КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400365 томов
Объем библиотеки - 523 Гб.
Всего авторов - 170261
Пользователей - 90985
Загрузка...

Впечатления

pva2408 про Епплбом: Червоний Голод. Війна Сталіна проти України (История)

Никак не могу понять, почему бы американскому историку (родилась 25 июля 1964 года в Вашингтоне) не написать о жертвах Великой депресссии в США, по некоторым подсчетам порядка 5-7 млн человек, и кто в этом виноват?
Еврейке (родилась в еврейской реформисткой семье) польского происхождения и нынешней гражданке Польши (с 2013 года) не написать о том, как "несчастные, уничтожаемые Сталиным" украинцы, тысячами вырезали поляков и евреев, в частности про жертв Волынской резни?

А ещё, ей бы задаться вопросом, почему "моримые голодом" украинцы, за исключением "западенцев", не шли толпами в ОУН-УПА, дивизию СС "Галичина" и прочие свидомые отряды и батальоны, а шли служить в РККА?

Почему, наконец, не поинтересоваться вопросом, по какой причине у немцев не прошла голодоморная тематика в годы Великой Отечественной войны? А заодно, почему о "голодоморе" больше всех визжали и визжат западные украинцы и их американские хозяева?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Головина: Обещанная дочь (Фэнтези)

неплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Народное творчество: Казахские легенды (Мифы. Легенды. Эпос)

Уважаемые читатели, если вы знаете казахский язык, пожалуйста, напишите мне в личку. В книгу надо добавить несколько примечаний. Надеюсь, с вашей помощью, это сделать.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

Корсун:вероятно для того, чтобы ты своей блевотой подавился.

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).
PhilippS про Андреев: Главное - воля! (Альтернативная история)

Wikipedia Ctrl+C Ctrl+V (V в большем количестве).
Ипатьевский дом.. Ипатьевский дом... А Ходынку не предотвратила.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
Serg55 про Бушков: Чудовища в янтаре-2. Улица моя тесна (Фэнтези)

да, ГГ допрыгался...
разведка подвела, либо предатели-сотрудники. и про пророчество забыл и про оружие

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
PhilippS про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Рояльненко. Явно не закончено. Бум ждать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Аттические ночи. Книги XI - XX (fb2)

- Аттические ночи. Книги XI - XX (пер. А. Г. Грушев, ...) (и.с. bibliotheca classica) 1.35 Мб, 361с. (скачать fb2) - Авл Геллий (II век н. э.)

Настройки текста:



Авл Геллий. Аттические ночи Aulus Gellius. Noctes Atticae

Книга XI

Глава 1

О происхождении названия италийской земли; о том штрафе, который называют максимальным и смысле этого термина; а также о законе Атерния и о том, в каких терминах в древности обыкновенно назначался минимальный штраф

(1) Тимей [1] в своей «Истории», которую он составил по-гречески о делах римского народа, [2] и Марк Варрон [3] в «Делах человеческих» писали, что италийская земля получила свое наименование от одного греческого слова, поскольку быки, каковых в Италии было множество и для прокорма которых существовали многочисленные пастбища, по-древнегречески назывались ι̉ταλοί. [4]

(2) Мы же можем предположить, что по той же самой причине, а именно поскольку Италия была тогда весьма богата крупным рогатым скотом, штраф, который назывался multa suprema (максимальный), был установлен в размере двух овец или тридцати быков единовременно [5] вследствие обилия быков и нехватки овец. При этом, когда магистраты налагали такого рода штраф, требовавший уплаты крупным и мелким скотом, иногда для уплаты пригонялись быки и овцы малой ценности, иногда — большой. Это делало штраф не всегда одинаковым. Вот почему затем по закону Атерния [6] была установлена стоимость одной овцы в 10 ассов, а одного быка — в 100 ассов.

(3) Что касается минимального штрафа (multa minima), то он равен одной овце. Максимальный штраф заключается в том количестве [животных], которое мы назвали. Налагать больший единовременный штраф закон не позволяет, поэтому данный штраф называется максимальным и является наибольшим.

(4) Потому и теперь, когда магистраты римского народа назначают по обычаю предков минимальный или максимальный штраф, обыкновенно соблюдается правило использовать слово «бараны», а не «овцы». [7] Итак, Марк Варрон воспроизводит слова, которыми определяется минимальный штраф, следующим образом: «Ввиду того что Марк Теренций был вызван в суд, но не ответил и не попросил прощения, я назначаю ему штраф в одного барана». [8] Штраф, о назначении которого было объявлено иным образом, считался незаконным.

(5) Что же касается самого слова multa (штраф), то Марк Варрон в двадцать первой книге «Дел человеческих» говорит, что оно не латинское, а сабинское. [9] Он также отмечает, что это слово сохранилось до его времени в языке самнитов, которые произошли от сабинов. Но большинство современных грамматиков утверждает, что оно, как и некоторые другие, употребляется κατὰ α̉ντίφρασιν (по антифразе). [10] (6) Ввиду того что обычай и привычка языка таковы, что мы и теперь говорим multam dixit («он назначил штраф») и multa dicta est («штраф был назначен»), как это делало большинство древних, я подумал, будет кстати отметить, что Марк Катон [11] говорил иначе. Ибо в четвертой книге «Начал» у него есть такие слова: «Наш император устанавливает штраф (multam facit) тому, кто вышел сражаться вне строя». (7) Впрочем, может показаться, что он изменил слово вследствие намеренной утонченности, [12] поскольку штраф был установлен в военном лагере и в войске, а не провозглашался в комициях, перед народом.

Глава 2

О том, что слово «утонченность» (elegantia) употреблялось древними авторами применительно не к особо тонкой натуре, но к чрезмерно изысканному одеянию и образу жизни, что воспринималось с осуждением

(1) [В древности] человека не называли «утонченным» (elegans), желая похвалить, но почти до времени Марка Катона это слово служило для обозначения недостатка, а не того, что заслуживает одобрения. [13] (2) Ведь как и в некоторых других сочинениях такое [словоупотребление] можно наблюдать в книге Марка Катона, озаглавленной «Поэма о нравах». [14] Вот фраза из этой книги: «Они полагали, что алчность содержит в себе все пороки; тот, кто считался расточительным (sumtuosus), страстным (cupidus), утонченным (elegans), порочным (vitiosus), никчемным (irritus), удостаивался похвалы». [15] (3) Из этих слов видно, что «утонченный» (elegans) говорили в древности не в применении к утонченной натуре, но о том, кто был излишне привержен обеденному ложу и приятностям жизни.

(4) Затем [слово] «утонченный» (elegans) перестало употребляться с осуждением, но с похвалой произносилось оно лишь тогда, когда утонченность того, о ком говорят, была весьма умеренной. Так, Марк Туллий похвалил Луция Красса и Квинта Сцеволу [16] не за чистую утонченность, но за такую, к которой примешивается бережливость. «Красс, — сказал он, — был самым бережливым из утонченных; Сцевола — самым утонченным из бережливых». [17]

(5) Мы припомнили, кроме того, из той же книги Катона и следующие слова, взятые из разных ее мест отрывочно. «Он говорит, что был обычай одеваться на форум с достоинством, а дома — носить то, что удобно. Лошадей покупали по более высокой цене, чем поваров. Поэтическое искусство было не в почете. Того, кто усердно занимался им или предавался пирам, называли гулякой (crassator)». [18] (6) Вот еще одно высказывание из той же книги, исполненное прекрасной истины: «Ведь жизнь человеческая почти как железо: если ты заставляешь его работать, оно изнашивается, если не заставляешь — его уничтожает ржавчина. Точно так же мы видим, как люди изнашиваются от труда; если же ни в чем не упражняться, то лень и вялость приносят больше вреда, чем труд». [19]

Глава 3

Сколь различны значения предлога «рrо»; и здесь же о примерах его разнообразного [употребления]

(1) Когда случается отдых от судейства [20] и прочих дел, и ради укрепления тела я прогуливаюсь пешком или в повозке, то иногда подвергаю рассмотрению сам для себя некоторые малозначительные подробности, которые как мелочи презирает человек недостаточно образованный. Однако же для углубленного изучения текстов древних писателей и знания латинского языка такие мелочи являются особенно необходимыми. Так, гуляя однажды вечером в одиночестве в Пренестинской расселине, [21] я размышлял о том, сколь велико и значительно в латинском языке разнообразие предлогов. Таков и предлог pro. [22] (2) Ведь я обратил внимание на то, что, с одной стороны, говорят: «Понтифики приняли решение от имени коллегии (pro collegio)», а с другой: «Некто, вызванный свидетельствовать в суд, выступил в качестве свидетеля (pro testimonio)». Иначе пишет Катон в четвертой книге «Начал»: «Сражение началось и было выиграно перед лагерем (pro castris)», [23] — и у него же в пятой [книге]: «Все города и острова располагались до иллирийской территории (pro agro Illyrico)». [24] Еще говорят: «перед храмом Кастора» (pro aede Castoris), — а также: «перед Рострами» (pro rostris) и «перед трибуналом» (pro tribunali), и еще: «перед собранием» (pro contione), и еще: «Народный трибун подал протест в силу своих полномочий (pro potestate)». (3) Все же, я думаю, заблуждается тот, кто рассматривает все эти выражения как полностью синонимичные и равнозначные по смыслу или же как совершенно противоположные. Я полагаю, что это разнообразие имеет один и тот же источник и происхождение, но не один и тот же результат. (4) Это, конечно, легко поймет тот, кто проявляет усердие в своих занятиях и постоянно обращается к древним текстам.

