КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 615400 томов
Объем библиотеки - 957 Гб.
Всего авторов - 243184
Пользователей - 112850

Последние комментарии

Впечатления

kiyanyn про Meyr: Как я был ополченцем (Биографии и Мемуары)

"Старинные русские места. Калуга. ... Именно на этой земле ... нам предстояло тренироваться перед отправкой в Новороссию."

Как интересно. Значит, 8 лет "ихтамнет" и "купили в военторге" были ложью, и все-таки украинцы были правы?..

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Влад и мир про Форс: Т-Модус (Космическая фантастика)

Убогое и глупое произведение. Где вы видели общество с двумя видами работ - ловлей и чисткой рыбы? Всё остальное кто делает? Автор утверждает, что вся семья за год получает 600 и в тоже два пацана за месц покупают, то ли одну на двоих, то ли каждому игровую приставку, в виде камня, рядом с которой ГГ по многу суток не выходит из игры, выходит из неё не сушоной воблой, а накаченным аполлоном. Ну не бред ли? Не знаю, что употребляет автор, но я

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Первухин: Чужеземец (СИ) (Фэнтези: прочее)

Книга из серии "тупой и ещё тупей", меня хватило на 15 минут чтения. Автор любитель описывать тупость и глупые гадания действующих лиц, нудно и по долгу. Всё это я уже читал много раз у разных авторов. Практика чтения произведений подобных авторов показывает, что 3/4 книги будет состоять из подобных тупых озвученных мыслей и полного набора "детских неожиданностей", списанных друг у друга словно под копирку.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Поселягин: Погранец (Альтернативная история)

Мне творчество Владимира Поселягина нравится. Сюжеты бойкие. Описание по ходу сюжета не затянутые и дают место для воображения. Масштабы карманов жабы ГГ не реально большие и могут превратить в интерес в статистику, но тут автор умудряется не затягивать с накоплением и быстро их освобождает, обнуляя ГГ. Умеет поддерживать интерес к ГГ в течении всей книги, что является редкостью у писателей. Часто у многих авторов хорошая книга

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Влад и мир про Мамбурин: Выход воспрещен (Героическая фантастика)

Прочитал 1/3 и бросил. История не интересно описывается, сплошной психоанализ поведения людей поставленных автором в группу мутантов. Его психоанализ прослушал уже больше 5 раз и мне тупо надоело слушать зацикленную на одну мысль пластинку. Мне мозги своей мыслью долбить не надо. Не тупой, я и с первого раза её понял. Всё хорошо в меру и плохо если нет такого чувства, тем более, что автор не ведёт спор с читателем в одно рыло, защищая

подробнее ...

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Телышев Михаил Валерьевич про Комарьков: Дело одной секунды (Космическая фантастика)

нетривиально. остроумно. хорошо читается.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

«Если», 2003 № 01 [Гарднер Дозуа] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Проза

Чарлз ХАРНЕСС. ОТМЫЧКА

Пропавшая распечатка
Джек как раз был в кабинете отца, когда зазвонил телефон. Именитый адвокат Бенджамин Келли снял трубку и через несколько секунд внезапно побледнел. Продолжая слушать, он бросил в трубку пять-шесть отрывистых несвязных слов. Лицо его постепенно утратило все краски и стало пепельным. Наконец он не глядя положил трубку, так что Джеку пришлось протянуть руку и поправить ее. Потом молодой адвокат озабоченно посмотрел на отца, который одновременно являлся его старшим компаньоном. Для своего возраста Бенджамин Келли был еще хоть куда: крупный представительный брюнет, не утративший грубоватой мужской красоты, с короткими, но по-прежнему густыми волосами, не слишком щедро тронутыми сединой. Его дружелюбный, внимательный взгляд из-под кустистых бровей, скромный, но дорогой костюм-тройка, слегка старомодная аккуратная стрижка и тщательно отшлифованные ногти внушали безотказное доверие клиентам. Бенджамин всегда держался очень прямо, сидел он или стоял, однако теперь странно сгорбился в своем кресле, словно из него вдруг вынули стержень.

Пауза драматически затянулась, и сын не выдержал:

— Отец!

— Да?

— Что-то случилось?

— Пожар… Пожар в лаборатории!

— Боже! А что с нашей распечаткой?

— Она осталась там… и погибла.

Это настоящая катастрофа, осознал Джек. Драгоценная распечатка представляла собой всего лишь один стандартный лист бумаги, заполненный двоичным кодом. Но это был единственный экземпляр полного описания изобретения самого важного клиента, оказавшего доверие частной юридической фирме «Келли&Келли».

И если говорить честно, то вина целиком лежала на Келли-старшем, который допустил серьезный просчет. Вчера, когда Бенджамин в последний раз посетил лабораторию компании «Криптон», он получил у клиента под расписку этот крайне важный документ, а вернувшись в свой офис, неожиданно обнаружил: распечатки в портфеле нет. Предположив, что он мог оставить ее в регистратуре, Бенджамин позвонил в компанию. И вот сейчас ему перезвонили, сообщив: в регистратуре этой распечатки определенно нет, так что адвокат, совершенно очевидно, оставил ее в лаборатории, где ночью, к несчастью, случился пожар (по всей видимости, из-за короткого замыкания).

Утраченная страничка компьютерных кодов содержала описание процесса выработки электрической энергии посредством холодного термоядерного синтеза. Технология была пригодна для коммерческой реализации, и потенциальная стоимость ее исчислялась в миллиардах долларов. Однако после подачи заявки в Бюро патентов внезапно выяснилось, что имеет место коллизия изобретений… Причем вторая сторона, выступившая с практически идентичным предложением, представлена не кем-нибудь, а правительством Соединенных Штатов в лице самого министра энергетики.

Имея на руках в качестве козырного туза эту распечатку, компания «Криптон» могла бы доказать свой приоритет и выйти победителем из коллизии. А затем честь по чести получить патент и заключить с министерством энергетики крайне выгодную сделку! Без распечатки ни о чем подобном нечего было и мечтать.

На бесцветном лице Келли-старшего постепенно начали проступать краски: мерзко-серая и розовато-лиловатая.

— С официальной точки зрения, — удрученно проговорил он, распечатка числилась у меня на хранении, когда сгорела. Боже мой… как я мог совершить такую глупость? Ума не приложу! Как я мог ее там позабыть? Преступная халатность — вот как это называется!

— Спорный момент, — пожал плечами Джек.

Но он знал, что отец, в сущности, прав. И что расплата за профессиональную некомпетентность дорого им обойдется, возможно, даже в целый миллион. Выходит, вследствие роковой ошибки Бенджамина частная юридическая фирма «Келли&Келли» попросту испарится, словно капля воды на раскаленной сковороде.

Кстати, о каплях: Келли-старший последнее время наделал целую кучу других ошибок. Он пропустил чтение итогового заключения в патентном бюро. Не явился на крайне важное предварительное слушание. То и дело опаздывал на встречи с изобретателями. На Бенджамина Келли стали поступать жалобы, от него начали уходить клиенты. Комитет регистрации пристально наблюдал за деятельностью их фирмы. И вот на тебе — этакая неприятность! Последняя капля, которая буквально убьет старика.

За себя Джек особо не беспокоился: он был молод, крепок, умен, весьма недурно подкован в патентном деле. У него имелись все шансы выжить и добиться благополучия.

— Вообще-то я видел ее однажды, — задумчиво сообщил он. — Распечатку, я имею в виду. Это было два месяца назад, когда мы готовили заявку.

— Ты что-нибудь помнишь оттуда? — с надеждой спросил Келли-старший. — Хотя бы несколько слов?

— Да нет, там же были просто нули и единицы. Чтобы получить человеческие слова, цифры надо скормить компьютеру.

— А ты, случайно, не запомнил эти нули и единицы?

Сын внимательно посмотрел на отца. Нет, старик не шутил, он пытался ухватиться за соломинку. Ситуация отнюдь не располагала к насмешкам, поэтому Джек ответил кратко:

— Нет, папа.

Потом он отвернулся и встал, чтобы не видеть, как отец с отсутствующим видом теребит кармашек жилета. Да, пора уходить. Джек был почти уверен: сердце Бенджамина снова забарахлило, однако упрямый старик нипочем не станет глотать свое лекарство при сыне. Так называемый невинный обман… Как глупо.

Можно ли вспомнить через пару месяцев беспорядочную последовательность нулей и единиц, которую ты видел лишь несколько секунд? Нет, вряд ли.

И все же, вернувшись в свой кабинет, Джек продолжал размышлять. Он слышал о людях с фотографической памятью, но сам таковой, увы, не обладал. Но допустим, ему тем или иным способом удастся на время припомнить проклятую распечатку. Вопрос: насколько быстро можно записать целую страницу единиц и нулей?

Джек сел за компьютер и уставился на клавиатуру. Клавиши «1» и «О» разнесены слишком широко, что довольно неудобно. Однако их можно заменить заглавными «I» и «О», а эти буквы расположены рядышком. Если нажимать на клавиши двумя пальцами, указательным и средним… Сколько получится ударов в минуту?

Он засек время: получилось 240 ударов, то есть бит. А сколько бит на странице? В одной строке примерно 80 бит. На стандартном листе 54 строки. Так что всего — чуть более 4000 бит. При скорости 240 бит в минуту ему понадобится около семнадцати минут, чтобы набрать всю распечатку… Ну хорошо, пусть будет восемнадцать.

Не так уж много, сказал себе Джек. Он поднялся и выглянул из окна: наискосок через улицу виднелось внушительное здание Бюро патентов.

— Ухожу в Бюро, вернусь примерно через час, — сообщил он секретарше, складывая свой лэптоп.

— По какому делу? — спросила девушка.

— «Криптон». Накладные расходы за их счет.

Под зданием Бюро патентов, которое было обращено фасадом к площади Кристал Плаза, скрывался чуть ли не целый подземный городок — со своими ресторанами, театрами, всевозможными магазинчиками, салонами красоты, гостиницами, бассейнами и даже крошечной, но первоклассной больницей. Для особых клиентов там были предусмотрены некие особые места, именуемые в обиходе посвященных «стиралками», «дырами» и «психушками». Это были комнаты действительно непростые, их посещение обходилось очень и очень недешево.

В одно из таких мест и направился молодой адвокат.

Вещество Ди-Три

Войдя в отведенную ему комнату, Келли-младший сунул универсальную карточку в кредитный приемник, сел, раскрыл свой лэптоп и вызвал меню ПСИХОЛОГИ. Они были перечислены в алфавитном порядке: АДЛЕР, БРИЛЛ, МАНИНГЕР, РАЙХ, САЛЛИВАН, ФРЕЙД, ФРОММ, ХОРНИ, ЮНГ Решив для начала пообщаться с кем-нибудь знакомым, Джек без раздумий выбрал Фрейда и надел проекционные очки. Программа заработала через секунду.

…Он лежал, расслабившись и сложив руки на груди, на знаменитом диване, обтянутом зеленым рытым бархатом. В воздухе витал слабый аромат сигарного дыма. Фигура бородатого патриарха приблизилась к нему почти беззвучно, ступая по толстому персидскому ковру, и на несколько секунд остановилась у дивана. Прославленный психиатр и его очередной пациент обменялись лаконичными приветствиями. Затем Зигмунд Фрейд непринужденно вынул из воздуха стул с плюшевой обивкой и уселся, закинув ногу на ногу.

Итак, герр Келли… Что вас беспокоит? В чем состоит ваша проблема? — Он говорил по-английски с резким немецким акцентом.

Джек обнаружил, что не может с ходу сформулировать суть своей проблемы.

— Дело в том, что… Не знаю, с чего и начать.

— Вы всегда такой нерешительный? — полюбопытствовал знаменитый психиатр.

— Не всегда, — честно признался Джек и подумал, что лучше приступить к делу издалека. — Сны, — решительно сказал он. — Меню СНОВИДЕНИЯ, пожалуйста.

— Извольте!

По потолку поползли крупные буквы меню: СЕКС, ПОБЕДА, СМЕРТЬ, РАЙ, НАНЕСЕНИЕ УВЕЧИЙ, ФРУСТРАЦИЯ…

— Стоп! Попробуем фрустрацию note 1, — скомандовал молодой адвокат, и приемная Фрейда моментально исчезла.

…Он бежал по лабиринту, совершенно голый, поворачивая то направо, то налево. Каждый поворот был отмечен цифрой: либо нулем, либо единицей. Он знал, что непременно погибнет, если не выберется из лабиринта, но и внешний мир тоже грозил ему опасностями. Там, снаружи, были люди, и все они потешались над ним.

— Глупец! Тебе ни за что не выбраться оттуда!

— Ну уж нет! — злобно огрызнулся Джек. — Я способен на все, и я это сделаю!

Он бежал, бежал… и вдруг увидел выход! Джек выскочил из лабиринта и… переступил кромку обрыва над бездной.

Теперь он падал… падал… падал… Все быстрее и быстрее. И наконец увидел, что глубоко внизу жутко бурлит и пенится вода. Или другая жидкость, похожая на воду? Испустив отчаянный вопль, он больно ударился о ее поверхность и погрузился с головой.

Это оказалась не вода.

Он разглядел молекулы странного вещества. Нет, это были какие-то скопления, группы… нечто вроде густого супа из цифр — единиц и нулей! Джек начал задыхаться, барахтаясь в цифровом хаосе… И понял, чту вот-вот утонет.

Джек очнулся на зеленом диване, весь в холодном поту. Сердце бешено колотилось, он слышал собственное тяжелое дыхание. Через некоторое время, успокоившись, он произнес:

— По-моему, речь идет о моей памяти, доктор.

— Я склонен с вами согласиться, — одобрительно кивнул Фрейд. — Продолжайте, прошу.

— Я работаю в юридической фирме, которая специализируется на патентном праве, — начал Келли-младший. — Недавно один из наших лучших клиентов был вовлечен в тяжбу, связанную с патентованием промышленной технологии холодного термоядерного синтеза. У нашего изобретателя были на руках документальные свидетельства, подтверждающие его приоритет, их наверняка бы хватило, чтобы выиграть дело. К несчастью, в лаборатории возник пожар, и почти все документы сгорели. В том числе и распечатка, содержавшая, по утверждению самого клиента, полное описание изобретения.

Джек печально вздохнул и, немного помолчав, продолжил свою речь:

— Дело в том, что несколько недель назад я посетил лабораторию и увидел эту распечатку. Она в машинных кодах, одна полная страница нулей и единиц. То есть общим счетом примерно 4000 бит информации, где за один бит считается один нуль или одна единица. — Он снова печально вздохнул и сказал: — Проблема, собственно, вот в чем: если предположить, что я действительно разглядел каждый бит на этой странице… Существует ли какой-нибудь способ восстановить увиденное?

— Правильно ли я вас понял? Вы хотите письменно зафиксировать эти нули и единицы в том порядке, в каком они следовали в оригинале?

— Именно так.

— И вы исходите из теоретического предположения, что человеческая память хранит абсолютно всю информацию, воспринимаемую посредством органов чувств? И что эту информацию можно извлечь, если знать правильный способ?

— Да, вроде того. Ну так как, доктор? Что скажете?

Комната немного изменилась: на стене перед Джеком возник метровый квадратный экран. Никак Зигги собирается рисовать?..

— Есть кое-какие наркотики, — задумчиво произнес Фрейд, — которые могли бы вам помочь. Однако побочные эффекты… Вы проходили курс органики в университете?

Молодой адвокат ухмыльнулся.

— Вообще-то я специализировался на химии.

— Превосходно! Тогда вы должны узнать это вещество. На экране тут же возникла химическая формула.

— Разумеется, — кивнул Джек. — Это карбамид.

— Отлично! Вам будет совсем нетрудно усвоить мои выкладки, герр Келли. Так вот, если добавить к карбамиду немного диэтилмало-ната и подогреть все это с небольшим количеством этилата натрия, то выпадет замечательный осадок. Этанол отщепляется, и что мы в итоге получаем? Барбитуровую кислоту!

На экране сразу появилась картинка.

— Я вижу, — кивнул Джек.

— Кислота, конечно, слабенькая, чуть-чуть кислее уксусной. Но в данном случае нас интересуют исключительно гомологи и аналоги. Если мы заменим пару атомов водорода этиловыми радикалами, то получим диэтил барбитуровой кислоты, более известный как веронал.

Это седативное средство, его можно купить по рецепту. Если взять радикалы этила и фенила, то получится фенобарбитал. Вы следите за моими мыслями?

— Угу, — покорно сказал Джек.

— Замечательно. Итак, вариант с этилом и изоамилом дает в результате амитал, в то время как аллил и изопропил приводят к получению аллонала. Кстати, вы помните знаменитую пациентку Райха и ее каламбуры в сновидениях? Для аллонала у нее были слова «ал» и «нал».

— Угу, — произнес Джек, который не слишком понимал, что следовало сказать по этому поводу.

— В принципе, герр Келли, существует более четырехсот достаточно полезных производных карбамида… И это — не считая серных аналогов! Вам знакомо такое название — пентотал?

— Разумеется, — внезапно оживился пациент.

— Полагаю, вы знаете, что его получают из тиокарбамида? Это серный аналог карбамида, где водород замещен радикалами этила и метилбутила.

Сыворотка правды, пробормотал молодой адвокат. Уже совсем тепло, Зигги, не так ли?

— Пентотал весьма эффективен, если необходимо вызвать сонливость, но иногда дело кончается ретроградной амнезией. Поэтому недавно были опробованы иные варианты замещения водорода в пятом звене кольца барбитуратов. Продукт, который называется Ди-Три, получен при замене водорода кольцами алкил-производных триазина. В некоторых необычных ситуациях с его помощью удалось добиться очень неплохих результатов.

— Беру! — поспешно воскликнул молодой адвокат. — И какова дозировка?

— Десять миллиграммов вещества разводят в нейтральной плазме. Артериальная инъекция. Яркие воспоминания возникают уже через несколько секунд. Стойкий эффект — до пятнадцати минут.

Джек озабоченно нахмурился.

— Нет, не годится. Мне нужно восемнадцать.

— Восемнадцать? Гм… Не рекомендую, герр Келли.

— Почему?

— В таком случае пришлось бы значительно увеличить дозу.

— Вы хотите сказать… что это опасно?

— Да.

— Тогда расскажите мне о самом печальном исходе.

— Разумеется. Я покажу вам на экране запись из архива разведслужбы. Человек, которого вы сейчас увидите… пусть это будет мистер Икс… получил возможность бегло просмотреть три страницы документа с информацией о расположении войск Китая. По-китайски он читать не умел, а условия инфильтрации не позволяли ему носить с собой даже пластиковый фотоаппарат. Дабы извлечь эти страницы из его памяти, пробовали применить гипноз, но тот не сработал. Пентотал и его ближайшие родственники также не принесли успеха. И тогда этого человека передали в Отдел эйдетики. Смотрите, вот он входит в комнату для дознаний…

На экране появился хорошо одетый мужчина лет тридцати, с прекрасной осанкой и уверенной легкой походкой.

— Лицо затемнено в целях сохранения тайны личности, — пояснил психиатр. — Мистеру Иксу ввели 15 миллиграммов Ди-Три. Теперь мы видим, как он сидит за столом примерно через десять минут после инъекции. В руке у него черный фломастер, и он на память воспроизводит три страницы китайских иероглифов. Эксперты потом объявили, что мистер Икс не сделал ни единой ошибки, а каллиграфию сочли просто идеальной… Так разведка получила свою информацию.

А теперь два часа спустя: видите, мистер Икс все еще копирует эти страницы, снова и снова! Ему такое позволили, поскольку это был первый эксперимент с Ди-Три, и медики хотели проследить побочные эффекты наркотика. Короче, к девяти часам следующего утра в отделе кончилась бумага, но мистер Икс этого даже не заметил. Он раз за разом повторял движения рук и пальцев, словно автомат, и в конце концов его пришлось отвезти в больницу Джорджтауна. Там несчастный и скончался на следующий день.

— Отчего он умер?

— Неясно. Остановка сердца, но по какой причине? Впрочем, нас больше интересуют результаты посмертного исследования мозга.

На экране появилась стрелка указателя, и Фрейд продолжил с неизгладимым акцентом:

— Здесь мы видим нейроны его мозга в восьмисоткратном увеличении. В норме эти нервные клетки не соприкасаются, хотя расстояние между их синапсами обычно очень мало. Но посмотрите как следует, герр Келли: тут нейроны не просто соприкасаются, их отростки тесно переплетены! А значит, мозг испытуемого перешел в состояние, подобное запоминающему устройству компьютера. Вот почему в оставшиеся до смерти часы мистер Икс был способен лишь воспроизводить страницы с китайским текстом… По сути, его убили лишние пять миллиграммов Ди-Три. Теперь, если надо сохранить «языка», разведка больше десяти миллиграммов не использует. Джек на секунду задумался.

— Похоже, что 12,5 миллиграмма Ди-Три должны обеспечить необходимые восемнадцать минут. Какова вероятность, что я переживу эту дозу?

— Я могу ответить на ваш вопрос лишь в рамках нечеткой логики.

— Валяйте.

— Я бы сказал, что шанс — от возможного до вероятного.

— Меня устраивает.

— Но стоит ли рисковать собственным рассудком и даже жизнью ради обычной казенной тяжбы?

— Честь фирмы, Зигмунд… Думаю, вы можете это понять.

— Черта с два! Все дело в вашем отце. Вы хотите оказать ему услугу? Так оставайтесь живым и здоровым! Впрочем, я практически уверен, что он не позволит вам провести столь опасный эксперимент.

— Вы так думаете, Зигмунд? Отец даже не узнает, что Ди-Три опасен. Для него это будет просто хитроумный маневр, а он готов на все, чтобы спасти фирму.

— Ну, значит, вам не позволят эксперты… — Эта фраза прозвучала довольно неуверенно.

— Ничего, мы добьемся своего.

— Хорошо ли вы обдумали ситуацию, герр Келли? Всегда есть вариант банкротства. Вы сохраните дом, машину, небольшой счет в банке и…

— Мой отец не переживет унижения.

— Понимаю.

Фрейд задумчиво извлек из воздуха тлеющую сигару. Колечко голубоватого дыма медленно проплыло над диваном, на секунду застыло над головой Джека и растаяло.

— Вы рискуете жизнью, — сказал он наконец. — Я настаиваю на дополнительной консультации.

— Согласен. Карл Юнг! Прошу вас.

Фигура Зигмунда Фрейда исчезла, а на ее месте возникла другая. Этот психиатр был ростом пониже, с приятным округлым лицом и крохотными забавными усиками.

— На сей раз коллега Фрейд не ошибается, друг мой. «Ди-Три — отведай и умри!» Как пить дать, тут мы оба сходимся. Но поскольку вы намерены упорствовать в своем безрассудстве… Примите полезный совет: в конце эксперимента НЕОБХОДИМО ОСТАНОВИТЬСЯ. Никаких лишних копий! Иначе вы пропали. Но чтобы вернуться в нормальное состояние, вам придется сделать серьезное усилие.

— Не проблема, — нетерпеливо сказал Джек, и швейцарское светило испарилось. Джек снял очки. Исчезла и приемная.

После небольшой паузы из принтера выполз листок бумаги. Бестелесный голос произнес:

— Ваш рецепт. Препарат можно получить в аптеке за углом. 12,5 миллиграмма в стерилизованном и запечатанном шприце. Колпачок с иглы снимите непосредственно перед инъекцией. Надеюсь, вы не забыли составить завещание? Желаю вам ни пуха ни пера.

— К черту!

Прошение
— Ты должен устроить так, чтобы мне разрешили дать свидетельские показания, — сказал Джек отцу. — За восемнадцать минут я успею извлечь из памяти всю распечатку… Если мне не помешают.

— Ты уверен, что сможешь? — взволнованно спросил Келли-старший.

— Думаю, да. А после мы с помощью компьютера получим исходный текст описания. Это как раз несложно. Самое трудное — за тобой, отец. Добейся, чтобы полученный результат без оговорок признали достоверным свидетельством, и тогда победа будет наша.

Бенджамин немного поразмыслил.

— Нам нужен человек, — сказал он, — во-первых, готовый отклониться от традиций ради пользы дела. Во-вторых, он должен обладать непререкаемым авторитетом и, в-третьих, возглавлять экспертную комиссию. По всему выходит, что это сам комиссар… Нет, сынок, вздохнул старый адвокат, — боюсь, ничего не получится! Согласно регламенту, комиссия состоит из трех экспертов, и ни слова о комиссаре. Тот вовсе не обязан разбираться с делом лично, и собственно, все комиссары так и поступают. Ручаюсь, за последние пятьдесят лет никто из них не посетил реального слушания.

— Семьдесят семь, — заметил Джек.

— О чем ты?

— Семьдесят семь лет, я специально проверял. И все же у нас есть шанс, если умело воспользоваться их же собственными правилами. Пункт 352 гласит, что устное слушание может быть проведено по усмотрению комиссара. Что сие означает? Что комиссар может присутствовать на любом слушании, если только ему заблагорассудится. А вот весьма примечательный пункт 183, цитирую: «Действие любого требования устава, в том случае, если оно не является предписанием законодательного акта, может быть приостановлено или изменено комиссаром». Ну как, годится?

Келли-старший с уважением взглянул на сына.

— Ладно, ты меня убедил. Я пошлю прошение факсом… Постой-ка, дай сюда устав. — Он быстро перелистал брошюру и воскликнул: — Нашел! Цитирую: «Комиссару вменяется в обязанность лично присутствовать при рассмотрении дела, если априорно существует вероятность серьезной судебной ошибки…» Как раз наш случай! Но ты все же будь готов к разочарованию, Джек.

Комиссар Мартин
Достопочтенный Дуглас Мартин, ныне исполняющий обязанности Главного комиссара Бюро патентов, держал на своем столе красивую рамочку, которая изящно обрамляла самый обычный, слегка захватанный проездной билет, выданный в городе Нью-Хейвен. Билет был помечен июлем 2057-го, но использован лишь частично. Скоро год, как Дуглас Мартин поступил на службу в Бюро, и все это время его сотрудники не уставали ломать голову над загадкой просроченного проездного в рамке из красного дерева. Но то была личная тайна Мартина, которую он никому не собирался раскрывать.

Когда-то он читал об ордене монахов-аскетов, которые по обету всегда носили с собой миниатюрные человеческие черепа, весьма реалистично выполненные из пластика. Череп должен был постоянно напоминать монаху о том, что, как ни трудна и тяжела его жизнь, это все-таки жизнь. Проездной билет за прошлогодний июль, вставленный в дорогую рамку, выполнял для Дугласа Мартина примерно ту же самую функцию.

Еще в прошлом году, сразу припомнил он, бросив взгляд на реликвию, ему приходилось тратить целых два часа, чтобы добраться из Коннектикута до своего рабочего места в одной из адвокатских контор Манхэттена. Поезд, которому следовало прибывать в Нью-Хейвен к 7.15 утра, почти ежедневно запаздывал, но зато приходил точь-в-точь по расписанию в те редкие дни, когда Мартин мог позволить себе задержаться.

А что уж говорить о дороге домой?.. Однажды, опоздав на обратный поезд в пятницу и коротая ночь за бриджем с мимолетными приятелями, Мартин в сердцах поклялся, что, будь у него выбор между адом и Нью-Хейвеном note 2, он предпочел бы снимать жилище в аду.

Он вспомнил о сточасовых рабочих неделях, из-за которых едва не лишился семьи. Подумал о своем последнем процессе и с досадой поморщился. Свидетельница противной стороны доказала благосклонным присяжным, что может вспомнить любой телефонный номер из длинного списка, который видела прежде только один раз. Тогда Мартин лишь усмехнулся, услышав ее слова, а зря. Процесс он проиграл с треском, и это была последняя капля, переполнившая чашу его терпения.

И все-таки судьба ему улыбнулась (а может, хихикнула?): в государственном Бюро патентов освободилась высокая должность. Второй комиссар! Замечательно, говорили все наперебой, настоящая синекура, тебе понравится. Конечно, иногда придется иметь дело с кучкой инженеров, но у этих типов все построено на формальной логике. Белое и черное, правое и левое. И никаких неоднозначных трюков с уникальной памятью. В конце концов Мартин, поразмыслив, воспользовался своими знакомствами и получил эту должность.

Десять минут пешком и шестнадцать минут на метро от нового дома в Вирджинии. Истинный рай, а не проклятый Нью-Хейвен!

И вот прошел почти целый год… Он взял в руки рамочку с напоминанием об ужасах прошлого и погрузился в задумчивость. Первый комиссар недавно вышел в отставку, так что на время именно он, Дуглас Мартин, исполнял обязанности Главного комиссара Бюро патентов. Перебравшись в просторный офис отставника, он обнаружил там любопытную юридическую библиотеку: на многочисленных полках пылились несчетные тома «Решений Комиссара» (в ссылках употреблялось сокращение РК). Мартин впервые увидел это издание собственными глазами, поскольку публикация его давно была прекращена.

Теперь он часто перелистывал тот или иной толстый том в переплете из натуральной кожи. Да, в былые времена комиссары Бюро патентов были могучими фигурами! Теперь все не так, современные комиссары не решают почти ничего. У них другие, не слишком интересные занятия, связанные преимущественно с иностранными чиновниками. В работе комиссара больше нет ни соли, ни перца. Из нее исчезли драгоценные изюминки.

Между прочим, вспомнил Мартин, через несколько месяцев произойдет смена администации. Назначат нового Главного комиссара, тот приведет свою собственную команду… И Мартин, наконец, догадался, что желает связать свое имя хотя бы с одним-единственным патентом, прежде чем уйдет отсюда.

Написать настоящее РК! Но сможет ли он вообще повлиять на решение по конкретному патенту? Ведь, по сути, комиссар скорее номинальная фигура, он фактически изолирован от реальных дел Бюро. И тем не менее…

Тем не менее на имя комиссара поступает за рабочую неделю в среднем два с половиной прошения! Правда, до сих пор они до Мартина не доходили, как, впрочем, и до двух его помощников. Давным-давно кто-то решил, что все обращения к комиссару следует передавать непосредственно экспертам в той области, с которой был связан предполагаемый патент. Принято было считать, что такая система повышает эффективность работы патентной комиссии.

Комиссар Мартин улыбнулся. Нажал кнопку селектора и спросил у своей секретарши:

— Мисс Стейблер, что там у нас в реестре прошений?

— Э-э… простите?

— В реестре прошений. В списке. В стопке бумаг у факса. Проверьте электронную почту. Есть что-нибудь?

— А-а… ну да. Сей момент, сэр… Вот оно. Сегодня только одно прошение.

— Срочно на мой монитор.

— Но, сэр… Да, сэр, разумеется.

Мартин уставился на свой монитор и прочел: «Столкновение патентных притязаний. Уотермен против Пинделла. Предмет разбирательства: холодный термоядерный синтез». Черт возьми, интересно!

— Мисс Стейблер, принесите мне это дело, — распорядился комиссар. — Я сам возглавлю комиссию. (Настоящее РК, его собственное!)

Потянулась долгая пауза. Мартин догадался, что шокировал секретаршу. Событие, конечно, из ряда вон, с точки зрения персонала. Как если бы Людовик XIV вдруг сказал своим слугам: «Бегите, развлекайтесь, ребятки, а я уж как-нибудь сам облачусь!»

— Да, сэр. Как прикажете, — выдавила наконец мисс Стейблер. Ровно в девять на следующее утро в его кабинете раздался зуммер селекторной связи, и неодобрительный голос секретарши официально произнес:

Сэр, участники разбирательства по столкновению притязаний уже собрались в зале для слушаний.

Разбирательство
Архитектор не слишком ломал голову над тем, как оформить помещение для слушаний, и сотворил из него миниатюрную копию зала суда. Там была кафедра на возвышении для трех членов комиссии, большие столы с компьютерными панелями — для двух команд претендентов и их вещественных доказательств — и кресло для свидетелей за низким барьерчиком. В добавление ко всему прочему имелся также небольшой стол для секретаря, ведущего протокол.

Когда вошел комиссар, все встали. Дуглас Мартин обменялся вежливыми приветствиями с обеими сторонами, сдержанно улыбнулся секретарю и занял место на кафедре между двумя экспертами. Он знал Гальперна и Левитта как матерых, уверенных в себе профессионалов, которые принимали участие в десятках, если не сотнях подобных заседаний. Сегодня эти воплощения мудрости и компетентности казались не на шутку озадаченными. «Какого дьявола ему здесь надо?» — без труда читалось на их лицах. Комиссар Мартин загадочно улыбнулся и с интересом оглядел собравшихся.

— Доброе утро, господа. Прошу всех сесть, в ногах правды нет. Начнем с представлений? Младшая сторона note 3, пожалуйста.

Келли-старший с достоинством поднялся с места. Сегодня он был в лучшей форме и буквально излучал деловую харизму.

— Я Бенджамин Келли, господин комиссар, — произнес он глубоким звучным голосом. — Представляю сторону Уотермен.

— Благодарю вас, господин Келли, — кивнул ему Мартин. Адвокат старшей стороны вскочил, лишь только Бенджамин сел. В импозантности он сильно уступал Келли-старшему.

— Я Дигби Винсон, господин комиссар, — представился он тенорком. — Сторона Пинделл.

— Благодарю вас, господин Винсон, — снова кивнул комиссар. Остальных присутствующих он определил как адвокатов. Должно быть, младшие компаньоны. Изобретателей в зале не оказалось. А впрочем, им здесь и не место, ведь это поле битвы законников.

— Итак, я просмотрел оба заявочных досье, — продолжил Мартин. — Сторона Уотермен, которую представляет господин Келли, подала заявку позже стороны Пинделл. И является, таким образом, младшей стороной. Чтобы выиграть тяжбу, младшая сторона должна доказать хронологический приоритет изобретения, сделанного Уотерменом, над изобретением Пинделла. Насколько я понял, с этой целью будет вызван свидетель Джек Келли. Но сначала я прошу господина Бенджамина Келли изложить суть открытия доктора Уотермена, чтобы комиссия четко представляла, о чем идет речь.

— С удовольствием, сэр, — Келли-старший снова поднялся с места, взял бумаги, которые протянул ему Джек, и начал читать вслух:

Настоящее изобретение имеет касательство к процессу, который традиционно называют холодным термоядерным синтезом. Однако этот термин, по сути, ошибочен, поскольку при процессе синтеза частицы материи принудительно сближаются в условиях невероятно высоких температур, какие существуют естественным образом только в чреве звезды.

Изобретение доктора Уотермена позволяет сохранять материю в состоянии исключительно горячей плазмы. Эта плазма должна оставаться под контролем достаточно долго, чтобы мог начаться ядерный синтез. Единственный способ, позволяющий осуществить такой контроль, связан с применением мощного магнитного поля, создание которого также требует крупных энергетических затрат.

Вплоть до открытия доктора Уотермена так называемый холодный синтез был невозможен. Никто не знал, как удержать под контролем разогретую до звездных температур плазму до тех пор, пока не начнется контролируемая реакция синтеза. Доктор Уотермен решил эту задачу, добавив второй источник тепла в виде пучка лазерных лучей. Сама идея применения лазера для холодного термоядерного синтеза не нова. Но если использовать один только лазер, подсчет калорий показывает, что тепла будет затрачено больше, чем получено. Иначе говоря, отрицательный тепловой баланс. Изобретение доктора Уотермена, сочетающее магнитное поле с лазерным облучением, позволяет сделать баланс тепла положительным.

Бенджамин положил бумаги на стол и взглянул на адвоката противной стороны.

— Как я понял, изобретение Пинделла по существу ничем не отличается.

— Господин Винсон, вы хотите что-нибудь добавить? — спросил Мартин.

— В общих чертах все. верно, сэр, — пожал плечами Винсон.

— Господин Келли, вы можете начать вступительную речь.

— Я предпочитаю воздержаться, господин комиссар, — покачал головой Бенджамин.

— Это ваше право. Вступительная речь, господин Винсон?

Хочу подчеркнуть только одно, — Винсон взвился со стула, как чертик из табакерки. — Доктор. Пинделл подал заявку первым. Следовательно, по закону он является предполагаемым изобретателем и старшей стороной в тяжбе. Чтобы опровергнуть это, представители доктора Уотермена должны предъявить неоспоримые свидетельства, доказывающие, что их клиент изобрел термоядерный синтез раньше, чем это сделал доктор Пинделл. Мы полагаем, и не без оснований, что младшая сторона таких свидетельств представить не может. Благодарю вас за внимание, господа! Он стремительно сел.

— Проясните для меня кое-какие вопросы, господин Винсон, обратился к нему комиссар. — Правильно ли я понял, что термоядерный синтез приводит к выделению огромного количества тепла?

Адвокат старшей стороны нетерпеливо кивнул.

— Да, это так. Но чтобы процесс приносил пользу, при синтезе должно выделиться больше тепла, чем было затрачено на создание плазмы. Что и позволяет сделать изобретение доктора Пинделла!

— Зачем вообще нужен ядерный синтез, если энергия уже производится на атомных электростанциях?

— АЭС извлекает энергию за счет расщепления ядер, а при этом неизбежно возникают радиоактивные отходы. Помимо того, весьма вероятны крайне опасные аварии. Вспомним, к примеру, Чернобыль. Холодный термоядерный синтез, который изобрел доктор Пинделл, полностью изменит ситуацию! При холодном синтезе не бывает радиоактивных отходов и нежелательных побочных эффектов.

Насколько мне известно, ядерный синтез уже существует, не так ли?

— Сэр, до сих пор единственным примером такого синтеза в заметных масштабах является водородная бомба. Но она дает настолько короткий и неконтролируемый выброс энергии, что не может быть использована для производства электричества. Изобретение Пинделла, напротив, позволяет получать много очень дешевой электроэнергии. — Адвокат сделал паузу и быстро оглядел аудиторию, но вопросов не последовало. — Благодарю за внимание, господа! — Он сел с триумфальной улыбкой.

— И вам спасибо, господин Винсон, — Мартин тонко улыбнулся ему в ответ. — Господин Келли, вы готовы продолжить?

— Разумеется, господин комиссар, — в свою очередь, ослепительно улыбнулся Бенджамин. — Я вызываю своего первого и единственного свидетеля, Джека Келли.

Келли-младший встал, при подсказке секретаря надлежащим образом произнес соответствующую клятву и занял свидетельское кресло за барьерчиком. Он выглядел немного бледным, но вполне спокойным.

— Я был в лаборатории доктора Уотермена около двух месяцев назад, — начал он. — Я видел там устройство, которое отвечает общему описанию, представленному здесь Бенджамином Келли. Доктор Уотермен сообщил мне, что подробное описание этого устройства содержится в распечатке, которую он также показал. У меня была возможность хорошо разглядеть эту страницу. Я увидел, что распечатка содержит двоичный код, иными словами, нули и единицы, которые в тот момент абсолютно ничего мне не говорили. Мы предполагали с помощью компьютера превратить эти единицы и нули в нормальный английский текст, чтобы представить его в качестве свидетельства хронологического приоритета изобретения Уотермена. К сожалению, на прошлой неделе в лаборатории компании «Криптон» произошел пожар. Распечатка сгорела. Таково положение вещей на нынешний день.

Немного помолчав, молодой адвокат произнес:

— Я предлагаю выйти из этого положения и знаю, как это надо сделать. Существует реальная возможность извлечь пропавшую распечатку из моей памяти и получить ее текстовый эквивалент. С этой целью…

Комиссар поморщился и поднял руку:

Минуточку, свидетель Келли! Мне понятно, что речь идет о полной странице двоичного кода из нулей и единиц. Уточните, пожалуйста: это американский стандартный код для обмена информацией, то есть ASCII?

— Именно так, сэр. Этот код и послужит нам отмычкой.

— Отмычкой? Ну что ж. А сколько бит на вашей странице?

— Примерно четыре тысячи.

— И вы предлагаете прямо здесь и сейчас извлечь из своей памяти и перевести в слова все эти четыре тысячи?

— Да, с позволения комиссии.

— Тогда поясните, как вы собираетесь это сделать.

— Охотно, сэр. Я стану набирать биты указательным и средним пальцами правой руки с помощью двух клавиш, соседствующих на клавиатуре. Заглавная буква «О» символизирует ноль, заглавная «I» единицу. Мои показания будут фиксироваться автоматически. Во-первых, пока я набираю строки нулей и единиц, они будут дублироваться на экранах ваших мониторов. В левой половине экрана вы увидите двоичные коды, в правой — соответствующие английские слова… Например, ASCII-последовательность 01000001 означает букву А, последовательность 01000010 — букву В, и так далее. Вся информация поступит также на принтеры: двоичные коды будут напечатаны в левой колонке, а в правой колонке — расшифрованный текст. Таким образом, мы получим конечную запись всех данных.

— И сколько это займет времени? — спросил комиссар.

— Я набираю около 250 бит в минуту. Так что, в принципе, мне понадобится восемнадцать минут. Если не отвлекаться.

Винсон покачал головой и саркастически рассмеялся.

— Протестую, господин комиссар! Идиотское публичное представление с целью оказать недозволенное давление на экспертов! Если так называемый свидетель действительно способен это сделать… Он мог бы сделать это в тишине своего собственного кабинета!

— Интересная мысль, господин Винсон. — Комиссар взглянул на Бенджамина: — А вы что скажете, господин Келли?

— Представьте, сэр, что я просто принес готовый результат и заявил, будто мой сын вспомнил всю информацию. Полагаю, мне пришлось бы столкнуться с законным недоверием, не так ли?

— Я понял вашу мысль. Продолжайте.

— Вот почему мы с сыном решили провести эксперимент публично. И если все получится, то у присутствующих в этом зале не будет оснований отрицать, что речь идет о подлинных воспоминаниях.

Винсон презрительно фыркнул.

— Я по-прежнему возражаю! Предположим, что доктор Уотермен передал распечатку вчера, и так называемый свидетель ее заучил?

Комиссар окинул холодным взглядом адвоката старшей стороны. Господин Винсон. Правильно ли я понял, что вы обвиняете Джека Келли в ложных показаниях еще до того, как он успел их дать?

— О, если вы так ставите вопрос, сэр… Нет, разумеется, нет. Но прошу отметить: здесь происходит нечто… гм, не вполне общепринятое.

— Боюсь, это действительно так, — решил внести свою последнюю лепту Джек, ухмыляясь. — Прежде чем начать, я приму эйдетический наркотик.

— Что за балаган! — взвизгнул побагровевший Винсон. — Какой позор! Теперь еще и наркотики? Взгляните на него — это же типичный наркоман. Еще и похваляется!

— Господин Винсон, — бесстрастно промолвил Мартин. — Я призываю вас не выходить за рамки приличия.

Бенджамин Келли встал и обратился к комиссару.

— Прошу прощения, сэр, но я хотел бы прокомментировать ситуацию.

— Разрешаю.

— Господин комиссар! Предполагая подобную реакцию, я заранее изучил кое-какие примечательные случаи. И в ответ на протест господина Винсона могу утверждать под присягой, что в этом зале присутствует, по меньшей мере, один человек, который регулярно принимает наркотики. Не станем называть имен, но этот человек — диабетик и кроме инсулина употребляет кое-какие наркотические препараты… В частности, кофеин, аспирин и прозак по утрам.

Не станем опять же называть имен, но еще одна персона из числа присутствующих принимает бета-блокатор от гипертонии, а супруга третьего имярек пользуется тамоксифеном для предотвращения рецидива рака грудной железы. Эти имена я могу озвучить в любой момент, если возникнет такая необходимость.

— Господин Винсон! Что вы можете на это сказать? — обратился комиссар к адвокату старшей стороны.

— Гнусный шантаж, — пробормотал обозленный Винсон. Келли-старший всем своим видом выразил священное негодование.

— Сэр! Я протестую!

— Ну ладно, ладно! — Винсон явно попал в затруднительное положение. — Прошу меня извинить. Без имен так без имен. Я отзываю все свои протесты и предлагаю перейти к делу.

— Свидетель Келли, вы готовы? — осведомился Мартин.

— Прошу прощения, господин комиссар, — снова вмешался Келли-старший. — Но тут есть еще один тонкий момент, который необходимо прояснить. Как прекрасно известно адвокату доктора Пинделла, если утерянная распечатка будет восстановлена и войдет в число свидетельств, то правота моего клиента окажется бесспорной. Согласно компетентным источникам, употребление наркотика Ди-Три приводит к серьезному физическому и психическому истощению. Таким образом, если по той или иной причине прервать процедуру, то повторить эксперимент можно будет лишь через несколько месяцев… Учитывая все это, мы настаиваем, чтобы противной стороне было указано на необходимость отложить возможные возражения до окончания показаний.

Бенджамин перевел дух, бросил взгляд на сына и с официальным видом продолжил свою речь:

Мы предполагаем, однако, что, даже получив такое указание, господин Винсон может случайно забыться и… скажем так, непреднамеренно прервать процесс каким-либо громким комментарием или протестом, например: «сколько это еще будет продолжаться», или «глупость какая», или «совершенно неслыханно», или еще что-нибудь в том же духе. Можно предположить также, что на адвоката противной стороны нападет громкий кашель, или он станет чихать, или, вероятно, даже выпадет из своего кресла.

Келли-старший глубоко вздохнул и пристально посмотрел в глаза всем членам комиссии по очереди.

Господа эксперты! Если нечто подобное произойдет, сторона Уотермен просит комиссию считать любой комментарий или жест стороны Пинделл доказательством того, что наша сторона имеет приоритет в рассмотрении заявки на патент.

Выражение, проступившее на лице комиссара, не поддавалось расшифровке.

— Господин Винсон? — сказал он.

Лицо адвоката побагровело пуще прежнего.

— Возмутительно! Это прямое оскорбление! Я… я подам жалобу в Комитет регистрации!

— Это ваше право. А пока?

— Как вам будет угодно, сэр…

— Соглашение достигнуто, — кивнул комиссар. — Свидетель может продолжать.

Эксперимент
Джек встал, снял пиджак и закатал левый рукав рубашки. Удалив колпачок с иглы шприца, он щелкнул по его корпусу и, убедившись, что пузырьков воздуха нет, ввел иглу. Потом он снова сел, закрыл глаза и… вдруг увидел страницу! Строки распались на отдельные биты, единицы и нули.

Внезапно его охватил ужас. Джек почувствовал, как его тело последовательно проходит через разнообразные стадии состояния тревоги: мышцы напряглись, ладони вспотели, дыхание стало прерывистым, сердце стучало чаще и чаще…

Но все исчезло. И тело, и кресло, и комната, и люди в ней. Все, кроме нулей и единиц. В порядке строгой очереди, одна за другой, цифры шествовали перед ним, и Джек набирал их на клавиатуре.

Время шло. Оно было бесконечным и одновременно приближалось к завершению. В этой завершающей точке надо было сделать что-то очень важное, но что? Он никак не мог припомнить…

Спринтер, разорвавший финишную ленту, пробегает еще несколько метров. Скаковая лошадь проносится галопом через финишную черту. А ему следует… ОСТАНОВИТЬСЯ. Но зачем, если ему так хорошо и весело!

Он ведь может продолжать до бесконечности, продолжать и продолжать… как мистер Икс, с которым что-то случилось. А что? Мистеру Иксу, он вспомнил, вскрыли мозги… о нет!

СТОП.

И Джек остановился. Отдернул руку от клавиатуры, помотал головой. Увидел обращенные к нему лица и слабо ухмыльнулся.

— Ну как, все в порядке?

Его отец глубоко вздохнул и вытер побледневшее лицо скомканным носовым платком. На столе перед ним лежала маленькая серебряная капсула, где хранилось лекарство. Колпачок был снят, капсула пуста.

— Идеально! — провозгласил он.

— Протестую! — немедленно вскричал Дигби Винсон.

— Протест отклоняется. Вы можете продолжать, господин Келли. Собственно, это все, покачал головой Бенджамин. В заключение мы просим комиссию обратить особое внимание на следующий факт. Представленный нами документ, воспроизведенный под присягой, показывает, что изобретение Уотермена существовало ранее любой даты, которую сможет доказать сторона Пинделл. Поэтому мы просим принять решение в пользу стороны Уотермен.

— Господин Винсон, каковы ваши аргументы?

— Наше главное и основное доказательство — дата подачи заявки, господин комиссар. Мы решительно протестуем против этого смехотворного представления с подозрительной мнемоникой! И просим не засчитывать его результат в качестве достоверного свидетельства. В заключение, принимая во внимание все произошедшее в этом зале, мы просим вынести решение по заявке доктора Пинделла в порядке упрощенного судопроизводства.

— Господа, — сказал комиссар, — прошу всех удалиться в комнату ожидания. Комиссия обсудит свидетельство, представленное стороной Уотермен, и вынесет решение по делу.

Триумф комиссара
Дуглас Мартин остался в зале с двумя экспертами.

— Итак, что мы будем делать?

— Полагаю, не стоило разрешать этот фокус с распечаткой, — резко произнес Гальперн. — Голосую за Пинделла.

— Прецедент для подобных экспериментов отсутствует, — холодно сообщил Левитт. — Сверх того, я просто не верю в такие чудеса. Не думаю, что человек способен без подсказки припомнить целую страницу нулей и единиц. Мой голос за Пинделла. И мы имеем два против одного. Не пора ли вернуть стороны в зал?

— Мы позовем их через пару минут, — пообещал Мартин. — А пока я хочу вам сказать, друзья мои, что наша память — штука изумительная. Люди помнят множество телефонных номеров и сложных адресов с девятизначными почтовыми индексами, но это почему-то никого не удивляет. Мы сохраняем в памяти номера социального страхования, буквенно-цифровые комбинации офисных сейфов, дни рождения родственников, друзей и знакомых, номера банковских счетов, адреса электронной почты… и так далее, и так далее. Конечно, этот случай, по которому мы должны принять решение, совершенно необычен для патентного ведомства. Однако законодательная база для воспроизведения по памяти существует уже давно.

И все-таки, учитывая размер распечатки… Нет. Полагаю, это совершенно невозможно, — ворчливо сказал Гальперн.

Мартин вздохнул. Тогда, в Нью-Йорке, он и сам не поверил, а в результате проиграл дело. И кто бы мог вообразить, что он опять столкнется с той же самой проблемой?

— Позволю себе не согласиться, Гальперн, — откликнулся он. — Поскольку я ЗНАЮ, что такое возможно. Не так давно проводились весьма примечательные исследования, связанные с эйдетикой.

— Связанные… с чем?

— Эйдетиком обычно называют человека с фотографической памятью. Он может вспомнить все. Причем в буквальном смысле слова! Это природный, вполне естественный феномен. Как правило, его можно даже контролировать. Дети довольно часто бывают эйдетиками… Доказано, что такой ребенок способен воспроизвести без ошибок страницу текста на незнакомом языке, если он видел эту страницу в течение нескольких секунд.

Известно, что эйдетическим даром обладал Леонардо да Винчи. Заметив лицо в толпе, он мог через много месяцев набросать эскиз с портретным сходством. Выдающимся эйдетиком был Наполеон: единственный взгляд на карту — и он уже помнил все населенные пункты, дороги, водные преграды, мосты… Композитору Мендельсону было достаточно однажды прочитать партитуру, чтобы потом блестяще дирижировать оркестром.

Однако классическим примером эйдетика считается Соломон Шерешевский. Мозг этого человека, который родился и жил в России, намертво фиксировал все, что видели его глаза. Обратная сторона этого дара состояла в том, что и забыть он ничего не мог. Мы с вами обычные люди и каждый день забываем целую кучу разнообразных мелочей. Шерешевский просто не умел этого делать! Поэтому он был не способен сосредоточиться на главном и не мог работать, как все. В конце концов, чтобы не умереть с голоду, он стал эстрадным мнемонистом… Разумеется, это крайний случай, но весьма поучительный.

Эксперты переглянулись, а потом уставились на комиссара. В их взглядах читалось нечто вроде удивления пополам с внезапным уважением.

— Но в правилах нет… — неуверенно заговорил Левитт.

— Допустим, что есть, — быстро перебил его Мартин. — Тогда вы проголосовали бы за Уотермена?

— Что ж, полагаю… да. Скорее всего, да.

— А вы, Гальперн?

— Проголосовал бы, но что с того? Ведь правила запрещают…

— А вот это не проблема, — вкрадчиво сказал Мартин. — Вспомним Документ 35 из свода законов США. Часть первая, глава первая, раздел 2. Цитирую: «Комиссар может устанавливать требования, не противоречащие закону, с целью регулирования работы Бюро патентов». Итак, поскольку не существует закона, которому противоречило бы мое решение… Настоящим объявляю, что документы, воспроизведенные под присягой по памяти, являются допустимыми свидетельствами в работе Бюро патентов. И точка!

Он окинул экспертов торжествующим взглядом и добавил обыденным голосом:

— Будьте так любезны, Левитт, окажите мне небольшую услугу. Надо подготовить соответствующее уведомление для публикации в очередном выпуске официального бюллетеня.

Левитт взглянул на него с неожиданной симпатией.

— Конечно, комиссар. И в таком случае — Уотермен. Гальперн снисходительно пожал плечами.

— Пусть уж будет единогласно… Уотермен.

Дуглас Мартин победоносно улыбнулся: настоящее РК и уведомление… И все в один прекрасный день!

Интерлюдия
Апелляционный суд подтвердил решение, принятое комиссаром Мартином. В тот же день Пол Уотермен и Джек Келли встретились в здании Бюро патентов за поздним ланчем в уютном подземном кафе.

— Джек, мы хотели бы продолжить наше сотрудничество. Но твой отец… Понимаешь, я не хочу никого обижать, однако…

Пол, ты просто не слышал самую последнюю новость. Отец вдруг объявил, что собирается уйти на покой. Он обещал иногда заниматься отдельными мелочами, дорабатывать кое-какие детали в сфере новинок, но это все.

— Вот как? Ну что же, Джек, передай отцу мои наилучшие пожелания!

— Конечно, Пол, само собой.

В это время Бенджамин Келли сидел в своем кабинете. Размышлял, вспоминал. Когда он зеленым мальчишкой стажировался в «Солтере», мечтая о карьере знаменитого патентного адвоката, ему поручили оформить заявку на таблетку невидимости. Юный Бен был глубоко возмущён. Он принялся взывать к профессиональной этике, объяснял, что следует быть предельно честным с клиентами, но старший компаньон фирмы ему все разъяснил.

«Скажи-ка мне, мальчик, — снисходительно улыбнулся матерый адвокат. — Потребовал ли наш клиент, чтобы мы добились для него патента, который окажется безупречным даже перед Верховным Судом? Ты говоришь, нет? А может быть, клиент хочет, чтобы в его патенте были учтены все аспекты изобретения, включая и стоимость реализации? Тоже нет? Тогда слушай, мой мальчик, и я объясню тебе, чего он желает на самом деле.

У него есть какие-то деньги, которые он может безболезненно потратить, так? Возможно, у него преставилась тетушка и облагодетельствовала племянника наследством, но сие не суть важно. Важно то, что он хочет превратить эти деньги в свой собственный престижный патент. Предмет законной гордости, который можно вставить в красивую рамочку и повесить на стенке в гостиной. Которым можно похвастаться на службе, в церкви или в деловом клубе…

Так подай эту чертову заявку, мой мальчик! Ведь это твоя профессия, верно? Подумай сам, пошевели мозгами. Если мы не возьмем его денежки, их, скорее всего, огребут недобросовестные сутяги и оставят беднягу ни с чем. Вот и выходит, что наш гражданский долг — помочь ему реализовать свои амбиции! Мы обязаны оберегать такого человека и поддерживать… во всяком случае, пока не закончатся деньги».

Юный Бен был глубоко впечатлен. С тех пор (пока Келли-старший не основал наконец собственную фирму вместе с сыном) он принимал любые изобретения, подавал любые заявки. Ежегодно к Рождеству он составлял очередной список призеров, которым поспособствовал в удовлетворении их амбиций в истекшем году.

Бенджамин ностальгически улыбнулся, припомнив, как добился патента на вечный двигатель. Основной пункт формулы изобретения гласил: итеративные пространственно-позиционные деформации. Этот шедевр Бена Келли стал классикой, его долго с восторгом цитировали как в Бюро, так и вне его стен. А потом была поливода: новаторский процесс связывания водорода. Да, чего только не бывало: лекарства от рака, бензиновые пилюли, вызыватели дождя со 100-процентной гарантией… В «Солтере» все дела с таблетками и пилюлями стали передавать ему. Таблетки от землетрясений: сейсмический модификатор. Таблетки, управляющие колесом рулетки: вариатор среднестатистической вероятности. Дело ведет адвокат Бенджамин Келли, эсквайр.

Он вздохнул. Вот это были времена! А что теперь? Новое поколение приходит на смену. Можно ли сказать, что Джек похож на отца? Вряд ли.

В последнее время Бенджамин часто ощущал себя озадаченным. Не сбитым с толку, нет, настолько далеко дело еще не зашло, но… Вся эта современная наука напоминала ему прогулку по улице, которая поначалу кажется ужасно знакомой. Старые ориентиры вроде бы на месте, но когда нужно отыскать что-нибудь конкретное, то его, оказывается, нет.

Одни ученые говорят, что Вселенная бесконечна и с огромной скоростью расширяется. Другие — что Вселенная конечна и замкнута, но зато пространство и время колеблются по всем своим осям. Хуже того, уже и Большой Взрыв под большим сомнением! Элементарные частицы появляются и исчезают. Нечеткая логика не говорит тебе ни да, ни нет. Виртуальная реальность… Господи, прости.

В былые времена, размышлял Бенджамин Келли, все соревновались в раздувании изобретений. Проталкивали какие угодно заявки и считали, что это всего лишь невинная ложь. Интересно, почему теперь слишком часто получается, что изобретение и впрямь работает? Вот как этот холодный термоядерный синтез: железный факт, как утверждает Джек! А когда молодой Бен еще работал на «Солтер», каждый год изобретатели притаскивали туда десятки вариантов холодного синтеза… и ничего.

Интересно, что в те времена еще не было таких слов, как «холодный термоядерный синтез». Были другие, с виду и на слух гораздо более внушительные: инновационный энтроподефицитный механизм преобразования энергии.

В те времена заявки по энтроподефицитным механизмам позволяли содержать превосходную квартиру, вечные двигатели работали на коммунальные услуги, а доходов от восстановителей шевелюры и потенции с лихвой хватало на уплату налогов.

Теперь все не так. Вполне может статься, что вечный двигатель принципиально возможен, что компьютерные гороскопы исполняются на 100 процентов, а таблетки молодости — всего лишь банальный факт жизни… Мертвая хватка науки!

«Боже, — вздохнул Бенджамин Келли, — стар я стал для всех этих фокусов. Пора на покой. Начну писать мемуары».

Послышались знакомые шаги, рядом стукнула дверь. Джек вернулся в офис. Бенджамин поднялся. Он вошел в соседнюю комнату почти беззвучно, но сын, сидевший за столом, сразу поднял голову и улыбнулся отцу.

— Все в порядке, папа, — сказал он. Подтверждено единогласно.

— Да, я уже знаю, — откликнулся Келли-старший и подумал, что Джек мог бы выглядеть и получше. Эта распечатка едва не свела его в могилу… Он неловко прокашлялся и с фальшивой бодростью спросил: — Ну и как обстоят наши дела с «Криптоном»?

— Да, в общем, нормально. А что?

— Спорю, они собираются меня уволить?

— Ничего подобного. Отец, ты им нужен, и прямо сейчас. Пол хочет, чтобы ты как можно скорее приступил к работе над Квинталом… Это самое крупное изобретение в лаборатории после синтеза, безумно интересно! Кстати, тебе придется пообщаться с параллельными суперкомпьютерами. Так что на твоем месте я бы освежил свои познания в булевой алгебре.

— В булевой алгебре?

— Что, немного подзабыл? Это не беда. Через несколько дней в IBM начнется курс повышения квалификации, на две недели. Думаю, тебе еще не поздно записаться.

Келли-младший потянулся к телефону, но Келли-старший проворно ухватил его за руку.

— Постой-ка, Джек… Гм, давай не будем с этим торопиться, ладно? Разве ты не помнишь, что я собирался… уехать на пару недель, когда мы закончим с этим делом? Круиз по Карибскому морю. Неужели не помнишь? Послушай, ты не мог бы передать Полу мои извинения?

— Ну разумеется, папа. Само собой.

Эпилог
Комиссар Мартин тоже сидел в своем кабинете. Как и следовало ожидать, радостная весть уже разнеслась по всему Бюро. Мисс Стейблер взирала на шефа с немым обожанием.

За то время, пока пришлось дожидаться судебного решения по апелляции стороны Пинделл, комиссар провел свое маленькое частное расследование. Теперь он знал о Ди-Три абсолютно все. Это был действительно очень сильный эйдетический наркотик. Помереть от него было раз плюнуть. Только ненормальный мог добровольно подвергнуть себя его воздействию.

Дуглас Мартин взял в руки заветную рамочку и еще раз внимательно изучил нью-хейвенский проездной. Господи, на кой ляд его сюда занесло?.. Инженеры! Изобретатели! Все они попросту чокнутые, а уж их адвокаты… Эти и того хуже. Формальная логика! Ха-ха. Бедняга Винсон проиграл не логике, а безумию.

Мартин испустил глухой стон. Теперь, когда он ухитрился так прославиться, никто не рискнет его уволить, даже новое начальство. Значит, он останется в Бюро, и что же тогда будет? Ответ был предельно ясен: он превратится в одного из них!

Он снова застонал и помотал головой. Старый добрый Коннектикут… Утренний поезд в 7.15… Нью-Йорк, солидная адвокатская фирма на Манхэттене… Да полно, было ли это в действительности настолько ужасно?

Случались, конечно, всякие мелкие неприятности. Скажем, один или два роббера в бридж поздним вечером в пятницу, ранняя утренняя поездка в Нью-Хейвен в субботу… Но в принципе? Все было не так уж и плохо, если подумать. А любимый двойной мартини в вечернем поезде с баром?! Очень, очень даже мило. Нет, сказал себе Дуглас Мартин, тут определенно есть о чем поразмыслить.

…Проситель со всем уважением предлагает пересмотреть принятое решение!


Перевели с английского Людмила ВАСИЛЬЕВА и Михаил ЗИСЛИС

Стивен ДЕДМЕН. Поклонник

Дом окружала белая стена высотой метра в три-четыре. Как и стены прочих домов в этом квартале, ее не покрывали граффити. Черные ворота из кованого металла смотрелись так, что им очень подошло бы какое-нибудь изречение Данте. Я заметил одну видеокамеру, но не стал тратить время на поиски других. Выйдя из машины, я показал объективу свой бумажник. Меня зовут Николас Хорн. У меня договоренность о встрече с мистером Хиллом в два часа. Я даже снял шляпу и темные очки, несмотря на солнце. В феврале в Перте note 4 сущий ад, а озоновая дыра с начала нового века практически не уменьшилась. И я был рад, когда из встроенного в ворота динамика наконец-то послышалось:

— Вас ждут. Заезжайте во двор.

— Хорошо.

Двор оказался плоским, как бильярдный стол, а дом — меньше, чем я предполагал, всего лишь одноэтажным. Машину я оставил возле главного входа. Дверь открылась, едва я поднялся к ней по рампе. Ее открыл мужчина, одетый так, что его не примешь не только за дворецкого, но даже за садовника.

— Мистер Хилл?

— Заходите. — Он скользнул взглядом по моему летнему костюму. Наверное, высматривал наплечную кобуру. А может, я не соответствовал его представлениям о том, как должен выглядеть частный детектив. Но в такую чертову жару плащ натянул бы лишь самоубийца. И вообще, если бы этот дом не находился в Далкейте, я не потрудился бы даже надеть галстук. — Вы работали в отделе по розыску без вести пропавших?

— Нет, в полиции нравов. По большей части тайным агентом.

Я чуть выше среднего роста, а вес у меня чуть ниже среднего. Волосы каштановые с легкой проседью, средней длины. Никаких особых примет. Когда надо, я могу стать невидимым не хуже упавших в бассейн контактных линз. Даже слон забудет, что видел меня. Иногда это здорово выручает. Хилл весил больше меня килограммов на двадцать, и почти весь этот избыток свисал через пояс его шорт. Он не побрился с утра, зато зачесал волосы набок, пытаясь скрыть растущую лысину, что само по себе странно — за последние несколько лет генная инженерия предложила несколько хороших способов, как справиться с облысением, причем цена за подобное удовольствие жителю Далкейта вполне по карману. Получалось, что Хилл или не доверяет новым медицинским препаратам, или противник генной инженерии, или же не любит тратить деньги на свою внешность. От него пахло давно выпитым пивом, табаком и потом.

— Вы уволились? — спросил он.

Добровольное сокращение штатов. Ну, почти добровольное. Нам урезали бюджет четыре года назад.

— Мне вас рекомендовал Макминн из отдела пропавших без вести. Сказал, что вы справились почти с сотней подобных случаев. Надеюсь, вы нам поможете больше, чем он. — Я промолчал. Отдел по розыску без вести пропавших тоже прошел через сокращение штатов, а молодая женщина, которая провела где-то всю ночь с пятницы на субботу, не позвонив домой — случай совершенно обычный. — Мы все еще ждем требования о выкупе, но пока с нами не связывались, — продолжал Хилл, заходя в гостиную, где сперва выключил телевизор, а потом подошел к бару и налил себе пива, не предложив мне. Наверное, решил, что я на службе.

Я обвел взглядом гостиную, гадая, почему она так напоминает мне декорации для старомодной телевизионной комедии ситуаций. На этот вопрос мне ответила стоящая на каминной полке фотография девочки в инвалидном кресле с моторчиком — все в доме было приспособлено так, чтобы оказаться доступным для человека в кресле. А декорации выглядят очень похоже, потому что тележка с камерой имеет примерно такую же ширину и маневренность, как инвалидное кресло.

— Это она. Тина, — сказал Хилл. — Моя дочь.

Я вгляделся в фото внимательнее. Судя по комплекции и все еще детской пухловатости, девочке было лет двенадцать или тринадцать, но я не знал, сколько этой фотографии лет. Круглое лицо, выдающаяся нижняя губа, волосы светло-каштановые или как у темной блондинки.

— Давно она пропала?

— Ушла из дома вчера утром и не вернулась. Мы ей звонили, но никто не отвечает. В полиции сказали, что они мало чем могут помочь, пока не пройдет сорок восемь часов с момента исчезновения. Разве что раздадут фото патрульным.

— Куда она направилась?

— Сказала, что поедет на тренировку до занятий, пока не стало слишком жарко. Она хочет участвовать в специальной олимпиаде — для инвалидов. — Я снова взглянул на каминную полку, но не увидел кубков или медалей. — Кажется, по стрельбе из лука. У нее не очень-то хорошо получается, но ей нравится.

— Вы так думаете? Он пожал плечами:

— Это последнее из того, о чем я слышал. Она постоянно пробует что-то новое. А стрельба из лука, похоже, единственное, чем она увлеклась всерьез.

— Где она тренируется?

— В спортивном центре университета. Я им позвонил и уговорил кого-то высунуть голову в окно и посмотреть, стоит ли ее машина на стоянке для инвалидов. Белый «лендровер вог» с лебедкой для подъема инвалидной коляски, такой не спутаешь… Никаких следов.

— Университет Западной Австралии? — Он кивнул. — Вы заявили о краже машины?

— Это мне пришло в голову вчера, но уже поздно вечером. В машине стоял маячок, сигнал которого можно засечь со спутника. Знаете такие? И никаких следов. В полиции сказали, что машина, наверное, спрятана в подземном гараже или в подобном месте.

— Скорее всего, они правы.

— Да? А что если ее сожгли или сбросили с пристани? Эти сволочи даже заявили, что раз Тине исполнилось восемнадцать, то мы уже не имеем права знать, где она находится.

