в Акру несколько лет назад. Знаю, что там есть во мне нужда и потребны новые члены на замену тем, кого мы потеряли. Я храню молчание для блага моего сержанта. Ибо как только человек становится членом тайного братства, он переходит в другой мир, откуда нет возврата.

— Но, возможно, ты просто боишься открыть кому-то наши тайны. Будь осторожен, не прижимай их к себе так крепко. Задушишь. — Хасан набросил на голову капюшон. — Ты обжегся на великом магистре Армане. Я это знаю, брат. Но пришло время забыть прошлое и обратить взор в будущее. Цели тайного братства можно претворить, только если будут для этого люди. Если же в «Анима Темпли» не придут новые силы, оно умрет вместе с этим поколением.


Уилл закончил перевод, когда солнце клонилось к закату. Небо за окном стало кроваво-красным. Он просидел в опочивальне весь день и натрудил руку так, что ее начало сводить судорогой. На столе лежали две пачки пергамента. В одной — листы, покрытые изящной арабской вязью, в другой — исписанные его угловатым почерком. С этим арабским трактатом он возился несколько недель, каждый день до позднего вечера, при пламени единственной свечи, скрипя пером под храп товарищей. Сегодня из-за спешки на нескольких последних страницах размазал чернила, да и кое-какие строки получились чуть кривые. Уилл собирался сделать красивую окантовку, любимую Эвраром, но после вчерашней встречи с Саймоном начал торопиться. Окончание трактата стало удобным предлогом завести разговор.

Уилл вышел из сержантской казармы. По главному проходу к воротам двигался человек в сером. Хасан. Уилл замедлил шаг, проводил его взглядом, затем продолжил путь. У рыцарских покоев собрался толкнуть дверь, но она отворилась раньше. Появившийся рыцарь чуть не столкнулся с Уиллом. Это был Гарин де Лион.

— Уильям.

Они замерли, рассматривая друг друга.

Гарин выглядел старше своих девятнадцати лет. И стал красивым. Темно-русая борода, на голове волосы чуть светлее. Впрочем, они всегда у него были золотистые. Пронзительные темно-голубые глаза. Уилл представил, каким он выглядит в этих глазах. Помятая черная туника в пятнах, стоптанные башмаки, на глаза свисают нечесаные волосы.

Когда тишина стала невыносимой, он заставил себя улыбнуться и протянул руку.

— Саймон сказал мне о твоем прибытии.

Гарин не сразу пожал руку.

— Да, прибыл. Как ты?

— В порядке. А ты?

— Тоже.

Опять долгое молчание.

— Как в Лондоне? — спросил Уилл, не придумав ничего другого.

— Грязно, смрадно, много людей. — Углы рта Гарина дернулись, изображая улыбку. — В общем, как всегда.

— По какому ты прибыл делу? — Уилл произносил слова с большим трудом.

— Я подавал прошение о переводе. В Лондоне у меня очень мало возможностей для продвижения. Здесь больше. Могу даже стать командором под началом инспектора. — Он глянул на тунику Уилла. — А ты действительно стал писцом?

Уилл сумел сдержать смущение.

— Да. Мой наставник — Эврар, капеллан.

— Эврар? — На лице Гарина мелькнуло что-то похожее на узнавание.

— Ты его знаешь?

Он отрицательно покачал головой:

— Нет. Наверное, перепутал с кем-то. Извини, — он шагнул вперед, — мне нужно идти. У меня встреча с инспектором.

— Послушай, Гарин, — быстро проговорил Уилл. — Я сожалею о том, что случилось тогда на кладбище. Конечно, прошло много лет, но…

— Все давно забыто. — Гарин помолчал. — И я тоже сожалею. — Он кивнул Уиллу и быстро пошел. Края его белой мантии чуть касались земли.

Уилл долго смотрел ему вслед, только сейчас понимая, насколько был напряжен. Вот, значит, каким стал бывший друг. Ему казалось, совсем недавно они лазили по деревьям и воровали фрукты в саду Нью-Темпла.

Уилл постучал три раза в дверь покоев Эврара, подождал позволения войти. Капеллан сразу приучил его к этому. Наверное, чтобы сержант знал свое место.

— Входи, — раздался за дверью скрипучий голос.

Эврар был одним из немногих в прицептории, кто имел собственный солар. Уилл до сих пор не знал, почему капеллану была дарована такая роскошь. На задней стене, над узкой кроватью, висела рисованная карта Святой земли с Иерусалимом в центре, над ним Акра и Антиохия. Глядя на эту карту, Уилл всегда вспоминал рыцаря в Нью-Темпле, рассказавшего об Антиохии, одной из пяти святынь, где первые христиане тайно совершали обряды под водительством самого святого Петра. Рыцарь говорил о большом богатом городе, обнесенном стеной длиной восемнадцать миль. Крепость там стоит на горе так высоко, что касается облаков. Уилл не верил, что может быть такое, пока не увидел эту карту, на которой действительно изображался замок на высокой горе, и подумал, что, наверное, это правда.

Эврар сидел за столом, согнувшись над книгой, — тоже занимался переводом. Седые пряди, похожие на порванную паутину, сползли на лоб. Слабый ветерок колыхал пламя свечи. Он поднял голову, сердито глянул на Уилла и снова вперился в книгу.

— Что тебе, сержант?

Уилл протянул пергаменты.

— Я принес перевод трактата Ибн-Исмаила.

Эврар продолжал читать еще некоторое время, затем нехотя отложил книгу и кивком подозвал Уилла.

— Давай.

Сегодня, кажется, у капеллана настроение отвратительнее, чем обычно. Уилл начал сомневаться, стоит ли заводить разговор.

Эврар быстро просмотрел несколько страниц перевода, глянул в оригинал.

— Я хотел бы поговорить с вами, сэр, — начал Уилл.

— Скажи мне, сержант, как переводится арабское слово «асал»?

— Мед, — ответил Уилл через секунду.

— Тогда почему у тебя здесь с оливковым и гвоздичным маслом смешан не мед, а что-то совсем другое? И этим предлагается лечить лихорадку? — Эврар вскинул брови. — Я не лекарь, но сомневаюсь, что лихорадка ослабнет, если кого-то попотчевать таким питьем.

— В этом месте текст неразборчивый.

— А надо работать не ночью, когда ничего не видно, а днем. Тогда все станет разборчивым. Не сомневаюсь, что в переводе полно ошибок, потому что ты торопился. — Эврар бросил пергаменты к ногам Уилла. — Переделай.

В этот момент Уиллу очень захотелось ударить капеллана, но он заставил себя говорить спокойно.

— За этим переводом я провел много часов.

— Ты посещал вчера трактир, сержант?

— Какой трактир?

— Странно. Я находился у инспектора, когда вошел юноша, конюх, доложить о прибытии из Лондона. Услышал, как он говорит с маршалом. Парень казался очень возбужденным после встречи в городе со старым другом Уиллом Кемпбеллом. Должен сказать, что конюх этот был изрядно пьян. А твое пристрастие к спиртному, сержант, общеизвестно. — Эврар махнул рукой на дверь. — Иди. Оставь меня.

— Почему вы никогда не желаете со мной поговорить?

Эврар даже вздрогнул, испуганный криком, а затем стукнул рукой так, что стол зашатался.

— Ты, кажется, забыл, с кем разговариваешь, сержант! — Он поднялся на ноги и проковылял к Уиллу. — Я тебя однажды выпорол, мальчик. Могу повторить.

Однако Уилла это не смутило. Он закусил удила.

— Это пустяк по сравнению с шестью годами службы у вас!

Глаза Эврара расширились, затем он рассмеялся хриплым лающим смехом, сменившимся долгим кашлем.

— Конечно, — проговорил он в промежутке между приступами, — порка… для тебя слишком мягкое… наказание… тебя, пожалуй, следует… — капеллан прерывисто вздохнул, — послать в какой-нибудь забытый Богом гарнизон в пустыне, на переднем крае войны!

— Вы имеете в виду передний край, где сражается мой отец? Если так, то, пожалуйста, пошлите меня туда. Это будет не наказание, а благо.

Эврар ухватился за край стола. На лбу заблестели капли пота.

— Глупый мальчик, — прошептал он. — Ты не видел войны. Не был на поле битвы, когда каждая секунда может оказаться последней.

— Мне уже приходилось убивать, — пробормотал Уилл. — В Онфлере, в тринадцать лет.

Эврар взмахнул рукой и упал на стул.

— Ничего ты не видел и не сделал в своей короткой жизни, что могло бы тебя подготовить.

— Тогда научите. — Уилл подошел к капеллану. — Расскажите, как подготовиться. Я хочу знать.

— Нет, — пробормотал Эврар, переворачивая дрожащей рукой страницу книги. — Ты еще не готов.

— Чем же я заслужил ваше презрение? Подвел вас в чем-то? Если так, то, пожалуйста, скажите, как я могу это исправить. Моим единственным желанием всегда было стать рыцарем-тамплиером и находиться рядом с отцом. Почему вы отказываете мне в этом? Что я еще должен сделать, чтобы добиться вашего благоволения?

Эврар молчал.

— Я выполнял все, что вы мне предписывали, — продолжил Уилл хриплым голосом. Он в ужасе почувствовал, что щеки жгут слезы, но продолжил: — Мыл полы в ваших покоях, убирал, хотя вы могли для этого взять слуг. Исправно работал писцом. Перевел бог знает сколько неразборчивых скучнейших трактатов по… — Уилл схватил со стола Эврара книгу. — «Постижение странной природы дождя». Боже! — Он бросил книгу на стол.

— И как ты исполнял эти обязанности? — буркнул Эврар. — Охотно? Без недовольства?

— Если я бывал недоволен, так только потому, что в Нью-Темпле готовился стать рыцарем. А вы сделали меня писцом под угрозой изгнания. Почему это должно мне нравиться?

— А раньше? — Эврар ткнул в него пальцем. — Раньше, до меня, ты исполнял все предписания своего наставника сэра Овейна?

Уилл отвернул голову.

— Тогда я еще был мальчишка. Но теперь изменился. — Он посмотрел на Эврара. — Вы это знаете.

— Твоя беда, — прохрипел Эврар, — состоит в том, что ты ставишь себя выше других. Для тебя недостойно мыть полы, да? Я понял это сразу, при первом знакомстве. Надменный маленький лорд, привыкший, чтобы все было ему по нраву!

— Это неправда! Моя мать — дочь купца. Отец — рыцарь, но не по праву рождения. И я горжусь этим. Дома я делал любую работу, охотно.

— И вот опять гордишься! — крикнул Эврар. — Теперь понятно, почему ты негодуешь, что я откладываю твое посвящение. Уязвленная гордость!

— Нет! Это не…

— Для тебя рыцарство — путь наверх. Тебе очень не нравится казаться ниже своих приятелей.

— Да, сознавать такое тяжело, но не в этом причина, почему я хочу дать рыцарский обет. Я же сказал вам, мой отец…

— Твой отец! Твой отец! — Эврар вскинул руки. — Оставь его в покое, мальчик! Ответь, почему ты хочешь стать рыцарем? Разве не для того, чтобы занимать такое же положение, как и приятели? Разве не для этого ты хочешь стать рыцарем? — Эврар покачал головой и тихо произнес: — Ты молчишь, не знаешь, как ответить. Тогда зачем же я должен тебя представлять к посвящению?

Уилл вглядывался в морщинистое лицо Эврара. В ушах звенело. Его единственным желанием оставалось увидеть отца, попросить о прощении, чтобы он снова считал его своим сыном. После гибели сестры он чувствовал себя отрезанным от семьи. Все эти годы мечтал снова воссоединиться, чтобы опять все стало как прежде. Если бы Уилл стал рыцарем, чего так хотел отец, он мог бы расстаться с прошлым и начать жизнь с чистого листа. Но на пути стоял вот этот немощный жестокий старик.

Уилл медленно наклонился поднять с пола пергаменты, а разогнувшись, встретил взгляд Эврара.

— Раз вы не даете мне хода, я пойду к инспектору и подам прошение послать меня в Сафед. — Уилл удивился спокойной решимости, с какой он произнес эти слова. — Скажу, что хочу сражаться с сарацинами, хочу стать крестоносцем во имя Господа и христианства. Там всегда нужны люди. Вы не позволили мне отправиться туда рыцарем, пойду сержантом.

— Не будь смешным! — пренебрежительно бросил Эврар.

Но Уилл был уже у порога. Выходя из солара, он хлопнул дверью так, что раскололся косяк.

20

Сафед, Иерусалимское королевство

21 июля 1266 года

Джеймс наблюдал, как воины заполняют большой зал. Остановил взгляд на капитане сирийцев и понял: беды не миновать. На лице сирийца читалась непреклонная решимость. Не глядя на рыцарей (их насчитывалось тридцать), занимавших скамьи на возвышении, он скованно прошагал к местам, отведенным для его воинов. Пятьдесят сержантов-тамплиеров и четыре капеллана расположились в боковом приделе зала. Джеймс посмотрел на Маттиуса. Тот сидел с непроницаемым лицом. Командор шумно вздохнул.

Как он и предсказывал, обещанная Бейбарсом амнистия вызвала у сирийских воинов бурный отклик. Созванный вчера утром совет ситуацию не улучшил. Пришлось его прервать, иначе обсуждение могло закончиться потасовкой. Воины слишком возбудились после атаки мамлюков и не могли говорить спокойно. Нужно было дать людям время на размышление. Но завтра на рассвете Бейбарс потребует ответа, и рыцарям сейчас предоставлялась единственная возможность убедить сирийцев остаться в крепости и воевать.

Командор подождал, пока все усядутся, и поднялся на ноги. Лицо усталое, глаза погасшие, бледность, проступающая даже сквозь коричневую от загара кожу. Но держался он уверенно, устремив твердый взгляд на капитана сирийцев.

— Надеюсь, капитан, после сна наши речи станут мягче. — Он окинул взглядом собравшихся. — Я предлагаю каждому думать не сердцем, а головой.

— Никто не желает ссоры, командор, — сказал капитан. — Я только желаю блага своим людям.

— Тогда, может быть, объяснишь, почему вам следует принять предложение Бейбарса?

Капитан кивнул.

— Вчера я сказал, что принять условия Бейбарса нас побуждает стремление выжить. Если Сафед падет, мы все встретим смерть или станем рабами. У меня здесь тысяча шестьсот воинов. Я не хочу, чтобы их порубили на куски, когда есть возможность спастись.

В зале поднялся шум. Командор поднял руку.

— Отчего ты думаешь, что Бейбарс сдержит слово? Ты же сам говорил о его коварстве. Султан совсем не похож на Саладина. Почему ты уверен, что он не перебьет вас всех, как только вы покинете крепость?

— Я также говорил тебе, командор, об излюбленной тактике султана. Он убивает только тех, кто представляет угрозу. Прежде он держал свое слово и не казнил согласных капитулировать. Если мы не примем его предложение, он разгневается и больше у нас случая не будет.

— В Арсуфе случилось иначе, — сказал командор. — Бейбарс нарушил обещание и перерезал двести госпитальеров, как и вы, поверивших в спасение.

Капитан долго смотрел в пол, затем поднял глаза на командора:

— Это были франки. К нам Бейбарс относится иначе.

— Теперь мы видим твое истинное лицо, капитан! — выкрикнул один из рыцарей. — Видно, Господь обделил вас мужеством!

— Спокойно, брат! — приказал командор, увидев, как изменилось лицо капитана, а несколько его старших воинов вскочили на ноги. Рыцарь неохотно подчинился, не отрывая глаз от сирийцев. — Мы не можем снова откладывать совет, — продолжил командор. — У нас нет времени на перебранку! — Он повернулся к капитану. — Если мы останемся здесь без твоих воинов, то не сможем сдержать следующую атаку. Сафед слишком велик, и горстка людей, хотя бы и очень стойких, оборонять его не в силах. Мы победим только вместе. У нас достаточно провизии на много месяцев осады. И с нами Бог. — Он впился взглядом в капитана. — Как воин воина, капитан, и как воин Христа я умоляю тебя остаться с нами воевать против неверных.

Капитан сирийцев бросил взгляд на своих воинов. В их глазах виделся тот же страх, то же самое отчаяние, какое испытывал он сам. Сирийцы казались добрыми людьми, но не имели душевного подъема рыцарей Вечерних стран. Рыцари в своем безрассудном Крестовом походе прошли по этим землям, сокрушая неверных. Подобно великанам они шагали, даже не замечая разрушений, одержимые возвышенной целью. Для них это была Божья земля, а для капитана — земля предков, единственный дом. И сирийцев не сравнить с отсталыми крестьянами без воли и собственного разума.

Капитан поднял голову:

— Я не могу изменить решение, командор. Это самоубийство.

Зал вдруг взорвался.

— Ваши сердца не были с нами с самого начала! — выкрикнул один рыцарь. — Даже до предложения Бейбарса вы робели перед каждой атакой.

— Капитан сказал свое слово, — вмешался один из сирийцев. — У вас нет права на осуждение! Вы собрали нас здесь, чтобы договориться, а не подчинить своей воле силой!

— Бейбарса можно одолеть, говорю я вам!