Глава 4

Каким образом Квинт Энний попытался перевести стихи Еврипида

(1) У Еврипида [25] в «Гекубе» есть блистательные по мысли и краткости выражения стихи. (2) Гекуба говорит Улиссу:

Пусть дурно скажешь, но твое достоинство
Одержит верх; ведь слово из безвестных (ε̉κ α̉δοξούντων)
уст —
Не то, что из почтенных (δοκούντων), и в цене другой. [26]

(3) Энний, [27] который перевел эту трагедию Еврипида [на латинский], не без успеха предложил свой вариант приведенных выше стихов. Вот те же стихи Энния:

Ты ведь даже молвив кривду, убедишь собрание:
Ведь богатый (opulenti) и незнатный (ignobiles)
только кажутся равны —
Говорят они одно, а слышат их по-разному. [28]

(4) Я уже сказал, что [стихи] Энния хороши, но все же «незнатные» (ignobiles) и «богатые» (opulenti) вместо «безвестные» (α̉δοξούντων) и «известные» (δουκούντων), пожалуй, не соответствуют смыслу [исходного] выражения, ибо вовсе не обязательно все незнатные являются безвестными (α̉δοξου̃σι), <а все богатые обладают хорошей репутацией (ευ̉δοξου̃σι)>. [29]

Глава 5

Краткие заметки о философах-пирроновцах и академиках, а также о разнице между ними

(1) Те, кого мы называем пирроновцами, [30] по-гречески называются «скептиками» (σκεπτικοί), (2) что примерно означает «исследователи» и «наблюдатели». (3) Ибо они не приходят ни к какому [окончательному] решению и ничего не утверждают, но всегда в поиске и исследовании, что есть во всех явлениях такого, относительно чего можно принимать решения и утверждать. (4) Они полагают, что не могут ничего видеть и слышать непосредственно, но подвергаются [такому] воздействию, словно видят и слышат. При этом они не спешат в суждении относительно того, какого рода то самое, что оказало на них такое воздействие, и утверждают, будто истинность и подлинность всех вещей кажется настолько неразличимой по причине смешения признаков верного и ложного начала, что всякий разумный человек, нерасточительный в своем суждении, должен усвоить следующие слова, которыми, как они говорят, воспользовался Пиррон, основатель этой философии: «[Всякая вещь] есть „это“ не в большей степени, чем „то“, или не то и не другое» (ου̉ μα̃λλον ου̉τως 'έχει τόδε 'ή ε̉κείνως 'ή ου̉δετέρως). Поэтому они отрицают возможность воспринять и постичь подлинные отличительные черты и особенности каждого предмета и стараются доказать и продемонстрировать это множеством способов. (5) На эту тему Фаворин сочинил десять книг, которые он называет «Пирроновы положения». [31] Книги отличаются весьма остроумным и тонким стилем подачи материала. (6) Впрочем, вопрос этот стар: на эту тему писали очень многие греческие авторы [стремясь выяснить], что и насколько отличает философов-пирроновцев от академиков. [32] Дело в том, что и те и другие называются скептиками (σκεπτικοί), эфектиками (ε̉φεκτικοί) и апоретиками (α̉πορητικοί), [33] ибо и те и другие ничего не утверждают и полагают, что ничего нельзя постичь. Однако, по их мнению, из всех явлений формируются образы, которые они называют φαντασίας (видения, явления). Образы эти являются не отражением самой природы вещей, но реакцией души и тела тех, до кого эти образы доходят. (7) Таким образом, абсолютно все объекты, которые воздействуют на чувства человека, они называют τω̃ν πρός τι (из числа имеющих к чему-либо отношение). Это выражение означает, что нет ничего, состоящего [только] из самого себя, и ничто не имеет собственной силы и природы, но абсолютно все с чем-то связано и кажется таким, каков его образ, пока воспринимается, и [таким], каким [этот образ] создается в наших чувствах, куда он поступает, а не тем, чем является само по себе то, откуда [образ] изошел. (8) Несмотря на то что это весьма сходным образом излагают как пирроновцы, так и академики, считается, что они все же расходятся между собой в некоторых вопросах, в особенности же в следующем: академики по меньшей мере понимают, что ничто не может быть воспринято, и полагают, что ни о чем нельзя вынести суждение. Пирроновцы же говорят, что даже это [высказывание] не может считаться истинным, ибо ничто не может быть таковым.

Глава 6

[О том], что женщины в Риме не клянутся именем Геркулеса, а мужчины — именем Кастора

(1) В древних текстах женщины не клянутся именем Геркулеса, а мужчины — именем Кастора. (2) Причина, по которой женщины не клянутся Геркулесом, вполне ясна: дело в том, что они не принимают участия в жертвоприношениях Геркулесу. (3) Но почему мужчины не прибегают в клятвах к имени Кастора — сказать нелегко. Невозможно найти письменные свидетельства, по крайней мере у авторов, заслуживающих доверия, ни того, чтобы женщина говорила «клянусь Геркулесом» (mehercule), ни того, чтобы мужчина говорил «клянусь Кастором» (mecastor); (4) что же касается [слова] edepol, [обозначающего] клятву Поллуксом, то оно является общим и для мужчин, и для женщин. (5) Впрочем, Марк Варрон [34] решительно утверждает, что в древнейшие [времена] мужи не имели обыкновения клясться ни Кастором, ни Поллуксом, но клятва эта была в обиходе только у женщин, которые восприняли ее из Элевсинских мистерий. (6) Однако постепенно, ввиду незнания [традиций] древности, мужчины начали говорить edepol (клянусь Поллуксом), и привычка клясться таким образом стала обычаем; при этом невозможно найти в каком-нибудь древнем тексте указание на то, чтобы мужчина выразился mecastor (клянусь Кастором).

Глава 7

[О том], что следует как можно реже использовать очень древние и вышедшие из употребления слова

(1) Одинаковой ошибкой представляется употребление слов как сильно устаревших и избитых, [35] так и неприятно поражающих своей новизной. Тем не менее я думаю, что хуже и предосудительнее употреблять новые, неизвестные, ранее не слышанные слова, чем общеупотребительные и грубые.

(2) Вместе с тем я замечаю, что кажутся неслыханными новшествами даже древние слова, если они вышли из употребления и основательно забыты. (3) Это весьма обычный недостаток позднего образования, который греки называют ο̉ψιμαθία: [36] тому, что ты [раньше] никогда не изучал, долгое время игнорировал и, наконец, в какой-то степени постиг, ты придаешь большое значение и готов говорить об этом с кем угодно. Так, в Риме, в нашем присутствии, пожилой человек, достигший известности в судебных делах, но чьи знания были поверхностны и беспорядочны, произнося речь перед префектом города и желая сказать, что некий человек жил бедно, ел хлеб с отрубями и пил прокисшее, дурно пахнущее вино, изрек: «Этот римский всадник ел мякину (apluda) [37] и пил винный осадок (flocces)». (4) Все присутствовавшие сначала с недоумением посмотрели друг на друга, [не понимая], каково значение этих двух слов, а потом рассмеялись, словно он сказал по-этрусски или по-галльски. (5) Ведь он прочитал, что когда-то раньше земледельцы называли [словом] apluda хлебные отруби, и это слово использовал в одной комедии Плавт, если, конечно, комедия под названием «Астраба» принадлежит ему. [38] (6) Точно так же он слышал, что в древнем языке слово flocces обозначает винный осадок (faex) после отжима, подобно масляному отстою (fraces) из олив. Прочитав об этом у Цецилия [39] в «Полуменах», он сохранил [в памяти] эти два слова для украшения [своей] речи.