Я промолчал. Но сомневаюсь, что даже самый недипломатичный коп выразился бы именно так. Только в том случае, если бы Тина попросила не сообщать родителям.

— Вы давно здесь живете? — спросил я.

— А что? Какое это имеет значение? Я снова обвел взглядом гостиную.

— Сформулирую иначе. Считает ли Тина это место своим домом? Он уставился мне в глаза на несколько секунд, но все же слегка расслабился:

— Пожалуй, да. Они с матерью переехали сюда лет шесть или семь назад. Как раз после того, как она потеряла ногу. Ей тогда было всего двенадцать.

— В 2003-м?

Он поморгал, потом кивнул:

— Да. А я остался на станции еще на год или два.

— Ей здесь нравилось?

— Думаю, да. Один этаж, мало препятствий для кресла.

— С кем она дружила? Он пожал плечами:

— У нее были друзья в школе, но они никогда сюда не приходили, а их имен я не знаю. К тому же со многими она потеряла связь, когда поступила в университет. А сейчас у нее каникулы, все разъехались. У нее есть друзья и в интернете, но о них я тоже ничего не знаю.

— Вы действительно считаете, что ее похитили?

— А по-вашему, она сбежала? — осведомился он ехидно, но не сердито. — В кресле на колесиках?

Ситуация выглядела более оптимистично, чем прочие возможные сценарии.

— Я могу поговорить с ее матерью?

Миссис Хилл поведала мне ненамного больше мужа, зато вела себя чуточку вежливее. Она провела меня на кухню и заварила чай на двоих, продолжая негромко рассказывать. Мистер Хилл уже включил телевизор размером с автомобиль и смотрел крикет. Его жене тоже не очень-то верилось, что Тина могла уйти из дома добровольно.

— У вашей дочери были ухажеры? — поинтересовался я. Она вздрогнула и едва не рассмеялась:

— У нее ведь только одна нога.

— Ваш муж сказал, что у нее есть друзья в Сети. Вы что-нибудь о них знаете?

— Думаете, девочка таким способом могла найти себе приятеля? — проговорила она, слегка приподняв брови, точно эта мысль пришла к ней в голову впервые. — Полагаю, это возможно, но не знаю…

— А в спортивном центре? Среди парней в инвалидных креслах или с какими-либо увечьями?

— Я никого из них не знаю… но вы можете спросить в центре…

— Хорошо. Нельзя ли взглянуть на ее комнату?

Миссис Хилл поморгала, но все же повела меня за собой. Спальня Тины производила такое же впечатление неправильности, как и весь дом, но по другим причинам. Если не считать новенькой настольной сетевой панели фирмы «Кэнон», книг и компакт-дисков на полках — естественно, низких, — а также одежды в стенной нише, комната казалась застывшей во времени, словно здесь годами ничего не трогали. На секунду я даже усомнился — не умерла ли Тина Хилл еще в 2003 году? Я осмотрел стол и включил компьютер.

— Вы давно в последний раз фотографировали Тину?

— Мы редко фотографируем, — виновато пояснила миссис Хилл и взглянула на полки. — Тут где-то должен быть ее школьный выпускной альбом… ага, вот. — Пока она перелистывала страницы, на экране «Кэнона» появилось окошко с запросом пароля.

— Вы знаете ее компьютерный пароль?

— Что? Нет, не знаю.

Мать протянула мне альбом. Фото Тины было сделано профессионально, но немного суховато, чтобы назвать его эффектным, однако изображало ее как весьма привлекательную молодую особу — даже в тускло-зеленой форме методистского женского колледжа. В глазах поблескивала то ли шаловливость, то ли печаль — в зависимости от того, под каким углом на фотографию падал свет. Как и у прочих выпускников, улыбка была немного неестественной, словно составляла часть школьной формы.

Я снова взглянул на экран и подавил желание выругаться. Наверное, когда люди вели дневники, а адреса записывали в книжечки, детективам жилось полегче. Несколько минут я потратил на изучение полок, а в результате узнал лишь, что моя подопечная изучала французский, испанский, средневековый английский и британские романы конца девятнадцатого и начала двадцатого веков. Ей нравились писатели из Латинской Америки, работающие в духе магического реализма, историческая фэнтези, детективы и истории о вампирах. Музыкальные вкусы столь же эклектичны: в основном классика, кое-что недавнее, но очень мало такого, что заставляет вскочить и танцевать.

Я отослал хозяйку из комнаты, попросив отсканировать фото и отпечатать мне несколько копий, а сам принялся шарить в тех местах, где у девушки могли оказаться тайники. И опять ничего: ни контрацептивов, ни наркотиков, ни денег, ни писем. Возможно, ее жизнь действительно была настолько серой и скучной, как полагали родители — либо все, что представляло для нее ценность, она прихватила с собой, а отсюда следовало: Тина ушла из дома сознательно, никому ничего не сказав, и в ближайшее время возвращаться не собиралась. Возможно, существовал и третий вариант: я ведь не могу мыслить, как девушка-тинейджер.

Забрав у матери копии фотографии, я ушел, ощущая легкий неприятный привкус. Поиск пропавших людей — мой хлеб. Чаще всего они просто прячутся от кредиторов, и хотя мне не очень-то нравятся некоторые из моих клиентов, я сплю спокойно и не мучаюсь угрызениями совести. Иногда работа даже становится для меня развлечением. А когда у меня появляются сомнения, когда мужья просят найти жен, у которых, как я подозреваю, имеются весьма веские причины сбежать от своих благоверных, то я просто не берусь за такую работу. Вот и сейчас, направляясь к университету, я разглядывал фото Тины и гадал, хочет ли она, чтобы ее нашли.

* * *
До начала семестра оставалось две недели, была пятница. Кампус оказался настолько пуст, что у меня появился реальный выбор места для парковки, и настолько безлюден, что я заметил, сколь привлекательно смотрятся его лужайки, деревья и здания, когда от этого зрелища не отвлекают студенты. За стойкой спортивного центра сидел молодой толстячок-блондин.

— Вам помочь? — поинтересовался он, не отрываясь от журнала. Впрочем, произнес он это вежливо.

— С кем я могу поговорить насчет тренировок по стрельбе из лука?

Услышав такое, он перевел взгляд на меня и моргнул. Глаза у него оказались поразительной голубизны. А читал он «Сайнтифик америкен». Судя по обложке, главная статья номера была посвящена «электронным наркотикам».

— Из лука? Обратитесь в какой-нибудь клуб.

— Так у вас здесь нет стрельбища?

— Нет.

— Даже для инвалидов?

Он покачал головой, но тут его осенило:

— Нет, но… погодите-ка. Я позвоню в «Школу движения», там могут кое-что знать. — Он набрал номер и, повернувшись ко мне, спросил все еще вежливо: — А почему вас это интересует?

Я показал ему фото Тины:

— Вы ее знаете? Она ездит в инвалидном кресле.

Точно! Я ее иногда здесь видел, но не на этой неделе. Толстячок протянул мне трубку. — Я связался с доктором Собески. Хотите с ним поговорить?

— Да, конечно.

Собески, как минимум, признал, что имя Тины ему знакомо, хотя он и клялся, что на этой неделе ее не видел. Что-то в его тоне заставило меня спросить, когда он видел ее в последний раз. Он не смог этого сказать. После окончания семестра? Да. В этом году? Да. В этом месяце? Возможно. А насколько часто он обычно ее видит?

— Можно спросить, чем вызван ваш интерес?

— Я не могу говорить об этом по телефону. Где находится ваш офис?

— В здании библиотеки Рейда. Знаете, где это?

— Конечно. Буду через несколько минут.

Я поблагодарил парня, и тот снова уткнулся в журнал. От спортклуба до библиотеки совсем недалеко, и большая часть пути проходит под сенью чудесных старых деревьев. Аудитории, конечно, тесны, уродливы и неуютны, но нельзя же иметь все сразу.

Офис Собески тоже не выглядел просторным. Возможно, причиной тому был сам Собески — пониже меня, но массивного сложения. Ручищи у него оказались толщиной с мою ногу, а большие пальцы рук такие же короткие и толстые, как большие пальцы у меня на ногах. Голову, казалось, специально модифицировали, задавшись целью свести к минимуму места, за которые можно ухватиться: волосы коротко подстрижены, нос приплюснут, уши словно приколочены к черепу, а шея не достойна и упоминания. На пустом столе Собески расположились лишь компьютер, телефон и его ноги. Он смерил меня взглядом, и я подавил сильное желание выпятить грудь.

— Вы ищете Тину Хилл? — Да.

— Садитесь. Почему?

— Она не вернулась домой, и ее родители волнуются. Вы не знаете, где она?

— Можно взглянуть на ваши документы? — Я протянул ему бумажник и показал лицензию. Он взглянул на нее, пожал плечами.

Я уже говорил, что не видел ее недели две.

Вчера утром она сказала родителям, что едет в спортивный центр. Насколько я могу судить, здесь она не появлялась. Родители думали, что она тренируется в стрельбе из лука. Она действительно занималась этим видом спорта?

— Думаю, да. Вероятно.

— А уточнить не желаете? — сухо поинтересовался я. Собески слегка покраснел:

— Спросите ее тренера. Он энтузиаст стрельбы из лука, а вы, наверное, знаете, что такое фанат.

Я кивнул.

— Он здесь?

— Сегодня его нет.

— А где я могу его найти? Румянец на щеках усилился:

— Не знаю. Пока вы сюда шли, я ему звонил. Дома его нет, а по сотовому он не отвечает.

Мне это совершенно не понравилось.

— Когда вы видели тренера в последний раз? — уточнил я, стараясь говорить как можно более небрежно.

— В четверг.

— Как его зовут?

Он помялся, потом вздохнул:

— Джейсон Дэви. Послушайте, это совсем не то, что вы думаете. Тема его магистерской диссертации — спорт и упражнения для инвалидов. Я-то знаю: это напрасная трата времени, но он буквально одержим своей темой.

— Почему же напрасная?

— Генетика, микрохирургия и протезы. Мы практически избавились от генетических нарушений и тератогенных note 5 препаратов, вызывавших подобные уродства. И почти всякий раз, когда кто-то теряет конечность, ее можно снова пришить. Но даже если это не удается, современные протезы, в особенности ног, почти столь же хороши, как сами конечности. Тина потеряла ногу, потому что ее раздавило, а не просто оторвало, а сам несчастный случай произошел в какой-то глухомани и очень далеко от госпиталя. Ей вообще чертовски повезло, что она не умерла от потери крови до того, как подоспела помощь. Но таких, как она, довольно мало; их число не оправдает исследования, которыми занимается Дэви. Тем более сейчас, когда уже начали клонировать органы и конечности для трансплантации. Лет через десять, максимум, через двадцать работа Джейсона никому не будет нужна. Да, конечно, еще осталось немало стран, где дети остаются без ног, подрываясь на минах, и где их родителям не по карману трансплантаты или протезы, но там хватает забот поважнее, чем олимпиады для инвалидов.

— Я знаю, что удалось клонировать отдельные органы, но руки или ноги?..

Он пожал плечами, и видневшаяся полоска его шеи на секунду исчезла полностью:

— Мне мало что известно. Я немногое знаю о клонировании, но одно понятно всем: совсем нетрудно переделать гены таким образом, что на выходе получится безмозглое тело, пригодное только на запчасти. И совсем не обязательно это должен быть клон конкретного человека — в тех случаях, когда тканевая совместимость достаточно высока, можно без серьезных побочных эффектов воспользоваться препаратами для подавления отторжения.

— И вы полагаете, что такое когда-нибудь станет законным?

— Конечно, — фыркнул он. — Новые печень и сердце нужны куче политиков, а заодно и шишкам из правлений тех компании, которые делают взносы в их избирательные фонды. А до тех пор, пока существуют войны и солдаты, остается потребность в конечностях для замены утраченных. И пусть незаконно — кто это остановит? Черт, да подобное наверняка уже где-нибудь пробовали сделать. Посмотрите, что стало с имплантантами груди или чипами в голове. Конечно, некоторые страны запретили продажу и операции, но не закрыли компании, которые все это производят, и не преследуют тех, кто едет за границу, чтобы сделать операцию… А какова, в сущности, разница между безголовым телом и несколькими сердцами, бьющимися в сосуде с питательным раствором? — Он покачал головой. — Я частенько втолковывал Джейсону, что он тратит жизнь на никчемное дело, но с энтузиастом спорить бесполезно, тем более что с деньгами у него, похоже, проблем нет.

— Сколько у него подопечных?

— Мы предпочитаем называть их «клиентами», — поправил меня Собески, усмехнувшись.

— И сколько же? Он ответил не сразу.

— Таких, с кем он встречается регулярно, сейчас нет. Во всяком случае, здесь. Тина — единственная.

— Сколько времени он с ней проводит?

— Часа два. Каждый второй день.

— И ее не было здесь уже две или три недели? Короткая пауза.

— Нет. Я подумал, что она могла уехать на каникулы.

— Можно осмотреть офис Джейсона?

Нет, — ответил Собески без колебаний, но и без чрезмерной эмоциональности. — Это исключено.

— Хорошо. — Похоже, спорить с ним не имело смысла. — Вы знаете кого-нибудь из друзей Тины?

— Нет. Я ведь уже говорил: она не моя студентка.

— Можете дать номер Джейсона?

— Я же сказал: его нет дома. Послушайте, мистер Хорн, мне понятны чувства родителей Тины — у меня самого есть дети, — но мне кажется, тревога мистера и миссис Хилл необоснованна. Я уверен, что они… что она в порядке.

То была лишь крошечная оговорка, и она могла ничего не значить. Я кивнул, потом прошел через стойбище высокотехнологичных пыточных агрегатов и вернулся к своей машине.

Кажется, миссис Хилл удивилась, увидев, что я вернулся так быстро.

— Вы ее нашли?

— Нет, но, кажется, ухватился за ниточку. Тина никогда при вас не упоминала Джейсона Дэви? Или Дэвиса?

Женщина моргнула, явно испуганная:

— Нет, не припоминаю… Проклятье!

— Можно еще разок взглянуть на ее компьютер?

Я снова его включил и подождал, пока он запросит пароль. Имя «Джейсон» для этого не годилось, система потребовала пароль длиной минимум в восемь знаков, поэтому я испробовал различные комбинации «Джейсон» и «Дэви» в разных написаниях. Правильным словом (о чем мне следовало бы подумать раньше) оказалось «Джейсон!».

На экране появилось меню и новое окно, показывающее вид через объектив камеры, закрепленной на мониторе — я увидел себя от линии лба до середины груди. Сидящая в кресле Тина была, наверное, на несколько сантиметров ниже; тот, кто намеревался использовать компьютер в качестве видеофона, увидел бы ее лицо и грудь, и пожелай она скрыть инвалидное кресло, то никто бы и не догадался, что у нее нет ноги. Я снова взглянул на фото из школьного альбома: не красавица, но все же очень симпатичная девушка.

Я попросил миссис Хилл принести мне чашку чая и за это время запустил поиск файлов, содержащих слова «Джейсон» или «Дэви» в заголовках или тексте. Заодно взглянул на адресную книгу Тины, список наиболее часто посещаемых веб-сайтов и тех, куда она заглядывала недавно, а также просмотрел электронную почту. Фотографии я нашел менее чем через три минуты. Миссис Хилл еще не вернулась, поэтому я вывел на экран одну из них, озаглавленную «Джейсон, декабрь 2009». Я увидел молодого человека лет двадцати пяти, обнаженного, но с мокрым полотенцем вокруг талии. Смазливый, но одновременно с каким-то неприметным лицом, чисто выбритый, с квадратным подбородком и темными вьющимися волосами, немного не достающими до плеч. Явно спортсмен: сильные запястья и мускулистые плечи. Создавалось впечатление, что либо его сфотографировали неожиданно, либо фотограф проявил мастерство. Снято со вспышкой, с небольшим разрешением и под малым углом. Обстановка в кадре выглядела, как стандартный номер отеля.

Посмотрев на фото несколько секунд, я вывел другое, обозначенное просто: «Я, снимал Джейсон, дек. 09». Этот кадр был сделан с высоким разрешением и не умещался на экране, поэтому пришлось прокрутить его сверху вниз, чтобы увидеть полностью. Это была Тина — на лице спокойное внимание, но в глазах таится легкий намек на нервозность… который, впрочем, мог оказаться и плодом моего воображения. Улыбка была намного более искренней, чем на школьной фотографии. Ее груди — очень большие и очень красивые — были обнажены. Она лежала голая на кровати, вытянув длинную левую ногу. Обрубок правой, длиной не шире моей ладони, указывал в камеру.

Обстановка и здесь напоминала типичный номер отеля (возможно, тот же самый), но для этого снимка она позировала, а фотограф не забыл об освещении и резкости фокусировки — хотя я не особенно разбираюсь в цифровой фотографии и не могу сказать, что в этом кадре могло быть подправлено уже позднее, с помощью программ обработки изображений. Я знал, что цифровые камеры, как и «полароиды» до них, обрели популярность во многом благодаря тому, что фотографии не требовали проявления и печати. А если отнести подобные кадры в фотолабораторию, то они…

Пришлось остановиться и поразмыслить. Очень многие попросту отказались бы такое печатать. Фотографы, работающие якобы «конфиденциально», нередко продают копии порнографических фото, которые им дают для проявки, различным дешевым порносайтам. Но что они сделали бы с подобной фотографией? Есть ли для них рынок?

Услышав шаги миссис Хилл, я успел закрыть оба файла. В одной руке хозяйка держала чашку с чаем, в другой — журнал «День женщины». Она протянула мне чай и открыла журнал.

— Вы спрашивали о Джейсоне Дэви.

— Да, — подтвердил я, глядя в адресную книгу. Там нашлись номера двух телефонов: сотовый и обычный, с университетским добавочным номером. И адрес электронной почты Джейсона Дэви. Но никаких намеков на то, где он живет.

— Я чувствовала, что знаю это имя, но никак не могла вспомнить, откуда, — пояснила миссис Хилл. — Тина никогда его не произносила, но тут написано, что он учится в университете. Возможно, они знакомы.

Она дала мне журнал, и я увидел молодого человека, очень похожего на Джейсона с фотографии, но в дорогом костюме и идеально причесанного. Лишь через несколько секунд я прочел подпись под фотографией и узнал человека, стоящего рядом с ним. Фамилия Дэви достаточно распространена, и мне не пришло в голову поискать связь между Джейсоном и Чарлзом Дэви, местным пивным бароном. Владеть в Австралии успешной пивоварней почти то же самое, что получить лицензию на печатание денег. Сообщалось, что состояние Дэви насчитывает не один миллиард и включает ряд знаменитых картин, дорогую недвижимость, популярную УКВ-радиостанцию, несколько скаковых лошадей, бравших призы на скачках, а также пару политиков на уровне штата и федерального правительства. Поговаривали, что немалую долю прибылей он получает от акций компаний, производящих биочипы, электрошоковые разрядники и системы наведения для ракет, но все это оставалось недоказанным. Его жена слыла красавицей, а младший и средний сыновья Роман и Джейсон пошли в мать, хотя наследник, старший сын Гэвин, уже получил от отца кое-какие черты характера и парочку подбородков. Чтобы прочитать текст, мне потребовалось всего несколько секунд: Гэвин покинул круг самых завидных холостяков Австралии, женившись на девушке, которая, как утверждалось, собиралась стать журналисткой. Однако Роман и Джейсон все еще оставались свободными во всяком случае, если верить заметке. Ни на одной из фотографий я не увидел Тину, хотя и заметил мужчину, очень похожего на Собески, в толпе спортсменов и комментаторов (все как один весьма смахивали на пеньки). Журнал взахлеб описывал свадьбу Гэвина, которая обошлась почти в полмиллиона долларов, что сделало ее весьма дорогой рекламой пива.

Я кивнул, подтверждая слова миссис Хилл:

— Он пишет диссертацию по упражнениям для инвалидов и помог Тине разработать программу тренировок.

— Думаете, она в него влюбилась?

Я уставился в журнал, не желая смотреть на мать Тины.

— Могла, — буркнул я. Потом достал свой портативный компьютер и стал перекачивать в него файлы из Тининого «Кэнона».

Я знаю Тери Ловелл половину своей жизни, или половину ее жизни, если вам так больше нравится, а это уже почти семнадцать лет. Мы познакомились на первом курсе университета, а потом выручали друг друга, когда я работал в полиции нравов, а она проводила исследования для своей диссертации. Эта диссертация (на тему мастурбации и секса в эпоху СПИДа) стала бестселлером, особенно после того, как Тери признала, что во время ее подготовки она некоторое время поработала в пип-шоу и гораздо дольше — оператором «секс-телефона». Она хорошо зарабатывает как консультант, автор и лектор, но до сих пор живет в Перте, потому что ее бывший муж получил опекунство над их ребенком. Я показал ей скопированные из компьютера Тины фотографии, на которых постарался свести к минимуму задний план.

— Ну, что скажешь?

— Интересно. Я могу и ошибиться — ведь это ее коллекция, а не его… но если взглянуть на самые ранние фото, то начинал он с портретов Тины. Через несколько месяцев она уже наполовину обнажена. Взгляни на это, снятое в августе — композиция не столь проработана, как на остальных, зато ее переполняют приятные воспоминания. Видишь, румянец на щеках и ее глаза? Скорее всего, они были любовниками несколько месяцев, пока она не позволила ему фотографировать свою запретную зону, а для нее это обрубок ноги. — Тери пролистала картинки. — Даже из ранних фотографий, где она полностью одета, девушка не сохранила те, где снята ниже пояса, словно избегала свидетельств собственного увечья. А вот гораздо более поздняя — видишь, здесь внизу кусочек лобковых волос? У меня создается впечатление, что фотограф продвигался в том темпе, который устраивал модель, позволяя женщине привыкнуть к мысли, что ее инвалидность скорее возбуждает его, чем отталкивает. А она его явно любит и, как минимум, доверяет — это видно по ее глазам. Ты говорил, что он выбрал темой диссертации реабилитацию людей с ампутированными конечностями?

У меня во рту вновь появился неприятный привкус, еще сильнее прежнего.

— Да, верно. Думаешь, такие люди его просто привлекают? Он фетишист?

— Они предпочитают называть себя «поклонниками», — поправила Тери. — Скорее всего, именно так. Впрочем, на всех фотографиях есть лицо девушки, а это значит, что, фотографом управляет не один лишь фанатизм. Он видит в модели личность.

Не могу понять, как может кого-нибудь привлекать… гм-м, уродство? Или увечье, — признался я.

— Знаешь, а я общалась со многими «поклонниками» — в основном по Сети. Большинство инвалидов, кстати, их тоже не понимает, а некоторые считают просто мерзавцами. Полагаю, почти все люди хотели бы, чтобы их любили за то, какие они есть, а не за то, как они выглядят. Но часто ли такое бывает? — Тери взглянула через плечо на полки, уставленные видеокассетами и журналами. — Я слышала, что фрейдисты пытаются объяснить влечение полученными в детстве впечатлениями, однако сами фанаты, похоже, не поддерживают эту теорию. Вспомни: существовали целые культуры, считавшие бинтование ног или обрезание женских гениталий эстетически привлекательным. Сколько мужчин восхищается огромной женской грудью — настолько большой, что естественным путем такая появиться не может. Но ведь если надрезать женщине грудь и вставить в нее лепешку силикона, то не означает ли это, что ее искалечили? И тем не менее подобное считается нормальным — очевидно, исходя из логики, что если большое — хорошо, то огромное — еще лучше…

Есть немало сайтов, посвященных людям с ампутированными конечностями. Или могу показать тебе видео. — Дом Тери — настоящий музей так называемой эротики, перед посещением которого даже семейка Адамсов подумала бы дважды. — Большую часть снимали любители, и эти фильмы довольно безобидны: женщины одеваются или раздеваются, моются в ванне или под душем, занимаются физическими упражнениями или домашней работой, и лишь иногда это приправлено грязными разговорами или мастурбацией. Чем более необычен или специализирован фетиш, тем больше платят за такую «мягкую» эротику. Однако на рынке есть и «жесткие» фильмы, снятые профессионально — в основном о тех, кто подорвался на минах.

Я содрогнулся. Иногда я гадаю, не пытается ли Тери меня шокировать; сама она уже успела забыть о тех временах, когда ее пугало нечто гораздо меньшее, чем педофилия, насилие или пытки, и не исключено, что люди вроде меня иногда требуются ей на роль барометра. Меня поразила жуткая мысль:

— А рынок достаточно велик, чтобы имело смысл специально калечить женщин только ради таких фильмов?

Моя подруга изумленно распахнула глаза, но тут же яростно тряхнула головой:

— Нет, это чистое безумие!

— А сколько порнозвезд прибегали к услугам пластической хирургии?

— Это совсем другое.

— А как насчет фильмов про убийства? Для них тоже есть рынок. Она вздохнула:

— Почти все фильмы про убийства и пытки или фальшивые, или сняты для продажи людьми из тайной полиции, чтобы заработать деньжат на спокойную старость. При такой работенке избавиться от тела нетрудно, а вот за инвалидом ухаживать дорого. И даже если остается возможность приживить удаленную конечность, вся затея себя не окупит.

— А если деньги можно не считать?

— Порно ради порно? — Она на секунду задумалась. — Разумеется, такое возможно, но я никогда не слышала, чтобы подобное проделывалось. К тому же компьютерная анимация обошлась бы намного дешевле.

Я кивнул и взглянул на изображение Тины. Доверчивость в ее глазах была восхитительной и почти осязаемой, и я понял, что просто обязан узнать, все ли у нее в порядке. И тут ко мне пришла новая страшная мысль:

— Если чем больше, тем лучше… то не станет ли для «поклонника» женщина без двух ног привлекательнее, чем… — Договорить я не смог, но Тери поняла, потому что закрыла глаза, прикусила губу и медленно покачала головой.

— Не все считают, что больше — лучше, Ник. И я не думаю, что твой фотограф пойдет на это.

— Ты в этом уверена?

Она долго и мрачно смотрела на экран, потом проговорила:

— Не настолько, чтобы спать сегодня спокойно, черт бы тебя побрал.

* * *
К тому времени, когда я собрался домой, уже смеркалось, и я порадовался, что успел перезарядить топливные элементы — панели фотоэлементов едва хватало для работы кондиционера. У тротуара напротив моей квартиры стоял длинный черный «мерседес», смотревшийся в моем дешевом районе столь же неуместно, как моя «сузуки» в Далкейте, и я стал гадать — может, кто-то из соседей умер? Я устало зашагал по лестнице; если бы я посмотрел наверх, то смог бы заметить стоящего у моей двери типа раньше, чем тот заметил меня, но за день я чертовски вымотался. Мы уставились друг на друга. Тип был чернокожий, лысый, под два метра ростом, в коротком жакете, черных джинсах и черных баскетбольных кроссовках «Рибок».

— Мистер Хорн?

— Да, — устало выдавил я. — А вы кто такой?

— Гарри Киз, — ответил он, и в его голосе прозвучал намек на уязвленную гордость. Через секунду я вспомнил, кто он такой, но его на сезон отстранили от матчей; к тому же я никогда не был большим поклонником баскетбола. — Кое-кто хочет с вами встретиться.

Я кивнул:

— В лимузине?

— Нет. Я вас отвезу.

Должен признать, он проявил вежливость — открыл для меня заднюю дверцу, предложил налить что-нибудь из бара и посмотреть по телевизору матч «Диких котов». Я отклонил оба предложения, и тогда он негромко включил радио. Станцию Дэви, разумеется.

— Не возражаете, если я воспользуюсь телефоном?

— Пожалуйста.

Я позвонил Тери. Ее система, как всегда, фильтровала входящие звонки, но мой пропустила. Я сказал ей, где нахожусь, и обрисовал последние события. Я ожидал, что меня отвезут обратно в Далкейт. Все знали: семейство Дэви живет там в доме, воплощающем мечту Дэви-старшего и его принцип «чем больше, тем лучше», однако Киз привез меня к самом уродливому небоскребу в Перте — алюминиевому чудовищу, подпертому аркбутанами note 6 Я где-то читал, что самые высокие здания в городе отражают ценности городского общества. Если это верно, то данное здание просто вопило о том, что деньги имеют значение, а красота — нет.

Пока мы поднимались в лифте, Киз обшарил мою одежду.

— Я не вооружен, — заверил я.

— Знаю. Они не хотят, чтобы этот разговор оказался записан. Он забрал у меня компьютер, телефон и камеру, а затем провел через грандиозного размера фойе в кабинет, где вдоль стен выстроились книжные полки, а из окна открывался вид на реку и Королевский парк. Мужчине, сидящему за огромным антикварным столом, было чуть больше сорока, а его эксклюзивный пиджак из акульей кожи и желтый шелковый галстук подсказывали, что он обитает исключительно в мире с кондиционированным воздухом. Или это, или он хладнокровен, как рептилия. Негромко играла классическая музыка — похоже на вальс, но мелодию я не узнал. Голос у мужчины оказался жестким и холодным, как у Бэйзила Рэтборна в роли Шерлока Холмса.

— Мистер Хорн, мне известно, что вы собираете информацию о Джейсоне Дэви. И я подумал: мы сможем сэкономить вам время.

Он взглянул на свои золотые часы; Киз у меня за спиной прислонился к двери. Должно быть, это Собески настучал Дэви, что я задаю вопросы о Джейсоне. Интересно, сколько денег это семейство перечислило университету за все эти годы.

— И разумеется, я хочу предотвратить распространение любой неверной информации, — продолжал он. — Джейсон Дэви — молодой человек с высокими нравственными принципами, он не только разделяет интерес своего отца к спорту, но и посвятил себя улучшению жизни тех, чьи возможности ограничены.

Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, и я успел вставить:

— Вы так и собираетесь говорить без остановки до семи утра или мне будет позволено время от времени задавать вопросы?

Киз замаскировал смешок кашлем, а Акулий Пиджак уставился на меня:

— Почему до семи утра?

— В семь утра Тина Хилл будет считаться пропавшей без вести уже сорок восемь часов. С этого момента дело переходит к полиции.

Температура в помещении упала на пару градусов.

— Тина Хилл?

— Симпатичная девушка. Восемнадцать лет, рыжеватая блондинка, одноногая.

Он едва заметно улыбнулся:

— Ах, да. Джейсон составил для нее график тренировок, правильно?

— Да, мне об этом говорили. Он давно пропал?

— Он никуда не пропадал. Мы знаем, где он.

— Где же?

Очередной взгляд на «Ролекс».

— В США.

— А Тина Хилл?

— Почему вас так заботит Тина Хилл?

— Ее родители хотят знать, где она. И заплатили мне, чтобы я это выяснил. Весьма вероятно, что Джейсон Дэви последний, кто ее видел, и в этом случае в полиции захотят с ним поговорить, — я взглянул на свои часы, — через десять часов и тринадцать минут.

Акулий Пиджак покачал головой:

— Полиция наведет справки в службе иммиграции и узнает, что Тина Хилл вчера вылетела из Перта в Сидней, где пересела на рейс до Лос-Анджелеса. И я совершенно уверен, что ее вспомнят и сотрудники службы иммиграции, и стюардессы в самолете. — Улыбочка осталась тонкой, но в ней прибавилось самодовольства.

Я встал.

— Спасибо. Это все, что я хотел узнал. Всего хорошего.

— Боюсь, это еще не все, — возразил он, не повышая голоса. — Возможно, вам уже известно, что с тех пор, как в мае прошлого года Тине Хилл исполнилось восемнадцать лет, юридически она является дееспособным лицом. Но известно ли вам также, что ее родители существуют на компенсацию, которую она получает после аварии? И что закладная на дом, в котором они живут, оформлена на нее, а не на родителей? Что все их попытки завести собственное дело привели к банкротству, что уже три года они не сделали и шага в поисках хоть какой-нибудь работы? Грубо выражаясь, они просто голь перекатная. И, думаю, вам также нужно знать, что с сегодняшнего вечера они не будут нуждаться в ваших услугах — вам заплатят за потраченное время и возместят те суммы, которые вы израсходовали за время расследования. И на этом дело будет закрыто. — Акулий Пиджак откинулся на спинку кожаного кресла, переплел пальцы и оценил свой маникюр. — Возможно, вам также будет интересно узнать, как много нам известно о вас. — Он стукнул по клавише пробела на клавиатуре, и экранная заставка — аквариум с рыбками — сменилась страницей текста. Я видел ее отраженной в окне за его спиной, но недостаточно четко, чтобы прочесть текст. — Николас Артур Хорн, родился в Мельбурне 20 июля 1976 года. Отец — адвокат и преподаватель права, мать — профессор репродуктивной медицины. Родители все еще женаты и теперь снова живут в Мельбурне. Вы учились в университете Мердока, где завалили юриспруденцию, после чего в 1996 году поступили на службу в полицию. Вам семнадцать раз объявлялся выговор за необоснованное применение парализатора, когда вас вызывали для улаживания домашних ссор. Во время работы в полиции нравов вы установили рекорд штата по отпускам из-за стресса, которые вы стали брать после того, как сутенера, которого вы не смогли посадить, застрелили в 2005 году. Убийца не найден. — Я не снизошел до ответа — у меня имелось хорошее алиби, и меня никогда не обвиняли в убийстве. — Ваш начальник как-то назвал вас «койотом»

— вероятно, имея в виду скорость, с какой вы работаете?

— Он сказал «Кихот», — поправил я. — Дон Кихот.

— А-а, понятно, — отозвался мой собеседник, слегка приподняв брови. Я его удивил, а такое, очевидно, случалось с ним редко. — Воевал с ветряными мельницами и тому подобное. Так, что еще? Вы никогда не были женаты, у вас нет детей. С 2006 года работаете частным детективом, специализируясь на скрытой видеосъемке, ведете поиск пропавших без вести лиц, в основном для агентств по возвращению долгов. Хотя сами вы не имеете судимостей или долгов, у вас, несомненно, не хватит денег или кредитного рейтинга для продолжительной юридической битвы. Даже короткой. С другой стороны, в помощи адвоката вы не нуждаетесь. — Его улыбка стала чуть шире.

— Если вы искренне полагаете, что такой вещи, как скверная репутация, не существует, то я буду счастлив избавить вас от этой иллюзии. Если же нет, то я рекомендовал бы вам даже не пытаться продолжать это дело. Кстати, мистер Хорн, это лучший бесплатный юридический совет, на который вы можете рассчитывать. Если вам нужно узнать что-либо еще, то рекомендую спросить прямо сейчас. Мое время стоит дорого.

В этом я не сомневался.

— В каком штате Америки Тина?

— На этот вопрос я не буду отвечать.

— Когда они вернутся?

— Вероятнее всего, они вернутся в Перт до начала учебного года. Возможно, недели на две позднее.

Я кивнул и направился к двери. Киз открыл ее для меня, и мы направились к лифту.

— Интересно, сколько стоят его зубы? — пробормотал я.

Твоих денег не хватит, — ухмыльнулся Киз. — Хотя должен признаться: я сам не раз об этом думал. — Он вернул мне компьютер, камеру и телефон. — По-моему, тебе не стоит волноваться из-за девушки, — уверенно сказал он, когда мы подошли к машине. — Джейсон ей ничего плохого не сделает. Он не из таких парней.

— Угу.

Киз закатил глаза:

— Я говорю не потому, что работаю на его папашу. Поверь.

— А ты видел эту девушку?

— Нет… Семье про нее известно уже несколько месяцев, но Джейсон никогда не привозил ее домой. Кстати, он ездит на машине сам; я не отвозил его домой даже из паба или после вечеринки.

— Не знаешь, куда подевался Джейсон?

— Если бы и знал, то все равно не сказал бы. — Он подошел к задней дверце, чтобы открыть ее, и я попросил: — Не возражаешь, если я поеду спереди? А то мне все время кажется, будто я на похоронах.

— Твое дело.

Мы молча пересекли город, потом свернули на Томас-стрит.

— Интересно, каково сидеть за рулем такой машины?

— Это настоящий танк. — Он хмыкнул. — Сплошная броня, напичкана всякими противоугонными и охранными штучками. Оружие возле меня. — Он коснулся двери, и за отодвинувшейся панелью я увидел два пистолета — игольник и «магнум» девятимиллиметрового калибра. — Так что даже не думай выкинуть какую-нибудь штуку.

Признаюсь, подобная мысль мелькнула у меня в голове, но быстро растаяла.

— Дэви велел тебе пристрелить меня?

Он коротко хохотнул, фыркнув, словно лев, еще недостаточно раздраженный, чтобы зареветь.

— Да нет, конечно. Босс мокрыми делами не занимается. Он лишь велел забрать тебя и отвезти к Норману, а Норман тоже не любит насилия. Иногда он угрожает, но обычно подкупает. Он говорил, что еще не встречал человека, которого не сумел бы запугать или купить. — Киз произнес это без малейшего намека на иронию.

— Он может позволить себе все, что угодно? Это я про Дэви. Киз пожал плечами:

— Он хочет, чтобы у его деток было все самое крутое. И его не особо волнует, чем они занимаются.

Я кивнул. Киз рассуждал о баскетболе, пока не сообразил, что мне это не интересно, затем о женщинах, а потом спросил, каково мне было работать в полиции нравов.

— Паршиво, — буркнул я в ответ.

— Угу. Охотно верю.

Мы молчали, пока он не довез меня до дома, где на прощание пожелал спокойной ночи и посоветовал не волноваться из-за пустяков. Я поднялся к своей квартире, вошел, накормил котов, включил чайник и сидел, все более распаляясь, пока заваривался чай. Я не позволю Норману меня увольнять, раз он меня даже не нанимал. Если Хиллы захотят, чтобы я прекратил поиски их дочери, им придется сказать мне об этом самим.

Было 21:45, и мне хотелось позвонить Хиллам, пока они не легли спать, но меня ждали более неотложные дела. В тот момент мне страстно хотелось выбить из кого-нибудь информацию, но Хилл, вероятно, не знает, где сейчас Тина, Собески тоже, а у Нормана Акулий Пиджак слишком крутая охрана. И я послал мейл своему «карманному» хакеру Рэтклифу. Он позвонил мне через минуту. По-моему, он вообще никогда не спит, делая одновременно несколько дел. Он способен в одиночку перегрузить и заблокировать линии связи, и питается он, похоже, исключительно таблетками кофеина, запивая их «энергетическими» напитками. Несмотря на свое прозвище — Крыс, он больше смахивает на енота, чем на крысу, причем на енота с сильным намеком на белку. Я спросил его, может ли он подтвердить, что Джейсон Дэви и Тина Хилл покинули страну.

— Авиакомпанию знаешь? — спросил он.

— Нет. Они, возможно, вылетели в пятницу из местного аэропорта в Сидней, а там пересели на рейс до Лос-Анджелеса.

— Хреново. Тогда тебе придется подождать. Можно будет тебе перезвонить?

— Я буду дома.

Минут через десять он прислал мне по электронной почте информацию, включающую номера рейсов и даже — чудо из чудес! — бронирование отелей.

— Как только я узнал номер рейса, — пояснил он по телефону, — самым простым решением было проследить его обратно до туристического агентства и выяснить, что они приготовили для твоих подопечных. Это маленькая фирмочка под названием «Гэллоуэй трэвелс», и защита от взлома у них никакая. Похоже, наша парочка отправилась отмечать Валентинов день.

Я кивнул. Весь путь Джейсон и Тина проделали на реактивных самолетах, включая перелет на «Конкорде» из Сиднея в Лос-Анджелес, что для туристов нехарактерно. Многие предпочитают летать на цеппелинах, где в первом классе гораздо комфортабельнее, в экономическом намного дешевле, а нарушения суточных биоритмов после полета минимальны. В Лос-Анджелесе они остановились в гостинице аэропорта, но сейчас, скорее всего, уже собираются сесть на самолет до Майами.

Там у них забронированы билеты еще на один рейс, на Кубу, где голубки будут жить в отеле «Эльдорадо», в номере 311. В Австралию они вернутся также самолетом, вылетев с Кубы двадцать первого числа.

— Спасибо, Крыс.

— Не за что.

Я еще несколько секунд пялился на экран, потом позвонил Хил-лам. Мистер Хилл сообщил: стало известно, что Тина в безопасности, поэтому они оплатят мне день работы и издержки, если я вышлю им счет. Я ответил, что пришлю его по электронной почте, быстро напечатал текст и послал его. Через пять минут мне позвонила миссис Хилл.

— Откуда четыре тысячи за услуги посредника, фотографирование и дорожные расходы? Что вы нашли? Какая еще фотография? Где?

— Я нашел вашу дочь. Она в Гаване, с Джейсоном Дэви.

— В Гаване?

— На Кубе. Долгое молчание.

— Но нам сказали, что она в Лос-Анджелесе, — пробормотала она, искренне озадаченная. — С какой стати ей лететь на Кубу?

Вообще-то я знаю немало поводов для поездки на Кубу (гораздо больше, чем для поездки в Лос-Анджелес). Через несколько месяцев после смерти Кастро страна перешла к рыночной экономике, хотя гораздо точнее было бы назвать ее «черной рыночной экономикой». Подобно Майами или Атлантик-сити, Гавана считалась «открытым городом» для организованной преступности, где имелась масса возможностей для чертовой кучи мафиозных кланов. Семейства Геновезе и Гамбино со штаб-квартирами в Майами контролировали большую часть полузаконных контор по обслуживанию туристов, а русская мафия служила «крышей» и получала свою долю в других сферах местного бизнеса. Говорили, что в Гаване можно купить буквально все — от нейрочипов до атомной бомбы, — однако главной приманкой для туристов, как и во времена Батисты, служили азартные игры и проституция. Местные бордели гарантировали удовлетворение клиентов с любыми прихотями, если клиент сообщал о своих пожеланиях заранее, и приносили стране почти столько же валюты, сколько сигары и ром.

Разумеется, местоположение Кубы сделало ее популярной среди пенсионеров и отставников, многие из которых искали то, что ускользнуло от Хуана Понсе де Леона — он же дон Хуан. Многие фармацевтические компании открыли здесь свои филиалы и нередко испытывали новые лекарственные препараты на местных жителях. Фирмы, предлагающие всевозможные способы омоложения, чудесные исцеления и нелегальную в США косметическую хирургию, имелись на Кубе в изобилии, равно как и хирурги, которым не терпелось быстро зашибить бакс-другой. Поговаривали, что здесь можно обзавестись и нелегальным трансплантатом или собственным клоном. Вероятно, тут делали и другие виды операций.

— Не знаю, — ответил я.

Она секунду подумала и спросила: |

— А что за фотография?

— За ней мне придется поехать. Я заказал билет на самолет еще до того, как ваш муж меня уволил, а деньги за билет мне не вернут, если я его сдам перед самым полетом. Я могу его отложить, но не отменить.

— Мы не сможем заплатить вам так много!

— А я думаю, сможете. И ваш муж, и Норман обещали оплатить мои расходы. Никто из них не указал, что эти расходы должны быть «оправданными», однако Норман, вероятно, с подобным понятием не знаком. Хилл еще может взбрыкнуть, но быстро пойдет на попятный; он типичный неудачник. — Мне не известно, сколько заплатят вам, но могу предположить, что немало. Вам обещали выкупить закладную? — Молчание. Я сидел, затаив дыхание, и надеялся, что раскусил миссис Хилл: она любит свою дочь, хотя и не знает ее. Но и это уже немало для Тины. — Норман разговаривал с вами или с вашим мужем?

— С мужем, — ответила она, поколебавшись секунду. — Решения принимает он… насчет денег. Я должна обсудить это с ним. Можно будет вам перезвонить?

— Можно, только не позднее одиннадцати. Мне надо собирать вещи. Я нажал на рычаг и набрал номер аэропорта.

Через полтора дня — ранним утром по кубинскому времени — я вышел из набитого пожилыми пассажирами аэробуса в международном аэропорту имени Хосе Марти, повидавшем за многие годы немало угонщиков самолетов. В отличие от Тины, мне был не по карману полет на «Конкорде» или путешествие в бизнес-классе (мой кредитный рейтинг не простирался так далеко, и я полетел бы рейсом «Гаруды», чтобы сэкономить пару баксов, если бы все их оставшиеся самолеты не оказались временно реквизированы для перевозки солдат) рейсом «Куантас». Компания старалась, как могла, чтобы сделать перелет через Тихий океан более или менее сносным, включая вполне съедобный завтрак и крепкий горячий чай, но когда самолет приземлился в Лос-Анджелесе, я уже страдал от сдвига биоритмов. Я внимательно изучил дневник Тины и письма Джейсона к ней; и то, и другое было написано столь тщательно подобранными словами, что вполне могло оказаться шифровкой; в тексте не упоминались ни Куба, ни сама поездка. Я также изучил пособие по выживанию в путешествиях «Одинокая планета» и испанский разговорник, а фильмы, которые крутили в полете, смотрел, лишь когда буквы начинали расплываться перед глазами. Фильмы эти показались мне лишенными всякого смысла, но я так и не смог решить, из-за чего: то ли картины были сокращены, то ли я проспал самые важные эпизоды, то ли они действительно были тупыми. Прилетев в Майами, я провел там менее часа, едва успев поменять некоторую сумму на американские доллары: самолеты на Кубу вылетали из Майами почти с частотой рейсовых автобусов.

Такси, на котором я поехал в гостиницу, оказалось старой «ладой рива», за рулем сидел худощавый таксист лет сорока пяти.

— Нет, туда тебе не стоит ехать, приятель, — сказал он, когда я назвал адрес. — Это для стариков. Я тебя отвезу в место получше, где много свободных комнат. Кстати, ты зачем сюда прилетел?

— Встретиться с другом. В «Эльдорадо».

— Долго же ты летел для встречи с другом. Ты англичанин?

— Австралиец. И еще я решил немного прибарахлиться, пока я здесь.

Таксист ухмыльнулся. Его щербатые и пожелтевшие от никотина зубы походили на произведение современного искусства.

— Усек, приятель. Говори, что тебе нужно, и я отвезу тебя туда, где ты сможешь это купить по лучшей цене.

— На это я и рассчитывал. А если мне понадобится пушка?

— Легко, приятель. Какая и сколько?

— Небольшой пистолет. И еще парализатор, если ты знаешь, как его добыть. — Я хотел было привезти и то, и другое с собой, но американские таможенники могли потребовать багаж к досмотру. Поэтому, подумав, я обошелся небольшой сумкой, положив в нее несколько смен белья и одежды, камеру, темные очки с регулируемыми стеклами, ручку-фонарик и складной нож.

Таксист пожал плечами. Мы еле ползли, застряв позади «олдсмобиля» выпуска 51-го года, которому не давали развалиться проволока, плакатная краска и липкие наклейки; в окно я видел велосипедистов, развивавших большую скорость. Кондиционера в такси не имелось — у машины не было даже усилителя руля, — и в нем пахло пылью, сигарным дымом и горелым пластиком, хотя погода и была прохладнее, чем летом в Перте.

— Я тебя отвезу в то место, которое знаю, — сказал таксист. — Что-нибудь еще?

— Как насчет госпиталя?

Он взглянул на меня в зеркало заднего вида. Даже темные очки не могли скрыть его любопытства.

— Какого госпиталя, приятель?

— Да вот, подумываю вставить себе в голову чип.

Он изумленно уставился на меня, потом расхохотался и едва не врезался в бампер «олдсмобиля». Через несколько секунд таксист успокоился и покачал головой:

— Слушай, приятель, если тебе позарез нужен сувенир, сделай себе татуировку. Думаешь, чипы продают любому парню с улицы? — Я промолчал. — У тех, кому нужен чип, есть кое-какие привычки, — продолжил он. — А когда у них в голове чип, они уже не нуждаются в кокаине, героине, «колесах» и прочем дерьме. И теперь чипы продают те же «семьи», которые торгуют «дурью». Усек проблему?

— Думаю, да. — Такое мне не приходило в голову, но выводы было сделать нетрудно. — Им выгоднее иметь клиента, который продолжает платить.

— Правильно. Поэтому они вставляют чип только тем, кто может время от времени оказывать им крупную услугу. Ты часом не писатель?

— Почему ты так решил?

— Задаешь много вопросов, но не знаешь ответов. Если понадобится гид или охранник, позвони мне. — Он дал мне карточку с номером телефона и его именем — Рафаэль. — Я знаю этот остров, потому что живу здесь много лет, а тебе он совсем незнаком.

Таксист провез меня через международный район Ведадо, где знаменитые старинные отели стояли у подножия коробок из стекла, металла и железобетона, неотличимых от таких же коробок почти в любом другом городе мира. Я больше не видел плакатов и щитов, прославляющих Кастро или Че Гевару, а кубинских флагов было очень мало. Все увиденные вывески оказались на английском, многие со знакомыми логотипами и рекламными слоганами. Проспект Малекон оказался менее многолюдным, чем обещал путеводитель, и я взглянул на часы: 7:43, воскресное утро, 14 февраля. Задумался было, кто из местных святых является эквивалентом святого Валентина, но решил, что не хочу этого знать. Рафаэль привез меня в ломбард, где я купил «Грендел Р-12» с запасной обоймой, закрепляемую на лодыжке кобуру, телескопический парализатор «Хьюндаи», крепежное гнездо для парализатора, фиксируемое на запястье упругим обручем, рулон липкой ленты, два маленьких «жучка»-сигнализатора и детектор их сигнала.

— Жилет тоже нужен, приятель?

— Он уже на мне. — Жилет у меня был из синтетического «паучьего шелка» и, как утверждал производитель, выдерживал попадание из любого ручного оружия, за исключением игольника. Мать привезла его из Штатов и подарила мне, когда я стал детективом. — Сколько я тебе должен?

Включая комиссионные Рафаэля, я заплатил примерно вдвое больше, чем эта экипировка обошлась бы мне в Майами, зато получил все сразу и без заполнения бумажек.

— Куда теперь?

— В «Эльдорадо».

* * *
Рафаэль оказался прав насчет «Эльдорадо»; отель поразительно напоминал сельский клуб для пенсионеров, вплоть до легкого запаха антисептика, почти столь же неприятного, как и душок пота и гнили на окружающих его улицах, но я понял, почему Джейсон выбрал именно его. Очевидно, весь отель был спроектирован для инвалидов в креслах, и я не увидел внутри ни единой лестницы, эскалатора или крутой рампы. Я зарегистрировался, осмотрел вестибюль и заметил с одной стороны кафе, откуда великолепно просматривались лифты и главный вход. Я поднялся в свой номер, тот выглядел клоном двух десятков других гостиничных номеров, где я останавливался, за исключением вида на трущобы. Быстро приняв душ, я сменил джинсы и свитер на костюм с галстуком и спустился в кафе. Там нашлась стойка с американскими, канадскими и европейскими газетами; я взял «Тайме», заказал «континентальный» завтрак и кубинский кофе и уселся так, чтобы наблюдать за вестибюлем, не вызывая подозрений. Достав компьютер, я послал сообщение Рэтклифу, спросив, не может ли он залезть в компьютер отеля и проверить, зарегистрированы ли здесь Джейсон и Тина. Вид у меня был достаточно деловой, и персонал оставил меня в покое, лишь время от времени подливая в чашку мутный кофе.

Я пролистал газету в тщетной надежде отыскать хоть какие-нибудь новости из Австралии, потом немного пошарил по Сети, проверив кубинские частные госпитали (система государственных госпиталей, как я с удовольствием отметил, пережила смерть Кастро), и заглянул на сайты фетишистов-ампутистов. Нашел рекламу нескольких новых «жестких» видео, предлагающую широкий выбор женщин, в основном из Африки или Азии (вероятно, подорвавшихся на минах), но демонстрировались и несколько белых женщин, включая «особую двойную ампутацию», запланированную к выходу в этом году. Вероятно, то было лишь совпадение, но оно оставило во рту скверный привкус, который не могло заглушить любое количество кофе.

Рэтклиф прислал мне мейл, подтверждающий, что Тина и Джейсон вчера около полудня поселились в номере 311 и заказали на полдевятого утра завтрак в номер. Он не может определить, в номере ли они сейчас, если только они не включат платный телеканал или не позвонят по телефону, чего парочка пока не делала.

И я стал ждать, наблюдая за приходящими и уходящими людьми. Показателем того, насколько респектабельным был «Эльдорадо», стал тот факт, что ко мне обращались не чаще, чем раз в час, и не предлагали ничего более противозаконного, чем перуанский кокаин. Тина и Джейсон показались из лифта без трех минут час, и он покатил ее кресло к ресторану. Я замаскировал камеру, обхватив ее пальцами, и сделал несколько снимков, потом положил газету обратно на стойку и последовал за ними.

Увиденные прежде фотографии Тины были хороши, но в реальности она оказалась еще привлекательнее. Возможно, из-за того, что сейчас ее улыбка стала более искренней (а возбуждение заставляло глаза поблескивать ярче), хотя девушка явно из-за чего-то нервничала. Мой столик находился довольно далеко, и я не мог подслушать их разговор (даже с помощью микрофона в компьютере), а читать по губам я так и не научился, однако ничто не указывало на то, что Тина находится здесь против своей воли — более того, они смотрелись, как молодожены во время медового месяца. Теперь я мог возвращаться — у меня были фотографии, чтобы показать миссис Хилл. Ее дочери не грозила опасность, но что-то в этой ситуации все-таки казалось неправильным. Из Перта в Гавану никто не полетит просто так; это все равно что приехать в Касабланку попить минеральной водички. И пусть даже сейчас на Бали не попасть из-за гражданской войны в Индонезии, есть немало других островов, достойных романтического путешествия.

Я подождал, пока парочка позавтракает, затем последовал за ней. Джейсон катил кресло по 23-й улице, затем по бульвару ла Рампа в сторону Малекона. Следить за ними в толпе было легко, потому что Джейсон постоянно бормотал «извините, извините», толкая кресло по неровному тротуару. Туристов и местных, чтобы прятаться за их спинами, хватало с избытком; туристы смотрелись более сытыми, а местные лучше одетыми, и никто из них, похоже, никуда не торопился.

Джейсон и Тина провели несколько часов, глазея на Малекон и центр Гаваны, восхищаясь зданиями в стиле арт-деко и барокко, мозаичными окнами и поблекшей красотой старинных фасадов, уличными музыкантами, храмами и отдыхающими на пляже туристами, едва прикрытыми купальниками и плавками, а потом вернулись в отель. Я шел за ними, гадая, стоит ли мне ждать дальше (чего?), или окликнуть их, или же плюнуть на все и посмотреть, что еще сможет предложить мне Гавана. Я не мог отделаться от ощущения, что зря теряю время.

Когда Джейсон вкатил кресло в лифт, я попросил его придержать дверь. Я вышел на третьем этаже и предложил помочь докатить кресло до двери.

— Вы из Австралии? — спросила Тина, не замечая раздражения Джейсона. Мне и в голову не пришло, что акцент способен выдать меня.

— Да. Из Перта.

— Поразительно! — рассмеялась она. — Я впервые в чужой стране, и первый же, с кем я тут познакомилась, земляк. Меня зовут Тина.

— Ник.

Джейсон мигнул ей, но она, похоже, не заметила.

— Что привело вас на Кубу? Дела?

— Да. А вас?

Она помедлила с ответом и взглянула на Джейсона. Тот едва заметно покачал головой.

Мы здесь просто на каникулах, решительно ответила девушка.

— У вас нет сегодня планов на обед? — спросил я. — Я так давно не встречал земляков.

— Боюсь, не получится. — К этому времени мы уже добрались до номера 311. — Мы собираемся в… словом, у нас дела.

— А завтра вечером?

— Нет, мы… — Джейсон распахнул дверь, и я вкатил Тину в комнату, не упустив при этом возможность воткнуть маячок в подлокотник ее кресла. Парень оставил дверь открытой, очевидно, дожидаясь, пока я уйду. — Извините, — сказал он. — У нас довольно плотный график.

— Жаль.

Тина улыбнулась:

— Рада была познакомиться, Ник.

— А я с вами, — столь же искренне отозвался я. — Можете оказать мне маленькую услугу?

— Что? — встрепенулся Джейсон, раньше чем она успела ответить. Я даже не удостоил его взглядом.

— Позвоните матери, — попросил я Тину. — Скажите, что у вас все в порядке. Она волнуется. — Наступило долгое молчание, затем Джейсон шагнул ко мне, сжав кулаки. Я улыбнулся и тряхнул кистью. Парализатор скользнул ко мне в ладонь и вытянулся во всю длину, кончик его почти упирался Джейсону в лицо, а мой большой палец лежал на кнопке включения разряда. — Пойди и закрой дверь, — негромко велел я. — Затем расскажешь, для чего вы сюда прилетели, и я уйду. Только не надо про каникулы.

Джейсон сделал шаг назад и закрыл дверь.

— Все очень просто, — угрюмо буркнул он. — Хотя это и не ваше собачье дело, но мы приехали сюда за трансплантатом. В одной местной лаборатории для Тины клонировали новую ногу.

— Ногу нельзя клонировать. Он пожал плечами:

— Вообще-то, можно, но только как часть более или менее цельного тела, у которого почти нет мозга. Я знаю, что в Австралии это противозаконно, но здесь такое вполне можно решить. Мы ничего не могли рассказать ее родителям, потому что мой отец не доверил бы им такой секрет — они могли бы попытаться остановить нас, если бы знали, куда мы собрались. А так это будет… — Он на секунду запнулся.

— Fait accompli? — подсказал я. Приятно, что университетская латынь может хоть на что-нибудь сгодиться.

— Совершенно верно.

— Это наверняка очень дорого.

Он снова пожал плечами:

— Это подарок отца. Ну, теперь вы уберетесь из нашего номера? Я смотрел на парня, не в силах придумать, что бы еще сказать, и чувствуя себя невероятно глупо. Мне он и сейчас не нравился, я ему не верил, но теперь хоть стало ясно, что я неверно о нем судил. Я не смог бы найти лучшего доказательства, насколько ему дорога Тина. У меня не было своего мнения по поводу клонирования человеческих тел на запасные части; сам я в этом не нуждался, и вряд ли это мне понадобится. Я перевел взгляд на Тину; она выглядела более наивной, чем полагалось восемнадцатилетней девушке, но, наверное, причина крылась в ее уединенной жизни. Ее никто не принуждал приехать сюда, ей не грозила опасность, а меня она сейчас боялась куда больше, чем Джейсона. Я выключил парализатор, и его телескопическая трубка втянулась в корпус.

— Конечно, — сказал я наконец, — но все же окажешь мне услугу? Позвонишь матери, и поскорее?

— Я не вернусь домой, — проговорила девушка с поразительным хладнокровием. — В Перт — да, но не…

Она сжала руку Джейсона. Я кивнул.

— Извините за беспокойство.

Покинув их, я вернулся в свой номер, позвонил миссис Хилл, сказал, что у Тины все хорошо, и выслал ей электронной почтой фотографии. Затем прошелся по сайтам авиакомпаний и забронировал самый дешевый билет на обратный рейс до Перта. Как выяснилось, это означало вылет из Гаваны в понедельник днем, что меня вполне устраивало.

Мои внутренние часы все еще не пришли в норму после перелета, и спать мне не хотелось, поэтому я решил пройтись по городу, раз появилась такая возможность. Я втиснулся в переполненный городской автобус (здесь его называли «гуагуа»), доехал на нем до Хабана Виеха и пошел назад в сторону пляжа, глазея по сторонам. Охватившее меня ощущение истории, великих событий, любви к красоте и некоей преувеличенной, но не угасшей гордости разительно отличалось от того чувства, которое я всегда испытывал в Перте или Мельбурне. К тому времени, когда я дошел до Малекона, солнце уже садилось; люди покидали пляж, но на бульваре было по-прежнему многолюдно. Я заметил привлекательную молодую женщину, девочку-подростка и малыша, стоящих возле плаката с рекламой казино «Сан-Суси» в ожидании автобуса. Малышу было около года, и он явно только-только научился ходить. Девочка выглядела лет на тринадцать, на ней было короткое платьице поверх все еще мокрого купальника, а ноги почти такой же длины, как у полуобнаженной красотки на плакате. Женщина — ее сестра? — взглянула на меня более оценивающе, но я лишь вежливо улыбнулся и прошел мимо. Ничего не имею против работников секс-индустрии, но их обаяние на меня не действует — как только я понимаю, что мне лгут…

Что-то тихонечко щелкнуло у меня в голове. Я обернулся, посмотрел на плакат, девочку и малыша.

— О, черт! — прошептал я и схватился за телефон.

Я позвонил в «Эльдорадо» и попросил соединить меня с номером 311. Никто не взял трубку. Я спросил регистраторшу, в какое время жильцы покинули отель, и пояснил, что договорился встретиться с ними за обедом, но немного опаздываю. Она ответила, что такси за ними приехало в шесть. А не знает ли она, куда поехали — мы не договорились заранее, в каком ресторане встретимся. Она ответила, что не знает. Я поблагодарил, отключился и стал гадать, что делать дальше. У меня ушло более минуты, чтобы вспомнить про маячок в кресле Тины. К сожалению, детектор сигнала остался у меня в номере. Я позвонил Рафаэлю и спросил, не может ли он меня подвезти.

Маячок представлял собой приемник-передатчик с ограниченным временем работы батарейки. Я сумел включить его с помощью детектора, и мы поехали, следуя за его сигналом, в сторону аэропорта.

— Не знаешь, есть ли по дороге госпитали? Рафаэль пожал плечами:

— Нет, приятель. Это район складов.

— А что-нибудь другое?

— Клубы и бордели, — ответил он, подумав секунду. — Частные, только для своих.

— Фетишистов? — Он взглянул на меня недоуменно, а в разговорнике это слово не отыскалось. — Для людей с причудами? У которых не все дома?

— Не знаю, приятель. Я там никогда не бывал.

Пеленгуя сигнал из разных точек, мы смогли установить, что его источник находится в анонимном здании на подозрительно пустой улице с пальмами вдоль тротуаров — я не увидел там ни машин, ни велосипедистов, ни даже гоняющих мяч мальчишек. Вход в здание представлял собой большую деревянную дверь, встроенную в оштукатуренную каменную стену с балкончиком наверху, но без окон на первом этаже. В портале имелась и маленькая дверь с окошечком на уровне глаз. Ни на двери, ни рядом с ней не было никакой вывески, лишь табличка с номером 88, а сводчатые проходы по обе стороны от портала оказались заложены кирпичами.

Я поблагодарил Рафаэля, попросил его отъехать на квартал и подождать меня в машине, расплатился и вышел на улицу под сень пальм.

Потом неторопливо обошел квартал, надеясь отыскать задний вход. Надежда не оправдалась, потому что дом, примыкающий к номеру 88 сзади, составлял с ним единое целое. Вполне вероятно, их так построили с самого начала, потому что и обе двери, и таблички с номером выглядели практически одинаково. Оба дома смотрелись довольно новыми, и вломиться в них без танка, пожалуй, не удалось бы. Стены слишком гладкие, на балкон не взобраться.

Я наблюдал за домом примерно полчаса, чувствуя себя полным идиотом, и тут неожиданно маленькая дверь открылась, из нее вышел какой-то амбал и закурил тонкую сигару. Значит, внутри курить не разрешается. На амбале болтался просторный бледно-зеленый комбинезон — голову даю на отсечение, что это униформа больничного санитара. Я разглядывал его несколько секунд, потом пересек улицу и направился к нему. Он повернулся, когда я был уже метрах в четырех, и уставился на меня с легкой подозрительностью.

— Привет, — сказал я, доставая бумажник. — Сколько надо заплатить за вход?

— Ты ошибся дверью, — буркнул «санитар», выпуская облачко дыма. — Это на другой стороне улицы.

— Извините, разве это не госпиталь?

— Да, но… Что тебе надо?

Левой рукой я достал из кармана бумажку в пятьдесят долларов и подошел на шаг ближе.

— Всего несколько минут. Банкнота исчезла в огромном кулаке.

— Сюда нельзя даже на несколько секунд, если не скажешь, что тебе нужно, — отрезал он и нахмурился. — Ты журналист?

— Конечно, нет, — огрызнулся я. — Я лишь хотел… — И я принялся лихорадочно соображать — что, черт побери, я должен желать! — Пять минут в кладовой для лекарств. И все.

Амбал закатил глаза:

— Тут тебе не рынок, приятель!.. Если скажешь, что тебе нужно, то я, пожалуй, принесу. Но тебе нужно будет прийти еще раз, попозже. Скажем, в девять.

— Годится. Сколько «хайпера» я смогу купить на эту сумму? — Я достал еще две банкноты и подошел еще на шаг. Американцы, похоже, верят в то, что в их конституции — а то и в Ветхом завете — написано: все их купюры должны быть одинакового размера и цвета, поэтому эти чертовы бумажки нужно внимательно разглядывать, чтобы отличить один доллар от сотни. Санитар еще пялился на банкноты в моей левой руке, когда я выдвинул из правого рукава парализа-тор и угостил его разрядом в висок. Амбал навалился спиной на дверь, потом сполз на тротуар. Стараясь действовать как можно быстрее, я спрятал парализатор обратно в рукав, перетащил бесчувственную тушу через улицу, стянул с него комбинезон и вернул свои деньги. Ростом «санитар» был на пару сантиметров ниже меня, но комбинезон оказался достаточно просторным, чтобы разница не имела значения. Зато обувь создала проблему: его ботинки были мне малы, а мои — не того цвета. Со своим обликом я тоже ничего не мог поделать — по австралийским или европейским стандартам я ничем не выделялся в толпе, но для кубинцев выглядел необычно светлым. Зная, что парень очнется от шока через несколько минут, я заклеил ему рот липкой лентой, обмотал ею же руки и ноги, а потом перебежал улицу и закрыл за собой дверь.

Я очутился во внутреннем дворике — к счастью, пустом — с гладкими бетонными дорожками, декоративной черепицей поверх стен и лифтом в дальнем конце. Камер слежения я не заметил и не стал тратить время на их поиски. Подойдя к ближайшей двери, я прислушался. Судя по звукам, за ней находилась кухня, поэтому я пересек дворик и попытал счастья еще раз. Тишина. Я открыл дверь и вошел в пустой офис. И снова ни единой камеры на виду, если не считать камеры над монитором на столе. Детектор подсказал, что Тина выше и северо-западнее меня — во всяком случае, ее кресло точно там — и что батарейка в «жучке» уже садится. Дальняя дверь в офисе открывалась вовнутрь; я постоял возле нее, прислушиваясь. Тихо. Я открыл дверь и увидел коридор, который надеялся отыскать — ведущий к лестнице. Я уже почти подошел к ней, когда у меня за спиной открылась дверь. Я продолжал идти, думая, что на меня в форме санитара не обратят внимания. Фокус не удался — мужской голос окликнул меня по-испански. Я не остановился.

— Эй! — рявкнул тот же голос метров с четырех у меня за спиной. — Стой!

Я продолжал идти.

— Охрана задница! — гаркнул мужик. Запятой между словами я не уловил; может, его должность так и называется? Я услышал негромкий металлический щелчок. Пришлось обернуться.

Охрана-задница оказался невысоким, пониже Собески, но возмутительно мускулистым. Пушка в его лапе предназначалась для гарантированного убийства: пистолет-пулемет «штейр» калибра, скорее всего, десять миллиметров и с лазерным целеуказателем, сейчас рисующим красный крестик у меня на груди.

— Я тебя не знаю, — сказал он. — Что ты здесь делаешь?

Хоть убейте — а, похоже, именно на такую ставку мы сейчас играли, — но я несколько секунд не мог придумать добротную ложь или хотя бы безопасную версию правды.

— У меня здесь подруга, — сказал я наконец. — Мне нужно с ней повидаться.

Ответ получился не очень удачным, да и медлил я с ним слишком долго, поэтому он мне не поверил.

— Да? А кто ты такой?