— Пойдемте отсюда, капитан. Зачем нам выслушивать этот вздор.

— Тогда уходите! — крикнул один из сержантов-тамплиеров, забыв свой ранг. — Нам такие трусы не нужны!

Сирийцы вскочили, выхватывая мечи. Капеллан тамплиеров пытался что-то сказать, но его голос потонул в шуме. Командор кричал, требовал остановиться, но его больше никто не слушал. В задней части зала вспыхнула драка. Один сержант сцепился с сирийцем. Тот хотел пырнуть его мечом, но сержант сбил его с ног ударом кулака. Двое сирийцев тут же повалили сержанта на пол.

Поднялся Джеймс.

— Именно на это и рассчитывал Бейбарс! Что мы… — Он замолк, его слова тоже потонули в шуме.

— Тихо! — громом пронеслось по залу.

Драчуны прекратили потасовку. Все замолкли и посмотрели на Маттиуса, вставшего рядом с Джеймсом. Лицо алое, глаза блестят. Он треснул кулаком по столу еще раз, призывая к тишине. Затем повернулся к Джеймсу:

— Пожалуйста, продолжай, брат.

Джеймс едва заметно улыбнулся:

— Спасибо, Маттиус. — Он обратился к капитану сирийцев: — Бейбарс предлагает капитуляцию, потому что не надеется быстро взять Сафед. Капитан, твоя забота о воинах достойна похвалы, но ты играешь на руку Бейбарсу. Султан ищет самый быстрый и легкий путь к победе. Сейчас самое жаркое время года, и его люди устали. Чем дольше пробудут здесь мамлюки, тем труднее будет ими управлять. Долгая осада не в его интересах. Еще несколько дней, и он уведет войско на поиски крепости послабее. — Джеймс бросил взгляд на командора. — С позволения командора, я предлагаю закрыть совет. — Командор устало кивнул, и Джеймс снова повернулся к капитану. — А ты со своими людьми удались сейчас и обсуди все снова. Через несколько часов явись к командору для разговора. Только, прежде чем решать, обстоятельно подумай.

Сирийцы что-то выкрикивали, но капитан кивнул:

— Я встречусь с тобой один, командор, как предлагает твой человек. Но вряд ли время изменит мое решение.

Воины начали выходить из зала. Сержанты негромко переговаривались, мрачно поглядывая на сирийцев.

— Надеюсь, вы не сочли меня слишком дерзким, сэр? — сказал Джеймс командору.

Тот слабо улыбнулся:

— Ты говорил хорошо, брат. Кто знает, может, еще удастся уговорить капитана. — Командор встал. — А сейчас я собираюсь наказать драчунов. — Он кивнул в сторону сержантов, подравшихся с сирийцами. — Я не потерплю бесчинства даже при таких обстоятельствах. — Затем напряженно добавил: — Мы же не простые наемники, а Божьи люди.


Пришел вечер. Джеймс с облегчением сбросил плащ с кольчугой и рухнул на койку. Как был, с мокрыми волосами после мытья. Оранжевый луч проник в узкое окно опочивальни, осветив ее золотистым светом. Из лагеря мамлюков доносились молитвенные песнопения. Он лежал поверх одеяла, благодарный легкому ветерку, ласкающему голую грудь. Обычно сухая основательная жара в этот вечер стала влажной и липкой. Джеймс подумал, не надвигается ли гроза. Он давно не видел дождя. Закрыв глаза, Джеймс воспоминал Шотландию. Чистые быстрые реки, стремительные водопады, мягкий зеленый мох, темные туманные озера. Вот Изабел переходит вброд ручей, подняв высоко юбки. Вода обтекает ее красивые стройные ноги. Она поворачивает к нему смеющееся лицо. Кивает, манит к себе.

— Джеймс!

Он открыл глаза. Над ним наклонился Маттиус. На лице тревога.

— Что случилось? — Джеймс быстро сбросил ноги с койки.

— Они уходят, — пробормотал Маттиус, протягивая ему нижнюю рубаху.

— Кто? — Джеймс натянул рубаху и направился за кольчугой.

— Сирийцы. Уходят все.

— Но капитан хотел просить Бейбарса продлить срок ультиматума. Послали геральдов.

— Похоже, капитан передумал. Он даже не дождался срока, данного Бейбарсом. Они начали уходить после наступления темноты, когда большинство наших людей отдыхали в казармах или несли вахту на внешних стенах. Выходят с белым флагом через потайную дверь в южной стене.

— С ними пытались поговорить? — спросил Джеймс, набрасывая плащ.

— Да, командор уговаривал капитана, но тот увидел, как приняли мамлюки первых сирийцев, и его решимость укрепилась. Их разоружили, но позволили идти куда хотят. Говорят, некоторые тут же перешли на сторону врага.

— И сколько у нас осталось людей?

— Командор сказал, примерно тысяча.

— Боже! А что капитан?

Маттиус хмыкнул:

— Приподнял полы плаща и побежал за остальными. — Он кивнул на дверь: — Пошли, мы нужны командору.

На внешней стене командор осыпал проклятиями цепочку сирийцев, спускающихся вниз по крутому склону. Он повернулся к подошедшим рыцарям:

— Посмотрите на этих ублюдков! Вероломные трусы!

Находившиеся при командоре рыцари и сержанты хмуро наблюдали за исходом сирийцев. Джеймс понимал, что теперь против Бейбарса им не выстоять. Крепость большая, а защитников осталось очень немного.

— Может быть, нам обучить крестьян и их домочадцев? — предложил Маттиус. — Не так уж трудно заряжать метательные машины.

Командор устало вздохнул.

— Они не воины, брат. Мы только отвлечем своих людей, чтобы присматривать за ними во время сражения. Кроме того, крестьяне тоже начали уходить вместе с сирийцами. Остановились, только когда я сказал, что женщин и детей мамлюки непременно продадут в рабство. Бейбарс не столь великодушен, как они думают. Трусливые дураки.

— Прошу прощения, командор.

— Чего тебе, сержант?

Юноша замолк.

— Говори же, мальчик.

— Может быть, нам… хм… я подумал, может быть, если, конечно, вы…

— Ну давай же, давай.

Сержант вздохнул.

— Может быть, нам одеться как сирийцы и уйти вместе с ними? Ведь без их помощи мы все равно не сможем оборонять крепость.

Остальные сержанты с надеждой посмотрели на командора.

— Что ты мелешь?! — прорычал командор. — Сдать Сафед врагу? Никогда! — Сержант заморгал и опустил голову. Командор с трудом умерил гнев. — Мамлюки нас быстро распознают. Мы не умеем говорить на языке неверных.

— Некоторые могут, — подал голос один из рыцарей. — Джеймс может говорить на их языке почти так же хорошо, как они.

— Я никому не позволю уйти отсюда! — повторил командор, свирепо глядя на рыцаря.

— Но один или двое могут проскочить, — настаивал тот. — Проберутся к великому магистру Берару в Акру. Он пошлет подкрепление.

— Берар не сможет собрать за пару недель тысячу, — возразил командор. — А если даже сможет, им придется пробиваться к нам через сарацин.

Наступило молчание.

— Я думаю, у нас осталось две возможности, — произнес наконец Джеймс, нарушив тягостную тишину. Все повернулись к нему — командор, рыцари, сержанты. — Либо мы будем сражаться без всякой надежды победить, либо начнем переговоры о сдаче. — Джеймс бросил взгляд на лагерь мамлюков, освещенный факелами и кострами. — Я не страшусь смерти, командор, но и не чувствую себя готовым отправиться в рай, когда в этом мире осталось еще так много дел.


Сафед, Иерусалимское королевство

22 июля 1266 года

Командор долго отказывался вести любые разговоры о сдаче. Он глубоко переживал предательство сирийцев и слышать не хотел ни о каких компромиссах. Но большинство рыцарей согласились с Джеймсом, и на рассвете, когда снова подсчитали количество оставшихся воинов, командор уступил. Джеймс вызвался идти в лагерь мамлюков для переговоров о капитуляции. Командору это не понравилось, но другого выхода не существовало.

После заутрени Джеймс направился к потайной двери. Следом конюх вел оседланного коня. Рядом шли командор и два рыцаря.

— Ты хорошо подумал, брат? — спросил командор. — Они могут тебя убить, как только увидят.

— Надеюсь, успею сказать несколько слов по-арабски, — спокойно ответил Джеймс.

— Тебе не нужно этого делать, брат.

Они обернулись. По проходу к ним спешил Маттиус вместе с невысоким костлявым сирийцем.

— Это Лео. — Маттиус перевел дух и показал на сирийца. — Он пойдет вместо тебя.

Джеймс покачал головой, рассматривая воина. Крючковатый нос, усы, борода. Неужели он вызвался сам, или Маттиус ему заплатил?

— Я уже принял решение, брат.

— И я тоже принял, — решительно ответил рыцарь. — Я не хочу несколько дней любоваться твоей головой, насаженной на копье. Так будет спокойнее. Лео — сарацин, но предан нам. Верно? — Он хлопнул сирийца по плечу.

— Да, сэр, — подтвердил сириец низким глубоким голосом, странным для человека такого хрупкого сложения. — Я не согласен с поступком моих соплеменников и благодарен за возможность как-то загладить их вину.

Джеймс собрался возразить, но командор его оборвал:

— Зачем без нужды рисковать, брат? Пусть отправляется Лео.

Он вручил сирийцу свиток с условиями сдачи Сафеда. Тот вскочил на коня и поскакал в лагерь мамлюков. Когда рыцари вернулись на стену, им сообщили, что Лео уже повели к шатру султана. Теперь оставалось только ждать.

Время шло. Джеймс не отрывал глаз от склона холма. Командор ходил по проходу, Маттиус барабанил пальцами по парапету. Миновал час с тех пор, как Лео ввели в шатер султана.

Джеймс показал Маттиусу на семьи беженцев, сгрудившихся на внутренней территории.

— Ты думаешь, он их отпустит?

— Для мамлюков женщины и дети — самая ценная добыча, какая есть в Сафеде. Я бы удивился, если бы он их отпустил.

— Я тоже, — произнес Джеймс с печалью.

— Вот он! — крикнул один из рыцарей.

Все подбежали к парапету. К крепости приближался Лео.

— По крайней мере его отпустили, — пробормотал Маттиус. — Уже хорошо.

Вскоре сириец поднялся на стену. Джеймс обратил внимание на его бледность. Он слегка покачивался.

— Что? — спросил командор.

Лео поклонился:

— Султан Бейбарс согласился на ваши условия. Если вы сдадите Сафед, он даст вам свободу. Всем тамплиерам будет позволено возвратиться в Акру. Остальные также смогут вернуться в свои дома. Он дает вам этот день для подготовки. Если согласны, то сегодня вечером выходите. Остальные воины и крестьяне будут ждать в крепости, пока туда не прибудут мамлюки.

— Все оказалось проще, чем я думал, — хмуро проговорил командор.

— Это безумие, — возразил один из рыцарей. — Разве можно верить слову изверга?

— Конечно, нет, — согласился Маттиус, — но, как сказал Джеймс, лучше быть узником, чем трупом. Надо использовать возможность. А если мы останемся здесь, то просто отсрочим неизбежное.

— Султан хочет быстрой победы, командор, — подал голос Лео. — Он сказал, что ему наплевать на горстку варваров с Запада. — Сириец пожал плечами, как бы извиняясь. — Для него важно освободить крепость, а потом разрушить до основания.

— Вот это действительно варварство. — Командор провел рукой по ровным камням парапета. — Разрушить возводимое годами. Да им и не удастся.

— Хотите, чтобы я вернулся к султану с вашим ответом? — спросил Лео.

Командор поднял глаза. Посмотрел на Джеймса и Маттиуса, вздохнул.

— Поезжай. Передай мое согласие, и пусть так и будет.


Стены и башни Сафеда розовели в закатном солнце. Капелланы ходили перед тамплиерами, бормоча молитвы и освящая их крестным знамением. Крепость, символ Божьей силы, больше не могла сдерживать докатившийся до ее стен вал войны. Святой Георгий потерпел поражение. Теперь Сафед принадлежал Бейбарсу, хотя рыцари позаботились, чтобы ему здесь ничего не досталось. Воду в хранилищах отравили, поместив туда тела христиан, переброшенных мамлюками через стены. Запасы пищи и зерна испортили или предали огню, пылавшему сегодня целый день. Кузнецам и каменщикам велели сломать оружие. Они разобрали метательные машины, били молотками по мечам до тех пор, пока лезвия не согнулись, порубили луки. Остался лишь камень и испуганные крестьяне.

К Джеймсу подошли несколько юных сержантов.

— Сэр рыцарь, — прошептал один, — как мы доберемся до Акры без коней и провизии?

— Туда пути около сорока миль. — Джеймс похлопал по бурдюку на поясе и улыбнулся. — Вода у нас есть. А без остального можно обойтись.

Сержант кивнул, немного успокоившись.

— Аминь, — произнесли все хором. Капелланы закончили молебен.

Вперед вышел командор. Встал перед рыцарями и сержантами.

— Будьте крепкими, люди. Не сгибайте голову перед врагом. Покажите сарацинам, каковы воины Христа. Смотрите им в глаза с достоинством, сознавая, что придет день расплаты. Ищите утешение в вере. — Он на мгновение задержал глаза на крепости. — Пошли.

Тамплиеры двинулись к воротам. Джеймс и Маттиус следовали за командором. У подножия холма их встретили.

В лагере мамлюки молча следили за ними, сложив на груди руки. Их свирепые взгляды вызвали у Джеймса легкий озноб. Тамплиеров повели между рядами шатров и крытых повозок до площадки, окруженной воинами в золотистых плащах. Джеймс увидел полк Бари, отборных воинов султана. Среди них выделялся один, высокий, крепко сложенный, с короткими каштановыми волосами, тронутыми сединой, и холодными голубыми глазами. Джеймс на мгновение встретился взглядом с Бейбарсом, но и этого было достаточно, чтобы сжалось сердце. За рыцарями с интересом наблюдал старик в потертом халате, сидевший на корточках у ног султана. Бейбарс сказал что-то воину рядом.

Тот вышел вперед и рявкнул на превосходном латинском:

— Сложить оружие.

Командор удивленно посмотрел на него:

— Но в условиях не говорилось о разоружении.

Воин повторил приказ.

— Может быть, выполним их требование? — сказал Джеймс. — Чем скорее нас отпустят, тем лучше.

Командор вроде хотел возразить, затем махнул рукой:

— Ладно.

Он отстегнул меч и аккуратно положил на землю.

Рыцари и сержанты последовали его примеру. Мамлюки быстро собрали оружие. Затем Бейбарс подозвал кивком другого воина. На этот раз он говорил достаточно громко, чтобы Джеймс мог услышать.

— Отправляйся туда с людьми. Рыцари наверняка уничтожили все ценное, но все равно крепость обыщите. Потом убейте сирийцев, не принявших мое предложение. А женщин и детей сюда.

Джеймс в ужасе посмотрел на султана и крикнул на арабском:

— Ты же дал слово!

Бейбарс оглядел толпу. Его глаза остановились на Джеймсе.

— Не оскверняй своими устами язык моего народа, христианин.

— Что он сказал? — спросил командор.

— Нас обманули, — ответил Джеймс.

Воины полка Бари расступились пропустить мамлюков с цепями и ручными кандалами. Рыцари беспокойно задвигались, некоторые начали выкрикивать проклятия. Один молодой сержант бросился бежать. Джеймс крикнул ему:

— Остановись!

Но объятый ужасом юноша не внял предупреждению. Ему удалось сделать всего несколько шагов. Затем сержанта схватили, сбили с ног, и он затих. Когда мамлюки отошли, Джеймс стиснул зубы. От юноши остались окровавленные обрубки. Они отсекли ему обе руки, пронзили во многих местах тело и снесли голову. Джеймс начал беззвучно молиться.

Мамлюки поставили рыцарей на колени, сорвали с них мантии, кольчуги и нижние рубахи. Кольчуги разобрали как трофеи, остальное бросили в огонь. Затем их заковали в цепи.

Бейбарс дождался, когда закончится возня с кандалами, затем вышел вперед. Посмотрел на Джеймса.

— Да, христианин, я не сдержал слова, но предлагаю вам выбор. — Он замолк, затем кивнул, убедившись, что рыцарь понял. — Переведи своему командору мои слова.

Джеймс сразу понял, что это конец, но заставил себя выслушать султана с поднятой головой.

— Переведи, Джеймс, — проговорил командор. — Случилось то, чего я боялся? Нас отвезут в Каир на рынок рабов?

— Нет, нас не сделают рабами, — произнес Джеймс, не отрывая глаз от Бейбарса. — Султан предлагает выбор. — Он говорил громко, чтобы слышали все. — Либо мы отказываемся от Христа и принимаем ислам, за что нам будет дарована свобода, либо остаемся христианами и принимаем мученическую смерть. Он дает нам ночь на размышление. А утром, если мы предпочтем не отрекаться от своей веры, нам отрубят головы.