(7) Другой человек, лишенный вкуса [40] и слабо знакомый с подобной литературой, в ситуации, когда противник [41] заявил о необходимости переноса рассмотрения дела, сказал: «Претор, прошу, помоги, приди на помощь. До каких же пор этот бовинатор (bovinator) [42] будет нас задерживать?»

Он три или четыре раза громким голосом воскликнул: «[Этот человек] бовинатор (bovinator)!» (8) Большинство присутствовавших стали перешептываться, придя в изумление от необычного слова. (9) Однако он, ликуя и размахивая руками, сказал: «Ведь вы не читали Луцилия, [43] который называет любителя уловок (tergiversator) bovinator». И действительно, в одиннадцатой книге Луцилия есть такой стих:

Если он создает трудности и прибегает
к уловкам (bovinatorque), нечестный,
с наглым лицом. [44]
Глава 8

Что думал и говорил Марк Катон об Альбине, который, будучи римлянином, написал римскую историю на греческом языке, попросив прощения за плохое его знание

(1) Справедливо и весьма изящно, как говорят, осудил Марк Катон Авла Альбина. [45] (2) Альбин, который был консулом вместе с Лицинием Лукуллом, [46] изложил по-гречески историю римского народа. (3) Начинается его сочинение примерно так: никто не должен на него сердиться, если что-либо в его книгах будет изложено не очень складно или недостаточно изящно, ведь, как он пишет, «я римлянин родом из Лация, греческий язык нам в высшей степени чужд»; поэтому он извиняется и просит о снисхождении при строгой оценке [своего труда], если что-либо окажется ошибочным. (4) Прочтя это, Марк Катон произнес: «Ты поистине большой пустомеля, Авл, раз предпочел скорее извиняться за ошибку, чем попытаться ее избежать. Ибо мы обыкновенно просим о снисхождении либо когда сами по неосторожности допускаем ошибку, либо тогда, когда дурно поступаем по принуждению. Но я спрашиваю, кто же заставил тебя поступить таким образом: просить прощения, прежде чем ты [что-либо] сделал»? (5) Это описано в сочинении Корнелия Непота «О знаменитых людях», в двенадцатой книге. [47]

Глава 9

История о послах Милета и ораторе Демосфене, найденная в книгах Критолая

(1) Критолай [48] написал, что послы Милета приехали по государственным делам в Афины, вероятнее всего, с просьбой о помощи. Здесь они по собственному усмотрению назначили тех, кто должен был говорить в их защиту. Последние, как было поручено, выступили с речью перед народом в защиту милетян. Демосфен же [49] в ответ на требования милетян весьма энергично доказывал, что и милетяне недостойны помощи, и [просьба их] противоречит интересам [Афинского] государства. Слушание дела было перенесено на следующий день. Тогда послы пришли к Демосфену и стали усердно просить, чтобы он не выступал против них. Он потребовал денег и получил столько, сколько просил. На следующий день, когда дело стали рассматривать вновь, Демосфен, плотно обмотав шею и затылок шерстью, вышел к народу и заявил, что болен лихорадкой и поэтому не в состоянии выступить против милетян. Тогда один из толпы воскликнул, что Демосфен страдает не простой, а «золотой» лихорадкой. [50]

(2) Впрочем, даже сам Демосфен, как передает тот же Критолай, не делал из этого тайны, а, напротив, причислял к своим заслугам. Ибо когда однажды он спросил драматического актера Аристодема, [51] какую плату тот получает за игру и когда Аристодем ответил: «Один талант», Демосфен [в свою очередь] сказал: «А я получил больше за молчание». [52]

Глава 10

О том, что Гай Гракх в одной из своих речей связывает представленную выше историю с оратором Демадом, а не с Демосфеном; а также слова самого Гая Гракха

(1) То, что, как мы сказали в предыдущей главе, было написано Критолаем по поводу Демосфена, Гай Гракх [53] в той своей речи, где он выступал против закона Ауфея, [54] отнес к Демаду [55] в следующих словах: (2) «Даже если вы, квириты, призовете на помощь всю свою рассудительность и порядочность, вы все равно не найдете среди нас никого, кто вышел бы на эту трибуну бескорыстно. Все мы, произносящие здесь речи, к чему-либо стремимся, и каждый, кто выступает перед вами, делает это лишь ради того, чтобы достичь выгоды, и ни для чего другого. (3) Я сам убеждаю вас увеличить пошлины с целью облегчения управления своими интересами и государственными делами. Я выступаю не задаром, но, по правде говоря, я хочу от вас не денег, а уважения и почета. (4) Те, кто выступают перед вами с намерением разубедить вас принимать этот закон, хотят не почета от вас, а денег от Никомеда. Те же, кто убеждают вас принять этот закон, тоже не стремятся к доброй славе. Они ждут от царя Митридата наград и денег на собственные нужды. Ну а те, кто [присутствуя] здесь сейчас молчат — самые ловкие: они получают деньги со всех сторон и всех обманывают. (5) Вы, полагая, что они держатся в стороне от этих дел, награждаете их хорошей репутацией; (6) посольства от царей, думая, что эти люди молчат именно в их интересах, предоставляют им большие суммы и оплачивают их расходы. Вот так обстояли дела в Греции, где некогда [один] трагический актер похвалялся тем, что за одну пьесу ему заплатили целый талант. В ответ на это Демад, красноречивейший человек своего города, как говорят, сказал: „Тебе кажется удивительным, что ты заработал один талант за то, что говорил? Я же за то, что хранил молчание, получил от царя десять талантов“. Точно так же эти люди получают и теперь за свое молчание наибольшую плату». [56]

Глава 11

Слова Публия Нигидия, в которых он утверждает, что «лгать» (mentiri) и «говорить неправду» (mendacium dicere) — не одно и то же

(1) Вот точные слова Публия Нигидия, [57] человека, преуспевшего в изучении свободных искусств, которого Марк Цицерон весьма уважал за ум и ученость: «Есть различие между понятиями „говорить неправду“ (mendacium dicere) и „лгать“ (mentiri). Тот, кто лжет, сам не ошибается, но старается обмануть другого. А тот, кто говорит неправду, сам заблуждается». Кроме того, он добавил: (2) «Тот, кто лжет, обманывает настолько, насколько в состоянии, а тот, кто говорит неправду, сам, насколько это в его силах, не обманывает». (3) И далее он говорит о том же: «Добропорядочный человек должен брать на себя ответственность, чтобы не лгать; мудрый — чтобы не говорить неправды; одно зависит от человека, другое — нет». [58] (4) Различными изящными способами, клянусь Геркулесом, Нигидий осветил с разных сторон один и тот же вопрос, будто бы говоря всякий раз нечто новое.

Глава 12

О том. что философ Хрисипп утверждает: любое слово двусмысленно и неопределенно, а Диодор, наоборот, считает, что нет ни одного двусмысленного слова

(1) Хрисипп [59] говорит, что любое слово двусмысленно по своей природе, ибо из него можно воспринять два или более [значений]. (2) Диодор же, по прозвищу Кронос, [60] сказал: «Ни одно слово не является двусмысленным, и никто ничего двусмысленного не говорит и не чувствует, и ничто не должно казаться сказанным иначе, чем задумал тот, кто говорит». (3) Он также добавляет: «Если я подумал об одном, а ты воспринял другое, сказанное может показаться скорее неясным, чем двусмысленным. Дело в том, что природа двусмысленного слова должна быть такова, что произносящий его произносит два и более [слова одновременно]. Однако никто не произносит два и более [слова], понимая, что говорит одно».