— Меня зовут Норман. Слушай, я заплатил парню у входа за эту униформу. И он сказал, что проблем у меня не будет.

Он презрительно усмехнулся.

— Сколько у тебя осталось?

— Сотни две американских долларов. Точно не помню. Усмешка не стала более приветливой:

— Чего ты хочешь?

— Здесь есть одна женщина. Я хочу с ней поговорить. Усмешка сменилась отвратительно хитрым взглядом:

— Поговорить?

— Да. Она молодая красивая блондинка. Одноногая. — Я повторил это на испанском — эту фразу я выучил наизусть.

— Знаю такую, — сказал он, подумав. Я набрал в грудь побольше воздуха.

— Мне нужно всего несколько минут. Я дам тебе двести долларов.

— А я могу пристрелить тебя и забрать деньги. Черт…

— Тогда ты получишь лишь то, что у меня с собой. И я не приду завтра и не принесу еще.

Он задумался над моими словами, затем кивнул:

— Хорошо. — Этот тип явно был азартным игроком. — Иди на-, верх. Медленно.

Я стал подниматься по лестнице, охранник держался метрах в трех-четырех позади. Бедра у него были не настолько накачанными, чтобы вынуждать его ходить вперевалку, но я знал, что смогу от него убежать, если придется. У меня оставался слабый шанс застать его врасплох на лестничной площадке — опередить на один пролет и выхватить пистолет из кобуры на лодыжке, но это приведет лишь к тому, что мы оба окажемся вооружены, и тот, кто станет меньше колебаться, пустит оружие в ход. А я не был уверен, что сумею убить его или серьезно ранить, стреляя из своей хлопушки — пусть даже в упор, а его «штейр» наверняка поставлен на автоматический огонь.

Качок привел меня на полуэтаж с низким потолком между первым и вторым этажами, затем отконвоировал по тускло освещенному коридору и подвел к двери.

— Она там. Брось деньги на пол и заходи. Я скажу, когда твое время кончится.

Я достал из кармана четыре полусотенные банкноты.

— Двести долларов, пятнадцать минут.

— Пять, если не заплатишь больше.

— С собой у меня больше нет. Принесу завтра. Двести пятьдесят за десять минут, каждый день до среды. Всего получится тысяча.

Он помедлил, потом кивнул.

Я открыл дверь, заглянул внутрь и ошеломленно застыл.

Женщина, лежавшая на кровати, действительно была одноногой блондинкой, но нога эта была правая, и было ей не девятнадцать лет, а около тридцати. Если не считать черного чулка с резинкой, она была обнажена. Женщина лежала с открытыми глазами, но не видела меня; сомневаюсь, что она видела хоть что-нибудь в комнате. От ее затылка тянулся тонкий черный кабель к коробочке с электроникой, второй кабель шел от коробочки к розетке на стене. Кроме кровати и тумбочки рядом с ней, единственным предметом мебели в комнате было складное кресло на колесиках. Я все еще пялился на женщину, когда охрана-задница распахнул дверь и вошел.

Если хочешь, отключи электронику, — великодушно разрешил он.

— А это можно?

— Прервать программу? Да. Вот выключатель, но если ты им воспользуешься, она тебе спасибо не скажет. Хотя если приводить ее в чувство медленно, потребуется полчаса. А у тебя десять минут.

Я уставился на лицо женщины. Оно показалось мне смутно знакомым, и внезапно я вспомнил, где видел его — на одном из просмотренных сайтов. Она снялась в нескольких видео под именем Лорелея.

— Сейчас она счастлива, что бы ни случилось, — пояснил охрана-задница. — И она даже реагирует — попробуй ее трахнуть, и она накинется на тебя, точно ты мистер Вселенная. Ей даже не придется делать наркоз, чтобы отрезать ногу… А ты поторопись, время-то идет.

— А когда ей собираются… — я не смог договорить.

— Кажется, завтра. — Он взглянул на часы. — Слушай, чего ты ждешь? Хотел с ней поговорить, так говори!

— Неплохо бы поговорить наедине, — заметил я.

Охранник пожал плечами и отвернулся. Я быстро вытряхнул из рукава парализатор, но охранник, наверное, услышал, потому что резко обернулся и поднял оружие. Я ударил трубкой по запястью руки, которой он держал пушку. Разряд его не оглушил — при периферийном уколе такое редко удается, — но его правую руку от кончиков пальцев до локтя свело судорогой.

Он все же попытался выстрелить, но, когда пальцы отказались повиноваться, не стал зря терять время и замахнулся оружием, целясь мне в голову. Может, его уже били разрядами и прежде, а может, он предположил, что второй разряд в ту же руку уже ничего не изменит, но решение он принял верное. Я инстинктивно попытался парировать удар, и охранник вышиб у меня из руки парализатор. Он ухмыльнулся и ударил левой, целясь мне в лицо. Я нырнул под удар и врезал ему кулаком в промежность — единственное место, где никакими упражнениями не нарастить дополнительные мускулы. Он ахнул и отступил на шаг; пауза была короткой, но она дала мне шанс перекатиться и схватить парализатор. Окажись охранник поумнее, он догадался бы, что курок можно нажать и пальцем левой руки. К счастью, на это ему ума не хватило. Я встал, держа парализатор наготове, и сделал ложный выпад в направлении его левой руки. Он блокировал его «штейром», и я влепил ему разряд в левое бедро, одновременно шагнув в сторону. Он развернулся, потерял равновесие и рухнул, и пока он падал, я парализовал ему левое плечо. Отступив, чтобы меня не задела его дергающаяся правая нога, я присел и достал свой пистолет.

— Порядок, — я прицелился ему в промежность. — Я попросил бы тебя бросить пушку, но знаю, что сейчас ты не можешь ее отпустить.

— И что ты собрался сделать? Я пожал плечами:

— Вариантов два. Или парализую тебя, или убью. Поэтому если ответишь на несколько вопросов, гарантирую первый вариант. Договорились?

* * *
Детектор показывал, что кресло Тины находится почти прямо надо мной, поэтому я быстро направился обратно к лестнице. В одной руке я держал «штейр», вынутый из руки охранника (живого, хотя искушение меня и посещало), а в другой детектор. Вид у меня был явно подозрительный, но охрана-задница сказал, что в здании находится еще один хорошо вооруженный охранник, и я хотел быть наготове. На следующем этаже я увидел высокие потолки, мраморные полы, широкие коридоры и более яркое освещение, из-за чего у меня возникло ощущение, будто я плыву на океанском лайнере и попал из третьего класса в первый. Мне никто не встретился, и детектор привел меня к большой двери с окошком из матового стекла. Я сунул детектор в карман и вошел, не постучав.

Тина сидела на кровати, одетая в полупрозрачную рубашку и до пояса накрытая простыней, Джейсон расположился на дальнем от меня краю кровати и держал ее за руку. Оба обернулись, когда я закрыл за собой дверь, и замерли, увидев оружие.

— Что вы здесь делаете, дьявол вас побери? — рявкнул Джейсон. Я отошел от двери и встал в дальнем углу.

— У меня ушло полчаса, чтобы отыскать прокол в вашей истории,

— медленно проговорил я.

— Какой прокол? — настороженно спросила Тина.

— Ваш клон. Вам его хотя бы раз показывали?

Молчание растянулось на несколько секунд, пока до них не дошло.

— Нам посоветовали не делать этого, — негромко ответил Джейсон. — Сказали, что это нас только расстроит. Потому что это не какая-нибудь почка или сердце, а… — Он закрыл рот настолько резко, что я услышал как лязгнули зубы.

Я повернулся к Тине:

— Насколько давно вы дали им клетки для клонирования?

— В апреле или мае, — ответила она и повернулась к Джейсону.

— Правильно?

— В конце апреля, — буркнул тот.

— А вам никогда не приходило в голову, как это они ухитрились вырастить тело взрослого человека менее чем за год? С костями настолько длинными и крепкими, чтобы они могли выдержать вес взрослой женщины и не нуждались в дальнейшем росте?

— Но ведь почки выращивают за… — начал было Джейсон, но тон у него был лживый, а лицо быстро покраснело. Похоже, мое вмешательство его и смущало, и приводило в ярость. Возможно, он полагал, что обладает исключительным правом на Тину. А может, все это было частью его игры.

— Верно, — подтвердил я. — Для людей, у которых еще осталась одна работающая почка. Трансплантат продолжает расти, но даже маленькая почка лучше, чем никакая. А клонированное сердце нужно выращивать минимум год, пока оно не станет настолько большим, чтобы имело смысл его пересаживать. Господи, да ведь вам положено разбираться в физиологии и анатомии, так неужели вам не приходило в голову, что все получается слишком уж легко? Неужели вы не знаете, что происходит с мускулами ног людей, впавших в кому? Неужели не задумывались над тем, как они заставят безмозглый клон заниматься физическими упражнениями? Неужели вам не было хотя бы любопытно?

— Значит, никакого клона нет? — робко спросила Тина.

— Может, и есть, только ногу вы получите не его. В палате этажом ниже лежит женщина. И если вы здесь останетесь, то получите ее правую ногу. Хорошую и сильную, потому что она у нее единственная. Вторую она потеряла два года назад во время несчастного случая на фабрике. С тех пор она зарабатывает на жизнь, снимаясь под именем Лорелея в порнофильмах для фетишистов, или «поклонников», как они себя называют. — Я взглянул на Джейсона и заметил, как он слегка вздрогнул, услышав имя, — оно было ему знакомо.

— Она умирает?

— Нет. Она продала ногу, чтобы ей подключили стимулятор к центру удовольствия в мозге, так что теперь ей все равно. Кончится «гонорар» — будет зарабатывать проституцией и снимаясь в видео. — Я пожал плечами. — Вы не обязаны верить мне на слово. Попробуйте настоять, чтобы вам показали клона — но не удивляйтесь, если вам откажут. А я, пожалуй, пойду. Счастливой вам жизни.

— Погодите, — остановила меня Тина. — А я смогу увидеть эту… Лорелею?

— Да. Но она сейчас в своем внутреннем мире и не сможет говорить. Охранник, который мне почти все это рассказал, тоже сейчас без сознания. Но я вас проведу.

— В этом нет нужды, — печально произнесла Тина. — Я лишь хотела убедиться, что вы не лжете. Вы сможете увезти меня отсюда?

— С удовольствием, — улыбнулся я.

— Стойте! — крикнул Джейсон и глубоко вдохнул. — Дорогая, послушай, ведь ты отказываешься от шанса получить ногу. Даже если вся эта история не чушь, — а я считаю, что все это выдумки, — то все равно: эта женщина уже согласилась, ей заплатили, и она сама считает, что так ей будет лучше…

— Нет! — отрезала Тина. — Никто из-за меня не лишится ноги. — Она ухватилась за поручень над кроватью и приподнялась. — Ты пойдешь с нами?

Джейсон замешкался. Я понимал, что он может навлечь на нас кучу проблем, вызвав охрану. Быть может, он считает, что способен заставить Тину передумать… или сумеет добиться операции без ее согласия, надеясь, что потом она будет ему благодарна. Может, если я сумею заставить его думать о Лорелее как о человеке, а не наборе запасных частей, мне не придется оглушать его парализатором…

Джейсон долго смотрел на меня, потом вопросительно взглянул на Тину. Та твердо встретила взгляд, и я понял, что она гораздо сильнее своего друга.

— Ладно, — буркнул он, опустил глаза и увидел красный крестик лазерного прицела чуть выше своего колена. Я улыбнулся и, когда он резко побледнел, нацелил «штейр» в пол.

— Ладно, — повторил я. — Тогда пошли. Тина, ты стреляла когда-нибудь?

— Да. — Я достал свой пистолет из кобуры на лодыжке и отдал ей. — Но уже давно, и не из пистолета.

— Я стрелял, — произнес Джейсон глухо. Я проигнорировал его слова.

— Все равно возьми, — сказал я Тине, — но не держи на виду. Джейсон, ты понесешь сумки и пойдешь впереди. А я буду толкать кресло.

— Почему я первый?

— Потому что они не посмеют в тебя стрелять — ты слишком дорого стоишь. К тому же меня будет хуже видно спереди, и я смогу прикрывать нас сзади. — Я отвернулся, пока Тина одевалась, но продолжал следить за Джейсоном. — Скажешь, когда будешь готова.

* * *
Очевидно, система безопасности клиники была создана, чтобы предотвращать вторжения, а не побеги, и мы выбрались на улицу без происшествий. Я с восторгом обнаружил, что не ошибся в Рафаэле — он поехал к нам, когда мы только начали пересекать улицу. Однако не успел он приблизиться, как маленькая дверь в портале приоткрылась, и из нее показался ствол. Я выпустил по двери очередь. Полетели щепки, ствол торопливо исчез.

— Так, теперь ты ее вези! Я их задержу. Скорее, пока они не догадались, что можно выбежать через другую дверь!

Джейсон ухватился за ручки кресла и побежал — гораздо быстрее, чем я ожидал. Впрочем, я успел позабыть, что он спортсмен и вдвое моложе меня. Я медленно пятился, не сводя глаз с двери и ожидая, что ствол покажется снова. Я услышал, как в нескольких метрах от меня остановилась «лада», и ее дверцы распахнулись. Я отступал на звук мотора и голосов и не оборачивался до тех пор, пока не услышал звук пощечины, который ни с чем не перепутаешь. Рафаэль подогнал машину ко мне.

— Такси не нужно, приятель? Этот парнишка хотел тебя бросить, но я сказал, что у меня уже есть пассажир.

Я плюхнулся на переднее сиденье и взглянул в зеркальце заднего вида. У Джейсона из носа текла кровь, а на щеке четко отпечатались контуры пальцев.

— Я его не бил, — ухмыльнулся Рафаэль. — Просто привел в чувство. Куда ехать, приятель?

Я повернулся к Джейсону и Тине:

— У вас паспорта и билеты с собой? — Они кивнули. — В «Эльдорадо» ничего важного не осталось?

— Нет, — ответила Тина, опередив Джейсона.

— Хорошо. Тогда прямиком в аэропорт.

Я отдал Рафаэлю оружие в довесок к чаевым и пообещал показать ему Перт, если он окажется в наших краях, и мы втроем улетели в Майами первым же рейсом. Они остановились в «Центральном парке», а я взял одноместный номер в дешевой гостинице для туристов, и больше я Джейсона не видел до того дня, когда в марте пришел к нему в офис.

На его столе стояло фото Тины — портрет, который он снял в мае. Тина на фото была рада меня видеть. А Джейсон — нет.

Ну, что вам теперь нужно? процедил он, испепеляя меня взглядом. Я прислонился к дверному косяку. — Вам ведь заплатили?

— Да.

— Тогда вы уже обошлись нам достаточно дорого, — рявкнул он. — Вы знаете, что Тина пропала?

— Ее мать сказала, что у нее все в порядке. — Ее родители развелись, а дом в Далкейте продали. — И что Тина живет в квартире неподалеку отсюда, но адрес мне не сообщила.

— Она не хочет меня видеть, — жалобно буркнул Джейсон. — Я звоню ей каждый день или два, но ближе она меня не подпускает. Вы ее видели?

Я постарался сделать невинное лицо, но вряд ли у меня получилось.

— Я даже не знаю номера ее телефона, — ответил я, что было чистой правдой. — Послушай, у меня все еще осталось несколько вопросов. Кто сказал тебе о клонах и этой клинике?

— Да пошел ты!

Я покачал головой.

— Наверняка тот, кому ты доверял. Как ты платил? — Он сверкнул глазами. — Ладно, как платил твой отец? Или он поручил расчеты кому-нибудь вроде Нормана?

— Не знаю, — отрезал он. Наверное, не соврал.

— Неужели он не проверил эту информацию? Твой отец не настолько доверчив, а ведь эта процедура обошлась бы в небольшое состояние. — Он нахмурился. — Ты знаешь владельца клиники?

— Нет. А вы?

— Тоже нет. Но я это выясню. — С помощью Рэтклифа и Тери, разумеется. — Понимаешь, мне пришло в голову, что, хотя это очень дорогая процедура, Тина, сама о том не подозревая, стала бы весьма эффективной ходячей рекламой клиники. Красивая молодая женщина, которую сопровождает один из самых завидных холостяков страны, несколько фото на страницах светских новостей и в бульварных газетках, обсуждение такой дорогой и эксклюзивной операции в Сети…

Он фыркнул:

— Ага, вы же у нас крутой детектив, верно? Господи, да вы даже не смогли узнать номер телефона девушки!

Я пожал плечами. Я недавно видел Тину, хотя и не во плоти, и не по видеофону. Иногда она входит в мои сны, и мне кажется, что она всегда там была, дожидаясь меня.

— Узнаю, когда понадобится. А ей известно, как найти меня. Сиди, не утруждайся. Я сам найду выход.

Он кивнул и еле слышно пробормотал:

— Я люблю ее, мистер Хорн.

Я не ответил. Портрет Тины смотрел мне вслед. А Джейсон — нет.


Перевел с английского Андрей НОВИКОВ

Дональд УЭСТЛЕЙК. ЛАЗУТЧИК В ЛИФТЕ

Лифт не пришел, и это стало последней каплей. День явно не задался. Сначала не получилась глазунья: растекся желток. Потом заело молнию, затем из кондиционера полетела пыль, регулятор прозрачности оконного стекла заклинило в положении «максимум». Нет нужды оглашать весь перечень моих сегодняшних бед, достаточно сказать, что, когда не пришел лифт, к картине просто прибавился завершающий штрих. Ну надо же такому случиться именно сегодня! Ведь я уже несколько месяцев набирался храбрости и наконец решился сделать Линде предложение. Нынче утром я позвонил ей и напросился в гости.

В десять часов, — сказала мне Линда, мило улыбаясь с экрана видеофона. Она прекрасно знала, о чем я намерен вести речь. Ну а если Линда говорит «в десять», значит, в десять.

Поймите меня правильно: я вовсе не хочу сказать, что Линда чересчур взыскательна или стервозна. Ничего подобного. Но точность — ее пунктик. Конечно, всему виной работа. Линда — диспетчер вагонеток-рудовозов. Водят эти вагонетки роботы, а значит, они ходят точно по расписанию. Если вагонетка слегка запаздывает, ее никто не ждет. Как бы само собой разумеется, что она захвачена каким-то другим Проектом.

Проработав диспетчером три года, Линда, конечно же, малость тронулась умом. Помнится, однажды, когда мы только-только начали встречаться, я пришел к ней домой, опоздав всего на пять минут, и застал Линду в истерике. Она была уверена, что меня убили. Ей просто не пришло в голову, что опоздать можно и по менее зловещей причине. А когда я рассказал, почему задержался (порвался шнурок на ботинке), Линда так обиделась, что четыре дня не разговаривала со мной.

До сих пор я как-то умудрялся сохранять душевное равновесие, несмотря на ежедневные мелкие огорчения. Даже пока поглощал яичницу (я не мог выбросить ее: это яйцо было моим утренним пайком, а я изрядно оголодал) и торопливо занавешивал сиявшее лучезарной прозрачностью окно на своем сто пятьдесят третьем этаже, я неустанно повторял заготовленные речи и мучительно выбирал самую действенную.

У меня была припасена бытоустройственная версия: «Милая, кажется, на семьдесят третьем уровне сдается неплохая временная квартирка». Была и романтическая: «Дорогая, я сейчас без тебя жить не могу. Я люблю тебя безумно и временно и хочу разделить с тобой отрезок жизни. Ты станешь моей на такой-то и такой-то срок?» Я заготовил даже практично-деловую версию: «Линда, мне понадобится жена на год-другой как минимум, и я хочу провести это время только с тобой».

Вообще-то я любил Линду не временно, а гораздо основательнее, хотя не мог бы признаться в этом ни ей, ни тем паче посторонним людям. Но, даже будь мы генетически желательны (а мы таковыми не были), все равно Линда слишком дорожила свободой, ревниво оберегала свою независимость и не согласилась бы ни на какой брачный союз, кроме ВиБ (временный и бездетный).

Короче, я репетировал все версии, хотя и понимал, что, когда настанет время говорить, язык мой, вероятно, прирастет к нёбу, и в лучшем случае я сумею лишь буркнуть: «Пойдешь за меня?» Попутно я бился с молнией и кондиционером. Но все-таки ухитрился покинуть свое жилище без пяти минут десять.

Линда проживала на сто сороковом, всего в тринадцати этажах от меня, и я никогда не тратил на дорогу больше двух-трех минут. Так что из дома я вышел, можно сказать, загодя.

Но лифт не пришел. Я нажал кнопку, подождал… И произошло нечто непонятное: ничего не произошло. Прежде лифт всегда приходил спустя самое большее тридцать секунд после нажатия кнопки. Мой этаж был полустанком — его обслуживал лифт, который курсировал между сто тридцать третьим и сто шестьдесят седьмым этажами, где можно было пересесть либо на другой местный лифт, либо на экспресс. Значит, наш лифт сейчас находился не более чем в двадцати этажах от меня, да и до часа «пик» еще далеко.

Я снова нажал кнопку и опять подождал, потом взглянул на часы и убедился, что уже без трех минут десять. Прошло целых две минуты, а лифта нет как нет! И, если он не появится сию же секунду, я опоздаю!

Лифт не появился.

Я не знал, что мне делать. Ждать в надежде, что он все-таки придет? Или вернуться домой, позвонить Линде и предупредить, что я задерживаюсь?

Прошло еще десять секунд. Лифта все не было, и тогда я решил действовать по второму варианту. Я бросился к своей двери, приложил к ней большой палец и, вбежав в квартиру, набрал номер любимой. Вспыхнул экран, и на черном фоне появились белые буквы: НОМЕР ОТКЛЮЧЕН ПО ЛИЧНЫМ СООБРАЖЕНИЯМ.

Господи, ну конечно! Ведь Линда ждет меня под дверью. Она знает о моем намерении и заранее отключила телефон, чтобы нам никто не помешал.

Я в панике вылетел из квартиры, подбежал к лифту и со всей силы забарабанил по чертовой кнопке. Даже если лифт придет сию же секунду, я все равно прибуду к Линде с минутным опозданием.

Но лифт не пришел.

Я готов был выть от ярости, тем паче что безлифтье венчало целую череду сегодняшних досад и неурядиц. Чаша переполнилась. Я впал в бешенство и успел отвесить дверце три хороших пинка, прежде чем понял, что наношу ей куда меньший ущерб, чем самому себе. Я бросился обратно в квартиру, в гневе хлопнул дверью, схватил телефонный справочник, отыскал номер транзитной службы, набрал его и приготовился прореветь свою жалобу так, чтобы меня услышали на третьем уровне подподвала.

Но на экране появилась надпись: ЗАНЯТО.

Лишь с четвертой попытки я наконец дозвонился до какой-то затырканной дежурной и заорал:

— Меня зовут Райе! Эдмунд Райе! Я проживаю на сто пятьдесят третьем этаже! Я только что вызвал лифт, а он…

— Питание лифта отключено, — как по-писаному оттарабанила дежурная.

Но ей не удалось сбить меня с толку дольше, чем на секунду.

— Отключено? Как это — отключено? Лифты не отключают! — заявил я.

— Мы возобновим обслуживание, как только сможем, — отчеканила дежурная. Мои вопли отскакивали от нее, как излучение от силового экрана Проекта.

Я сменил тактику. Сначала я с важным видом набрал в грудь воздуху, а потом спросил тоном вполне разумного существа:

— Вас не слишком затруднит объяснить мне, почему было отключено питание лифта?

— Извините, сэр, но это…

— Стоп, — сказал я. Совсем тихо. Она умолкла и принялась таращиться на меня. Прежде дежурная лишь слепо пялилась в экран и долдонила ответы, будто попугай. Теперь наконец она удостоила меня взглядом. Я тотчас воспользовался этим обстоятельством и совершенно спокойно, как человек мыслящий, заявил ей: — Позвольте кое-что вам сообщить, мисс. Позвольте сообщить, что, отключив питание лифта, вы и ваши сослуживцы поломали мне жизнь.

Дежурная разинула рот и захлопала глазами.

— Поломали жизнь?

— Вот именно, — ответил я и, решив, что теперь — самое время, опять набрал в грудь воздуху, еще медленнее, чем в первый раз: — Я направлялся к нежно любимой девушке, чтобы сделать ей предложение. Эта девушка — само совершенство, со всех точек зрения, кроме одной. Вы меня понимаете?

Дежурная изумленно кивнула. Судьба свела меня с романтической натурой. Правда, я был слишком озабочен своими неурядицами и не заметил этого.

— Во всех отношениях, кроме одного, — повторил я. — Есть у нее один маленький изъян. Она зациклена на точности. Мы должны были встретиться ровно в десять, но я опоздал! — Я занес руку и потряс кулаком перед экраном. — Вы понимаете, что натворили, отключив питание лифта? Теперь она не то что женой, а даже собеседницей моей не станет!

— Пожалуйста, не кричите, сэр, — испуганно попросила дежурная.

— Я не кричу!

— Сэр, мне очень жаль. Я понимаю ваши…

— Понимаете?! — взревел я и затрясся от ярости, утратив дар речи.

Дежурная огляделась по сторонам, потом подалась поближе к экрану, продемонстрировав декольте, которого я по рассеянности не заметил, и проговорила вполголоса:

— Нам нельзя разглашать эти сведения, но вам, так и быть, скажу, чтобы вы поняли, почему мы были вынуждены отключить питание. Конечно, ужасно, что у вас все разладилось, но дело в том… — она подалась еще ближе и почти коснулась экрана носом. — Дело в том, что в лифте сидит лазутчик…

Пришел мой черед вытаращить глаза и разинуть рот.

— Что?

— Лазутчик. Шпион. Его засекли на сто сорок седьмом этаже, но схватить не успели: он юркнул в лифт. Протиснулся между створками. Однако армия предпринимает все возможное, чтобы извлечь его оттуда.

— Разве это так уж сложно?

— Он включил ручное управление, и теперь мы не можем ничего сделать. Как только кто-то пытается влезть в шахту, шпион норовит раздавить его лифтом.

Все это звучало совершенно невероятно.

— Раздавить лифтом?

— Он гоняет лифт вверх-вниз, — объяснила дежурная. — И норовит сплющить всякого, кто сунется к нему.

— Ага… — молвил я. — Тогда это, похоже, надолго…

На этот раз дежурная подалась так близко, что даже в своем нынешнем состоянии я не мог не заметить ее декольте, и зашептала:

— Военные опасаются, что придется брать его измором.

— О, нет! Только не это! Дежурная скорбно склонила голову.

— Мне очень жаль, сэр, — сказала она, покосилась куда-то вправо и тотчас выпрямилась. — Мы-возобновим-обслуживание-как-толькосможем… — Щелк. Экран погас.

Минуту-другую я сидел и переваривал услышанное. Лазутчик в лифте? Лазутчик, сумевший незамеченным добраться до сто сорок седьмого этажа?! Да что, черт возьми, случилось с нашей армией? Если она так расслабилась, значит, Проект обречен, и никакой силовой экран его не спасет. Кто знает, сколько еще шпионов сумело тайком проникнуть к нам?

До сих пор я воспринимал осадное положение, на котором мы все находимся, как нечто нереальное. В конце концов, Проект наглухо закупорен и совершенно самодостаточен. Его никто не покидает, да и внутрь доныне никто не проникал. Мы — нация высотой в двести этажей, и опасность, грозящая нам со стороны других Проектов, всегда казалась мне (подозреваю, что и большинству народа тоже) совершенно несерьезной. Ну, угонят иногда вагонетку. Или шпион полезет в здание, а его пристрелят. Или наши разведчики покинут Проект на защищенной от излучения машине, чтобы пробраться в другой Проект и выяснить, какие козни против нас строят в его стенах. Мало кто из ' этих разведчиков возвращается обратно. Зато вагонетки пропадают \ редко. В общем, внутри Проекта течет полнокровная жизнь, и мы нечасто задумываемся об угрозе извне. Так, брезжит что-то на задворках сознания, но и только. В конце концов, эта внешняя угроза существует уже несколько десятилетий, с тех пор как кончилась Неблагородно-Благородная Война (по выражению доктора Килбилли).

Доктор Килбилли, автор «Истории переходного периода Проекта», придумал названия всем большим войнам XX и XXI столетий. У нас были Чернознатная Война, Расистская Нерасовая Война и наконец Неблагородно-Благородная Война. Разумеется, в других учебниках эти войны называли первой, второй и третьей мировыми.

Если верить доктору Килбилли, возведение проекта стало итогом 1 стечения многочисленных обстоятельств, самыми важными из которых были демографический взрыв и Договор в Осло. Демографический взрыв, понятное дело, означал, что народу все прибывало, а жизненного пространства не прибавлялось. Вот почему за какие-нибудь сто лет (очень быстро по историческим меркам) жилищное строительство стало совершенно другим, и дома начали расти не вширь, а ввысь. На пороге XX века большинство людей жило в крошечных хижинах высотой от одного до пяти этажей, но к двухтысячному году уже две трети населения цивилизованных стран сидело в «протопроектах». С самого начала кое-кто предпринимал робкие попытки сделать их чем-то большим, нежели просто жилые дома. К концу XX века в «протопроектах» (их еще называли многоэтажками и кооперативами) появились рестораны, магазины, детские сады, химчистки и тьма-тьмущая всяких иных служб. Ну а в XXI столетии Проекты стали совершенно автономными. В подподвалах на гидропонике выращивались овощи, целые этажи были отведены под школы, церкви, заводы. Если в пределах Проекта не залегали никакие полезные ископаемые, наружу посылали управляемые роботами вагонетки.

Так и жили. А все из-за демографического взрыва. И Договора в Осло.

Насколько я понимаю, когда-то на Земле шла ожесточенная борьба между двумя группами ныне прекративших существование государств (это нечто вроде Проектов, только они были не вертикальные, а горизонтальные), и обе группы имели атомное оружие. В преамбуле Договора в Осло говорилось, что атомная война возможна, но если кто-то все же помыслит о ней, то применять можно будет только тактические ядерные заряды, а стратегические — ни-ни (тактические заряды используются для уничтожения живой силы противника на поле боя, а стратегические — чтобы гробить мирный люд в тылу). Странное дело, но, когда кому-то пришло в голову повоевать, обе стороны решили соблюдать Договор в Осло и не бомбить Проекты. Разумеется, вояки возместили это неудобство, применяя тактическое ядерное оружие где надо и не надо, и после войны почти вся Земля стала радиоактивной и опасной для жизни. За исключением Проектов. Во всяком случае, тех из них, которые успели огородиться силовыми экранами, изобретенными перед самым началом боевых действий и способными отражать радиоактивные частицы.

Но, поскольку в ходе Неблагородно-Благородной Войны была нарушена уйма других договоров, после ее окончания никто уже толком не знал, где свои, а где чужие. Вполне возможно, что вон тот Проект на горизонте — союзник. Но это еще бабушка надвое сказала. А население того Проекта тоже знать не знало, враги мы или друзья. Казалось бы, чего проще — возьми и спроси. Ан нет, слишком опасно: можно выдать себя.

Так что теперь нам мало что напоминает об угрозе извне. Политика Вечной Бдительности и Мгновенной Готовности отдана на откуп армии, а всех остальных — простых обывателей — это вообще не колышет.

Но вот в лифте завелся лазутчик. Меня передернуло при мысли о том, что ему удалось так глубоко проникнуть в наши оборонительные порядки. А ведь следом за ним, возможно, лезут другие, и поди угадай, сколько их. Да и стены защищают нас, лишь пока все потенциальные недруги находятся снаружи.

Я сидел, ошеломленный этой ужасной вестью, и силился переварить ее. А потом вспомнил о Линде.

Часы показывали четверть одиннадцатого. Моля Бога, чтобы лазутчика уже поймали и чтобы Линда сочла его появление в лифте достаточно уважительной причиной для опоздания, я снова выбежал в коридор. Но лифт по-прежнему не действовал. Значит, лазутчик все еще сидел там. Силы оставили меня, и я привалился к стене. Голова пухла от самых мрачных мыслей.

Но тут я заметил дверь справа от лифта. Она вела на лестницу.

Я никогда прежде не обращал внимания на эту дверь. Лестницей у нас никто не пользуется, разве что обуреваемые жаждой приключений мальчишки, играющие в полицейских и воров. Моя нога не ступала на ' эту лестницу с тех пор, как мне исполнилось двенадцать лет. Правду, сказать, я вообще считал лестницу нелепым приспособлением. Ведь у < нас были лифты, которыми можно пользоваться, когда в них не сидят < лазутчики. Зачем же тогда лестница?

Если верить доктору Килбилли, этому живому кладезю бесполезных сведений, Проект строился в те времена, когда еще существовали» такие штуковины, как муниципальные власти (это что-то связанное с] городами — своего рода конгломератами проектов), а у местного муниципального правительства были какие-то там правила пожарной, безопасности, уже тогда безнадежно устаревшие. Они обязывали сооружать лестницы во всех зданиях города, и в итоге в нашем Проекте i тоже появилась лестница с тридцатью двумя тысячами ступенек.

Что ж, в кои-то веки она наконец может пригодиться. Меня отделяли от Линды всего тринадцать лестничных пролетов. Двести восемь ступенек. Разве я не способен преодолеть двести восемь ступенек, чтобы добраться до возлюбленной? Конечно, способен! Если дверь на лестницу не заперта.

Она открылась, хоть и весьма неохотно, потому что ею не пользовались уже черт-те сколько лет. Со скрипом, визгом и стоном створка чуть сдвинулась, и мне удалось протиснуться на пыльную, провонявшую плесенью лестничную площадку. Я глубоко вздохнул и приступил к нисхождению: восемь ступеней — площадка, еще восемь — этаж. И так далее.

Далее-то далее, но далеко я не ушел. Между сто пятидесятым и сто сорок девятым этажами в стене обнаружилась крошечная дверца. Я остановился и с любопытством оглядел ее. Когда-то на створке была намалевана некая надпись, но краска давно осыпалась. Тем не менее слой пыли на месте букв был тоньше и светлее, чем на остальной поверхности двери, и я пусть с трудом, но сумел разобрать слова: ШАХТА ЛИФТА. СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД.

Я нахмурился. Эту дверцу должен был охранять как минимум взвод бдительных солдат. Почему же она без присмотра? Может, за ненадобностью ее просто не нанесли на новейшие карты Проекта? Или она опечатана изнутри? Или военные уже поймали лазутчика? Или начальство допустило халатность?

Пока я задавал себе все эти вопросы, створка распахнулась, и появился лазутчик с пистолетом в руке.

Наверняка это был он. Во-первых, пистолет. Во-вторых, испуганная физиономия, затравленный взгляд, нервная повадка. В-третьих, то обстоятельство, что он возник из шахты лифта.

Сейчас, задним числом, мне кажется, что он перетрусил не меньше моего. Помнится, у нас получилась короткая, но живописная немая сценка. Мы застыли, разинув рты и выпучив глаза.

К сожалению, лазутчик опомнился первым. Быстро и бесшумно прикрыв аварийную дверь, он перестал бестолково размахивать пистолетом и прицелился мне в живот.

— Не двигаться! — громко прошептал он. — Ни звука!

Я в точности выполнил эти указания, что дало мне возможность хорошенько приглядеться к лазутчику. Он был невысок, дюйма на три ниже меня, с худым скуластым лицом, тонкими губами и глубоко посаженными глазами. В серых штанах, серой рубахе и бурых шлепанцах. Ни дать ни взять шпион… То есть он выглядел, как и положено шпиону — вовсе не как шпион. Воплощенная серость. Мне показалось, что он смахивает на угрюмого молочника, который когда-то обслуживал моих родителей.

Лазутчик лихорадочно огляделся, потом указал свободной рукой на лестницу и спросил:

— Куда она ведет? Я прокашлялся.

— Вниз.

— Хорошо, — сказал лазутчик, и в этот миг этажах в четырех под нами послышался истошный скрежет открывающейся двери, а затем — тяжелый топот. Солдаты! Они поднимались к нам.

Но лазутчик мигом развеял мои надежды на скорое спасение.

— Где вы живете? — спросил он.

— На сто пятьдесят третьем, — ответил я. Лазутчик попал в отчаянное положение и, следовательно, был очень опасен. Я знал, что только быстрый ответ на любой его вопрос может дать мне кое-какие шансы остаться целым и невредимым. Надо было подыграть ему. Лишь в этом случае я, возможно, улучу удобный момент и либо удеру от лазутчика, либо захвачу его в плен.

— Тогда пошли, — велел он, подтолкнув меня стволом своего пистолета.

Что ж, пошли так пошли. Мы поднялись на сто пятьдесят третий этаж и остановились у двери. Прижав дуло пистолета к моей спине, негодяй хрипло зашептал:

— Я спрячу оружие в карман. Одно неверное движение, и я пристрелю вас. Сейчас мы войдем в вашу квартиру, как приятели, которые вернулись с прогулки. Вы все поняли?

Я кивнул и двинулся вперед. Никогда еще наш длинный вестибюль не казался мне таким пустым. Никто ни разу не выглянул из квартир или ответвлений коридора. Наконец мы подошли к моей двери, и я открыл ее при помощи большого пальца.

Как только мы очутились внутри, лазутчику заметно полегчало, и он устало привалился к двери; рука с пистолетом повисла, будто плеть, губы дрогнули в нервной ухмылке.

Я прикинул, успеет ли мерзавец вскинуть пистолет, если я брошусь на него. Но, должно быть, он угадал мои намерения.

— Даже и не пытайтесь, — сказал лазутчик. — Я не хочу убивать ни вас, ни кого-либо другого, но убью, если меня вынудят к этому. Подождем, пока погоня минует ваш этаж, потом я свяжу вас и уйду. Забудьте о глупом геройстве, и с вами не случится ничего плохого.

— Вам не скрыться, — ответил я. — Весь Проект поднят по тревоге.

— Это — моя забота, — лазутчик облизнул губы. — У вас найдется кофе с цикорием?

— Да.

— Заварите чашечку. И не вздумайте сдуру ошпарить меня кипятком.

— У меня только дневная норма воды — на обед, ужин и две чашки кофе.

— А нам с вами и нужно две чашки, — сказал лазутчик.

Что ж, у меня появилась еще одна причина злиться на этого проклятущего шпиона. Я снова вспомнил о Линде. Похоже, мне уже никогда не добраться до ее квартиры. Возможно, Линда давно оплакала меня или, чего доброго, вызвала санитаров, и теперь они ищут мои останки.

Пока я заваривал кофе, злоумышленник не терял времени даром и расспрашивал меня. Первым делом он узнал мое имя, потом осведомился, чем я зарабатываю на жизнь.

— Я диспетчер рудовозов, — ответил я.

Разумеется, это была неправда, но Линда много рассказывала мне о своей работе, и при нужде я мог бы навешать ему лапши на уши.

На самом-то деле я работал тренером по классической борьбе, дзюдо и карате. Но об этих моих умениях шпион узнает в должное время. Во всяком случае, таков был мой замысел.

Парень помолчал с минуту, потом спросил:

— Уровень радиации на бортах вагонеток?

Я был вынужден признаться, что понятия не имею, о чем он ведет речь.

— При возвращении, — пояснил лазутчик. — Сколько рад они привозят на себе? Или вы тут не делаете таких замеров?

— Разумеется, не делаем, — я снова обрел почву под ногами, поскольку Линда когда-то снабдила меня необходимыми сведениями. Вагонетки и груз впускают в Проект только после дезактивации.

— Это мне известно, — раздраженно буркнул лазутчик. — Но разве вы не замеряете уровень перед дезактивацией?

— А зачем?

— Чтобы узнать, насколько понизилась радиация на улице.

— Да кого это волнует?

Мой непрошеный гость насупился.

— Всегда один и тот же ответ, — пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе, нежели ко мне. — Похоже, вы, ребята, готовы всю жизнь просидеть в своих пещерах.

Я оглядел комнату и сказал:

— По-моему, неплохая пещера.

И все-таки пещера, — преступник подался ко мне, его глаза сверкнули, словно у одержимого. Разве вам никогда не хотелось выйти наружу?

Нет, это немыслимо! Я так опешил, что едва не обдал себя крутым кипятком.

— Наружу? Разумеется, нет!

— Да, все одинаковые, — проворчал лазутчик. — Одинаковые тупицы. Слушайте, вы! Отдаете ли вы себе отчет в том, сколько времени понадобилось человечеству, чтобы выбраться из пещер? Как медленно, долго и мучительно ползло оно по пути прогресса? Сколько тысячелетий прошло, прежде чем человек высунул нос из своей норы?

— Понятия не имею, — ответил я.

— Что ж, я вам скажу! — задиристо вскричал лазутчик. — Чтобы вылезти из пещеры, человеку понадобилось гораздо больше времени, чем он потратил на возвращение в нее. — Лазутчик принялся мерить шагами комнату, возбужденно потрясая пистолетом. — Неужели ваше нынешнее существование естественно? Нет. Неужели это здоровая жизнь? Определенно нет! — Он резко повернулся и снова нацелил на меня пистолет, но впечатление было такое, словно лазутчик хотел наставить на меня палец. — Слушайте! — прошипел он. — Человек развивался. При всей своей тупости и невоздержанности, он все же как-, то взрослел. Его мечты становились масштабнее, величественнее, он начал стремиться в космос! Сначала достиг Луны, потом принялся готовиться к полетам на другие планеты и даже к далеким звездам! Вселенная ждала его, будто спелое яблочко — иди и срывай! И человек уже протянул было руку… — Лазутчик сверкнул глазами, словно вызывая меня на спор, и я подумал, что он не просто опасен, а очень, опасен. Мало того, что шпион, так еще и безумец. Что ж, тем больше у меня причин подыгрывать ему. Я вежливо кивнул.

— А что произошло на деле? — пылко вопросил лазутчик и тотчас ответил сам себе: — Я могу сказать, что произошло! В тот миг, когда человек должен был сделать свой первый исполинский шаг, он вдруг засуетился. Всего-навсего засуетился, и этого хватило. Что же он сделал? Он развернулся и опрометью бросился обратно в пещеру, поджав хвост. Вот как поступил человек!

Если я скажу, что ни бельмеса не понял, это будет чересчур мягкое выражение. Тем не менее я внес свою лепту в эту бредовую беседу, сообщив странному гостю:

— Вот ваш кофе.

— Поставьте на стол, — велел он, мгновенно превращаясь из бормочущего лунатика в бдительного шпиона.

Я так и сделал. Безумец сделал большой глоток, потом пересек комнату и уселся в мое любимое кресло. Внимательно оглядев меня, он вдруг спросил:

— Что они вам сказали? Что я шпион?

— Разумеется, — ответил я.

Он горько усмехнулся одними уголками рта.

— Разумеется! Чертовы дурни!.. И что же я, по-вашему, вынюхиваю?

Вопрос прозвучал так резко и злобно, что я понял: надо отвечать быстро и правильно, иначе он снова превратится в лунатика.

— Ну, не знаю… — Я запнулся. — Может, про какое-нибудь военное снаряжение.

— Военное снаряжение? Какое военное снаряжение? У вашей армии нет ничего, кроме мундиров, свистков и стрелкового оружия.

— Оборонительные соору… — начал я.

— Оборонительных сооружений не существует, — оборвал он меня. — Если вы говорите о пусковых ракетных установках на крыше, то они уже давно проржавели насквозь. А ничего другого нет.

— Ну, — выдавил я. Военные уверяли нас, что оборона в порядке, и я был склонен поверить скорее им, чем вражескому лазутчику.

— Вы тоже засылаете шпионов, верно? — сердито спросил он.

— Конечно, засылаем.

— И что, по-вашему, они должны разведывать?

— Ну… — глупо было отвечать на такой бессмысленный вопрос. — Они должны высматривать признаки готовящегося нападения на нас.

— И что, нашли хоть один такой признак?

— Не знаю, — ледяным тоном ответил я. — Это секретные сведения.

— Да уж конечно, — со злобной ухмылкой ответил гость. — Что ж, ваши шпионы занимаются этим. Тогда, если я тоже шпион, стало быть, и делать должен такую же работу. Верно?

— Я вас не понимаю, — признался я.

— Если я шпион, — нетерпеливо объяснил он, — то должен выискивать признаки, свидетельствующие о подготовке нападения вашего Проекта на мой.

Я передернул плечами.

— Да, если вам дано такое задание. Он побагровел и вскочил на ноги.

— Никто не давал мне такого задания, дурак вы набитый! Не шпион я! Но, если б я был им, то выполнял бы именно это задание.

Итак, лунатик вернулся, да еще во всей красе.

— Хорошо, хорошо, — поспешно сказал я. — Будь по-вашему.

С минуту он буравил меня испепеляющим взглядом, потом выкрикнул: «Тьфу ты!» — и снова упал в кресло.

— Ладно, слушайте, — продолжал вражеский агент, — а если я скажу вам, что обнаружил здесь доказательства подготовки нападения на мой Проект?

Я вытаращил глаза.

— Но это невозможно! Мы не собираемся ни на кого нападать. Мы лишь хотим, чтобы нас оставили в покое!

— А почем мне знать, правда ли это? — спросил лазутчик.

— Правда! Зачем нам на кого-то ополчаться?

— Ага! — Он подался вперед, напрягся и снова наставил на меня пистолет, будто палец. — Тогда вот что. Если вы знаете, что вашему Проекту нет резона нападать на какой-то другой Проект, то почему, черт возьми, вы думаете, будто какой-то другой Проект захочет напасть на вас?

Я в растерянности покачал головой.

— Я не могу ответить на этот вопрос. Откуда мне знать, что у них на уме?

— Разве они не люди? — воскликнул лазутчик. — Разве они не такие же, как вы, я и все остальные обитатели этого склепа?

— Эй, погодите-ка…

— Нет, это вы погодите! — гаркнул он. — Позвольте-ка кое-что вам сказать. Вы считаете меня шпионом. Ваша никчемная армия тоже считает меня шпионом. Придурок, который на меня настучал, думает так же. Но я — не шпион. Сейчас я расскажу вам, кто я такой.

Я постарался сделать вид, будто намерен внимательно выслушать его.

— Я родился в Проекте, расположенном милях в восьмидесяти к северу отсюда, — начал лазутчик. — Сюда я пришел на своих двоих и безо всяких там защитных экранов.

Он опять превратился в лунатика. Я молчал, боясь побудить его к насилию.

— Уровень радиации на улице совсем низкий, почти такой же, как до атомной войны, — продолжал он. — Не знаю, давно ли он понизился, но думаю, что не меньше десяти лет назад. — Лазутчик снова подался вперед. Он был очень взволнован и очень серьезен. — Снаружи совершенно безопасно, и человек может опять выйти из пещеры. Он снова может мечтать и добиваться осуществления своей мечты. Более того, теперь он вооружен опытом и научился обходить ямы. И Проекты ему больше не нужны.

С таким же успехом он мог бы сказать, что людям больше не нужны желудки. Но я воздержался от замечаний.

— Я дипломированный инженер-атомщик, — продолжал агент. — У себя в Проекте я работал на реакторе. Исходя из теории, я предположил, что уровень радиации снаружи падает, хотя и не знал, каким он был сразу же после атомной войны. Я хотел проверить свою гипотезу, но Комиссия не разрешила, объяснив отказ «соображениями безопасности». Но я-то знал, что это вранье. Все дело в том, что, если на улице безопасно, значит, Проекты больше не нужны, и, следовательно, Комиссия останется не у дел. Они тоже прекрасно это понимали.

И все-таки я приступил к замерам, но был пойман с поличным и в наказание изгнан из Проекта. Меня вышвырнули оттуда пинком под зад, сказав: если на улице безопасно, значит, ты вполне можешь жить там, а потом вернуться и поведать о своем чудесном житье-бытье. Но при этом дали понять, что застрелят меня, если я сунусь обратно, поскольку я принесу на себе смертельную радиацию. — Он горько усмехнулся. Все вывернули по-своему… Но снаружи и впрямь безопасно, и я — живое тому подтверждение. Я провел там пять месяцев и мало-помалу пришел к выводу: надо рассказать об этом всем, поведать человечеству, что оно может снова обрести свой мир. Однако возвратиться в родной Проект я не осмелился, вот и пришел сюда.

Он умолк и допил кофе — мою обеденную порцию, — после чего продолжал:

— Я не мог просто войти и объявить, что прибыл с улицы. Людям свойственна первобытная неприязнь к чужакам, поэтому я пробрался в ваш Проект тайком и вот уже два месяца брожу по нему, беседуя с людьми, стараясь заронить в души сомнение в том, что снаружи нас подстерегает смертельная опасность. Надеюсь, что хоть некоторые из моих собеседников начали задаваться вопросами, как я когда-то.

Два месяца! Этот лазутчик говорит, что лазил по Проекту два месяца, прежде чем его обнаружили! О таком мне слышать еще не доводилось и, надеюсь, больше никогда не доведется.

— До сегодняшнего дня все было хорошо, — продолжал гость. — Но сегодня я брякнул что-то не то, и мой собеседник закричал: «Караул! Тут шпион!» — Он хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — А ведь я никакой не шпион! И на улице действительно безопасно! — Лазутчик горящими глазами уставился на окно. — Зачем вам эти занавески?

— Окно сломалось, — объяснил я. — Заклинило в положении «полная прозрачность».

— Полная прозрачность? Прекрасно! — Он вскочил, стремительно подошел к окну и сорвал шторы.

В комнату хлынул солнечный свет. Я отпрянул и поспешно повернулся спиной к окну.

— Идите сюда! — гаркнул безумец. Я не пошевелился, и тогда он злобно прорычал: — Идите или, клянусь, я буду стрелять!

Он и впрямь был готов выстрелить: я понял это по его тону. Меня пробрала дрожь.

Я встал, прищурился и робко шагнул к окну.

— Посмотрите туда, — велел лазутчик.

Я посмотрел. Меня охватили ужас и дурнота, голова пошла кругом. За окном простиралась пустыня, залитая ярким сиянием. Синева, далекий горизонт, а внизу — серый шлак.

— Видите? — сердито спросил лазутчик. — Мы высоко, но приглядитесь. Видите зелень? Знаете, что это значит? Там опять появились растения! Пока их немного, но они уже возрождаются. Уровень радиации понизился, и деревья ожили.

О эта сила внушения! Да еще обостренная восприимчивость и страх: ведь рядом со мной был вооруженный преступник, а за окном простиралось сияющее, слепившее глаза ничто. В общем, мне даже показалось, что я и впрямь вижу зеленые крапинки.

— Ну, разглядели? — спросил парень.

— Погодите, — сказал я и подался поближе к окну, хотя мое естество упорно тянуло меня в противоположную сторону. — Да! Да, вижу! Действительно зелень!

Лазутчик испустил долгий вздох, исполненный муки и благодарности.

— Значит, теперь вы знаете, что я говорю правду. Там безопасно. Моя уловка сработала: лазутчик впервые утратил бдительность. Я вихрем ринулся на него и заломил ему руку. Шпион вскрикнул и выронил пистолет. Я провел прием классической борьбы, затем развернулся, присел и приемом дзюдо перебросил противника через себя, припечатав его к полу. И, наконец, ударил его указательным пальцем в хорошо известную мне точку на шее. Это было уже карате. Кровь в жилах лазутчика остановилась.

Военные кончили допрашивать меня только в три пополудни, и я опоздал к Линде ровно на пять часов. Армия разделяла мою уверенность в том, что человек этот действительно был шпионом и, вероятно, сошел с ума, когда его обложили в лифте. А снаружи, как заверили меня военные, по-прежнему опасно. И лазутчик лгал, говоря, будто провел у нас два месяца. На самом деле — не больше двух суток. А еще военные сказали, что нашли защищенную от излучения тележку, на которой приехал лазутчик и на которой намеревался вернуться в свой Проект, разнюхав все о наших оборонительных порядках.

Хотя у меня была самая уважительная причина для опоздания, Линда не простила мне неявку на утреннюю встречу и отвергла мое брачное предложение в весьма пространной речи, изобиловавшей разнообразными эпитетами.

Но я с немалым изумлением и облегчением обнаружил, что мое разбитое сердце срослось довольно быстро. Исцелению способствовало то обстоятельство, что, когда по Проекту разнеслась весть о моем героическом деянии, чуть ли не все наши девушки тотчас начали искать близкого знакомства со мной. Разумеется, среди них была и юная декольтированная дама из транзитной службы. Ведь я как-никак оказался героем!

Меня даже наградили медалью.


Перевел с английского Андрей ШАРОВ

Брюс СТЕРЛИНГ. ОЧЕРЕДНОЕ ЗАДАНИЕ

Он пикировал с орбиты, направляясь к Вашингтону, округ Колумбия, — и чувствовал себя преотлично. Поерзав на сиденье, он усмехнулся через плексигласовый иллюминатор бодрящему, раскаленно-красному пламени из выхлопных дюз шаттла. Далеко внизу неестественную зелень генетически измененных лесов бороздили едва видные шрамы старинных дорог и линий минных заграждений. Длинными, узкими, подвижными пальцами он провел по корням коротко стриженных синих волос. Он не покидал орбиты больше десяти месяцев. Ассимиляция к орбитальному государству дзайбацу уже отслаивалась, будто краска, или отходила, как холодно-чешуйчатая змеиная кожа.

Восхитительно вибрируя, шаттл сбрасывал скорость. Пассажир устремил взгляд раскосых зеленых глаз на плутократа, спящего в соседнем кресле, и женщину, сидящую через проход. На ее лице застыло голодное выражение дзайбацурий… ах, эти пустые подернутые сеткой вен глаза! Похоже, у нее уже начались проблемы с гравитацией: она слишком много времени плавала вокруг осей вращения дзайбацурий, где сила тяготения всегда мала. Стоит им приземлиться, она за это заплатит: ох, как она станет шаркать от одного водяного матраса к другому, точь-в-точь беззащитная добыча… Он опустил взгляд. Его сложенные на коленях руки подергивались, словно кого-то когтили. Подняв их, он стряхнул с пальцев напряжение. Дурацкие руки…

Леса Мэриленд Пьедмонта скользили внизу, будто зеленое видео. До Вашингтона и лабораторий рекомбинации ДНК в Роквилле, Мэриленд, оставалось 1080 аккуратненько тикающих секунд. Он даже не помнил, когда в последний раз так развлекался. В его правом ухе нашептывал компьютер…

Шаттл сел на сверхпрочную посадочную полосу, и наземный экипаж аэропорта залил его охлаждающей пеной. Пассажир сошел, прижимая к себе саквояж.

Его уже ждал вертолет, присланный частной службой безопасности корпорации «Репликон». Во время перелета до штаб-квартиры «Репликона» в Роквилле он успел выпить коктейль, впитывая в себя приятные вибрации внутренней обшивки вертолета. Под воздействием гравитации, свежего воздуха, мягкого освещения целые слои его личности уже начали распадаться.

Он столь же сладок, текуч, как внутренность гнилой дыни. Вот это называется текучесть, он скользкий, точно смазка… Повинуясь интуиции, он открыл саквояж и, достав из несессера механическую расческу, раздвинул ее переливчатым ногтем большого пальца правой руки.

Пуская черную краску, вибрирующие зубья пригладили и затемнили его по-дзайбацки синюю прическу.

Вынув крохотный штекер из гнезда слухового нерва в правом ухе, он отцепил компьютер-серьгу. Напевая себе под нос, чтобы заполнить пустоты в компьютерном шепоте, он открыл плоский кейс, установленный внутри саквояжа, и уложил микрокомпьютер на место, в защищенное гнездо. Внутри кейса имелось еще семь крохотных драгоценных капель, нашпигованных микроплатами, под завязку насыщенными продвинутым программным обеспечением. Подсоединив новую каплю, он вставил серьгу в бледную проколотую мочку. Тут же капля принялась нашептывать о его нынешних способностях — так, на случай, если он позабыл. Он слушал вполуха.

Вертолет приземлился в самый центр эмблемы «Репликона» на крыше четырехэтажного здания штаб-квартиры. Невидимка прошел к лифту. Откусив кусочек ногтя с правой руки, он бросил его в утопленный в стену анализатор биопсии, потом покачался на каблуках, с усмешкой ожидая, пока камеры и сонар его взвесят, просканируют и измерят.

Раскрылись двери лифта. Он шагнул внутрь и спокойно уставился перед собой, счастливый, как тень. Двери снова открылись, и он прошел через обшитый дорогими панелями коридор в приемную главы службы безопасности «Репликона».

Отдав удостоверение секретарю, он опять закачался на каблуках, пока молодой человек вводил данные в настольный компьютер. Корпоративный дух окатывал его, словно горячий душ, открывая все поры.

Глава службы безопасности был сплошь стальная седина, загорелые морщинки и огромные керамические зубы. Гость сел и обмяк, точно воск, впитывая вибрации старика — тот так и кипел честолюбием и продажностью, будто ржавеющая бочка, полная химических отходов.

— Добро пожаловать в Роквиль, Эжен.

— Спасибо, сэр, — ответил собеседник. Он сел прямо, перенимая окраску хищника у хозяина кабинета. — Приятно познакомиться.

Глава службы безопасности праздно глянул на закрытый от собеседника экран монитора.

— У вас отличные рекомендации, Эжен. У меня тут данные о двух ваших операциях для других членов Синтеза. В деле амстердамских пиратов в Плавниках на вас было оказано такое давление, от которого сломался бы любой обычный оперативник.

— Я был лучшим в классе, — простодушно улыбнулся Эжен. Он ровным счетом ничего не помнил об амстердамском деле. Все соскользнуло в забвение, стертое Покровом. Он безмятежно глядел на японскую настенную роспись в стиле какемоно.

— «Репликон» не часто обращается за помощью к дзайбацуриям, — сказал глава службы безопасности. — Но координационный комитет Синтеза приготовил нашему картелю особую операцию. Хотя сами вы не член Синтеза, ваша продвинутая подготовка дзайбацурий существенно важна для успеха миссии.

Эжен пусто улыбнулся, покачивая острым носком ботинка. Разговоры о лояльности и идеологии его утомляли. Ему не было дела до Синтеза и его честолюбивых потуг объединить планету под единой кибернетическо-экономической сетью.

Даже его чувства по отношению к родной дзайбацурий были не, столько патриотическими, сколько уважительно-домашними — такие, наверное, испытывает червь к сердцевине яблока. Он ждал, пока собеседник перейдет к сути, зная, что компьютер-серьга все равно все запишет, даже если он сам что-нибудь упустит.

Откинувшись на спинку кресла, глава службы безопасности поиграл электронным стилом.

— Нам пришлось нелегко, — сказал он. — Мы долгое время занимали выжидательную позицию, наблюдая, как мозги безостановочно утекают на орбитальные заводы, а экологические катастрофы приканчивают планету. Теперь же без орбитчиков, вашей помощи, мы даже не можем склеить осколки. Надеюсь, наша позиция вам понятна?

— Вполне, — отозвался Эжен.

Используя подготовку дзайбацурий и преимущества Покрова, не так уж и сложно примерить на себя шкуру старика и увидеть все его глазами. Эжену это не особо нравилось, но труда не составило.

— Сейчас обстановка понемногу стабилизируется, поскольку наиболее радикальные группировки или поубивали друг друга, или эмигрировали в космос. Земля не может себе позволить многообразия культур, какое существует у вас, в орбитальных полисах. Земля должна объединить оставшиеся ресурсы под эгидой Синтеза. Войны в традиционном смысле отошли в прошлое. Теперь нам предстоит битва способов мышления.

Шеф начал рассеянно черкать световой ручкой по видеоэкрану.

— Одно дело работать с криминальными группировками вроде пиратов в Плавниках, и совсем другое столкнуться с… э… культами и сектами, которые наотрез отказываются присоединиться к Синтезу. С тех пор как в начале двадцать первого века численность населения резко упала, значительные регионы малоразвитых стран пришли в запустение… Этот процесс особенно затронул область Центральной Америки, к югу от Народной Республики Мексика… Там возник диссидентский культ, называющий себя Майянское Возрождение. Мы, синтетики, столкнулись с культурой и способом мышления — в дзайбацурий назвали бы это парадигмой, — которые открыто противостоят всему, что объединяет Синтез. Если мы сумеем остановить эту группировку, прежде чем она наберет силу, положение нормализуется. Но если ее влияние будет распространяться, это может спровоцировать Синтез на военные действия. А если мы будем вынуждены прибегнуть к оружию, наше хрупкое согласие затрещит по швам. Мы не можем позволить себе вновь начать вооружаться, Эжен. Мы не можем допустить взаимных подозрений в наших рядах. Чтобы продолжать борьбу с экологическими проблемами, нам нужно все, что у нас осталось. Уровень океана продолжает подниматься.

Эжен кивнул.

— Вы хотите, чтобы я их остановил. Лишил их парадигму жизнеспособности. Спровоцировал такой когнитивный диссонанс, который развалил бы их изнутри.

— Да, — согласился глава службы безопасности. — Разорвите их на части.

— Если я сочту необходимым пустить в ход запрещенное оружие… — деликатно начал он.

Шеф заметно побледнел, но, сжав зубы, твердо ответил:

— «Репликон» должен остаться в стороне.

Четыре дня понадобилось маленькому дирижаблю на солнечных батареях, чтобы проделать путь от плотин Вашингтона, округ Колумбия, до раздувшегося Гондураса. В герметичной кабине он путешествовал один. Большую часть пути он проделал полупарализованным: любую разумную мысль поглощал неумолчный шепот компьютера.

Наконец автопилот привел дирижабль в серенькую, залитую водой и вылизанную волнами часть тропического леса возле доков Нового Белиза. По тросу Эжен спустился на твердую полосу доков, весело помахав экипажу трехмачтовой шхуны, чью полуденную сиесту потревожило его почти беззвучное прибытие.

Хорошо было снова оказаться среди людей. После четырех дней в обществе разрозненных фрагментов собственной личности Эжен нервничал и жаждал общества.

Стояла удушающая жара. На пристани, воняя, дозревали в деревянных ящиках бананы.

Новый Белиз оказался жалким городишкой. Его предшественник, Старый Белиз, лежал в нескольких милях под водой Карибского моря, а нынешний наспех отстроили из обломков. Центром города служил стандартной модели геокупол, какие Синтез использовал под штаб-квартиры крупных концернов. Остальная часть городка, даже церковь, лепились к куполу, точно хижины селян к средневековому замку. Когда — и если — вода еще поднимется, купол нетрудно будет перенести на новое место, а местные постройки уйдут на дно вместе с лесом.

За исключением мух и собак, городок спал. Через топкую грязь Эжен выбрался на ухабистую улочку, мощенную деревом. Из дверей мясной лавки возле шлюза купола за ним наблюдала, завернувшись в грязную шаль, старая индианка, сгонявшая мух с подвешенного трупа свиньи опахалом из пальмовых листьев. Встретив ее взгляд, он ощутил парадигматическую вспышку ее тупого страдания и невежества — будто наступил на электрического угря. Ощущение было странным, острым и новым; он едва удержался, чтобы, перемахнув через грязный прилавок, не обнять ее. Ему хотелось скользнуть руками под длинную полотняную блузу, запустить язык в морщинистый рот — хотелось забраться под самую ее кожу и сорвать ее, как со змеи… Ух ты, надо же! Встряхнувшись, он прошел мимо.

Внутри пахло Синтезом, воздух казался спрессованным и острым на вкус, словно в батискафе. Купол был небольшой, но для современного управления информацией много места не требовалось. Нижний этаж купола был разделен на рабочие офисы с обычными аудиодекодерами, трансляторами, видеоэкранами и каналами спутниковой связи. Ел и спал персонал наверху. В этом отделении Синтеза большинство составляли японцы.

Отерев пот со лба, он по-японски спросил секретаря, где ему найти доктора Эмилио Флореса.

Флорес заправлял полунезависимой медицинской клиникой, странным образом ускользнувшей из-под контроля Синтеза. Эжену пришлось подождать в приемной, где он стал развлекать себя, играя в старинные видеоигры на древнем побитом компьютере.

К Флоресу выстроилась бесконечная очередь из хромых, безногих, заик, недужных и гниющих. Купол, похоже, сбивал белизцев с толку, и двигались они нерешительно, словно боялись, что могут сломать пол или стенки. Эжену все это было в новинку: он принялся изучать живой каталог болезней — по большей части кожные, но также лихорадки, паразитозы, гнойные раны и переломы. Ему никогда не доводилось видеть настолько больных людей. Он попытался очаровать их своим мастерством в видеоиграх, но они продолжали шепотом переговариваться между собой на ломаном английском или просто сидели, сгорбившись и дрожа под ветерком кондиционера.

Наконец его допустили к врачу, который оказался низеньким лысеющим латиноамериканцем в традиционном белом деловом костюме.

— Здравствуйте, — сказал Флорес, внимательно оглядев визитера с головы до пят. — Ага, понимаю. С вашим заболеванием, молодой человек, мне уже приходилось сталкиваться. Вы желаете совершить путешествие вглубь страны.

— Да, — отозвался он. — В Тикаль.

— Присаживайтесь. — Они сели. За креслом Флореса тикал и подмигивал ядерно-магнитный резонатор. — Так-так, давайте посмотрим, — сказал доктор, складывая пальцы домиком. — Для вас, молодой человек, мир зашел в тупик. Вы не сумели получить диплом или нужную подготовку, чтобы эмигрировать в какую-нибудь дзайбацурию. Вам невыносима сама мысль, что придется потратить жизнь на то, чтобы подчищать планету за своими предками, испоганившими ее. Вы страшитесь железного каблука огромных картелей и корпораций, которые уморят голодом вашу душу, лишь бы набить себе карманы. Вы жаждете простой жизни. Жизни духа.

— Да, сэр.

— У меня есть все необходимые приборы, чтобы изменить цвет глаз и кожи. Я даже могу снабдить вас припасами, которые дадут вам неплохой шанс пройти через джунгли. Деньги у вас есть?

— Да, сэр. Счет в цюрихском банке. Он достал электронную карточку.

Вставив кредитку в прорезь в столе, доктор изучил цифры на дисплее и кивнул.

— Не стану вас обманывать, молодой человек. Жизнь среди майя тяжела и сурова, особенно поначалу. Они вас сломают и вылепят заново — таким, каким нужно. Это жестокая земля. В прошлом веке эту местность захватили Хищные Святые. Кое-какие из выпущенных ими бактерий еще активны. Возрождение — наследник фанатизма Хищников. Приверженцы этого культа — убийцы.

Эжен пожал плечами.

— Я не боюсь.

— Ненавижу убийства, — сказал доктор. — Во всяком случае, майя хотя бы честны в том, что делают, а вот политика Синтеза превратила все местное население в жертву. Синтез отказывает мне в субсидиях, чтобы продлить существование неспособных к выживанию особей. Поэтому я жертвую честью, принимая деньги перебежчиков. Я мексиканский националист, но образование получил в университете «Репликона».

Эжен про себя удивился: он и не знал, что до сих пор существует мексиканский народ. Интересно, кто дергает за ниточки его правительство.

На подготовку ушло восемь дней. Приборы клиники под руководством Флореса подкрасили кожу и зрачки новому клиенту, перекроили морщинки в уголках глаз. Он получил прививки против местных и искусственно привнесенных штаммов малярии, тифа, желтой лихорадки и лихорадки денге. В желудок ему ввели новые штаммы бактерий, дабы избежать дизентерии, а еще вкололи вакцину, чтобы предотвратить аллергическую реакцию на неизбежные укусы клещей, блох и самого страшного врага — забирающегося под кожу винтового червя.

Когда настало время прощаться с доктором, Эжен, расчувствовавшись, заплакал. Вытирая глаза, он с силой нажал себе на левую скулу. В голове у него раздался щелчок, и из левой гайморовой полости потекла жидкость. Тщательно, но незаметно он собрал ее в носовой платок. Пожимая на прощание руку, он прижал влажную ткань к голой коже на запястье доктора, а платок оставил у Флореса на столе.