У стен Сафеда, Иерусалимское королевство

23 июля 1266 года

Душная ночь обволокла тамплиеров. Первые несколько часов они стояли на коленях молча, каждый погружен в свои мысли. Рядом бормотали стражники, а из Сафеда доносились приглушенные крики. Там мамлюки резали мужчин, а женщин и детей загоняли в клети. Ближе к рассвету тишину разорвал голос командора:

— Пришло время.

Тамплиеры зашевелились, повернули к нему головы. Ярость покинула командора. Его голос звучал теперь хоть и хрипло, но спокойно.

— Да, пришла пора сделать выбор. Я уже принял решение, но мы — братья, и потому должны действовать как один.

Никто не произнес ни звука. Даже юные сержанты знали, какой это выбор.

— Двадцать лет прошло с тех пор, как я преклонил колени перед собранием капитула в Париже и был посвящен в рыцари-тамплиеры. За эти годы мне много раз случалось подвергать испытанию плоть, но никогда веру. Как, впрочем, и всем вам, братья, даже тем, кто никогда не носил рыцарскую мантию. — Сержанты постарше закивали. — Я не изменю своей клятве! — Голос командора дрогнул. — Не откажусь от Христа, даже если прикажет сам дьявол и вся его орда адова!

Рыцари и сержанты одобрительно забормотали.

— Мы с тобой, командор, — произнес капеллан. Он ласково глянул на испуганных юных сержантов. — Не страшитесь смерти, братья. В ней мы возродимся к новой жизни и получим воздаяние на небесах.

— А может, нам притвориться? — проговорил сержант дрожащими губами. — Скажем о согласии перейти в веру сарацин, а как доберемся до Акры, сразу отвергнем. Скажем об отказе от Христа, но в сердцах будем продолжать верить.

— Отказ от Христа, не важно: притворный или истинный — это чудовищное богохульство, — тихо произнес командор. — Для таких врата небесные заперты навеки. Мы не будем пресмыкаться перед врагом, а стойко примем судьбу и покажем сарацинам силу истинной веры. Плоть преходяща, дух вечен.

Сержант виновато опустил глаза.

После этого все почувствовали облегчение, даже те, кто пребывал в ужасе. Остаток ночи тамплиеры провели в молитвах и тихих беседах с близкими. Джеймс в отчаянии слушал, как рыцари рядом разговаривали с женами и детьми. Наконец вскинул глаза к постепенно светлеющему небу:

— Боже, как я сожалею!

Маттиус коснулся его плеча:

— О чем ты сожалеешь, брат?

Джеймс только сейчас осознал, что произнес эти слова вслух. Накрыл руку Маттиуса своей.

— О ненависти к собственному ребенку. Да, брат, я ненавидел сына за случившееся с моей дочерью, а себя — за эту ненависть. Я разорвал свое сердце пополам. Мне казалось, в тот день я потерял двоих детей. — Джеймс сжал руку Маттиуса. — Но это не так.

— Я не понял, Джеймс. Ты рассказывал, что твоя дочь утонула.

— Я был слишком эгоистичен. Решил отправиться на Святую землю для исполнения долга, сделать это и ради сына тоже, надеялся на его благодарность за это. Но я себя обманывал. Потому что на самом деле избегал долга перед сыном. Мне не следовало его оставлять. — Слеза стекла по щеке Джеймса, он стер ее кулаком. — Боже! Кто позаботится о моей семье?

Маттиус обнял его за плечи.

— Орден тамплиеров. О них позаботятся тамплиеры. — Он крепко обнял друга. — Не беспокойся.

Джеймс прислонился к груди рыцаря-гиганта, чувствуя себя беспомощным ребенком, и на несколько минут погрузился в судорожный полусон. Ему снилось, что отец ведет его за руку к озеру, где они будут ловить рыбу. Проснулся он с мокрыми щеками.

Перед рассветом брат Джозеф, самый пожилой капеллан, неуклюже проковылял на коленях к каждому тамплиеру по очереди, совершая соборование. Вместо масла для елеосвящения он использовал воду из бурдюка.

Когда первые лучи солнца коснулись вершин отдаленных гор, к тамплиерам явился Бейбарс со своими атабеками. Когда Джеймс объявил, что все тамплиеры выбрали смерть, ему показалось, что в глазах султана мелькнуло удивление и даже какой-то намек на уважение. Затем рыцарей, сержантов и капелланов, всего восемьдесят четыре человека, подняли на ноги, построили в колонну и вывели из лагеря, понукая медливших остриями сабель. Когда они достигли пустыря, всех снова заставили опуститься на колени.

Джеймс рассматривал воинов в золотистых плащах. Он ни разу не встречался со своим единомышленником в стане мамлюков, но знал по одежде, что среди этих людей его нет. Но все равно труд не пропал даром. Он прибыл на Святую землю совершить то, во что верил, и совершил ценой отказа от семьи и пожертвовав жизнью. Ему не дано увидеть результат, но, возможно, однажды увидят другие. На месте пролитой крови здесь вырастут цветы, и люди будут жить в любви и уважении друг к другу. Может быть, до этой поры доживет его сын.

И Джеймса вдруг охватило странное спокойствие.

— Будь ты проклят, иуда! — закричал Маттиус, пытаясь встать.

Джеймс быстро понял причину, приведшую друга в ярость. Неподалеку от Бейбарса стоял, наблюдая, как мамлюки готовят сабли, Лео, сирийский воин.

Маттиуса с трудом сдерживали четверо мамлюков.

— Я не предатель, — выкрикнул Лео. — Я в точности передал слова султана, как он их сказал, не ведая, что он нарушит обещание.

— А теперь стоишь рядом с нашими палачами?

— Я перешел в исламскую веру, — признался Лео. — Но ведь и вам дали возможность спасти жизнь. Вы сами выбрали смерть.

Маттиус заревел, как медведь в клетке.

— Перестань, брат! — взмолился Джеймс, более озабоченный расстройством друга, чем мамлюками, выстроившимися сзади с саблями в руках. Он схватил рыцаря за запястье. — Пожалуйста, Маттиус! Не умирай с такой яростью внутри. Лучше настрой душу на возвышенное!

Маттиус расслабился. Мамлюки его отпустили и отошли. Он встал на колени и закованными руками неловко вытер со щек пыль.

Когда Бейбарс приказал начать казнь, Джеймс посмотрел на друга:

— Я сожалею, брат, что мы так и не дошли до Иерусалима.

Маттиус хрипло рассмеялся:

— Что такое Святой город по сравнению с раем?

— Да пребудет с тобой Господь, мой друг.

— И с тобой.

Заработали сабли. Джеймс смотрел прямо перед собой на извивающуюся золотистой лентой реку Иордан и розовые горы на юге. Он впитывал в себя пейзаж, как путник последнюю каплю воды, перед тем как пересечь пустыню. Сабли легко справлялись с человеческой плотью. Экзекуция проходила почти беззвучно, лишь слабо похрустывали кости и хрящи да палачи негромко вскрикивали, отсекая очередную голову. В воздух поднялся тяжелый запах крови и мочи. Когда слетела голова командора, Джеймс закрыл глаза. Он начал думать о жене и трех дочерях в Шотландии, пытаясь взять с собой хотя бы частицу их образов. Храни их Господь. Еще два рыцаря пали, затем Маттиус. Джеймс представил сына в Париже, в белой рыцарской мантии. В этот момент порыв ветра рассеял смрад и принес запах китайских роз, взлохматил его волосы, охладил влажную кожу. Джеймс открыл глаза, улыбнулся и прошептал:

— Я горжусь тобой, Уильям.

В следующее мгновение над ним нависла сабля палача.

21

Таверна «Семь звезд», Париж

20 октября 1266 года

Гарин задумчиво наблюдал за длинными пальцами Адели. Как они дергают кружева его нижней рубашки. Блики света подрагивали на ее гибком обнаженном теле. Вот она наконец ее расстегнула, и пальцы начали блуждать по его груди. Через тонкие стены в комнату проникали звуки. Разговоры из соседних номеров, скверное пиликанье на фидели[22] внизу в гостиной. В номере справа мужчина протяжно застонал, следом раздался женский смех. В комнате Адели стоял крепкий сладковатый запах ароматических масел, но он не мог заглушить тяжелый дух эля, пота и пережаренного мяса, пропитавший все здание. Адель наклонилась медленно, по-змеиному, и поцеловала его в шею. А затем проделала дорожку из поцелуев к уху. Ее черные густые волосы упали ему на грудь.

— Почему ты так на меня смотришь? — прошептала она, опаляя теплым дыханием его ухо.

По позвоночнику Гарина пробежала мелкая дрожь. Он давно заметил эту странность. Вот так мягко и нежно Адель говорила только в постели. Но стоило ей одеться, как голос становился по-мужски хриплым.

Не дождавшись ответа, она вгляделась в его лицо.

— Ты странный.

— Что же во мне странного? — Гарина, как всегда, заворожили ее бездонные темно-голубые, почти фиолетовые, глаза.

— Не знаю, — пробормотала Адель. — Все остальные… ну те, кто платит, они не такие.

Прижавшись в Гарину обнаженной грудью, она начала стаскивать с него рейтузы.

Ее комната была больше, чем остальные в заведении, так что нашлось место для длинного стола в дальнем конце, за которым она священнодействовала, загородившись плетеной ширмой. На полках сзади находились шаровидные сосуды, кувшины и высокие глиняные бутыли. Об их содержимом Гарин узнал два месяца назад, когда зашел сюда впервые. Все эти емкости наполнялись травами и настоями. Помимо прочих талантов Адель обладала одним уникальным. В свои девятнадцать лет она уже слыла опытной знахаркой-целительницей.

Эта хозяйка некогда уважаемого пансиона в Латинском квартале оказалась первой женщиной Гарина, и он не переставал изумляться чуду, какое происходило с ним в ее постели. Гарин еще никогда в жизни не чувствовал такого умиротворения и спокойствия. Продажная женщина Адель стала для него и матерью, и сестрой, и еще кем-то. Он до сих пор не мог понять кем. В Париже Гарин прожил уже три месяца. За это время случились два события: короткая встреча с инспектором, давшим ясно понять, что путь к должности командора лежит через Святую землю, и нарушение обета целомудрия. Уезжая из Лондона, он надеялся начать здесь новую жизнь, избавиться от воспоминаний о дяде.

После гибели Жака ему дали в наставники пожилого рыцаря, редко покидавшего прицепторий. Гарин много упражнялся с мечом и побеждал на всех турнирах в Нью-Темпле. Но этого было недостаточно. Он уже начал входить во вкус. Заменить погибшего отца и братьев и восстановить былую знатность их семьи, то есть чаяния его матери и дяди, теперь стало для него главным. Он не знал, радоваться или сетовать, когда де Монфор поднял мятеж против короля. Принц оставил его в покое, но и на вознаграждение больше не приходилось рассчитывать. А ведь Гарин ни на секунду не забывал, что Эдуард обещал сделать его лордом. Не забывал и надеялся, хотя Жак погиб по вине принца. Юноша воображал великолепное поместье, слуг, конюшни и прочее. Отдельный дворец для матери. Но даже когда принц сбежал из заключения и одолел мятежников, надежды юного тамплиера не оправдались. Гарин решил сам добыть хорошую жизнь.

Переезд в Париж ничего не изменил. Инспектор прямо заявил, что пост командора можно заслужить, лишь проявив себя на войне. Гарин размышлял несколько недель. Он слышал байки о рыцарях, ставших вельможами в Палестине и имевших в подчинении целые города, рабов и даже гаремы. Но Заморские территории находились слишком далеко, и он испугался отправляться туда один.

Движения Адели стали быстрыми. Гарин стиснул зубы и ухватился за край соломенного матраца. Затем, чувствуя прилив непреодолимого желания, потянулся и захватил в горсть ее пахнущие жасмином волосы. Притянул к себе. Их губы слились в долгом поцелуе. Вообще ему нравилось дольше продлевать предвкушение, ласкать ее шею, грудь, наблюдать, как она чувственно выгибает спину, но сегодня терпеть было невозможно. Гарин перекатился на Адель и предался блаженству. Никаких страхов, никаких тревог. Мир за окнами перестал для него существовать, он полностью растворился в этой волшебной женщине.

Наконец Гарин порывисто задышал и обмяк. Примерно с минуту сознание оставалось совершенно чистым. Адель подождала немного, затем пошевелилась и выскользнула из-под него. Стала подниматься.

— Не уходи.

Гарин схватил ее плечо.

— Пусти, у меня дела.

Он не отпускал.

— Побудь со мной хотя бы еще чуть-чуть.

Адель вздохнула и легла на спину. Ее грудь мерно поднималась и опускалась. Гарин прижался к ней щекой. Это было так восхитительно.

За окнами темнело. Пора возвращаться в прицепторий.

Адель нежно пошевелила его волосы.

— Я хочу, чтобы ты не делала этого, — пробормотал Гарин.

— Чего?

— Встречалась с другими мужчинами.

Она промолчала.


Тауэр, Лондон

21 октября 1266 года

— Вы его видели хотя бы однажды?

— Да, милорд. В Каркасоне, примерно восемь месяцев назад. Людей собралось очень много, как на коронацию. — Филипп, молодой аристократ из Прованса, следил за рукой принца Эдуарда, поглаживающей золотистую грудку сокола. Принц примостился на краю стола, усадив птицу себе на запястье. Проникающие в узкое окно лучи солнца эффектно освещали сцену. Филипп в низком кресле ощущал неловкость. Рядом с рослым принцем он казался себе очень маленьким. Эдуарду исполнилось двадцать семь, и он сейчас находился в самом расцвете сил. Впечатляющий рост, худощавый, но мускулистый. Годы охоты, турниров сделали свое дело. А недавние битвы закалили еще сильнее. — Красивая птица, — нервозно произнес аристократ, не в силах переносить тишину.

Эдуард глянул на него.

— Это создание перешло ко мне от дяди, Симона де Монфора, после того как я убил его в Ившеме. — Он поднял руку, защищенную пухлой кожаной рукавицей. Сокол хрипло залопотал и захлопал крыльями. Зазвенели прикрепленные к лапе серебряные путы. Сокол вскрикнул еще пару раз, тряхнул перьями и успокоился, уставившись в пространство немигающими янтарными глазами. — Норовистая бестия.

Филипп метнул взгляд на дверь. Человек, который ввел его в эти тускло освещенные покои на самом верху Тауэра, по-прежнему стоял там. Его уродливое, в оспинах, лицо не выражало никаких эмоций.

— Есть какая-то особая причина, почему вы пожелали знать о представлении Пьера де Понт-Экве, милорд?

— Я слышал прошлым вечером ваш разговор с моим отцом за столом. И заинтересовался.

Филипп кивнул, немного расслабившись.

— Кажется, слава этого трубадура ширится. Кроме вас, милорд, меня спрашивали о нем еще несколько человек. Однако боюсь, не смогу должным образом описать представление. Это надо видеть лично, хотя не каждому оно придется по вкусу. Я надеялся увидеть его снова, когда он будет выступать перед королем Людовиком в Париже, но, увы, боюсь, мой затянувшийся визит сюда не позволит это сделать.

— Расскажите о книге, — попросил Эдуард. — Она называется «Книга Грааля»?

— Да, — ответил Филипп. — На представлении он время от времени раскрывает ее и что-то читает. Именно из-за этой книги его обвиняют в ереси. — Молодой аристократ пожал плечами. — Впрочем, я никакого богохульства не заметил. Уверен, сам он не воспринимает содержание книги серьезно.

— Правда, что в этой книге упоминаются тамплиеры?

— Не прямо. Но каждый понимает, о ком идет речь, когда трубадур говорит о людях в белых мантиях с красными крестами в том месте, где сердце. Некоторые думают о его осведомленности об их тайных обрядах, потому что он когда-то был тамплиером, но его изгнали за какие-то прегрешения. — Филипп усмехнулся. — Не думаю, что кого-то действительно сильно занимает, о каких рыцарях он говорит на своих представлениях. Просто многие давно желали бы выставить тамплиеров на посмешище. Они такие гордые, ставят себя выше всех, но выражение «напился, как тамплиер» живет, не умирает. А их обет целомудрия! По слухам, они таскаются по шлюхам так же, как все остальные. Называют себя бедными рыцарями Христа, но все знают, сколько королевских сокровищ заперто в подвалах их церквей.

Филипп заметил, что принц помрачнел, и замолк. Прибыв в Лондон, он нашел Генриха сильно постаревшим и подавленным, совсем не таким, каким помнил по прежним визитам. Короля измучили болезни и невзгоды, выпавшие на его долю во время мятежа Симона де Монфора. Все это закончилось совсем недавно. Мятежники пали, их головы теперь красуются на Лондонском мосту. Придворные, почти не скрываясь, говорят о королевстве, которым правит не Генрих, а Эдуард. Теперь, близко увидев принца, Филипп поверил в правдивость таких разговоров.

— Когда именно трубадур будет выступать перед королем Людовиком? — спросил Эдуард.

— Через две недели. Вы намерены посетить представление, мой принц?

Эдуард бросил взгляд на Грача, стоявшего у двери, и слегка улыбнулся.

— Надеюсь, там будет присутствовать мой друг. — Он перевел взгляд на аристократа. — Вы можете удалиться, Филипп. Спасибо за уделенное мне время.

Филипп поспешно поднялся с поклоном.