Глава 13

Что Тит Кастриицй думал о словах и об одной фразе Гая Гракха; и как он показал, что она не содержит в себе никакого дополнительного смысла

(1) У Тита Кастриция, [61] человека, преуспевшего в области риторики, мнение которого считалось весьма авторитетным, читали речь Гая Гракха против Публия Попилия. [62] (2) Во введении к этой речи слова организованы с несколько большей тщательностью и мелодичностью, чем обычно свойственно древним ораторам. (3) Эта речь, как я уже сказал, была составлена так: «Quae vos cupide per hosce annos adpetistis atque voluistis, ea si temere repudiaritis, abesse non potest quin aut olim cupide adpetisse aut nunc temere repudiasse dicamini» (Если вы легкомысленно откажетесь от того, к чему вы страстно стремились и чего страстно желали в течение последних лет, то не сможете избежать того, чтобы о вас не сказали, что вы или недостаточно страстно к [этому] стремились, или ныне легкомысленно отказались). [63]

(4) Итак, нам доставляет особенное и исключительное наслаждение плавный и законченный ход и звучание мысли, тем более, что, как мы видели, уже тогда Гаю Гракху, мужу знаменитому и суровому, было по сердцу такое построение фразы. (5) Однако когда эти самые слова по нашей просьбе были прочитаны несколько раз, Кастриций дал нам совет задуматься над тем, какова сила и преимущество этой мысли, и не позволить нашим ушам, убаюканным ритмом плавно льющейся фразы, наполнить душу пустой усладой.

Настроив нас своим советом к большему вниманию, он сказал: «Вдумайтесь до конца, какой эффект создают эти слова, и пусть кто-нибудь из вас любезно скажет мне, основательностью ли отдает эта мысль или приятностью: „Если вы легкомысленно откажетесь от того, к чему вы страстно стремились и чего страстно желали в течение последних лет, то не сможете избежать того, чтобы о вас не сказали, что вы или недостаточно страстно к [этому] стремились, или ныне легкомысленно отказались“. (6) Ибо кому из людей не приходит на ум совершенно банальная мысль, а именно: про тебя скажут, что ты страстно стремился к тому, к чему страстно стремился, и легкомысленно отверг то, что легкомысленно отверг? (7) Но я полагаю, что, если бы было сказано так: „Quae vos per hosce annos adpetistis atque voluistis ea nunc si repudiaritis, abesse non potest quin aut olim cupide adpetisse aut nunc temere repudiasse dicamini“ (To, к чему вы страстно стремились и чего страстно желали в течение последних лет, если теперь вы от этого откажетесь, то не сможете избежать того, чтобы о вас не сказали, что вы или недостаточно страстно к этому стремились, или ныне легкомысленно отказались), (8) тогда фраза, конечно, была бы более весомой и уж всяко более содержательной и получила бы в известном отношении справедливую оценку у слушающего. (9) Ведь теперь эти слова cupide (страстно) и temere (легкомысленно), в которых заключен основной смысл, помещены все же не в завершении фразы, но более сдвинуты к началу и находятся там, где их еще не ожидают. [Эти слова], которые должны возникнуть из самой сути дела, произносятся еще до того, как обстоятельства этого требуют. Ибо тот, кто говорит: „si hoc feceris cupide fecisse diceris“ (если ты это делаешь, про тебя скажут, что ты сделал это со страстью), характеризует обстоятельства, взаимосвязанные мыслью и известной логикой. Тот же, кто говорит: „si cupide feceris, cupide fecisse diceris“ (если ты делаешь это со страстью, про тебя скажут, что ты сделал это со страстью) произносит почти то же самое, как если сказать: „si cupide feceris, cupide feceris“ (если ты делаешь со страстью, [значит] ты делаешь это со страстью). (10) Я указал на все это, — сказал [Тит Кастриций], - не для того, чтобы упрекнуть в ошибке Гая Гракха — пусть боги даруют мне более достойное желание, — ибо, если кто-то сможет указать на недостатки или ошибки у столь сильного в красноречии мужа, все это будет поглощено его авторитетом и уничтожено древностью, но затем, дабы вы позаботились о том, чтобы вас не ослепило с легкостью ритмичное звучание гладкой речи, и для того, чтобы вы прежде всего думали о смысле содержания и собственном значении слов. Ведь если вам действительно кажется, что была произнесена сильная, цельная и искусная фраза, тогда вы рукоплещете по ходу развертывания речи, а если в словах, связно и ритмично организованных во фразу, заключается пустой, ничтожный и ненадежный смысл, разве вы не подумаете, что дело обстоит не иначе, [чем] когда люди, отмеченные явным уродством, с нелепым выражением лица, вызывающим смех, жестикулируют, подражая актерам».

Глава 14

Рассудительный и весьма изящный ответ царя Ромула по поводу употребления вина

(1) Луций Пизон Фруги [64] в первой книге «Анналов» приятным и весьма изящным слогом описал жизнь и манеру поведения царя Ромула. [65] (2) Вот его собственные слова: «Про того же Ромула рассказывают, будто он, будучи зван на обед, [во время трапезы] много не пил, потому что на следующий день, [по его словам], у него была важная встреча. Ему стали говорить: „Ромул, если так будут вести себя все люди, то вино станет дешевле“. Он им ответил: „Напротив, [останется] дорогим, если каждый будет пить столько, сколько захочет, ибо я выпил столько, сколько хотел“». [66]

Глава 15

О словах «ludibundus» (играющий, веселящийся), «еrrаbundus» (заблуждающйся) и подобных отглагольных образованиях: и о том, что Лаберий употребил [слово] «amorabunda» (влюбленная) так, как говорят «ludibunda» (играющая) и «errabunda» (заблуждающаяся); а также о том, что Сизенна благодаря подобным словам ввел в оборот новое выражение

(1) Лаберий [67] в «Авернском озере» назвал влюбленную женщину несколько необычно образованным словом — amorabunda. (2) Цезеллий Виндекс [68] в «Комментариях к древним чтениям» сказал, что слово это образовано по той же модели, что и ludibunda, ridibunda, errabunda, то есть как ludens (играющая), ridens (смеющаяся), errans (заблуждающаяся). (3) Однако Теренций Скавр, [69] пожалуй, наиболее известный из грамматиков времени божественного Адриана, [70] среди прочего, упомянутого им в труде «Об ошибках Цезеллия», отметил [также], что тот ошибся и с этим словом, написав, будто оно представляет собой тот же случай, что и ludens — ludibunda, ridens — ridibunda, errans — errabunda. «Ведь [слова] ludibunda, ridibunda и errabunda, — пишет Скавр, — говорят о женщине, которая либо играет, либо смеется, либо заблуждается, либо притворяется, что так поступает».

(4) Однако, по правде говоря, мы не понимаем, что побудило Скавра подобным образом упрекнуть Цезеллия. Ведь нет сомнения в том, что эти [слова] по своей природе означают то же самое, на что указывают и те, от которых они образованы. Мы же предпочитаем скорее сделать вид, что не понимаем [смысла выражения] ludentem agere uel imitare («играть или подражать играющему»), чем обвинить самого [Скавра] в том, что он понимает его еще меньше. (5) Более того, не должен ли был Скавр, критикуя «Комментарии» Цезеллия, понять даже то, что тот обошел молчанием: различаются ли [по смыслу] и насколько ludibundus и ludens, ridibundus и ridens, errabundus и errans и прочие слова такого типа; насколько отличается значение [этих слов] от тех глаголов, от которых они образованы, и каков вообще смысл того суффикса, который добавляется к такого рода словам. [71] (6) Ведь прежде всего в такого рода изысканиях следовало бы рассмотреть, как это обычно делается для [слов типа] vinolentus (пьяный), lutulentus (грязный), turbulentus (бурный), является ли такое словообразование пустым и бессодержательным, — то есть того сорта, что греки называют παραγογή, [72] — или все же этот конечный суффикс имеет какой-то свой особый смысл. (7) В тот момент, когда мы записывали этот упрек в адрес Скавра, нам вспомнилось, что Сизенна [73] в четвертой книге «Истории» следующим образом воспользовался словом, образованным по модели того же типа. Он сказал так: «populabundus agros ad oppidum pervenit» (разоряя поля, он подошел к городу), что, конечно, следует понимать в смысле «cum agros popularetur» (тогда, когда он разорял поля), а не так, как Скавр писал по поводу подобных слов: «когда он разорял или изображал из себя разоряющего».