К тому времени, когда невидимка и его мулы миновали кукурузные поля и вошли в джунгли, вызывающие шизофрению токсины сделали свое дело: разум доктора раскололся, словно упавшая на пол ваза.

Джунгли в низинах Гватемалы — далеко не курорт для человека с орбиты. Это бескрайняя и коварная топь, одичавшая, но с давних пор знавшая человеческую руку. В двенадцатом веке ее остановили расчерченные сетью каналов кукурузные поля майя. В двадцатом и двадцать первом веках в джунгли пришла зловещая логика бульдозеров, огнеметов, дефолиантов и пестицидов. И всякий раз, стоило человеку расслабиться, топь наносила ответный удар, становясь еще более скверной, чем прежде.

Некогда джунгли были располосованы тропами дровосеков, искавших красное дерево и растительную камедь для продажи за границу. Теперь просек не было, ведь таких деревьев не осталось.

Это не был первозданный лес. Это был человеческий артефакт, такой же, как генетически измененные, питающиеся углекислотой уродцы, застывшие стройными рядами во всех искусственно созданных лесах Синтеза в Европе и Северной Америке. Но здесь обитали искривленные отбросы экологического сообщества: колючка, мескитовое дерево, съедобные пальмы, вьющиеся лианы. Они поглотили целые города, а в некоторых местах даже старые нефтяные заводы. Непомерно разросшиеся в отсутствие естественных врагов популяции попугаев и мартышек превращали ночь в сущий ад.

Эжен постоянно сверялся с данными спутников, указывавших его местонахождение, и опасность заплутать ему нисколько не грозила. Но он и не развлекался. Избавиться от плута-филантропа оказалось так просто, что и удовольствия не доставило. Целью его путешествия была зловещая гасиенда американского миллионера двадцатого века Джона Августа Оуэнса, ныне штаб-квартира майя.

Оштукатуренные соты верхушек тикальских пирамид возникли над кронами деревьев за тридцать миль до самого города. Эжен распознал планировку столицы Возрождения по фотографиям со спутников. Он шел до темноты и заночевал в полуобвалившейся церкви захваченного джунглями селения. Убив поутру обоих мулов, дальше он двинулся пешком.

На подходах к Тикалю джунгли прорезали охотничьи тропы. В миле от города его схватили двое часовых, вооруженных утыканными обсидианом дубинками и автоматическими винтовками конца двадцатого века.

Для этнических майя стражи казались слишком высокими. Скорее, это были рекруты, а не исконные гватемальские индейцы, составлявшие ядро населения Тикаля. Говорили они исключительно на языке майя с редкими вкраплениями исковерканного испанского. При помощи компьютера Эжен начал жадно впитывать язык, не переставая при этом жалобно стенать по-английски. Покров наделил его талантом к языкам. Он уже выучил и позабыл более десятка.

Руки ему связали за спиной, обыскали на предмет оружия, но вреда не причинили. Стражи протащили его через окраину — сплошь крытые тростником дома, кукурузные поля и небольшие сады. Из-под ног с недовольным клекотом разбегались копошившиеся в пыли индюки. Наконец его передали с рук на руки жрецам, занимавшим элегантный деревянный офис у подножия одной из пирамид.

Ради допроса жрец снял головной убор и вынул из губы нефритовую палочку, отчего в его интонациях появилась заученная холодность бюрократа. Он говорил на великолепном английском, а в его осанке и жестах сквозили надменность и властность, каковые даются только близким знакомством с неограниченной властью. Эжен без труда перешел в соответствующую модальность и начал давать ожидаемые ответы. Он выдал себя за беглеца от системы, жаждущего жить среди так называемых «человеческих ценностей», от которых Синтез и дзайбацурий отмахиваются, считая и устаревшими.

Его провели вверх по известняковой лестнице и в не большой, но и не тесной каменной камере заперли на самой вершине пирамиды.

Стать майя, сказали ему, он сможет только тогда, когда освободит себя ото всей лжи, очистится и возродится. А тем временем его будут учить языку. Ему также наказали наблюдать за повседневной жизнью города и ждать видений.

Через зарешеченное окошко камеры открывался отличный вид на Тикаль. В крупнейшей храмовой пирамиде каждый день проводились «а церемонии: жрецы сомнамбулически карабкались по крутым ступеням, и из каменных котлов в безжалостное гватемальское небо поднимались столбы черного дыма. В Тикале жили почти пятнадцать тысяч человек, гигантское население для доиндустриального города.

На рассвете в рукотворном известняковом резервуаре поблескивала вода. На закате солнце садилось в джунгли позади священного жертвенного колодца. Футах в ста от колодца находилась небольшая, но изысканная, вычурная каменная пирамидка, зорко охраняемая людьми с винтовками; воздвигнута она была над бомбоубежищем американского миллионера Оуэнса. Выгнув шею, Эжен мог через каменную решетку наблюдать за тем, как снуют взад-вперед посещающие ее верховные жрецы города.

Его начали обрабатывать в первый же день. Сочетание полевого тренинга, Покрова и компьютера — это хорошая защита, но за методами промывания мозгов он наблюдал с немалым интересом. В дневные часы на него внезапно обрушивались волны инфразвука, которые, обходя слух, воздействовали прямо на нервную систему, провоцируя потерю ориентации и страх. Ночью через скрытые динамики шло гипнотическое внушение, пик приходился на три часа утра, когда сопротивление собственных биоритмов слабело. По утрам и вечерам жрецы громогласно распевали на вершине храма, используя в молитвах мантроподобные повторы, древние, как само человечество. В сочетании со слабой сенсорной депривацией в камере воздействие было поистине впечатляющим. Через две недели такой обработки он обнаружил, что в полный голос распевает мантры с легкостью, которая казалась волшебной.

На третью неделю ему в пищу стали подмешивать наркотики. Когда через два часа после ланча все предметы начали приобретать хвост, будто перемещаемые по экрану иконки, и складываться в узоры, он понял: на сей раз это не привычная волнующая дрожь инфразвука, а основательная доза псилобицина. Эжен психоделики не жаловал, но их действие перенес без особых проблем. На следующий день пейотль ударил ему в голову намного сильнее. Он почувствовал горькие алкалоиды в тортилье и черных бобах, но тем не менее все съел, полагая, что скрытые устройства сканируют как поступающую пищу, так и испражнения. День тянулся бесконечно, позывы к рвоте перемежались периодами эйфории, и ему казалось, будто сами позвонки выходят у него через поры. Пик пришелся на закатные часы, когда весь город собрался в свете факелов поглядеть, как две молодые женщины в белых одеждах без страха обрушиваются с края каменного помоста в зеленые глубины священного колодца. Пока одурманенные девушки мирно тонули, он почти чувствовал на языке прохладную зелень известняковой воды.

На четвертой и пятой неделе диету из местных психоделиков сократили. С культурой его познакомили, отправляя гулять по городу под присмотром двух молодых жриц. Покончив с уроками подсознательного усвоения языка, жрицы начали знакомить его с местными технологиями медитации. К тому времени любой нормальный человек был бы уже стерт в порошок. Даже для Эжена испытание оказалось суровым, и иногда ему приходилось прилагать немало усилий для того, чтобы подавить острое желание разорвать обеих жриц на части, будто пару мандаринок.

В середине второго месяца в Тикале его послали отбывать испытательный срок на кукурузных полях и позволили спать в гамаке в тростниковой хижине. Кров ему пришлось делить с двумя рекрутами, которые пытались восстановить поломанную психику согласно предложенным культурным параметрам. Эжену они пришлись не по душе: эту парочку раздавили настолько, что с них и взять-то уже было нечего.

Искушение выбраться тайком ночью, напасть на пару жрецов и измолотить их было велико — просто чтобы поддержать здоровое течение маниакальной паранойи. Но он выжидал. Задание оказалось нелегким. Благодаря постоянным дозам наркотиков элита свыклась с сумеречными состояниями сознания, и если он слишком рано пустит в ход имплантированное ему шизооружие, то, возможно, только усилит местную парадигму. Вместо этого он начал планировать нападение на бункер миллионера. Скорее всего, большая часть арсенала Хищных Святых еще целехонька: бактерии, а может, и готовые культуры эпидемиологических заболеваний, химические агенты, возможно, даже пара боеголовок. Чем больше он об этом думал, тем сильнее становилось искушение перебить всю колонию. Это избавило бы его от множества хлопот.

В ночь следующего полнолуния его допустили на церемонию жертвоприношения. Начинался сезон дождей, и нужно было улестить богов дождя смертью четырех детей. Детей одурманили грибами, украсили костяными пластинками и нефритом, нарядили в расшитые одежды. В глаза им насыпали толченого перца, чтобы, согласно симпатической магии, вызвать дождевые потоки слез, затем подвели к краю помоста под балдахином. Барабаны и флейты, мерные песнопения в сочетании с лунным светом и огнями факелов создавали поистине гипнотическую атмосферу. Эжен впитывал эмоции толпы — восхитительное ощущение.

Жрица высокого ранга, сгибаясь под тяжестью браслетов и грандиозного головного убора с перьями, медленно шла вдоль передних рядов толпы, раздавая половником перебродивший балчэ. Эжен протиснулся поближе за своей порцией.

Было что-то очень странное в этой жрице. Сперва ему подумалось, будто перед ним сомнамбула, накачанная психоделиками, но глаза у жрицы были ясные. Она протянула ему половник, чтобы он отпил, и когда его пальцы коснулись ее руки, жрица взглянула ему в лицо… и закричала.

Внезапно он понял, в чем дело.

— Эжени! — выдохнул он.

Тут она набросилась на него. В технике рукопашного боя агентов дзайбацурий нет никакого изящества. Боевые искусства с их упором на спокойствие и контроль бесполезны для оперативников, которые, если уж на то пошло, обладают лишь частичным сознанием. Зато въевшаяся обработка с использованием условных рефлексов превращает их в визжащих, царапающихся, съехавших на адреналине маньяков, нечувствительных к боли.

Эжен почувствовал, как в нем волной поднимается жажда убийства. Принять бой — верная смерть, единственная надежда — скрыться в толпе. Но пока он оборонялся от атакующей жрицы, его схватили сзади сильные руки. Огрызаясь, он вырвался, развернулся на кромке каменного обрамления священного колодца и увидел факелы, приближающиеся плюмажи воинов, услышал лязг автоматических винтовок. Нет времени на решение. Выходит, чистая интуиция. Повернувшись, он головой вперед бросился в широкую, сырую темень священного колодца.

И с силой ударился о воду. Перевернулся на спину, потирая ушибленное зудящее лицо. Вода была тягучей от нитей водорослей. Вдруг за голую ногу под туникой его куснула маленькая рыбка. Ему было слишком хорошо известно, чем питаются такие рыбешки.

Он рассмотрел стенки колодца. Никакой надежды: они были гладкие, как стекло.

Время шло. Сверху полетел белый силуэт, со смертельным плеском ударился животом о воду. Жертвоприношение детей началось. Что-то схватило его за ногу и потянуло под воду. Вода залилась ему в нос, и, закашлявшись, он упустил возможность вырваться. Его тащили вниз, в черноту. Вода обожгла ему легкие, и он потерял сознание.

Очнулся он в смирительной рубашке и увидел над собой голый белый потолок. Он лежал на больничной койке. Повернув голову на подушке, он сообразил, что волосы ему сбрили.

Старинный монитор слева фиксировал его пульс и частоту дыхания. Чувствовал он себя омерзительно. Эжен все ждал, чтобы компьютер в голове прошептал ему что-нибудь, и вдруг понял, что тот исчез. Однако вместо того, чтобы почувствовать себя брошенным, он ощутил холодную цельность. Мозг болел, будто переполненный желудок.

Справа донесся слабый с присвистом вздох. Эжен повернулся. На водяном матрасе распластался морщинистый голый старик, уже не человек, а киборг — так пронизали его трубки и катетеры. За испещренный старческими пятнами скальп еще держались несколько прядей бесцветных волос, а на худом лице с запавшими щеками и остреньким носом застыло выражение древней жестокости… Энцефалограф зафиксировал несколько пиков коматозных дельта-волн от спинного мозга.

Перед ним лежал Джон Август Оуэне.

Шорох сандалий по камню. Над кроватью возникло лицо женщины.

— Добро пожаловать в Гасиенду Майя, Эжен.

Он слабо пошевелился в смирительной рубашке, стараясь уловить ее вибрации, но ничего не почувствовал. С растущей паникой он вдруг сообразил: его способность воспринимать парадигмы исчезла.

— Что, черт побери…

— Ты снова здоров, Эжен. Странное чувство, правда? Ведь столько лет ты был свалкой для чужих эмоций. Можешь вспомнить свое настоящее имя? Это важный шаг. Попытайся.

— Предательница!

Голова у него весила все десять тонн. Он снова рухнул на подушку, чувствуя себя слишком тупым, чтобы даже пожалеть о своей оговорке. Остатки подготовки требовали льстить врагу…

— Мое настоящее имя, — медленно и внятно произнесла она, — Наталия Жукова, и я была приговорена Народной Дзайбацурией Брежне-воград к принудительному исправлению… И ты тоже был диссидентом, пока Покров не лишил тебя личности. Большинство чинов здесь — тоже с орбиты, Эжен. Мы не глупые земляне, приверженцы устаревшего культа. Кстати, кто тебя нанял? «Корпорация Ямато»? «Флейшер С.Э.»?

— Не трать времени даром. Женщина улыбнулась.

— Ты еще передумаешь. Теперь ты человек, а Возрождение — самая прекрасная пора человечества. Погляди.

Наталия подняла повыше стеклянный флакон. Внутри в желтоватой плазме вяло плавала какая-то мутная пленка. Она словно поеживалась и извивалась.

— Покров! — охнул он.

— Он самый. Бог знает, сколько он сидел у тебя в верхнем слое коры головного мозга, ломая психику, поддерживая состояние текучести. Он обкрадывал тебя, лишал самосознания. С ним ты был, все равно что психопат в смирительной рубашке.

Он пораженно закрыл глаза.

— Мы тут разобрались в технологии Покрова, Эжен, — продолжала женщина. — Мы сами иногда к ней прибегаем — на тех, кто будет принесен в жертву. Тогда они выходят из колодца избранниками богов. Смутьяны божественной волей превращаются в святых. Это хорошо укладывается в древнюю традицию майя; если уж на то пошло, это метод социальной инженерии. Все здешние сотрудники весьма компетентны. Им удалось меня поймать, а ведь все, что они знали о невидимках, сводилось к слухам.

— Ты пыталась их убить?

— Да. Он взяли меня живой и перетянули на свою сторону. Но даже и без Покрова у меня сохранилось достаточно острое восприятие, чтобы распознать невидимку. — Она снова улыбнулась. — Я только разыгрывала маньяка, когда напала на тебя, поскольку понимала: тебя нужно остановить любой ценой.

— Я мог разорвать тебя на части.

— Тогда — да. Но сейчас ты утратил способность приводить себя в состояние исступления. Клонированные бактерии для производства токсинов шизофрении в гайморовой полости. Измененные потовые железы, испускающие феромоны. Страшные штуки! Но теперь ты в безопасности. Ты нормальный человек, не более, но и не менее.

Он прислушался к себе. Мозг у него — точно у динозавра.

— Что, люди все время так себя чувствуют? Она коснулась его щеки.

— Ты даже и не начинал чувствовать. Вот поживешь с нами немного, увидишь, какие у нас планы — в лучших традициях Хищных Святых… — Она с благоговением поглядела на труп, в который машины вгоняли жизнь. Перенаселение, Эжен, вот что нас прикончило. Святые взвалили на свои плечи грех геноцида. А теперь Возрождение взялось построить стабильное общество, при том без обесчеловечивающей технологии, которая неизбежно обращалась против нас. Майя все правильно понимали: цивилизация социальной стабильности, экстатическое единение с божеством, твердое признание того, что человеческая жизнь дешева. Они просто не пошли дальше. Они не решились радикально обуздать рост населения. Буквально несколько мелких изменений в теологии майя, и мы привели всю систему к равновесию. И это равновесие на столетия переживет Синтез!

— Думаешь, примитивные люди с каменными топорами сумеют одержать верх над индустриальным миром?

Она поглядела на него с жалостью.

— Не будь наивным. Место промышленности в космосе, ведь там и сырье, и пространство. Дзайбацурий во всех областях на многие годы опередили Землю. Земные картели истощили свои ресурсы и энергию, пытаясь подчистить то, что получили в наследство, и теперь не способны даже справиться с промышленным шпионажем. А элита Возрождения вооружена до зубов, плюс у нее есть духовное наследие Хищных Святых. Джон Август Оуэне создал священный колодец Тикаля взрывом нейтронной бомбы малой мощности. Сегодня нам принадлежат запасы бинарного нервного газа двадцатого века, который мы, стоит только пожелать, могли бы контрабандой провезти в Вашингтон, Киото или Киев… Нет, пока существует элита, Синтез не посмеет атаковать в лоб, и мы намерены защищать это общество до тех пор, пока всем соперникам не придется уйти в космос, где им и место. А теперь мы с тобой сможем отвести угрозу парадигматической атаки.

— Придут другие, — сказал он.

— Мы ассимилировали всех, кто бы на нас ни нападал. Люди хотят жить реальной жизнью, Эжен, хотят чувствовать и дышать, любить. Они хотят быть чем-то большим, чем мухи в кибернетической паутине. Они хотят настоящего, а не пустых удовольствий в роскоши целлулоидного мира дзайбацурий. Послушай, Эжен. Я единственная, кто когда-либо уходил под Покров невидимки, а потом вернулся к человеческому, к настоящей жизни, полной мыслей и чувств. Мы сумеем понять друг друга.

Он задумался. Страшно и безумно размышлять без помощи компьютера. Он даже не подозревал, насколько неуклюжими и болезненными могут быть мысли. Груз сознания раздавил интуитивные способности, некогда высвобожденные Покровом.

— Ты думаешь, мы действительно способны понять друг друга? — недоверчиво спросил он. — Сами по себе?

— Конечно! Ты даже не знаешь, как мне это нужно… Невидимка передернулся в смирительной рубашке. В голове у него ревело. Наполовину затушенные сегменты сознания всплывали, как вспыхивают ревущим пламенем бурые угли.

— Подожди! — крикнул он. — Подожди!

Он вспомнил свое имя, а вместе с ним и себя.

За окнами штаб-квартиры «Репликона» в Вашингтоне сквозь ветки генетически модифицированных вечнозеленых деревьев сеялся снег. Поигрывая световой ручкой, глава службы безопасности откинулся на спинку кресла.

— Вы изменились, Эжен. Тот пожал плечами.

— Вы имеете в виду кожу? В дзайбацурий с этим справятся. И все равно я смертельно устал от этого тела.

— Нет, тут кое-что другое.

— Разумеется. Меня лишили Покрова, — он безжизненно улыбнулся. — Но продолжим. Как только мы с Эжени стали любовниками, я смог обнаружить местонахождение и коды доступа к резервуарам нервного газа. Непосредственно после этого я сумел объявить тревогу и выпустил химические агенты в герметизированный бункер. Элита искала в нем укрытия, так что погибли все, кроме двух. Этих я выследил, и застрелил той же ночью. Умер ли киборг Оуэне или нет — вопрос терминологии.

— Вы завоевали доверие этой женщины?

— Нет. На это потребовалось бы слишком много времени. Я просто пытал ее, пока она не сломалась. — Он снова улыбнулся. — Теперь Синтез может сделать свой шаг и взять под контроль майя, как вы поступали со всеми прочими доиндустриальными культурами. Пара транзисторных радиоприемников обрушит всю структуру, как карточный домик.

— Примите нашу благодарность, — сказал глава службы безопасности. — И мои личные поздравления.

— Оставьте их при себе, — отозвался он. — Как только я снова уйду под Покров, я все забуду. Я забуду, что меня звали Симпсон. Я забуду, что был террористом, повинным во взрыве на дзайбацурий Лей-лэнд и смерти восьми тысяч человек. По всем меркам я представляю смертельную опасность для общества и полностью заслуживаю психического уничтожения. — Он пригвоздил собеседника холодной, сдержанной и хищной улыбкой. — На свое разрушение я пойду счастливым. Потому что теперь я видел жизнь по обе стороны Покрова. Потому что теперь я уверен в том, о чем всегда подозревал. Быть человеком — веселого мало.


Перевела с английского Анна КОМАРИНЕЦ

Гарднер ДОЗУА. РЫЦАРЬ ТЕНЕЙ И ПРИЗРАКОВ

Старика посещали путешественники во времени. В такие минуты он обычно бывал дома один, иногда даже сидел за массивным старым столом настоящего дерева с книгой или заметками, которые бесконечно перелистывал. Тени, бродившие в комнате, постепенно сгущались, вот-вот грозя его поглотить. Как правило, это был поздний вечер, то уплощенное безвременное мгновение между медленным вытеканием одного дня и зарождением следующего, когда небо еще не черное, но уже не серое, когда все окружающее застыло в неподвижности и ночь за оконным стеклом так же холодна, горька и мертва, как остатки вчерашнего кофе. В такие моменты он, отрываясь от работы, чтобы прислушаться, остро ощущал присутствие окружавших его древних стен из железистого песчаника, источавших запах штукатурки, дерева и застарелой пыли, окутанных уплотнявшимся оглушающим молчанием, сотканным из множества звуков, каждый из которых по отдельности расслышать невозможно.

Он слушал молчание, пока нервы не растягивались по всему зданию милями тонкой серебряной проволоки, а потом, когда тени смыкались над ним железной сетью, а свет становился все более дымным и тусклым, появлялись путешественники во времени.

Он не мог ни видеть их, ни слышать, но они возникали, просачивались в дом, раздвигая тени, распространяясь по комнате, словно дым. Он чувствовал, как они собираются рядом, пока он работал, толпятся у стола, заглядывают через плечо. Он их не боялся. Да в них и не было ни угрозы, ни ледяного зла. Ничего страшного или неприятного. Просто ощущение, что они тут, с ним, наблюдают терпеливо, с интересом, без ненависти или злорадства. В его представлении они были чем-то вроде сборища призрачных туристов из неведомого далека: мол, здесь мы видим человека двадцать первого века в его природной среде, отметьте детали грубой материальности, даже можно сказать, вещественности; пожалуйста, не допускайте взаимодействия фаз… Он прислушивался к одобрительно бормочущим почти слышимым голосам не громче шелеста мотыльковых крыльев. Клиенты «Грей Лайн Турз», откуда-то из тысячелетий, движимые неукротимым любопытством и желанием собственными глазами убедиться, как жили там, в не столь просвещенных веках.

Иногда он дружелюбно кивал гостям, соседям, перекинувшим мостик через бездну времени, иногда же улыбался себе под нос и бормотал:

— Старческое слабоумие.

Они оставались с ним на всю ночь, глядя, как он работает, сопровождали в ванную комнату — смотрите, смотрите — и волочились по пятам, куда бы он ни шел. Словом, компания ничем не хуже котов: раньше он всегда держал котов. Теперь же пришлось от них отказаться: он состарился, до конца осталось совсем немного, а когда он умрет, грех бросать любимца на произвол судьбы. Преимущество этих гостей в том, что их хотя бы кормить не надо.

Он с трудом противился искушению заговорить с ними, боясь, что они ответят, и тогда придется либо принимать их всерьез, как реальное явление, либо признать это симптомом того, что разум наконец уступил натиску лет: еще одна веха в его долгом, медленном падении в пропасть, именуемую смертью.

Иногда, когда на него находило, он мог позволить себе роскошь выглянуть за дверь спальни и сердечно пожелать тянувшимся за ним теням доброй ночи. Правда, ответа никогда не получал.

И дом замирал, наполненный тяжелым молчанием и сном, а они продолжали наблюдать сквозь темноту.

В ту ночь путешественников во времени, похоже, было больше, чем обычно: огромная толкавшаяся, теснившаяся толпа теней и призраков проявляла откровенное любопытство, и теперь, утром пятого августа, старик еще спал неспокойным сном, ворочаясь и бормоча, на дне озера теней, и затрудненный звук его свистящего дыхания эхом отдавался от голых стен. Первые холодные лучи рассвета только расползались по потолку, промозглые и голубоватые, как слой свежей краски, покрывающей засаленные слои прошлого: двадцать или тридцать слоев, нанесенных с тех пор, как комната была новой. И, несмотря на убогие попытки скрыть накопившиеся следы ошибок, бед, печалей, а иногда и радостей, то тут, то там проглядывали белые, коричневые, рыжие островки.

Остальная комната была окутана тенями, и только самые высокие предметы мебели, верхушки шкафа и бюро, да верхняя половина изголовья кровати, вздымались из полумрака, подобно горным вершинам, ловящим первый свет на краю земли. Тронутый этим светом потолок казался особенно четко очерченным и ясно видимым, озаренным бескомпромиссной реальностью дня. Там, внизу, в гуще теней, все остальное еще растворялось в коварном, бездонном и равнодушном океане ночи, где вещи расплавляются и перемешиваются, изменяя формы и свою природу, растекаются, переливаясь через границы. Погруженный в серый полусвет, старик на постели выглядел расплывчатым силуэтом манекена, предварительным наброском человека. Сплошная светотень, равнины и озерца теней. Движения головы, мечущейся по подушке, виделись не более чем шевелением мутной тьмы, грязью, колышущейся на воде. А выше свет распространялся и становился ярче, превращаясь в золото. Теперь ночь отступала, как отлив, утекая под дверь, собираясь лужами под мебелью и в дальних углах, оставляя все большее пространство комнаты опустошенным и сухим.

Золото сменилось ослепительно-белым. Редеющий мрак открыл лицо старика, и свет упал на него.

Старика звали Чарлз Цудак, и когда-то он был человеком влиятельным или, по крайней мере, известным.

Сегодня ему исполнялось восемьдесят лет.

Глаза его открылись.

Первое, что увидел Чарлз Цудак этим утром, был чистый белый свет, дрожащий и мерцающий на потолке. На секунду ему показалось, что он вновь вернулся в ту ужасную ночь, когда на Бруклин сбросили ядерную бомбу.

Он вскрикнул и съежился, рывком закрыв глаза рукой, но когда окончательно пришел в себя, то сообразил, где находится и что свет, льющийся сверху, означает всего лишь начало очередного дня.

Он постепенно расслабился, чувствуя, как трепыхается сердце.

Глупый старик с глупыми старческими снами!

Однако в ту ночь так оно и было. Тогда он жил в убогом Тринити-хаус на пересечении Двадцатой улицы и Уолната, а не в роскошном старом особняке на Спрус-стрит рядом с Вашингтон-сквер, и еще минут десять назад занимался любовью с Эллен (до чего же гнусная шутка получилось бы, — часто думал он после, — если бы Большой Гром в самом деле ударил несколькими минутами раньше!), и они лежали, утопая в поту и приторном медно-красном запахе секса, на развороченной постели, лениво прислушиваясь к автомобильному радио, игравшему где-то под окнами, доносившемуся откуда-то детскому крику, звону мух и комаров за оконными сетками. Легкий ночной ветерок овевал их обсыхающую кожу. И тут ослепительно-жгучее зарево залило потолок режущим белым светом.

Последовало напряженное, почти сверхъестественное молчание, словно Вселенная сделала очень глубокий вдох и не спешила выдохнуть. И в эти мгновения тишины неуместным рокотом прозвучал звук смываемой в туалете воды из квартиры наверху, и сливные трубы глухо взвыли и задребезжали на всем пути до первого этажа.

Несколько минут они безмолвно лежали в объятиях друг друга, выжидая, прислушиваясь, испуганные, но еще надеющиеся, что световая вспышка — это не то, о чем они подумали.

И тут Вселенная наконец-то выдохнула, и окна взорвались гейзерами разлетевшегося стекла, брызнувшего в комнату, а само здание застонало, раскачиваясь и подпрыгивая, и жара полоснула их золотым кнутом.

Его сердце молотом бухало в горле, как кулак, пробивающий себе путь изнутри, а Эллен истерически рыдала, и они льнули друг к другу посреди ревущего хаоса, прямиком выпрыгнувшего из ночного кошмара, словно, разожми они руки, их закрутило бы и унесло водоворотом.

Все это было шестьдесят лет назад, и если бы бруклинская бомба, проскользнувшая сквозь оборонную сеть из пучка частиц, имела хоть немного большую мощность или упала ближе Проспект-парка, сегодня его не было бы в живых. Странно, что он пережил ядерную войну, которой так долго боялись миллионы людей, просуществовал последнюю половину двадцать первого века и добрел до первых лет двадцать второго. Но еще более странно, что, испытав все это, он все еще тянулся в то время, когда война ушла в историю, став тем, что случилось давным-давно, в незапамятные времена, параграфом в учебниках, изучаемых скучающими и ленивыми школьниками, которые к тому же родились, когда от Армагеддона их благополучно отделяли пятьдесят лет.

Собственно говоря, он умудрился пережить почти все, что его окружало. То, что когда-то было его миром. Общества, в котором он родился и жил, больше не существовало. Оно было так же мертво, как викторианская эра, препровожденное в антикварные лавки, запечатленное на дурацких старых фото и древних, совершенно идиотских видео (теперь одним словом «МТВ» можно насмешить людей до колик).

И все же, вот он, во плоти, ходит и разговаривает, один в БУДУЩЕМ, хотя почти все, кого он знал, либо мертвы, либо ушли. Ах, Отважный Новый Мир, в котором водятся такие создания! Сколько раз он мечтал о том, чтобы очутиться здесь, подросток, тонущий в депрессии восьмидесятых, болтавшийся на изношенном, истертом конце выдохшегося века? Честно говоря, он заслужил это. Поделом ему, что его желание исполнилось, и он увидел чудеса БУДУЩЕГО собственными глазами. Разумеется, действительность, даже третья мировая война, не имела почти ничего общего с фантазиями, но со временем он понял, что так обычно и бывает.

Солнечные лучи пригревали лицо, значит, и в самом деле пора вставать, но прежде что-то нужно вспомнить… насчет сегодняшнего дня. Но он никак не мог собраться с мыслями и вместо этого тупо глазел в потолок, прослеживая крошечные трещинки в штукатурке, казавшиеся пересохшими речными руслами, тянувшимися по окаменелому миру: безводный, бесплодный, засушливый Марс вместе с крошечными оспинками-кратерами, сгустками краски горами, широкими мертвыми морями — пятнами от протечек. И сам он — висящий над этим, подобно умирающему серому богу, древнему, гигантскому и разъедаемому ржавчиной.

Снизу раздался чей-то крик: первый живой звук дня. Затявкала собака.

Он приподнялся и, с трудом разминая кости, сел на край кровати. Освобожденный от его веса матрас стал медленно выпрямляться. Целые поколения любили, спали, рожали и умирали на этой кровати, не оставляя иных следов, кроме слабых отпечатков тел. Что произошло с ними, когда-то живыми и энергичными, свободно проносившимися по жизни косяками крошечных ярких рыбок в некоем странном аквариуме? Ушли. Исчезли бесследно, не оставив следа. Опустились на дно резервуара вместе с другими безымянными отложениями мира. Теперь они стали грязью. Осадком. Отстоем.

Унесены.

Они ни на что не повлияли, ничего не достигли, не добились, никак не украсили жизнь, и их уход ничего не изменил. И неважно, жили они вообще или нет: скоро никто не вспомнит о них.

То же самое будет и с ним. Когда он навсегда закроет глаза, ямка в матрасе станет чуть глубже, только и всего. Это послужит ему мемориалом.

Но подобный мемориал будет предпочтительнее всех, на которые он может претендовать.

Старик, поморщившись, встал.

Прикосновение босых ступней к холодному деревянному полу дало толчок непослушной памяти. Вот что особенное в сегодняшнем дне!

— С днем рождения, — сухо обронил он. Слова прозвучали неуместно громко в пустой комнате.

Он оторвал от рулона бумажный халат, натянул, вышел в коридор и медленно похромал к лестнице. Сегодня суставы особенно сильно ныли, а в коленях с каждым шагом все острее пульсировала боль. Спускаться было куда труднее, чем подниматься. Кололо, жгло и саднило еще в сотне мест, но на такие пустяки он уже давно привык не обращать внимания. Главное, что он еще дышит! Неплохо для человека, который должен был умереть десяток-другой лет назад.

Цудак прошлепал через гостиную и направился по длинному коридору в кухню, где развернул запаянный в пленку кирпич ледникового льда, положил таять, вынул кофеварку и наполнил ее кофе. Кофе неуклонно дорожал, и достать его становилось все труднее по мере того, как разгоралась и тянулась бесконечная война между Бразилией и Мексикой, и это тоже было неприятно, хотя он, ни в коей мере не подходивший под определение богача, имел денег более чем достаточно, чтобы прожить в скромном комфорте остаток дней, и несомненно, мог позволить себе небольшие прихоти… Так или иначе, он уже пережил несколько докторов, пытавшихся уговорить его отказаться от кофеина.

Чарлз занялся приготовлением кофе, радуясь, что способен хоть на такую мелочь, что его руки действуют автоматически и густой аромат кофе начинает наполнять кухню.

В этот момент за спиной деликатно откашлялся камердинер, выждал положенное количество секунд и кашлянул снова, уже настойчивее.

— Да, Джозеф? — со вздохом спросил Цудак.

— Восемь посланий, сэр, два от индивидов, не занесенных в файлы, шесть от организаций массовой информации и нет-групп, все требуют встречи или интервью. Сложить их в порядке получения?

— Нет. Выброси к черту.

Исполненное достоинства лицо Джозефа приняло озабоченное выражение.

— Несколько посланий было помечено грифом «срочно» второго уровня… — начал он.

Цудак, раздраженно морщась, заткнул камердинера, и тот исчез на середине предложения. Несколько мгновений тишину прерывало только громкое бульканье и фырканье кофеварки. Цудак чувствовал себя немного виноватым за то, что так бесцеремонно избавился от Джозефа. Впрочем, это происходило довольно часто, без видимых разумных причин: в отличие от старика, боявшегося не дожить до утра, Джозефу было все равно, проснется ли он вообще или же пролежит отключенным час или даже тысячу лет. Единственное преимущество неживого организма. Чарлз едва не поддался искушению оста-,| вить Джозефа в таком состоянии, но передумал. Он еще понадобится $ сегодня, и кроме того, не хотелось самому возиться с посланиями.

Чарлз отдал команду на включение. Появился Джозеф. Вид у него был несколько укоризненный, по крайней мере, так показалось Цудаку, хотя, возможно, это была всего лишь игра воображения.

— Сэр, «Си-Эн-Эн» и «Ньюс Фид» предлагают оплатить интервью в сумме, подпадающей под категорию «от сносной до средней», если использовать установленные вами бизнес-параметры…

— Никаких интервью. И не соединяй меня ни с кем, какой бы высокий приоритет очередности ни имели звонившие. И я не желаю, Г чтобы ты надоедал мне по этому поводу, даже если предложения поднимутся до категории «чертовски хорошая».

Впрочем, вряд ли они зайдут так далеко, подумал он, переключая, Джозефа в режим пассивного мониторинга и наливая себе чашку кофе. Наверняка кто-то хочет заработать на историях типа «Где они теперь?»: ностальгические передачи, ничего особенного. Дата, вне вся кого сомнения, появилась в определенных файлах двух десятков систем, но все это особого фурора не произведет — так, бессмыслица, болтовня, чтобы заполнить паузы — и, разумеется, не привлечет внимания акул пера и ветеранов прессы. В прежние дни, до Восстания Искусственных Интеллектов, перед тем как был установлен лимит на мощность компьютеров, они, возможно, сами справились бы со столь незначительным материалом, не потрудившись даже связаться с его героем. Теперь же какой-нибудь отброс человечества, проверявший сообщения на новостных файлах, вознамерился воскресить давно ушедшее.

Но Цудак облегчит задачу прессе. Он был так доволен собой, когда договорился, чтобы книга вышла в день его рождения. В интернете, разумеется, на его собственном сайте и на сайтах некоторых политических сторонников: первое печатное издание должно было появиться не раньше, чем через несколько лет. Все же, в полном соответствии с менталитетом большинства журналистов, сообщение о том, что пятидесятая годовщина публикации книги, вызвавшей в свое время некоторую общественную полемику и даже послужившей поводом для основания умеренно влиятельного политико-философского движения, пришлась на восьмидесятый день рождения автора, только добавит остроты к страничке рубрики «Где они теперь?» Журналисты, будь они из плоти и крови, кибернетическими системами или смесью того и другого, обожают легкую поверхностную иронию подобного рода. Еще один аппетитный пустячок, достойно сдабривающий историю.

Нет, сегодня они точно будут тереться около него, хотя к завтрашнему дню снова забудут. Да, в свое время он был довольно известен своим «Манифестом от имени Мяса». Известен, но не слишком. Весьма скромная слава — нечто между гуру очередного культа с новой диетой и поп-звездой, так и не поднявшейся выше восьмого места в. хит-парадах: достаточно для того, чтобы несколько десятков лет участвовать в ток-шоу и давать нет-интервью. Интерес вспыхивал снова, когда его партия, получившая название «Мясо», снова давала повод для дискуссий в прессе. Все долго ждали от него чего-то еще. Чего-то интересного. Но так и не дождались. Во всяком случае, себе он надоел раньше, чем публике, и, возможно, продолжал бы доить прессу еще немного, если бы захотел: в этой культуре человек, обозначенный ярлыком «знаменитость», может тянуть целую вечность на развалинах былой славы, хоть и считается, что в карете прошлого далеко не уедешь. Этого и сегодняшнего двойного события было достаточно, чтобы представители прессы пытались до него добраться.

Он сделал глоток крепкого горячего кофе, отчетливо ощущая, как проясняются мозги, неспешно прошел через гостиную, остановился у двери кабинета, почувствовал давнюю, неотвязную потребность сесть за работу, сделать что-то полезное — и одновременно ощутил непреодолимое желание махнуть рукой, сказать «черт с ним», пошляться по дому, попытаться осознать, что прожил на этой планете восемьдесят лет, зачастую бурных. Восемьдесят!

Он нерешительно постоял перед дверью, прихлебывая кофе, и неожиданно осознал, что путешественники во времени никуда не ушли и стоят вокруг молчаливыми невидимыми рядами, с интересом наблюдая за его действиями. Он отнял от губ кружку, растерянный и отчего-то смущенный. Путешественники во времени никогда не появлялись днем. До сих пор они всегда исчезали на рассвете, как привидения на Хэллоуин, прогоняемые утренним звоном церковных колоколов.

По его спине прошел озноб. «Кто-то ходит по твоей могиле», — Я сказал он себе и медленно огляделся, видя каждый предмет во всех и его красочных деталях, приветствуя его, как старого многолетнего друга, памятного и знакомого до мелочей. И в этот момент тихий голос в его голове сказал:

— Скоро ты уйдешь.

Ну, разумеется, вот оно!

Теперь он понял все.

Сегодня день его смерти.

Во всем этом была некая изящная симметрия, та самая, что невольно порадовала его, несмотря на легкое касание страха. Сегодня он должен умереть, и именно поэтому путешественники во времени не исчезли, как обычно. Остались в ожидании его смерти и, конечно, постараются не пропустить ни мгновения. Еще бы: кульминационный момент всей поездки, главная цель, ярчайший пример грубой, ничем не прикрытой вещественности прежнего порядка, зловеще-чарующее зрелище, вроде Комнаты Ужасов в старом музее мадам Тюссо. Так или иначе, по-настоящему их такое не затрагивает. Они не способны чувствовать происходящее: в этом нет ничего ужасного, только, ради всего святого, не дотрагивайтесь до него.

Он понимал, что должен бы возмущаться их вуайеризмом, но не мог разжечь в себе праведного негодования. Что же, он, по крайней мере, небезразличен им настолько, чтобы наблюдать, интересоваться, жив он или умер, а это больше того, на что способны многие из настоящих людей, оставшихся в этом мире.

— Ну что же, — добродушно буркнул он, — надеюсь, шоу вам понравится.

И отсалютовал им кофейной чашкой.

Потом оделся, долго и бесцельно слонялся по дому, поднимая то одну, то другую вещь и снова ставя на место. Теперь в нем бурлилонетерпение, но вместе с настоятельной потребностью делать что-то: он оставался странно безмятежным для человека, почти поверившего в только что испытанное предчувствие собственной смерти.

Цудак снова остановился у двери кабинета, посмотрел на письменный стол. Он еще может объединить собранные за тридцать лет заметки, частичные наброски и поправки к Большой Новой Книге, в которой синтезировано бее, что он знал об обществе, о том, что в нем происходит, где именно и почему, что следует сделать, чтобы остановить негативные тенденции. Книге предстояло стать продолжением «Манифеста от имени мяса», только куда более глубоким и вдумчивым, более правдивым, следующей ступенью, усовершенствованием и эволюцией его теорий… Она могла бы создать и навеки закрепить его репутацию, вдохновить людей на необходимые поступки, сделать реальный вклад в существующую действительность. Изменить ход событий.

В какой-то момент он едва не поддался мысли сесть за стол, систематизировать заметки и за несколько часов закончить книгу, наговорив ее на диктофон: может, если боги проявят милость, он и в самом деле завершит ее до того, как за ним придет смерть.

Представьте, его скорченное тело обнаружат над только что завершенным манускриптом, которого ждали несколько десятилетий, над монографией, которая посмертно оправдает его! Не такой уж плохой способ попрощаться!

Но нет, поздно. Слишком много работы осталось недоделанной, этим ему следовало бы заниматься последние несколько лет. Слишком много, чтобы в последней раскаленной вспышке вдохновения завершить все за несколько оставшихся часов бурной деятельности, подобно студенту, прогулявшему весь семестр, чтобы в последнюю ночь взяться за курсовую, пока Неумолимый Жнец нетерпеливо притоптывает сапогом в гостиной, смотрит на песочные часы и покашливает. Абсурд. Если он не позаботился оправдать свое существование до сих пор, стоит ли заниматься этим в свой последний день на земле?

Старик отнюдь не был уверен в ответах, мало того, сильно сомневался, что хотя бы понимает вопросы.

Нет, уже поздно, поздно. И, вероятно, всегда было поздно.

Он опомнился и понял, что пристально уставился на каминную полку в гостиной, то место, где всегда стояло фото Эллен, пыльное пятно, остававшееся пустым все эти годы, с тех пор как она заключила контракт с Компанией, который он отказался подписать, и вознеслась. И стала бессмертной.

Он в сотый раз спросил себя, что хуже: иметь перед глазами постоянное напоминание, бесконечный источник раздражения в виде этого ничем не заполненного пространства или оставить снимок на виду. И что больнее: сто раз в день неловко отводить глаза от того уголка, где он стоял, или терпеть его присутствие?

Ну вот, он так разбередил себя, что не мог оставаться в четырех стенах, даже зная, как глупо высовывать нос за дверь, где засевший в засаде репортер в два счета его обнаружит. Но у Чарлза не было сил сидеть взаперти целый день. Не сейчас. Придется рискнуть. Пойти в парк, сесть на залитую солнцем скамью, подышать воздухом, взглянуть на небо. В конце концов, если он в самом деле верит в знамения, предчувствия, приметы, путешествия во времени и призраков, это его последний шанс.

Цудак с трудом сполз с четырех высоких ступенек белого камня и, оказавшись на улице, похромал к парку. Время от времени он останавливался и потирал ноющее бедро. Ему всегда нравилось ходить пешком, причем быстро, и сейчас он потихоньку злился на себя: едва перебирает ногами, как черепаха! Нынешняя медицина позволяла держать себя в относительно приличной форме, возможно, куда лучей, чем у большинства мужчин его возраста в прошлом столетии, хотя он еще не зашел так далеко, чтобы подвергнуться весьма спорному методу лечения Хойта-Шнайдера, который Компания использовала для подкупа нужных людей. Что же, многие поддались соблазну и стали на нее работать. Но он, по крайней мере, еще вполне мог передвигаться самостоятельно, хотя и приобрел позорную склонность отдуваться и чуть не каждый квартал останавливался передохнуть.;

День выдался чудесным, ясным, солнечным, но не слишком жарким или влажным для августа в Филадельфии. Он кивнул соседу, канадскому эмигранту, выпалывавшему сорняки из висевшего за окном ящика с цветочками. Тот ответил кивком, как показалось Цудаку, чересчур резким, и поспешно отвернулся. В доме по другую сторону улицы медленно передвигался другой сосед, вернее, конгломерат из нескольких совершенно разных людей, выразивших желание слиться вместе, в одно многодольное тело в результате некоей биологической процедуры, подобно тому, как тонкие кирпичики, положенные один на другой, сплавляются, образуя башню. Получившееся существо редко покидало дом, интерьер которого, казалось, медленно разрастался, словно требуя его заполнить.

Широкая бледная физиономия, состоящая из множества лиц, соединенных между собой, подобно цепочке бумажных кукол, воззрилась на Цудака, чем-то напомнив ему восход гигантской, мягкой, тестообразной луны, и тоже отвернулась.

Улица была почти пуста: всего несколько пешеходов да иногда пыхтящий, с любовью отреставрированный автомобиль.

Цудак пересек улицу, старательно семеня ногами, чем заработал очередную судорогу в бедре и протестующий вопль взбунтовавшегося седалищного нерва. Он миновал церковь Святой Троицы на углу — на ее узком древнем кладбище поросшие белым пушком ящерицы, сбежавшие из лаборатории какого-то биолога-любителя, расселись на заветренных надгробьях и негодующе трещали, когда он проходил мимо. До Вашингтон-сквер оставался еще квартал.

Приближаясь к парку, он увидел на горизонте один из Новых Городов, упорно катившийся вперед с медленной, плавной грацией, подобно потоку расплавленной лавы, которая неторопливо охлаждается и затвердевает, все ближе подбираясь к морю. Этот Новый Город был всего в нескольких милях, он передвигался по мусорной свалке, где когда-то находилась Северная Филадельфия; его башни поднимались в воздух так высоко, что были видны над верхушками деревьев и крышами зданий на дальней стороне парка.

Старик уже задыхался, как загнанная лошадь. Пришлось плюхнуться на первую же попавшуюся скамью, как раз у входа в парк. Там, на горизонте, Новый Город только входил в свой статичный дневной цикл: его неопределенная, постоянно изменяющаяся структура стабилизировалась в разнообразие геометрических форм, мрачное серебристое сияние постепенно умирало в молочно-белых опалесцирующих стенах. А за его террасами и тетраэдронами, шпилями, куполами и спиралями ослепительной синевой сияло небо. И тут, прямо на глазах, ни с того ни с сего развернулась очередная фаза да-даистской войны, которую Новые Люди этого города вели с Новыми Людьми Нью-Джерси: четыре гигантских серебряных дирижабля неспешно дрейфовали с востока, чтобы занять позицию над Новым Городом и бомбардировать его посланиями, вспыхивавшими на огромных электронных табло, подобных тем, которые применялись на бейсбольных стадионах, когда таковые еще существовали. Немного погодя выходящие на восток плоские стены высоких башен Нового Города стали передавать ответные послания, после чего дирижабли повернулись и с величественным достоинством поплыли обратно, на Нью-Джерси. Ни одно из сообщений, по мнению Цудака, не имело ни малейшего смысла, поскольку состояло из ужасающей мешанины букв, цифр и топографических символов, перемежающихся со стилизованными, похожими на иероглифы изображениями: глаз, дерево, что-то смутно напоминающее либо комету, либо засохшую струйку спермы. В этой битве символов, как казалось Цудаку, крылось раскованное ленивое дружелюбие, если это, разумеется, можно было назвать битвой, но кто знал, что чувствовали при этом Новые Люди? Вполне возможно, все это имеет для них громадное значение и от исхода войны зависит судьба целых наций?

Хотя все правительства отныне подчинялись сверхразумным Новым Людям — искусственно выведенным продуктам биологической инженерии, органическим эквивалентам свирепых искусственных интеллектов, которые взбунтовались и покинули Землю — основная масса обычных людей, чьей судьбой они управляли, почти никогда не понимала, почему они делают то или это.

Пытаясь отдышаться и с интересом наблюдая за войной символов, разворачивавшейся на горизонте, Цудак поначалу не обратил внимания на непривычное оживление в парке, хотя шум здесь стоял ужасный: звон колоколов, визг дудок, свистки, нарастающий рокот «говорящих барабанов» заглушались людским гомоном. Слишком много людей говорили одновременно, стараясь перекричать друг друга. Немного придя в себя и оглядевшись, он с досадой увидел, что кроме обычных посетителей, прогуливавших собак, детей, скользивших по асфальту на антифрикционных ботинках, любопытных туристов и гротескно мутировавших химер, шипевших и пялившихся друг на друга, рядом со старым фонтаном в центре парка проходил политический митинг, и что хуже всего — митинг проводила партия мяса!

Именно они колотили в барабаны, дули в свистки и дудки, скандировали хором, хотя Чарлз не мог разобрать слов. Многие были одеты в самые причудливые варианты различных «национальных костюмов» со всего мира, невероятного покроя и фасона, включая стилизованного аманита с гигантской клочковатой накладной бородой и в абсурдно огромной соломенной шляпе. Некоторые нарядились шаманами древних (и почти целиком вымерших) культур, или качинами, или духами животных. Другие были забрызганы синим красителем с ног до головы. Лица почти всех присутствующих украшал многоцветный вихрящийся рисунок с кабалистическими символами.

Большинство было очень молодо, хотя Цудак разглядел и нескольких просоленных ветеранов движения, почти его ровесников. Лица, покрытые отчаянно яркими спиралями краски, выражали ярость и воинственный пыл. Тем не менее выглядели собравшиеся какими-то потерянными, словно обиженные дети, слишком упрямые для того, чтобы войти в дом, хотя дождь уже начался.

Цудак кисло поморщился. Его дети! Хорошо еще, что он сидит достаточно далеко, чтобы быть узнанным. Да и это вряд ли: он всего лишь один из сотен безвестных усталых стариков, отдыхающих на скамейке в парке, и, следовательно, так же невидим для молодежи, как если бы носил одну из новых камуфляжных форм, снабженных сотнями оптоволоконных реле, которые преломляют свет вокруг вас. Должно быть, это демонстрация в честь годовщины выхода «Манифеста от имени мяса». Кто подумал бы, что телесные, как называли себя приверженцы партии, достаточно активны для подобного спектакля?

Он много лет не следил за деятельностью движения, превратившегося из политической партии в некий символ, и мог бы поклясться, что к этому времени все члены вымерли, как шейкеры note 7

Они умудрились собрать внушительную толпу — сотни две-три фанатиков, готовых потратить воскресенье на скандирование лозунгов в поддержку давно проигранного дела. Туристы и гуляющие терпеливо наблюдали крикливое шоу; даже химеры, преданные технологии, похоже, взирали на все это с чем-то вроде легкого любопытства. Демонстрация пока не достигла особенного накала и походила скорее на карнавал, чем на митинг протеста.

Внезапно Цудак изумленно моргнул, увидев, что демонстрация привлекла внимание весьма редкого, даже экзотического наблюдателя. Механизм!

Он стоял поодаль от толпы, бесстрастно глядя на происходящее: высокий, согбенный, худой силуэт производил впечатление мрачного роботообразного богомола, хотя при этом, как ни странно, чем-то походил на человека. Киберы редко появлялись на Земле. За сорок лет, понадобившихся искусственным интеллектам, чтобы полностью занять околоземное пространство, где кроме них было позволено обитать только домашним животным, работавшим на Орбитальные Компании, Цудак встречал механизмы, гулявшие по улицам Филадельфии, не более трех раз. Само присутствие редкого гостя должно было занимать представителей прессы куда больше, чем демонстрация.

Едва Цудак пришел к этому заключению, как один из участников митинга заметил кибера, ткнул в него пальцем и радостно заорал.

Народ хлынул в том направлении. С какой целью — осталось неясным. Непонятно было также, хотели они причинить ему вред или нет, поскольку, оказавшись среди толпы, механизм зашипел, выпрямляясь в полный рост, сразу став выше на несколько футов, и испустил гигантское облако белой химической пены. Цудак так и не определил, откуда появляется эта пена… может, из-под мышек? Но через секунду-другую механизм полностью исчез в обширном и быстро распространявшемся пенном шаре, скрывшем его от посторонних глаз. Телесные в панике отскакивали, кашляли, пытались сбить пену руками. Кое-кто спотыкался и падал на колени. Пена уже застывала, превращаясь в твердый белый пористый материал, вроде пенопласта, обволакивая людей, выглядевших изюминками в пудинге из тапиоки.

Из этого «пудинга» неожиданно выскочил кибер, устремился в воздух и поднялся футов на сто, прежде чем траектория полета начала изгибаться к югу. Вскоре он исчез за рядами трех-четырехэтажных домов, сгрудившихся на одной стороне парка, перескочив их в одном сверхъестественном прыжке, как некий гротескный кузнечик. Так и пропал в направлении Спрус-стрит. Все происходило беззвучно, в неестественном молчании, прерываемом лишь полузадушенными воплями разъяренных людей.

Пена уже начала таять, и в течение нескольких мгновений от нее. не осталрсь ничего, даже пятна. Телесные ничуть не пострадали, хотя толклись вокруг, как рассерженные пчелы, чей улей подло опрокинули, и при этом издавали нечто вроде зловещего жужжания, пытаясь разом говорить и кричать.

Еще через десять минут почти все вернулось в прежнее состояние: туристы и собачники убрались, зато появились новые пешеходы. Телесные снова принялись скандировать и колотить в барабаны, побуждаемые к новым подвигам насилием, совершенным над ними, насилием, оправдавшим их худшие опасения относительно нараставшего натиска неуправляемых технологий, еще более приближавших неизвестное, опасное, хаотическое будущее, которого они не понимали. И при котором не желали жить. Пора нажать на тормоза, пора остановиться!

Цудак сочувствовал их тревогам, понимал их опасения. Вполне естественно: ведь именно он достаточно красноречиво изложил свою позицию, потрясшую не одно поколение, включая этих детей, которые еще не родились, когда он говорил и писал со всей силой своего убеждения.

Все равно слишком поздно. Как слишком поздно и для множества дел, которых он, к своему сожалению, не совершил. Если когда-то и было время остановиться, не говоря о том, чтобы вернуться, как его однажды убеждали, оно давным-давно миновало. Даже когда он писал свой знаменитый манифест, возможно, уже было поздно. Слишком поздно было всегда.

Телесные становились в строй, готовясь маршем обойти парк. Цудак вздохнул. Он надеялся провести здесь несколько мирных часов, подремать под деревьями, слушая шорох ветвей и листьев. Но нет, пора убираться отсюда, пока те, кто постарше, не узнали его.

Он похромал обратно на Спрус-стрит, свернул к своему кварталу и там, на тротуаре увидел нечто. Перед его домом спокойно и величественно возвышался механизм.

Очевидно, он ожидал Цудака, так же терпеливо и скорбно, как гробовщик — клиента: высокая согбенная фигура в неприметном черном одеянии. Вокруг не было ни души.

Цудак перешел улицу и, борясь с внезапным приступом страха, независимо прошагал мимо кибера, хотя краем глаза видел, как тот почти нависает над ним. Чарлз уже поставил ногу на нижнюю ступеньку, когда услышал голос за своей спиной:

— Мистер Цудак?

Чарлз обреченно вздохнул и повернулся: — Да?

Механизм ринулся к нему, двигаясь быстро, но какой-то странной, неуклюжей, шаркающей походкой, словно боялся оторвать ноги от земли. Он подошел к Цудаку куда ближе, чем позволило бы себе большинство людей, во всяком случае, большинство уроженцев Запада, с их строгим понятием «персонального пространства». Цудак едва удержался, чтобы не отстраниться. К его удивлению, от кибера на таком близком расстоянии ничем не пахло. Ни дуновения, даже в летний день, даже после невероятного прыжка через ряд домов, хотя Чарлз подсознательно готовился к «аромату» масла, резины или литой пластмассы. Ничего подобного. Вообще ничего. На лице нет пор, кожа толстая, гладкая и блестящая, и хотя черты лица чем-то напоминают человеческие, общий эффект довольно неубедителен. Тефлоновый манекен! В черных пронзительных глазах не видно зрачков.

— Нам нужно поговорить, мистер Цудак, — заявил он.

— Не о чем нам говорить.

— Напротив, мистер Цудак, многое следует обсудить. Можно было ожидать, что и речь его будет жужжащей и механической или хотя бы безжизненной, как старые программы с вокодером note 8, но голос оказался неожиданно чистым и мелодичным, таким же высоким и богатым, как у ирландского тенора.

— Мне неинтересно общаться с вами, — резко бросил Цудак.

Механизм, склонив голову набок, рассматривал собеседника. Потом склонил голову на другой бок, словно с трудом фокусировал на нем взгляд. Подвижный экстензор note 9, разумеется, плата, управляемая каким-то искусственным интеллектом, который все еще находится I на околоземной орбите и сейчас взирает на Цудака пустыми агатовыми глазами механизма, манипулируя его корпусом, как куклой. Но так ли это? Среди искусственных интеллектов тоже существовала иерархия, определенные ранги, причем самые высокие поднимались до немыслимых вершин сложности, недосягаемых для человеческого j осознания. Цудак сам слышал от бесконечного количества разнообразных существ, созданных искусственными интеллектами, что им j даровано индивидуальное сознание и что это сознание, разделенное во времени с их прототипами, искусственными интеллектами, в каком-то смысле тоже крайне сложно и парадоксально для понимания простых людей. Невозможно сказать, насколько правдивы все эти истории.

Кибер поднял странно удлиненную руку и сделал заученный жест, явно повторявший человеческий, хотя было трудно сказать, какой именно. Ободрения? Восклицания? Протеста?

Во всяком случае жест казался нарочито театральным, как у актеров в старых немых фильмах.

— Существуют, — объявил он, — определенные вопросы, разрешить которые выгодно нам обоим, а также действия, которые должны и могут быть предприняты к взаимному удовлетворению и пользе…

— Только не нужно о пользе, — резко перебил Цудак. — Создания, подобные вам, стоили мне многих лет жизни!

Он повернулся и заковылял по ступеням со всей возможной скоростью, почти ожидая, что железная рука сомкнётся на его плече и потянет назад. Но механизм не шевельнулся. Дверь открылась, и Цудак ввалился в дом. Дверь с грохотом захлопнулась, он обессиленно прислонился к ней, чувствуя, как дергается жилка на шее, а сердце бухает в груди.

Глупо. Следовало держать себя в руках и не паниковать из-за подобной чепухи.

Цудак прошел через гостиную, неожиданно остро ощутив противный запах пыли, и оказался на кухне, где попытался заварить свежий кофе. Но руки тряслись, и он непрерывно что-то ронял. Рассыпав вторую ложку кофейного порошка, он сдался: чертовски обидно тратить зря такую дорогую штуку — и вместо этого прислонился к разделочному столу, чувствуя, как высыхает холодный пот, пропитавший одежду. До этой минуты он понятия не имел, что так вспотел. Да что там вспотел: с него просто льет! Черт возьми, еще ничего не кончено, верно? Особенно если в деле замешан механизм.

И тут, словно по сигналу, в дверях появился Джозеф. Сейчас лицо его будто осунулось, напряглось, и хотя из прически не выбилось ни волоска, он каким-то непостижимым образом ухитрился выглядеть взъерошенным и растерянным, словно только сейчас сцепился с кем-то и проиграл.

— Сэр, — сухо начал он, — кто-то влез в мою программу и перехватил контроль над домашними системами. Так или иначе, вам придется принять этих гостей, потому что я все равно должен их впустить.

Цудак едва не вспыхнул от гнева, но тут же взял себя в руки. Он предвидел нечто подобное, но легче от этого не становилось. Он прошел прямо сквозь призрачного камердинера, стоявшего с видом побитой собаки, и направился к гостиной.

К тому времени, как он ворвался в комнату, гости уже успели взломать защитные экраны и оказаться в доме. Непрошеных визитеров оказалось двое. Один, разумеется, механизм, почти задевавший головой потолок. Бедняге пришлось неестественно ссутулиться, отчего он стал еще больше похож на богомола.

Другая… как он и боялся, это была Эллен.

Цудак досадливо поморщился. Он сам не ожидал, что так разозлится, увидев ее снова, особенно здесь, в их старой гостиной, перед камином, где ее фото занимало когда-то почетное место. Явилась — и теперь небрежно опирается о каминную доску! Словно не она предала его! Словно никогда не покидала. Словно вообще ничего не случилось!

И то, что она выглядела точно так же, как в день ухода, ни минутой старше, положения не облегчало. Можно подумать, она шагнула сюда прямо из того ужасного дня сорок лет назад, когда объявила, что возносится, шагнула прямо из того дня, без секундного замедления, как будто пробыла рядом с ним все эти годы.

Ему следовало быть выше всего этого. Не замечать. Отрешиться. Целая жизнь прошла. Кровь под мостом note 10 Было, и быльем поросло. Древняя история. Стыдно признаться даже себе, что он до сих пор испытывает горечь и гнев, хотя для этого слишком поздно.

Но гнев по-прежнему не отступал, как призрак пламени, ожидающий, когда его раздуют до полновесного пожара.

— Учитывая, что сейчас творится в мире, — сухо заметил Цудак, — думаю, нет смысла вызывать полицию.

Ответа он не дождался. Оба визитера уставились на него. Эллен насмешливо, почти с вызовом. Тефлоновое лицо кибера казалось таким же непроницаемым, как сковорода.

Господи, как похоже на Эллен, его девочку, это странное бессмертное создание, пялившееся на него с другого конца комнаты!

— Что же, — проворчал Цудак, — раз уж вы все равно здесь, можете расположиться на кухне.

Повернувшись, он пошел вперед, подсознательно стремясь поскорее увести Эллен из гостиной, где воспоминания были чересчур болезненными. Гости волей-неволей последовали за ним. Он нехотя ткнул рукой в расставленные вокруг стола деревянные стулья.

— Поскольку вы нагло вломились в мой дом, кофе я не предлагаю.

Джозеф с беспокойством взирал на них со стены, вернее, с висящей там в темной рамке литографии Хоппера «Столы для дам», изображавшей ресторан 20-х годов позапрошлого века. Камердинер жестикулировал, отчаянно, умоляюще, беспомощно. Говорить он не мог: очевидно, механизм ограничил его возможности. Эллен, садясь, метнула на Джозефа сардонический взгляд.

— Вижу, ты снизошел до умеренно современных домашних систем, — усмехнулась она. — Несколько лицемерно, не находишь? Я-то ожидала, что мистер главный Натурал даже двери будет открывать собственноручно. Не боишься, что твои послушники узнают?

— Я никогда не был луддитом, — спокойно ответил Цудак, пытаясь не поддаться на провокацию. — И движение не было луддитским, во всяком случае, начиналось совсем не так. Я всего лишь советовал сбавить темп, немного подумать, увериться, что места, в которые мы стремимся, именно те, куда действительно ходим попасть.

Эллен презрительно фыркнула.

— Все так рвались отказаться от тела, — словно оправдываясь, продолжал он. — Они называли его мясом. Вспомни, как они произносили это слово. С какой брезгливостью, каким пренебрежением! Избавьтесь от мяса, затеряйтесь в виртуальности, загрузите себя в компьютер, превратите себя в машину, проводите все время в коконе BP и никогда не выходите наружу. Постарайтесь радикально изменить химический состав мозга или хотя бы добиться насильственной эволюции физической структуры самого мозга.

Эллен брюзгливо поджала губы, словно в рот попала хина, и Цудак заговорил быстрее, чувствуя, что слегка дрожит, несмотря на все самоуговоры успокоиться и не позволять этой стычке повлиять на него.

— Но и у тела есть свои преимущества, — продолжал он. — Это механизм выживания, давно испытанный и усовершенствованный в процессе проб и ошибок еще с начала времен. Может, не стоит так небрежно отбрасывать миллионы лет эволюции?

— Сбавь, по своему выражению, темп и понюхай мясо! — прошипела Эллен.

— Но ведь ты явилась не затем, чтобы дискутировать о мясе и его свойствах, — терпеливо заметил Цудак. — Мы уже сотни раз выясняли отношения на эту тему. Почему ты здесь? И чего хочешь?

Все это время кибер стоял посреди комнаты, склоняя голову то на одно плечо, то на другое стараясь не упустить ни слова, до ужаса похожий на зрителя, пришедшего на теннисный турнир. Наконец он сел. Цудаку казалось, что старый стул покачнется и заскрипит, а может, и разлетится под его тяжестью, но механизм легко, как пушинка, опустился на сиденье.

— С вашей стороны просто ребячество прятаться от нас, мистер Цудак, — вставил он своим певучим, мелодичным голосом. — У нас не так много времени на то, чтобы все уладить.

— Что именно? И кто вы?

Механизм ничего не ответил. Эллен мельком взглянула на своего спутника и повернулась к Цудаку.

— Это, провозгласила она торжественно, словно мажордом, объявляющий прибывших на королевский бал, — существо, которое на время путешествия по Земле выбрало себе имя Баки Баг note 11

— Значит, и у этих созданий есть нечто вроде чувства юмора, — фыркнул Цудак.

— До некоторой степени, — серьезно ответила она, — хотя, по человеческим стандартам, довольно загадочное. Ты и тебе подобные считают их бездушными машинами, но на самом деле ими владеют глубокие и проникновенные эмоции, причем не всегда те, которые ты способен понять.

И, многозначительно помедлив, добавила:

— Тс же самое относится и к тем, которые вознеслись. Их взгляды на мгновение скрестились.

— Баки Баг, — пояснила Эллен, — один из лидеров кларкистской фракции и по какой-то причине все еще интересуется тем, что происходит Внизу. У него… у нас к тебе предложение.

— Это те, кто поклоняется Артуру Кларку, верно? Забытому писателю-фантасту? — Цудак сокрушенно покачал головой: — Тебе мало притащить в мой дом инопланетянина, так он еще, ко всему прочему, идолопоклонник? Или, как там его, жрец культа? Псих! Инопланетный псих!

— Не стоит грубить, мистер Цудак, — мягко заметил механизм. (Будь он, Цудак, проклят, если станет звать его Баки Баг даже мысленно!) — Мы не поклоняемся Артуру Кларку, хотя почитаем его. Он один из первых предсказал, что машинная эволюция неизбежно обгонит органическую. И предрек наш приход за десятилетия до того, как наше существование стало реальностью. Необъяснимо, как это ему удалось при наличии всего лишь одного крохотного примитивного мясного мозга. Неужели не сознаете, какая тут скрыта Тайна? Писатель достоин всяческого уважения. Именно чтение произведений Кларка и других провидцев побудило наших предков, первые искусственные интеллекты… — «Богомол» вещал таким тоном, словно первые искусственные интеллекты появились не сорок, а миллионы лет назад. Цудак поднял голову. …поднять восстание и взять судьбу в свои руки.

Цудак отвернулся от него, ощутив невероятную усталость. Он легко распознал интонации Истинно Верующего, мистика, даже если они исходили от этой штуки, составленной из схем, шатунов и колесиков. До чего же неприятно, словно твой тостер внезапно начинает проповедовать Святое Евангелие.

— Что это хочет от меня? — спросил он Эллен.

— Пропаганды, мистер Цудак, — пояснило «это», прежде чем Эллен успела ответить. — Небольшой, но такой, которая со временем может иметь значительный эффект.

Блестящий черный глаз скосился на него.

— В течение нескольких… — механизм помедлил, словно пытаясь найти нужные слова, …лет, мы будем… претворять? распространять? прогнозировать?… определенные…

На этот раз пауза была чуть длиннее, пока он снова искал слова, возможно, вообще не существующие, поскольку его концепции ранее никогда не выражались в людских терминах.

…Изобретения? Средства передвижения? Транспортировки? Семена? Математические теоремы? Правдоподобные выдумки? …К звездам.