— Это было для меня удовольствием, милорд.

Он вновь поклонился и направился к двери.

— Вы думаете, это предмет наших поисков? — спросил Грач, закрывая за ним дверь. — Та самая книга?

— Название такое же, и он сказал о содержащихся там очевидных намеках на тамплиеров. Слишком горячо, чтобы не замечать. — Эдуард подошел к окну и закрыл глаза, купая лицо в солнечном свете.

О тайной группе внутри ордена тамплиеров принц узнал шесть лет назад. Вначале от Грача, затем кое-что прояснил плачущий, напуганный Гарин. Грач немедленно занялся поисками книги. Жак де Лион рассказал племяннику очень немного, но все же кое-какие выводы удалось сделать. У «Анима Темпли» украли книгу, где изложены их тайные планы, которые, будучи раскрытыми, могут привести не только к гибели группы, но и самого ордена. Грачу не удалось узнать ничего ни о происхождении книги, ни о ее местонахождении. Но позднее Гарин выложил еще кое-что ценное. Оказывается, глава тайной группы находится в парижском Темпле. Он капеллан, и зовут его Эврар. Далее принц случайно нашел подтверждение существования «Анима Темпли». Просматривая в архивах Вестминстера записи Ричарда Львиное Сердце, он обратил внимание на одну строчку: «Я дал обет: пока живу, оберегать душу Храма». Эдуард имел намерение докопаться до «Анима Темпли», но мятеж и последующее пленение не позволили это сделать.

— Когда мне отправляться в Париж?

— Дня через два-три. — Эдуард повернулся, внимательно посмотрел на Грача. — В чем дело?

— Простите меня, господин, но я думаю, мы слишком много возлагаем надежд на эту книгу, как будто она имеет касательство к тайной группе в ордене тамплиеров. Может, никакой группы и нет. Ведь это все со слов сопливого щенка.

— Нет, это не вранье. У нас достаточно подтверждений слов Гарина. — Грач собрался возразить, но Эдуард поднял руку. — Что, по-твоему, я должен сделать? Совершить набег на парижский прицепторий и силой вернуть драгоценности? В Онфлере их взять было куда проще, но у наемников не получилось. Что же говорить о подвале глубиной десять ярдов и за железными дверями. — Эдуард говорил спокойно, но в его серых глазах поблескивала злоба. — Отец слабеет с каждым днем. Пора думать о коронации. Я хочу разобраться с тамплиерами сейчас, до того как стану королем. У меня был любимый дядя, которым я восхищался. Но он задумал отобрать у меня власть. Все кончилось тем, что я его убил, потом его руки, ноги и окровавленный торс скормили собакам там же, в Ившеме, а голову выставили на Лондонском мосту. Так неужели я позволю тамплиерам командовать? Я хочу вернуть свои драгоценности, Грач. И если для этого нужно забрать у них что-то ценное для обмена, это надо сделать.

Грач кивнул.

— Как я должен действовать?

— Думаю, пришло время нанести визит нашему молодому другу.

— Гарину? — Грач поморщился. — Он летом переехал в Париж.

— Значит, ему будет проще нам помогать. Поезжай туда, Грач. Нельзя надолго оставлять эту птичку без присмотра. — Эдуард погладил грудку сокола. — Пусть не забывает своего господина.


Темпл, Париж

21 октября 1266 года

— Зачем ты так напрягаешь руку?

Саймон сосредоточенно махал фальчионом, стараясь делать это плавно, как показывал Уилл. Неожиданно меч вырвался и со свистом врезался в тюк с сеном. Уилл успел вовремя пригнуться.

— Боже правый! — Саймон схватился за голову. — Уилл! Извини!

— Все в порядке. Просто тебе надо больше упражняться. — Уилл перевел дух и пошел за мечом.

— Нет, все бесполезно.

К Саймону робко приблизился мальчик, помощник конюха.

— Сэр! Я не могу найти щетку для чистки коней.

— Она в кладовке, — ответил Саймон, — на второй полке. Там, где ты в последний раз ее оставил.

Мальчик покраснел.

— Спасибо, сэр.

— Ты уже стал сэром? — Уилл с улыбкой посмотрел на друга.

— Да, в конюшне я настоящий лорд. — Саймон двинулся к тюкам с сеном в углу. — Давай отдохнем, а? — Он потер запястье. — Наверное, я повредил руку.

Уилл засмеялся.

— Ты не получаешь от этого удовольствия, да?

Саймон тяжело опустился на тюк.

— Я не гожусь тебе в напарники, разве не видишь?

Уилл сел рядом.

— Но мне не с кем упражняться. Робера и Гуго я просить не могу. Они теперь рыцари, у них нет времени. А Эврар не позволяет мне ходить на турнирное поле. Да я и не хочу. Там все сержанты моложе меня. Я вполне мог быть их наставником! — Уилл потер обветренные руки.

Последние месяцы все в прицептории занялись сбором урожая и подготовкой к зиме. Чистили хлева и амбары. Фрукты лежали готовые к производству вина и джемов. Выловленную в прудах рыбу высушили и посолили, мед собрали из ульев. Теперь наступил короткий период между осенью и зимой, когда можно перевести дух. Эврар купил для прицептория пачку книг и поручил Уиллу их снова переплести. Уилл часто уходил работать в сад. Сидел, штопал разорванную книгу, осторожно орудуя иглой. Его навещали Саймон и Робер, очень сочувствовавший Уиллу из-за задерживавшегося посвящения в рыцари. Рассказывал, как скучны собрания капитула, где кто-нибудь из братьев чуть ли не три часа распространяется относительно шва, которым портной должен зашивать дыры в его рейтузах. Гарин часто покидал прицептории и потому встретился Уиллу всего несколько раз. И слава Богу. Они оба никак не могли избавиться от неловкости.

— Насчет упражнений с мечом не тревожься, — сказал Саймон. — Ты прекрасно им владеешь. А я, чуть что, в обиду себя не дам. — Он почесал голову. — И тебя тоже.

Друзья встрепенулись, когда в конюшне мелькнул темный силуэт. Уилл не успел опомниться, как перед ним стояла улыбающаяся Элвин. В черном плаще, застегнутом красной булавкой в виде розы. Волосы свободно падали на плечи.

— Как ты здесь оказалась?

Элвин помрачнела, смущенная резким тоном Уилла.

— Захотела тебя увидеть.

Саймон не сводил с них глаз.

Уилл взял Элвин за руку, отвел подальше от входа, чтобы не увидели со двора.

— А сюда-то как попала?

Она снова улыбнулась.

— Прошла через вход для слуг. Но ты не беспокойся, меня никто не заметил. — Элвин накинула капюшон, спрятавший волосы и большую часть лица. — Остановила сержанта, спросила, где найти тебя. — Она засмеялась и сбросила капюшон. Оглядела конюшню, принюхалась. — Как вы переносите этот запах?

— Так пахнут лошади, — сказал Саймон, поднимаясь с тюка.

Элвин повернулась к нему с улыбкой:

— Ты, конечно, Саймон. Я видела тебя пару раз в Лондоне, когда жила в Нью-Темпле. Уилл сказал мне о твоем приезде.

— Неужели? — Саймон удивленно посмотрел на Уилла.

— А я Элвин.

Саймон окинул ее взглядом.

— Я так и подумал, что это, должно быть, ты.

Примерно с минуту все молчали.

— Значит, ты не рад меня видеть, — проронила наконец девушка, бросив на Уилла лукавый взгляд.

У него сразу же все напряглось внизу живота. И так всегда. Стоило ей посмотреть на него вот так, и все внутри мгновенно превращалось в огненную массу.

— Почему не рад? — пробормотал он. — Конечно, рад. Но если тебя поймают, винить будут меня. — Саймон тем временем взял швабру и начал чистить стойло. — Тебе нельзя сюда приходить. Это слишком рискованно.

Элвин вздохнула.

— Я бы не пришла, если бы приходил ты. А то даже на записки отвечаешь через одну. — Выражение ее лица стало серьезным. — Я думала, мы друзья, Уилл.

— Мы и есть друзья. — Уилл оперся спиной о стенку, скрестил руки на груди.

— В любом случае, если меня кто-то увидит, я скажу, пришла навестить могилу дяди.

— В конюшне?

Элвин усмехнулась.

— Скажу, спрашивала у тебя дорогу на кладбище.

— Эврару только дай повод, и он еще на год отложит посвящение. Ты это знаешь, Элвин. Конечно, я очень хочу тебя видеть, но не могу. Пока. Вот стану рыцарем…

— Сколько раз ты уже говорил это. На нашей последней встрече сказал о намерении поговорить с инспектором насчет посвящения. Ну и как? — Нетерпеливым жестом Элвин отбросила волосы назад.

Уилл прочертил носком башмака круг в пыли на полу.

— Инспектор не захотел со мной разговаривать.

Он врал. После ссоры с Эвраром он так и не выполнил свою угрозу. Не пошел к инспектору. Не смог. Ведь отец думает, сын стал рыцарем. Как же будет выглядеть, если Уилл заявится к нему в сержантской тунике? Придется признаться во лжи. Но можно ли после этого рассчитывать, что отец примет его с распростертыми объятиями?

— Послушай, — сказала Элвин, подходя ближе, — я скопила кое-какие деньги из жалованья королевы. Хочу отправиться на Святую землю. Ты же знаешь, это моя мечта. В следующем году у меня будет достаточно, чтобы хватило на нас двоих. Лишь бы Эврар представил тебя к посвящению.

Саймон продолжал возиться в стойле.

Уилл никак не мог принять это трогательное предложение. Он хотел отправиться на Святую землю как рыцарь, а не простой пилигрим. И единственное, что интересовало его там, — встреча с отцом. Потом можно будет подумать о женитьбе на Элвин. Не раньше.

— Спасибо, — сказал он, — но прежде нужно добиться у Эврара согласия на посвящение. — Он выдавил из себя улыбку. — А потом что-нибудь придумаем.


Темпл, Париж

24 октября 1266 года

— У нас не так много времени.

— Я подвел тебя, брат, прости.

— В этом нет твоей вины, Хасан. — Эврар перестал мерить шагами солар. — Задача оказалась не из легких.

— У меня встречались и потруднее. И я справлялся с ними не за три месяца, а быстрее. — Хасан пригладил рукой свои черные волосы. — Трубадур останавливался под своим настоящим именем только на двух или трех постоялых дворах. Чаще всего он называл выдуманные имена. Неужели он ходит лесными тропами? Потому что на дорогах его никто не видел. И о моей охоте на него он знать никак не мог. Я действовал осторожно.

— Не сомневаюсь.

— Следовало, конечно, задержаться и поискать еще, но я опасался прибыть сюда после него.

— Ты правильно сделал, что вернулся. Конечно, тебе не повезло, но у Пьера де Понт-Экве определенно есть причины остерегаться. — Эврар сел рядом с Хасаном у окна. — Брат Жиль посетил нас недавно, чтобы окончательно договориться. Никола де Наварр отправится с группой рыцарей во дворец. Они намерены арестовать трубадура перед выступлением, тогда у него наверняка при себе будет «Книга Грааля». Мы должны добыть ее раньше, или потеряем книгу навсегда. — Эврар покачал головой. — Я попросил у инспектора позволения изучить ее, но Пьера вместе с книгой заберут доминиканцы. Наши рыцари нужны, чтобы уговорить короля не вмешиваться.

— Я собираюсь следить за южными воротами и захватить Пьера, когда он войдет.

— В ближайшие пять дней трубадур может прибыть в любое время, а ты, если будешь слоняться у ворот, способен его спугнуть. К тому же ворота на ночь запирают. Так что Пьер войдет в город днем, когда на улицах будет много народу. Нет. Нам нужно сделать все быстро и тихо.

— Может быть, мне попытаться прихватить его где-нибудь во дворце?

— Король никогда не испытывал восторга от чужестранцев, Хасан. — Эврар помолчал. — Но меня, надеюсь, примут там любезно. Из-за книг, которые Людовик очень охотно купил бы для своей коллекции. Я могу явиться во дворец с предложением королю какого-нибудь интересного манускрипта. А там…

— Что там, брат? — прервал его Хасан. — Как ты отберешь у трубадура книгу? Украдешь? Но это невозможно сделать незаметно. Применишь силу? Но ведь ты уже больше двадцати лет не брал в руки оружие.

Эврар молча подошел к столу, вылил из кувшина в кубок остатки вина. Повернулся к Хасану.

— Разве так уж важна моя жизнь или твоя, брат? Придет время, и мы оба умрем. Но наше дело должно жить. — Эврар поежился. — Мы обязаны спасти его, чего бы это ни стоило.

— А твой сержант? — тихо спросил Хасан. — Может быть, во дворец послать его?

— Я с ним об этом не разговаривал, — резко проговорил Эврар, ставя кубок на стол.

— Но ты собирался, брат.

— Да, — согласился Эврар, — собирался. А потом подумал и решил, что он пока не готов.

— Как тогда быть? — пробормотал Хасан.

— Мне нужно свежее вино.

— Я принесу.

— Нет, — сказал Эврар, направляясь к двери. — Пойду сам, подышу свежим воздухом.

Дверь за капелланом закрылась. Хасан медленно подошел к шкафу, пробежал кончиками пальцев по дереву. Оглядел погруженную в полумрак комнату. Ведь у него никогда не имелось своего дома. За год до рождения Хасана орды Чингисхана вторглись в Хорезм, самое могущественное ханство в мусульманском мире. Его родители были вынуждены бежать. Хасан с младенчества кочевал с остатками хорезмской армии по северной Сирии. Отец воспитал его воином, внушил ненависть к завоевателям. Но у Хасана она не оставалась такой острой, ведь он никогда не жил в стране, которую они потеряли.

Хорезмцы перебивались как могли. Что-то выращивали на земле, служили наемниками. А двадцать два года назад султан Египта Айюб призвал их, чтобы изгнать из Палестины франков. Хасану тогда исполнилось девятнадцать. Он пошел с войском в десять тысяч сабель в поход на Иерусалим. В пути его отец и остальные мечтали об отмщении. После Иерусалима планировалось выступить вначале против монголов, а затем и против самого Египта. Хорезмская армия прошла по Иерусалиму как чума, оставив после себя горы трупов. Тысячи христиан ринулись из города к побережью, но отец Хасана приказал поднять над крепостью флаги рыцарей-франков, и многие из бежавших христиан возвратились, поверив в спасение. Хасан видел, как они входили в город, похожие на овечью отару, которую гонят на бойню. Их истребили всех до одного, включая женщин и детей. В довершение хорезмцы разграбили храм Гроба Господня и перерезали там всех священников. Выжил лишь один, спрятавшись под мертвыми телами.

Злодеяния, какие в тот день совершил Хасан, искупить невозможно. Хотя он с тех пор каждый день просил Аллаха о прощении. Опьяненные победой хорезмцы направились в Хербию, где соединились с армией мамлюков под водительством эмира Бейбарса. Хасан остался в Иерусалиме. А вечером, оцепенело блуждая по разоренному городу, он встретил Эврара. И капеллан объяснил ему, в чем смысл жизни.

Возвращаясь на Запад, Эврар взял с собой Хасана. Затем научил бывшего хорезмского воина, сарацина, как можно изменить мир. Хасан всем существом был предан «Анима Темпли». Выполнял любые задания. Собирал нужные сведения, добывал документы, разгадывал тайны. Всегда в пути, всегда в тени, ночевал где придется. Если надо, в конюшне, а то и в поле. И лишь иногда вдруг задумывался: а наверное, неплохо иметь хотя бы вот такую комнату, принадлежащую только тебе. Давным-давно в Сирии у него была женщина. Может быть, есть и дети, которых он никогда не видел. Хасан так и не понял, от какой жизни тогда отказался.

Дверь отворилась. Вошел Эврар с кувшином.

— Чертовы слуги вместо гасконского вина пытались налить какой-то мочи.

Хасан заметил, что капеллан повеселел. Его движения стали резкими, стремительными.

— Что-то случилось?

Эврар скривил губы в улыбке:

— Мне пришла в голову интересная мысль.

22

Королевский дворец, Париж

27 октября 1266 года

Присев на кровати, Элвин оглядела пустую опочивальню, которую делила с горничной по имени Мария, и вытащила из кармана находку. Подняла повыше, чтобы полюбоваться на полном свету блестящей кремовой поверхностью. Она нашла эту жемчужину сегодня утром, когда прислуживала королеве. Драгоценный шарик закатился в желоб между плитками пола в спальне. Видно, оторвался от платья. Пока королева вертелась перед серебряным зеркалом, придирчиво рассматривая устроенное Элвин сложное переплетение локонов, та незаметно подобрала жемчужину. Она не считала это воровством, помилуй Боже! На платье из венецианской парчи было нашито больше сотни точно таких же жемчужин. Отсутствие одной никто не заметит.