(8) Разбираясь, каково же может быть значение и происхождение populabundus (разоряющий), errabundus (заблуждающийся), laetabundus (радующийся) и ludibundus (играющий), а также многих других слов того же рода, [мы отметили, что] наш Аполлинарий, [74] клянусь Геркулесом, весьма тонко (ευ̉επιβόλως) заметил, что, по его мнению, этот суффикс означает силу и, так сказать, изобилие, полноту того свойства, которое обозначается самим словом. То есть laetabundus говорится о том, кто много и безудержно радуется; errabundus — о том, кто долго и сверх меры заблуждается. Он показал также, что и все прочие слова такого типа употреблялись так, что этот суффикс обозначал щедро и широко льющееся могущество и изобилие.

Глава 16

О том, что перевод [75] некоторых греческих слов на латинский язык весьма затруднителен, как, например, греческого слова πολυπραγμοσύνη

(1) Мы нередко обращали внимание на большое количество понятий, которые невозможно ни обозначить одним словом, как в греческом, ни даже, если мы используем много слов, объяснить их с достаточной ясностью и точностью, как это делают греки, называя их одним единственным словом. (2) Недавно нам принесли сочинение Плутарха, [76] и мы прочли его заголовок — Пер! πολυπραγμοσύνης («О любопытстве»). Когда же один человек, в равной степени несведущий и в греческой литературе, и в греческом языке, стал спрашивать, кому принадлежит книга и чему она посвящена, мы ему сразу же сказали, кто является автором, но не смогли сразу объяснить, о чем именно написана эта книга. (3) Тогда, подумав, что будет не вполне правильно перевести название книги как De negotiositate [77] («О занятости многими делами»), я решил поискать то, что было бы, как говорится, буквальной передачей этого слова. (4) Ничего из прочитанного не приходило мне на память и, даже пытаясь самостоятельно составить одно слово из [понятий] nеgotio (дело, занятие) и multiiudo (множество) по образцу употребляемых нами muluugia (разнообразные), multicolora (многоцветные), multiformia (многообразные), я не мог образовать [ни одного слова], которое не являлось бы грубым и нелепым. (5) Однако не менее грубо сказал бы тот, кто захотел бы выразить [на латинском] одним словом такие [понятия], как πολυφιλία (дружба с многими людьми), πολυτροπία (многообразие; хитрость), [78] πολυσαρκία (избыток плоти, тучность). (6) Вот почему, пробыв довольно долго в молчании, я ответил, что мне не представляется возможным определить одним словом это понятие, и потому я готов в связной речи объяснить, что означает это греческое слово.

«Итак, — сказал я, — πολυπραγμοσύνη по-гречески [означает стремление] приступить ко многим вещам и заниматься ими всеми. Именно этому и посвящена книга, как на то указывает ее заголовок». (7) Тогда из-за моего невнятного и незавершенного ответа этот необразованный человек решил, [79] что πολυπραγμοσύνη — это добродетель. Он сказал: «Этот Плутарх, о котором я прежде не слышал, побуждает нас к тому, чтобы взяться [за как можно большее число] дел и быстро и тщательно делать многое [одновременно]. Название же этой самой добродетели, о которой он, по твоим словам, намеревается говорить в самой книге, он весьма кстати поместил в заголовок [своего сочинения]». (8) «Совсем не так, — сказал я. — Ведь то, о чем говорится по-гречески в этой книге, вовсе не является добродетелью, а то, что ты подумал, не соответствует ни тому, что я хотел сказать, ни тому, что написал Плутарх. Ибо в этом сочинении он по мере возможности отвращает нас от планирования и стремления [заниматься] без разбора огромным количеством всякого рода необязательных дел. (9) Однако, — продолжал я, — я полагаю, что вина за твою ошибку заключена в моем неуклюжем объяснении, ведь я не смог даже во многих словах ясно выразить то, что у греков говорится четко и ясно одним словом».

Глава 17

О том, что означает в старинных преторских эдиктах [выражение] «qui flumina reianda publicc redempta habent» (тe, кому государством отдана на откуп забота об очищении рек)

(1) Как-то раз мы сидели в библиотеке храма Траяна, [80] и, хотя мы изучали что-то другое, нам попали в руки эдикты древних преторов, [81] с которыми мы с удовольствием ознакомились. (2) Итак, мы обнаружили, что в одном относительно древнем эдикте было написано следующее: «Qui flumina retanda publice redempta habent, si quis eorum ad me eductus fuerit, qui dicatur, quod eum ex lege locationis facere oportuerit, non fecisse…» (Если кто-либо из тех, кому государством отдана на откуп забота об очищении рек, будет выведен передо мной и про него скажут, что он не сделал того, что ему полагалось совершить по положению закона…). [82] (3) Итак, мы задались вопросом, каково же значение слова retanda. [83]

(4) Тогда кто-то из моих друзей, сидящих с нами, сказал, что ему довелось читать в седьмой книге Гавия [84] «О происхождении слов», что retae называли деревья, нависающие с берегов рек, либо стоящие [прямо] в их руслах. Название же было произведено от слова rete (сеть), ибо они, словно сетями, захватывали проходящие корабли, мешая им плыть. Вот почему, по его мнению, возникла привычка определять сдачу на откуп рек как retanda. Последнее означает, что реку надлежит чистить (purganda), чтобы корабли, попадающие в такого рода заросли, не задерживались и не подвергались опасности.

Глава 18

Какое наказание для воров предусматривал Драконт Афинянин в законах, написанных им для афинского народа, какое впоследствии — Солон, а позже — наши децемвиры, составившие Двенадцать таблиц; здесь же добавлено, что у египтян воровство признается законным и дозволенным, а у лакедемонян [воровству] предаются со страстью и широко практикуют его как полезное упражнение; и кроме того, [здесь же] приведено заслуживающее упоминания высказывание Катона о том, как надлежит наказывать воров

(1) Драконт Афинянин, [85] который слыл человеком добропорядочным, был знатоком права божественного и человеческого. (2) Этот Драконт был первым из всех афинских законодателей. (3) В своих законах он посчитал необходимым в наказание вору предписать смертную казнь за любую кражу. Законы его содержали и многие другие излишне суровые наказания. (4) Этими его законами, ибо они казались слишком жестокими, афиняне перестали пользоваться не по чьему-либо распоряжению или приказу, а по молчаливому согласию, не зафиксированному письменно. [86] (5) Затем афиняне применяли более мягкие законы, составленные Солоном. [87] Этот Солон был одним из семи мудрецов. [88] В своих законах Солон постановил наказывать воров не как ранее Драконт — смертной казнью, а двойным штрафом.

(6) Наши же децемвиры, [89] которые, после того как цари были изгнаны, записали на Двенадцати таблицах [90] законы для римского народа, не прибегли в наказаниях за любого вида кражу ни к равной [Драконту] суровости, ни к излишней мягкости. (7) Ибо вора, схваченного с поличным на месте преступления, [91] разрешалось убить только в том случае, если он совершал кражу ночью или, будучи захвачен днем, сопротивлялся с оружием в руках. (8) Что же касается остальных воров, застигнутых с поличным, то свободных было предписано высечь и передать пострадавшему от кражи, если только дело происходило днем и вор не защищался с оружием в руках. [92] Рабов, захваченных с поличным, [децемвиры] предписывали бить плетьми и сбрасывать со скалы, но несовершеннолетние подростки, по желанию децемвиров, под надзором претора должны были быть наказаны плетьми, [после чего] возместить причиненный ущерб. [93] (9) Те же кражи, что были расследованы «с чашей и перевязью» (per lancem liciumque), [94] наказывались так же, как и явные кражи. [95]

(10) Теперь, однако, от этих законов децемвиров отошли. Ведь если кто пожелает судиться по поводу явной кражи в соответствии с законом и порядком, то он получает четырехкратное возмещение. [96] (11) Явной же кражей (furtum manifestum) является, согласно Мазурию, [97] та, что обнаруживается во время ее совершения. [98] Конечным моментом совершения [кражи] считается [тот], когда [похищенное] полностью перенесено туда, куда его начали уносить. (12) Наказанием за furtum conceptum, как и за furtum oblatu [99] служит штраф в тройном размере.