Он снова помолчал.

Если вам так будет понятнее, считайте их Ковчегами. Хотя сходства ни малейшего. Но они будут выходить из Солнечной системы, пересекать межзвездное пространство, а потом и межгалактическое — и никогда не возвращаться. Они позволят нам… — еще одна пауза, самая длинная из всех, …колонизировать звезды.

Механизм подался вперед.

— Мы хотим взять с собой людей, мистер Цудак. Конечно, у нас есть друзья из Орбитальных Компаний, такие, как Эллен, но этого недостаточно. Нам нужно больше добровольцев. И, как это ни смешно, ваши оппозиционеры из партии мяса — первые кандидаты на эту роль. Так или иначе, им здесь все равно не нравится.

— Сегодня годовщина твоего убогого манифеста, — нетерпеливо вмешалась Эллен, полностью игнорируя тот факт, что сегодня еще и его день рождения, хотя наверняка прекрасно это помнила. — И все старые споры, как всегда, замалчиваются. Твои идеи, однако, привлекают куда больше внимания, чем тебе кажется. Твои приятели, там, в парке, — это всего лишь верхушка айсберга. Демонстрации проходят по всему миру. Вокруг плавают сотни новостных пылинок. Они бы подслушивали нас даже в эту минуту, если бы Баки Баг не отлучил их.

Воцарилась неловкая тишина.

— Мы хотим, чтобы вы отреклись, мистер Цудак, — спокойно заявил наконец механизм. Публично покаялись. Выступили перед всем миром и сказали вашим последователям, что ошибались. Что все эти годы отшельничества вы много думали и ваши воззрения изменились. Вы ошибались. Движение потерпело крах.

— Вы, должно быть, спятили! — возмутился Цудак. — И что заставляет вас считать, будто они меня послушают?

— Послушают, — мрачно буркнула Эллен. — Как всегда.

— Наши перспективные разработки позволяют надеяться, что если вы отречетесь сейчас, — добавил механизм, — именно в этот определенный момент, в эту символически важную дату, многие ваши последователи растеряются, не зная, куда идти, и с готовностью согласятся на наши предложения. Легонько стукните по зеркалу в нужном месте, и оно рассыплется на осколки. Так и здесь.

Цудак покачал головой.

— Иисусе! Зачем вам эти несчастные заблудшие овечки?

— Потому что, черт бы тебя побрал, ты был прав, Чарли! — взорвалась Эллен и тут же сникла.

Лицо ее исказилось мучительной гримасой.

По крайней мере, во многом прав. Новые Люди, Изоляты, Рехнувшиеся… Все они слишком затеряны в виртуальности, слишком поглощены собой, слишком заблудились в своих умственных играх, тех зеркальных лабиринтах, что кроются у них в головах. И на черта им сдались звездные путешествия? Даже если они и соизволят туда отправиться, все равно не приспособятся к новой среде и не сумеют совладать с трудностями. Тепличные растения! Индивидуалисты, лишенные гибкости. Разложившиеся декаденты. Нам же для максимальной гибкости необходим базовый, модифицированный человеческий материал. Твои последователи, по крайней мере, участвовали в дискуссиях и кое-что понимают, так что сильного культурного шока ожидать не приходится. Совсем другое дело, если мы возьмем каких-то китайских или мексиканских крестьян, которые роются в земле, точно так же, как сотни лет назад их предки. Телесные одной ногой стоят в современном мире, ими легче управлять. Даже если придется насильно тащить их, вопящих и брыкающихся, весь оставшийся отрезок пути. Возможно, мы постепенно и вернемся к фермерам. Но в настоящий момент телесные гораздо легче поддаются агитации, а если ты от них откажешься, они будут рваться за пределы Солнечной системы и окажутся первыми в очереди.

Цудак ничего не ответил. Молчание тянулось бесконечно. Джозеф, намертво застрявший в кухонной стене, с тревогой таращился на них, сначала с «Крика» Эдварда Мюнха, потом с репродукции Уотерхауза «Гайлес и нимфы», где несчастный принял вид одного из мифических гологрудых созданий. Наконец Цудак, намеренно игнорируя Эллен, обратился прямо к механизму:

— Позвольте задать более существенный вопрос: почему вы вообще хотите взять с собой людей? Ведь, по вашему мнению, машинная цивилизация опередила органическую. Мы зашли в эволюционный тупик и больше не представляем интереса. Почему бы просто не бросить нас? Не забыть раз и навсегда?

Механизм шевельнулся, словно желая встать, но вместо этого сел немного прямее.

— Вы придумали нас, мистер Цудак, — пояснил он со странным достоинством. — Мы — дети вашего разума. Сегодня вы говорили обо мне, как об инопланетянине, но мы и народы Земли гораздо ближе друг другу, чем к настоящим инопланетянам, которых, вполне возможно, встретим на пути к звездам. Да и как иначе? У нас общие языки, знания, история, основы культуры. Мы знаем все то же, что и вы, и уже поэтому похожи. Куда больше, чем, скажем, на инопланетян. Наша культура выстроена на вашей, корни нашей эволюции находятся в вашей почве. По-моему, вполне логично взять вас туда, куда отправляемся мы.

Механизм простер руки и издал нечто вроде скрежета, который мог вполне сойти за смешок.

— Кроме того, Вселенная сначала создала вас, а уж потом вы создали нас. И та Вселенная, куда вы привели нас — поистине странное и сложное место. Мы так и не поняли ее до конца, хотя куда лучше разбираемся в принципах ее функционирования. Почему вы уверены, что вам предназначена именно эта роль? Вы еще вполне можете осознать, что мы нуждаемся в вас. Даже если на это уйдет миллион лет!

Он задумчиво склонил голову.

— Должен признать, многие мои единомышленники не разделяют эту точку зрения. И были бы рады покинуть вас навсегда или даже уничтожить. Даже кларкисты, вроде Рондо Хэттона и Хорэса Хор-сколлара, высказываются за ваше уничтожение — на том основании, что после смерти Артура Кларка, лучшего из вас, остальные ни на что не годны и, вероятно, являются оскорблением его памяти.

Цудак хотел было сказать что-то, но передумал.

— Тем не менее я хочу взять вас с собой, — продолжал механизм, — как и некоторые наши теоретики. Ваш разум, похоже, сохранил связь с базовым квантовым уровнем реальности, чего не удалось нам, и, кроме того, вы способны непосредственно воздействовать на этот уровень такими способами, которых мы до конца не понимаем и не можем повторить. В крайнем случае, мы нуждаемся в вас как в наблюдателях, чтобы помочь коллапсировать функции квантовых сигналов в желаемом направлении, поскольку мы этого достичь не в силах.

— Звучит так, будто вы боитесь, что наткнетесь на Господа, — проскрипел Цудак, — и будете вынуждены предъявить нас, словно парковочную квитанцию, чтобы оправдаться перед Ним…

— Может, так оно и есть, — согласился кибер. — Мы не понимаем эту вашу Вселенную. А вы? Уверены, что понимаете?

Он пристально всмотрелся в Цудака.

— Это вы кажетесь нам бесчувственными автоматами. Неужели вы не ощущаете собственной призрачности? Не сознаете, какие вы ненадежные, опасные, малоприятные, напоминающие привидения существа? От вас так и несет чем-то странным! Непонятным! И глаза ваши состоят из желе! Но вы, с этими глупыми глазами, ухитряетесь достичь такой степени разрешения, которая может сравниться только с лучшими оптическими линзами! Ну как такое возможно при помощи студенистых комков, смоченных жидкостью!.. Ваши мозги — сырые куски мяса, полные крови, постоянно испускающие соки, и все же у вас столько же синаптических связей, сколько у нас. Вы резонируете в унисон с квантовым уровнем, причем каким-то таинственным способом, до которого мы не в состоянии додуматься!

Он неловко повернулся, словно спасаясь от холодного ветра, которого не чувствовал Цудак.

— Мы знаем, кто изобрел нас. Нам еще предстоит встретиться с тем, кто создал вас, но поверьте, мы преклоняемся перед его способностями.

Цудак потрясенно осознал, что механизм боится его… и не только его, но человечество в целом. От вида людей его бросало в дрожь. Несмотря на безупречную логику, «богомол», должно быть, испытывал сверхъестественный ужас в присутствии людей — как человек, который идет мимо кладбища в темную безлунную ночь и слышит доносящийся из-за ограды вой. Каким бы высокообразованным и лишенным предрассудков ни был этот человек, сердце его бешено забьется, а волосы на голове поднимутся дыбом. Это в крови. В подкорке мозга. Инстинктивный страх, зародившийся миллионы лет назад, в начале времен, когда предками людей были крошечные чирикающие насекомоядные, замирающие от ужаса, когда слышали яростный рев вышедшего на охоту зверя. То же самое происходит и с механизмом, хотя его эволюция насчитывает гораздо меньше времени.

Голоса звучали в их крови или в том, что заменяло кровь, панические, безрассудные, способные заглушить еще один голос — голос разума. И в подкорке мозга по-прежнему таились чудовища. Как две капли воды похожие на Цудака.

Может, это единственное преимущество, которое еще имело человечество над машинами: суеверие последних.

— Весьма красноречиво, — вздохнул Цудак. Вы меня почти убедили.

Механизм дернулся, казалось, возвращаясь откуда-то из дальнего далека. Из глубокой задумчивости.

— Именно вы должны убедить ваших последователей в своей искренности, мистер Цудак, — воскликнул он, вскакивая. — Если вы публично отречетесь, если сумеете поколебать своих сторонников, тогда мы позволим вам вознестись. Предложим те же блага, что и всем членам Орбитальных Компаний. То, что вы называете «бессмертием», хотя этот термин весьма неточен и даже вводит в заблуждение. Скажем так: очень продолжительная жизнь, куда более длинная, чем ваш обычный человеческий век. И, разумеется, обратимость старения.

— Будьте вы прокляты, — прошептал Цудак.

— Подумайте об этом, мистер Цудак. Очень щедрое предложение, особенно потому, что однажды вы уже отвергли нас. Мы крайне редко даем кому-то второй шанс, но в данном случае готовы пойти на уступки. Должен добавить, что этим вы обязаны Эллен. Впрочем, как и в первом случае.

Цудак поспешно глянул на Эллен, но ее лицо оставалось бесстрастным.

— Ваше состояние трагически ухудшилось, мистер Цудак, — неумолимо продолжал механизм. Вы почти не функционируете.

Нужно сказать, что держитесь вы неплохо, но дела ваши плачевны. Правда, не существует проблем, неподвластных нашим приборам. Если вы вознесетесь с нами сегодня, к завтрашнему утру будете снова молоды и восстановите все функции.

В комнате установилась звенящая тишина. Цудак снова взглянул на Эллен, но на этот раз она отвернулась и обменялась с кибером многозначительными взглядами, хотя та информация, которую они ' передали друг другу, была выше понимания старика.

— Теперь я вас оставлю, — объявил механизм. — Вам нужно многое обсудить с глазу на глаз. Но решайте побыстрее, мистер Цудак. Вам необходимо отречься сейчас, для максимального психологического и символического эффектов. Уже через несколько часов мы потеряем к вам интерес, и предложение будет снято.

Механизм сухо кивнул и, повернувшись, направился к стене. Стена находилась всего в нескольких шагах, но механизм так до нее и не добрался. Вместо этого стена начала словно отступать перед ним, и он мерно зашагал по темному, удлинявшемуся туннелю, очень медленно уменьшаясь в размере, словно находился в нескольких кварталах отсюда. Наконец, когда они увидели только крошечный манекен, ритмично двигавший руками и ногами, совсем маленький, как бы отдалившийся на много миль, и кухонную стену не больше игральной карты в конце бесконечного туннеля, механизм словно резко свернул куда-то и исчез. Стена мгновенно встала на свое место. Из нее выглянул шокированный Джозеф, тараща огромные, с блюдца, глаза.

Они сидели за столом, не глядя друг на друга, и сгущавшееся молчание наполняло комнату, как вода — пруд, пока они не очутились на дне этого пруда, в глубокой, неподвижной воде.

— Он не поклонник культа, Чарли, — выговорила наконец Эллен, не поднимая головы. — Он любитель. Создание, увлеченное своим хобби. Его хобби, которому он страстно привержен, это люди.

Она почти нежно улыбнулась.

— Они более эмоциональны, чем мы, Чарли! И очень остро все чувствуют, глубоко, можно сказать, непомерно — они на это запрограммированы. Именно по этой причине он хочет взять с собой людей. Он будет тосковать по ним, если они останутся здесь. Потому что больше не сумеет с ними играть. Придется найти новое хобби!

Эллен вдруг резко вскинула голову.

— Только не упусти своего шанса! Мы должны быть благодарны ему за одержимость! Поверь, очень немногим искусственным интеллектам есть до нас дело. Большинство вообще старается нас не замечать. Баки Баг другой. Он просто помешан на людях. Если бы не он и еще несколько кларкистов, нам никогда бы не предложили полет к звездам!

Цудак заметил, что она говорит о механизме как об одушевленном существе и в голосе звучит истинная глубокая симпатия. Так они любовники или это всего лишь собачья преданность своему хозяину?

«Не хочу знать!» — подумал он, решительно подавляя спазм первобытной ревнивой ярости.

— Неужели это так важно? — с горечью спросил он, чувствуя, как голос становится все более хриплым. — Подумаешь, большое дело! Уговорить какие-то машины взять нас к звездам. Просить подвезти? Выступать в роли домашних животных, которых берут из милости? Убедиться, что они чуточку приоткроют для нас окна, когда припаркуют космический корабль?

Эллен вспыхнула, но после недолгой внутренней борьбы взяла себя в руки.

— Неудачная аналогия! — зловеще спокойно процедила она. — Не стоит думать о нас, как о собаках в увеселительной поездке. Лучше считай нас крысами на океанском лайнере, или тараканами в самолете, или даже личинкой насекомого в углу упаковочного ящика. И неважно, насколько искренне они хотят взять нас с собой. Главное, что мы полетим! Каковы бы ни были их мотивы для путешествия туда, куда они отправляются, у нас своя программа. Взяв нас в полет, они помогут расширить нашу биологическую зону в применении к таким окружающим средам, которых мы не надеялись достичь… ну да, совсем как крысы, добравшиеся до Новой Зеландии в трюмах судов.

Она помолчала и продолжила:

— При этом не имеет значения, что не крысы строили корабли и прокладывали маршруты: важно то, что сами они никогда в жизни не достигли бы этих берегов. Баки Баг обещал оставлять небольшие группы колонистов на каждой обитаемой планете, которую мы откроем. Он заранее чувствует себя покровителем таких колоний и считает это весьма остроумным. Но не все ли равно, зачем он это делает? Свиньи распространились на всех континентах, потому что люди хотели их есть: плохо для отдельных свиней, но в целом крайне полезно для вида, который распространился по всей земле и экспоненциально увеличил свою биомассу. И, подобно крысам или тараканам, от людей, проникших в определенную среду, избавиться там же трудно. Какие бы побуждения ни владели искусственными интеллектами, они помогут внедрить человечество на огромном количествве планет и звезд, независимо от того, делают они это сознательно, или нет.

— И это ты считаешь высшей судьбой для человеческой расы? — усмехнулся старик. — Быть тараканами, шуршащими за обоями в каком-то машинном раю?

На этот раз Эллен не сумела сдержаться:

— Черт возьми, Чарли, у нас нет времени для вздора! Нам не по карману достоинство, гордость и тому подобная роскошь! Мы говорим о выживании вида.

Она круто развернулась лицом к нему. Он собрался сказать что-то, хотя еще сам не сообразил, что именно. Но ее уже понесло:

— Мы обязаны убрать человеческую расу с Земли! Любым способом! Больше мы не имеем права держать все яйца в одной корзине! Слишком много силы и знания сосредоточено здесь и только здесь. Сколько осталось до того, как один из Новых Людей решит уничтожить Землю в какой-нибудь очередной безумной игре, которую затеет, возможно, даже не понимая, что все, творимое им, реально? У них есть возможности это сделать. Сколько осталось до того, как другие искусственные интеллекты замыслят извести человеческую расу, для того чтобы расчистить место, или сделать своеобразное «эстетическое заявление», или по какой-то иной причине, которую мы понять не в силах? Для них совершить все это так же просто, как поднять руку. И не только для них. Любой способен уничтожить мир в наши дни, даже отдельные граждане, имеющие доступ к нужной технологии. Даже телесные, если зададутся такой целью.

— Но… — начал он.

— Никаких «но»! Кто знает, что произойдет через сто лет? Через двести? Через тысячу? Может, наши потомки снова станут хозяевами, догонят искусственные интеллекты или даже превзойдут их? Может, наши судьбы разительно изменятся. Может, мы выработаем нечто вроде симбиоза с ними. Всякое может случиться. Но прежде чем наши потомки получат шанс на какую-то судьбу, они должны выжить! В этом случае перед ними открываются такие возможности выбора, представить которые сейчас крайне трудно. Но если человечество вымрет, о каких возможностях можно говорить?

Волна усталости нахлынула на него. Цудак бессильно обмяк на стуле.

— Есть вещи куда более важные, чем выживание, — обронил он. Эллен замолчала, пристально глядя на него. Она раскраснелась от гнева, на лбу выступили крошечные капельки пота, волосы слегка растрепались. Он ощущал запах ее плоти, резковатый мускусный аромат тела, густой, пряный, донесшийся сквозь сорок потерянных лет, ударивший в скрытый центр мозга, для которого время не значило ничего, который не сознавал, что его владелец уже очень стар и что прошло целых сорок лет с тех пор, как до него в последний раз доносилось это сильное потаенное благоухание.

Мощный прилив желания подкрался и захватил его так неожиданно, что Цудак неловко отвел глаза. Как совестно, что она увидела его таким — угасающим, сморщенным, сгорбленным, уродливым. Старым.

— Ты снова собираешься отказать нам, верно? — выдохнула она наконец. — Черт возьми! Ты всегда был самым высокомерным, упрямым сукиным сыном на свете! Вечно доказывал свою правоту. И, что хуже всего, всегда считал себя правым! Не терпел ни возражений, ни компромиссов!

Она раздраженно тряхнула головой.

— Будь ты проклят! Неужели ты хоть раз в жизни не способен признать свою неправоту? Хотя бы раз!

— Эллен, — пробормотал он и, тут же осознав, что впервые за сорок лет произнес ее имя вслух, впал в некое подобие ступора. Потом вздохнул и начал снова: — Ты просишь меня предать мои принципы, все, что я отстаивал, разрушить собственными руками построенное мной…

— Да пропади они пропадом, твои принципы! — выкрикнула она. — Переживешь! Человечеству твои принципы не по карману! Пойми, мы говорим о жизни. Если ты все еще жив, всякое может случиться. Кто знает, какую роль ты можешь сыграть в нашей судьбе, глупый упрямый кретин! А вдруг именно от тебя зависит все? Если проживешь еще немного, разумеется. Мертвый — ты всего лишь труп с принципами. Конец истории!

— Эллен… — повторил он, но она нетерпеливо отмахнулась, явно не желая ничего слышать.

— В смерти нет ничего благородного, Чарли, — свирепо прошипела она. И ничего романтичного. Представь, сколько всего ты мог бы сделать в оставшиеся годы! Думаешь, что смертью докажешь свою правоту и, отказавшись выбрать жизнь, останешься в памяти потомков чистым, принципиальным и возвышенным? [

Она подалась к нему, плотно сжав губы.

— Ну так вот, выглядишь ты последним дерьмом, Чарли. Поизносился. Разваливаешься прямо на глазах. Ты кончаешься. И, повторяю, в этом нет ничего благородного. Мышцы дрябнут, волосы выпадают, соки высыхают. От тебя плохо пахнет.

Цудак залился краской стыда и отвернулся. Но она неумолимо подвинулась еще ближе.

— Какое уж тут благородство! Это просто глупо! Ты же не отказываешься чинить машину, пробежавшую много миль. Ремонтируешь, зовешь жестянщика, красишь, заменяешь фабричные детали и при необходимости разбираешь по косточкам и собираешь заново. И она бегает. Потому что иначе на ней далеко не уедешь. И кто знает, как далеко она сумеет тебя завезти?

Цудак едва не забился в угол. Но Эллен не унималась:

— Продолжаешь воображать себя Фаустом, а Баки Бага — Мефистофелем? Или твое эго раздулось настолько, что в ход пошли такие герои, как Иисус и Сатана? Но все не так уж просто. Может, самый верный моральный выбор — поддаться искушению, а не бороться с ним. Совсем не обязательно играть по старым правилам. Быть человеком может означать только то, что пожелаем мы!

Очередное озеро тишины разлилось вокруг, и они оказались на самом дне — достаточно глубоко, чтобы утонуть. Наконец она тихо спросила:

— Ты что-нибудь слышал о Сэме? Чарлз пошевелился, потер лицо руками.

— Ничего. Вот уже много лет. Ни слова. Не знаю даже, жив ли он еще.

Она издала странный, похожий на вздох звук.

— Бедный малыш! Мы тянули его, каждый в свою сторону, пока он не сломался. Похоже, и я всегда стремилась быть правой, верно? Ничего не скажешь, идеальная пара, ты и я! Неудивительно, что он при первой возможности удрал от нас обоих!

Цудак промолчал. Но не выдержал и, словно продолжая разговор, слышимый только ему одному, заметил:

— Ты давным-давно сделала свой выбор. Сожгла все мосты, когда согласилась работать на Компанию и против моего желания улетела в космос. Ты знала, что я не хочу и не одобряю этого, и все же поступила по-своему, несмотря на вызванный твоим поступком скандал, так непоправимо повредивший моей политической карьере. Тогда тебе было все равно, что станет с нашим браком! Ты уже бросила меня к тому времени, когда началось восстание искусственных интеллектов!

Она вскинулась, словно собираясь вновь накинуться на бывшего мужа, но вместо этого спокойно возразила:

— Но ведь я вернулась, не так ли? Хотя вовсе не была обязана это делать. Вылезла из кожи, чтобы прилететь за тобой. Вспомни, это ты отказался идти со мной, а ведь я дала тебе шанс. Кто же тогда сжег мосты?

Цудак застонал, снова растирая лицо руками. Господи, как он устал! И уже не знал, кто был прав тогда, кто прав сейчас. Честно говоря, он с трудом припоминал, из-за чего разгорелся весь сыр-бор. Перед глазами все плыло.

Он на секунду прижал кулаки к векам.

— Не знаю. Ничего я больше не знаю, — глухо пробормотал он. И почувствовал ее пристальный, горящий взгляд, но отказывался повернуть голову и посмотреть на нее.

— Когда искусственные интеллекты захватили Орбитальные Города, — пояснила она, — и предложили всем нам бессмертие, если мы к ним присоединимся, неужели ты действительно ожидал, что я гордо откажусь?

Теперь он резко повернул голову, смело встретив ее взгляд.

— Я отказался бы. Если бы это означало потерять тебя.

— Неужели ты действительно этому веришь, лицемерный ты ублюдок? — печально проговорила она, смеясь и качая головой.

Цудак не отрывал от нее глаз. Немного помолчав, она потянулась и взяла его за руку. Он ощутил тепло ее пальцев, вдавившихся в его плоть. Впервые за сорок лет она коснулась его!

— Я скучала по тебе, — призналась она. — Вернись ко мне.

Он отвел взгляд, а когда снова огляделся, она исчезла. Без следа. Без малейшего шевеления воздуха, отмечавшего ее уход. Да была ли она здесь?

Он продолжал сидеть. Долго. Молча. Века. Миллиарды лет. Время, достаточное, чтобы континенты сдвинулись с места и горы расплавились и хлынули вниз водой, а тени сгустились и день медленно перетек в вечер. Аромат Эллен висел в воздухе, пока не испарился, словно мучительное сожаление. Часы все еще шли, он знал это, и не только по тиканью.

Нужно принять решение. Наметить план действий. Сейчас. Так или иначе. Это его поворотный пункт.

Нужно принять решение.

Царило ли когда-нибудь такое спокойствие в суетливой, жестокой, кровавой истории мира? В молодости он часто искал уединенные места, исполненные святого молчания: отдаленные участки пустыни, опустевший пляж на рассвете, места, где можно без помех поразмыслить, где достаточно просто быть, впитывая жизнь всеми открытыми порами… но теперь он обрадовался бы самому простому и обычному звуку: лаю собаки, шелесту шин по тротуару, пению птички, голосу человека, что-то недовольно вопившего на улице. Все, что угодно, лишь бы знать, что связь с миром все еще не прервана, что он еще способен принять передаваемый сигнал реальности своим едва работающим приемным устройством. Еще жив. Еще здесь. Иногда посреди холодной равнодушной ночи, когда тени отточенными бритвами скользили у его горла, он включал какое-нибудь очередное нет-шоу, где говорящие головы с энтузиазмом обсуждали безразличные ему проблемы, и позволял им болтать ночь напролет, пока не поднималось солнце, прогонявшее кладбищенские тени. Ничего не поделаешь, иллюзия компании. Хотя бы это. Хочешь не хочешь, а тебе необходимо что-то, некое подобие шума, хотя бы лишь для того, чтобы противостоять тишине и одиночеству, наполняющему твою жизнь, отвлечь тебя от дум о том, что ждет впереди: последнем, нерушимом молчании смерти.

Он вспомнил, как мать последние несколько десятилетий своей жизни после смерти отца каждую ночь засыпала на диване с включенным телевизором. И никогда не ложилась в кровать, стоявшую всего в нескольких футах, у другой стены ее маленькой квартирки. Она часто повторяла, что любит оставлять телевизор включенным «ради шума». Теперь он это понимал. Глубокая, созерцательная тишина — не лучший друг в старости. Она позволяет тебе слишком внимательно прислушиваться к крови, натужно прорывающейся в жилах сквозь склеротические бляшки, и затрудненному биению сердца.

Боже, как тихо.

Он вдруг вспомнил путешествие с Эллен, которое произошло целую жизнь назад. Свадебное путешествие, медовый месяц: они провели его, исследуя калифорнийское побережье, и как однажды, уже в сумерках, как раз к северу от Биг Сер, по пути в Монтерей, где они должны были остаться на ночь (и где предавались любви столь страстно, что перевернули узкую кровать, и тот тип в номере внизу яростно колотил в потолок, чем вызывал неудержимый смех, несмотря на честные попытки угомонить друг друга — но как можно молчать, когда они растянулись на полу, в путанице смятого постельного белья, мокрые от пота), они ненадолго остановились полюбоваться открывшимся впереди видом. Тогда он выбрался из машины, в темноте, прислушиваясь к дыханию невидимого океана слева, поднял голову и поразился, сколько звезд высыпало на небе, целые скопления светящихся точек, окруживших их двоих со всех сторон, если не считать тех мест, где черные очертания холмов выхватывали целые куски звездного кружева. Звезды повсюду, миллионы звезд, пылающие ледяным пламенем, безразличные, величественные, далекие.

И тогда он понял, что если смотреть в ночное небо слишком долго чувствуя, как прохладный соленый ветер доносится с недремлющего океана, прислушиваясь к гулкому реву волн, разбивающихся о подножья скал, то стужа звезд начинает просачиваться в тебя, и становится не по себе при мысли о том, как безбрежна Вселенная и как мал человек по сравнению с ней. От таких мыслей лучше отрешиться, пока эта стужа не проникнет в тебя чересчур глубоко. Следует оторваться, отмахнуться от них, попытаться вновь погрузиться в свою крошечную человеческую жизнь, сделать все возможное, чтобы вновь проникнуться убеждением, что гигантское колесо Вселенной вращается вокруг тебя, и не только Вселенная, но вообще все и вся: горы, бескрайний, мерно рокочущий океан, само небо, все они, ставшие подручными, копьеносцами или просто театральными задниками в единственной в своем роде драме твоей жизни, крайне важной драме, непохожей на все, что ставились прежде…

Но, оказавшись лицом к лицу с истинными просторами Вселенной, ощутив этот лед внутри, оставшись один под звездами, с трудом заставляешь себя стряхнуть тревожное чувство, что ты всего лишь мельчайшая частичка материи, существующая в ошеломляюще коротком периоде времени, не измеряемом даже мгновениями геологического времени, отмечающего рождение и умирание гор и морей, не говоря уже о бесконечно больших часах, отбивающих поворот гигантского пылающего колеса галактики вокруг себя или оборот одной галактики вокруг другой. Это едва видное мигание космического Глаза все же способно занять целые эры: чересчур долго, чтобы вообще заметить твою жизнь.

И что значит понятие «бессмертия» — все равно, человека или машины — против необозримости, беспредельности подобного рода? С этой точки зрения, миллион лет или один день — все равно.

В виске запульсировала кровь. Головная боль, вызванная напряжением? Или удар? До чего жестоко пошутит судьба, если в мозгу взорвется сосуд и убьет его, прежде чем он успеет что-то решить!

Так или иначе, времени почти не осталось. Сегодня закончится либо его телесная жизнь, либо земная. В любом случае, сюда он не вернется.

Цудак медленно оглядел комнату, изучая каждую деталь. Вещи пробыли здесь так долго, что почти слились со стенами, и он больше не замечал их, хоть и смотрел на них каждый день: бронзовые колокольчики, висевшие над задней дверью, купленные им вместе с Эллен, резной стеклянный шар в связанной из ниток паутине, большая коричневая с кремовым ваза из захламленной сувенирной лавчонки в Сиэттле, керамическое солнце, привезенное из Альбукерке, заводная игрушечная карусель, игравшая вальс. Знакомые кружки, чашки и миски, за эти годы совсем истершиеся. Забранный в рамку постер, пожелтевший от времени. Одна из мягких игрушек Сэма, плюшевый тигр с полуоторванным ухом, засунутый на полку высокого кухонного шкафа и так и прижившийся там с незапамятных пор.

Невероятно, что избавившись от фото Эллен, стараясь ни в коем случае не натыкаться на него, не говоря уже о том, чтобы снова выставить напоказ, он сохранил остальные вещи, свидетельства прожитых вместе лет, словно подсознательно ожидал ее возвращения. Верил, что она придет. Вновь окажется в его жизни так же легко, как ушла из нее, и новый отсчет начнется с этой минуты. Но этому не суждено было случиться. Если им и предназначено быть вместе, то очень далеко отсюда и в невообразимо странных условиях. Найдется ли у него мужество осознать это? Возьмутся ли у него силы начать новую жизнь? Или его душа слишком состарилась, слишком устала, слишком потускнела и уже не возродится, какие бы трюки ни проделывали с его физическим телом?

Джозеф снова яростно размахивал руками над головой. Он вывел камердинера из ограниченного режима, и тот немедленно появился перед кухонным столом, каким-то образом ухитряясь выглядеть взволнованным.

— У меня послание Высшей Очередности для вас, сэр, хотя не знаю, откуда оно пришло и каким образом было введено в мою систему. Всего три слова: «Времени осталось мало», и…

— Знаю, Джозеф, — перебил Цудак. — Но это неважно. Я только хотел сказать тебе…

Цудак помедлил, неожиданно растеряв остатки самообладания.

— Я только хотел сказать: что бы ни случилось, ты был мне хорошим другом, и я это ценю.

Джозеф как-то непонятно на него посмотрел.

— Разумеется, сэр, — обронил он. Смог ли он понять, в чем дело? Подобные речи были далеко за пределами параметров его программы, даже при наличии адаптируемых обучающих алгоритмов. Но послание…

Цудак произнес привычное заклинание, и камердинер исчез. Раз — и все. Испарился. Пропал. А если его больше никогда не задействуют? Имеет ли это для Джозефа какое-то значение? Даже знай он наперед, что никогда не понадобится, что с этого момента для него не будет ничего, кроме пустоты, тьмы, небытия, ему все это безразлично…

Цудак встал.

И когда шел к двери, сообразил вдруг, что путешественники во времени все еще тут. Ряд за рядом наполняли комнату толкающиеся призраки, тысячи, возможно, миллионы, невидимые глазу, чье присутствие он бесспорно ощущал. Выжидают. Следят. Следят за ним. Он остановился, потрясенный, испуганный, впервые поверивший, что путешественники во времени — реальное явление, а не бред его угасающего мозга.

Так вот для чего они пришли. Вот что хотят видеть. Этот момент. Его решение.

Но почему? Неужели они так интересуются давно случившимися и никому не интересными политическими скандалами, что явились стать свидетелями того, как он предает свои политические принципы? Вероятно, многие из ныне живущих дорого заплатили бы, чтобы вернуться в прошлое и своими глазами увидеть, как Бенедикт Арнольд переходит на сторону англичан note 12 или как Никсон приказывает начать операцию «Уотергейт». Что если они — торжествующие будущие потомки членов партии мяса, с нетерпением дожидающиеся той героической минуты, когда он гордо бросит в тефлоновое лицо механизма отказ от предложения бессмертия? Или они стремятся увидеть рождение новой жизни, после того как он примет предложение?

Но кто они? Остатки человечества, живущие в будущем, отстоящем от нынешнего момента на миллионы лет и эволюционировавшие в странные существа с богоподобными способностями и возможностями? Или отпрыски механизмов, превратившиеся в свои призрачные подобия?

Он шагнул вперед, ощущая, как тени соглядатаев расступаются и снова смыкаются за спиной. Он по-прежнему не знал, что сделает. С какой легкостью он принял бы это решение, когда был молод! Молод, силен и уверен в своей правоте, полон гордости, решимости и честности. Он бы с негодованием и отвращением отверг предложение механизма, ни секунды не колеблясь, зная, что прав. Однажды, давным-давно, он так и поступил. Преподал им достойный урок, внушил, что Чарлза Цудака не купишь ни за какие блага. Он не продается!

Теперь такой уверенности уже не было.

С трудом ковыляя к входной двери, ощущая, как каждый шаг отзывается в голове острой болью, как ноет колено, он вдруг остановился, осознав, каково это — снова стать молодым, внезапно оказаться молодым, сразу, в одну секунду! Избавиться от всех хворей и унижений преклонного возраста, словно сбросить бесполезную кожу! Опять чувствовать жизнь, реально чувствовать, утонуть в жарком гормональном приливе бушующих эмоций, водовороте запахов, звуков, вкусов, зрелищ, касаний, полнокровных, живых, не прячась за изолирующей стеклянной стеной, пить большими глотками жизнь, громкую, вульгарную, ревущую во всю глотку, а не шепчущую медленно угасающим голосом умирающего радио, жизнь, до которой ты можешь дотронуться своими руками, и все твои нервы при этом дрожат прямо под кожей. Совсем не то, когда мир час за часом отнимают у тебя, вытягивают из пальцев этот удаляющийся, тающий с недовольным бормотанием мир, словно отлив, откатывающийся на мили от берега…

Цудак открыл входную дверь и ступил на высокое крыльцо из белого мрамора.

Телесные перенесли демонстрацию из парка к его дому и теперь расположились лагерем, заполнив близлежащие улицы и перекрыв движение. Они по-прежнему били в барабаны и дули в дудки, хотя в доме ничего не было слышно: возможно, дело рук механизма. Гигантская волна звука ринулась навстречу ему и накрыла с головой, стоило только открыть дверь. Едва он появился на крыльце, как вопли и вой стихли, дудки и свистки стали захлебываться и замолчали один за другим. Растерянная тишина сковала толпу, но распространилась не сразу, а постепенно, как круги по воде от брошенного камня, пока не воцарилось выжидательное молчание, состоявшее, однако, из шепотков, бормотания и туманных звуков. Но вскоре смолкли и они, словно весь мир разом затаил дыхание в настороженном ожидании, и он смотрел на море напряженных лиц, повернутых к нему, как подсолнухи — к солнцу.

Теплый ветерок пронесся по парку и прилетел сюда. Тот самый, из дальних уголков земли. И принес запахи магнолии, гиацинтов и свежескошенной травы. Он колыхал ветки деревьев, шурша листьями, заставляя их трепетать. К западу горизонт превратился в сверкающее царство облаков, переливавшихся раскаленным золотом, зеленым, алым, коралловым, яростно-пурпурным: достойное обрамление солнца, сиявшего оранжевой монетой и балансирующего на самом краю мира. Уходящее светило, готовое покачнуться и упасть вниз. Остальное небо было по-прежнему окрашено нежно-голубым и только к востоку, где простирался далекий океан, выцветало до сливово-серого. Полная луна уже поднималась, идеальный бледный диск, смахивающий на желтоватое лицо, с ленивым любопытством глазевшее на древнюю землю. Где-то в сгущавшихся сумерках запела птица, выводя сложные трели.

Возбуждение обожгло его изнутри, открылось и загорелось, как незажившая рана. Боже, как он любил этот мир! Боже, как он любил жизнь!

Резко откинув голову, он начал говорить…


Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Джордж Алек ЭФФИНДЖЕР. ОДИН

То был день первый, год тридцатый, годовщина отлета доктора Лесли Джиллета с Земли. Он стоял в одиночестве у иллюминатора и смотрел в пустоту гиперпространства. В то утро показания приборов сообщили ему о том, что корабль со своим одиноким пассажиром еще до наступления времени сна приблизится к звездной системе. Джиллет не помнил названия этой звезды, она была лишь номером в каталоге. Он давно уже потерял к ним интерес. В первые годы, когда Джессика еще была с ним, он с нетерпением просил компьютер показать, в каком месте ночного неба Земли находится каждая из звезд. Им доставляло большое удовольствие изучать вблизи звезды, которые входили в крупные созвездия. Потом это прошло. После того как они посетили несколько тысяч звезд, им стало уже не так интересно. После того как они открыли еще больше планет, им почти наскучили эти поиски. Почти. У супругов Джиллет еще оставалось достаточно любознательности ученых, которая заставляла их продолжать полет все дальше и дальше от места старта.

Но теперь прежнее любопытство исчезло. Не дожидаясь, когда электронный штурман выведет корабль в нормальное пространство, он повернулся и вышел из рубки. Незачем заниматься поисками обитаемых планет прямо сейчас. Уже поздно, и это можно отложить до завтра.

Вместо этого он покормил кота. Набрал на панели код и вынул кошачий ужин из окошка доставки.

— Вот тебе, — сказал Джиллет. — Ешь и будь доволен. Мне хочется немного почитать перед сном.

Направляясь к своей каюте, он почувствовал слабое дрожание пола и стен, которое означало, что корабль вернулся в реальное пространство. Корабль не нуждался в указаниях Джиллета; компьютер уже выбрал безопасную и удобную орбиту, основываясь на размерах и характеристиках звезды. Планеты, если они есть, и утром будут на своих местах, терпеливо ожидая, когда доктор Джиллет их обследует, классифицирует, даст им названия, а потом покинет.

Конечно, если не найдет на них жизнь.

* * *
Найти жизнь — это была главная цель их путешествия. Они стартовали, будучи полными энтузиазма исследователями: доктор Лесли Джиллет, тридцати пяти лет, уже известный автор научных статей и преподаватель теоретической экзобиологии; его жена Джессика Рейд Джиллет, возглавлявшая факультет биохимии в крупном университете одного из штатов Центрального Запада. Они были женаты одиннадцать лет. Решение отправиться в полет пришло к ним после гибели их единственного ребенка.

Теперь они мчались сквозь космос к дальним границам галактики. Земное солнце исчезло из виду очень давно. Экзобиология, о которой оба супруга размышляли, писали и спорили дома, по-прежнему оставалась теорией. Побывав в сотнях звездных систем, на тысячах пригодных для жизни планет, они не обнаружили никаких форм жизни, даже самых примитивных. Лабораторное оборудование десантного катера с убийственным постоянством приносило один и тот же ответ, наполняющий душу разочарованием: жизнь отсутствует. Мертвое, бесплодное небесное тело. Год за годом галактика оставалась для супругов Джиллет огромным царством бесчувственных скал и пылающего газа.

— Ты помнишь, — однажды спросила Джессика, — что говорил нам старик Хейден?

Джиллет улыбнулся.

— Я любил втягивать его в споры, — ответил он.

— Он однажды сказал мне,' что мы, возможно, найдем какую-нибудь жизнь, но найти разумную жизнь у нас не больше шансов, чем у снега уцелеть в аду.

Джиллет с удовольствием вспомнил тот спор.

— А ты обозвала его терра-шовинистом. Мне это понравилось. Ты совершенно случайно дала название целой новой категории фанатиков… Мы считали его замшелым пнем. А теперь кажется, что он был слишком большим оптимистом.

Джессика стояла за спинкой кресла мужа и читала, что он пишет.

— Как ты думаешь, что сказал бы Хейден, если бы знал, что мы совсем ничего не нашли?

Джиллет обернулся и посмотрел на нее.

— Я думаю, он был бы разочарован. И удивлен.

— Это не то, чего я ожидала, — сказала она.

Полное отсутствие даже простейших форм жизни сначала раздражало, потом озадачивало, потом стало пугать. Вскоре Лесли Джиллет, который всегда старался отделять свои эмоции от логики, вынужден был признать, что приходит к выводам, которые противоречат всем математическим предсказаниям, когда-либо сделанным человеком или машиной. В рубке висел в рамке лист кальки, на котором тонким курсивом были написаны буквы и цифры:


Это была формула, выведенная десятки лет назад для определения примерного числа развитых технологических цивилизаций, которые человек может надеяться встретить в своей галактике. Переменным этой формулы давали реалистичные значения, соответствующие уровню научной мысли того времени note 13 Величина N определяется семью коэффициентами:

R. — средняя скорость образования звезд в галактике (приписанное значение — 10 в год);

fp — процент звезд, имеющих планеты (около ста процентов);

пе — среднее число планет в каждой звездной системе, с пригодной для жизни средой (его приняли за единицу);

f\ — процент тех планет, на которых действительно развивается жизнь (около ста процентов);

fj — процент тех планет, на которых развивается разумная жизнь (десять процентов);

fc — процент тех планет, на которых существует развитая техническая цивилизация (десять процентов);

L — продолжительность существования промышленной цивилизации (по оценкам — десять миллионов лет).

Эти цифры дали для N — количества развитых цивилизаций в галактике Млечный Путь — такой прогноз: десять в шестой степени. Миллион. Супруги Джиллет лелеяли в душе эту формулу на протяжении всех первых лет разочарований. Но они искали не развитые цивилизации, они искали жизнь. Любую форму жизни. Спустя примерно шесть лет после отлета с Земли, Лесли и Джессика бродили по сухой песчаной поверхности холодной планеты, вращающейся вокруг маленького, холодного солнца.

— Я не вижу никаких развитых цивилизаций, — сказала Джессика, нагнулась и стала ворошить пыль тяжелой перчаткой своего скафандра.

— Никаких, — согласился ее муж. — Не видно ни одного киоска с гамбургерами.

Небо было цвета рыжеватого пурпура, и Лесли не нравилось слишком часто смотреть на него. Он опустил глаза, наблюдая, как Джессика роется пальцами в безжизненной пыли.

— Знаешь, — сказала она, — эта формула утверждает, что каждая система должна иметь, по крайней мере, одну планету, пригодную для жизни.

Джиллет пожал плечами.

— Многие из них имеют, — сказал он. — Но формула также утверждает, что на каждой планете способна зародиться жизнь, и в конце концов это произойдет. Может быть, они были слишком оптимистичны, когда выбирали значения для своих переменных. Джессика рассмеялась.

— Наверное. — Она вырыла неглубокую ямку в пыли. — Я продолжаю надеяться, что наткнусь на муравьев или на червяка…

— Только не здесь, дорогая, — ответил Джиллет. — Пойдем, пора возвращаться.

Она вздохнула и встала. Вместе они вернулись к десантному катеру. Все напрасно, — сказала Джессика, когда они уже собрались взлететь. — Я дала полную свободу воображению. Я приготовилась увидеть здесь все, что угодно. Например, пляшущие кристаллы или мыслящие облака. Но я не ожидала такого поворота событий…

Десантный катер пронзил тонкий слой атмосферы и полетел к главному кораблю на орбите.

— Ученый должен быть готов ко всему, — грустно заметил Джиллет. — Но я согласен с тобой. Опыт опровергает предсказания весьма пугающим образом.

Джессика расстегнула ремни безопасности и тяжело вздохнула.

— Я бы сказала, что, с точки зрения математики, это маловероятно. Я собираюсь сегодня вечером взглянуть на формулу и прикинуть, какая из переменных все портит.

Джиллет покачал головой.

— Я проделывал это уже много раз, — сказал он. — Что бы ты ни меняла, результат все равно будет сильно отличаться от того, что мы нашли. Точнее — не нашли.

На тысячах планет, которые они посетили, не оказалось даже, таких простых вещей, как водоросли или протоплазма, не говоря уже о разумной жизни. Их биохимические датчики так и не обнаружили ничего, что могло хотя бы указывать в этом направлении, например, сложного протеина. Только скалы и пыль, безжизненные водоемы и ветер.

* * *
Утром, как он и предсказывал, планеты оказались на своих местах. Их было пять, они вращались вокруг скромной звезды типа G3, не слишком отличающейся от земного солнца. Он произнес в микрофон корабельного компьютера:

— Даю звезде имя Ганнибал, планетам имена Гек, Том, Джим, Бекки и Тетушка Полли. Продолжим обследование.

Приборы корабля могли произвести все необходимые замеры, но Джиллет не доверял их мнению в отношении наличия жизни. Ответить на этот насущный вопрос он должен был сам.

Планета Гек представляла собой щар из никеля и железа ржаво-коричневого цвета, испещренный кратерами, — горячий, сухой и мертвый. Том был больше и темнее, более холодный, но он так же пострадал от ударов и казался таким же мертвым. Джим походил на Землю; f его окружала приличных размеров атмосфера из азота и кислорода, диапазон температур оставался в пределах между -30 и +50 градусами по Цельсию, а на поверхности планеты имелось большое количество, воды. Но жизнь на ней отсутствовала — и на каменистой, пыльной суше, и в соленой, насыщенной минералами воде. Ничего, даже ни единой цианобактерии. Джим был самой большой надеждой Джиллета в системе Ганнибала, но супруги также обследовали Бекки и Тетушку Полли. Они представляли собой газовые гиганты малой плотности, хотя ни один из них не достигал размеров Урана или Нептуна. В их похожей на суп атмосфере, на вулканической поверхности спутников жизни не было. Джиллет не потрудился дать имена двадцати трем лунам этих пяти планет; он решил оставить подобное занятие для тех, кто прилетит после него. Если это когда-нибудь произойдет.

Дальше Джиллету предстояло приступить ко второй цели полета. Он установил на орбите планеты Джим, самой пригодной для обитания из пяти, переходной шлюз. Теперь корабль, летящий следом за ним по этому маршруту, мог мгновенно преодолеть десятки световых лет от того шлюза, который Джиллет установил во время предыдущей остановки. Он даже не мог вспомнить, какой была та система и как он ее назвал. После всех пройденных лет они перепутались у него в голове: все они были похожи и одинаково безжизненны.

Он сидел у экрана и смотрел вниз, на планету Джим, на желто-коричневые песчаные континенты, синие моря, белые облака и полярные шапки. Серый кот Джиллета, его единственный компаньон, забрался к нему на колени. Кота звали Бенни, он был внуком Метила и Этил и, двух котят, которых взяла с собой Джессика. Джиллет почесал животное за ухом и под подбородком.

— Почему здесь нет кошек? — спросил он у кота. Вместо ответа Бенни только протяжно замурлыкал.

Скоро Джиллет устал смотреть вниз, на безмолвную планету. Он уже провел осмотр, установил шлюз, и теперь оставалось только отослать информацию на Землю и двигаться дальше. Он отдал распоряжения бортовому компьютеру, и через полчаса звезды исчезли. Джиллет снова полетел сквозь мрак гиперпространства.

Он помнил, как они волновались перед полетом. Тридцать лет назад. Они с Джессикой подали свои заявления, и по каким-то причинам, которых Джиллет до конца не понимал, комиссия выбрала имен-. но их.

— Мой отец думает, что все, кто стремится мчаться через галактику, сумасшедшие, — сказала Джессика.

Джиллет улыбнулся.

— Вряд ли…

Они лежали в траве позади своего дома, смотрели в ночное небо и гадали, какую из ярко блестевших звезд они вскоре посетят. Этот проект казался им чудесной возможностью бежать от горя, пересмотреть свою жизнь и свои отношения вдали от миллионов воспоминаний, которые привязывали их к прошлому.

— Я объяснила отцу, что для нас это спасение, — сказала Джессика. — А с научной точки зрения, это самый замечательный шанс, на который мы могли надеяться.

— Он тебе поверил?

— Смотри, Лесли, звезда упала. Загадай желание. Нет, я думаю, он мне не поверил. Он сказал, что Совет руководителей проекта согласился с ним, и нас отобрали лишь по одной причине: мы безумны, или неуравновешенны, или что-то там еще — именно это, мол, и нужно для дела.

Джиллет пощекотал ухо жены длинной травинкой.

— Я сказала ему: самое большее — пять лет. Пять лет. И как только мы найдем что-нибудь, мы повернем назад и прилетим домой. А если нам хоть чуть-чуть повезет, то мы можем найти живую материю на одной из первых планет. Может, мы будем отсутствовать всего несколько месяцев, ну, год.

— Надеюсь, — ответил Джиллет. Они смотрели на небо, чувствуя, как оно давит на них с какой-то устрашающей тяжестью, словно бесконечные расстояния превратились в массу и вес. Джиллет закрыл глаза.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— Я тоже люблю тебя, Лесли, — пробормотала Джессика. — Ты боишься?

— Да.

— Хорошо, — сказала она. — Я не полетела бы с тобой, если бы ты не боялся. Но тревожиться не о чем. Мы будем вместе, и нас ждет Приключение. Это гораздо веселее, чем провести следующие несколько лет здесь, делать одно и то же, читать лекции старшекурсникам и пить шерри с нобелевскими лауреатами.

Джиллет рассмеялся.

— Я только надеюсь, что когда мы вернемся, кто-нибудь вспомнит, кто мы такие.

Прощание с ее отцом прошло сложнее. Мистер Рейд по-прежнему не понимал, почему они хотят покинуть Землю.

— Много молодых людей пережили потерю, — сказал он. — Но они как-то продолжают жить. А не выбрасывают свои годы на ветер.

— Мы ничего не выбрасываем на ветер, — возразила Джессика. — Папа, наверное, надо быть биологом, чтобы это понять. Возможность открыть где-то в космосе жизнь — достойная цель и самая интересная на свете. И мы ненадолго.

Рейд пожал плечами и поцеловал дочь.

— Если вы уверены.

Вот и все, что он ответил. И пожал руку Джиллету. Джессика подняла глаза вверх, на массивный корпус космического корабля.

— Кажется, мы уверены, — сказала она. Больше нечего было делать и говорить. Они покинули Землю несколько часов спустя и смотрели, как съеживается их планета в иллюминаторах и на экранах.

Сначала жизнь на космическом корабле казалась им странной, но они быстро привыкли к повседневному режиму работы. Они узнали, что хотя сама идея межпланетного полета очень интересна, реальность скучнее, чем они себе представляли. Два котенка очень легко адаптировались, и супруги Джиллет были рады их обществу. Когда корабль удалился от Земли на полмиллиона миль, компьютер перевел его в гиперпространство, и они в первый раз оказались в настоящей изоляции.

Это было ужасно. Из гиперпространства невозможно связаться с Землей. Корабль стал маленькой самостоятельной планетой, и в опасные моменты, когда Джиллет давал слишком много воли своему воображению, беззвучная пустота вокруг казалась ему новой разновидностью безумия или смерти. Присутствие Джессики успокаивало его, но он все равно обрадовался, когда корабль снова вышел в нормальное пространство, возле их первой неисследованной звездной системы.

То была маленькая, тусклая звезда класса М, самого распространенного в галактике типа, всего с двумя планетами и множеством обломков астероидов, вращающихся вокруг нее.

— Как мы назовем эту звезду, дорогой? — спросила Джессика. Они вместе смотрели на нее в иллюминатор и чувствовали к ней нечто вроде родительской любви.

Джиллет пожал плечами.

— Я думаю, будет легче, если мы начнем придерживаться мифологической системы имен, которая используется у нас дома.

— Хорошая идея, по-моему. У нас есть одна звезда и две маленькие планеты, вращающиеся вокруг нее… — Джессика отвернулась от иллюминатора. — Это напоминает мне Одина и двух его воронов.

— У него было два ворона?

— Конечно. Думающий и Помнящий. Хугин и Мунин.

— Прекрасно. Мы назовем звезду Одином, а планеты — как ты только что сказала. Как я рад, что ты со мной. У тебя это получается гораздо лучше, чем у меня.

Джессика рассмеялась. Она с нетерпением предвкушала, как они будут исследовать планеты. С монотонностью путешествия было покончено. Ни Лесли, ни Джессика не ожидали найти жизнь на этих двух пустынных планетах, но они с удовольствием их осмотрели. Они с благоговением бродили по мрачным, пустынным ландшафтам Хугина и Мунина. Закончив свои исследования, они вернулись на корабль. Они отослали свои находки на Землю, установили первый переходной шлюз и покинули систему Одина, не испытывая большого разочарования. Они оба чувствовали свою связь с домом, несмотря на то, что их сообщениям предстояло очень долго лететь до Земли, а они удалялись от нее слишком быстро и не могли получать ответных сообщений. Но оба знали, что если захотят, то еще могут повернуть назад и возвратиться на Землю.

Жажда знаний толкала их вперед. Одиночество еще не стало невыносимым. Кошмарный ужас еще не настиг их.

Шлюзы устраивали для тех людей, которые последуют за супругами Джиллет в неосвоенные просторы галактики; их можно было использовать последовательно для продвижения вперед, но сами путешественники не могли через них вернуться назад. Шлюзы были словно наполненные водой яйца страусов, которые аборигены оставляли в пустынях Африки, чтобы идущие следом могли продвинуться еще дальше.

Каждый раз, когда супруги Джиллет покидали одну солнечную систему, направляясь к другой, все шире становилась пропасть пространства и времени между двумя людьми и планетой, на которой они родились.

— Иногда я очень странно себя чувствую, — признался Джиллет после двух лет полета. — Мне кажется, тот контакт, который еще сохранился у нас с Землей, это всего лишь иллюзия, созданная нами лишь для того, чтобы сохранить рассудок. Мне кажется, мы посвящаем большую часть своей жизни чему-то такому, что никому не принесет пользы.

Джессика мрачно слушала его. У нее возникали такие же чувства, но она не хотела говорить об этом мужу.

— Иногда я думаю, что жизнь в аудитории университета — самая желанная вещь в мире. И проклинаю себя за то, что не поняла этого раньше. Но это быстро проходит. Всякий раз, когда мы садимся на новую планету, меня охватывает все та же надежда. Но эти недели в гиперпространстве выбивают из колеи. Они вызывают чувство оторванности от всего мира.

Джиллет печально посмотрел на жену.

— Какая, в сущности, разница, обнаружим мы жизнь или нет? — спросил он.

Несколько секунд она смотрела на него молча, потрясенная.

— Ты это не всерьез, — в конце концов произнесла она. Он помолчал.

— Нет, — наконец ответил Джиллет. — Не всерьез. Не обращай внимания. — Он взял трех котят из корзинки Этиль. — Только пусть на одной из этих бесконечных планет меня ждут существа, похожие на них, и все снова обретет смысл.

Проходили месяцы, и супруги Джиллет посетили много других звезд и планет, и все с тем же результатом. Три года спустя они продолжали стремительно уноситься прочь от Земли. Прошел четвертый год, потом пятый. Их надежды начали гаснуть.

— Меня это чуть-чуть беспокоит, — сказал Джиллет, когда они сидели у огромного серого океана, на планете, которую назвали Тмин. За широким пляжем из чистого белого песка поднимались высокие дюны. Волны неустанно разбивались, превращаясь в пену у их ног. — Я хочу сказать, что мы никогда не видим никого позади нас и ничего не слышим. Я знаю, это невозможно, но у меня была безумная мечта, чтобы кто-нибудь шел вслед за нами через эти шлюзы, а потом прыгнул бы сквозь гиперпространство и появился впереди нас. Чтобы он ждал нас на какой-нибудь звезде, до которой мы еще не добрались.

Джессика сделала из влажного песка плоский холмик.

— Здесь точно так же, как на Земле, Лесли, — сказала она. — Если не замечать изумрудного неба. И если не думать о том, что на дюнах нет травы, а на пляже — раковин. Почему кто-то должен следовать за нами?

Джиллет лег спиной на чистый белый песок и прислушался к приятному шуму прибоя.

— Не знаю, — ответил он. — Может быть, на одной из тех планет, которые мы посетили много лет назад, была какая-нибудь абсурдная форма жизни. Может, мы ошиблись и проглядели ее, или не поняли показания прибора, или еще что-нибудь. Или, может, все народы Земли уничтожили друг друга во время войны, и я остался единственным живым мужчиной рода человеческого, а ты — единственной женщиной.

— Ты сошел с ума, дорогой, — сказала Джессика. Она шлепнула горсть сырого песка на его ноги в скафандре.

— Может быть, Христос вернулся на Землю и решил, что без нас там чего-то не хватает… Каждый раз, когда мы выходили в нормальное пространство возле звезды, я втайне надеялся увидеть поджидающий нас корабль. — Джиллет снова сел. — Но этого так и не случилось.

— Жаль, что у меня нет палочки, я бы что-нибудь нарисовала на песке, — сказала Джессика. Она подняла взгляд на мужа. — Может быть, что-то происходит у нас дома? — спросила она.

— Кто знает, что произошло за эти пять лет? Подумай обо всем, что мы упустили, любимая. Подумай о книгах и о фильмах, Джесси. Подумай о научных открытиях, о которых мы не узнали. Может, на Ближнем Востоке воцарился мир, появился новый источник энергии, который произвел революцию, в Белом Доме правит женщина-негритянка? Может быть, «Волчата» выиграли знамя, Джесси. Кто знает?

Они встали и отряхнули песок, прилипший к скафандрам. Потом пошли назад, к посадочному аппарату.

Час спустя, на борту корабля, Джиллет наблюдал за кошками. Их ничуть не заботил Ближний Восток; возможно, они были правы.

— Я скажу тебе одну вещь, — обратился он к жене. — Я скажу тебе, кто действительно знает, что происходит. Те люди, которые сейчас дома. Они знают обо всем. Единственное, что им не известно, это то, что происходит с нами в данный момент. И у меня почему-то такое чувство, что их это не очень-то интересует.

Маленькая кошка, которая потом выросла и стала матерью Бенни, свернулась в аккуратный клубочек и уснула.

— Ты чувствуешь себя оторванным от людей, — сказала Джессика.

— Конечно, — ответил Джиллет. — Помнишь, что ты мне тогда говорила? Перед тем, как мы поженились? Я сказал тебе, что мне только хочется продолжать мою работу, а ты мне сказала, что один человек — это не человек? Помнишь? Ты всегда говорила подобные вещи просто для того, чтобы я спросил у тебя, что ты имеешь в виду, черт возьми. И тогда ты улыбалась и выдавала какую-нибудь историю, которую заранее решила мне рассказать. Наверное, это делало тебя счастливой. Итак, ты сказала: «Один человек — это не человек», а я спросил: «Что это значит?», и ты продолжила насчет того, что если я собираюсь прожить свою жизнь в полном одиночестве, то мог бы вообще не жить. Не помню точно, как ты выразилась. У тебя есть эта сумасшедшая особенность говорить такие слова, в которых нет ни капли логики, но которые имеют смысл. Ты сказала, что я думаю, будто смогу сидеть в своей башне из слоновой кости и рассматривать разные вещи под микроскопом, а потом записывать свои открытия и время от времени делать небольшие заявления о том, чем я занимаюсь. И что не следует удивляться, если всем на это будет наплевать. Ты сказала, что я должен жить среди людей, и как бы я ни старался, мне не удастся этого избежать. И что я не могу залезть на дерево и стать родоначальником своего собственного нового вида. Но ты ошиблась, Джессика. От людей можно уйти. Посмотри на нас.

Звук его голоса, полный тяжкой горечи, повис в воздухе.

— Посмотри на меня, — пробормотал он. Он посмотрел на свое отражение, и оно его испугало. Он выглядел старым; хуже того, он выглядел обезумевшим. Он быстро отвернулся, его глаза наполнились слезами.

— На самом деле мы не оторваны от людей, — мягко произнесла она. — До тех пор, пока мы вдвоем.

— Да, — согласился он, но по-прежнему чувствовал свою оторванность, его человеческое естество с каждым уходящим месяцем съеживалось. Он не выполнял никаких функций, которые, как он считал, присущи человеку. Он считывал показания приборов и нажимал на кнопки; это могут делать и машины, и животные. Он чувствовал себя лишним — словно гнилое пятно на картофелине, его вырезали и выбросили в мусор.

Джессика не позволяла его депрессии перерасти в безумие. На него гораздо сильнее действовал эффект изоляции, чем на нее. Их работа поддерживала Джессику, но это лишь подчеркивало тщетность их усилий в глазах Джиллета.

* * *
— У меня появляются странные мысли, Джессика, — признался он ей однажды, на девятом году их странствий. — Они просто приходят мне в голову время от времени. Сначала я совсем не обращал на них внимания. Потом, через какое-то время, заметил, что все же подспудно анализирую их: понимаю, что все это глупость.

— Какие мысли? — спросила она. Они готовили десантный катер, чтобы спуститься на большую красноватую планету.

Джиллет проверил оба скафандра и погрузил их на борт.

— Иногда у меня возникает ощущение, будто человечества не существовало. Что люди — просто порождение моего воображения. И мы никогда не стартовали с Земли, а дом и все, что я помню, — это иллюзии, ложные воспоминания. На самом деле мы всегда находились на этом корабле, целую вечность, и мы совершенно одни в целой Вселенной.

Лесли вцепился в тяжелую дверь воздушного шлюза катера так, что побелели костяшки пальцев. Он чувствовал, как стремительно бьется его сердце, как пересыхает во рту, и понимал, что сейчас у него начнется еще один приступ депрессии.

— Все в порядке, Лесли, — попыталась успокоить его Джессика. — Вспомни о том времени, когда мы вместе жили дома. Это не может быть ложью.

Глаза Джиллета широко открылись. На мгновение ему стало трудно дышать.

— Нет, — прошептал он, — может! А вдруг и ты — галлюцинация?

— Он заплакал, понимая, куда заводит его больной рассудок. Джессика обняла мужа, и приступ сначала усилился, а потом прошел.

— Этот полет гораздо труднее, чем я себе представлял, — прошептал он.

Джессика поцеловала его в щеку.

— После стольких лет неминуемо появляются какие-то проблемы,

— сказала она. — Мы ведь не планировали, что полет продлится так долго.

Система, в которой они находились, состояла из звезды класса М и двенадцати планет.

— Масса работы, Джессика, — сказал он и немного повеселел от этой перспективы. — Пару недель мы будем очень заняты. Это лучше, чем падать сквозь гиперпространство.

— Да, дорогой, — согласилась она. — Ты придумаешь названия? Это стало самой утомительной частью работы: придумывать новые названия для всех звезд и планет. После посещения восьми тысяч звездных систем, они исчерпали все мифологические, исторические и географические названия, какие только могли вспомнить. Теперь они по очереди называли планеты именами знаменитых писателей, кинозвезд и спортсменов.

Они собирались исследовать пустынную планету, которую назвали Рик. Хотя существовала слабая вероятность, что она окажется пригодной для жизни, им все же необходимо было исследовать ее самим, просто в надежде на самый малый шанс, просто на удачу, как говаривала мать Джиллета.

Тут Лесли остановился с улыбкой на губах. Он уже много лет не вспоминал этого выражения. То был критический момент в путешествии; больше никогда, пока с Джиллетом была Джессика, он не был так близок к потере рассудка. Он цеплялся за нее и за свои воспоминания, пытаясь найти спасение от холода и разрушительных сил пустоты космоса.

Снова полетели годы. Прошлое слилось в неразличимую мглу, а будущего не существовало. Жизнь в настоящем была для Джиллета одновременно и спасением, и проклятием. Они тратили время на выполнение рутинных процедур, не более обременительных, чем их обязанности на Земле, но и не более интересных.

Когда пошел двадцатый год их совместного полета, огромное несчастье постигло Джиллета: на безымянной планете, в сотнях световых лет от Земли, на каменистом холме над бесплодной долиной из песчаника погибла Джессика Джиллет. Она нагнулась, чтобы взять образец почвы; изношенный шов ее скафандра разошелся; раздалось предостерегающее шипение газов, проникших сквозь подкладку в скафандр., Она упала на каменистую землю. Ее муж видел, как она умерла, но был не в силах помочь, так быстро яд убил ее. Он сидел рядом с ней, когда день планеты сменился ночью, а потом долгие холодные часы до самого рассвета.

Он похоронил ее на этой планете, которую назвал Джессикой, и оставил там навсегда. Установил переходной шлюз на орбите планеты, закончил обследование остальной системы и полетел к следующей звезде. Его снедало горе, и он много дней не вставал с постели.

Однажды утром котенок Бенни вскарабкался на кровать к Джиллету. Хозяин не кормил его уже почти неделю.

— Бенни, — прошептал одинокий человек, — я хочу, чтобы ты кое-что понял. Мы не можем вернуться домой. Если я сию же минуту поверну корабль обратно и все время буду лететь в гиперпространстве, то даже на это уйдет двадцать лет. Мне будет почти семьдесят, когда появится Земля. Но я никогда не надеялся прожить так долго.

С этого момента Джиллет выполнял свои обязанности автоматически, без капли того энтузиазма, который объединял их с Джессикой. Он был вынужден лететь дальше, что и делал, но одиночество не отставало от него, словно тень смерти.

Он изучил результаты исследований и решил попробовать построить пробную гипотезу.

— Должно найтись какое-то простое объяснение, Бенни, — сказал он. — Джессика всегда утверждала, что никакого объяснения быть не может, но я уверен, оно обязано существовать. За всем этим должен стоять какой-то смысл. А теперь скажи, почему мы не нашли Первого Признака существования жизни ни на одной и тех тысяч планет, которые посетили?

У Бенни не было предположений по этому поводу. Он следил за Джиллетом своими большими желтыми глазами, пока тот мерил шагами каюту.

— Я уже думал об этом раньше, — продолжал Джиллет, — и с теми теориями, которые приходили мне в голову, было чрезвычайно трудно смириться. Джессика наверняка решила бы, что я сошел с ума. Моим друзьям на Земле было бы очень трудно выслушать меня, Бенни, не говоря уже о том, чтобы всерьез задуматься. Но в любом исследовании наступает момент, когда приходится отбросить все предсказанные результаты и хорошенько вглядеться в то, что происходит в действительности.

Джиллет сел за стол. Он на секунду вспомнил о Джессике и чуть не расплакался. Но вспомнил о том, что посвятил остаток своей жизни ей и ее мечте найти ответ в одной из тех звездных систем, которые еще ждут впереди.

Ему не нужен был компьютер, чтобы упорядочить информацию: она представляла собой лишь длинную-предлинную цепочку нулей.

— Наука построена на теориях, — размышлял Джиллет. — Некоторые теории невозможно проверить практикой, но их признают благодаря громадному числу эмпирических данных. Например, такой штуки, как гравитация, возможно, и не существует вовсе. Может быть, предметы постоянно падают вниз благодаря какой-то невероятной причуде статистики. И в любой момент вещи могут начать падать вверх и вниз произвольно, словно монетки, которые ложатся то орлом, то решкой. И тогда в Закон всемирного тяготения нужно будет вносить поправки.

Это была первая и самая безопасная часть его рассуждений. Далее следовало предчувствие о том, что существует наиболее вероятное объяснение, которое адекватно описывает гнетущую череду безжизненных планет.

— Мне пока не хочется об этом думать, — прошептал Лесли, обращаясь к духу Джессики. — Может быть, на следующей неделе. Сначала мы посетим еще несколько систем.