Под кроватью у Элвин стояла длинная деревянная шкатулка, украшенная серебряными цветами. Она увидела ее на рынке год назад и очень захотела купить. Копила деньги два месяца, наведывалась к торговцу, беспокоилась, на месте ли шкатулка. Это была единственная роскошная вещь, какую Элвин себе позволила. Все остальные деньги откладывались для путешествия на Святую землю. Страсть, возникшая еще в детстве, так и не угасла. Девушка как завороженная слушала рассказы аристократов, побывавших на Святой земле. Они, разумеется, беседовали с королевой, но Элвин при разговорах присутствовала. Никто из слуг не понимал этого. Ведь речь шла не о паломничестве. Тогда что же, спрашивается, ей там делать? Элвин не могла объяснить словами. Просто некая сила внутри упорно тянула ее на Восток. В это время года, когда башни дворца окутывал холодный туман, тяга становилась особенно сильной.

Она достала шкатулку, сняла с шеи цепочку с маленьким ключиком. Мягкий щелчок, и крышка плавно поднялась. Внутри имелось несколько отделений. Торговец сказал, что шкатулка предназначена для специй, но Элвин хранила здесь свои сокровища: малиновую ленту со свадебного платья подруги-горничной, перо белой голубки, найденное в дворцовом саду, старинную золотую монету, вытащенную из грязи на берегу реки. В другом отделении лежал завернутый в лоскуток синей материи высушенный цветок жасмина. Подарок Уилла. Сокровища Элвин представляли ценность только для нее одной. Жемчужина станет исключением, но ей трудно было от нее отказаться.

Еще ребенком в Поуисе она собрала похожую коллекцию, но попроще. Для каждого предмета придумала романтическую историю. Камешек в голубую крапинку являлся даром дочери султана отважному рыцарю. Обточенная водой красивая деревяшка оторвалась от кормы корабля, разбившегося у берегов Аравии. Коллекция скрашивала унылую жизнь, помогала скоротать долгие зимние вечера, когда единственными звуками в доме оставались завывания ветра за окном. Прошли годы, она покинула Поуис, ее жизнь изменилась, но пристрастие к «сокровищам» осталось.

Элвин положила жемчужину рядом с золотой монетой, заперла шкатулку, запихнула под кровать. Только начала надевать на шею цепочку, как дверь распахнулась и в опочивальню вбежала раскрасневшаяся Мария, невысокая светловолосая девушка примерно шестнадцати лет.

— Вот ты где! А я тебя всюду ищу.

— Что случилось? — Элвин опустила цепочку под платье.

— Там человек стоит у ворот для слуг, хочет тебя видеть. — Мария заулыбалась. — Мальчик-посыльный сказал, что он из Темпла.

— Из Темпла? — Элвин развязала передник. — Ты уверена?

— Да. — Мария хихикнула. Взяла у нее передник, аккуратно положила на кровать. — Это твой кавалер?

— Не знаю, — ответила Элвин, расправляя платье цвета слоновой кости.

— Расскажи, чего таишься. — Мария схватила Элвин за руки. — Собираешься замуж, да?

— Не скажу. — Элвин засмеялась.

Мария отпустила ее руки и притворно надулась:

— А я тогда не расскажу тебе свой секрет.

Элвин молча улыбалась.

Мария вздохнула и села на кровать.

— Ладно, расскажу, хотя ты и не заслуживаешь. — Ее глаза заблестели. — Во дворце трубадур.

— Ты его видела? — Вместе со всей королевской челядью Элвин с большим интересом ожидала прибытия знаменитого Пьера де Понт-Экве.

— Видела. И он совсем не похож на дьявола, как говорили некоторые. Очень даже приятной наружности.

— У тебя все мужчины приятной наружности.

— Да, — искренне призналась Мария. — Но это глаза ищут разнообразия, а сердце желает единственного мужчину.

Элвин знала, о ком идет речь. Мария прикипела сердцем к подручному повара, жгучему брюнету Району из Галисии. Он об этом, кажется, пока не догадывался.

— Как же нам повезло! — Мария откинулась на подушку. — Мы увидим представление.

Элвин кивнула. Представление состоится через пять дней, и королева разрешила присутствовать на нем четырем своим горничным, включая Элвин и Марию. Правда, они будут скрыты тяжелой драпировкой, прикрывающей вход для слуг в боковой части большого зала, но это не важно.

Она поправила чепец.

— Как я выгляжу?

— Как девушка из стихов, которые ты мне читала. Очень красивая.

— Я пошла. — Элвин направилась к двери.

— Передай своему милому привет! — крикнула вслед Мария.

Элвин миновала повара с корзинкой овощей, двух дворцовых стражников в алых ливреях и вышла через ворота для слуг в вымощенный плитками проход. В одну сторону он вел к главным улицам, в другую — к реке. Интересно, почему Уилл пришел без предупреждения? На него это не похоже. Может, наконец решил признаться в чувствах? Размышляя подобным образом, Элвин направилась к реке. Вода у берега была сплошь покрыта листьями, сорванными с деревьев во время недавнего ненастья. Под дубом стоял одетый в черное старик, смотрел на реку. Элвин осмотрелась. Уилла нигде видно не было.

— Элвин.

Она повернулась и увидела, что старик направляется к ней. Ее сердце встрепенулось. Перед ней стоял наставник Уилла Эврар де Труа.


Таверна «Семь звезд», Париж

27 октября 1266 года

Адель осторожно пролистала ветхие пергаментные листы лечебника. Нашла нужный, проследила пальцем по списку составных частей снадобья. В небольшом очаге тлели поленья. Стоявший в комнате серый туман щипал глаза. Видно, где-то засорился дымоход. Из окна сквозь дырявую штору сочился грязный свет. С улицы доносился скрип повозок, храп лошадей. Перекрикивались люди, лаяли собаки, пронзительно кричали младенцы.

Сзади подошел Гарин.

— Пошли в постель.

Он прижался к ней, пробежал ладонями по прохладным полумесяцам грудей. Руки заскользили дальше вниз, к животу. Адель не оглядываясь поймала их.

— Мне нужно приготовить настойки. Иначе завтра на рынке нечем будет торговать.

Через ее плечо Гарин прочитал несколько советов из лечебника. «Прижимай к сгнившим зубам лягушку, и они снова станут здоровыми. Если младенец не берет материнскую грудь, намажь соски медом».

— Зачем тебе это?

— Что? — рассеянно отозвалась Адель, шаря глазами по полкам с травами.

— Делать снадобья. — Он прижался губами к ее шее, потерся носом. — Разве тебе мало того, что я плачу?

— Конечно, мало. — Она выскользнула из его объятий и направилась к полкам. Сняла две высокие глиняные бутылки. Повернулась, встретившись с хмурым взглядом Гарина. — Я с моими девушками зарабатываю совсем немного, едва хватает на жизнь. Ты же видишь, какая у меня комната. А дом? Его нужно ремонтировать, иначе он развалится и нам негде будет принимать гостей. Когда я только открыла заведение, оно было в квартале самым известным. Теперь моих гостей начали переманивать новые дома. — Адель тяжело вздохнула. Поставила бутылки на стол рядом со ступкой и пестиком.

Как бы огорчился отец, увидев, во что она превратила его постоялый двор. Ведь их заведение процветало, они жили богато. Потом отец умер, хозяйкой стала шестнадцатилетняя Адель, и количество гостей начало быстро сокращаться. Потому что в основном постоялый двор посещали священники и школяры, приезжающие в Сорбонну и окрестные коллегии. Они, видимо, сочли недостойным останавливаться в заведении, где управляет женщина. Пришло время, когда Адель не смогла больше содержать двор и платить налог. Хоть продавай дом. Но девушка решила начать торговлю единственным товаром, какой у нее имелся.

— Я бы вообще не стала заниматься этим, если бы могла прожить на свои снадобья.

— Чем «этим»? Ты имеешь в виду меня?

— Нет. — Она ласково провела ладонью по его щеке. — Всех, кроме тебя.

Гарин схватил ее руку. Адель осторожно освободилась и повернулась к столу. Он направился к постели. Рядом в куче лежала сваленная одежда. Сверху брошен небольшой бархатный кошель. Гарин приподнял его за тесемку, с тревогой осознавая, что кошель стал совсем легким. Когда-то он трясся над каждым пенни, полученным от принца Эдуарда. А тот выдавал их очень скупо. Теперь же почти все молодой человек истратил. Одна монета за другой прижимались к ладони Адели каждый раз, когда она открывала ему дверь. Он посмотрел на Адель, вытряхивающую в ступку маковые зерна. Прошелся глазами по ее нежной белой коже, сладостному закруглению бедер, темному треугольнику между ними, от которого у него перехватывало дыхание. А она, не обращая внимания, сосредоточенно толкла смесь. Фиалковые глаза напряженно-внимательны, углы рта опущены, лоб наморщен. Вот, значит, какой становится Адель, когда занимается интересным для нее делом. С ним в постели она вроде бы всегда нежна и весела, но это всего лишь игра. А ее истинное лицо проглядывает сейчас, и он единственный, кому она его показывает, самодовольно улыбнувшись, подумал Гарин. Они напоминали супругов, проживших в браке много лет. Жена занимается своим делом, а муж…

Нет, себя в этой роли Гарин представить не мог.

Когда она поднялась взять с полки очередную бутылку, он уронил кошель на пол и бросился к ней. Повернул к себе.

— Гарин!..

— Я ничего не могу с собой поделать. — Молодой рыцарь впился горячими голодными губами в ее шею. — Это от меня не зависит.

— Не надо, — выдохнула она.

— Надо, — пробормотал он ей в ухо.

Дверь с шумом распахнулась.

Гарин испуганно развернулся, остро ощутив свою наготу. Грач окинул их хитрым насмешливым взглядом.

— Вот, значит, каким занятиям предаются славные рыцари-тамплиеры. Неудивительно, что Иерусалим до сих пор в руках сарацин.

Гарин ринулся, толкнул Грача к двери.

— Уходи!

Грач перестал усмехаться. Отбросил ударом кулака руку Гарина, затем схватил его за горло и сильно сдавил.

— Я же предупреждал тебя, ты, жалкое дерьмо! Никогда не разговаривай со мной таким тоном!

— Отпусти его! — хрипло крикнула Адель, даже не пытаясь одеться.

— Пошла вон, шлюха, — рявкнул Грач, мотнув головой на дверь.

Гарин тем временем тщетно пытался вырваться из захвата негодяя.

Адель спокойно подошла к Грачу, блестя фиалковыми глазами.

— Я никуда из своего дома не пойду. А тебе, разбойник, сейчас придется очень худо.

— Ах это твой дом? — усмехнулся Грач.

Она вытянула шею и крикнула в раскрытую дверь:

— Фабьен!

— Не надо, Адель, — прохрипел Гарин, не сводя глаз с Грача.

— Почему не надо?

В коридоре раздался тяжелый топот, и вскоре в дверном проходе возник здоровенный слуга с хмурым лицом и густыми сросшимися бровями.

Грач отпустил Гарина.

Тот перевел дух. Посмотрел на Адель:

— Прошу тебя, оставь нас ненадолго одних.

Адель помолчала пару секунд, затем подала знак рукой слуге уходить. Тот скрылся. А она неспешно зашла за плетеную ширму, набросила на себя красный шелковый халат. С такими, как этот висельник, ей доводилось сталкиваться не раз. Коварными, жестокими подонками, в любую минуту готовыми пустить в ход кулаки. Направляясь к двери, она поймала взгляд Гарина.

— Я буду рядом.

Глядя ей вслед, Грач ухмыльнулся:

— У твоей потаскухи острый язычок. Но ты об этом, конечно, знаешь. — Он пытливо посмотрел на Гарина, поспешно натягивающего на себя рейтузы. — Стало быть, ты уже попрал все обеты, какие дал ордену. Давно не живешь в бедности и послушании, а теперь вот расстался с целомудрием. Молодец. А она ничего. Правда, когда молчит. — Грач посмотрел на закрытую дверь. — Я, пожалуй, ее тоже попробую.

— Нет! — выкрикнул Гарин.

Лицо Грача отвердело, но через секунду он рассмеялся. Хриплым, омерзительным смехом.

— Так ты в нее влюблен? Подумать только, гордый тамплиер влюблен в шлюху! Воин Христа питает нежные чувства к дешевой потаскухе! О, это будет веселить меня еще много дней.

Слова негодяя огнем полоснули по Гарину.

— Как ты меня нашел? — произнес он сквозь стиснутые зубы.

— Очень просто. Прошел за тобой от прицептория. Ты забыл об осторожности. А ведь если они узнают, чем ты здесь занимаешься, тебе придется несладко. А?

— Что тебе нужно?

Грач сел на кровать, сбросил грязные башмаки и принялся тереть костлявые черные ступни. Время его изрядно потрепало. Он выглядел пожилым, хотя был всего на десять лет старше Гарина.

— Наш господин поручил дело. Тебе и мне. — Грач улыбнулся, показав гнилые зубы. — Ты надеялся, что о тебе забыли, да?

Гарин не ответил, просто отвел глаза. Вид Грача вызывал у него тошноту.

— Помнишь, ты рассказывал господину о книге? Которую украли.

Гарин решил больше не перечить. Чем скорее Грач отвяжется, тем лучше.

— И что с ней?

— Похоже, мы знаем, где она, — ответил Грач, выковыривая между пальцами на ноге большой ошметок черной грязи. — Перед королем на День всех святых собирается выступить один трубадур. Так вот: мы думаем, книга у него. — Грач стряхнул грязь с пальцев на постель. — Кто такой Эврар де Труа?

— Капеллан прицептория. Возможно, дядя имел в виду его, когда упоминал главу тайного братства. Он наставник моего бывшего товарища из Лондона, Уилла Кемпбелла.

Грач нахмурился:

— Ты думаешь, Кемпбелл знает об «Анима Темпли»?

Гарин пожал плечами:

— Откуда мне знать?

Грач помрачнел.

— Придержи язык, когда со мной разговариваешь, мальчик. А то я его вырву и лишу твою шлюху удовольствия. Я тут порасспрашивал немного и узнал, что доминиканцы собрались помешать выступлению трубадура и заручились поддержкой тамплиеров. Ты заметил в последние несколько недель в прицептории каких-то необычных визитеров?

Прежде чем ответить, Гарин долго молчал.

— Да. Я видел доминиканца, а также Хасана, с которым был связан мой дядя.

— Так я и думал, — довольно отозвался Грач. — Хасан связан также и с капелланом. Наверное, он в этом тайном братстве вроде наемника. — Покряхтывая, Грач натянул башмаки и встал. — Капеллан, как считает наш господин, попытается добыть книгу у трубадура. Мы позволим ему проделать эту трудную работу, а потом отнимем книгу.

— Почему вы решили, что капеллан будет действовать именно так?

— Если ты сказал нам тогда правду, — Грач сделал несколько шагов к Гарину, — насчет невероятной ценности для них книги, то тамплиеры, несомненно, захотят ее вернуть. И будут продолжать хотеть, когда книга окажется у нас.

— Я рассказал лишь об услышанном от дяди. — Гарин замолк. — А если книгой завладеют доминиканцы?

— Это было бы неплохо. У них книгу добыть гораздо проще, чем из подвалов тамплиеров. — Грач хмыкнул. — Посмотрим, как пойдет дело. До представления трубадура ты будешь в прицептории нашими ушами и глазами. В ближайшие дни внимательно следи за капелланом и его другом сарацином. Если они добудут книгу у трубадура, немедленно извести меня.

— А чем будешь заниматься ты? — спросил Гарин.

Грач бросил взгляд на дверь и озорно улыбнулся:

— Составлю твоей милой компанию и буду ждать. Если все сделаешь как следует, получишь в награду поместье и титул лорда. Так сказал наш господин. И вот это. — Он вытащил кошель. Поднял так, чтобы Гарин мог его видеть. — Достань книгу, и будешь ездить на этой шлюхе целый год. — Он сунул кошель обратно в плащ и направился к двери. — Одевайся. Я спущусь вниз что-нибудь поесть. О наших планах поговорим, когда закончу.

Грач вышел за дверь. Через пару мгновений в комнату вошла Адель.

— Что случилось?

Гарин, весь красный от ярости, сорвал с ширмы свою рубашку.

Адель подошла, выхватила у него рубашку и уронила на пол, затем обвила руками его шею. Встала на цыпочки, поцеловала в губы.

Гарин вначале оцепенело стоял, затем медленно обнял ее и зарылся лицом в волосы, пахнущие апельсинами и какими-то пряностями. Теплый экзотический аромат напоминал ему о матери.

После смерти мужа леди Сесилии пришлось передать ордену тамплиеров свое имение в Лионе и переехать в Рочестер. Одной из немногих оставшихся у нее ценностей оставалась шкатулка с пряностями, которую она постоянно держала рядом с постелью. Если Гарин вел себя хорошо, леди Сесилия затевала с ним игру. Усаживала на кровать и заставляла закрывать глаза. Затем брала из шкатулки шепотки пряностей и подносила к его носу, чтобы он угадал. За правильный ответ позволялось слизнуть пряность с пальца матери. Он запомнил не столько вкус, сколько мягкий, игривый голос матери и ее нежные прикосновения.

Гарин резко отпустил Адель.

— Мне нужно одеться.

— Кто этот человек? — спросила Адель.

Он не ответил.

— Почему ты молчишь?

— Занимайся своими делами, черт возьми!

Фиалковые глаза Адели заблестели.

— Мне ничего не стоит выбросить отсюда вас обоих.