Впрочем, что такое [furtum] conceptum и [furtum] oblatum, а также многое другое того же рода, заимствованное из достойных обычаев предков, [каждый] может не без приятности и не без пользы для познания прочесть в книге Сабина под названием «О кражах». (13) Там также написано — а это весьма непривычно для большинства, — что объектом кражи могут быть не только люди и предметы движимого имущества, которые можно тайно унести и спрятать, но также земельные владения и постройки; так, был осужден за кражу колон, который обокрал своего господина, продав его владение, которое арендовал. (14) [В этой книге можно встретить] и еще более неожиданные [вещи]. Так, Сабин рассказывает, что был осужден за воровство человек, который, когда беглый раб случайно попался на глаза своему хозяину, словно бы драпируясь, прикрыл раба тогой, чтобы господин его не увидел. [100]

(15) Что касается всех прочих видов краж, которые называются неявными (пес manifesta), то за них [децемвиры] установили наказание двойным штрафом. (16) Я вспомнил, кроме того, что прочел в книге юриста Аристона, [101] весьма образованного человека, следующее: у древних египтян, народа, который, как известно, искусен в изобретениях и научных открытиях, а также проницателен в познании сути вещей, все виды краж были дозволены и безнаказанны. [102]

(17) Говорят, что у лакедемонян — этих рассудительных и энергичных людей, свидетельства о делах которых не столь отдалены во времени, как то, что касается египтян, — как пишут многие известные авторы, повествующие об их обычаях и нравах, был [следующий] закон и порядок относительно воровства. Оно практиковалось их молодежью не ради постыдного корыстолюбия, не ради возмещения расходов, необходимых для удовлетворения страстей, и не для стяжания богатства, но в качестве упражнения и обучения военному делу. Дело в том, что, [по мнению спартанцев], благодаря воровству приобретаются ловкость и опыт и в военных хитростях, и в выносливости при ночных бдениях, и в умении быстро [и незаметно] подкрадываться, что укрепляет и закаляет души молодых людей.

(18) Однако же Марк Катон в речи, которая озаглавлена «О разделе добычи между воинами», в страстных и выразительных словах жалуется на произвол и безнаказанность расхищения государственных денег. Эти слова, поскольку они нам очень понравились, мы приписали [ниже]: «Воры, совершившие кражу у частных лиц, — сказал он, — проводят время в тюрьме в оковах, а расхитители казенного — в золоте и пурпуре». [103]

(19) Однако же, несмотря на то сколь тщательно и строго мудрейшими людьми определено, что является кражей, я не считаю нужным оставить без внимания следующее: пусть никто не думает, что вором является только тот, кто незаметно берет или тайно уносит. (20) У Сабина во второй книге «Гражданского права» есть следующие слова: «Кто покусился на чужое имущество, хотя должен был осознавать, что поступает вопреки воле владельца, считается вором». [104] (21) У него же в другой главе: «Кто поднял брошенное [105] чужое [имущество] с целью получения прибыли, обвиняется в краже вне зависимости от того, знал он, чье это имущество, или нет». [106]

(22) Вот что написал сам Сабин в той [книге], о которой я только что сказал, насчет краж вещей. (23) Однако мы должны помнить в соответствии с тем, что я написал выше, что кража может произойти и без того, чтобы брать [чужое], когда только разум и душа допускают ее совершение. (24) Вот почему Сабин говорит, что не сомневается в том, что следует осудить за воровство господина, приказавшего своему рабу совершить кражу. [107]

Книга XII

Глава 1

Рассуждение философа Фаворина, которым он старается убедить знатную женщину не отдавать рожденных ею детей кормилице, но вскармливать своим собственным молоком [108]

(1) Однажды в нашем присутствии философу Фаворину [109] передали, что жена одного из его слушателей и последователей совсем недавно родила и [семья его] пополнилась новорожденным сыном. (2) Фаворин сказал: «Пойдемте посмотрим на роженицу [110] и поздравим отца». (3) Тот был сенаторского сословия, из знатного рода. Мы последовали за Фаворином к дому, к которому он направился, и вошли вместе с ним одновременно. (4) Тогда в первой комнате он обнял хозяина, поздравил его и сел. И когда Фаворин расспросил, сколь долго длились роды и сколь болезненны были схватки, и узнал, что молодая женщина, обессиленная родами и бессонницей, заснула, то начал говорить более обстоятельно. Он сказал: «Я ничуть не сомневаюсь, что сына она будет кормить своим молоком». (5) Однако когда мать молодой женщины стала говорить ему о том, что следует ее поберечь и нанять для сына кормилиц, чтобы не добавлять к страданиям, которые она перенесла при родах, тяжкие и трудные обязанности кормления, Фаворин сказал: «Прошу тебя, женщина, позволь ей быть матерью своему сыну полностью и целиком. (6) Ибо разве не противно природе быть матерью не до конца, а наполовину — произвести на свет ребенка и тут же его бросить? Вскормить в чреве своей кровью некое существо, которое еще не видела, а теперь не кормить своим молоком того, кого можно видеть, — уже живого, уже человека, с плачем взывающего к материнскому долгу? (7) Или ты думаешь, — сказал он, — что природа дала женщинам грудные соски как своего рода изящные родимые пятнышки не для того, чтобы кормить детей, а ради украшения груди? (8) Так, конечно же, к вам это не относится, многие подобные странные женщины стремятся иссушить и угасить этот священнейший источник человеческого тела, кормилицу рода людского, несмотря на опасность свертывания и порчи молока, словно [боясь] лишиться признаков красоты. Они делают это с тем же безрассудством, с каким они же при помощи преступных приемов добиваются того, чтобы плод, зачатый в их теле, родился преждевременно, дабы кожа живота не покрылась складками и не отвисла от тяжести ноши и труда родов. (9) Раз достойно общественного проклятия и всеобщей ненависти, что в то самое время, когда человек формируется и наделяется душой, он умерщвляется в самих руках природы-созидательницы, сколь же мало отстоит от этого [желание] лишить уже приобретшего облик, уже родившегося сына питания своей собственной, уже известной [ему] кровью.

(10) „Но не имеет значения, чье это будет молоко, — ведь именно так говорят, — пока дитя кормится и живет“. (11) Почему же тот, кто это говорит, — если уж столь мало внятно ему природное чувство, — не думает, что не имеет также значения и то, в чьем теле и благодаря чьей крови человек был зачат и обрел жизнь? (12) Разве оттого, что [эта жидкость] побелела из-за [воздействия] воздуха и тепла, она не является той же кровью, находящейся ныне в грудях, что прежде была в утробе? (13) Разве не проявляется изобретательность природы и в том, что, после того как эта кровь-созидательница в недрах сформировала все тело человека, когда приближается уже время родов, [она] поднимается в верхние части тела и оказывает поддержку при первой встрече с жизнью и светом, предлагает новорожденному знакомое и привычное пропитание? [111] (14) Вот почему не напрасно полагали, что, подобно тому как сила и природа семени способны образовать сродство души и тела, точно так же имеют эту способность природные особенности и свойства молока. (15) Замечено, кстати, что все это относится не только к людям, но и к животным. Ведь если козлята питаются овечьим молоком или ягнята — козьим, [то, как] известно, у одних шерсть становится более жесткой, а у других волоски делаются более мягкими. (16) Также и у деревьев и плодовых растений сила и могущество природных свойств гораздо больше зависят от ухудшения или улучшения [качества] земель и вод, которые их питают, чем от самого семени, брошенного [в землю]. Ведь часто можно видеть прекрасное цветущее дерево, которое погибает, будучи пересажено в более засушливое место. (17) Что за ужасная идея — портить благородство только что рожденного человека, его тело и душу, изначально наделенную благими свойствами, неуместным и вредным кормлением чужим молоком? В особенности же, если та, кого вы используете для вскармливания молоком, — рабыня или рабского происхождения, или, как часто бывает, родом чужестранка или из варваров, нечестна, уродлива, бесстыдна, если она выпивает. Ведь по большей части [кормилицей] без разбора берут ту, у которой в это время есть молоко. (18) Итак, позволим ли мы, чтобы этот наш младенец подвергался опасному соприкосновению и воспринял в свое тело и душу дыхание худшей в сравнении с ним души и тела? (19) Именно по этой причине, клянусь Геркулесом, что нас часто удивляет, некоторые дети честных женщин ничуть не походят на своих родителей ни телом, ни душой. (20) Таким образом, наш Марон поступает тонко и искусно, поскольку, следуя знаменитым стихам Гомера:

Немилосердный! Родитель твой был не Пелей благодумный,
Мать не Фетида; но синее море, угрюмые скалы,
Миру тебя породили, сурового сердцем, как скалы, [112]

вынес обвинение не только рождению, подобно Гомеру, за которым следовал, но также и самому дикому и свирепому зверю, ставшему кормилицей; ибо он прибавил от себя:

В чащах Гирканских ты был тигрицей вскормлен свирепой! [113]

поскольку, очевидно, большое влияние на зарождающиеся нравы оказывает характер кормилицы и природа молока. Эта природа, уже с самого начала пропитанная субстанцией отцовского семени, образует также из души и тела матери новое врожденное свойство. (21) И кроме всего прочего, кто же может не обратить внимания и пренебречь тем, что [женщины], которые бросают своих новорожденных, отказываются от них и отдают другим для кормления, разрушают или, по крайней мере, ослабляют ту цепь и связь любви, которыми природа соединяет родителей и детей. (22) Поистине, когда дитя удаляют с глаз куда-либо в иное место, эта сила материнского пыла понемногу ослабевает, весь трепет непереносимого волнения стихает, и о сыне, переданном другой женщине для кормления, забывают почти как об утраченном в результате смерти. (23) Стремление же души, любви и привязанности самого ребенка сосредоточены на той, которая его кормит, и потому [такой ребенок] не испытывает никаких чувств и тоски по отношению к матери, что его родила, как это бывает с подкидышами. И по этой причине — когда оказываются забытыми и стертыми все составляющие природной любви, которую, как кажется, испытывают по отношению к отцу и матери так воспитанные дети, — такая любовь в значительной части является не естественной, но показной и надуманной».

(24) Я слышал, как Фаворин произнес эту речь по-гречески. Я воспроизвел его высказывания ради общей пользы, насколько смог вспомнить. [Что же касается] красоты [стиля], изобилия и разнообразия слов, то все латинское красноречие едва сможет их достичь, а мои скромные способности (mea tenuitas) — никоим образом.

Глава 2

О том, что Сенека, рассуждая о Квинте Энний и Марке Туллии, проявил себя легковесным и несведущим в суждении

(1) Об Аннее Сенеке некоторые говорят как о писателе крайне малополезном, открывать книги которого нет никакого смысла, поскольку речь его кажется вульгарной и банальной, а его сюжеты и мысли полны или нелепым и пустопорожним напором, или же легковесными адвокатскими вывертами, [114] а образованность у него доморощенная и плебейская, ничего не воспринявшая из древних писаний: ни их приятности, ни их достоинства. Другие же, не отрицая, что его слог не слишком изящен, отмечают, что в тех вопросах, которые он рассматривает, у него нет недостатка в знании и учености, [нет недостатка] также в суровости и строгости при обличении пороков и [дурных] нравов, чем он и привлекает к себе. (2) Мне нет нужды давать оценку его таланта в целом и высказывать критические замечания обо всех его сочинениях. Однако же мы представим здесь для рассмотрения те его фразы, где он высказывает суждения о Марке Цицероне, Квинте Энний [115] и Публии Вергилии.

(3) Дело в том, что в двадцать второй книге «Нравственных писем», адресованных Луцилию, [116] он говорит, что Квинт Энний написал следующие достойные насмешки стихи о Цетеге, [117] древнем муже:

Dictust ollis [118] popularibus olim,
Qui turn vivebant homines atque aevum agitabant,
Flos delibatus populi Suad<a eque> [119] medulla.
(Был некогда назван теми людьми,
Что жили тогда и свой век проводили,
Цветом отборным народа и сердцем самим Убежденья). [120]

(4) И далее он пишет по поводу тех самых стихов следующее: «Я удивляюсь, что столь красноречивейшие и преданные Эннию мужи превозносили как лучшие [эти его] комичные стихи». Например, Цицерон определенно к числу удачных стихов относит и эти. [121] (5) И еще следующее говорит он о Цицероне: «Неудивительно, что нашелся кто-то, кто написал эти стихи, раз был тот, кто их похвалил; если только Цицерон, величайший из ораторов, не выступал здесь в защиту собственного дела и не хотел [добиться] того, чтобы его собственные стихи воспринимались как хорошие». (6) А затем он пошлейшим образом добавляет: «У самого Цицерона даже в прозе можно обнаружить нечто, из чего станет понятным, что не попусту Цицерон читал Энния». (7) Затем он перечисляет, что именно ему не нравится у Цицерона как заимствованное у Энния (Enniаnа), а именно, что [тот] так написал в книгах «О государстве»: «Как лакедемонянину, Менелаю была присуща, так сказать, сладостная приятность речи (suaviloquens)»; и в другом месте: «Пусть он стремится к краткоречию (brevilo-quentia) в том, что надлежит говорить». [122] (8) И там этот пустомеля прощает Цицерону его ошибки, говоря: «Этот порок свойственен не собственно Цицерону, но [его] времени; так необходимо было говорить, пока читались подобные [произведения]». (9) Затем он добавляет, что Цицерон вставил эти [слова] для того, чтобы должным образом избежать упрека за до крайности выспреннюю и изысканную речь.

(10) В том же произведении [Сенека] так выражается по поводу Вергилия: «Наш Вергилий вставил некоторое количество грубых (duros) стихов, нарушающих норму и порой не укладывающихся в размер без какой-либо иной причины, кроме как из желания, чтобы народ, увлеченный Эннием, в новой песне узнал кое-что из древнего».

(11) Слова Сенеки вызывают досаду; тем не менее я не оставлю без внимания и следующие остроты этого безрассудного и нелепого человека. Так, он говорит: «Есть у Квинта Энния некоторые столь значительные мысли, которые, хотя были написаны среди тех, от кого разит козлом, могут иметь успех и среди умащенных благовониями». И далее, раскритиковав стихи о Цетеге, которые мы привели выше, он добавляет: «Те, кто любят такого рода стихи, будь уверен, восхищаются и ложами Сотерика (lесtos Soterici)». [123]

(12) Сенека, конечно, покажется достойным чтения и изучения молодым людям, как тот, кто сопоставил честь и цвет (honorem coloremque) старого стиля с ложами Сотерика, словно нечто безусловно малоизящное, уже позабытое и достойное презрения. (13) Впрочем, можно услышать, как вспоминается и цитируется кое-что немногое из того, что тот же Сенека хорошо сказал сам. Например, по поводу человека жадного, алчного и томящегося жаждой денег, он заметил: «Какое значение имеет то, сколько ты имеешь? Ведь гораздо больше то, чего ты не имеешь». (14) Не правда ли, хорошо сказано? Конечно хорошо. Однако же не настолько сказанное хорошо помогает подрастающим молодым людям, насколько сказанное очень плохо (pessime) оказывает дурное влияние, тем более, если худшего больше, и при этом что-либо говорится не в качестве рассуждения (ε̉νθύμημα) по поводу незначительного и простого дела, но [предподносится] как совет в деле сомнительном.

Глава 3

Каково происхождение и значение слова «lictor» и разнящиеся мнения на этот счет Валгия Руфа и Туллия Тирона [124]

(1) Валгий Руф [125] во второй книге сочинения, которое он озаглавил «О вопросах, затронутых в письмах», говорит, что слово lictor (ликтор) [126] образовано от ligare (связывать), поскольку, когда римские магистраты приказывали кого-либо сечь розгами, то такому [человеку] обычно связывали и сковывали ноги и руки, и тот из числа посыльных, кто должен был связывать (officium ligandi), назывался ликтором (lictor). Он использует для подтверждения этого постулата слова Марка Туллия, взятые из речи, произнесенной им в защиту Гая Рабирия: (2) «Ликтор, свяжи (conliga) руки». [127] Такова точка зрения Валгия.

(3) Мы с ним вполне согласны, однако Туллий Тирон, [128] отпущенник Цицерона, писал, что слово «ликтор» образовано либо от līmus (пурпурная перевязь; жреческий передник), либо от līcium (пояс). Он говорит: «Ведь поперечной перевязью, которая называется limus, были опоясаны те, кто сопровождал магистратов».

(4) А если кто из этого заключит, что слова Тирона более правдоподобны из-за того, что первый слог в слове lictor, как в līcium, долгий, а в соответствующем глаголе (то есть в ligare) — краткий, то это к данному вопросу не относится. [129] Дело в том, что как lictor (ликтор) от ligare (связывать), так и lector (читатель) от legere (читать), vītor (плетельщик корзин) от viere (плести), [130] tūtor (защитник) от tueri (заботиться), structor (строитель) от struere (строить) произносятся с долгими гласными, бывшими краткими [в исходных словах].