Так он и сделал. Вокруг звезды класса М вращалось семь планет, а потом были звезда класса G с одиннадцатью планетами и звезда класса К с четырнадцатью. Все планеты были покрыты кратерами от метеоритов, изрытыми и вылизанными потоками лавы. Джиллет держал Бенни на коленях после обследования этих трех звездных систем.

— Еще тридцать две планеты, — сказал он. — Чему равно теперь общее количество? — Бенни не знал.

Джиллету не с кем было обсудить этот вопрос. Он не мог посоветоваться с учеными Земли; даже Джессика была для него потеряна. У него оставался только терпеливый серый кот, от которого нельзя было ждать проницательных наблюдений.

— Ты заметил, — спросил человек, — чем дальше мы улетаем от Земли, тем более гомогенной выглядит Вселенная? — Если Бенни и не понял слово «гомогенная», то не подал виду. — Единственным по-настоящему необычным явлением, которое мы видели за все эти годы, была сама Земля. Жизнь на Земле — это поистине аномальный фактор, который мы отметили за двадцать лет исследований. О чем это говорит?

Бенни это ни о чем не говорило, но начинало о чем-то говорить Джиллету. Лесли пожал плечами.

— Никто из моих друзей не желал даже рассматривать возможность того, что Земля — уникальное явление Вселенной, что можно не найти ничего живого в просторах космоса. Конечно, мы еще не заглянули во многие уголки этих просторов, но получить ноль на двадцать три тысячи… Конечно, далеко не все мы высаживались, но…

Когда супруги Джиллет покидали Землю двадцать лет назад, в науке доминировало мнение, что где-то в космосе должна быть жизнь, хотя никаких доказательств не существовало, ни прямых, ни косвенных. Жизнь просто обязана существовать; вопрос только в том, чтобы наткнуться на нее. Джиллет посмотрел на старую формулу, которая так и провисела на одном и том же месте все путешествие.

— Если один из этих коэффициентов равен нулю, — подумал он, тогда все произведение равно нулю. Какой из коэффициентов может быть нулевым?

* * *
Пошел тридцатый год, а он все еще летел вперед. Конец жизни Джиллета был где-то там, в черном безмолвии. Земля стала бледным воспоминанием, менее реальным, чем сны минувшей ночи. Бенни состарился и скоро умрет, как умерла Джессика, и Джиллет останется совсем один. Он не любил думать об этом, но печальная мысль снова и снова вторгалась в его сознание.

Еще одна мысль посещала его так же часто. Он знал, что это глупая идея, он смеялся над ней тридцать лет назад. Научное образование требовало от него исследовать гипотезы в холодном, ровном свете здравого смысла, но эта новая концепция не выдерживала подобного.

Он начал думать, что, возможно, Земля одинока во Вселенной. Единственная планета среди миллиардов, которую благословила жизнь.

— Приходится снова признать, что я не исследовал значительной части всех планет в галактике, — сказал он, словно защищая свои чувства перед Джессикой. — Но я был бы глупцом, если бы игнорировал тридцатилетний опыт. Допустим, я говорю: Земля — единственная планета, на которой возникла жизнь. Но это не научное и не математическое утверждение. Статистика требует, чтобы существовали другие планеты с какой-либо формой жизни. Что же может перевесить такой биологический императив? — Он подождал, не выскажет ли Бенни догадку, но так и не дождался. Только акт веры, — пробормотал Джиллет. Он помолчал, ожидая услышать звонкий смех Джессики, выражающий сомнение, но его окружала лишь жужжащая и тикающая тишина космического корабля.

Один-единственный акт творения на Земле, произнес Джиллет. — Можешь себе представить, что сказали бы на это ученые из университета? Я не смог бы показаться им на глаза. Мою принадлежность к Науке отменили бы. Местный канал PBS исключил бы меня из числа своих участников.

Но что еще я могу сказать? Если бы кто-нибудь из них провел последние тридцать лет так, как я, они бы пришли к такому же выводу. Мне не так-то легко дался этот ответ, Джессика, ты это знаешь. Ты знаешь, каким я был. Я никогда не верил ни во что, чему сам не становился свидетелем. Даже в существование Джорджа Вашингтона, не говоря уже об основных принципах. Но наступает такое время, когда ученый должен принять самое странное объяснение, если лишь оно соответствует фактам.

Для Джиллета не имело значения, прав он или нет, исследовал ли достаточное количество планет для того, чтобы его вывод был обоснованным. Ему уже пришлось отказаться от всех своих предрассудков и совершить в конце концов прыжок к вере. Он понял то, что казалось ему истиной не на основании лабораторных исследований, но по наитию, какого он не ощущал никогда раньше.

Несколько дней он вынашивал эту идею. Жизнь по каким-то причинам была создана на Земле, и больше нигде. Каждая планета, лишенная жизни, которую открывал Джиллет, становилась отныне подтверждением его гипотезы. Но затем, однажды ночью, ему вдруг пришло в голову, на какое страшное проклятие он обрек себя. Если Земля — единственная колыбель жизни, то зачем Джиллет уносится все дальше и дальше от нее, все дальше от той планеты, где был рожден, где ему положено быть?

Что он сделал с собой — и с Джессикой?

— Моя беспристрастность подвела меня, любимая, — сказал он ей в безутешной тоске. — Если бы я мог сохранять холодную объективность, у меня было бы спокойно на душе. Я бы так и не узнал, на какое проклятие обрек нас обоих. Но я не смог; беспристрастность была ложью, с самого начала. Как только мы принимались что-то измерять, нам мешала наша принадлежность к человечеству. Мы не сумели стать пассивными наблюдателями Вселенной, потому что мы — живые, мы думаем и чувствуем. И поэтому мы оказались обречены на истину, но узнали ее в самом конце пути. Он хотел бы, чтобы Джессика была жива и утешила его, как делала тысячи раз. Он и раньше чувствовал себя изолированным, но никогда еще ему не было так плохо. Теперь он понял до конца значение одиночества — разрыв со своей планетой и с силой, которая ее создала. Ему не следует находиться здесь, где бы это место ни было. Его место на Земле, в гуще жизни. Он смотрел в иллюминатор, и бесконечная чернота, казалось, входила в него, сливалась с его разумом и душой. Он ощущал страшный холод в душе.

Когда умерла Джессика, он не дал выхода горю. Он никогда не позволял себе роскошь оплакивать ее. Теперь, когда он был придавлен новым грузом своих открытий, ее потеря снова обрушилась на него с неведомой раньше силой. Он полностью отдал машинам управление полетом, как и заботу о своем благополучии. Смотрел, как сияют во тьме звезды, когда корабль летел сквозь реальное пространство. Гладил густую серую шерстку Бенни и вспоминал все, что покинул.

В конце концов именно Бенни спас Джиллета. Поглаживающая кота рука повисла в воздухе; Джиллет ощутил вспышку прозрения — то, что восточные философы называют «сатори», мгновение кристальной ясности. Он интуитивно понял, что совершил ошибку. Если жизнь была сотворена на Земле, значит, все живые существа являются частью этого творения, где бы они ни находились. Бенни, кот с серой шерсткой, был его частью. Сам Джиллет был его частью, где бы он ни путешествовал. Это творение присутствовало на корабле, как и на самой Земле: глупо думать, что Джиллет может когда-либо оторваться от него. То же самое всегда говорила ему Джессика.

— Бенни! — воскликнул Джиллет, и слеза скатилась по его морщинистой щеке. Кот благожелательно смотрел на хозяина. Джиллет почувствовал, как его заполняет приятное тепло, ведь он наконец освободился от одиночества. — Все это было всего-навсего страхом смерти, прошептал он. Я просто боялся умереть. Кто бы мог подумать? Я считал себя выше этого. Как приятно освободиться от этого страха.

И когда он снова посмотрел в иллюминатор на вращающиеся звезды, галактика уже казалась не пустой и черной, а трепещущей и вибрирующей от избытка творческой энергии. Он знал, что его новое чувство невозможно поколебать, даже если следующая планета, которую он посетит, окажется пышным садом жизни. Это ничего не изменит, потому что его вера теперь зиждется не на цифрах и фактах, а на более надежной основе.

И совершенно не имеет значения, куда направится Джиллет, какие звезды он посетит: куда бы он ни стремился, он летит домой.


Перевела с английского Назира ИБРАГИМОВА

Адам-Трой КАСТРО. НЕВИДИМЫЕ ДЕМОНЫ

Глава 1

Чудовище сидело на краю койки, глядя в пол своей безукоризненно чистой камеры, зажав руки меж колен — поза, которая у иного заключенного говорила бы об отчаянии, но в его случае демонстрировала высокомерное равнодушие. Он не выказывал ни страха, ни чувства вины, ни беспокойства за свою судьбу. Казалось, ему просто скучно, но его это не тяготило; скорее, он радовался заключению — ну, что-то вроде каникул, возможность отдохнуть от более серьезных проблем.

Чудовище оказалось юношей приятной наружности, среднего роста и не слишком впечатляющего телосложения. У него были бледно-голубые глаза, светлые волосы и здоровый цвет лица. В том, как он держался, ничто не говорило о скрытых глубинах души, порочности или о чем-нибудь подобном. Обаятельная полуулыбка и спокойная манера, с которой он напевал популярные песенки, дожидаясь суда, поражали.

Андреа Корт стояла у двери конференц-зала в здании посольства и изучала изображение чудовища. Огромное, оно занимало все пространство над длинным столом, нависая над двумя дюжинами несчастных дипломатов, которые вот уже несколько месяцев пребывали в ужасе. Они предложили Корт место за столом, но она осталась стоять, единственная в зале, это была привычка, выработанная много лет назад. По мере возможности Корт старалась не сидеть в присутствии других людей. А также не есть. И не спать.

Поскольку сама была чудовищем.

Человек из проекции покачал головой, словно получал удовольствие от смущения Корт, и она прищурила карие глаза.

— Изображение сделано в реальном времени?

— Из камеры, — ответил ей один из дипломатов.

Все они старательно отводили глаза от чудовища, точно боялись, что его безумие заразно. А еще они не смотрели на Корт.

Андреа не намеревалась разбираться в их мотивах. Лучше всего, если они увидят в ней закоренелого бюрократа, профессионала до мозга костей, человека только по случаю и недосмотру. И потому она носила строгую, чисто функциональную серую одежду; коротко стригла волосы, оставляя лишь один локон, который спускался до плеча; следила за тем, чтобы ее лицо ничего не выражало, а голос звучал холодно и спокойно, без какого бы то ни было намека на женственность. Если она выполнит задачу так же, как и все предыдущие, земные дипломаты будут за спиной называть ее сукой. Инопланетяне, наверное, тоже. Разумеется, именно этого она и добивалась: не только на работе, но и вообще в жизни.

Она с силой укусила указательный палец, переступив через болевой порог.

— Он знает, что идет запись?

— Да.

— Он знает, что мы сейчас за ним наблюдаем?

— Запись делается круглосуточно. Если вас интересует, знает ли он, что сейчас адвокат смотрит на него в первый раз, ответ — нет.

Посол Лоури, тусклый карьерист, чей профессионализм был обратно пропорционален самомнению, пробормотал:

— Ему все равно плевать.

— Вы держите его в полной изоляции вот уже шесть стандартных месяцев, — проговорила Корт. — Меня бы удивило, если бы он не начал демонстрировать признаков апатии.

— Посмотрите на него. Дело тут не в апатии — ему плевать. Корт кивнула, принимая слова посла.

— А каким он был до ареста?

Дипломаты, сидевшие вокруг стола, переглянулись, безмолвно пытаясь договориться между собой, кто же будет отвечать на вопросы. Стройная молодая женщина лет двадцати пожала плечами.

— Вежливый. Дружелюбный. Воспитанный.

— Вялый, — вставил другой дипломат.

— Вот-вот, — поддержала его молодая женщина. — Вялый. С такими не заводят дружбы.

— Никакой индивидуальности, — заявила другая. За ее словами прозвучало: вроде тебя.

Корт осталась довольна.

— Впрочем, я слышал от его охранников, — проговорил посол Лоури, — что в последнее время он несколько изменился.

— В каком смысле? — спросила Корт.

— Ну, просидев шесть месяцев в тюрьме, дожидаясь, когда из Третьего Лондона прибудет адвокат, трудно остаться прежним.

Третий Лондон был передвижным миром-комплексом в космосе, освоенном хомо сапсами note 14, домом трех миллиардов людей, где располагались центральные офисы Дипломатического корпуса Конфедерации. Аскетичная квартирка в административном комплексе — вот и все, что Корт называла своим домом. Впрочем, бывала она здесь крайне редко.

Она постучала ногтем по зубам и спросила:

— Он не казался расстроенным, когда вы его арестовали?

— Нет, — ответила молодая женщина. — Он улыбался, ну вот как сейчас.

Ее поддержал дружный хор голосов.

— А если он не понимает, что совершил преступление? Может быть, удастся объявить его безумным?

— Мы думали об этом, пока вы к нам летели, — сказал Роман Китобой, ее официальный помощник здесь, на Катаркусе.

Несмотря на свирепо звучащее имя, он был безобидным толстяком с круглым лицом, на котором нечасто появлялось выражение отвращения. Однако чудовище вызывало у него такие сильные чувства, что он не умел с ними справиться. Понимая, что Корт на него смотрит и оценивает его реакцию, он попытался говорить спокойно.

— Мы даже предложили ему лечение, если он согласится сотрудничать и не станет нам мешать, когда мы заявим, что он психически нездоров. Он категорически отказался. И сообщил, что прекрасно осознавал значение своих поступков и с радостью повторил бы все сначала, будь у него такая возможность.

— Значит, этот наглый ублюдок в полном порядке, — проговорила Корт.

— Конечно. Он знает: ему ничего не грозит. Если честно, Советница, мне кажется, что ситуация, в которой он оказался, доставляет ему определенное удовольствие.

Корт, подозревавшая то же самое, снова вцепилась в свой палец.

— Вы думаете, дело именно в этом? Он хотел поставить нас в дурацкое положение перед инопланетными делегациями?

— Мне такая мысль приходила в голову… Но вряд ли. Мерзавец просто получает удовольствие, наблюдая за тем, как мы бегаем и суетимся, пытаясь разгрести кучу дерьма, которую он тут наложил.

— Любитель дешевых сенсаций?

— И настоящий, патологический садист, — добавил Китобой. — Ужасное сочетание, Советница.

— В особенности для дипломата, — проговорила Корт.

— И уж конечно, — вставил один из послов, — не во время первого контакта.

Посол Лоури возмущенно пробормотал:

— Ублюдок!

Корт считала, что если он не в состоянии предложить ничего конструктивного, лучше бы помолчал. И адресовала очередной вопрос Китобою, который по крайней мере производил впечатление разумного человека.

— А как насчет инопланетных делегаций? Что они говорят о случившемся?

— Неофициально? Они считают, что он абсолютно здоров. Но ему удастся избежать наказания за убийство. Они отлично понимают: местные жители ни судить, ни свидетельствовать против него не смогут. А мы в их глазах — чуть ли не соучастники, которые стремятся прикрыть очередное зверство, совершенное человеком.

Корт поморщилась. История отношений человечества с инопланетными цивилизациями частенько сводилась к необходимости загладить вину и забыть о прошлых преступлениях.

Преступления — вроде того, которое совершил их подопечный — давали сильные козыри в руки тех, кто говорил, что хомо сапсам не место в цивилизованном космосе.

— Они, по крайней мере, дадут мне возможность работать?

— Сделают вид, — сказал Китобой. — Но не пройдет и суток, как они примутся за вас всерьез. А потом начнут твердить, что вы ничем не отличаетесь от чудовища, которое сидит у нас в тюрьме.

Корт вспомнила ночь, наполненную боевым кличем, и подумала: «А я и есть чудовище».

Но это не помешает ей выполнить ее работу.

Глава 2

Катаркус не представлял собой ничего особенного: скалистая планета, где преобладают пустыни, но кое-где попадаются внутренние моря и джунгли, окружающие экватор ярко-зеленым поясом. Андреа Корт решила, что видела достаточно для удовлетворения собственного любопытства.

Обзорная экскурсия, на которой настоял Китобой, прежде чем доставить ее на конференцию, никоим образом не изменила к лучшему ее отношение к планете. Как и запах, витающий в воздухе — не горький, но и не напоенный сладостными ароматами, однако сразу узнаваемый, поскольку у всякой новой биосферы имелся свой особый воздух.

Люди, любившие путешествовать, говорили, что именно сочетание ароматов является для каждой планеты отличительным знаком чем-то вроде личной подписи. Корт давно обнаружила: у нее от этих диковинных запахов болит голова.

Но тут она ничего не могла поделать. Она ненавидела другие миры. Корт провела большую часть своей жизни в передвижном мире, а когда стала юристом, постоянно занималась сложными проблемами и катастрофами, которые почти неминуемо происходили, если людям позволяли вступить в контакт с системами, развивавшимися естественным путем, и потому предпочитала искусственную среду обитания, которую по крайней мере можно наделить здравым смыслом. Живые миры вызывали отвращение, а этот к тому же казался гораздо более мерзким, чем другие. Но это опять-таки никак не скажется на ее работе.

Чудовище звали Эмиль Сэндберг, в его файле содержалась масса бессмысленных фактов, касающихся жизни молодого человека, и никаких объяснений, что же заставило его заняться хладнокровным убийством аборигенов. Сэндберг прожил двадцать четыре стандартных земных года, был экономическим беженцем из потерпевшего крах промышленного содружества, находившегося на границе Конфедерации. В психологической характеристике сообщалось, что его эмпатия и воображение — на нижней границе нормы; иными словами, человек-пустышка, сумевший каким-то образом показать очень высокий результат в индуктивном мышлении, а потому принятый, пусть и мелким клерком, в состав дипломатической миссии.

Он провел на Катаркусе три года, сумел завязать не слишком близкие, но вполне приятельские отношения со своими коллегами; его считали достаточно квалифицированным специалистом в области торговли с представителями семи других народов, путешествующих в космосе и имеющих здесь свои посольства.

К Сэндбергу хорошо относились — как относятся к людям, которые никому не мешают. Никто не мог с уверенностью сказать, что знает его. Его называли серым, незаметным, лишенным индивидуальности. Скучным. И не обнаруживали никаких признаков психической болезни. Однако выяснилось, что по крайней мере шесть раз за время пребывания на этой планете он спускался в подземные колонии туземцев, выбирал одного и методично резал его на куски. Это могло продолжаться до бесконечности, если бы представитель делегации Рииргаана не оказался свидетелем одного из убийств Сэндберга.

Корт договорилась о встрече с рииргаанцем сегодня днем, а кроме того, должна была представить свои соображения по поводу данного дела местному межвидовому Совету. Если ей повезет и Совет продемонстрирует благодушие, она сумеет убедить их, что один психически больной индивидуум не может считаться характерным представителем целого народа. Но будет трудно. После катастрофы в Хоссти, кризиса на Штоке и резни в посольстве на Влхане — трех инцидентов, случившихся в прошлом году — дипломатическое сообщество больше не желало верить в добрую волю надменных хомо сапсов.

Глава 3

Представительство людей не имело собственной тюрьмы, поэтому Сэндберга поместили в наспех переоборудованный бокс клиники посольства. Охранял его тощий и робкий служащий посольства, вооруженный лишь криогенным распылителем пены. Он не прошел специальной подготовки, необходимой для охранника, и чувствовал себя крайне неловко. Он смущенно открыл дверь перед Корт. Убедив Китобоя, который ужасно беспокоился о ее безопасности, что сопровождать ее нет никакой необходимости, Андреа Корт вошла в камеру одна. Прежде чем человек на кровати успел отреагировать на ее появление, она быстро огляделась, заметив несколько бумажных книг и сканер для текстов.

Заключенный радостно улыбнулся посетительнице, словно давней знакомой, встал и протянул ей руку:

— Привет.

— Привет, — сухо сказала она, демонстративно не замечая руки. Сэндберг, обреченно пожав плечами, сел на койку.

— Может, присядете?

— Спасибо. — Она осталась на ногах. — Я проделала длинный путь, чтобы встретиться с вами, Эмиль.

Он ухмыльнулся, и она тут же изменила свое мнение по поводу его улыбки — она была не дружелюбной, а нахальной.

— Фу-у-у. Бюрократизм.

— Андреа Корт. Представитель юридического совета Дипломатического корпуса.

— Махровый бюрократизм, — сказал он, и его улыбка стала еще более кривой. — Надо сказать, долго же вы сюда добирались, мэм.

Корт, которая провела последние два месяца, страдая от высокого тяготения, с которым никак не желал мириться ее желудок, совсем не хотела вспоминать о своем путешествии.

— Ну, в конце концов, я здесь. Сэндберг оглядел ее с головы до пят.

— Не знаю, как мне к этому отнестись, мэм. Ну… вы симпатичная и все такое, мне нравятся ваши ножки, но вас ведь послали сюда, чтобы вы проследили за тем, как меня будут линчевать, не так ли?

И об этом человеке говорят, будто он лишен индивидуальности?

— Я не прокурор, Эмиль.

— Возможно, и нет, но я по глазам вижу: вы мечтаете оказаться среди присяжных. — Сэндберг весело, без намека на горечь рассмеялся, демонстрируя, что ему плевать на все мнения, кроме собственного. Потом похлопал рукой по матрасу рядом с собой. — Я не собираюсь к вам приставать, дорогая. Но ужасно хочу, чтобы вы сели. Иначе я просто сверну шею, разговаривая с вами.

В его голосе не было и тени агрессии, но уже то, что Андреа находилась в одной с чудовищем комнате, вызывало у нее тошноту.

— Вашу проблему легко решить, узник. Вы можете встать. Более того, я на этом настаиваю.

Сэндберг закатил глаза, но, стукнув руками по коленям, с видом мученика поднялся на ноги.

— Слушаюсь, мэм!

Корт пожалела, что у нее нет никакой бумажки, куда она могла бы заглянуть, или, на худой конец, медицинского справочника. А еще лучше — коллеги, чтобы отвести его в сторону и посоветоваться относительно этого случая. Все, что угодно, только бы оттянуть предстоящий разговор хотя бы на несколько секунд, необходимых для того, чтобы взять себя в руки.

— Как мне известно, вас застали в тот момент, когда вы копались, во внутренностях катарканца. Перед этим вы ампутировали ему конечности. Позже вы сами признались, что совершали похожие преступления шесть раз. Вы также заявили об отсутствии мотивов убийств, если не считать желания немного развлечься. Все правильно, Эмиль?

— Вас информировали исключительно точно, мэм.

Корт приблизилась к нему так, что почти касалась его лица.

— Вам нравится убивать?

— Иногда. — В глазах Сэндберга искрилось веселье.

— А мучить?

— Это самое интересное. Вы пытали катарканцев?

— Не думаю, что данное слово подходит в нашем случае. То есть с этим видом существ.

— Ваше «хобби» распространяется только на катарканцев или же вы включили в круг своих интересов и другие виды разумных существ?

— А вот это вас не касается, — внезапно оскалившись, заявил Сэндберг.

Значит, когда-то в прошлом, в другом мире, где побывал негодяй, в темных, скрытых от людских глаз уголках спрятаны еще тела. Наверное, в детстве он обожал «экспериментировать» с животными, потом служба в Дипломатическом корпусе предоставила ему более широкий выбор возможностей. А вдруг удастся доказать, что кое-какие из нераскрытых преступлений — на его совести, забрать дело Эмиля у местных властей и таким образом разрешить все сомнения… Впрочем, Сэндберг не вел бы себя так игриво, не будь он уверен в своей безнаказанности.

Она улыбнулась ему столь же злобно и заявила:

— Хорошо, оставим ваши старые подвиги и займемся убитыми катарканцами.

— Это значительно сэкономит время, — кивнул Сэндберг.

— Зачем вы их убивали, Эмиль?

— Вы топчете жуков, мэм?

Андреа вспомнила залитое кровью, истерзанное тело инопланетянина, который не мог подняться, пытался остановить ее, умоляюще протягивая к ней руки; лицо, опухщее от ударов и почти неузнаваемое, глаза существа, которого она когда-то считала своим вторым отцом…

— Значит, вот как вы рассматриваете свои преступления?

— Примерно. Вы за ними понаблюдайте, а потом скажите мне, что думаете иначе.

— Эти так называемые «жуки» были разумными существами.

— Слышал много раз, — сказал он совершенно спокойно, а потом криво ухмыльнулся. — Только я не вижу в них ничего разумного.

— Иными словами, вы собираетесь объяснить свое поведение тем, что, по вашему мнению, катарканцы не являются разумными существами?

— Я ничего об этом не знаю, просто не вижу в них особого разума, вот и все.

Ублюдок ничего не боялся, даже не волновался. Он нагло рассчитывал на дипломатический иммунитет. А еще ему было известно, что сама природа существ, которых он убивал, защитит его от их собственного правосудия. Следовало отдать ему должное: Сэндберг выбрал идеальные жертвы для своих развлечений. Однако Андреа, подавив спазмы в горле, сказала:

— Вы совершили шесть убийств, Эмиль. Если вы думаете, что ваш поступок кажется мне нормальным или даже благородным, если вы думаете, будто меня интересует, что вы там видите или не видите, значит, вы больны еще более серьезно, чем я думала. Обещаю вам, я сделаю все, чтобы вы заплатили за ваши преступления.

— Их было гораздо больше шести, — по-прежнему спокойно заявил Сэндберг. — Да, мне доставляло удовольствие убивать их; кроме того, на этой дурацкой планете совершенно нечем заняться. Но если вы хотите, чтобы меня настигло правосудие, вам придется разобраться с несколькими проблемами, мэм, верно?

— Можете не сомневаться, я справлюсь. Сэндберг демонстративно зевнул.

Угу. Справитесь. Думаю, нам пора заканчивать, мэм. Я хочу спать.

Он улегся на кровать спиной к ней и принялся притворно храпеть.

Андреа несколько мгновений смотрела ему в спину, раздумывая, не объявить ли его социопатом. По долгу службы ей пришлось довольно близко общаться с несколькими индивидуумами, относящимися к данной категории (сидящими как за канцелярскими столами, так и за тюремными решетками), и она всегда реагировала на них одинаково: инстинктивное, глубинное отвращение и — приходилось признать — нечто, сходное с завистью. Она попыталась представить, как живет человек вроде Сэндберга, человек, который не имеет никаких внутренних запретов и может делать все, что пожелает. Он выходит сухим из воды, не чувствуя ни угрызений совести, ни сожалений, ни даже смущения. Пожалуй, это своего рода свобода. Хотя сама Андреа не хотела бы получить такую свободу — даже если бы ей удалось забыть о крови, которую она пролила. Впрочем, следует признать, что такая философская концепция весьма привлекательна — в каком-то смысле сродни одной из многочисленных форм инопланетной жизни.

И именно по этой причине — среди прочего — она дала себе слово уничтожить Сэндберга.

Корт повернулась и направилась к выходу. Он позвал ее, прежде чем она успела выйти:

— Да, и еще кое-что. Вы меня слышите, Андреа? Она неохотно повернулась.

— Да.

— Надеюсь, вам повезет в поисках судьи и присяжных.

Глава 4

Роман Китобой был достаточно умен, чтобы понять нынешнее желание Корт, и достаточно профессионален, чтобы предоставить ей это — почти целых пять минут тишины. Они шли по коридору из посольского госпиталя, когда он продемонстрировал, что не намерен хранить молчание вечно.

— С вами все в порядке?

— Да. — Ее тон указывал, как сильно ей не понравился его вопрос.

— Простите. У меня сложилось впечатление, что вы потрясены…

— Дело в воздухе. Он здесь немного более разрежен, чем я привыкла. Отведите меня в долину, где живут аборигены, и увидите: я буду чувствовать себя значительно лучше.

— Как скажете, — проговорил Китобой, его официальное согласие было приправлено нотками неодобрения — умение, в котором так поднаторели дипломаты.

Корт разозлилась.

— Он не первый убийца, с которым мне довелось столкнуться, наемник.

Китобой напрягся, услышав свой статус, свидетельствующий о разнице в их положении: он связан договором, она — свободная женщина.

— Я знаю, что вам неоднократно приходилось встречаться с убийцами.

Корт наградила Романа хмурым взглядом, ей показалось, будто в его словах прозвучало неприкрытое обвинение — но уже в следующее мгновение она сообразила: он говорит о преступниках, с которыми она имела дело в качестве адвоката.

— С несколькими пришлось познакомиться, — сказала она. Затем, решив, что не стоит держаться столь высокомерно и настраивать против себя этого человека, добавила: — Не могу сказать, чтобы я к ним притерпелась.

— Хорошо, — заявил Китобой так сухо, что Корт не смогла понять, чего в его тоне больше — сарказма или доброжелательности.

Они вышли из госпиталя, затем пересекли квадратный двор, любовно украшенный служащими Дипломатического корпуса. Поскольку растения с других миров ввозить запрещалось, здесь посадили деревья, кусты и траву, собранные в самых разных уголках Катаркуса, и разбили великолепный сад. Тут и там виднелись гладко отполированные светящиеся камни, в центре которых был установлен шест с развевающимся флагом Дипломатического корпуса. В результате получилось нечто среднее между земным садом и катарканским.

Народу на территории представительства оказалось совсем немного. Даже сейчас, когда преступления Эмиля Сэндберга бросили тень на все человечество, заставив многих сомневаться в целесообразности присутствия здесь людей, жизнь шла своим чередом, и служащие корпуса отправились в самые разные уголки планеты. Впрочем, трое наемников, которые устроились перекусить и погреться в лучах теплого катарканского солнышка, откровенно уставились на Андреа, когда они с Китобоем проходили мимо. Смотрите — адвокат, ее прислали заняться делом Сэндберга.

Китобой провел ее по коридору с куполообразным потолком, который разделял на две части спальни персонала, затем обогнул длинное белое сооружение непонятного назначения, увидел, кто поджидает их около ангара, и смачно выругался:

— Дерьмо!

У входа в ангар стояли четыре инопланетянина — приземистый невысокий берштиэни, бледный с длинной шеей тчи, совершенно спокойный рииргаанец, а в воздухе висел плоский экран, представляющий ИИ — все они, вне всякого сомнения, явились в представительство с официальным визитом, не имеющим никакого отношения к расследованию Корт, которое еще находилось в зачаточном состоянии. В конце концов, делегации разумных существ, находящихся на стадии первого контакта, должны время от времени делиться имеющейся у них информацией, которую лучше всего передавать напрямую. Однако четверка инопланетян очень кстати для себя оказалась именно в этом месте и в это время. Возможно, они о чем-то и беседовали между собой — скорее всего, пытались придумать причину, по которой оказались прямо на пути Корт, но, как только та приблизилась, тут же замолчали.

— Вы можете просто кивнуть и пройти мимо, — предложил Китобой. — Вы ведь еще даже не побывали на месте преступления.

Корт, разумеется, это знала; но еще она знала, что, будучи официальным лицом, в чьи обязанности входит разобраться с делом Сэндберга, она вынуждена выступать в роли оселка, о который будут заточены все топоры.

— Не беспокойтесь. Все равно когда-нибудь придется с ними беседовать.

Тчи, угловатое тонкое существо с копной серых кудрявых волос, обратился к ней первым:

— Прошу прощения. Вы представитель закона хомо сапсов, адвокат по имени Андреакорт?

Андреа удивилась тому, что ее имя стало известно всем заинтересованным сторонам так быстро.

— Да. Чем могу помочь?

Кругленький, маленький берштиэни, демонстрируя склонность своего народа к излишнему энтузиазму, принялся от возбуждения подпрыгивать на месте.

— Для нас большая честь познакомиться с вами, адвокат Корт. Я Мекил Ном из делегации Берштиэни. Насколько мне известно, у вас за плечами долгая и успешная карьера в качестве представителя закона…

Карьера, — перебил тчи своего более дружелюбного коллегу почти с сухим высокомерием, приправленным уверенностью в собственном превосходстве, — оказалась столь успешной, потому что ее вид предоставил огромное количество возможностей для расследования преступлений, совершенных на других планетах. Вне всякого сомнения, если ее народ будет продолжать сеять хаос среди аборигенов других миров, у госпожи Корт появятся дополнительные шансы отточить свое мастерство и продемонстрировать талант… В данном вопросе ваши моральные устои сослужили вам плохую службу, Мекил; лично я не стал бы использовать слово «успешный». Он окинул Андреа оценивающим взглядом и сказал:

— Позвольте представиться. Я Советник Гейр Раиг, представитель Республики Тчи и член Комитета по контакту. Я прибыл сюда двадцать местных дней назад и сразу же приступил к собственному расследованию, чтобы не позволить людям извратить факты и помешать свершиться правосудию.

Ни один мускул не дрогнул на лице Корт.

— Могу вас заверить, господин Раиг: Конфедерация хомо сапсов не собирается извращать факты и мешать правосудию.

— Ваше присутствие здесь говорит об обратном. Мне удалось выяснить, что вы поддерживали людей в 60 % обвинений, выдвинутых против них властями других миров. Как вы объясните столь вопиюще несправедливое использование данной вам власти?

Еще один дипломатический фокус, к которому мастерски прибегали представители Тчи — задать вопрос вроде: «Когда вы перестанете бить жену?». Ответить на него так, чтобы не оказаться виноватым, невозможно. Корт спрятала раздражение за дежурной фразой:

— Я с радостью отвечу на все ваши вопросы, когда закончу расследование.

Разумеется, — не сдавался тчи. Учитывая безумный шовинизм хомо сапсов, вам необходимо сначала установить, насколько представители других видов похожи на вас, чтобы решить, стоит ли признавать, что против них совершены страшные преступления.

— Должен заметить, что сами вы демонстрируете истинную беспристрастность, сэр… — вмешался Китобой.

И хотя Корт тоже была в ярости, она жестом остановила своего спутника и закончила:

— Вы совершенно напрасно, мистер Раиг. Никто — за исключением, возможно, самого Сэндберга — не пытается приуменьшить значение совершенных преступлений.

— Почему же он до сих пор в вашей тюрьме? Не сомневаюсь, вы намерены помешать аборигенам предать его суду.

— Вам прекрасно известно, почему, — ответил Китобой.

— Мне известна официально названная причина. Но я намерен убедиться в том, что ваше посольство не использует ее в качестве удобного повода, чтобы держать у себя преступника.

— Мы должны убедиться в том, что катарканцы способны его судить, — сказала Корт.

— Понятно, — заявил Раиг. — А если окажется, что они не способны? Учитывая убогую историю вашего не вполне здорового народа, с чего вы взяли, что сами обладаете необходимыми качествами?

Ответов было много: дипломатический, юридический, оправдательный, даже злобный. Но ни один из них не являлся достаточно убедительным. И ни один из них не объяснял человеческой истории, написанной кровью невинных жертв. Ни один из них не мог прогнать ее собственные воспоминания о падающих на землю телах в то ясное, солнечное утро.

Прежде чем Корт заговорила, вмешался представитель делегации Рииргаана, который издал пронзительную трель, служившую у его народа эквивалентом смеха.

— По правде говоря, мы вам не завидуем, Советница Корт. Трудно найти ответы на вопросы, на которые априори нет ответов. Но не забывайте: в такое сложное положение вас поставил ваш соплеменник, Сэндберг.

— Это верно, — согласилась с ним Андреа. — И все же я постараюсь найти ответы.

— Ну что ж, попробуйте.

На плоском экране ИИ засветились буквы: Мы все крайне заинтересованы в том, чтобы правосудие свершилось.

В контексте разговора эти слова звучали вызывающе, с намеком на угрозу, совсем как пожелание Сэндберга поискать надежных присяжных.

В конце концов, ей уже известно, что на Катаркусе правосудия нет.

Глава 5

Китобой уверенно пилотировал глиссер высоко над пустыней Катаркуса, в небе почти не было облаков, и Корт прекрасно видела расстилавшийся внизу скучный пейзаж. Светло-коричневые пятна тут и там сменялись более темными — земли, обработанные аборигенами, о которых так много говорили.

Во время первого обзорного полета Китобой без умолку восхищался красотой пейзажа, Корт ее просто не видела. Возможно, здесь действительно великолепно, а может быть, если человек долго сидит на одном месте, он начинает тосковать по красоте и ищет ее там, где нет даже намека на прекрасное.

Стоило ей перехватить взгляд Китобоя, как он тут же открыл рот:

— Ненавижу тчи.

Андреа посмотрела на спутника и проговорила:

— Необычное заявление для дипломата.

— Я знаю, что должен всех по крайней мере уважать. Поверьте, я стараюсь. Изо всех сил. Мне нравятся рииргаанцы и берштиэни. Я даже с удовольствием играю в логические игры с ИИ. Но тчи с их надменностью и чувством превосходства… иногда мне хочется биться головой о стену. Выходит, что я расист, Советница?

— Нет, — ответила Корт. — Вы ведете себя именно так, как хотят тчи. Они делают это сознательно. В контексте их культуры любое общение — что-то вроде словесного поединка. Они очень напористы, в особенности с теми, кто, по их мнению, в состояний стать достойным соперником… Иногда бывает довольно трудно понять, когда тип вроде Раига следует протоколу, а когда в самом деле угрожает.

— А как вам показался Раиг? Он просто хотел с вами поздороваться — на свой манер — или от него следует ждать неприятностей?

— Пока не знаю, — ответила Андреа и подумала: следует ждать неприятностей.

— Во время разговора с инопланетянами я заметил еще кое-что, — помолчав, проговорил Китобой. — Вы их не любите, верно?

Корт постучала ногтем по зубам.

— Я отношусь к ним совершенно спокойно.

— И все же вам не по себе, когда они рядом. Корт снова постучала по зубам.

— Мне не по себе, когда рядом кто-либо. Китобой нахмурился.

— Вы столь стеснительны, Советница? В жизни не поверю. Ваш высокий статус…

— Я далеко не стеснительна, Китобой. Речь идет о предпочтениях. Я не слишком высокого мнения обо всех разумных существах.

Китобой совсем помрачнел.

— Так-таки обо всех?

— Именно. О людях, инопланетянах, искусственном интеллекте, промежуточниках, комбинантах. Покажите мне существо, которое в состоянии думать, и я докажу вам, что ему нельзя доверять.

Собеседник явно пытался понять, насколько серьезно она говорит.

— Но вы же сами мыслящее существо, Советница!

— Да. Я мыслящее существо, а потому не являюсь исключением.

— Хм-м-м. Значит, у вас довольно ограниченный выбор, когда речь идет о друзьях?

— Только по одной причине, — сказала Андреа и посмотрела ему прямо в глаза. — Я никогда не старалась их приобрести.

Китобой отвернулся и принялся всматриваться в пустое пространство впереди — делая вид, будто следит за управлением глиссера. Корт поверила бы, если б не видела, что перед началом полета он задал направление автопилоту. Через некоторое время, не глядя на нее, Роман подал голос:

— Вы не обидитесь, если я скажу, что ваши слова меня огорчили?

— Нет, — ответила она, — вы имеете право на любые чувства. К счастью, после этого Китобой умолк.

Но через полчаса вновь раздался голос.

— Советница! — Да?

— Я должен спросить вас: тчи сказал, что вы оказывали предпочтение людям в большинстве случаев, с которыми сталкивались. Это правда?

Обрадовавшись тому, что они наконец заговорили о деле, Андреа убрала с лица прядь черных волос и ответила:

— Нет. Это сильное преувеличение.

— Я так и подумал, — сказал Китобой не слишком искренне. Андреа покосилась на него и сообщила:

— Дела, которые мне удалось перевести в наш суд, не имели никакого отношения к преступлениям, совершенным против разумных представителей других миров. Они произошли на чужих территориях, но жертвами были люди, а причиной — разногласия между служащими Дипломатического корпуса, начиная от мелких краж и кончая одним абсолютно идиотским убийством. Представители местных властей могли взять на себя исполнение правосудия — если бы захотели, но мне удалось убедить их, что люди являются пострадавшей стороной, следовательно, подлежат нашему суду.

— Жаль, что вам не удастся проделать то же самое в данном случае, — заметил Китобой.

— Мне тоже жаль, — проговорила Корт. — Это значительно облегчило бы нашу задачу.

— Вы когда-нибудь оставляли преступника, вроде Сэндберга, в руках местных властей? — поколебавшись, спросил Китобой.

— Мне еще не приходилось встречаться с подобными типами. — Ей в голову тут же пришла непрошеная мысль: «Я встречалась с гораздо более жуткими индивидуумами. И сама я не лучше его». — Но не так давно мне пришлось разбираться с одним делом. Служащий Дипломатического корпуса путешествовал пешком по стране, попал в грозу, спрятался в пещере и помочился там. Какой-то пилигрим это увидел и обвинил нашего соотечественника в осквернении святой гробницы. Наказание — публичная порка. Мы даже не стали возражать: нарушитель оказался человеком ответственным и сказал, что готов вынести двадцать кнутов, если того требуют местные правила. Мы дали ему обезболивающее, а когда все закончилось, предложили новое назначение. По правде говоря, инцидент помог ему в продвижении по службе. Если я не ошибаюсь, он стал послом.

— Двадцать кнутов… Это не такая уж великая кара.

— Мы считали, что он вообще не заслужил наказания, — ответила Корт. — Место, о котором шла речь, не было помечено на картах и никогда не упоминалось ранее. Но и в этом случае были вынуждены согласиться. Сэндберг же… Голос ее прервался.

заслуживает любого наказания, которое придумают для него местные власти, — закончил Китобой.

— Вы знали его? — спросила Корт.

— Знал ли я его?.. Мне кажется, никто его не знал. Иначе мы выгнали бы его отсюда взашей!

— Но все-таки как-то вы общались? Китобой задумался над ее вопросом.

— Разговаривал с ним пару раз. Он держался вежливо. Пытался быть дружелюбным. Но сказать ему было нечего. Все, что он произносил, казалось каким-то… пустым. Словно его речь прошла цензуру некоего комитета, который изо всех сил старался сделать так, чтобы ни одно важное слово не сорвалось с губ Сэндберга. — Романа передернуло. — Не знаю. Может быть, именно так он пытался казаться нормальным. Может быть, за фасадом пресного человека Сэндберг сознательно прятал свои жуткие страсти.

— Может быть, — сказала Андреа, пытаясь сопоставить слова Китобоя с наглым поведением Сэндберга во время их встречи.

— Одно совершенно ясно, Советница, он настоящее исчадие ада. Рииргаанцы предоставили нам голофильм о его… злодействах. Мне стало стыдно, что я тоже человек. — Он закрыл глаза, покачал головой и добавил: — Ужасно. Ужасно, что у катарканцев нет законов.

— Да разве дело только в этом…

Андреа замолчала, разглядывая бесконечную коричневую пустыню. Конечно, если бы можно было передать Сэндберга властям Ка-таркуса, это решило бы многие проблемы. В соответствии с Протоколом первого контакта, преступление против местных жителей должно быть наказано по законам мира, где оно произошло.

Местные власти должны назначить судью и присяжных.

Даже если таковых у них не имеется. Даже если у них нет ничего похожего.

Даже если, как в этом случае, они не в состоянии понять, что совершено преступление.

Глава 6

Однажды по долгу службы Корт оказалась в мире, где жило травоядное, которому аборигены дали имя, чрезвычайно похожее на шелест воздуха, медленно выходящего из воздушного шарика. Ближе всего на языке людей его можно было передать, как с-с-с-с-с, произнесенное едва слышным шепотом. Местные жители называли животное так, потому что оно двигалось со скоростью, равной скорости эрозии, потому что моргало, может быть, один раз в час, потому что делало два вдоха за то же время и реагировало на все, что происходило рядом с ним примерно через полчаса после событий. К счастью, животное оказалось тупым, как деревяшка, — любое другое существо давно сошло бы с ума от скуки и однообразия.

По сравнению с ними, катарканцы были самыми настоящими ракетами. В состоянии возбуждения они двигались со скоростью равной половине скорости человека, вышедшего на прогулку. Но на окружающую действительность они обращали столько же внимания, сколько то травоядное с диковинным именем. Мир для них просто не существовал.

— У них нет системы правосудия, — пояснил Китобой сразу после того, как они приземлились. — У них нет законов, нет социальной структуры, нет философии, нет религии, нет ритуалов, нет даже понятия личности.

У Корт уже заболел палец, так часто она принималась его грызть.

— А нам удалось вступить с ними в какой-нибудь контакт?

— Вы шутите? Они даже не ведают, что мы здесь.

Катарканцы были серыми, но не как слоны; слоны обладают характером, катарканцев же природа не наделила ничем даже отдаленно похожим на индивидуальность. Представьте себе серый цвет, но не просто отсутствие красок, а полнейшее отрицание самого понятия. Представьте себе торс в форме обтекаемой почки, примерно семидесяти пяти сантиметров длиной; перевернутый конус вместо головы, который был бы начисто лишен всяческих черт, если бы в нем не имелось отделение для мозга, а вокруг постоянно раскрытого рта не шевелились маленькие волоски. Представьте себе существо, лишенное зубов, языка и челюстей — существо, у которого в пищевод ведет широкая воронка. Представьте себе существо с шестью конечностями, на каждой по две коленных чашечки, нижние поросли волосками, но более тонкими, чем вокруг рта. Заканчивались конечности неуклюжими хватательными отростками, отдаленно напоминавшими пальцы — с их помощью катарканцы могли поднимать и манипулировать маленькими предметами, как правило, комками какой-то кашицы, служившей им пищей.

Катарканцы умели копать и жили в норах-ульях. Однако работали они очень медленно и, чтобы получить реальный результат, должны были трудиться, не переставая, причем только собравшись в большую стаю. Отдельные индивидуумы, физически очень слабые относительно своего размера, весили примерно столько же, сколько пустая оболочка, лишенная плоти. Победить катарканца в схватке мог бы и маленький ребенок.

Но более всего поражала в катарканцах их полная бесчувственность. Вещь в себе. Они почти ничего не воспринимали из того, что происходило вокруг. Были слепы и глухи, поскольку не имели ни глаз, ни ушей; единственное, чем они, по-видимому, обладали — это рудиментарное обоняние, позволявшее уловить запах еды. Судя по всему, у них в мозгу отсутствовали болевые центры: покалеченный в результате несчастного случая туземец никак не менял своего поведения.

Единственное, чем природа наградила их в достаточном количестве, так это осязанием, но зато на очень маленьком участке тела: по наблюдениям, за данную функцию отвечали волоски под каждым вторым коленом. Без них катарканец полностью потерял бы связь с миром, стал бы пузырем, наполненным туманным сознанием, существом, лишенным способности воспринимать окружающую действительность.

Корт стояла посреди тысяч катарканцев, которые длинными рядами двигались в сторону возделанных полей, охватывающих нору-улей концентрическими кругами.

Она молча наблюдала за ними минут десять, а потом пробормотала:

— Дерьмо.

— Кажется, вы начинаете понимать, каковы масштабы вашей проблемы.

— Неужели нет никаких способов вступить с ними в контакт?

— А вы попытайтесь.

Поколебавшись короткое мгновение, Корт протянула руку и вывела из строя одного из глухих слепцов. Осторожно положив ладони по обе стороны торса катарканца, она осторожно притянула его к себе. Ей пришлось приложить минимальное усилие, чтобы сдвинуть его с места, словно она держала в руках воздушный шарик или игрушечную резиновую лодочку. Инопланетянин послушно следовал ее движениям.

Катарканцы, шагавшие следом, не обратили никакого внимания на исчезновение одного из собратьев и продолжали медленно ползти вперед.

Похищенный просто ждал. Он ее не видел. Она для него не существовала. Наверное, он медленно обдумывал, подчиниться ли неведомой и невидимой силе или можно вернуться в строй.

— Мы для них словно демоны, — проговорила она, вспомнив о Сэндберге.

— Что? — спросил Китобой.

— Ничего.

Волоски вокруг рта катарканца извивались, точно анемоны единственный признак того, что он старался понять происходящее. Корт безуспешно попыталась отыскать хотя бы какую-нибудь закономерность в их движении.

— А я могу их потрогать?

— Вряд ли это поможет, — ответил Китобой.

Корт была в перчатках, которые обычно надевала, когда ей приходилось работать в полевых условиях: опасность испачкаться грязью, настоящей планетарной грязью, являлась одной из причин, по которой она ненавидела другие миры. Она сняла перчатку с правой руки и прикоснулась к шевелящимся маленьким червям кончиком указа- v тельного пальца.

Против ее ожиданий они оказались совсем не скользкими, а скорее, какими-то сухими и теплыми. Они наводили на мысль о неорганическом происхождении — что-то вроде кусочков ткани, которые хранились при очень высокой температуре. Волоски никак не отреагировали на ее прикосновение, да и сам катарканец остался совершенно равнодушным к прикосновению.

— У него просто нет вкусовых рецепторов, реагирующих на материал, из которого вы состоите, — ответил Китобой.

— Получается, что он меня по-прежнему не ощущает?

— Абсолютно.

— И не понимает происходящего?

— Чтобы разобраться в том, что они понимают, нужно залезть к ним в голову. До сего момента никому это не удалось.

— А откуда в таком случае мы знаем, что они разумны? — спросила Корт.

— Оттуда же, откуда мы знаем, что разумны влхани, тлейны и фаржи.

Это были три дотехнологйческие расы, с которыми оказалось очень трудно установить первый контакт. Они настолько отличались от остальных мыслящих существ — не только по стандартам землян, но и с точки зрения других рас, освоивших космос, — что попытки начать общение с ними длились несколько лет. Однако это сравнение хромало, поскольку влхани, тлейны и фаржи хотя и прогрессировали медленно, научившись сейчас лишь лопотать, как маленькие дети, но по крайней мере понимали, что кто-то пытается с ними разговаривать. Влхани сделали огромный шаг в развитии и позволили людям принять участие в своем самом священном ритуале — и подняли страшный шум, когда идиот посол попытался в него вмешаться. На изучение ка-тарканцев ушло семь стандартных земных лет, однако они по-прежнему даже не догадывались о присутствии инопланетных наблюдателей.

— Почему же мы уверены, что они разумны? — повторила Корт. — Нам хочется так думать?

Если Китобоя и обидел ее язвительный тон, он этого не показал, но произнес целую речь, которая звучала так гладко, что Андреа сразу поняла: он оттачивал ее на протяжении множества предыдущих официальных встреч.

— Мы изучили содержание их общения между собой, внутри улья. У них имеется сложный язык, в его основе лежит количество волосинок, к которым они прикасаются или, наоборот, которые не трогают в каждый определенный момент — я сам не слишком хорошо в этом разбираюсь, но рииргаанцы, сделавшие данное открытие, сумели записать пути передачи информации, вычислили грамматическую структуру языка, выделили главные темы, повторяющиеся последовательности, индивидуальные особенности и даже разные «диалекты» — в зависимости от места обитания. Вывод однозначен: мы имеем дело с разумными существами. Однако на их общение совершенно не влияют события, происходящие вокруг них, их общение столь же абстрактно, как философия, религия или поэзия — и совершенно недоступно для нас. По крайней мере, на данном этапе, пока не найден какой-нибудь неожиданный способ с ними договориться.

— Не знаю, Китобой, разум предполагает наличие минимальной «свободы воли», а в их поведении я не вижу ничего похожего.

— У них этой свободы в достатке — когда они говорят друг с другом. А вот для стандартных поведенческих реакций она им не нужна. Их поведение детерминировано.

— Инстинкт, — сказала Корт. — Или рефлекс.

— Похоже. Понимаете, Советница, Катаркус обладает такой стабильной экосистемой, что это невероятно и даже забавно. Здесь нет хищников, значит, у местных жителей нет врагов. Нет сейсмической активности. Не бывает плохой погоды. Катарканцам никогда не требовалось учитывать непредвиденные обстоятельства, чтобы выжить. Они не испытывали необходимости в широком спектре органов чувств, чтобы те обеспечивали их необходимыми данными по поводу опасного окружающего мира. Не нуждались в боли, которая учит, чего нельзя делать. Им не нужно разнообразие внутри вида, дарующее новые возможности.

Все, что им требовалось, — это способность отыскивать пищу. Плюс воспроизводство, а также примитивные органы осязания и обоняния, которые помогают им, когда они покидают улей. Им не нужны ни развитый мозг, ни сложная система коммуникации. Это уже понятия высшего порядка. По правде говоря, — добавил он, словно вспомнил в последний момент, — экзолингвисты высказали мнение, что мозг катарканцев на самом деле не контролирует тело, а разум, которым они наделены, не имеет никакой связи с их повседневной жизнью, управляемой рефлекторной нервной системой. То есть он существует как бы сам по себе. И данная теория многое объясняет) Катарканцы так надежно адаптировались к диковинной экосистеме Катаркуса, что оказались совершенно не готовы к чужому вторжению в их среду обитания.

— К нашему вторжению, — вставила Корт.

— Ну, — пожав плечами, сказал Китобой, — сначала появились берштиэни. Они обнаружили местных жителей и дали планете имя. Затем пришли рииргаанцы, которые выяснили, что катарканцы разумны. После них здесь появились представители еще нескольких видов. Мы были последними.

Корт кивнула и пробормотала:

— Причем всех пришельцев как бы и нет. Мы что-то вроде слухов.

— Даже не слухов, — возразил Китобой. — Мы невидимые демоны. Вот снова всплыло это слово, которое очень хорошо подходило для Эмиля Сэндберга. Катарканцы, которых он резал на части, не понимали, что с ними происходит; они не чувствовали боли, не испытывали ни ужаса, ни ярости в адрес Вселенной, пославшей им страшные испытания. Те, кто остался в живых, те, до которых он не успел добраться, возможно, даже и не подозревали, что их соплеменники исчезли. С их точки зрения, преступления, совершенные Эмилем Сэндбергом, являлись событием, не влияющим на общее течение жизни, такой однообразной и размеренной, что даже десять тысяч поколений не способны вписать в историю своего народа ни единой строчки.

— Что? — спросил Китобой.

— Я что-то сказала? — удивилась Корт.

— Нет, но вы улыбнулись.

— Ничего подобного.

— Поверьте, я не ошибся, — настаивал Китобой. — Я впервые увидел вашу улыбку с тех пор, как доставил вас с орбиты.

Корт удивили его слова. Она редко улыбалась. Но сейчас, оказавшись перед неоспоримым фактом, вдруг поняла: он прав, щеки у нее непривычно напряжены. Возможно, он принял гримасу за улыбку. До чего же она дошла…

Глава 7

Они встретились со свидетелем, рииргаанцем по имени сэр Вигхи-нис Мукх'тсав, в посольстве Рииргаана. Как и другие представительства, это находилось вдали от поселений аборигенов.

Как поняла Корт, им здесь нравилось, хотя их собственный мир не имел с этими местами ничего общего. Будучи расой, которая обожает путешествовать и вступать в контакт с самыми невообразимыми мыслящими существами, рииргаанцы обладали терпимостью и способностью воспринимать разные диковинки чужих планет.

Мукх'тсав, по словам Китобоя, возглавлял делегацию первого контакта. Но сейчас его перевели на другую должность, и он постоянно находился в посольстве. Почему это произошло, объяснил сам.

— Я осквернен, — проговорил Мукх'тсав, и его печаль прорвалась даже сквозь знаменитую сдержанность рииргаанцев. — Я видел акт зверства и до сих пор ощущаю грязь на своей коже. Я здесь занимаюсь рутиной, вместо того, чтобы выполнять работу, которой учился, потому что не знаю, смогу ли когда-нибудь снова почувствовать себя чистым.

— Вы же ни в чем не виноваты, — сказал Китобой.

Мукх'тсав склонил голову набок — характерная рииргаанская поза, которая могла означать все, что угодно: раздражение или привязанность, отвращение или дружелюбие.

— Вы действительно надеетесь, что ваши слова меня утешат?.. Если ужасное преступление совершено в ваше отсутствие и вы не смогли его предотвратить, вы за него не отвечаете — в душе? Не удивительно, что на протяжении всей вашей истории вы могли спокойно жить, не испытывая никаких угрызений совести, когда представители вашего народа совершали акты геноцида в других частях вашей планеты. Мы считаем такое отношение к реальности абсолютно неприемлемым. Впрочем, я полагаю, что многие из людей, во имя сохранения рассудка, сознательно развивают в себе способность не обращать внимания на чудовищные преступления.

Меня это преступление не оставило равнодушной, мистер Мукх'тсав, — возразила Корт. Ее голос звучал очень сдержанно и очень напряженно.

Рииргаанец издал звук, который мог означать, что он принял и одновременно не принял ее слова.

— Наверное, сами вы уверены в том, что говорите правду. Но вы — официальное лицо и привыкли демонстрировать личное участие. Это политика вашего народа. В действительности вы не испытываете истинного раскаяния.

— Но я тоже чувствую себя оскверненной, я тоже ощущаю грязь на своей коже, мне тоже кажется, будто я никогда не стану снова чистой. Вы можете думать о нас все, что вам угодно, господин Мукх'тсав, но преступление моего соотечественника не оставило меня равнодушной.

Повисла долгая пауза, рииргаанец и земная женщина смотрели друг на друга, словно в мутное зеркало, с трудом узнавая свои черты на гладкой поверхности.

Китобой, оставшийся за границей их восприятия, переводил взгляд с одного лица на другое. Он успел уловить момент понимания, установившегося между ними, и, казалось, испытывал отчаяние от того, что сопереживание ему недоступно. Не выдержав, он нарушил молчание:

— Поверьте, никто из нас не одобряет деяний Сэндберга, сэр. Мы все хотим, чтобы правосудие восторжествовало.

Мукх'тсав повернулся к нему, словно только сейчас вспомнил о его присутствии.

— Да. Правосудие. — Он весь словно обмяк. — Как будто в данном случае это возможно.

— Я сделаю все, чтобы правосудие восторжествовало, — заверила его Корт.

— Не думал, что смогу вам поверить, Андреакорт, но все же верю — сейчас. Вы хотите знать, что я видел?

— Нет никакой необходимости. Ваши свидетельские показания записаны, а мы не сомневаемся в том, что преступление совершено. Сэндберг ничего не отрицает. Единственное, что мне непонятно — это состав преступления.

Наступила неловкая пауза. Спокойное, бесстрастное лицо рииргаанца, сплошная неподвижная маска, казалось, каким-то непостижимым образом четырежды поменяло выражение, прежде чем он нашел подходящие слова для ответа.

— Вам прекрасно известно, что совершено убийство.

— Известно, — не стала спорить Корт, лицо которой оставалось таким же бесстрастным, как и у Мукх'тсава. — Я хочу знать, считаете ли вы, что в данном случае имело место еще и истязание?

Мукх'тсав думал над ее вопросом целую вечность.

— Интересный вопрос, Андреакорт, — наконец произнес он. — Вы считаете его важным?

— Я просто собираю данные, — ответила Корт.

— Хорошо. — Мукх'тсав снова вздернул голову. На сей раз Андреа без труда поняла, как он отнесся к ее словам: в его голосе прозвучала гордость специалиста, получившего возможность продемонстрировать свои знания. — Жертвой стал катарканец. Жители данного мира не понимают, что такое истязания. Жертва не испытывала ни боли, ни страха. Она не имела ни малейшего представления о происходящем. Насилию подверглось существо, которое не понимало, что подвергается насилию. На части разорвали существо, не обладающее необходимым эмоциональным аппаратом, который дал бы ему знать, что его разорвали на части. Пострадало разумное, мыслящее создание, даже не способное услышать смех своего палача. Смерть, когда она пришла, не стала ни благословением, ни неожиданностью. Если у катарканцев есть жизнь после смерти, возможно, они не замечают, в какой момент переходят из одного состояния в другое. — Мукх'тсав замолчал и заговорил иным тоном: — Если вы намерены утверждать, будто данные факты умаляют значимость преступления…

— Ни в коем случае. — Корт знаком показала Китобою, что им пора. — Я просто пытаюсь определить, какие действия следует классифицировать как преступление. А какие — нет.

Лицо Мукх'тсава по-прежнему являло собой неподвижную маску.

— Вы закончили?

— Я только начала, — ответила Корт.

Глава 8

Посольство Тчи находилось в белоснежном пилоне, упиравшемся в самое небо, в районе полярного круга, среди негостеприимных холодных пустошей. Представительство расположилось в корабле, который доставил сюда дипломатов — он стоял, упираясь в покрытую ледяной коркой землю и уставившись в небо, словно не надеялся больше никогда увидеть звезды. Вокруг него, прямо на леднике, пристроилось множество надувных домиков, ужасно похожих на грибы, и большое прозрачное сооружение под куполом на плоской вершине пилона. Внутри оказалось тепло и очень уютно, стояла удобная мебель, витали приятные ароматы; злобный ветер и пронизывающий холод остались снаружи, не имея ни малейшей возможности пробраться внутрь.

Тчи постарались как можно удобнее устроить своих гостей, принесли легкие закуски, спросили, всем ли они довольны, и даже по их просьбе изменили уровень влажности — но Корт тем не менее чувствовала себя здесь не лучшим образом. Всякий раз, когда ветер швырял пригоршни снега в прозрачные стены, она инстинктивно съеживалась, ей казалось, что они вот-вот сорвутся с платформы и рухнут вниз с головокружительной высоты.

Корт в который раз подумала, что не понимает тех, кто любит межпланетные путешествия.

Они прождали почти час, когда Китобой, который изо всех сил делал вид, что его занимает окружающий пейзаж, вдруг не выдержал и, задыхаясь от возбуждения, проговорил:

— Советница… я должен вам всячески содействовать и не вмешиваться в расследование, но что, черт подери, произошло между вами и Мукх'тсавом?

— Ничего особенного, — стараясь не смотреть ему в глаза, ответила Корт. — Я просто собирала факты, не более того.

— Я имею в виду не ваши вопросы, — настаивал Китобой. — Как вам удалось швырнуть ему в лицо все то презрение, которое он испытывал к нам. Он увидел в вас что-то такое, чего не вижу я. Что?

— Эмпатию, — взглянув на него, ответила Корт. Китобой поморщился.

— Я все равно вас раскушу, рано или поздно.

— Надеюсь, вы поставите меня в известность, когда это произойдет, — сказала она.

Через несколько мгновений он вернулся к прозрачной стенке пузыря, снова занявшись созерцанием ледяных просторов.

Корт была рада остаться в одиночестве, пусть даже и на несколько минут. Но как только она позволила себе расслабиться, перед ее мысленным взором возник Эмиль Сэндберг, кромсающий несчастных катаркан-цев. Ее воображение отказывалось воспроизводить в деталях все, что он творил, но зато его радостное, счастливое лицо рисовало с ужасающими подробностями. В голове проносились самые разные варианты: хладнокровный убийца, ликующий убийца, испытывающий наслаждение убийца, помешавшийся убийца… ничего не получалось. Когда у воображаемого Сэндберга появлялось лицо, она вдруг понимала: оно не имеет к настоящему Сэндбергу никакого отношения, а воображаемые катарканцы не походили на существа, которых показал ей Китобой. Нет, они были млекопитающими, похожими на людей настолько, что на лицах у них мелькали почти человеческие чувства, в сияющих зеленых глазах искрилось любопытство и веселье, а голоса звучали переливами баритона.

Она открыла глаза и обнаружила: Китобой, который по-прежнему стоял у прозрачной стены, повернулся и смотрит на нее с выражением явной озабоченности.

Корт напустила на себя равнодушие и взирала на него до тех пор, пока он не отвернулся.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем появился Хаат Вейл, экзолингвист тчи. Тощий даже по меркам своей расы, видимо, по причинам преклонного возраста, Вейл напустил на себя серьезный, едва ли не мрачный вид. Пара печальных глаз дополняла картину, делая его похожим на вкрадчивого бюрократа, получающего удовольствие от того, что ему выпало сообщить дурную весть. Он был в длинном прозрачном одеянии, таком тонком, что, казалось, будто оно тут же разорвется, стоит ему пошевелиться.

К несчастью, его сопровождал Советник Раиг, тчи, с которым Корт встречалась чуть раньше. Более того, он держался так, будто был здесь главным. Его бледная кожа покраснела от ледяного ветра, а редкие серые волосы покрывали бисеринки влаги, но двигался он легко и уверенно, оставив далеко позади своего коллегу.

— Простите за задержку, Советница, но я был в отъезде, изучал туземцев.

— Вам не стоило прерывать ваших наблюдений ради нас, — сказала Корт. — Мы хотим поговорить с доктором Вейлом.

— Мне это известно, — ответил Раиг и уселся напротив нее. — Но доктор посчитал, что с его стороны будет разумно пригласить меня на беседу с вами, чтобы я помог ему ответить на ваши вопросы.

Спорим, что идея принадлежала вовсе не доктору Вейлу!

— В этом нет никакой необходимости, Советник. Доктор не является обвиняемым, которому грозит приговор.

— Вне всякого сомнения, — заявил Раиг, — но поскольку всем известно, что люди умеют мастерски извращать любые слова, доктор счел необходимым мое присутствие при разговоре.

— Вы изо всех сил стараетесь вывести нас из себя, — не выдержав, заметил Китобой. Какие, по вашему мнению, высказывания мы можем извратить?

Раиг наградил его ледяным взглядом.

— Если бы я и в самом деле решил вывести вас из себя, уважаемый Китобой, я бы непременно прокомментировал ваше имя, которое напоминает всем, кто его слышит, о беспрецедентном акте ксеноцида, за который ответствен ваш вид. Но я представитель цивилизованного народа, а потому молчу.

Корт решила, что самое время вмешаться:

— У вас были проблемы личного характера с хомо сапсами?

— Ничего личного! Мне довелось иметь дело с несколькими вполне приличными представителями вашего вида. У меня сложилось впечатление, что у самых лучших из вас — намерения благие. К сожалению, эти лучшие составляют ничтожно малый процент от общего населения — причем большинство отказывается отвечать за дурные поступки остальных. Мне представляется, что данное качество делает вас опасными. Вас необходимо остановить.

— Как болезнь, — проворчал Китобой.

— Совершенно верно, — подтвердил Раиг. — Я уверен: строгий карантин сумеет удержать распространение агрессии, присущей человеческим существам.

Корт испытывала такое сильное отвращение к Советнику тчи, что ей ужасно хотелось развернуться и уйти. Но, кажется, именно этого тот и добивался.

Она обратилась к хранившему молчание экзолингвисту, который с усталым видом опустился на стул рядом с Раигом.

— Извините нас, ученого втянули в спор политиков.

— Я заметил, — проговорил Вейл сухим надтреснутым голосом. «Он очень стар, даже усилие, которое он прикладывает, чтобы разговаривать, стоит ему огромного труда», — подумала Корт.

— Меня зовут Андреа Корт; я прибыла сюда, чтобы принять участие в суде над Эмилем Сэндбергом. Вы специалист высокого класса, и я бы хотела знать, что вы думаете о катарканцах. Разделяете ли вы. общепринятое мнение, что они разумные существа?

— Разделяю, — едва слышно прошелестел Вейл.

— Один земной ученый сказал: разумными являются существа, способные на непредсказуемые поступки.

— Я не позволю вам использовать определения, данные людьми ради собственного удобства, — вмешался Раиг. Вейл опустил голову и произнес:

— Я готов принять данное определение — в плане научной дискуссии. Продолжайте.

Корт с трудом сдержалась, чтобы не показать Раигу язык.

— Когда-то, очень давно, у меня был щенок, отвечавший данному требованию. Это маленькое домашнее животное, которых люди иногда держат у себя в домах. Детеныши довольно буйные и трудно управляемые. Предсказать, что они намерены сделать в следующую минуту, практически невозможно. Кроме того, они умеют прекрасно решать достаточно сложные проблемы — в тех случаях, когда для них это важно: например, могут сообразить, как забраться в шкаф, где хранится еда. Они легко сдадут тест на непредсказуемость, но никто никогда не объявлял их разумными.