— Извини. Я просто… оставь меня одного на пару минут. — Гарин обернулся. — Пожалуйста, Адель.

Она кивнула и вышла за дверь.

Гарин надел рубашку, открыл мешок. На дне лежала смятая мантия, в пятнах. Белая материя, символ рыцарской чистоты. Сознание жгли слова Грача. «Подумать только, гордый тамплиер влюблен в шлюху!» Ведь порой он и сам так думал. Однако в постели с Адель Гарин забывал обо всем, кроме запаха, вкуса и ощущения этой необыкновенной женщины. Он даже иногда задавался вопросом, не отравила ли она его каким-то снадобьем, чтобы он приходил и приходил к ней — всегда голодный, ненасытный. Гарин встряхнул мантию, и на пол что-то выпало. Кожаная заплатка с глаза дяди. Он поднял ее, расправил потрескавшуюся кожу, приложил к глазу и посмотрел на себя в пыльное серебряное зеркало.

23

Королевский дворец, Париж

1 ноября 1266 года

Подняв юбки, Элвин легко переступила через грязь. Всю ночь шел дождь, и вокруг церкви было сыро. Сегодня это величественное сооружение казалось серым и заброшенным. Девушка спряталась под раскидистыми ветвями старого тиса напротив фасада и стала ждать, не сводя глаз с закрытых дверей.

Ей уже довелось несколько раз побывать внутри знаменитой Сен-Шапель.[23] Но первый запомнился особо. Элвин обнаружила это окруженное деревьями двухэтажное сооружение, прожив в Париже лишь два дня. Поднялась на крыльцо, приоткрыла дверь и… чуть не столкнулась с королем Людовиком. Она оцепенела от ужаса, ожидая страшного наказания, но король неожиданно улыбнулся и пригласил внутрь. Провел ее вначале по первому этажу, часовне для придворных. Элвин смотрела во все глаза, впитывая в себя великолепие убранства, монументальные витражи, яркие живые цвета стенной росписи, статуи, стоящие как живые у стен. На втором этаже, в своей личной часовне, он подвел девочку к мраморному алтарю, где лежал небольшой искривленный кусочек дерева. Своим глубоким, преисполненным благоговения голосом король поведал ей, что это привезенная из Константинополя частица тернового венца Спасителя, ради которой он и повелел построить церковь. «Это же вроде моих „сокровищ“, — изумилась Элвин, — где деревяшка на самом деле вовсе не деревяшка, а воплощение веры короля». Они вместе опустились на колени перед святыней и молились почти час. Элвин никогда еще не чувствовала такого благостного умиротворения, такой нежной теплоты, стоя на коленях на холодном каменном полу рядом с королем Франции. Она, в простом платье и белом переднике, и Людовик — в ярко-красном плаще, отороченном мехом горностая. Элвин едва осмеливалась дышать, боясь нарушить тишину, искоса поглядывая на монарха, прикрывшего глаза в молитве. Потом король, кажется, не отличал ее от других горничных, но для Элвин чудесные мгновения запомнились навсегда.

Элвин заволновалась, что очарование Сен-Шапель может задержать трубадура. Она уже четыре дня искала возможности встретиться с Пьером де Понт-Экве, но вокруг трубадура постоянно крутились хихикающие придворные дамы и любопытные вельможи. Эврар настоятельно наказал взять «Книгу Грааля» обязательно до представления. А оно состоится сегодня.

Большой зал уже подготовлен. На столах кувшины с вином и кубки, стены украшают флаги, горят факелы. Настоящий праздник в честь Дня всех святых. Вечером придворные вместе с приехавшими баронами присоединятся к королевской семье на особой вечерней службе в Сен-Шапель, после которой состоится представление, а затем пиршество.

В городе к прибытию трубадура относились по-разному. Многих простых людей, жаждавших его увидеть, разочаровало намерение Пьера выступить только перед королем. Священники из местных коллегий, подстрекаемые доминиканцами, призывали к запрету выступления. Людовик, истративший на этот вечер кучу денег, не желал его испортить и обмануть ожидания гостей, но, как узнала от королевы Элвин, втайне сожалел о приглашении Пьера к своему двору. В любом случае король заверил священников в готовности немедленно остановить представление, если заметит малейшее нарушение кодекса поведения.

«Пойди к нему в комнату, пока его нет, и возьми книгу. Это так просто», — говорила себе Элвин. Но не могла двинуться.

Кроме опасения быть пойманной, у Элвин имелись и другие причины оставаться на месте. Эврар, разумеется, всего не рассказал, но ее заинтриговало очевидное отчаяние капеллана и сам факт прихода к ней старого наставника. Она согласилась только при условии, что, получив книгу, он немедленно представит Уилла к посвящению в рыцари. Да, конечно, Уилл будет ей признателен, осуществится его мечта, но, помимо всего прочего, Элвин представляла себя героиней одного из романов, читаемых ею во множестве.

«К тому же трубадур, наверное, никогда не расстается с книгой», — убеждала она себя, пытаясь унять дрожь.

Наконец дверь церкви распахнулась. Вышли двое. Элвин замерла, наблюдая за ними из-под опущенных ресниц. Мария оказалась права. Пьер де Понт-Экве действительно хорош собой. Невысокий, худощавый, но держится с большим достоинством, как настоящий аристократ. Молодой человек с роскошными каштановыми волосами и красивыми голубыми, очень умными, глазами глянул на нее, и Элвин отвернулась.

— Надеюсь развлечь вас сегодня вечером, мой господин, — донесся до нее голос трубадура. Напряженный, глубокий, звучный. — И нижайше прошу вас передать мою благодарность его величеству за позволение увидеть личную часовню. Недаром ее называют одним из чудес света.

Его спутник быстро удалился, согнувшись под дождем, а Пьер зашлепал кожаными сапогами по грязи прямо к ней. Его голубые рейтузы и бархатная туника промокли. Элвин затаила дыхание.

— На берегу окутанного туманом озера стояла она, Джиневра. Ждала у своего жилища рыцаря Ланселота. — Пьер, улыбаясь, раздвинул ветви тиса. — Если тут можно укрыться от дождя, леди, то не позволите ли вы мне присоединиться к вам?

Элвин рассмеялась:

— Здесь тоже сыро.

Пьер внимательно рассматривал ее. Он был ниже ростом, но под его острым взглядом Элвин чувствовала себя маленькой.

— Тогда почему вы здесь стоите, мерзнете, когда есть возможность зайти под крышу?

Элвин не ответила.

— Вы горничная королевы?

Она удивилась. «Если он знает, кто я, то, может быть, ему ведома и моя цель». А если он колдун?

— Да, — отозвалась она, чувствуя, как бесследно исчезает ее уверенность. — А как вы узнали?

— Я поинтересовался, кто эта славная девушка, следующая за мной как тень. Как только я появился во дворце. Куда ни направлю шаги, вы уже там.

— Ах вот как. — Элвин совсем упала духом. Ей казалось, она действовала с большой осторожностью.

— Как ваше имя?

— Грейс.

— Оно вам чудесно подходит,[24] — сказал Пьер, его голубые глаза заблестели. — И вы захотели проверить правдивость рассказов обо мне? Написал ли мои романсы дьявол? И не злой ли я волшебник, стремящийся колдовскими хитростями соблазнить короля, чтобы он отвернулся от Бога?

— Нет. — Элвин заставила себя выпрямиться и посмотреть ему в глаза. — Поэт интересен мне своими стихами.

— Вот как? — Пьер задумчиво улыбнулся. Похоже, ответ Элвин его удивил. — У меня осталось немного времени перед выступлением, леди Грейс. Мы могли бы побеседовать о поэзии. Но в более сухом месте. Не откажетесь пройти в мои покои? — Он жестом предложил ей идти впереди него.

Элвин двигалась по дворцу опустив голову и боясь оклика. В коридорах царило оживление. Слуги, чиновники, придворные шли по своим делам. Она чувствовала на своей спине взгляд трубадура. Когда они поднялись на башню, где отвели покои Пьеру, ее сердце так сильно стучало в груди, что она испугалась, не вылетит ли оно наружу как птица. Он быстро оглядел пустой коридор, затем открыл дверь, предлагая войти. Элвин окинула взглядом скромную опочивальню. У стены стояли несколько сундуков, на кровати — небольшой вещевой мешок, полуприкрытый одеялом.

— Вид из окна компенсирует отсутствие роскоши.

Элвин повернулась.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он, показывая на лавку у окна.

Она бросила взгляд на Сену далеко внизу, такую же серую, как небо. Дальше весь город тонул в тумане.

Пьер сел рядом.

— Вы замерзли. — Он сжал ее руки и начал их растирать.

— Я обрадовалась, когда объявили о вашем выступлении во дворце, — сказала Элвин, наблюдая за медленными нежными движениями его рук. — Мне нравятся стихи. Я читала стихи Кретьена де Труа[25] и поэмы Арно де Мореля, но никогда не имела возможности спросить поэта, откуда он берет вдохновение.

— Вы это спрашиваете у меня, леди? — вроде бы удивился Пьер, поднося ее руку к губам. — Откуда я черпаю вдохновение?

Она кивнула, чувствуя его горячее дыхание на своей ледяной коже.

— Меня может вдохновить любой пустяк. — Пьер опустил ее руку и взял другую. — Шепот ветра, запах дождя на опавших листьях. — Он снова принялся согревать ее кисть своим дыханием.

— А стихи других поэтов вас не вдохновляют? — произнесла Элвин, осторожно освобождая руку и кладя ее на колени. — Я слышала, многие поэты черпают вдохновение из стихов приятелей.

— Такое бывает, но… — Пьер оперся назад, на оконную раму, полуприкрыв глаза, слегка покачивая головой. — Чаще вдохновение можно найти в древних сказаниях. Но мне, для того чтобы рассказать о любви, не нужно ничего. — Он улыбнулся. — Мои стихи написаны сердцем. — Пьер посмотрел на нее. — Вы довольны моим ответом, леди?

— А я слышала, что свои последние романсы вы откуда-то списали, — быстро проговорила Элвин.

— Что? — Глаза Пьера расширились. — Где вы это слышали?

— Кто-то сказал во дворце, — ответила Элвин, удивленная происшедшим в нем изменением. Исчезли вальяжность и томная поза. Он встревожился, как олень, почуявший охотника. — Кажется, горничная.

— И что именно эта горничная сказала?

— Что у вас есть какая-то книга, из которой вы читаете на представлениях. И эта книга вами похищена.

Пьер сильно сжал руку Элвин, заставив ее охнуть.

— Я не вор!

— Конечно, нет, — быстро ответила она, мотнув головой. — Я в этом уверена. Но такой слух ходит.

Он медленно отпустил ее руку, как будто опасаясь ее бегства.

— Я не вор. И не колдун, и не слуга дьявола.

Пьер подался вперед. Неожиданно он как-то скукожился, как будто из него выпустили воздух. Взгляд поблек, лицо сделалось унылым и вялым.

— Чужой успех не дает другим покоя. Зависть — самый страшный яд. Он проникает в сердца людей и превращает их в подлецов и негодяев. Полжизни я провел в поисках славы. И теперь, снискав ее, понял, что она мне больше не нужна. — Он посмотрел на Элвин. — Да, «Книга Грааля» написана не мной. — Пьер замолк, а затем добавил твердым голосом: — Но я ее не крал. Этот слух, как и все остальные, ложь, и я прошу вас больше его не повторять.

— Обещаю. — Элвин встала. Изменение настроения Пьера ее расстроило. Она не чувствовала больше возбуждения. — Извините. Мне не следует отнимать у вас время. Вам нужно готовиться к выступлению.

— Погодите! — крикнул Пьер, когда она направилась к двери.

Элвин нервозно обернулась.

— Не уходите. — Он грустно улыбнулся. — С тех пор как я появился во дворце, моего общества искали многие. Дамы, желающие, чтобы я обессмертил их в стихах; аристократы, стремящиеся заманить меня в гости, чтобы повысить свой престиж. Я начал опасаться предстоящего выступления перед этой хищной толпой во дворце, где меня однажды с презрением отвергли. Но ваше присутствие здесь и интерес к моему творчеству я с радостью приветствую. Извините, я не захотел продолжить разговор о «Книге Грааля». В пути меня преследовали не только вздорные слухи и злые обвинения, но также и твердое ощущение неотступной слежки.

— За вами следят? — Элвин притворилась шокированной.

Эврар рассказал ей, что посылал кого-то искать трубадура.

— На постоялых дворах, где я останавливался, путешествуя с юга, рассказывали о человеке, разузнававшем обо мне. Похож на чужестранца.

— Может быть, он просто хотел побывать на ваших выступлениях?

— Может быть, — неуверенно ответил Пьер. — Я ускользнул от него, поселившись на несколько недель в Блуа, у друга. — Он похлопал ладонью по скамье. — Может, сядете, леди?

После недолгих колебаний Элвин вернулась на скамью у окна. У нее появилась идея.

— Не могли бы вы дать мне одеяло? Я вся промокла.

— Конечно, — галантно отозвался Пьер и, стащив с кровати одеяло, осторожно обернул вокруг ее плеч.

Элвин сняла с головы мокрый чепец и, тряхнув локонами, заметила, как вспыхнули глаза Пьера. Она узнала этот взгляд. Так смотрели на нее многие мужчины — торговцы на рынках, стражники в дворцовых коридорах, Уилл, до того как начал подавлять в себе чувства. Ей это нравилось. Она ощущала себя непобедимой и одновременно желающей быть покоренной.

Всякий раз, встретив подобный взгляд, Элвин проникалась уверенностью, что в этом мире, где правят мужчины, и у нее, женщины, тоже есть сила.

Она улыбнулась и подвинулась ближе к Пьеру.

— Вы говорили о том, где черпаете вдохновение для стихов. Я мечтала прочесть хотя бы одно стихотворение.

— Сейчас, — сказал Пьер. Его глаза снова засветились. Он подошел к кровати, вытащил из вещевого мешка книгу и пачку пергаментов. Книга полностью соответствовала описанию Эврара. Пьер положил «Книгу Грааля» на скамью рядом, а пачку пергаментов протянул ей. — Вот мои стихи.

Элвин с трудом оторвала глаза от книги. Прочла несколько стихов, написанных аккуратным почерком. Все посвящены женщине по имени Катерина. Ее поразила их глубокая чувственность.

— Ваши стихи… в них столько страсти, — проговорила она, возвращая листы. Ее щеки горели.

— Подобная страсть ныне не в чести. Я их не могу читать на выступлениях. — Пьер грустно посмотрел на пергаменты. — В прежние времена поэты, чьи стихи вы читали, могли себе позволить выразить страсть. Они писали о медленном болезненном восторге постижения любви, муке ожидания, наслаждениях сердца и плоти. Но теперь в моде галантность. Теперь поэты воспевают отказ от удовольствий и воздержание от желаний. Прежде мужчина из любви к прекрасной даме отбрасывал все мысли о грехе. Теперь на первом месте благородство. — Он покачал головой. — Но любовь невозможно запереть в клетку. Она не знает греха, не разбирает, дозволенная страсть или нет. Любовь — дикое ненасытное существо, не ведающее сдержанности.

Элвин молча кивнула. Пьер взял «Книгу Грааля», начал перелистывать страницы. Время от времени унылый дневной свет оживляли яркие вспышки золотой фольги, из которой были выполнены заставки.

— Это книга моего брата. Я взял ее после его смерти две зимы назад. Использовал кое-что оттуда, чтобы обновить историю о Парсивале. Книга помогла мне добиться славы. И, может быть, это позволит однажды обнародовать стихи о нем. На мои выступления собираются огромные толпы.

— Ее написал ваш брат?

— Нет. — Пьер устало усмехнулся. — Антуан не мог написать даже свое имя. Мой брат торговал вином.

— Как же она к нему попала?

Пьер посмотрел на нее:

— Я полагаюсь на вашу осмотрительность и благоразумие.

— Можете не сомневаться, — пробормотала Элвин. Чувствуя сомнение Пьера, она заговорщицки тронула его за колено. — Никто не узнает. Обещаю.

Пьер улыбнулся.

— Он нашел ее на пороге своего дома. Да-да, все так и произошло. Полагаю, моя версия про принесшего ее ангела звучит менее абсурдно, не так ли? Не стоит спрашивать, как она там оказалась, я этого не знаю. Однажды утром, много лет назад, брат открыл дверь и увидел книгу. Показал мне ее, когда я у него гостил. Я просмотрел, но в то время охоты читать не было. После того как мне отказали в выступлениях при королевском дворе, я вернулся в родительский дом в Понт-Экве, где отец начал заставлять меня работать на земле. Посчитал крестьянский труд более подходящим занятием. Поэзию он не понимал, считал ее глупой блажью. Презрение, с каким отнесся король к моим стихам, раздавило меня, и я, признаюсь, начал верить отцу. Но заставить музу молчать невозможно. Когда Антуан умер, мы с отцом приехали в Париж уладить дела с его имуществом, и я забрал книгу. И не пожалел. Книга послужила богатым источником вдохновения. — Пьер опустил глаза. — Мне улыбнулась удача, на которую я уже и не рассчитывал.

— Но вас не беспокоят протесты Церкви? Я слышала, при дворе Аквитании ваши выступления запретили. И здесь священники требуют того же. Угрожают даже отлучить от Церкви.

— Да, какое-то время назад мои выступления казались немного грубоватыми и откровенными для утонченных вкусов. Я их смягчил. — Пьер резко поднялся, сложил пергаментные листы, взял «Книгу Грааля». — Здешние придворные, по словам пригласивших меня, ждут моего выступления с большим нетерпением. Доминиканцам не удалось склонить короля на свою сторону.

Элвин с досадой смотрела, как он возвращает книгу и стихи в вещевой мешок. Ведь она только что лежала рядом.

— И мои представления не так уж плохи, как говорят некоторые. По крайней мере дьявол там не появлялся. Пока.

В дверь постучали.

Несколько секунд Пьер смотрел на дверь, затем, покачав головой, открыл небольшую щелку.

— В чем дело?

— Вы хотели, мой господин, чтобы вам сообщили, когда будет готов большой зал, — произнес мужской голос. Элвин догадалась, что это слуга.

— Извините меня, леди, — пробормотал Пьер, оглянувшись, и выскользнул в коридор, закрыв за собой дверь. — Все подготовлено, как я просил?

— Да, мой господин, вы будете выступать перед королем.

Прислушиваясь к приглушенным голосам за дверью, Элвин ринулась к кровати.

— А зал? Он оформлен, как я просил?

— Да, мой господин.

— Когда я выступал в Клуни, там скамьи поставили неправильно. И мне пришлось говорить в затылки зрителям!

— Все поставлено в точности как вы просили, мой господин.

— Очень хорошо. Я сейчас приду. — Пьер открыл дверь. Улыбнулся. — Увы, леди, я вынужден покинуть ваше общество. Мне нужно сделать кое-какие дела.

— Мне тоже пора идти. — Элвин возвратила трубадуру улыбку, чувствуя себя насквозь порочной. — Если я не закончу работу, то придется пропустить ваше представление. Благодарю за приятный разговор. Доверившись, вы оказали мне большую честь.

— Тогда, Грейс, может быть, и вы окажете мне честь? Давайте встретимся после представления.

— Если позволят мои обязанности.

Пьер забросил на плечо вещевой мешок и открыл дверь, пропуская ее вперед.

— Надеюсь, позволят. — Он двинулся по коридору. Затем резко развернулся. — О… один момент! У вас осталось кое-что мое.

Элвин похолодела.

— Ваше?

— Да, одеяло. — Пьер подошел к ней. — Боюсь, без него я ночью замерзну в этой комнате, похожей на склеп.

— Оно мокрое! — выпалила Элвин. — Я скажу слуге, чтобы он принес вам другое. Даже два.

Пьер поклонился.

— Тогда до встречи.

Элвин подождала пару мгновений, затем двинулась в противоположном направлении. Под одеялом она прижимала к груди «Книгу Грааля».

В опочивальне ее встретила взволнованная Мария.

— Где ты была? Королева очень недовольна. Твоя обязанность одевать ее после купания!

Лицо Элвин вытянулось.

— Я думала, у меня свободное время.

Мария раздраженно вскинула руки:

— Как ты могла быть такой забывчивой?

— Королева собирается меня наказать?

Мария сурово глянула на Элвин:

— Я сказала королеве, что ты в постели с сильной болью в животе. И заменила тебя при одевании. Не беспокойся, представление ты не пропустишь. Твое недомогание должно к вечеру пройти. Просто утром ты что-то съела негодное.

— Как мне повезло с подругой.

— Ты права, — согласилась Мария. Посмотрела на одеяло. — Это что еще за тряпье? И где твой чепец? — Она нахмурилась. — Элвин, ты вся промокла до нитки!

— Я хочу тебя кое о чем попросить.

Мария вскинула брови:

— Значит, пока я за тебя выполняла работу, ты встречалась со своим милым? Под дождем? — Она улыбнулась. — Теперь-то ты мне о нем расскажешь.

— У меня к тебе очень важное дело, Мария.

Девушка перестала улыбаться.

— Что случилось?

— Я не хотела тебя впутывать, но у меня нет выбора. Ты уже помогла мне сегодня, и я тебя отблагодарю, обещаю, но мне нужно еще кое-что. Только не спрашивай о причинах. Я этого сказать не могу.

Мария медленно кивнула:

— Говори.

— Нужно передать в прицепторий весть. Как можно скорее. Пойди к Рамону. Думаю, ему можно доверять и он сумеет покинуть дворец без особых трудностей. Рамон доставит послание, если ты его попросишь.

Мария покраснела.

— Мне кажется, он меня едва замечает.

— Ты ошибаешься, Мария. Рамон все время пялит на тебя глаза.

— А кому послание?

— Священнику Эврару де Труа.

— Священнику! Ты влюблена в священника?

— Нет, — быстро ответила Элвин. — К любви это никакого отношения не имеет.

Мария вздохнула.

— Что я должна сказать Рамону?

— Пусть передаст священнику, что мне удалось добыть необходимую ему вещь. Эврар должен послать своего человека встретиться со мной за полчаса до вечерни. Он знает где.

— Это все?

— Да.

Мария внимательно оглядела Элвин.

— У тебя неприятности?

Элвин напряженно рассмеялась.

— А когда неприятности меня миновали? — Она посерьезнела. — Так ты это сделаешь?

— Сделаю.

— Тогда я должна тебе вдвойне.

— Конечно, — шутливо бросила Мария, одновременно встревоженная за подругу и возбужденная поводом увидеть Рамона.

Проводив Марию, Элвин достала черную шкатулку. Для книги там оказалось места достаточно, если положить ее сверху на все отделения. Она заперла шкатулку, толкнула ее ногой под кровать и направилась к вешалке высушить платье.


Пьер налил в кубок еще вина и прошагал к помосту, воздвигнутому в дальнем конце большого зала. Сел на доски, оперся на локти. По пути сюда ему встретился аристократ, с которым пришлось выпить вина и вести долгую беседу, поэтому времени для подготовки оставалось мало. Но в любом случае большой зал смотрелся великолепно.

На помосте стояли троны для короля и королевы, покрытые пуховыми покрывалами. Позади на стене висел алый стяг короля Людовика с золотой лилией, мерцающей в ярком свете сотен свечей. По залу были развешаны флаги, украшенные гербами герцогов и баронов, которые будут присутствовать на представлении. На пространстве перед помостом — там, где Пьер будет выступать, — разбросали высушенные лепестки роз, источавшие нежный аромат. На убранных осенними листьями длинных столах через равные интервалы стояли усыпанные драгоценными камнями чаши с вином. Янтарные, малиновые, золотые. После представления будет пиршество в честь Дня всех святых. Ничто не мешало Пьеру представлять такое великолепие устроенным королевскими особами в его честь.

Трубадур допил вино и проворно вскочил на ноги. Вещевой мешок с «Книгой Грааля» и стихами лежал на столе.

— Достопочтенные мессиры! — воскликнул он, обращаясь к слугам, украшающим столы листьями. — Позвольте мне исполнить вам «Песнь о Роланде». — Он откашлялся, довольный акустикой зала, и прикрыл глаза.

Слуги замерли, слушая пение Пьера. Его голос, сильный и звонкий, наполнял огромный зал.

— День миновал, на землю ночь спустилась. Могучий император сон увидел…[26]

— Пьер де Понт-Экве.

Пьер открыл глаза. К помосту направлялась целая процессия. Впереди двое в поношенных черных сутанах. Босые, на шеях большие деревянные кресты. Пьер знал, кто они такие, поскольку их облачение было широко известно. Следом за братьями-доминиканцами шли пятеро тамплиеров еще более внушительного вида. Каждый рыцарь держал в руке обнаженный меч, и трубадура обуял холодный ужас. Слуги попятились прочь, перешептываясь.

— Что вам угодно, мои добрые братья?

Процессия остановилась.

— Мы тебе не братья, — ответил один из доминиканцев, выступая вперед.

Ответ прозвучал из уст молодого человека, очень серьезного, темноглазого. Пьер поежился под его острым взглядом, попытался выпрямиться во весь рост.

— Если у вас ко мне дело, нижайше прошу закончить его быстро. У меня мало времени для разговора.

— Пьер де Понт-Экве, — произнес доминиканец, не обращая внимания на его слова, — по велению нашего дома при церкви Святого Иакова в Париже, приверженцев святого ордена доминиканцев, волей папы Георгия IX назначенных быть инструментом Божьим для искоренения ереси, ты арестован.

— Арестован? По какому обвинению?

— В ереси.

— Послушайте, — быстро проговорил Пьер, — не знаю, что вы обо мне слышали, но заверяю: это все ложь. Я не еретик!

— Ты немедленно передашь нам книгу, какой обладаешь, это… писание дьявола, и пойдешь с нами.

— Нет! — выкрикнул Пьер. Его охватил страх. — Я гость его величества короля Людовика! Он пригласил меня выступить сегодня!

— Где «Книга Грааля»?

— Погоди!

Высокий черноволосый тамплиер двинулся к столу, потянулся к вещевому мешку Пьера.

— Сэр де Наварр! — рявкнул доминиканец поворачиваясь. — Отойдите. Я разберусь с этим сам.

Рука Никола де Наварра повисла над мешком.

— Давай же, брат Жиль, сделаем это вместе, — невозмутимо проговорил он спустя пару мгновений, кивнув на мешок.

Жиль снял с шеи деревянный крест, положил на мешок и начал молитву.

Пьер соскочил с помоста.

— Схватите его! — крикнул второй доминиканец.

— Позовите короля! — крикнул Пьер перепуганным слугам. Его тут же утихомирил один из тамплиеров жестоким ударом кулака по затылку.

— Не будешь впредь распространять о нас грязь! — прошипел он в ухо трубадуру.

Пьер обмяк, схваченный с обеих сторон, а Жиль закончил молитву и осторожно сунул руку в мешок.

— Остановитесь, — простонал трубадур.

— Ты богохульствовал, осквернял христианство, — подал голос второй доминиканец. Его тон был столь же непреклонен, как и взгляд. — Но в нашем доме тебе дадут надежду спасти душу. Мы стремимся отвратить тебя от тьмы, заставившей идти против Господа, и будем пытаться изгнать из тебя дьявола. Сошедшие с пути Божьего должны за это поплатиться. Если ты вошел в сговор с Сатаной…

— Ее там нет.

Пьер с трудом поднял голову, чтобы посмотреть, как Жиль вытряхивает на стол содержимое мешка. По доскам разлетелись пергаментные листы со стихами. И все. «Книги Грааля» не было. Никола де Наварр начал собирать пергаменты, Жиль прошагал к Пьеру.

— Где она?

— Что? — испуганно спросил Пьер.

Доминиканец вскинул руку, схватил Пьера за подбородок, заставив поднять голову.

— Где книга?

Пьер шумно засопел, адамово яблоко быстро двигалось вверх-вниз.

— Брат Жиль.

Доминиканец оглянулся. Никола де Наварр закончил просматривать пергамента и направился к нему.

— Позволь попытаться мне.

Жиль посмотрел на рыцаря, собираясь что-то возразить, затем отошел.

Пьер порывисто задышал. С пояса рыцаря свисали арбалет, кинжал и, наконец, меч.

— Книга в мешке! — выпалил Пьер.

— Однако ее там нет, — мягко возразил Никола.

Из глаз Пьера закапали слезы.

— Отпустите меня! Я не писал эту книгу! Клянусь!

— Я тебе верю, — сказал Никола. Затем понизил голос до шепота. — Выполняй требования доминиканцев и спасешь себе жизнь. Понял? Но скажи, где книга. Если будешь упрямиться, они тебя убьют как еретика. А книгу все равно искать будут. И начнут с того, что посетят твою родню в Понт-Экве.

— Боже, — пробормотал Пьер.

Никола понизил голос еще сильнее, обжигая дыханием щеку Пьера:

— Если они не найдут книгу в твоем доме, то сорвут с родных одежды и привяжут к столбам на городской площади. Твоего отца Жана, твою мать Элеонор, сестер Оду и Кателин. Их вымажут маслом и поджарят на древесном угле. Очень медленно. Так что можно будет наблюдать, как чернеет плоть, отделяется от костей, как отваливаются ступни, голени…

— Нет! Боже мой! Я положил ее в мешок! В своей опочивальне. Положил ее в мешок. Клянусь!

Жиль, не слышавший слов Никола, удивленно посмотрел на трубадура:

— Так где же она сейчас?

— Не знаю! Я ее не вынимал! Она должна быть там… я не понимаю почему… — Пьер замолк.

— Что? — быстро спросил Никола.

Пьер поднял голову.

— Со мной была девушка, служанка. Она пришла поговорить о поэзии.

— По-твоему, книгу могла взять служанка?

— Я вышел из комнаты, ненадолго, и… — Пьер кивнул. — Да. Она могла ее взять.

— Кто она? — бросил Жиль.

— Грейс.

— Погоди, брат! — крикнул Никола, видя направлявшегося к двери Жиля. Он повернулся к Пьеру: — Как она выглядит?

— Высокая. Стройная. Длинные золотистые волосы. Красивая.

Никола подошел к Жилю.

— Во дворце сотни слуг, брат. Я найду сенешаля и спрошу о девушке. А ты тем временем отведи трубадура в его опочивальню и обыщи там все. Убедись, что он не оставил книгу по ошибке или просто спрятал, а насчет служанки лжет. Я думаю, королю уже доложили о нашем прибытии. Он потребует объяснений.

Жиль напряженно кивнул:

— Хорошо. Но ты приведи девушку, если найдешь. Я хочу ее допросить.

— Как пожелаешь.

Никола подождал, пока доминиканцы и рыцари выведут трубадура из зала, затем вышел сам. Спросив слуг, задержавшихся в задней части, где находится сенешаль, он быстро двинулся по широким коридорам мимо придворных, с любопытством поглядывающих на его белую мантию. Достигнув покоев сенешаля на нижнем этаже, он обнаружил их пустыми. Постоял в коридоре, размышляя, стоит ли ждать или поискать сенешаля во дворце. Из окна ветерок доносил запахи реки. Приближались сумерки, небо сплошь затянулось серыми облаками. Окна выходили на окружающий дворец узкий проход, обнесенный стеной, который с одной стороны отделял дворец от реки, а с другой — от улиц Ситэ. Через равные промежутки в стене были сделаны арочные ворота. На несколько мгновений перед взором Никола мелькнул человек в сером плаще, быстро шедший от дворца к дубовой роще, окаймлявшей берег реки. Осмотревшись, человек исчез среди деревьев. Даже в сумерках проглядывала его темная кожа.

24

Улицы Города, Париж

1 ноября 1266 года

Пройдя вдоль берега к мосту, Хасан пересек реку и вышел на извилистые улочки Города. Тьма сгущалась. Он поспешил, отворачивая голову от групп мастеровых, возвращающихся после работы. Полы плаща колыхал ветер, поднявшийся еще днем. Грязная дорога с вмятинами, оставленными башмаками и лошадиными копытами, и глубокими рытвинами от повозок скользила под ногами. Низкие кучевые облака угрожали дождем. Двигаясь к городским стенам, Хасан вошел в лабиринт переулков Торгового квартала. Поправил скрытую под плащом «Книгу Грааля».

Большинство лавок и мастерских в квартале были закрыты. Хозяева готовились к службе в честь Дня всех святых. Работали лишь некоторые. Хасан миновал кузницу, кожевню, канатную мастерскую и остановился на перекрестке. Самый короткий путь шел по длинному извилистому переулку, вход в который загораживала куча камней. Он задумался на пару секунд, затем обошел камни и двинулся вдоль подмостков, сооруженных вокруг строящейся церкви. Деревянные опоры покачивались под порывами ветра. Впереди горели факелы. Оттуда доносились голоса, смех и резкие птичьи крики. Вскоре он вышел к группе парней в белых передниках, каменщиков, сгрудившимся вокруг пятачка, где, остервенело бросаясь друг на друга, дрались два петуха. Совсем недалеко впереди переулок выходил на площадь, за ней виднелись ворота Темпла.

Хасан двинулся дальше, держась ближе к стене. Парни веселились вовсю, шикали на птиц, кидали монеты на бочку. Ближе всех к Хасану сидел один, примерно лет восемнадцати, худой, с диковатым взглядом и растрепанной черной бородой.

Закапал дождь. Бормоча извинения, Хасан начал протискиваться между парнями.

— Эй, ты!

Хасан оглянулся.

Его рассматривал тот самый парень.

— Здесь нельзя ходить. Ты можешь повредить наши подмостки.

— В следующий раз пойду другой дорогой.

Парень помолчал.

— Откуда ты?

Хасан не отозвался, продолжая идти, осторожно минуя двух последних каменщиков, собиравших ставки.

— Эй!

Хасан быстро оглянулся. Худой парень поднялся и направился к нему. Несколько каменщиков отвлеклись от петушиного боя.

— Я спросил, откуда ты.

— Из Лиссабона, — ответил Хасан.

— Ах из Лиссабона. Ну тогда я прямиком из рая.

Хасан продолжал идти. Сзади каменщики засмеялись.