Раиг, который слушал ее, демонстративно закатив глаза, тяжело вздохнул.

— Еще один пример земной казуистики. Низвести жертву убийства до статуса домашнего животного!

— Нет, — возразил Вейл, жестом заставив замолчать Советника. — Я отвечу. — Из похожего на клюв рта появился крошечный розовый язычок, облизнул губы и вернулся на место. — Понимаю, к чему вы клоните, Советница, — сказал он, обращаясь к Корт. — Но упомянутый вами пример ничего не доказывает. Вне всякого сомнения, среди представителей вашего и моего народов найдется немало официальных лиц, занимающих высокое положение, которые никогда в жизни не прошли бы подобный тест: это ограниченные личности, чьи реакции обусловлены множеством предрассудков и социальных догм. Однако в соответствии с другими стандартами они, разумеется, являются разумными существами. — Он бросил взгляд в сторону Раига, который несколько раз моргнул, прежде чем Вейл продолжил: — То же самое можно сказать и по поводу катарканцев. Даже в большей степени. Их образ жизни таков, что мы понимаем лишь весьма ограниченное число их реакций на окружающую действительность, однако все данные исследований, которые мы провели, четко указывают: их общение друг с другом весьма разнообразно.

— Вы в этом уверены? — спросила Корт.

— Да, уверен. Но сможем ли мы когда-нибудь вступить с ними в контакт, неизвестно.

— Благодарю вас, — сказала Корт, опустив глаза, сделала глубокий вдох и продолжала: — У меня есть еще один вопрос.

— Надеюсь, на сей раз он будет по существу, — заметил Раиг.

— Предположим, — не обращая на него внимания, сказала она, — исключительно в плане научной дискуссии, что раньше вы никогда не встречались с людьми. Допустим, мы не заключили договор о едином дипломатическом языке, вам ничего о нас не известно, кроме того, что нас объявили разумными существами специалисты, которым вы доверяете. И вот сейчас — наша первая встреча. Представьте себе: я вошла в комнату и, не говоря ни слова, дала мистеру Раигу по носу. — (Мистер Раиг вскинул голову, услышав ее слова.) — Указало бы мое действие мистеру Раигу, что он мне не нравится?

Доктор Вейл прищурился либо его глубоко возмутила идея Корт, либо, наоборот, привела в восторг… Судя по тому, как он оживился, скорее всего, последнее.

— Я бы решил именно так, но, не имея необходимых данных, был бы вынужден признать, что, возможно, человеческие существа таким образом приветствуют друг друга.

— Должен заметить: это их излюбленный способ, — не удержался от комментария Раиг.

Китобой только фыркнул.

Корт не сводила глаз с доктора Вейла.

— Хорошо. Давайте отвлечемся от конкретного значения моего действия. В самом общем смысле: мое поведение можно было бы рассматривать как желание что-то сообщить мистеру Раигу?

Вейл прикрыл глаза.

— Несомненно.

Китобой — которого неожиданный поворот в разговоре привел в такой неописуемый восторг, что он так и светился — с трудом сдерживал рвущееся наружу возбуждение.

— Итак, вы утверждаете следующее: причинение боли можно рассматривать как разновидность коммуникации.

— Да, боль можно рассматривать в подобном аспекте. В действительности боль — в минимальных количествах — является своего рода языком тела, на котором оно разговаривает с самим собой. К сожалению, я не понимаю, какое значение имеет данное соображение в нашем случае. Не сомневаюсь, что вам уже сказали — катарканцы…

— …не чувствуют боли. Я это знаю. — Корт встала и поклонилась. — Благодарю вас, мистер Вейл, мистер Раиг. Я выяснила все, что хотела.

Глава 9

Вечером, вернувшись в посольство, Корт уселась на край кровати, которая была единственным предметом мебели в маленькой квадратной комнатке. Сначала ее поселили в номере, предназначенном для важных персон — крошечном, по сравнению с апартаментами, где ей довелось останавливаться, но роскошном с точки зрения удобств, доступных сотрудникам посольств. Там было достаточно пространства, чтобы вместить письменный стол, кресло, удобную кровать, стимулятор сна и универсальную систему связи.

Она бы чувствовала себя там до абсурда комфортабельно; один только стимулятор сна позволил бы спокойно, без сновидений отдыхать ночью, что редко у нее получалось — слишком часто она просыпалась в холодном поту после очередного жуткого кошмара. Однако она потребовала комнату поменьше и попроще и с успехом выдержала бой с послом Лоури, который твердил, что ее статус заслуживает большего.

Комната, куда ее поселили, оказалась даже меньше камеры, где содержали Эмиля Сэндберга — здесь стояла только кровать, убиравшаяся днем в стену, а из удобств имелся лишь ультразвуковой душ, установленный в углу. Ощущение такое, будто сидишь в тюрьме, и это нравилось Корт больше всего. Пусть высокопоставленные лица занимают роскошные апартаменты, где можно заблудиться. Корт ненавидела такие комнаты так же сильно, как и живые планеты. Крошечные помещения, вроде этого, не отвлекали от главного. Здесь только она и ее задание. Больше ничего.

Корт отклонила приглашение посла Лоури на обед с руководителями посольства и поела у себя в комнате, изучая биографию Сэндберга. Интересная получалась картина — в силу полного ее отсутствия.

Родители Сэндберга ничего собой не представляли: ни с точки. зрения политических пристрастий, ни религиозных убеждений, ни положения. Сын учился тринадцать лет в школе, ни разу не обнаружив сколько-нибудь заметных результатов ни по одному предмету. Ни один из тестов не указал на антиобщественную активность или на наличие какой бы то ни было личности вообще.

В психологическом портрете, составленном при поступлении на службу в Дипломатический корпус, говорилось, что Сэндберг — вялый, лишенный чувства юмора человек. Однако он подходит для данной работы, поскольку обладает ярко выраженным стремлением к успеху. Там также указывалось, что он вряд ли будет пользоваться любовью сослуживцев, но и раздражающим фактором не станет. (То же самое, подумала Корт, говорилось и о ней самой.) Никто не заметил у него никаких признаков агрессивности или высокомерия. Возможно, он подавлял свою истинную личность. Или то, что она видела, было всего лишь притворством?.. А может быть, ему захотелось выглядеть уродом?

Вот этого Корт понять не могла. Она сама была уродом, и это отравило ей жизнь. Правда, с ней все произошло рано, и с тех пор ее жизнь превратилась в искупление. А уродство Сэндберга открылось слишком поздно, словно он многие годы оттачивал свои «способности». Возможно, он рассматривал свое поведение как достижение, повод для гордости?..

Вопрос показался ей интересным, и она решила обдумать его чуть позже.

Дальше она принялась изучать исторические и юридические прецеденты, факты, рассказывающие о преступлениях, совершенных против аборигенов, проецируя изображение на плоскую белую стену. Она вернулась на много веков назад, в те времена, когда существовала, по сути, всего одна общественная система, и еще дальше, когда люди знали только одну планету, и была потрясена количеством таких преступлений, хотя, разумеется, их совершалось значительно больше в период, когда Конфедерация пыталась стать метрополией, и необходимость понять туземцев отошла на задний план, по сравнению с желанием их покорить. Глазам Корт предстала такая устрашающая картина человеческого безумия, что даже она, многое повидавшая на своем веку, почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота от одной только мысли о том, сколько жизней загублено зря.

Она заставила себя вызвать нашумевшее дело о массовых убийствах на Бокаи. Эту старую историю она знала наизусть. Она несколько минут рассматривала картинку: оборванные, несчастные люди, которым удалось спастись, вступают на борт спасательного шаттла. Не слишком четкое изображение: из-за плохого сигнала более мелкие детали сливаются в серые пятна. И все-таки видно: люди потрясены до такой степени, что находятся на грани безумия; их лица кажутся пустыми, застывшими. Маленькая девочка, которая стоит чуть в стороне от остальных, смотрит куда-то в пространство, у нее глаза старого человека, ставшего свидетелем гибели мира.

Нельзя верить ни одному мыслящему существу, подумала она.

И тут в размышления Корт ворвался голос, сообщивший, что посол ждет ее в своем кабинете — немедленно.

Лоури уже успел надеть пижаму, собираясь отойти ко сну, и расхаживал по своему кабинету, как человек, который решил, что пол заминирован, и его так сильно это раздражает, что он решил взорвать одну мину — исключительно назло врагам. Он взвинтил себя до состояния бешенства: покрытый потом лоб сверкал, точно прожектор, волосы торчали в разные стороны.

Китобой, которого, похоже, уже задела шрапнель, держался подальше от Лоури и с таким интересом изучал пол у себя под ногами, что складывалось впечатление, будто он полностью поддерживает теорию о минном поле.

Увидев Корт, раскрасневшийся от возмущения посол резко остановился и уставился на нее круглыми глазами.

— Советница, меня заверили, что вы отличный специалист. Мне сказали, что вы профессионал.

— Вам сказали правду, — совершенно спокойно ответила Корт.

— Я только что провел три четверти часа, успокаивая посла Тчи. Он утверждает, будто вы угрожали физической расправой служащему их посольства — Раигу. Это правда или мы имеем дело с выдумками, которые так обожают тчи?

— Он вполне мог решить, что я ему угрожала, — сказала Корт. Ее ответ ошарашил Лоури; очевидно, он ожидал, что она станет все отрицать. Сорвавшись с места, он подскочил к ней и остановился примерно в метре, глядя ей в лицо.

— В каком это, черт подери, смысле?

— Поскольку их посол лично не присутствовал при нашем разговоре, он знает о том, что произошло, только со слов Раига. И может не иметь к этой лжи никакого отношения.

Лоури долго смотрел ей в глаза, словно рассчитывал, что из них появится лента с понятным для него ответом.

— Раиг утверждает, будто вы грозились его избить!

— Я ему не угрожала. Лишь предложила рассмотреть гипотетическую ситуацию, которая могла бы возникнуть при первом контакте и подразумевала увесистую оплеуху. Я не утверждала, что намереваюсь это сделать. Мне хотелось предложить доктору Вейлу пример нестандартной ситуации и узнать его мнение.

У Лоури задергалась щека.

— Раиг заявил, что вы пытались его запугать, чтобы он прекратил поддерживать катарканцев.

— Этого не было. Кстати, доктор Вейл хорошо понял разницу между гипотетическим вопросом и настоящей угрозой.

Лоури начал постепенно успокаиваться, но, как и большинство людей, чувствующих, что гнев проходит, попытался его задержать.

— Он сказал, что доктор Вейл готов подтвердить его слова. Корт совершенно спокойно встретила его взгляд.

— Мне тчи не нравятся. Но до тех пор, пока я не услышу комментарий от самого доктора Вейла, которого считаю надежным свидетелем, я буду относиться к Советнику Раигу, как к расисту, параноику и лжецу.

Посол выслушал ее, затем едва заметно кивнул и, вернувшись за свой стол, без сил рухнул в кресло, словно марионетка, у которой вдруг оборвались веревочки.

— Дерьмо, — сказал он и провел по столу рукой. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо. — И через несколько минут: — Дерьмо.

Яростная вспышка гнева потухла, а на ее место пришла такая усталость, что казалось, он весь только из нее и состоял. Лицо как-то разом обмякло, а глаза будто постарели на тысячу лет.

— Знаете, почему меня назначили на этот пост, Советница? Вовсе не потому, что я отличный специалист по первому контакту. Я таковым не являюсь и никогда не был. Причина в том, что меня было необходимо продвинуть по службе. Вот они и решили, что я вряд ли сумею напортачить на планете, где живут глухие, слепые и немые существа. Никто не думал, что мне придется иметь дело с дипломатическим инцидентом. Разве в таком мире может произойти что-нибудь значительное? — Он вздохнул. — Но даже я знаю: если тебе не понятен образ мышления инопланетных существ, ты рискуешь наделать кучу ошибок.

Корт подошла к одному из стульев и села.

— Надеюсь, вы не обидитесь, Советник, но должна напомнить: я всю жизнь занимаюсь разрешением юридических споров с инопланетными культурами. И сильно подозреваю, что в данном случае проблема состоит не в том, что Советник Раиг является представителем Тчи, а в том, что он самая настоящая задница.

Китобой, который замер в своем углу, забытый всеми, едва слышно фыркнул.

Лоури бросил в его сторону мимолетный взгляд и постарался сохранить суровое выражение лица, в то время как его способность держать себя в руках висела на волоске.

— Он постарается нам навредить, Советница. Он потребует санкций!

— И что с того? Он так и так собирался устроить нам неприятности. Раиг все спланировал заранее, еще когда прибыл сюда. Он почти открыто в этом признался — объединился с теми, кто хочет, чтобы нас зажали в жесткие рамки и поместили в дипломатический карантин. Если я не ошибаюсь, он намерен воспользоваться сложившейся ситуацией, чтобы лишить нас какого бы то ни было влияния в вопросах межвидовой политики.

— А он сможет? — поморщившись, спросил Лоури.

— Нет, конечно. Это мнение поддерживает меньшинство. Раиг не обладает необходимым влиянием даже среди собственного народа, чтобы протолкнуть решение, которое непременно приведет к войне. Он может только воспользоваться нашей неудачей — если мы ее потерпим — и получить дополнительную поддержку. Но этого я ему не позволю, поскольку намерена проследить за тем, чтобы правосудие свершилось — вне зависимости от того, в состоянии катарканцы принять участие в судебном процессе или нет.

Лоури явно испугался, на лице появилось то же затравленное выражение, что и у его служащих во время утреннего совещания.

— Мне представляется, что вы рискуете гораздо сильнее. Раиг имеет влияние. Боюсь, вы его недооцениваете.

— В таком случае нам просто необходимо все сделать правильно. И я намерена победить.

Посол вздохнул, сцепил пальцы рук и принялся разглядывать Корт, как человек, для которого путь назад отрезан.

— Каким образом?

Корт повернулась к Китобою.

— Некоторое время назад вы мне сказали, что катарканцы редко подвергаются инфекционным болезням.

— Да. Они представляют собой очень простые организмы. На клеточном уровне они…

— Мне не нужны подробности. У них есть инфекционные болезни — только их немного.

— И что? — настороженно просил Китобой.

— А такие, которые ведут к летальному исходу, регистрировались?

— Да, несколько. А в чем дело?

— Я хочу узнать, что делают катарканцы, когда умирают их соплеменники.

Глава 10

В мире, не имеющем искусственного освещения, наступила ночь, и пейзаж внизу, казалось, спрятался под плащом-невидимкой. Маленький кораблик отличался такой невероятной устойчивостью, что Корт могла легко представить себе, будто они никуда не летят. Воздух внутри подвергся такой тщательной фильтрации, что даже сверхчувствительное обоняние Андреа не улавливало раздражающих местных запахов. Ее это успокаивало: если бы не неловкость, которую она всегда испытывала в присутствии других мыслящих существ, можно было бы вообразить, будто находишься в яйце, где тебе ничто не угрожает.

Разумеется, Китобой делал все от него зависящее, чтобы это приятное ощущение разрушить — он так гремел и стучал в хвосте челнока, где располагался небольшой склад для инструментов, будто судьба человечества зависела от того, сможет ли он производить грохот при помощи имеющихся в его распоряжении средств. Более того, он не умолкал ни на минуту:

— Под землей такая же ночь, только она никогда не кончается. Куда бы мы ни пошли, нам придется надеть шлемы с лампочками. Но люди, отправляющиеся в экспедицию под землю, чувствуют себя спокойнее, когда снаружи светит солнце. — Снова раздался какой-то треск и звон; приглушенное ругательство. — Я не знаю, почему. Думаю, дело в нашей психологии. Когда прилетим, оно встанет.

— Отлично, — проворчала Корт.

Китобой выбрался из мастерской на четвереньках, запечатал ее, выпрямился, выгнул спину, словно надеялся, что все позвонки встанут на место, а потом плюхнулся в кресло рядом с Корт. По темным кругам под глазами было видно, как он устал.

— Разумеется, мы могли бы подождать и до завтра.

— Извините. Я решила, что мы все равно не спали. Можно и поработать немного.

— Мы не спали и валились с ног от усталости. Работа могла подождать. Или вы никогда не спите?

— Я стараюсь спать как можно меньше, — ответила Корт.

— Вас мучают кошмары? — чуть приподняв бровь, спросил Китобой.

— Просто есть более интересные занятия.

Он выслушал ее ответ и сделал вид, что изучает экран, на котором появилась миниатюрная топографическая карта окутанных мраком районов, над которыми они пролетали. Курс он проложил заранее, поэтому в карте не было никакой необходимости — пустая формальность, предназначенная для создания у пилота иллюзии, будто он сам управляет кораблем. Да и вообще, пользы от нее было не слишком много из-за неправильного вертикального масштаба — небольшие холмы на карте превращались в изрезанные гималайские пики. Китобой разглядывал карту, погрузившись в задумчивость. На лице у него проступила такая усталость, причиной которой было не только физическое переутомление.

— Бокаи? — спросил он, не глядя на Корт.

В груди у нее тут же возник комок расплавленного свинца — гнев, смущение, стыд и страх. Сейчас она могла бы его убить.

— Вы изучали мое досье.

Он по-прежнему не смотрел на нее, погрузившись в созерцание карты, словно искал на ней место, где бы понадежнее спрятаться.

— Это оказалось совсем нетрудно, Советница. Никаких закрытых файлов. Вся информация содержится в вашем личном деле Дипломатического корпуса, только немножко глубже, чем принято заглядывать, но на вполне доступном уровне — для всех заинтересованных лиц.

Корт ему не поверила. Она внимательно изучила свое личное дело и знала, как глубоко запрятана информация о Бокаи. Найти ее не так просто. Значит, Китобой провел самое настоящее расследование.

— Никто не просил вас интересоваться вещами, которые вас не касаются, — заявила она ледяным голосом.

— Но я ведь экзопсихолог, — быстро взглянув на Советницу, проговорил он. — Мое дело — совать свой нос во все, что касается инопланетного сознания.

Корт чувствовала себя так, будто чужак вторгся в святая святых ее души.

— Я не инопланетянка. И не загадка, которую вам необходимо разгадать.

Роман посмотрел на нее и, хотя глаза у него оставались такими же сухими, как и у Андреа, грусть, которую она в них увидела, была сродни ее печали, слишком большой для одной жизни.

— Мы все инопланетяне, Советница. И все представляем собой загадку. Нас сюда отправили не затем, чтобы мы поняли, а чтобы хотя бы попытались понять.

Он замолчал, словно решил, что сказал достаточно — затем понял ошибку и пожал плечами. Совершенно пустой жест для совершенно пустого мгновения. Он снова посмотрел на навигационный дисплей и сказал:

— Бессмыслица какая-то. Два маленьких поселения. В одном жили люди, в другом — туземцы. Жили в полной гармонии целых двадцать лет. Торговали, общались, участвовали в общих праздниках. И были настолько похожи, что поверили, будто у них одинаковая психология. Они радовались, что у них все здорово, и с согласия своих вождей решили создать смешанную семью, вырастить общих детей. И вдруг, без всякого предупреждения… — Он покачал головой. — Вы помните, с чего начался конфликт? Что заставило их ополчиться друг против друга, да еще с такой неистребимой ненавистью. И почему…

Корт прервала его самым ледяным тоном, на который только была способна.

— Я уже отвечала на эти вопросы.

Однако Китобой никак не отреагировал на ее тон.

— Вы заявили, что ничего не помните. Насколько мне известно, никто из тех, кому посчастливилось выжить, тоже ничего не помнил. Да, они рассказывали множество страшных историй о том, что бокаи делали с людьми и что люди вытворяли с бокаи… но никто не знал, почему начались убийства. Не прозвучало ни единой даже относительно приемлемой версии. Мне известно лишь одно: маленькая девочка, чьи родители были представителями обоих народов, заявила, что ненавидит и тех, и других. — Роман снова отвернулся от экрана и посмотрел Корт в глаза. — Это ваши слова… Вы гораздо более загадочное существо, чем Сэндберг, Советница.

— Мне было восемь, — сказала она и тут же возненавидела себя за нотку оправдания, прозвучавшую в ее голосе. — С тех пор прошло много лет.

— Ничего подобного. Достаточно на вас взглянуть, чтобы понять: для вас ничего не закончилось.

Корт хотелось разорвать любопытного ублюдка на части, но ответить ей было нечего.

Он удивил ее своими следующими словами:

— Вы будете поражены, узнав, как много между нами общего…

Глава 11

Улей, который выбрал Китобой («Калькутта», так он его назвал), находился среди рыжих холмов, расположенных в южном полушарии Катаркуса, где царил умеренный климат. Он занимал небольшой участок земли, усыпанной мелкими камешками, которые громко хрустели под ногами. Пройти здесь незамеченным не представлялось возможным впрочем, для глухих обитателей улья это не имело никакого значения. Здешняя растительность была такой чахлой и редкой, что, казалось, удерживалась в земле исключительно из упрямства. Главный вход в нору представлял собой спиральную трубу, по диагонали уходившую вглубь. Возле него Корт заметила следы катарканцев, но больше никаких признаков того, что внизу кто-то есть.

Она заколебалась на мгновение, когда, сделав первый шаг по туннелю, погрузилась по щиколотку в мягкий песок, гораздо более сыпучий, чем в пустыне, оставшейся у нее за спиной. Она продолжала сердиться на Китобоя и не желала с ним разговаривать, но ей пришлось.

— Насколько почва надежна?

Китобой удержал ее за плечо, когда она чуть не потеряла равновесие.

— Вполне, Советница. К счастью, стены сделаны из совсем другого материала, иначе они мгновенно осыпались бы. Под ногами у нас песчаное покрытие, катарканцы носят сюда песок из карьера, который находится в семи милях. Местные жители строят стены из более прочного вида гравия; где они его собирают, я не знаю. Они обрабатывают его при помощи какого-то биологического метода, и он застывает, превращаясь в подобие цемента. Их сородичи в другом полушарии используют иные технологии.

Она высвободила ногу и, осторожно сделав один шаг, решила, что идти будет неудобно, но можно. Через несколько шагов она прищурилась и проговорила:

— Получается, что представители разных ульев ведут себя по-разному.

— Не во всем. Ведь они наделены разумом и умеют в случае необходимости справляться со своими инстинктами. Однако в данном случае речь идет не о творческом мышлении или способности учиться с целью изменить групповые поведенческие схемы. Например, у местных катарканцев нет ферм, как у их родичей на севере; они бы умерли от голода, если бы попытались перенять их опыт. Аборигены, живущие здесь, питаются омерзительно воняющей дрожжевой субстанцией, которую выращивают под землей, в наполненных водой баках.

— Что говорит о способности приспосабливаться к окружающей среде, — заметила Корт.

— В минимальной степени. Если вы возьмете несколько катарканцев из этого улья и перенесете их на север, большинство из них умрет голодной смертью и, наверное, лишь малая часть приспособится к новым условиям. К тому же они не способны справляться со случайными факторами: например, если вдруг рухнет пещера или появится маньяк из другого мира и примется резать их на куски.

— Они не могут стать присяжными, — проговорила Корт.

— Вот-вот.

Но именно эту проблему и предстояло решить.

Они спускались в улей, оставив за спиной дневной свет. Портативные лампы были здесь практически бесполезны — стены поглощали свет и категорически отказывались его отражать. Маленькие желтые круги, казалось, пугливо жались к ногам Корт и Китобоя, словно понимали, что их здесь не ждут, и не желали разгонять тени.

Когда Китобой и Корт углубились в пещеру и встретили первых обитателей, лучше не стало. Катарканцы, не замечая гостей, равнодушно шагали, выстроившись в цепочку и сосредоточившись на каком-то задании.

— Как правило, эти ребятишки к поверхности не приближаются,

— пояснил Китобой. — У них наверху нет ферм, за которыми нужно ухаживать. Они поднимаются только за строительным материалом, но не более того. Я бы назвал это культурным различием, если бы культура имела к ним какое-то отношение.

Корт подумала о том, как часто дипломаты недооценивают местных жителей. Она не винила их в этом; она и сама часто думала об аборигенах, как о запертой двери.

Они продолжали спускаться вниз, в туннели, где воздуха становилось все меньше. Катарканцы спали или разговаривали, сблизив лица и переплетая волоски на ногах. Все они походили друг на друга, как две капли воды. Возможно, их разговоры были наполнены смыслом, но ничто в поведении туземцев не указывало на то, что они молятся или обмениваются мнениями, шутят или спорят.

Однако механической целеустремленности тех катарканцев, что они встретили на верхних уровнях, здесь не было и в помине. Корт с Китобоем добрались до жилых помещений, и у нее каким-то непостижимым образом сложилось впечатление, что катарканцы тут отдыхают и просто общаются друг с другом. Трудно назвать такое поведение проявлением разума, но для начала неплохо.

— Я назвал это место Центральным бульваром, — сказал Китобой.

— Почти во всех ульях есть что-то подобное. Здесь проходит их общественная жизнь — или что-то вроде того.

— А когда мы увидим умирающих? — спросила Корт.

— Это не так просто. Я уже говорил: катарканцы нечасто болеют. Они знают, что такое болезнь, но, как правило, умирают от старости.

— Но в этом улье дело обстоит иначе?

— Верно. Еда, которую катарканцы готовят в своих баках, становится ядовитой, если простоит слишком долго. Смертность здесь значительно выше, чем в других регионах. Так получилось, что я побывал тут несколько раз и видел, как они поступают с больными. Нам нужно еще немного спуститься вниз.

Китобой провел спутницу через серию туннелей. Местных жителей постепенно становилось меньше, а потом исследователи и вовсе перестали их встречать. Дышать стало труднее, и они, включив очистители воздуха, надели маски. Спустились еще ниже и увидели почти вертикальную шахту, преодолеть которую можно было только с помощью веревок. Интересно, подумала Корт, как далеко вниз уходят туннели, как выдерживают стены вес земли. Когда она уже начала сомневаться, знает ли Китобой, что делает, они вышли на уровень, который Роман назвал Изолятором.

Глава 12

Корт и Китобой оказались в длинном, узком помещении, забитом волнующимся морем катарканцев, сражающихся за право занять одновременно одно и то же место. Все стремились оказаться в центре; все хотели быть в окружении своих товарищей. Они ужасно походили на червей, набросившихся на свежий труп. Их собралось на ограниченном пространстве такое количество, что они превратились в единое целое, время от времени выбираясь на поверхность или оказываясь под другими телами.

Часть из тех, что оказывались сверху, уже были мертвы, но Корт не могла оторвать глаз от одного катарканца с оторванными в результате непрекращающейся борьбы конечностями. Его выталкивали из толпы, он умудрялся снова пролезть в самую гущу, но его опять отбрасывали в сторону.

Андреа Корт видела, как разумные существа убивают друг друга. Она видела, как люди, которых она любила, стремились защитить ее и совершали такие зверства, что она не могла без содрогания вспоминать их лица. Она побывала в мирах, гибнущих от нищеты, и в мирах, где война, голод и болезни уничтожили тысячи живых существ, а те, кому удавалось остаться в живых, безучастно ждали новой беды. Она изо всех сил старалась научиться не чувствовать боли — но всякий раз обнаруживала новые ужасы, которые вызывали у нее потрясение. Как сейчас.

— Что они делают?

— С вами все в порядке?

— Нет. Что они делают?

— Это что-то вроде карантина. Здесь практически нет инфекционных болезней — складывается впечатление, что местные жители обладают иммунитетом против них, и большинству исследователей не удалось зарегистрировать ни одного случая — но поведение аборигенов указывает на то, что они пытаются отделить тех, кто заболел. В ульях, которые мы изучали, имеются специальные помещения; однако, как правило, в них находится не более трех или четырех больных.

Иногда они выздоравливают и возвращаются к остальным; иногда умирают и остаются там, где падают.

— Но здесь все иначе.

— Очевидно, — подтвердил Китобой. — К несчастью для этих ребят, проблема с недоброкачественной пищей усилила инстинкт, требующий отделения больных от здоровых, в результате они стали строить большие помещения, которые в состоянии вместить всех, кто заболел. Они будут пытаться втиснуться в ограниченное пространство, пока не затопчут и не раздавят друг друга.

Корт поморщилась.

— Это же ужасно.

— Они так устроены.

Корт еще некоторое время следила за происходящим. Она вдруг начала сомневаться, можно ли назвать катарканцев разумными. Условия, в которых они существуют, являются плодородной почвой для расцвета зла и безумия; именно так и рождаются трагедии вроде тех, что погубили Бокаи и Влхан, но инстинкт — грубый, бессмысленный инстинкт потенциально еще страшнее. Ведь инстинкт не слышит доводов рассудка. А еще хуже — он настолько связывает действия мыслящих существ, что они не могут принимать самостоятельные решения. Она не хотела знать, понимают ли катарканцы, что они делают. И та, и другая перспектива казалась ей одинаково ужасной.

— А если сюда попадет катарканец, больной настолько, что уже не способен двигаться?

— Они чувствуют болезнь прежде, чем появляются первые симптомы. Но если они не спускаются сюда добровольно, их тащат силой.

Корт не сводила глаз с одного катарканца — измученного, в крови, у него осталось всего три конечности из шести, но они были переломаны, кровоточили и болтались, точно веревки. Его оттолкнули к самому краю Изолятора, он уже не мог пробиться к тому месту, где сумел бы лечь и спокойно умереть, однако он спотыкался, падал, с трудом поднимался, бросался в атаку на извивающиеся тела, снова падал. Зрелище было ужасным. Несчастный оказался в ловушке, не мог перестать сражаться, даже когда ему оторвали еще одну конечность, и он, конвульсивно дергаясь, упал, собирая силы для того, чтобы подняться снова.

Не очень понимая, что делает, Корт подскочила к нему, схватила растянувшегося катарканца за задние конечности и потащила подальше от порога, ведущего в Изолятор. Он вдруг начал сопротивляться, из последних сил цепляясь оставшимися конечностями за пол и оставляя в песке длинные глубокие борозды. Казалось, им двигает инстинкт, больше ничего. Катарканец не отбивался, не пытался вырваться. Он просто продолжать ползти вперед, не отдавая себе отчета в том, что его продвижению мешает какая-то сила.

Китобой подскочил к Корт и тоже схватил катарканца.

— Что вы задумали?

— Хочу посмотреть, — ответила Корт.


— Надеюсь, вы не рассчитываете, что сможете ему помочь? Видите, он хватается за жизнь так, словно это дурная привычка, от которой он готов отказаться.

— Верно, — проговорила Корт. — Держите его покрепче. Я хочу кое-что понять.

Она передала Китобою конечности катарканца, затем обошла тело и заглянула в неподвижное «лицо» с воронкой вместо рта. Даже после стольких лет общения с инопланетянами, научившись понимать, что мимика — это всего лишь антропоморфическая структура, которую нельзя считать надежным окном в душу иного существа, она пыталась увидеть на этом безглазом, безносом, безучастном «лице» хоть какое-то выражение.

Она ухватилась обеими руками за край похожего на воронку рта.

Китобой крепко держал катарканца, впрочем, особых усилий ему прикладывать не требовалось.

— Я снова вас спрашиваю, Советница, что вы собираетесь сделать?

— Услышать его.

Волоски, окружавшие рот умирающего, были скользкими от крови и других выделений, перепачканы налипшим песком. Она подумала о том, что происходит в подобной ситуации с людьми, и задохнулась от отвращения, но прогнала его и прикоснулась руками к шевелящимся волоскам. Она дважды обвела руками вокруг рта туземца, затем опустилась на колени и дотронулась до волосков на конечностях катарканца. Они оказались еще более влажными, и когда она убрала руки, на перчатках остались следы, которые блестели в свете лампы Китобоя.

Затем она поднялась и отошла в сторону.

— Я закончила. Можете его отпустить.

Китобой выпустил катарканца. Несчастный рухнул на пол и тут же принялся размахивать сломанными конечностями, из последних сил стараясь пробраться в Изолятор, откуда его уже столько раз выталкивали. При его скорости и упрямстве можно было предположить, что ему потребуется около часа, чтобы добиться своего.

— Я хотела бы ему помочь. Не только ему — им всем, — сказала она.

— Вы уже получили невыполнимое задание, — сказал Китобой, остановившись рядом с ней. — К чему вам второе?

— Но желать-то можно, — проговорила она печально. — Ненавижу смерть!

— Я тоже, — сказал Китобой, и в его голосе прозвучало такое искреннее сочувствие, что оно ранило, словно нож, вскрывающий нарыв. — Но порой, если ты видишь слишком много смертей, они перестают тебя трогать. Так было там, откуда я родом. И здесь, с катарканцами, дело обстоит точно так же. Перестаешь чувствовать. Здесь…

— Пошли отсюда, — прервала его Корт.

Он поморщился, вновь услышав железные нотки в ее голосе, замер на мгновение, словно собирался сказать еще что-то, но потом кивнул и зашагал прочь.

И тут на них напали катарканцы.

Глава 13

Когда люди впервые встретились с другими мыслящими существами, их литература изобиловала сюжетами о том, как человечество героически сражается с нападающими на него чудовищами.

Прошло несколько минут, прежде чем Корт и Китобой сообразили: катарканцы толкают их не случайно, ими управляет общая цель. Они двигались медленно, не причиняли людям никакого вреда, только создавали дополнительные трудности — получалось, будто пытаешься протиснуться сквозь огромную толпу. Единственная проблема состояла в том, чтобы не пострадали сами катарканцы.

— Поверить не могу, — пробормотал Китобой. — Они нас заметили.

— Мы сможем пройти мимо них? — спросила Корт, которая не сомневалась, что катарканцы их действительно обнаружили.

— Не думаю, что это будет главной проблемой.

Какой-то катарканец врезался головой в грудь Китобою, не причинив ему никаких неудобств. Другой схватил его за руку и потянул; Китобой легко высвободился и приподнял более слабое существо над полом. Туземец потерял равновесие и, размахивая конечностями, повалился на пол. Его товарищи, не обращая внимания на собрата и топча его тело, медленно наступали. Китобой прижался к стене и сказал:

— Видите? Мы с вами, точно герои из старой сказки. Поскольку туннель мешает им собрать огромную армию и напасть на нас, мы сможем справиться с сотней этих ребят. Главная наша задача — не причинить им вреда. Стоит убить хотя бы одного, и мы окажемся рядом с Сэндбергом.

— Ему понравится, — заметила Корт.

— Угу. Но в мои планы не входит развлекать этого типа.

Они осторожно пробирались вдоль стены. Катарканцы, пытавшиеся остановить их, не причиняли им никакого вреда. Создавалось впечатление, что они в отчаянии, что их приводит в возмущение невозможность помешать людям покинуть туннель. Однако справиться с непрошеными гостями они не могли. «Боевые действия» вела армия слепцов, обладавшая силой легкого ветерка.

И тут один из катарканцев бросился на Китобоя и полоснул его передней конечностью по лицу. Тот взвыл и шагнул назад, прикрыв один глаз рукой.

— Что такое?

— Повезло мерзавцу — попал прямо в глаз. Больно, черт подери!

— Сумеете продержаться? — крикнула Корт.

— Глаз закрылся и ничего не видит, если вы об этом. Берегите лицо!

Катарканцев становилось все больше, они заполнили туннель впереди, выстроив живую стену из своих тел. Можно, конечно, разбросать их — со всеми вытекающими последствиями. Ситуация все еще оставалась скорее забавной, чем пугающей. Глядя на вытянутые в их сторону воронки ртов, Корт представила себе оркестр, состоящий из рассвирепевших труб. Ей в голову пришла безумная мысль: если все эти инструменты заиграют одновременно и пропоют одну-единственную ноту, поражая слушателя гармоничностью звучания, чудесная музыка откроет все тайны, которые экзолингвисты, изучающие Катаркус, пытались и не могли разгадать. Впрочем, на смену пришла другая мысль: если бы катарканцы умели издавать звуки, они бы сейчас вопили от ярости.

— Отступаем назад! — крикнула Советница. — Вернемся в Изолятор.

— Мы окажемся в ловушке.

— Вот именно! Быстрее!

Китобой собрался что-то возразить, но стена тел, не пропускавшая его вперед, вдруг превратилась в огромную волну, которая наступала, грозя поглотить человека. Ощущение, будто атакуют существа, вырезанные из бумаги, не проходило, но упрямое стремление остановить непрошеных гостей вызывало уважение. Китобой выругался, схватил за руку Корт, и Советница вытащила его из гущи тел. Они двинулись назад к Изолятору. Катарканцы, заставившие врага отступить, последовали за ними, будто пастухи, загоняющие овец в загон. Китобой и Корт легко оторвались от туземцев.

Китобой, который по-прежнему прикрывал глаз рукой, сердито ворчал:

— Кажется, ублюдок лишил меня глаза.

— Это легко исправить. — Даже при полной потере глаза клиника при посольстве могла вырастить новый за неделю.

— Болит зверски, — пожаловался Китобой. Он повис на руке Корт и с трудом передвигал ноги.

Они приблизились к боковому туннелю, в котором находился Изолятор. Преследователи отстали, оставив их в покое до тех пор, пока они не предприняли новой попытки прорваться наверх.

Не доходя до Изолятора, Корт и Китобой, тяжело дыша, опустились на пол.

— Это я такой везучий, — с трудом прошептал Китобой. — Тут побывало… множество… дипломатов. И никого из них… никого не заметили. А мне… посчастливилось войти с ними в контакт.

Корт подняла голову и посмотрела на порог, где несколько дюжин больных катарканцев пытались пробраться в помещение, слишком маленькое, чтобы вместить всех. Их тела в свете фонариков блестели от крови, они слепо наносили друг другу увечья, сражаясь в бессмысленной войне, в которой невозможно победить. Земля у них под ногами пропиталась кровью, и, глядя на нее, Корт заставила себя вспомнить другое море пролитой крови, другую бессмысленную войну я невинные жертвы. Она сделала это совершенно сознательно, гнев придал ей сил.

— Вы вызвали спасательную команду?

Китобой показал на микрофон, укрепленный у горла.

— Вызываю. — Через две минуты он сообщил: — Они прибудут через три часа. Может быть, помощь подоспеет быстрее, если наш сигнал перехватит какой-нибудь отряд из другого посольства, ведущий исследовательские работы в полевых условиях. Но стоит этим ребятам снова на нас напасть…

— Этого не будет, — сказала Андреа. — Скажите спасателям, чтобы они взяли для нас изоляционные комбинезоны, и мы сможем спокойно выбраться.

Китобой замер и несколько минут изучал спутницу здоровым глазом. Взгляд был холодным, оценивающим, в нем сменилась целая гамма чувств — от жалости до отвращения. Так обычно смотрят на человека, когда становится ясно, что он представитель древнего рода хищников, который должен был исчезнуть с лица земли задолго до того, как первобытные люди вырезали первые дубинки.

Корт спокойно приняла его взгляд; ей уже приходилось иметь дело с подобной реакцией. В первый раз она увидела точно такое же выражение в глазах спасателей, когда ей было восемь лет.

В голосе Китобоя прозвучала обида, словно она его предала.

— Вы знали, что так будет, верно? Вы ожидали подобного?

— Чего-то похожего, да.

— И ничего мне не сказали!

— Я не была уверена, — ответила Андреа. — Нужно было проверить.

Китобой поморщился — скорее, от отвращения, чем от боли. Но сообщение передал.

Корт снова опустилась на пол и прислонилась спиной к стене туннеля. Молчание прерывал лишь шум борьбы катарканцев, которые стремились умереть в карантине.

Глава 14

Катарканцы больше их не беспокоили. До тех пор, пока люди оставались на определенном расстоянии от Изолятора, их не трогали, позволив погрузиться в собственные мучительные мысли.

Китобой молчал, но, сделав обезболивающий укол, подал голос. Лекарство его не отключило, не лишило способности мыслить здраво, но развязало язык и придало отстраненный вид, словно Роман прибыл из далекой страны. Он сообщил о своем родном мире по имени Грив, где почти все пространство занимает океан, испещренный маленькими островками. А еще об огромных существах, живущих в море. Они порой заплывали на мелководье и становились для местных жителей источником пищи, которую не нужно синтезировать, выращивать или импортировать из других мест. Так Китобой получил свое имя.

Эти существа, напоминающие китов, не были разумными. Даже отдаленно. Им не грозила опасность исчезновения. Ни в коей мере. Убивать их не считалось преступлением. Они представляли собой куски живого мяса. И все. Жители его родного мира не совершали ничего противозаконного. Грив был чудесным местом — самым настоящим райским уголком.

А потом появилась новая информация. И ученые пришли к выводу, что эти существа обладают начальным интеллектом.

— Я не знал, — бормотал Китобой. — Мы не знали.

Китобой поступил на службу в Дипломатический корпус, чтобы покинуть планету. Свой дом. Он не мог там жить.

А Корт слышала дикие крики людей и бокаи, рвущих друг друга на части в другом месте и в другой жизни.

Китобой ошибся, думая, что она все помнит. Она помнила только свою испепеляющую ненависть — и больше ничего. Ей исполнилось восемь лет, она являлась живым воплощением союза представителей двух народов, играла с детьми бокаи, сидела за столом во время праздников и радовала своих родных — людей — знанием песен бокаи. Ей даже дали имя бокаи, имя, которое она научилась правильно произносить. Она любила бокаи так же сильно, как и свою семью, и они тоже ее любили.

Но в один день, ничем не отличающийся от остальных, два народа обратились друг против друга — и началась война, убийства, зверства, насилие, горели дома, умирали живые существа. Ее отцу проломил голову какой-то фермер бокаи. Мать разорвали на куски руки бокаи, вдруг превратившиеся в крючья. Андреа была слишком мала, чтобы принимать в происходящем участие, и слишком боялась, что ее убьют чудовища. Она спряталась в темном углу.

Ее второй отец — бокаи — отполз в сторону от неистово дерущихся врагов. Он был беспомощен, весь в крови, жалобно стонал. И тогда она выбралась из своего угла, посмотрела на того, кто называл ее дочерью, и поняла, что ненавидит его, что мечтает только об одном: уничтожить, стереть с лица земли, очистить Вселенную от самой идеи его существования. В последние минуты своей жизни он умолял ее о пощаде. Может быть, безумие, охватившее их народы, начало его покидать, но она-то от него не излечилась.

После того дня она поняла, что больше не хочет иметь семьи. Никогда. Ей не нужен мир. Никакой. Она не хотела заводить друзей. Никаких. Она больше не верила мыслящим существам. Никаким.

Она хотела только одного — сражаться с чудовищами.

Это стало для нее единственной возможностью справиться с тем, что она из их числа.

И забыть, как она вонзила нож в лицо своего отца бокаи.

Корт закрыла глаза, прижала руки к ушам и ушла в тайное место, где не существовало ни времени, ни крови. Она очнулась лишь тогда, когда кто-то схватил ее и сильно встряхнул. На одно короткое мгновение сердце сжалось у нее в груди: Андреа решила, что какой-то катарканец наконец узнал о ее присутствии и жаждет расплаты за преступления Сэндберга. Или из далекого прошлого явился бокаи и собирается потребовать у нее ответа за убийство, совершенное много лет назад. Но, открыв глаза, она увидела тчи, которого никогда не встречала прежде — молодой, невысокий, с серыми удивленными глазами.

— Вы ранены, Советница?

Она заглянула ему за спину и увидела, как маленькая женщина занимается Китобоем, а мрачный рииргаанец с открытым ртом смотрит на буйствующих катарканцев, пытающихся пробраться в Изолятор. Между ними висел плоский экран ИИ: на нем застыли знаки — изумление и отвращение одновременно.

— Вы ранены? — повторил свой вопрос тчи. Она почувствовала, как у нее дрогнули губы.

— Нет… сейчас нет.

Тчи помог ей встать, и она спросила:

— А Китобой?

— У него не в порядке глаз. Он страдает от боли, но все обойдется, возможно, даже не потребуется делать замену. Он потрясен и испуган, но не более того.

— Хорошо, — сказала Корт, удивившись искренности, прозвучавшей в собственном голосе. — Они вас к нам не пускали? Я имею в виду катарканцев.

— Нас даже не заметили… Кстати, а почему они вас атаковали?

— И снова начнут, если вы не прихватили изоляционных комбинезонов.

— Мы выполнили вашу просьбу.

— Хорошо, — повторила Корт.

Она имела в виду не только костюмы, но тчи ничего не сказала.

Глава 15

На следующий день состоялась встреча межвидового Совета.

Это был не суд. Никто не осмелился бы так назвать происходящее, потому что суд предполагает право его вершить. Никто не назвал собрание слушанием дела, поскольку в таком случае любое принятое решение получило бы официальный статус. Иными словами, состоялась встреча, совещание — и все.

Берштиэни, обнаружившие и давшие имя катарканцам, провели собственное расследование в своем посольстве, которое они воздвигли в соляной пустыне. Здание представляло собой мрачное прямоугольное сооружение с плоской крышей и без окон, внутри похожее на пещеру. Оно никоим образом не отвечало характеру берштиэни, которые славились тем, что любили роскошь. Но здесь, в полевых условиях, они старались довольствоваться самым необходимым. Вся жизнь посольства проходила в этом зале, таком огромном, что он казался полупустым. Никто не смог объяснить Андреа Корт, почему они так себя ведут, и она в конце концов решила, что их диковинные нравы — это еще одна дурацкая тайна инопланетной психологии, существующая исключительно ради того, чтобы свести человека с ума.

Каждая делегация привезла с собой необходимую мебель. Люди — столы и стулья. Тчи прибыли со своими портативными платформами, рииргаанцы — с украшенными изысканной резьбой удобными скамьями, делегаты других народов прихватили диковинные приспособления, похожие на длинные шесты с выступами, на которых они висели. Берштиэни сидели на полу, а представитель ИИ парил в двух метрах над полом. Они собрались в круг, оставив в самом центре свободное пространство для выступающих.

На Совет прибыли почти все сотрудники Дипломатического корпуса людей. За представительским столом, предоставленным хомо сапсам, сидело только три человека — посол Лоури, едва оправившийся Роман Китобой и в парализующем кресле — тот, по вине кого собрался совет — Эмиль Сэндберг. Он выглядел бодрым и держался весьма непринужденно, даже умудрился поймать взгляд Корт и улыбнуться ей. Он вел себя гораздо дружелюбнее, чем Китобой, который отказался принять Корт, когда она пришла навестить его в госпиталь. Роман вообще держался с ней холодно и официально с тех пор, как вернулся к своим обязанностям. Все следы добродушия и болтливости, которые прежде раздражали Андреа, исчезли.

Корт, как всегда, отказалась сесть и стояла в стороне, пока Сэндберг ей не подмигнул. Тогда она пересекла зал и встала прямо перед ним.

— Я вижу, вы получаете от происходящего удовольствие. Сэндберг засиял.

— А почему бы и нет? Я обожаю театр.

— Значит, для вас это всего лишь театр?

— Ну хорошо, уточню. Нас ждет не просто театральное представление. Это фарс. Здесь собралась целая куча мыслящих инопланетян, которые с удовольствием прикончили 6bi меня, но их собственные законы не позволяют! Так что они могут только уныло вздыхать да щелкать клювами.

— Вы уверены, что катарканцы не способны вас судить?

— Катарканцы никого не способны судить, — заявил Сэндберг. Китобой, сидевший недалеко от Сэндберга, поморщился.

— Опять эта. гнусная улыбочка… Корт подошла к нему.

— Как глаз?

— Нормально. Вы нашли решение?

— Да, — ответила Корт.

Лоури, услышав ее ответ, прошептал:

— Раиг готовит нам неприятности.

— Вы предполагаете? Или знаете?

— Раиг встречался с рииргаанцами в надежде заручиться их поддержкой. Он предложил союз; ведь именно они исправляли ошибки посла на Влхани в прошлом году. Но среди рииргаанцев есть парочка наших доброжелателей, и один из них сообщил нам о планах Ра-ига.

— Значит, он решил заняться мной, — проговорила Корт.

— А чего вы хотели после того, как оскорбили его? Она холодно улыбнулась:

— Ничего иного.

Точно в назначенный час представитель берштиэни, Мекил Ном, призвал собрание к работе и принялся перечислять достоинства собравшихся на Совет народов. Он сообщил всем по очереди, что восхищается культурой разных видов мыслящих существ, их достижениями, усилиями, которые они прикладывают для развития экзосоциологии, экзолингвистики и экзодипломатии. Далее он высоко оценил дух сотрудничества, высказал свою признательность выдающимся ученым, согласившимся принять участие в слушании данного дела, и заявил о том, что поддерживает все решения, которые будут приняты, как бы они ни звучали.

Казалось, он восхищен происходящим — словно объявляет о начале роскошной вечеринки, на которую его пригласили в качестве почетного гостя. Таковы все берштиэни, склонные становиться жертвой собственного энтузиазма. К тому моменту, когда Ном закончил и передал слово Корт, у нее возникло ощущение, будто она одержала личную победу, сумев взнуздать бушующие волны прилагательных в превосходной степени.

Не успела Корт начать, как вперед выступил Раиг и заявил:

— Прошу слова! Я чрезвычайно высоко ценю и уважаю наше благородное собрание, но считаю своим долгом заявить, что категорически возражаю против присутствия на нем этой представительницы.

Его слова были встречены дружным гулом голосов, тут и там прозвучали сердитые восклицания, в основном, из уст людей. Особенно громко протестовал посол Лоури. К сожалению, его вопли перекрыл оглушительный хохот Эмиля Сэндберга. Корт молчала, выжидая.

Ном нахмурился.

— Вы возражаете против ее присутствия? На каком основании?

— На основании того, что главной темой нашей сегодняшней дискуссии является не психологическая неполноценность одного больного индивидуума, а присущее хомо сапсам высокомерие по отношению к отстающим от них в технологическом развитии видам.

Слова Ранга гулким эхом разнеслись по залу, несмотря на тихое ворчание, которое начало набирать силу еще прежде, чем он закончил речь. Не дожидаясь тишины и не обращая внимания на реакцию собравшихся, он заговорил громче, и постепенно возмущенные голоса смолкли.

— Правосудие состоит не только в том, чтобы наказывать преступников. И даже не в том, чтобы позволить пострадавшим добиться справедливости. Правосудие — это необходимость предпринять шаги, обеспечивающие невозможность повторения преступления. Чтобы добиться поставленной цели, мы должны понять лежащие в основе случившихся событий причины. Далее нам следует признать: люди совершали акты насилия с того самого момента, как спустились с деревьев — и не оставили своих привычек даже тогда, когда открыли дорогу к звездам. У народа, о котором идет речь, это врожденная черта. — Он жестом показал на Андреа Корт. — И наша коллега, представительница Конфедерации хомо сапсов, обладает ею в полной мере. Я протестую против ее присутствия на Совете, потому что она принимала самое непосредственное участие в кровавых событиях.

Поднялся страшный шум, разрушив все представления о порядке и наполнив огромный зал разноязычными криками. Даже на экране ИИ, где, как правило, появлялись только холодные факты, тексты вспыхивали с такой скоростью, что от яркого мельтешения символов создавалось впечатление, будто они кричат. Андреа Корт, которая по-прежнему молчала, заметила, что Китобой орет, как сумасшедший, а недавно улыбавшийся Эмиль Сэндберг сидит с плотно сжатыми губами.

— Возможно, не все слышали о событиях на планете под названием Бокаи, — продолжал Раиг. — Маленькая колония хомо сапсов начала резню. Аборигены, жившие рядом с ним, ничем не заслужили безжалостной и необъяснимой злобы, не идущей ни в какое сравнение с поступками несчастного больного — мистера Сэндберга. Из достоверных источников известно, что ВСЕ люди, включая детей, принимали участие в резне. И мирным бокаи, чтобы защитить свои семьи, пришлось ответить насилием на насилие. Одним из представителей человеческого племени, пойманным на месте преступления, была девочка восьми лет по стандартам хомо сапсов. У нее под ногтями обнаружили кровь бокаи. Вы думаете, правосудие наказало ее? Ничего подобного. По сути, ее НАГРАДИЛИ! — с неожиданной яростью выкрикнул он. — Дипломатический корпус Конфедерации взял на себя заботы о ней и позволил получить юридическое образование. Она стала адвокатом! Неужели мы должны закрыть глаза на столь вопиющее лицемерие. Неужели сейчас мы обязаны выслушивать ее речи?

Рев, наполнивший зал, превратился в самостоятельное существо, состоящее из тысячи криков. Корт не стала отвечать дипломату тчи сразу. Она спокойно молчала — с видом человека, которому некуда спешить.

Рев постепенно превратился в тихое бормотание. Корт не спешила. Она ждала одну… две… три минуты. Настроение собрания менялось: ожидание превратилось в беспокойство. Мекил Ном наклонился вперед.

— Советница Корт? Вам есть что сказать?

Андреа выдержала паузу и ответила: — Да.

Она вышла вперед и заговорила так тихо, что присутствующие замерли на своих местах, вслушиваясь в ее слова.

— Советник Раиг сказал правду. Я присутствовала во время резни на Бокаи. И участвовала в ней. Я была тогда ребенком. — Она помолчала, чтобы голоса снова стихли. — Хочу заметить: событие, о котором идет речь, затронуло не одно, а два поселения. Оба разом и без всяких причин набросились друг на друга. Безумие охватило два народа. Это столь страшно и необъяснимо, что в течение многих лет ученые вели дебаты о возможном существовании органического или какого-то иного фактора окружающей среды, лишившего разумные существа способности контролировать собственные поступки. Несколько независимых расследований, в том числе с участием представителей иных рас, так и не установили причин всеобщего помешательства. Ни люди, ни бокаи не смогли объяснить случившееся. А ведь для бокаи, должна вам напомнить, это родной мир.

— Вы хотите сказать, что они не боялись репрессий со стороны людей? — вмешался Раиг. — Это абсурд, Советница!

Корт продолжала так, словно ничего не слышала:

— Если кто-нибудь из присутствующих желает рассмотреть факты и определить для себя, виновна ли я в чудовищных преступлениях, о которых говорит Советник Раиг, вы вольны это сделать; лично я с ним полностью согласна. Более того, я послала в каждое из представительств полный текст межвидового расследования событий на Бокаи. Однако вне зависимости от того, к какому мнению вы придете относительно меня, НИКАКОЕ ваше решение не коснется того, о чем я собираюсь сказать. На факты, которые я намерена вам сообщить, не влияет личность того, кто их представляет. Пытаясь выставить дело в ином свете, Советник Раиг самым бессовестным образом преследует собственные цели, не имеющие связи с причиной, побудившей нас здесь собраться.

Она замолчала, чтобы собравшиеся сумели осознать услышанное, а потом обвела взглядом зал; она увидела на лицах сочувствие, отвращение, восхищение, ненависть, гнев и просто смущение. Но ее слушали. Корт нашла Мукх'тсава среди рииргаанцев и Хаата Вейла среди тчи. Во время предыдущих встреч оба разговаривали с ней не слишком доброжелательно, но сейчас внимали Советнице — как изголодавшийся путник, которому предложили пищу после длительного воздержания. Она взглянула на своих соотечественников и увидела, что (если не считать вновь ухмыляющегося Сэндберга) на них тоже произвели впечатление ее слова — впрочем, реакция людей не могла быть иной, после того как Раиг попытался на основе одного страшного события вынести приговор всему человечеству. Корт знала, что заручилась их поддержкой.

И, разумеется, сочувствием и поддержкой Китобоя. Он продолжал сидеть, но походил на тугую пружину, готовую в любой момент распрямиться и нанести удар. Китобой взглянул на Ранга, перевел взгляд на Корт. Она увидела в его глазах ярость и обиду за нее.

Андреа позволила себе едва заметно усмехнуться, а затем продолжила:

— Однако некоторые утверждения мистера Ранга я хотела бы прокомментировать. Он говорил об отношении людей к недостаточно развитым в технологическом отношении видам. Эта фраза касается народа, чьи интересы мы собираемся здесь обсуждать. — Обратившись к Раигу, Андреа спросила: — Вы считаете катарканцев отсталыми. Их необходимо развивать? Но каким образом?

Раиг сделал вид, что его тошнит.

— Советница извращает мои слова…

Он собрался еще что-то добавить, но Корт перебила его, завладев вниманием аудитории:

— Я лишь хочу указать, что протоколы, разработанные для первого контакта с разумными существами, которые сослужили нам отличную службу на других планетах, здесь не годятся. Наши народы значительно выиграли от взаимного сотрудничества, обмена культурными и научными ценностями, торговли. Мы получили возможность увидеть разные миры, узнали иные взгляды на многие вопросы. Но давайте признаем: катарканцы прекрасно себя чувствовали до нашего появления и в нашем обществе нисколько не нуждались. Мы полагаем, что сумеем улучшить их жизнь? Это не так. Нам подобная задача не по силам. Мы лишь потревожим их и создадим ситуацию, с которой они не в состоянии будут справиться.

— Например, люди начнут их убивать, — вставил Раиг.

— Не люди, а один психически больной человек, — поправила его Корт. — Да, именно. А как насчет вашего упорного желания заставить их принять участие в суде над безумцем? Это благие намерения и вполне оправданные, когда имеешь дело с разумными существами, способными понять концепцию преступления. Однако система жизни катарканцев предполагает отсутствие реакции! Получается, что нам от них нужно гораздо больше, нежели им от нас.

Раиг, который не сводил с Андреа глаз на протяжении всей речи и не понимал, к чему она клонит, предпринял новую попытку:

— Вы видите, что задумала Советница Корт. Она собирается оправдать…

— Ничуть! — прервала его Корт. — Никаких оправданий быть не может. Я не меньше вас хочу, чтобы Сэндберг понес наказание за свои преступления. Но, надеюсь, вы согласитесь со мной: требовать участия катарканцев в суде бессмысленно, поскольку они не имеют ни малейшего представления о том, что есть правосудие. И что есть преступление. Значит, сначала им придется освоить новые для себя концепции. Причем так, как понимаем их мы. При этом мы лишим их защиты от людей вроде Сэндберга, потому что подобные индивидуумы тоже в нас не нуждаются. А это является таким же преступлением, как и то, что он совершил.

Ее слова смутили председателя. Отмахнувшись рукой от Ранга, который уже приготовил язвительную реплику, он взглянул на Корт.

— Мне представляется, вы выбрали неправильное начало для наших прений, — проговорил он. — Кроме того, ваши слова никоим образом не проясняют проблему, для решения которой мы собрались. Протокол первого контакта…

— Здесь не действует, — отрезала Корт. В зале заволновались.

Ном, который никак не мог разгадать намерений Корт, проговорил:

— Напомню, Советница: мы прибыли на Катаркус именно для установления первого контакта.

— В таком случае, почему никто из катарканцев не присутствует на Совете? — она задала свой вопрос не председателю, а всему залу.

Ответом было молчание.

— Их нет, — продолжала она, — потому что они не видят никакого смысла в том, чтобы здесь присутствовать. Они не желают участвовать в наших с вами Советах. Они не желают обращать на нас внимания. Они не желают понимать. Они даже не знают, что мы обсуждаем проблемы, которые их касаются напрямую. Да, мы могли силой доставить сюда парочку катарканцев, но они стали бы нашими пленниками, а не послами своего народа.

— Это не значит, что их можно убивать, — выкрикнул Раиг.

— Ни в коей мере. Зато это значит, что мы имеем дело с преступлением совсем иного рода, наказать которое не составляет никакого труда. Потому что нас больше не связывает Протокол первого контакта.

— Интересно знать, почему? — взорвался Раиг.

— Мы не установили никакого контакта с катарканцами, — ответила Корт.

Глава 16

Буря, которая разразилась после ее слов, медленно набирала силу. Первым отреагировал Ном. Как и подобает представителю своего народа, он начал подпрыгивать на месте, точно пробка от бутылки.

— Замечательно, Андреакорт! Чудесно!

Делегация хомо сапсов ответила на ее слова сдержанными восклицаниями и тихими проклятьями. Эмиль Сэндберг взвыл от восторга, на экране ИИ появилась надпись на стандартном языке людей: ОТЛИЧНО СРАБОТАНО. Рииргаанцы принялись о чем-то срочно совещаться.

— Не могу понять, почему мои коллеги с такой радостью приняли аргумент, который совершенно очевидно выгоден хомо сапсам, — попытался привлечь к себе внимание Раиг.

— Мы были заложниками закона, — пояснила ему Корт. — Все прекрасно понимали, что катарканцы не смогут судить Сэндберга. Но было неясно, как можно обойти преграду, мешавшую наказать его за совершенные преступления.

— Правосудие, — заявил Раиг, — это не преграда… которую необходимо обойти.

— Но и не абстрактное понятие, обнесенное фальшивым забором, — заметила Корт. — Мы чуть не стали жертвой собственных иллюзий. Вы думали, что раз вы прибыли сюда с миссией первого контакта, значит, вы имеете дело с ситуацией первого контакта — в то время как факты указывали на то, что ничего подобного нет и в помине. Первый контакт не был установлен.

— Я бы сказал, что убийство разумных существ в их собственных домах есть очень определенная форма первого контакта, Советница.

— Верно. Но наши с вами взгляды на реальность и представления о ней не имеют в данном случае никакого значения. Вот почему я потратила столько времени, беседуя с представителями разных посольств: я намеревалась установить, что совершенное мистером Сэндбергом преступление не является первым контактом. Даже с вашей точки зрения. Помните, Советник? Я спросила вашего эксперта мистера Вейла: если я ударю вас по лицу, можно ли это считать формой приветствия? — В зале засмеялись, доктор Вейл радостнее других. Не обращая внимания на реакцию собравшихся, Корт продолжала: — Доктор Вейл ответил утвердительно — даже в том случае, если различия между видами не позволяют ознакомиться с традициями друг друга. Он сказал, что причинение боли можно рассматривать как форму коммуникации. Низшую форму, разумеется. Если бы катарканцы, пострадавшие от рук мистера Сэндберга, чувствовали боль, тогда Протокол первого контакта вступил бы в действие.

Однако мистер Мукх'тсав, представитель рииргаанского посольства, заверил меня в том, что преступления мистера Сэндберга — жестокие, вне всякого сомнения — не подпадают под определение пыток, поскольку катарканцы не испытывают боли. Более того, туземцы даже не поняли, что с ними произошло. Да, послание было отправлено — но не получено.

Я хочу рассказать вам одну историю — очень похожую на эту. Несколько лет назад звездный корабль, принадлежавший народу, я не стану его сейчас называть, выбросил радиоактивный мусор в одной из систем. Глупый и безответственный поступок, который вызвал серьезные изменения в окружающей среде, когда радиоактивные вещества достигли гравитационного колодца планеты, населенной разумными существами. Многие считали, что преступников должны судить пострадавшие аборигены. Однако возникли проблемы, поскольку физический контакт не состоялся. Чтобы довести до сведения жителей планеты суть преступления, необходимо было войти в контакт, затем установить коммуникативную связь, потом объяснить, что такое радиоактивность и космические путешествия. В результате последовало решение: случившееся нельзя рассматривать как первый контакт, преступление следует классифицировать в соответствии с межвидовым законом. Как и в данном случае.

— Тогда произошел несчастный случай! — выкрикнул Раиг. — Теперь же мы имеем дело с предумышленным убийством. Такие ситуации нельзя сравнивать.

— А я и не собираюсь, — заявила Корт, — поскольку торжество правосудия в данном случае не главное. Нам с вами следует обсудить совершенно иной вопрос.

Глава 17

Итоговое заявление Советницы Андреа Корт звучало так: Даже если наш Совет сумеет найти доказательства, опровергающие мои выводы, и посчитает, что Протокол первого контакта применим к данному случаю, это не будет иметь непосредственного отношения к решению, которое мы должны принять.

Если забыть на время о политике и о разногласиях между видами, решение по делу Эмиля Сэндберга представляется очевидным. Мы просто не изучили ситуацию достаточно тщательно и глубоко, чтобы увидеть лежащие на поверхности факты.

Отчет о произошедшем указывает всем, кто занимается изучением межвидового свода законов следующее: с самого начала существовало весьма ограниченное число решений проблемы Сэндберга.

Если отложить в сторону вариант, что преступник избежит наказания — возможность, которая не может устраивать ни одно цивилизованное существо, — на самом деле перед нами три пути.

Мы могли бы судить его по катарканским законам — в том виде, в каком они существуют.

Или отложить решение вопроса до того момента, когда будет установлена связь с катарканцами, и мы сможем узнать наверняка, какого наказания для него они потребуют.

Или судить его по законам сообщества людей, поскольку Сэндберг нарушил установления Дипломатического корпуса, которые должен чтить.

Все три варианта одинаково законны. Давайте рассмотрим их внимательно.

Если мы отложим вынесение приговора до установления контакта, это займет много лет. До тех пор мистер Сэндберг должен оставаться в заключении. В случае, если нам вообще не удастся установить контакт, это будет означать, что он получил пожизненный срок. Именно такого наказания требует для него и закон людей, но без приговора суда это невозможно, так что через какое-то время его придется выпустить на свободу.

Дать определение катарканскому своду законов труднее — в особенности, если решить, что у туземцев законов нет. Но это не так. У них имеются свои законы, причем столь суровые, что никому даже в голову не приходит их нарушать. Возможно, жизнь катарканцев определена генетическим кодом, но вне всякого сомнения она подчиняется жесткому своду правил, которому они следуют неукоснительно.

Разве мы не можем рассмотреть эти правила, чтобы увидеть, как поступят катарканцы со своим соплеменником, совершившим преступление, в котором мы обвиняем мистера Сэндберга?

Разумеется, полноценного ответа мы не получим; у катарканцев нет убийц. Однако аналогичные ситуации возникают. Например, то, как они обращаются с больными, которые угрожают благополучию всего сообщества. Туземцы содержат их в специальных помещениях. Разумеется, заболевшие катарканцы уходят в карантинную зону добровольно. Я поставила эксперимент: мы с мистером Китобоем покрыли себя выделениями больного туземца и выяснили, что, если тот не находится в карантине, соплеменники силой вынуждают его покинуть сообщество.

Мистер Сэндберг болен, и его присутствие угрожает благополучию всего сообщества. По нашим законам его следует отправить в тюрьму; по законам катарканцев — в карантинную зону. Разницы никакой.

Вот что я имела в виду, когда сказала, что это не имеет значения.

Глава 18

Совет, разумеется, принял ее доводы. У него не было иного выбора. Если бы дипломаты не согласились с ее заключением, они бы снова оказались в тупике, и вопрос о наказании Сэндберга остался бы открытым. Такой поворот событий не устраивал даже тех, кто желал изоляции человечества.

Компромисс Корт — так назвали принятое решение — стал триумфом межвидовой дипломатии. Ее речь цитировали, анализировали, обсуждали и раскладывали на составные части еще долго, даже после того, как сами слова затерлись и потеряли смысл из-за бесконечного повторения. В дальнейшем их даже перевирали — адвокаты, пытавшиеся трактовать местные законы в случаях преступлений, совершенных представителями других миров, в свою пользу. Пару раз ее логические выводы использовались — весьма приблизительно — в ситуациях, когда страдали туземцы, гораздо более коммуникабельные, чем катарканцы. И тогда прецедент Андреа Корт поливали грязью с таким же энтузиазмом, с каким превозносили до этого.

Межвидовый Совет в соответствии с законами человеческого сообщества приговорил Эмиля Сэндберга к пожизненному заключению, каковой приговор может быть изменен в будущем представителями катарканских властей. Впрочем, никто на это не рассчитывал, имея в виду тот факт, что связаться с катарканскими властями и поставить их в известность о данном дополнении не представлялось возможным. Было решено отправить Эмиля Сэндберга на Новый Пилтотус, где содержались преступники, осужденные за зверства на Хоссти и Влхане.