— Уж больно ты темнокожий. — Парень теперь говорил громко, с нажимом. Он торопился, хлюпая ногами по грязи. — Сарацин, да?

Хасан не успел выйти на площадь. Дорогу ему преградили трое каменщиков, слегка запыхавшихся. Они, должно быть, кинулись наперерез по другому переулку. Их лица были суровы.

Недоброе предчувствие сменил страх. Хасан остановился.

— Что вам от меня нужно? Я спешу.

— Не из какого он не из Лиссабона, Ги, — сказал один из парней, обращаясь к худому.

Каменщики окружили Хасана. Девять человек. Двое держали факелы. Дождь припустил сильнее. Сзади, на площади, девочка сидела на ступеньках ветхого дома. Качала на коленях деревянную куклу. Кроме нее, ни единой души нигде не видно.

Ги посмотрел на Хасана.

— Я знал людей, побывавших на Святой земле. — Говорил он негромко, но с угрозой. — Так они рассказывали, что вытворяли такие, как ты, с христианскими женщинами и детьми. И ты посмел ходить здесь, по нашим улицам, мимо наших домов? Король заставляет евреев носить отметины, чтобы все знали, кто они такие. Где твоя отметина, сарацин?

— Я христианин, — сказал Хасан по возможности спокойно. Но внутри все сжалось.

Ги сплюнул.

— Ты думаешь, наш Бог в тебе нуждается? — Он придвинулся ближе. — В прошлом месяце в дом моей матери явился гонец из командорства госпитальеров с плохим известием. Сын моей матери, — Ги ткнул пальцем себе в грудь, — мой брат, погиб, когда крепость Арсуф в Иерусалимском королевстве взяли сарацины. Он работал здесь подмастерьем каменщика. — Впалые глаза Ги вспыхнули. — А как он радовался, отплывая на Святую землю. Твой султан, — у него есть прозвище, Арбалет, так сказал мне один рыцарь, — поубивал не только госпитальеров, но и всех в крепости, до единого. — Лицо Ги перекосило страдание. — Брату отсекли голову, а тело бросили гнить. Ему исполнилось шестнадцать лет. Мать до сих пор не пришла в себя от горя. И вот ты, один из его убийц, чувствуешь себя в нашем городе как дома.

— Мне очень жаль, — тихо проговорил Хасан. — Я тоже знал много хороших людей, погибших на этой войне. Но заверяю тебя: Бейбарс Бундукдари не мой султан. Я никогда не сражался за него и не давал присягу верности. Мой дом здесь уже много лет.

— Он лжет, Ги! — крикнул кто-то сзади.

— Я клянусь. — Хасан быстро развернулся. — Я…

Его сильно толкнули в спину. Он потерял равновесие и упал на колени в грязь, отвратительно смердящую гнилью и нечистотами. Попытался подняться, но получил удар башмаком в бок, а следом по голове. Над ним навис Ги. Ударил ногой в лицо, и в горло Хасана хлынула кровь. Видно, сломали нос. Он поперхнулся.

— Ги, не надо! — крикнул один из парней, — Ты же хотел его только попугать!

Хасан встал на четвереньки. Глаза слезились. Он двинул руку вниз, ухватив рукоятку кинжала. Выхватил, взмахнул, пытаясь вонзить в ногу Ги.

— У него кинжал!

Ги вовремя отскочил назад. Остальные попятились. Хасан с трудом поднялся на ноги. Лицо заливала кровь. Почти вслепую он поковылял в сторону прохода к площади. Парни расступились, уворачиваясь от клинка. Но тут Хасану не повезло. Он поскользнулся в грязи и упал, выронив кинжал. Ему тут же на спину поставил ногу один из парней. А кинжал подхватил Ги и вонзил в бок.

— Боже, Ги! — крикнул парень, пытавшийся урезонить худого. — Что ты сделал?

— Пошли отсюда! — крикнул другой, потащив Ги за руку. — Пошли!

Хасан попытался подняться, но не смог. Тогда он пополз к площади. Ухватился на рукоятку кинжала, но вытащить сил не нашлось. Горячая кровь приятно согревала замерзшие руки. Он с трудом поднял голову. Со ступенек дома на него смотрела девочка.

— Помоги! — прохрипел Хасан.

Она раскрыла рот, вначале удивленно, затем закричала и ринулась в дом, прижав к груди деревянную куклу. Дверь захлопнулась. Хасан застонал и обмяк. Он подумал об Эвраре, ожидающем в прицептории «Книгу Грааля», которая теперь показалась ему каменной плитой, прижимающей его к земле. Жизнь медленно покидала тело. Струи дождя поливали непокрытую голову, стекали по щекам, смешиваясь с кровью и слезами. Вдалеке зазвонили колокола Нотр-Дама. Вскоре к ним присоединились колокола других церквей, приглашая жителей Парижа на праздничную молитву.


— Если сказано правильно, то это должно быть где-то здесь. — Мускулистый дюжий гвардеец по имени Бодуэн с густыми песочного цвета волосами и квадратным лицом спрыгнул с коня и передал поводья одному из своих спутников. Его алый плащ насквозь промок. — Дай-ка мне факел, Лукас.

— Надо известить городские власти, пусть ищут, — сказал Лукас, самый молодой из троих, отдавая факел. — Черт бы побрал эту слякоть!

— Это не их обязанность заниматься убийствами, — ответил Бодуэн, вглядываясь в темноту. Зловещую тишину на площади нарушали лишь завывания ветра и шум дождя. Темнели окна домов. Большинство обитателей еще не вернулись из церкви. Подняв высоко факел, Бодуэн двинулся вперед. — К сожалению, эта неприятная обязанность выпала нам. — Он повернулся и сделал своим товарищам гримасу. — Людям старого доброго сенешаля.

— Хотелось бы посмотреть на него здесь, — проворчал третий. — А то сидит себе у огня во дворце, греет толстую задницу.

— О, я думаю, ему есть о чем беспокоиться, Эмери. Сегодня он отработал свое жалованье сполна, разбираясь с шумихой, поднятой этим трубадуром.

— Да, — согласился Лукас, — но я так и не понял, в чем там дело. Когда мы уходили, тамплиеры все еще объяснялись с королем.

Бодуэн равнодушно пожал плечами:

— А что там разбираться? Трубадур — еретик. Инквизиторы увели его на допрос.

— Смотри, вон там! — крикнул Эмери, показывая на вход в переулок.

Бодуэн подошел ближе. Осветил место факелом. Действительно, мертвец.

— Держи. — Он передал факел Эмери, перевернул тело.

— Боже! — воскликнул Эмери крестясь. — Это сарацин!

Бодуэн увидел рукоятку кинжала, торчащего в боку. Широко раскрытые глаза убитого равнодушно глядели на дождь. Между мазками грязи проступала покрытая багровыми ссадинами серовато-синяя кожа. Борода вся слиплась от засохшей крови.

— Бедняга. — Бодуэн распахнул на убитом плащ, глянул на пустые ножны. — Похоже, его убили собственным оружием. Нужно поспрашивать вокруг. Может быть, кто-то видел.

— Все в церкви, — нехотя отозвался Эмери. — Та женщина слышала только крики, потом увидела его в переулке. Но кто это сделал, не знает. Мы доложим сенешалю, и он решит, надо ли искать злодеев. Однако сомневаюсь, что наш славный сенешаль захочет терять время. — Эмери посмотрел на мертвеца и пожал плечами. — Не думаю, что кто-нибудь по нему сильно опечалится.

Бодуэн вздохнул. Смахнул с лица капли дождя.

— Тогда давай забросим его на моего коня. Отвезем, чтобы похоронили.

— Куда?

— Не на церковное кладбище, конечно, — сказал Лукас, привязывая коней к шесту у кожевенной мастерской.

Гвардейцы ненадолго задумались.

— Может, на кладбище прокаженных? — предложил Эмери.

Лукас покачал головой:

— В лечебнице для прокаженных его не примут.

— А мы назовем его больным проказой. Им придется взять.

Бодуэн кивнул:

— Ладно. Помогите его поднять.


Темпл, Париж

2 ноября 1266 года

Заутреня наконец закончилась. Сильно зевая, Уилл вышел из часовни. Служба затянулась, потому что сегодня был День поминовения усопших. Довольно мрачный церковный праздник по сравнению с весельем на День всех святых. Впрочем, погода этому никак не соответствовала. После нескольких ветреных и дождливых дней утро выдалось на удивление ясное. Небо из черного превратилось в бирюзовое, а вскоре стало ослепительно голубым. Но все это сопровождалось сильным похолоданием. На рассвете мальчикам-конюхам пришлось вырубать из лошадиных поилок лед. Мороз сделал грязь твердой, а траву серебристой.

Рыцари гуськом двигались из часовни к большому залу. Уиллу, вместе с другими сержантами, пришлось ждать, пока они закончат трапезу. Затем, разговевшись, он направился в гардеробную взять сутану Эврара, которую накануне отнес починить портному.

— Сержант Кемпбелл.

Уилл оглянулся. К нему спешил слуга в коричневой тунике.

— Чего тебе?

Слуга опасливо глянул на рыцарей.

— У ворот вас кое-кто ждет.

— Кто?

Слуга не ответил, а, быстро оглядевшись, сунул в руку Уиллу свернутый лоскуток голубой материи.

Уилл его развернул. Внутри оказался высушенный цветок жасмина.

— Своего имени она не назвала, — прошептал слуга. — Просто велела передать это. Она ждет у дороги. — Он мотнул головой и поспешно удалился.

Уилл сжал в кулак квадратик материи и почувствовал, как забилось сердце. Разум был недоволен, а тело все трепетало. Он же только на прошлой неделе просил Элвин не приходить сюда просто так. А она…

Уилл пересек двор и двинулся к проходу, ведущему к главным воротам. Неожиданно его остановил неизвестно откуда взявшийся Гарин. Остальные рыцари уже все разошлись.

Гарин улыбался. Правда, глаза в этом не участвовали.

— Давно не виделись.

— Да, давненько, — сказал Уилл, засовывая лоскуток в карман туники.

— Я недавно, кажется, видел в прицептории старого товарища моего дяди. Его зовут Хасан.

Уилл кивнул:

— Да, он здесь.

— По словам Робера, он товарищ и твоего наставника.

— Товарищ — сильно сказано. Мой наставник иногда поручает Хасану разыскивать нужные книги. А зачем он тебе?

Гарин смущенно засмеялся, и Уилл снова ощутил наигранность его веселья.

— Просто хотел поблагодарить за его усилия в Онфлере спасти жизнь дяди. Не представилось возможности сделать это тогда, но я не забыл, как он сражался бок о бок с нами. — Гарин замолк. — Не знаешь, где он?

— Я видел его вчера вечером, а где сейчас, не знаю. Думаю, где-нибудь в городе. — Уилл сделал шаг к проходу. — Извини. Я должен идти.

— Ты торопишься?

— Да. Бегу по поручению наставника. Я скажу Хасану, что ты его ищешь. Если увижу.

Уилл пересек длинную тень, отбрасываемую главной башней, и нырнул под навес ветвистых каштанов. Элвин стояла, по лодыжки погрузившись в колышущееся море малиновых листьев. В белом платье и голубой шерстяной шали, наброшенной на плечи. Он ее окликнул. Элвин оглянулась и, облегченно вздохнув, подбежала к нему. Стоило ему увидеть на ее глазах слезы, как от недовольства не осталось и следа.

— Что случилось?

Она спрятала лицо в ладони.

— Элвин, что случилось? — Уилл нежно взял ее за плечи. — Скажи мне.

Через несколько мгновений она опустила руки. Ее щеки увлажнили слезы.

— Не знаю, с чего начать, Уилл. В общем, я совершила ужасный поступок. — Она прикусила губу. — Не думала, что так все получится и он пострадает.

— О чем ты говоришь?

Элвин вздохнула. Затем высвободилась из рук Уилла.

— Я чувствую, как будто предала тебя, и это самое худшее из всего.

Уилл молча выслушал рассказ Элвин о том, как Эврар пришел к ней во дворец и попросил украсть у трубадура Пьера де Понт-Экве книгу, которую, по словам старца, похитили из прицептория шесть лет назад. Девушка согласилась, поставив капеллану условие представить Уилла к посвящению в рыцари.

— Просто не верится, что Эврар попросил тебя украсть книгу, — произнес он, когда она закончила.

— Уилл, я знаю, как ты жаждешь стать рыцарем, и решила тебе помочь. По версии твоего наставника, трубадур незаконно использовал краденую книгу. — Она опустила голову. — Когда прибыли доминиканцы, я страшно напугалась и желала поскорее избавиться от этой книги. Они арестовали трубадура вчера вечером перед выступлением.

— За что?

— За эту самую «Книгу Грааля». Сочли ее еретической.

Уилл стиснул зубы.

— Ладно, самое главное — ты цела.

— Но я виновата, да? В случившемся с трубадуром. Он твердил, что книгу у него украла служанка, но доминиканцы ему не поверили, потому что эту служанку так и не нашли. Я назвалась другим именем.

— Ты правильно сделала. Элвин, и никакой твоей вины в этом нет. — Уилл покачал головой. — Неужели Эврар мог так поступить?

— Пьер совсем не плохой. Он просто поэт. А книга ему досталась после смерти брата. Они его убьют, да?

— Какого брата? — спросил Уилл.

Элвин рассказала ему об Антуане.

— Эврар считал трубадура похитителем книги, но это не так. Его брат, Антуан, нашел ее на пороге своего дома. Они и понятия не имели, откуда она взялась. Кто-то другой похитил ценность из хранилища Темпла.

— Где теперь эта книга?

— Вчера вечером я передала ее человеку Эврара.

— Кому?

— Хасану, — тихо проговорила Элвин. — Он похвалил меня, заверил в благосклонности Эврара. Я поведала о своем желании побывать на Святой земле, и он одобрил. Рассказывал о красотах благословенного места.

— Значит, Хасан принес книгу Эврару?

— Старец поручил ему это сделать. Но… понимаешь, Уилл, сегодня ночью гвардейцы сенешаля нашли мертвое тело. Вскоре после того, как мы расстались с Хасаном. Я слышала, как старший стражник, Бодуэн, докладывал сенешалю. Это произошло утром, когда я носила воду для ванны королевы. Потом расспросила его об этом, и он сказал, что действительно ночью они нашли в переулке зарезанного сарацина. — Ее глаза наполнились слезами. — По словам стражника, сарацина отвезли в лечебницу для прокаженных за воротами Сен-Дени, чтобы там похоронить. Это ведь Хасан, да?

— В лечебницу для прокаженных?

— Потому что он сарацин.

— Эврар называл Хасана обращенным христианином. — Уилл замолк, пригладил волосы. В прошлом у юноши возникали подозрения насчет Хасана, но Эврар их категорически отметал. Однако если капеллан тайком от него отправился искать помощи у Элвин, то, возможно, он лгал ему и обо всем остальном.

Уилл вытер слезы со щек Элвин. Вложил в руку завернутый в лоскут материи цветок жасмина.

— Мне нужно идти. А ты возвращайся во дворец и никому ничего не говори.

— Ты меня ненавидишь?

— Ты что? — пробормотал он, притягивая ее к себе. — Я тебе благодарен, Элвин. Ты сделала это, чтобы помочь мне. Будем молиться, и все обойдется. — Он ощутил ее нежное сладостное тело и, с трудом подавив желание, отстранился. Погладил ей волосы, поцеловал в щеку. — Я к тебе скоро приду, обещаю.


Завидев Уилла, Гарин спрятался в проходе, ведущем на главную башню.

Вчера вечером он проследил за уходом Хасана и предположил, что сарацин отправился за книгой, — ведь именно на этот вечер назначили выступление трубадура. Гарин собирался последовать за сарацином, но его задержал инспектор, предложив высокую должность помощника маршала в прицептории на Кипре. Ее следовало поскорее занять, но Гарин даже не мог об этом думать. Потому что в «Семи звездах» у Адели околачивался Грач, ожидающий книгу, а Хасан уже скрылся из виду. Молодой рыцарь поспешно согласился занять должность, а инспектор просил отбыть в Марсель как можно скорее, чтобы попасть на борт корабля до начала зимних штормов. После ухода инспектора Гарин намеревался направиться прямо во дворец, но затем решил ждать Хасана здесь.

Когда в прицепторий возвратились рыцари во главе с Никола де Наварром, Гарину удалось остановить у конюшни одного из них, молодого рыцаря, с которым он делил опочивальню.

— Зачем вы ездили во дворец, Этьен? — тихо спросил он.

— Тебе не положено это знать, — пробормотал Этьен, передавая поводья конюху.

— Как все таинственно.

Бросив взгляд на Никола де Наварра, разговаривавшего с инспектором, Этьен наклонился к Гарину:

— Арестовали трубадура.

— Славно. — Гарин изобразил улыбку. — Я рад, что вы остановили негодяя.

Этьен кивнул:

— Да, теперь он перестанет писать о нас пакости.

— А как с книгой? Той, как полагают, написанной дьяволом?

— Ее не нашли. Трубадур пытался накормить нас какой-то чепухой насчет служанки, укравшей книгу, но это оказалось враньем.

— Почему?

— Он назвал ее имя, Грейс, но, как ска