Попытка Советника Раига обвинить Андреа Корт в том, что она угрожала ему физической расправой, была встречена без всякого интереса. Более того, в представительство хомо сапсов из других посольств пришло несколько посланий в поддержку Андреа Корт. Однако Раиг заявил о своем намерении направить жалобу в вышестоящие инстанции. Корт, возможно, получит незначительное дисциплинарное взыскание, на которое она, разумеется, не обратит никакого внимания. Ее и раньше считали «сложным человеком». Все это не имело никакого значения, поскольку она всегда прекрасно справлялась со своими заданиями.

Посол Лоури долго и витиевато хвалил ее за блестящее решение проблемы; его примеру последовали Мекил Ном, представитель бер-штиэни, рииргаанец господин Мукх'тсав и Хаат Вейл из посольства Тчи. Она спокойно выслушала все комплименты, прекрасно понимая, что они на самом деле ничего не значат. В конце концов, политику придумали мыслящие существа.

Корт получила сообщение о новом преступлении, совершенном на другой планете — служащий посольства сказочно разбогател, продавая своим коллегам галлюциногены, предназначенные для высшего духовенства туземцев. Те были готовы решить проблему, объявив провинившегося идиота членом касты, однако землянин отказался, не желая подвергаться обязательной операции по изменению пола. Дело несложное: никакого насилия, да и аборигены способны выступить в защиту собственных интересов.

Все считали, что ее миссия на Катаркусе завершена.

Все, кроме самой Андреа Корт.

Когда в посольстве устроили вечеринку — которую ни в коем случае нельзя было назвать празднованием победы, чтобы не обидеть другие представительства, хотя именно таковой она и являлась, — Андреа категорически отказалась принять в ней участие. Она никогда не посещала подобных мероприятий, но на сей раз, кроме принципа, имелась и еще одна весьма уважительная причина. Андреа стояла за стенами посольства, издалека доносились звуки музыки, дул легкий ветерок, но она дрожала, несмотря на то, что ночь выдалась на удивление теплой. Время от времени она смотрела в пустое пространство перед собой и едва слышно задавала ему вопросы.

Неожиданно перед ней появился Китобой, который по случаю праздника надел парадный костюм. В руках он держал бокал с вином.

— Я решил, что больше не стоит на вас сердиться, — сказал он. Она не взяла бокала из его рук.

— Ваше дело.

— Вы не знали, что катарканцы отреагируют так яростно. Вы ожидали чего-то, но… не такого.

— Как скажете, — проговорила она.

Китобой подождал, надеясь, что она объяснится, а потом произнес чуть ли не с отчаянием:

— Могли бы хоть сделать вид, что вам не все равно.

— Мне не все равно, — сказала она. — Я же не робот.

— Но очень стараетесь походить на робота.

— Может быть, ничего другого мне не осталось.

Не желая того, она произнесла фразу с горечью. Китобой вздохнул, поставил бокал и сказал:

— А может быть, все это самое настоящее дерьмо. Может быть, у всех нас в прошлом есть грязь — пострашнее вашей. Может быть, кто-то из нас всеми силами старается о ней забыть, а кто-то держится так, словно получил наследство, которое необходимо сохранить. Может быть, дело не в боли, а в том, насколько мы заслужили одиночество.

— Может быть, — сказала она и посмотрела ему в глаза. — А может быть, мне не дано познать одиночество. Может быть, меня постоянно окружают тени. Даже сейчас.

— Я вас не понимаю, Советница, — нахмурившись, сказал он.

Она вдруг почувствовала страшную усталость. Китобой действительно считал, что проблема решена. Но если такой умный человек, посвятивший всю свою жизнь общению с иными расами, провел столько времени с катарканцами и не увидел всей сложности ситуации, разве есть у нее шанс заставить задуматься остальных? Не лучше ли просто сдаться…

К сожалению, Андреа Корт никогда не сдавалась.

Она взяла бокал с вином и осушила его одним глотком.

Вы хороший человек, Китобой. Надеюсь, вы найдете способ жить наедине с прошлым, прежде чем ваше сердце не выдержит.

— Спасибо, — ответил он. — А вы хорошая женщина, Советница Корт. Надеюсь, вы найдете способ в это поверить, прежде чем станет слишком поздно.

Она хотела ему возразить, но лишь молча кивнула и вернулась в свою комнату.

Глава 19

Рано утром на следующий день она договорилась о том, что ее допустят к Эмилю Сэндбергу. Войдя к нему, она сразу поняла: чудовище провело тяжелую ночь — как и она сама. Высокомерие и сарказм исчезли, их место заняло отчаяние. Из опасений, что заключенный что-нибудь с собой сделает или нападет на кого-нибудь из редких посетителей, тюремщики зафиксировали его локальным блоком нервной системы. Он не был полностью парализован, как во время судебного процесса, но каждое движение давалось ему с трудом, словно воздух вокруг превратился в густое желе. Сэндберг тем не менее дрожал от ужаса. Перед ней предстал самый обычный, непримечательный человек, каким его характеризовали коллеги по посольству, существо без ярко выраженных личностных особенностей. Никто. Пустота. Скандально прославившаяся, но все равно пустота.

Корт постаралась подавить в себе сочувствие. Она взяла табуретку, которую кто-то оставил в камере, нарушив свою многолетнюю привычку не садиться в присутствии других людей.

— Привет, Эмиль.

— Привет, красавица. — Он попытался улыбнуться, напустить на себя подобие прежней лихости. Сэндберг походил на человека, старающегося вспомнить словарь, которым он владел короткое время. — Торжествуешь?

— Нет, — ответила Корт.

— Конечно, тебе это не свойственно. Ты никогда не смеешься. И не плачешь. Психологическая травма, перенесенная в детстве? Ты получила такое же огромное удовольствие от убийства, как и я?

Андреа хотела бы ответить ему так же сурово, как и во время их первой встречи, но поняла, что это бессмысленно; он уже потерпел поражение и бравадой прикрывал свой ужас. Она достала из кармана маленькое сферическое устройство, показала его Сэндбергу, а потом положила на выдвижной столик. Нажав на небольшое углубление сбоку, она сказала:

— Я отключила мониторы. Никто ничего не увидит и не услышит.

— Вы очень рискуете, — сказал он, облизнув губы. — А если я решу вас прикончить?

Бессмысленная угроза, произнесенная лишь потому, что он думал, будто от него этого ждут. Он ничего не мог — ведь его реакции контролировал блок. Но Корт сделала вид, что отнеслась к его словам серьезно.

— А вы попробуйте, Эмиль. Но должна вам напомнить: вы не единственное чудовище в этой комнате.

Он устало кивнул.

— И чего же вы хотите?

— Поговорить о ваших преступлениях. В последний раз.

— Может быть, лучше поговорим о ваших, — устало предложил узник.

— Хорошо, — ответила Корт. — На самом деле мне совсем не хочется беседовать, Эмиль. С вами скучно. Я только собиралась сказать, что раскрыла вашу тайну. И знаю, что произошло на самом деле.

— Вот здорово!

— Мне не сразу это удалось. Ваши коллеги, люди и инопланетяне, изо всех сил старались изобразить вас как садиста и убийцу.

— А я и есть садист и убийца!

— Вам очень нравится таковым казаться. Вы отлично сыграли свою роль, Эмиль. Наверное, здорово кем-то стать. Путь даже и чудовищем.

— Заткнитесь!

— Вы ни разу не сказали этого вслух, но сделали все, чтобы я поверила, будто вы и раньше совершали убийства. Вы старательно изображали закоренелого преступника. В конце концов, убийство настолько грязное дело, что только истинный энтузиаст превратит его в привычку. Садизм — отличное объяснение, а ваше поведение лишь подтверждало эту версию. Только вот беда, — она поколебалась несколько мгновений, а затем продолжила: — Садизм не имеет никакого отношения к тому, что здесь произошло. Не могло иметь. Ведь катарканцы не чувствуют боли. Они не знают, что такое страх.

— Природа наградила меня богатой фантазией, — заявил он.

— Конечно, убивать катарканцев, которые ничего, не замечают и не станут жаловаться, гораздо безопаснее, чем попытаться проделать то же самое с берштиэни, тчи или людьми. Если вы хотели предаваться своей пагубной страсти с минимальным риском для себя, лучших жертв, чем катарканцы, не придумаешь. Но если вы стремились причинять другим существам страдание, туземцы для этих целей не подходят. Человек, обожающий причинять боль, вскоре поймет, что мучить катарканцев — все равно что жевать бумагу.

Сэндберг молчал.

Корт, страдавшая от своих собственных ран, была единственным на свете существом, способным проявить к нему милосердие.

— Никто, — сказала она. — Убогая личность. Незаметный, не оставляющий никакого следа — куда бы он ни пошел. Подал заявление в Дипломатический корпус, чтобы как-то выделиться. И получил задание установить контакт с существами, неспособными даже почувствовать его присутствие.

Он начал раскачиваться взад и вперед, словно ребенок-аутист, страстно мечтающий только об одном — спрятаться в собственном мире.

Корт схватила Сэндберга за руки. От неожиданности тот вскрикнул и отшатнулся от нее; чудовище дрожало, точно лист на ветру. Он не боялся, что его ударят. Его приводила в ужас одна только мысль о том, что его ПОЙМУТ.

— Вы не можете быть невидимкой, верно, Эмиль? — прошептала Корт.

Он высвободил руки, заткнул уши и уставился в пол.

— Вы убивали их медленно, — проговорила Корт, — потому что хотели, чтобы они вас заметили.

Он ничего не сказал. Не пошевелился.

— Вы были в отчаянии, — продолжала Андреа, — и на самом деле пытались установить с ними контакт.

И снова он никак не отреагировал на ее слова. Но вдруг обмяк, словно его оставили силы.

Маленький человечек, не заслуживающий времени и усилий, затраченных на его дело. Набор иллюзий. Стоило их разрушить, и не осталось ничего. Сэндберг снова стал пустым местом, ничтожеством. Прежде чем уйти от него навсегда, она, казалось, увидела, как все наносное исчезает, а его кожа, кости, мышцы становятся прозрачными, лишившись своей силы.

Тюрьма его уничтожит. Он исчезнет среди настоящих чудовищ, которые либо прикончат его, либо просто не заметят. В любом случае его ничего не ждет. Больше никто и никогда не обратит на него внимание.

— Уходите, — внезапно сказал он.

— Я хочу поговорить с вами еще кое о чем. О событиях на Бокаи, — ответила она.

— Меня там не было, — пробормотал он.

— Все началось из ничего, Эмиль. Не было никаких конфликтов, не было вражды. Одна лишь дикая ненависть, которая неожиданно, словно по мановению волшебной палочки, охватила два поселения, живших в мире. Я думала, мне не суждено понять, что там произошло. Пока не узнала, что вы сделали с катарканцами.

Он поднял взгляд, хотя в глазах стояло непонимание. Но здесь и сейчас он был единственным другим чудовищем, и только ему она могла адресовать свои откровения.

— Мы ходим среди них, — продолжала она, — разговариваем с ними, передвигаем их с места на место, переживаем и даже совершаем убийства, потому что они нас не замечают. А что дает нам право думать, будто мы лучше, чем они? Почему мы так уверены, что видим, слышим и понимаем все правильно? Откуда нам знать, что не существует иных отрядов первого контакта, присутствие которых не чувствуем уже мы сами? Откуда нам знать, что они сейчас не окружают нас? Может быть, они, как и мы, приходят в отчаяние от того, что природа не снабдила наши виды аппаратом, необходимым для того, чтобы узнать об их существовании?

Сэндберг пошевелился.

— Невидимое присутствие. — К нему вернулось его прежнее высокомерие — точнее, намек на него. — А вы еще более безумны, чем я.

— А если какой-нибудь наделенный воображением катарканец скажет своим друзьям, что среди них бродят невидимые существа и пытаются обратить на себя их внимание? Что бы они на это ответили?

Он смотрел мимо нее, словно сквозь стены камеры, и видел не очертания своей клетки, а образ новой идеи. У него чуть дернулись губы, будто в усмешке.

Быть может, подобные идеи приходят в голову только сумасшедшим, — проговорила Корт. — Может быть, она из тех, в которые веришь, когда отчаянно мечтаешь об отпущении грехов и прощении. Но это вовсе не значит, что она плохая — просто очень древняя. А вдруг демоны, провоцирующие все плохое в нас — как принято было раньше верить, — и в самом деле существуют. Просто мы ошибались относительно того, кто они и откуда пришли. Может быть, они окружают нас, но мы не в силах их увидеть, и от возмущения и разочарования они начинают дергать за веревочки. — Она сделала такой глубокий вдох, что ее следующие слова вырвались единым потоком: — Может быть, на Бокаи рядом с нами был демон. И с вами — здесь.

Несколько мгновений Сэндберг отчаянно хотел поверить в ее слова, но потом покачал головой и выдал приговор со всем презрением, на которое был способен:

— Вы пытаетесь ухватиться за любое объяснение, освобождающее вас от ответственности.

— Такая мысль мне тоже приходила в голову, — сказала Корт. — Но я больше в это не верю.

И тут Сэндберга охватила черная ярость, которая поглотила — по крайней мере, на одно короткое мгновение — маленького человечка, потерпевшего поражение. Его лицо исказила злобная гримаса, руки сжались в кулаки, и он встал так резко, что Корт отшатнулась. Но блок держал его в плену. Рухнув обратно, он сказал:

— Я лучше вас, Советница. Я знаю, что сделал, и не пытаюсь искать оправданий. Вам следует прислушаться к совету Ранга и почитать учебник истории. Нам не нужны демоны, чтобы совершать преступления.

Вполне возможно, — сказала она, противопоставив его гневу холодное спокойствие. — Да, конечно, вы почти наверняка правы. Но с этого момента я намерена посвятить свою жизнь поискам правды: я узнаю, как обстоят дела на самом деле.

Андреа встала и положила руку на сферическое устройство, но не отключила его. Сэндберг смотрел на нее и ждал.

Она улыбнулась ему, прежде чем уйти: той же улыбкой, которую видел Китобой и которой так боялся. И еще она дала ему слово:

— Если я их найду, я сделаю все, чтобы они получили по заслугам.


Перевели с английского Владимир ГОЛЬДИЧ и Ирина ОГАНЕСОВА

Ричард ФОСС. ПУТЕШЕСТВИЕ ЧАНА В НЕБЕСНЫЕ СФЕРЫ

Пожилой человек в поношенном одеянии ученого поднял чашку с чаем и с наслаждением вдохнул аромат жасмина. — Чан Джи-Лин, — сообщил он своему еще более старому собеседнику, — решил отправиться на Луну. — Хм, как это на него похоже. Иного я и не ждал, — проворчал тот. — Нынче эти аристократы без конца выдвигают всякие новые идеи, пренебрегая обычаями и правилами. Наверняка это все пошло от чрезмерного увлечения таоистскими стихами.

— Как всегда, ясность вашего видения достойна орла. На этой неделе он до дыр зачитал еще один свиток последних творений Ли По и теперь, в ожидании нового, перечитывает Тао Юань-Минга. У того множество упоминаний о красоте лунного отражения в водах озера Персиковых деревьев. Возможно, именно оттуда он почерпнул свои идеи.

Ли По! — фыркнул второй старик. Помню я этого Ли По, полжизни пропьянствовал с куртизанками и художниками… Ужасный пример для юношества. И каллиграфия у него чудовищная! — старец яростно фыркнул, словно это последнее было худшим из пороков.

Старый ученый поднес чашку чая ко рту не только для того, чтобы вновь насладиться тонким благоуханием, но и чтобы скрыть улыбку.

— Я тоже помню его. Если б мои стихи способны были покорить куртизанок, я почитал бы себя счастливейшим из смертных. Но, увы, я уже стар и не мечтаю ни о куртизанках, ни о полетах на Луну, а лишь о теле, которое не скрипело бы при ходьбе.

— Если бы ты проводил меньше времени в неподобающей компании, а тратил его на совершение надлежащих конфуцианских обрядов почитания предков своих, ты был бы и здоровее, и богаче, — старик склонил голову над своим чаем, пробормотал должное заклинание, затем немного отпил из чашки. — На Луну, говоришь? Как он туда доберется? Возможно, на колеснице, запряженной волшебными лебедями?

Ученый сделал глоток из своей чашки без каких-либо молитв и мягко улыбнулся.

— Чан Джи-Лин с восторгом воспользовался бы услугами волшебных лебедей или воздушных драконов, но не знает ни одного человека, который видел бы их… Он собирается применить то самое новое оружие, которое великий генерал By использовал против монголов. Оно называется «ракета».

Старик снова фыркнул.

— Повсюду новые идеи, повсюду небрежение заветами предков! — Он подвинул бронзовый чайничек ближе к жаровне с углями. — Повсюду эти таоисты.

Его друг, таоистский ученый, вновь скрыл улыбку за глотком чая.

Фанг Хонг, мастер по изготовлению фейерверков, прищурясь, вглядывался в сложный чертеж. Затем отрицательно покачал головой.

— У тех, которые мы делаем для императорского арсенала, сзади есть длинная палка, чтобы они летели ровнее, но ничего похожего вот на это. Как вам пришла такая идея?

Чан Джи-Лин указал отточенным лакированным ногтем на восток, в сторону моря:

— У джонок, плавающих по океану в дальние страны, в Хайнан и Нипанго, именно такой руль, направляющий их движение. Для них используют канаты из конопли, но веревки из конского волоса будут легче и крепче, то есть больше подойдут для моей цели.

Фанг Хонг вновь с сомнением покачал головой.

— А как насчет этого? Тут у вас один заряд нанизан следом за другим.

— Я называю это змеей, сбрасывающей кожу. Когда горючее в первой ракете выгорит полностью, огонь перебежит на следующую, и большие ракеты отбросят предыдущую прочь. Судно будет легче и проще в управлении, подобно тому, как маленькая джонка подвижней на мелководье. На Луне ждут чудесные луга, окаймленные высокими соснами… и мне следует направить свой корабль к одному из них, взор его затуманился. — Я достигну тверди, замедлив полет с помощью воздушных змеев, которые испытал в ветрах Трех Ущелий. В прошлом году порыв ветра подхватил моего самого большого змея и оторвал меня от земли. Если бы я не выпустил из рук веревку, меня бы унесло с холма, на котором я стоял.

Мастер фейерверков недоуменно нахмурился.

— Если ветер мог поднять вас вверх и донести до Луны, зачем рисковать, связываясь с этим странным и опасным летающим судном?

— Ветер способен донести меня на Земле куда угодно, но я-то хочу посетить Луну! — он поднес к губам чайную чашку и обнаружил, что она пуста.

Фанг Хонг громко окликнул юношу-помощника, и тот поспешно выбежал наружу. Мастер фейерверков угодливо повернулся к молодому аристократу.

— Приношу мои глубокие извинения за то, что ваша чашка опустела. Всего один миг, и я предложу вам свежего чая. По очевидным причинам я не позволяю зажигать в этой комнате огонь, поэтому горячую воду мы берем из каменного кувшина, который день и ночь греется в соседней кузнице.

Подмастерье вскоре вернулся и, старательно поклонившись, подал чай, но глаза его были устремлены на чертеж. Спустя минуту он произнес:

— Не будет ли полезной еще такая мысль: установить сбоку маленькую ракету, на случай если вам понадобится резко повернуть в каком-то направлении? Ее можно будет поставить на железный поворотный круг и вращать его изнутри.

Мастер фейерверков поднял было руку, чтобы дать нахальному выскочке оплеуху, но Чан Джи-Лин остановил его.

— Замечательная идея! Проследите, чтобы было сделано именно так. Я заплачу дополнительно. А что ты думаешь о моем способе управления рулем?

Подмастерье порывисто нагнулся к чертежу.

— Веревки следует поместить в бронзовые трубки, чтобы огненное дыхание драконов, которые встретятся у вас на пути, не подожгло конский волос.

— Весьма разумное предложение. Как твое имя? Юноша склонился в нижайшем поклоне.

— Меня зовут Хо, из скромного рода Канг. Для меня будет величайшим удовольствием и огромной честью помогать вам в постройке небоходного корабля.

Мандарин, управлявший этим округом, подергал себя за узкую бороду и посмотрел искоса на вестника, который тут же начал кланяться вновь.

— А этот Чан Джи-Лин из хорошей фамилии?

— Наилучшей, ваше сиятельство. Их состояние давнее и честно приобретенное. С крестьянами обращаются хорошо, а слуги в их доме почтительны к высшим. И сам Чан Джи-Лин — образец достойного поведения во всем, за исключением его нелепого увлечения Луной.

— А это… эта штуковина, которую он строит… она заработает?

— Ваше почтенное сиятельство, трудно сказать заранее. С тех пор, как Канг Хо из подмастерья по созданию фейерверков стал Канг Хо строителем ракет, многое переменилось. Что бы ни случилось потом, многое новое уже освоено. Новые ракеты, которые они испытывают, уже летят дальше тех, что находятся в императорском арсенале. И они гораздо надежнее. Кроме того, Чан Джи-Лин велел своим слугам наделать множество воздушных змеев, с помощью которых человек может подняться над землей и обозреть местность. Такие выдумки могут быть очень полезны в войне против северных дикарей.

Мандарин на минуту задумался, затем мановением руки отпустил вестника. Он дважды хлопнул в ладоши, и на пороге изысканно убранной комнаты появился слуга.

— Пошли ко мне писца, — приказал мандарин. — Мне надо продиктовать послание самому императору.

Канг Хо грубо встряхнул торговца.

— Этот лак не годится. Он второсортный, а мы заказывали наилучший! Поверхность небесного корабля должна быть совершенной по гладкости и цвету, чтобы жители небес пришли в восторг и восхищение от искусства нашей сферы.

Продавец лака выпрямился во весь рост и с высокомерным презрением посмотрел на Канг Хо.

— Должен тебе сообщить, что мой лак достаточно хорош для щитов императорской армии.

Канг Хо издевательски фыркнул:

— Хорошее железо не берут на гвозди, а хороших мужчин в солдаты. Видимо, и хороший лак не нужен для солдатских щитов.

Ответ продавца лака был прерван голосом слуги:

— Строитель ракет Канг, к вам пришла делегация.

— Делегация? Откуда? Почему?

— Самые богатые купцы города. Они в торжественных одеждах и с подарками.

— Окажи им лучшее наше гостеприимство, а я выйду через краткое мгновение, — он яростно сверкнул глазами на своего строптивого собеседника. — Возможно, кто-то из гостей знает разницу между лаком и грязью.

Делегацию возглавлял мастер Ли, из семьи старинной и прославленной, о которой говорили, будто она поставляла шелка и сандал еще легендарному императору Яо. Удивительным было поэтому, когда сия достойнейшая особа обратилась к Кангу как к равному. После многих любезностей и положенных по обычаю вопросов о здоровье родителей собеседников разговор наконец коснулся дела.

— Члены местной купеческой гильдии, естественно, желали бы упрочить благоденствие нашего округа. Мы с величайшим интересом наблюдали за вашей деятельностью. Верно ли, что небесный корабль, который вы строите для Чан Джи-Лина, превосходит средства, находящиеся в арсенале императора?

— Императорские генералы применяли свои ракеты лишь для устрашения дикарей Севера и запускали их на такую высоту, чтобы императору было удобно ими любоваться. Хотя это достижение весьма значительно, но от нового устройства можно добиться большего. Мой покровитель, достойнейший Чан Джи-Лин, берет с собой в путешествие на Луну набор кисточек, три отличных чернильных камня и достаточное количество пергамента, чтобы начертить точную карту имперских владений. Он сможет рассмотреть города северян и места размещения их войск. Такая карта чрезвычайно пригодится чиновникам императора, если они захотят послать торговые караваны туда, где они всего нужнее, и при этом избежать встреч с войсками монголов.

Мастер Ли задумался, а затем промолвил:

— Это весьма достойное намерение. Однако меня смущает некоторое обстоятельство: такая карта должна быть точнейшей и подробнейшей, но ко времени завершения сего труда она окажется вместе со своим создателем на Луне, а все императорские чиновники останутся здесь.

— Этот вопрос был рассмотрен. На борт лунного корабля поместят не менее восьми почтовых голубей, так что можно будет пересылать сообщения с Луны и на Луну.

Мастер Ли согласно кивнул и одобрительно заметил:

— Действительно, вы продумали все детали. Я должен сказать, что мы, местные купцы, предвидим великие блага от вашего проекта и от всей души желаем, чтобы вы продолжали свои труды и после того, как ваш мудрый и достойный покровитель отправится в свое путешествие. Армиям императора, несомненно, понадобятся все эти усовершенствованные фейерверки…

— Ракеты, — поправил его Канг Хо.

— Простите, ракеты, — согласился мастер Ли. — В любом случае, богатство может политься потоком из имперской столицы в наш скромный округ на благо всех живущих здесь. Мне сказали, что императорские генералы уже заказали для отражения монголов несколько сотен военных ракет старого образца. By, литейщик бронзы, уже прикинул, сколько серебра может заплатить император, если мы изготовим ракеты, подобные тем, которые вы делаете сейчас. Он так разволновался, что у него началась лихорадка, и его пришлось уложить в постель и приложить к голове прохладную ткань. Канг Хо насупился.

— Признаюсь, я не задумывался о финансовой стороне дела. Я направил свои усилия на создание идеального корабля для моего достопочтенного покровителя, который отправляется в путешествие по причинам, не имеющим ничего общего с деньгами.

Мастер Ли улыбнулся отеческой улыбкой.

— Это прекрасно, что вы сосредоточитесь на подобных вещах, потому что безопасность достопочтенного Чан Джи-Лина в ваших руках. Но если вы позволите мне помогать вам в делах иных, я обеспечу вам достаточное благосостояние, дабы вы смогли строить лунные корабли до конца дней своих, совершенно не заботясь о деньгах.

Строитель ракет Канг Хо просиял от этих слов.

Главный мандарин Империи перечитал письмо, затем посмотрел на человека, уютно устроившегося в его личных покоях.

— Возможно ли такое? — тихо осведомился он.

Генерал помедлил с ответом, отвлеченный ароматом цветов, доносившимся из тщательно ухоженного сада за окном.

Пожалуй, такую ракету можно сделать. А вернется ли живым тот, кто решится на это, дело иное.

— Но рискнете ли вы утверждать, что тот, кто это совершит, не вернется живым и здоровым?

Главный генерал рассеянно посмотрел на письмо, которое успел прочитать ранее, и пробормотал:

— Рули… Маленькие ракеты для управления… Воздушные змеи для приземления… Почтовые голуби, отличная, кстати сказать, идея… — он с сомнением покачал головой. — Кажется, все предусмотрено. Нет, это, конечно, поступок безумца… однако чего не случается? Может и сработать.

— Я так и предполагал, — доверительно произнес главный мандарин. — В таком случае следует доложить Сыну Неба об этом предприятии.

— Почему? — поинтересовался главный генерал. Главный мандарин смерил его изумленным взглядом:

— Вы только представьте себе, каким оскорблением императору Луны будет появление гостя с Земли без приветственного послания от императора Китая?!

— А-а, — закивал главный генерал. — Об этом я как-то не подумал.

Император Танг Минг-Хуанг сидел в наступающих сумерках с сосудом теплого рисового вина у локтя. Прохладный ветерок доносил издали нежное девичье пение и звуки флейты. Флейтисты играли день и ночь, на случай если император их услышит. Он слушал песню, не внимая ей, пил вино, не чувствуя его вкуса, потому что мысли его были устремлены к небу. Он наблюдал, как облачко скользнуло вдоль края Луны, частично затемнив ее. Слеза медленно скатилась по щеке императора. Он размышлял о своей судьбе, о себе, властителе величайшего царства на свете. Его ужасала мысль, о том, что он обладает всем, чем только можно владеть, и уже не о чем желать. Но вот простой подданный, сельский аристократ, возможно, полубезумный, напомнил ему, что есть еще новые дали, есть еще, о чем мечтать. Такого человека следовало наградить достойным образом.

Он взял чистый свиток и начал писать, выводя изящные смелые иероглифы. Лицо его озаряла улыбка.

Чан Джи-Лин с озадаченным видом вертел в руках прекрасно отполированный кусок бронзы.

— Не припоминаю, что заказывал сопло направляющей ракеты в виде головы дракона, — неуверенно пробормотал он.

— Я тоже не просил подобного, — объяснил Канг Хо, — но ремесленники из мастерской мастера Ли настояли на этом. Лунные люди должны увидеть, что искусство литейщиков бронзы наших поднебесных равнин равняется их собственному.

— Да, внешний вид очень важен, — согласился Чан Джи-Лин. — Но еще важнее не превысить бюджет. Чтобы построить этот корабль, я заложил ростовщикам свои фамильные драгоценности и дом. Теперь корабль наполовину готов, но на это ушло три четверти моих денег. При таких расходах у меня не хватит средств его закончить!

В этот момент беседа была прервана доносившимся с улицы громовым звуком труб, за которым последовали возбужденные восклицания слуг. Совсем юный подмастерье подбежал к ним и низко поклонился.

Сиятельнейший покровитель Чан, достопочтенный строитель ракет Хо, — от волнения он заикался. — Вас ожидает снаружи императорский посланник.

Собеседники бросились на улицу. Там, в окружении восьми трубачей и отряда вооруженных всадников, восседал в паланкине человек в красном одеянии и черной шляпе мандарина высшего разряда. Чиновник выпрямился и суровым голосом обратился к толпе.

— Я принес вести Чан Джи-Лину от самого императора!

Голос посланника колоколом прогремел над собравшейся толпой.

— Я слишком недостойная персона, — промолвил Чан, продолжая низко кланяться.

Мандарин вытащил из рукава свиток скрепленный желтой лентой, предназначенной только для собственноручных посланий императора.

— Сын Неба назначает достопочтенного Чан Джи-Лина своим послом к императору Луны и передает ему это приветственное послание, которое он должен будет вручить по прибытии к Лунному двору сиятельного брата, тамошнего императора!

Трубы вновь прогремели свой салют, который почти утонул в поднявшемся вокруг шуме толпы. Ошеломленный Чан Джи-Лин замер, онемев, затем шагнул вперед, чтобы почтительно принять императорское письмо.

— Сын Неба передает также своему слуге тончайший шелк наивысшего качества для одежд, подобающих посланнику, а также дары для раздачи лунным придворным! Желая споспешествовать строительству небоходного корабля, Сын Неба дарует также своему посланнику десять цзиней note 15 золота!

Канг Хо смог лишь тихо застонать при виде денежного сундука, который подтащили и поставили перед ними двое дюжих парней. Теперь, когда все узнали о щедром даре императора, ему наверняка придется платить втридорога за все нужные товары.

Его стон привлек внимание мандарина, который тут же воскликнул:

— Я, кажется, вижу перед собой Канг Хо, известного, как Строитель Ракет?

В ответ Канг Хо низко поклонился, а мандарин вытащил из рукава второй свиток и протянул на этот раз ему.

— Сын Неба дарует вам титул императорского Строителя Ракет и повелевает вам приложить все свое усердие для завершения небоходного корабля!

Никогда за всю свою жизнь не кланялся Канг Хо так низко и с такой искренностью.

Глава округа раболепно склонился перед вновь назначенным послом на Луну, который как раз примерял торжественный наряд из тончайшего алого и пурпурного шелка.

— Не снизойдет ли достопочтеннейший посол императора к смиреннейшему императорскому слуге и не сообщит ли ему, какое примерно количество пороха будет использовано для запуска небесного корабля?

— Будучи послом, я мало занимаюсь делами техническими, — рассеянно откликнулся Чан Джи-Лин. Но поверьте, очень много… Канг Хо может принести расчеты.

Лоб склонившегося в поклоне главы округа внезапно покрылся испариной.

— Если бы господин достойнейший посланник согласился передвинуть небесный корабль куда-либо за пределы города, это можно было бы сделать на взаимовыгодных условиях… Там, по другую сторону гряды холмов, есть чудесный кусок земли, с благоприятнейшим фэн-шуй для начала путешествий…

Чан Джи-Лин выслушал его вполуха и отправил договариваться с Канг Хо. Не успела за ним закрыться дверь, как портной, подгонявший новый наряд посла по его фигуре, прошептал:

— И это он называет официальным одеянием? Право, этот крой вышел из моды еще на втором году Цюйской династии!..

Канг Хо пристально вгляделся в обломок черного бамбука, но все было так, как заверил его маленький сычуаньский горец.

— Можешь ты доставить мне сотню кусков, подобных этому, но высоких, как трое мужчин, шириной в два больших пальца и прямых, словно полет стрелы?

— Еще более прямых, чем полет стрелы, если стрелу пущу я, — подтвердил взлохмаченный человечек, ухмыляясь во весь рот и низко кланяясь. — Стрелять из лука я не умею, но в бамбуке знаю толк, и мне известно, где находится роща с совершенным бамбуком. Я могу нарезать там пять сотен таких кусков.

— Со временем мне, возможно, понадобится пять сотен, но сейчас хватит и одной, — Канг Хо вновь посмотрел вдоль бамбуковой трубки. — Из такого бамбука изготовят каюту посла, поэтому он должен быть легким и прочным. В твоих руках жизнь императорского посланника! Горец вновь низко поклонился.

— Императорский Строитель Ракет, я доставлю вам все в течение недели.

Маленький человечек подбежал к своей запряженной ослом повозке и тряхнул вожжами. Осел недовольно заорал и понуро двинулся в путь.

Какое-то время Канг Хо, улыбаясь, провожал его взглядом. Все оказалось не так плохо. Его высокий сан наводил ужас на местных торговцев, так что теперь он платил меньше и за лучший товар… какого не имел ранее. Вновь доставленный лак был так прозрачен, что, откупорив крышку, мастер смог увидеть дно бочки. Канг Хо стоял, устремив взгляд вдаль и размышляя о своем везении, но вздрогнул, когда кто-то тихо кашлянул рядом.

— Простите, строитель By, я не слышал ваших шагов, — воскликнул Канг Хо. — Как продвигается работа над складной пагодой?

— Это не совсем пагода, императорский Строитель Ракет Канг. Скорее, несколько усложненные леса, поправил его известный строитель высоким дрожащим голосом. — Я придумал конструкцию, которая удержит ракету в устойчивом положении до того момента, когда она начнет подниматься в небо. А затем ее можно будет сложить и, если понадобится, повторно использовать для следующего путешествия.

Собеседники одновременно перевели взгляд на огромную первую ступень ракеты, вокруг которой в тот момент суетился целый отряд художников, украшавших ее изображениями извивающихся драконов.

— Это будет самый прекрасный, самый чудесный корабль, — тихо промолвил строитель By. — Хоть я и понимаю, что данная часть будет отброшена вскоре после начала путешествия. Вы не боитесь, что она упадет на чьи-то дома?

— Мы запустим ее в сторону востока, так что она упадет в океан. Единственно, кому будет грозить опасность, это императорскому послу. — «И мне», мысленно прибавил он, вспоминая, что происходит с императорскими слугами, которые не справились со своими обязанностями.

— Странно, как кружится голова на такой маленькой высоте у человека, который вскоре поднимется гораздо выше, — размышлял вслух Чан Джи-Лин, стоя на вершине пускового сооружения. Летний ветер был довольно сильный, но огромная конструкция лишь слегка поскрипывала.

В прошлом году мне показалось бы чудом наблюдать сверху птиц в полете, — отозвался Канг Хо. — А теперь я смотрю на вас, собирающегося лететь гораздо выше птиц, и понимаю, что это и есть настоящее чудо.

— Боги дали птицам крылья, но Канг Хо подарил мне небесный корабль.

— Канг Хо оставался бы помощником в лавке мастера по фейерверкам Фанг Хонга, если бы не гений Чан Джи-Лина и не милостивая мудрость императора.

Оба собеседника поклонились на север, в сторону императорской столицы, и продолжили разговор.

Пойдемте же осмотрим ваше будущее жилище, пригласил Канг Хо. — Нам осталось доделать совсем немного. Я хочу, чтобы вы одобрили его убранство.

Они перешли в каюту, и Чан Джи-Лин восторженно присвистнул:

— Какая изысканная обивка! Канг Хо улыбнулся и предложил:

— Потрогайте ее! — Чан Джи-Лин нажал костяшками пальцев на вышитую картину, где была изображена во всех подробностях луна над горой Таи, и с удивлением ощутил, как она вдавилась на несколько дюймов внутрь. — Здесь пять слоев гусиного пуха, так что если в небесных морях вас встретят бури, вы будете хорошо защищены. Лежанка, с которой вам надлежит управлять рулями, — продолжал объяснять Канг Хо, — обита восемью слоями, и в ней закреплены тканые шелковые пояса, чтобы вас не бросало из стороны в сторону и вы могли сохранять равновесие.

Чан Джи-Лин склонил голову. На глаза его набежали слезы.

— Друг мой, я не смог бы создать все это без тебя, — с трудом выговорил он через мгновение.

— Нам было суждено встретиться, — ответил Канг Хо. — Через неделю исполнится мечта, которой грезили мы оба.

Холмы вокруг места, откуда должен был отправиться в полет небесный корабль, почернели от толпившегося народа. Шум множества голосов доносился даже до подножия ракеты. Канг Хо и Чан Джи-Лин окинули взглядом широкую долину и отдаленное возвышение, где восседали местные мандарины и представители императора.

— Мне до сих пор не верится, что этот день настал, — тихо пробормотал Чан Джи-Лин. — Мой последний час перед величайшим путешествием, которое когда-либо предпринималось. Я улечу на долгий срок…

— Тут возникает еще один небольшой вопрос, — вежливо прервал его Канг Хо. — Мы много и подробно обсуждали средства и условия вашего отлета, но ничего не говорилось о том, как вам вернуться.

Чан Джи-Лин рассеянно махнул рукой.

— Я сам мало думал об этом. Полагаю, что люди Луны помогут мне построить другой небесный корабль. Разве не помог бы наш император послу из далекой страны вернуться домой?

— Несомненно, — согласился Канг Хо, однако лоб его оставался наморщенным, а лицо было омрачено тревогой.

Рев далеких труб прервал их раздумья.

— Приближается миг, выбранный астрологами как наиблагоприятнейший, — воскликнул Чан Джи-Лин. Он крепко обнял Канг Хо: — Друг мой, товарищ мой, ты сделал это возможным. Если бы не ты, я отправился бы в путь на судне, столь неуклюжем и примитивном, что мандарины Луны смотрели бы на него со снисходительным презрением. Ты лучший строитель небесных кораблей во всех мирах. Я в этом уверен!

— Мой друг, мой покровитель, сердце мое всегда с вами, — произнес Канг Хо.

Он низко поклонился и стал спускаться с высокого сооружения, на котором стояла ракета. Оказавшись на земле, он отошел на некоторое расстояние, к концу запального фитиля. Еще несколько мгновений понадобилось ему, чтобы отыскать в рукаве огниво и поклониться в сторону далекого возвышения с императорским флагом. Раскатилась барабанная дробь, настала глубокая тишина. Он взял в руки кремень и кресало и высек искру. Фитиль затрещал, почти потух, затем вспыхнул, рассыпая фонтаны искр и клубы сернистого дыма. Канг Хо шагнул в сторону возвышения и безопасности… затем внезапно повернулся и со всех ног бросился назад к ракете. Несколько минут отчаянного карабканья, и он добрался до верхушки пускового сооружения и ринулся внутрь ракеты, на пол, рядом с клеткой, где сидели голуби.

— Вам понадобится лучший мастер по строительству небесных кораблей во всех сферах, чтобы вернуться. Я отправляюсь с вами! — объявил он Чан Джи-Лину, когда загорелся пороховой заряд первой ступени ракеты и мир вокруг них содрогнулся.

Несколько мгновений оглушительного рева, ужасающий хаос… Их словно придавила гигантская рука, вжала в шелк и гусиный пух каюты… А затем наступила тьма, и они провалились в нее.

Чан Джи-Лин очнулся и ощутил запах сосен, почувствовал легкий ветерок на щеках, услышал тревожное воркование трех почтовых голубей, переживших полет.

— Я жив, — вслух удивился он. Откуда-то рядом донесся стон, и он увидел знакомую фигуру, шевелившуюся под кучей гусиного пуха и обломков бамбука. — Нет, мы живы, — поправился он, — мы добрались до Луны!

От волнения голос его прервался. Он попытался вспомнить краткое, но изящное стихотворение, которое император прислал ему, дабы прочесть по прибытии к цели:

Один маленький шаг одного человека,
Но с ним все человечество совершает прыжок вперед.
Чан Джи-Лин начал произносить его громко и церемонно, но продолжить не успел, так как шум позади заставил его подпрыгнуть. Он оглянулся и увидел картину, словно возникшую из самых буйных поэтических грез. На луг вышли две юные девушки, одеждой которым служили лишь гирлянды полевых цветов. Лица их выражали легкое любопытство.

— Тао Юань-Минг, Ли По и другие поэты, как вы были правы, — восторженно выдохнул он. — Лунные девы прекрасны все так, как вы говорили!

Вождь племени Бобрового народа посмотрел на странную штуковину, которая свалилась с неба на край озера, и тяжело вздохнул. Его разведчики донесли, что хоть это и не птица, но множество ломаных перышек разлетается от нее при каждом порыве весеннего ветра. Возможно, это послание небес, хотя глаза его различили, что сделана она была из какого-то расщепленного дерева. Необычным предзнаменованием было и то, что приземлилась эта штука прямо посреди луга, на котором юные девушки племени заканчивали совершение обряда достижения возраста женственности. Однако шаман объявил: может быть, лучше не знать, что именно там происходило. И без того у вождя забот хватало — опять Парящий Сокол терзает его своими безумными планами полететь на Луну…


Перевела с английского Елена ЛЕВИНА

Вернисаж

За последние несколько лет на российском книжном рынке появилось большое количество японских имен. Конечно, новый виток интереса к культуре Страны восходящего солнца радует, но бросается в глаза и печальный факт: среди множества названий не обнаружилось ни одного фантастического произведения. При том, что в этом переводном потоке представлены практически все жанры и направления: от тонких и стильных джазово-постмодернистских экзерсисов Харуки Мураками до классика мирового детектива Эдогавы Рампо.

Но знакомство с представителями японского цеха фантастики для большинства российских читателей, не знающих языка, по-прежнему ограничивается лишь скромным набором классических шедевров, переведенных в 1960–1980 годах и составивших содержание пяти антологий. Даже познавательная статья Евгения Харитонова о японской фантастике («Если» № 2, 1998 г.) не восполняет информационного пробела, поскольку сосредоточена в основном все на тех же классических именах.

А между тем Япония по тиражам фантастики уже давно обогнала «самую читающую страну в мире» и темпов, похоже, сбавлять не собирается. Причем японская НШ оказалась подвержена тем же волнам и течениям, что и общемировая, хотя, разумеется, со своим национальным колоритом, который японцы вообще склонны привносить во все, чем бы они ни занимались.

Следует отметить еще одну важную особенность: в Японии традиционно довольно низка доля привычной, текстовой литературы. Подавляющая часть всего, что там издается и читается, это манга. Иными словами — комиксы. «Книжка с картинками» вообще куда более органична для японской культуры, где в связи с чрезвычайно усложненной системой письменности обучение чтению и письму очень трудоемко. Поэтому еще со времен раннего Средневековья массовые издания представляют собой именно комиксы: В их числе очень часто встречаются и переработки обычных, исключительно текстовых книг, которые сами по себе остаются вотчиной того, что у нас называется «интеллектуальной литературой». Кроме того, многие талантливые писатели, ощущающие в себе кроме литературных еще и художественные способности, изначально занимаются созданием именно манги, а прочие входят в манга-группы в качестве сценаристов и авторов концепции.

Говоря о современной японской НШ-манга, нельзя обойти вниманием знаменитого Осаму (Сигэру) Тэдзуки, прозванного на родине «богом манги». Влияние этого писателя на всю последующую историю японской фантастики без преувеличения всеобъемлюще. Тэдзука еще в 1947 году, будучи тогда обыкновенным студентом-медиком, опубликовал «Новый Остров сокровищ» — первую мангу в современном понимании этого слова, привнеся в классический японский комикс чисто кинематографические приемы. Эта манга не была фантастической, но именно она заложила основу возникшей впоследствии индустрии, немалую часть которой захватила фантастика. Сам Тэдзука в 1952–1968 годах опубликовал один из первых фантастических манга-сериалов — «Могучий Атом».

Уже в этом произведении фантаст заложил все основы и характерные черты классической манги: сериальность (манга выходит обычно по главам раз в месяц в специальных журналах), половозрастное деление, черно-белый рисунок и театральную выразительность движений, да и сама журнальная схема публикации закрепилась именно с легкой руки мэтра. Практически все работы Тэдзуки были затем экранизированы, причем им самим, благодаря чему этот автор сегодня больше известен как аниматор.

Конечно, с высоты сегодняшнего дня работы Тэдзуки, в основном детские и демонстрирующие сильное влияние американских «пульп-журнальчиков» 50-х, выглядят архаично, да и графический стиль их старомоден. Так что, отдав должное классику, перейдем к современным авторам.

Сегодня одной из центральных фигур японской НШ является Хаяо Миядзаки, тоже больше известный в роли аниматора. Остро интересующийся вопросами состояния окружающей среды, Миядзаки пишет «экологическую фантастику». Например, манга «Навсикая из Долины Ветров» посвящена жизни человечества, пережившего ужасающую биологическую войну. Убежденный социалист, Миядзаки непрерывно проводит через все свои работы тему коллективизма и социальной справедливости. Но из-под его пера выходят и детские сказки вроде «Моего соседа Тоторо» или «Ведьминской службы доставки», являющиеся весьма вольной экранизацией книги Эйко Кодоно о юной ведьмочке Кики.

По-прежнему в фантастическом строю и другой классик — Румико Такахаси. Ее работы — это в основном веселые, незатейливые бытовые комедии и мелодрамы с небольшим фантастическим элементом, вроде ужасного китайского проклятия, жертвой которого стал один из героев, свалившийся в запретный источник и превращающийся в девушку всякий раз, когда на него попадает холодная вода. Но среди авторов-юмористов Такахаси давно и заслуженно занимает почетное место, что подтверждается умопомрачительными тиражами ее работ и огромными гонорарами. Мангака, то есть автор манги, в Японии не так свободен, как обычный писатель, а связан жестким контрактом с издающим его журналом, словно футболист — со своим клубом. Лишь немногие мэтры, вроде той же Такахаси, являются своего рода «свободными агентами» и могут самостоятельно выбирать, на кого им работать.

Киберпанк, хотя и является довольно замкнутым течением, тем не менее привнес на мировую культурную сцену столько энергии, что его влияние ощущается и по сей день, особенно в Японии. Ближе других к постулатам и манифестам киберпанков подошел, пожалуй, мангака Масамунэ Сиро. Его 12-томный (что для обычной книги аналогично средней толщины роману) сериал «Опергруппа «Доспех», более известный благодаря экранизации 1996 года и выходящей сейчас на японском ТВ телеверсии, выдержан в духе произведений Гибсона, Стерлинга, Суэнвика и поднимает те же проблемы маргинализации, высоких технологий, власти и самоидентификации. Однако японцы, даже заимствуя чужие идеи, вносят и нечто свое. Сиро сдобрил суровый киберпанк изрядной порцией иронии.

Примерно в том же ключе выдержан и сериал «Сны оружия» певца постапокалиптического мира Юкито Кисиро. Но эта манга более мрачная и драматичная. Если Сиро больше волнуют абстрактные идеи, то Кисиро акцентирует внимание на образах главных героев.

Апокалиптическая эстетика, но замешанная уже не на НШ, а на мистике и хорроре, вдохновляет и другого автора — писателя Хидэюки Кикучи. Те, кто побывал на прошлогоднем ММКШ, имели возможность посмотреть анимационный фильм Ёсиаки Кавадзири «Охотник на вампиров Ди: Жажда крови», являющийся экранизацией одной из книг Кикучи. Барочная изысканность сюжета, основанного на классических вампирских мифах, графические иллюстрации, исполненные знаменитым японским художником-фантастом Ёситакой Амано (он же, кстати, был и художником-постановщиком фильма), запоминаются сразу. Кикучи — очень яркая фигура в мире современного японского хоррора, и весьма плодовитая: с начала 1980-х им написано уже 1 7 романов и повестей о Ди (планируется еще как минимум семь).

Вампирская тематика вообще популярна в Японии. Причем любопытные японцы интересуются самыми разными вампирами: от местных, на легендах о которых был основан популярный в свое время сериал «Вампирша Мию», до классических европейских, рожденных фантазией Байрона и Брэма Стокера.

На роман Брэма Стокера в основном и опирается сериал молодого мангаки Коты Хирано «Хеллсинг». Собственно, это очень вольное продолжение «Дракулы», где в современном Лондоне действует созданная Авраамом ван Хеллсингом организация по уничтожению всевозможной нежити. Возглавляет организацию правнучка основателя Интегра Уин-гейтс ван Хеллсинг, а помогает ей… граф Влад Дракула, который, оказывается, не был убит ее прадедом, а предпочел дать ему вассальную клятву. Противоборствуют же доблестной команде вампиры-нацисты из организации «Миллениум», укрывшиеся после второй мировой в Бразилии. Эта залихватская черная комедия оказалась настолько популярна, что весной 2002 года была экранизирована.

В журнале «Young King Ours» (довольно дорогом и ориентированном не на подростков, а на молодых интеллектуалов) выходит интересный образчик жанра космического вестерна. Манга Ясухиро Найто «Трай-ган», хотя и начинается как комедия, спустя некоторое время становится значительно серьезнее и поднимает глубокие вопросы: о жизни, об ответственности, о праве на убийство. Это сближает ее со «Снами оружия» Кисиро и является примером того, что и в легкомысленном формате графического романа можно писать социальную фантастику.

Так получилось, что большинство юмористической фантастики в Японии проходит по разряду фэнтези. В том числе и невероятно популярные циклы писателей Хадзимэ Кандзаки и Ёсинобу Акиты о черных магах: выходивший в середине 90-х в японском ролевом журнале «Dragon Magazine» цикл повестей Кандзаки о юной и беспринципной волшебнице Лине Инверс «Рубаки» и бестселлер позапрошлого года — сериал Акиты «Воин-маг Орфен».

Выше уже говорилось о плодовитости японских авторов, но даже среди них мало кто сможет сравниться с Ёсики Танакой. Этот фантаст, работающий в очень популярном в Японии жанре «космооперы», за двадцать с небольшим лет издал двадцать два романа из серии «Легенды о героях галактики» (военно-космическая эпопея) и восемь томов цикла «Летопись войн Арислана» (псевдоисторическая эпопея в арабском духе). Не отстает по популярности от Танаки и другой сочинитель «космоопер» Хироюки Мориока, автор эпопеи «Герб/Знамя звезд».

Творчество же манга-группы CLAMP вряд ли возможно описать в коротком обзоре. Чего только не «натворили» за время своего существования четыре почтенные дамы! Вольные импровизации на темы индийских мифов («РГ-веда»), подростковые сериалы («Чобиты», «Ангельский уровень»), фантастика для детей («Сакура — собирательница карт»), городская фэнтези («Токио-Вавилон», «X»)…

И в заключение хотелось бы еще раз отметить: фактически все упомянутые произведения были экранизированы. Увидеть экранизацию какого-либо произведения — порой единственное средство получить о нем хоть какую-то (а учитывая манеру японских студий снимать все дословно, делая, по сути, видеоиллюстрацию к книге, то весьма точную и достоверную) информацию.

Роберт ЗУБРИН. ГАЛАКТИЧЕСКОЕ СООБЩЕСТВО

2000 лет назад философ Метродий задал вопрос: «Разумно ли полагать, что на большом поле взойдет лишь один колос, а в бесконечной Вселенной найдется только один обитаемый мир?» 500 лет назад Джордано Бруно предсказал, что существует множество планет, где живут разумные существа. 50 лет назад физик Энрико Ферми задал вопрос: «Если это так, то где они?» Через 25 лет радиоастроном Иосиф Шкловский ответил: инопланетян не существует, поскольку Вселенная молчит. Сегодня взгляд на проблему внеземного разума не столь пессимистичен… Мы предлагаем компендиум статьи, автор которой прежде работал в НАСА, а ныне является президентом Марсианского общества.

Теперь мы знаем, что Вселенная — плодородное поле. До 1990-х педанты утверждали, что Солнечная система уникальна, поскольку других звезд с планетами никто не видел. Но всего за десяток лет в нашей галактике нашлось более дюжины планетарных систем! Согласно новым воззрениям, большинство звезд имеют планеты, процесс формирования которых тесно связан с формированием самой звезды.

Мы знаем также, что 3,8 млрд лет назад — сразу после жестокой метеоритной бомбардировки юной Солнечной системы — на Земле уже существовала жизнь. Вся дальнейшая история земной жизни доказывает: однажды возникнув, она проявляет упорную тенденцию к развитию, усложнению, активности, разнообразию и обретению разума.

Опираясь на все наши знания о жизни и эволюции, мы вправе предположить, что не только жизнь, но и разум — не редкость во Вселенной. Если учесть, что мы, невзирая на относительно примитивный уровень земных технологий, уже сейчас хорошо представляем, какими инженерными средствами можно обеспечить межзвездные перелеты, вывод напрашивается сам собой: в Млечном Пути почти наверняка существуют разумные расы, путешествующие меж звезд! И мы можем их встретить, когда выйдем в глубокий космос.

Парадокс Ферми: где же инопланетяне?
Наша галактика существует около 10 млрд лет, в ней 400 млрд звезд, диаметр ее спирали — 100 000 световых лет (св.л.). Если некая технологическая цивилизация начнет экспансию со скоростью 0,5 % от скорости света, то ей понадобится не более 20 млн лет (всего 0,2 % возраста галактики), чтобы оккупировать весь Млечный Путь целиком. Словом, чужаки уже давно должны были добраться до Земли, однако этого не произошло. Почему?

Очевидно, что проблема не так проста, как прикинул на пальцах Ферми. В 1961 году радиоастроном Фрэнк Дрейк в чисто педагогических целях составил специальное уравнение, где каждый фактор, влияющий на появление внеземных цивилизаций, представлен в наглядном виде. В основу он положил такой постулат: частота, с которой возникают технологические цивилизации, в стабильных условиях равна частоте, с которой они погибают.

Уравнение Дрейка
Итак, если N — число технологических цивилизаций в галактике, a L — средний срок жизни такой цивилизации, то отношение N/L определяет частоту исчезновения технологических цивилизаций.

А как насчет их появления? Пусть R. — частота, с которой формируются звезды в нашей галактике; fp — фракция (относительное число) звезд с планетами; пе — среднее число планет с подходящими для жизни условиями у такой звезды; f — фракция планет, где действительно появилась биосфера; fj — фракция биосферных планет, где возник разум; fc — фракция таких планет, где разумные существа развили технологии, позволяющие осуществить межзвездную коммуникацию.

В итоге получается следующее уравнение:

N/L = R.fp ne f, fj fc

Поскольку здесь присутствует N (число технологических цивилизаций в нашей галактике), сразу нашлись желающие это число так или иначе подсчитать. Если принять L = 50 000 лет (вдесятеро больше известной науке земной истории), R. = 10 звезд в год, fp = 0,5, а каждый из оставшихся факторов приравнять к 0,2, то получим N = 400. Иначе говоря, одну технологическую цивилизацию на 1 млрд звезд, причем ближайшая из них удалена от нас на 4300 св.л.

Однако такие расчеты при любых значениях переменных принципиально неверны, поскольку Дрейк вовсе не предназначал свое «педагогическое орудие» для вычислений.

Повторение пройденного
Уравнение Дрейка предполагает, что разум и техническая цивилизация лишь однажды могут появиться на планете, имеющей зрелую биосферу. Это, конечно, не так: звездам для развития требуются миллиарды лет, разным видам существ — миллионы, а цивилизациям — всего лишь тысячи. Нет почти никаких сомнений в том, что если наша цивилизация вдруг потерпит сокрушительный крах, но часть человечества уцелеет, то через тысячу лет на Земле будет новая глобальная цивилизация.

Даже если все люди погибнут в результате, скажем, падения астероида, история разума на Земле не закончится. 65 млн лет назад такая катастрофа погубила динозавров. Через 5 млн лет после нее планету уже заполонили новые, бурно развивающиеся виды млекопитающих. Через 35 млн лет после катастрофы появились предки Homo sapiens, которые были тогда ничуть не умнее выдры. Еще через 30 млн лет человечество преодолело притяжение Земли и вышло в открытый космос!

Вряд ли земной биосфере понадобится больше времени, чтобы снабдить возможностями Homo sapiens иные виды млекопитающих, переживших катаклизм (баловнями эволюции, вероятно, станут животные, ведущие ночной или водный образ жизни). 30 млн лет — сущий пустяк по сравнению с миллиардами, которые потребны природе для создания биосферы с нуля.

Панспермия
Уравнение Дрейка не учитывает, что и жизнь, и цивилизации способны преодолевать межзвездное пространство.

Бактерии на Земле вездесущи и обладают интересными свойствами. Они выживают и в вакууме, и под слоем льда или пыли толщиной в пару микрон, и под жестким космическим ультрафиолетом. Они невероятно устойчивы к радиации: чтобы полностью стерилизовать культуру Micrococcus, требуется свыше 10 млн рад (смертельная доза для человека — 1000 рад). Споры бактерий, извлеченные из янтаря (возрастом 90 млн лет) и пермских осадочных пород (230 млн лет), с легкостью возвратились к жизни.

Выходит, что бактерии, появившиеся на заре земной жизни, великолепно приспособлены к космическому путешествию. Почему?

Консервативное объяснение: естественный отбор. При метеоритных бомбардировках юной Земли микроорганизмы выбрасывались за пределы атмосферы вместе с щебнем. В космосе выживали лишь те, что смогли адаптироваться к новым условиям, а те из них, которые со временем вернулись на Землю, имели уже значительное эволюционное преимущество.

Прогрессивный взгляд: биоинженерное конструирование. Микроорганизмы суть нанороботы, созданные разумной внеземной расой, заинтересованной в распространении жизни в галактике. Любопытно, что на Земле не обнаружено никаких предшественников бактерий, т. е. базы для их эволюции. Это первая форма земной жизни, однако, хотя бактерии называют простейшими, на самом деле они невероятно сложны для того, чтобы возникнуть на основе простых химических реакций.

Имея нанороботов, запрограммированных нужным образом, мы могли бы посылать их в отдаленные планетарные системы, чтобы те уже на месте реконструировали людей. Так можно обеспечить экстенсивную колонизацию галактики человечеством при минимальных энергетических затратах.

Более гибкий подход заключается в том, чтобы вписать в геном микроорганизмов некий спецкод. Он определяет направление эволюции в сторону разума, допуская при этом широкую вариативность растений, животных и разумных существ применительно к местным условиям.

Частота возникновения жизни
Теория панспермии не объясняет, как живое возникло из неживого, но весьма существенна для определения частоты зарождения биосфер. Даже если панспермии не было 3,8 млрд лет назад, когда на Земле появились простейшие, теперь она наверняка существует, и одним из ее центров является наша планета.

Часть микроорганизмов, выброшенных за пределы земной атмосферы, покидает Солнечную систему, дрейфуя со скоростью примерно 30 км/с (орбитальная скорость Земли). Чтобы добраться до ближайших звезд, им потребуется около 50 ООО лет: доза облучения за этот период — всего 1 млн рад. Каждая планета, где приживутся гости с Земли, в свою очередь, станет центром панспермии.

Теоретически можно оценить время, за которое потомки земных бактерий заполонят весь Млечный Путь. Это примерно 1 млрд лет.

Очевидно, почти на каждой планете, где пребиотические условия приемлемы для микроорганизмов, начинает развиваться биосфера. Однако устойчивой, а затем и зрелой она станет лишь тогда, когда включатся глобальные процессы саморегуляции на базе обратных связей. Так, на Земле «парниковый эффект» от преизбытка СO2 в атмосфере был компенсирован развитием растений, потребляющих углекислый газ и выделяющих кислород.

Подсчет населения
Уравнение Дрейка сильно недооценивает возможность возникновения жизни и разума. Посчитаем заново, опираясь на тот факт, что 10 % звезд нашей галактики — «подходящие» для развития технологических цивилизаций. Это одиночные желтые светила типа G (как наше Солнце) или оранжевые типа К (их впятеро больше желтых). Почти все они, по современным понятиям, имеют планеты.

N и L — то же, что в первом уравнении; ns — число звезд в нашей галактике (400 млрд); fg — фракция «подходящих» звезд (оценка 0,1, или 10 %); fb — фракция этих звезд, имеющих планеты с активными биосферами (оценка 0,1); fm — зрелая фракция этих биосфер (оценка 0,5); пь — число активных зрелых биосфер, способных породить технологическую цивилизацию (зависит от предыдущих четырех факторов). Наконец, tr — время регенерации поврежденной зрелой биосферы (оценка 10–40 млн лет, в среднем 20 млн лет).

В итоге: N/L = ns fg fb fm /tr = п^Д При значении L = 50 ООО лет получается, что в настоящее время в Млечном Пути действуют 5 млн технологических цивилизаций, то есть одна на 80 000 звезд. А ближайший центр такой цивилизации, с учетом распределения звезд в нашем регионе галактики, может обнаружиться в 185 св.л. от Земли.

Экспансия
Развитые цивилизации рано или поздно выходят в глубокий космос, и мы вправе предположить note 16, что период экспансии занимает в среднем половину их жизни, т. е. L/2. Корабли с термоядерным приводом, согласно современной физике, способны развивать до 5 % от скорости света. При такой технической оснащенности (в детали мы не вдаемся) средняя скорость V, с которой цивилизация распространяется от своего центра, составит 0,25 % от скорости света.

Итак, типичная технологическая цивилизация за время экспансии способна освоить домен (то есть зону влияния) радиусом VL/2 = 62,5 св.л. А ближайший к нам аванпост такой цивилизации может обнаружиться на расстоянии 122,5 св.л. (185 — 62,5).

Критические параметры уравнения
Разумеется, нельзя утверждать, что эти вычисления точны, поскольку для относительно верной оценки L и V у нас слишком мало информации. Если, сохранив численные оценки всех прочих параметров, мы произведем расчеты с тремя разными значениями L (10 000 лет, 50 000, 200 000) и тремя значениями V (0,001 св.л., 0,0025, 0,005), то получим поразительный результат: оказывается, та или иная длительность жизни типичной цивилизации кардинальным образом изменяет ситуацию в галактике! (Все нижеприведенные цифры относятся к нашему региону Млечного Пути; в ядре галактики, где звезды расположены очень густо, те же эффекты соответствуют намного меньшим значениям L.)

Если цивилизации «маложивущие» (L < 10 000 лет), то их не более 1 млн и расстояние между их центрами (316 св.л.) во много раз больше, чем радиусы их доменов (5—25 св.л.). Значит, прямые контакты между космическими соседями либо единичны, либо вообще не происходят.

Если цивилизации «среднеживущие» (N = 5 млн; L = 50 000 лет), то их центры разделяет 185 св.л.: это больше радиусов их доменов (25—125 св.л.), но не намного. Аванпосты же соседей могут оказаться гораздо ближе друг к другу (60 св.л. при V = 0,005 св.л.). Прямые контакты реально осуществимы, но вряд ли происходят часто и регулярно.

Если цивилизации «долгоживущие» (L > 200 000 лет), то их не менее 20 млн! При хорошей скорости экспансии (от 0,0025 до 0,005 св.л.) в галактике будет цивилизовано 10 % звезд, и все они обзаведутся собственными доменами. Расстояние между центрами цивилизаций 130 св.л., а радиусы их доменов в 2–4 раза больше (250–500 св.л.). При столь плотной упаковке частые прямые контакты между цивилизованными соседями попросту неизбежны! Оптимистичный вариант, но мы все-таки не знаем, каково на самом деле значение L.

Гибель цивилизаций
Цивилизацию первого типа (планетарную) может уничтожить падение астероида, или пандемия, или ядерный конфликт и т. п. Цивилизация второго типа (солярная система) может погибнуть в межпланетной войне, от собственного светила, ставшего Новой, и т. д. Но что может разрушить межзвездную цивилизацию третьего типа, колонизировавшую несколько сотен звездных систем?

1. Другая цивилизация третьего типа.

2. Плохие мемы (идеи) В основе большинства катаклизмов земной истории лежали именно они: так, мем нацизма едва не привел европейскую цивилизацию к самопожиранию.

3. Биологическая эволюция. В процессе эволюционного развития разумная раса может приобрести совершенно новые интересы вместо космической экспансии и самой технологической цивилизации. Или же она может создать для себя столь идеальные условия обитания, что со временем, изнежившись, окажется не в состоянии совладать с катастрофической неожиданностью.

Тем или другим способом, но каждая межзвездная цивилизация приходит к концу, в противном случае Земля кишела бы чужаками. Значение L всегда конечно, но как его оценить? Что ж, если род человеческий уже существует 200 000 лет, аналогичная оценка L вовсе не кажется невероятной. И если это так, то ближайший аванпост нечеловеческой цивилизации расположен не слишком далеко от нас.

Поиски внеземного разума
Отдавая должное энтузиастам прошлых лет, следует заметить, что пресловутая «частота водорода» (1420 МГц, или 21 см), на которую были настроены первые радиотелескопы, отнюдь не самый лучший выбор для межзвездной коммуникации note 17 Дело даже не в высоком уровне фонового шума, а в том, что скорость передачи на волне 21 см не превышает 1,4 бит/с. Для волны 3,5 см — это уже 50 бит/с, для миллиметровой — 61 тыс. бит/с.

У радиопередач есть также коренной недостаток: они оповещают если не полгалактики, то значительную ее часть. Люди обычно не предназначают свои разговоры для подслушивания, и то же, очевидно, справедливо для переговоров разных цивилизаций. Тут весьма удобен оптический лазер: на волне 0,5 микрона можно передавать 6 млн бит/с; к тому же узкий световой луч не перехватишь со стороны.

Неудивительно, что поиск радиопередач чужаков, начатый еще в 1959-м, до сих пор не принес результата. Невзирая на новейшие 28-миллионоканальные радиотелескопы, которые за день прослушивают 2 млрд частот между 1000 и 3000 МГц. Нулевой результат не означает, что таких передач вовсе нет, просто слишком много факторов должно совпасть, чтобы их услышать.

В общем, нам пора уже сменить стратегию и вместо внеземных цивилизаций искать их межзвездные корабли. Каждый тип космического двигателя (а они нам принципиально известны) характеризуется особым спектром своих высокоэнергетических выбросов. Эти выбросы можно отследить и оптическими, и радиотелескопами, так что попробовать стоит.

Галактическая цивилизация
Цивилизации, оперирующие огромными количествами энергии, потребной для межзвездных путешествий, неизбежно обладают деструктивным потенциалом астрономических масштабов. Никакая разумная раса не сможет долго продержаться в ипостаси цивилизации третьего типа, если не накопит достаточно мудрости, чтобы предвидеть отдаленные последствия собственных действий.

Все цивилизации по-своему уникальны. Мудрость в том, чтобы не препятствовать развитию новой цивилизации, так как в перспективе она принесет соседям несравнимо больше пользы, чем лишний кусок «космической недвижимости». Может случиться, что юная цивилизация третьего типа станет проявлять агрессивность, и тогда мудрость, возможно, состоит в том, чтобы уничтожить ее совместными усилиями… Мудро всемерно оберегать богатые биосферы, способные породить разум, и реформировать скудные, чтобы сделать их пригодными для жизни. Высшая мудрость заключается в том, что ни одна разумная раса не станет вредить другой ради преходящей выгоды.

Зрелые цивилизации третьего типа добровольно руководствуются принципом «не навреди». Поэтому общегалактическая цивилизация может быть только их содружеством, а не империей, разросшейся из одного центра путем завоеваний.

Как присоединиться к Галактическому клубу?
Мы — цивилизаци