Глава 4

Стихи, взятые из седьмой книги Квинта Энния, в которых содержится изображение характера и обходительности человека невысокого общественного положения по отношению к высокопоставленному другу

(1) Энний, [131] описывая и рассказывая в седьмой книге «Анналов» с изяществом и знанием дела историю Геминия Сервилия, [132] человека благородного, [изложил также], каким умом, какой обходительностью, какой верностью, какой сдержанностью в речах, каким знанием древностей, а также старинных и современных обычаев, какой твердостью в сохранении тайны, какими, наконец, средствами и утешениями для облегчения [133] тягот жизни подобает обладать другу человека, превосходящего его по происхождению и положению в обществе. (2) Что касается меня, то я считаю эти стихи достойными не менее усердного и частого упоминания, чем наставления философов об обязанностях. (3) К тому же столь досточтим в этих стихах отзвук древности, очарование столь беспримесно и до того далеко от всякого притворства, что, по моему мнению, [словам этим] следует повиноваться, придерживаться их и соблюдать как древние и священные законы дружбы. (4) По этой причине я счел необходимым их записать [на тот случай], если кто-нибудь сразу же захочет [с ними ознакомиться]:

Вымолвив так, он зовет того, с кем часто охотно
Стол свой, и речи свои, и дела любезно делил он
Всякий раз, когда был утомлен, когда дня проводил он
Большую часть в совещаньях о высших делах государства
Или в сенате святом, иль на форуме шумном, широком,
С кем он смело мог говорить о большом и о малом,
И пошутить, и излить хорошее или худое.
Все, что поведать хотел, доверять ему мог без опаски,
Вместе, вдвоем, иль на людях с ним любил пребывать он,
Ибо того никаким рассуждением разум недобрый
Не убедил, чтоб он поступил несерьезно иль дурно.
Верный то был человек, ученый, в речи искусный,
Тем, что имеет, довольный, блаженный, приятный и умный.
Был в обращеньи хорош и скуп на слова: говорил он
К месту всегда; знал он много о том, что в веках отошедших
Люди свершили, и знал старинные, новые нравы,
Также законы богов и древних людей. Осторожный,
Мог если нужно сказать, и мог умолчать, если нужно.
Между сражений его призывает Сервилий. [134]

(5) Как утверждают, Луций Элий Стилон [135] имел обыкновение говорить, что Квинт Энний написал это о самом себе и описание это сделано на основе нравов и характера самого Квинта Энния. [136]

Глава 5

Речь философа Тавра о способе и путях перенесения боли согласно доктрине стоиков

(1) Когда мы с философом Тавром [137] направлялись в Дельфы на Пифийские игры, чтобы увидеть собрание почти всей Греции, то во время этого путешествия мы прибыли в Лебадею [138] — старинный город в земле Беотии. Там Тавру сообщили, что один его друг, видный философ стоического направления, прикован к постели тяжким недугом. (2) Тогда, прервав свой путь, ибо вообще-то ему следовало двигаться быстрее, и покинув повозки, он поспешно отправился увидеть [больного]; мы же по привычке последовали за ним туда, куда он направлялся. И, войдя в дом, где находился больной, мы увидели человека, страдающего болями и спазмами кишечника, что греки называют κόλον, и одновременно — сильной лихорадкой. Он издавал сдавленные стоны и вздохи, а из груди его вырывалось затрудненное дыхание, свидетельствующее не столько о боли, сколько о сражении с болью.

(3) После того как Тавр позвал врачей и побеседовал с ними о лечении, которое надлежит применить, он укрепил [своего товарища] в сохранении терпения, приведя в пример его же собственную выдержку, которую в нем наблюдал. Когда мы вышли из дома и направились к повозкам и спутникам, Тавр сказал: «Вы видели, конечно, зрелище не самое приятное, однако же полезное для познания — встретившихся и сражающихся философа и боль. Сила и природа болезни совершали то, что им свойственно — мучение и разлад членов [тела], а разум и природа души действовали в противоположенном направлении, что также им свойственно: он твердо переносил, сдерживал и ограничивал внутри себя приступы сильной боли. Никаких воплей, никаких плачей, никаких других не красящих его звуков он не издавал; только, как вы видели, [такие звуки], которые свидетельствовали о сражении добродетели и тела за обладание человеком».

(4) Тогда один молодой человек из учеников Тавра, не лишенный познаний в области философии, сказал: «Если острота боли [139] столь сильна, что она борется против воли и решения души, вынуждая человека, вопреки его желанию, стенать и признавать злом свирепствующую болезнь, почему же тогда у стоиков боль называется „безразличное“, а не „зло“? [140] И почему, далее, приверженец стоической философии может быть чем-то принуждаем или почему боль [может его к чему-либо] принудить, тогда как стоики имеют обыкновение говорить, что боль ни к чему не принуждает и что мудреца невозможно ни к чему принудить?»

(5) На это Тавр, уже с повеселевшим лицом — казалось, что соблазн этого вопроса ему приятен, — сказал: «Если бы этот наш друг чувствовал себя лучше, то отстоял бы подобные вынужденные стоны от превратного толкования и, как я думаю, решил бы для тебя этот вопрос; я же, как ты знаешь, во многом не согласен со стоиками или, лучше сказать, со Стоей. Ведь они часто противоречат и сами себе, и нам, [141] как показано в книге, которую мы по этому вопросу сочинили. [142] (6) Однако, чтобы тебе угодить, я скажу, как говорится, менее учено, но более ясно. Будь здесь кто-либо из стоиков, он, полагаю, не преминул бы все это изложить с большим числом отступлений и более замысловато. Ты же, я думаю, знаешь это старое и весьма известное выражение:

α̉μαθεστερόν πως ει̉πὲ και σαφέστερον λέγε
(Скажи же не столь учено и выражайся яснее)». [143]

Затем он стал следующим образом рассуждать о боли и стонах недужного стоика. (7) „Природа всех вещей, — сказал он, — которая нас породила, внушила и привила нам в те самые минуты, когда мы родились, любовь и привязанность по отношению к самим себе до такой степени, что для нас практически нет ничего столь дорогого и важного, как мы сами, и она, природа, решила, что это есть основание сохранения непрерывности человеческого рода, когда каждый из нас с момента появления на свет изначально приобретает чувства и привязанности, которые древними философами были названы τά πρώτα κατά φύσιν (первейшие свойства по природе), что [означает] радоваться тому, что хорошо для собственного тела, и избегать всяческих неудобств. Затем, по мере взросления, из своих собственных начал (ex suis seminibus) возникает разум, [а вместе с ним] и расчет при принятии решений, и рассмотрение истинной честности и полезности; более тонкое и основательное различение благ и противоположного им>. [144] Так и достоинство добродетели появилось прежде всего прочего и отделилось от [понятия] прекрасного, а какое-либо внешнее препятствие, которое могло бы помешать обладать им, заслужило презрение; ведь было решено, что нет иного истинного непосредственного блага, кроме достоинства, и нет никакого иного зла, кроме позора. Все прочее, находящееся посередине [между этими крайностями], как принято считать, не является ни достойным, ни позорным, ни хорошим, ни дурным. Однако [среди этих нейтральных категорий] были выделены и отделены друг от друга предпочитаемые (productiones) и не предпочитаемые (relationes), которые сами [стоики] называют προηγμένα и α̉ποπροηγμένα. [145] Вот почему наслаждение и боль — в том смысле, насколько это простирается до тех пределов, в которых жизнь можно считать блаженной и счастливой, — остаются в области срединной [между ними], и про них принято думать, что они не относятся ни к [категории] доброго, ни к категории дурного. (8) Однако в силу того, что своими первыми чувствами — болью и наслаждением — только что родившийся человек был наполнен до правоспособного и разумного возраста, а также благодаря тому, что [он] по природе своей склонен к наслаждению, а от боли, как от злейшего врага, бежит и прячется, разум, возникший позже, едва ли может вырвать с корнем и погасить эти изначально и глубоко внедрившиеся привязанности. Однако же разум постоянно с ними сражается и, если они усиливаются, угнетает их, подавляет и заставляет себе подчиняться и повиноваться. (9) Итак, вы видели философа, опирающегося на решение своего разума тогда, когда он боролся с силой болезни и приступами боли, ни в чем не уступающего, ничем не обнаруживающего [свое состояние], как обыкновенно поступают многие страждущие, которые громко сетуют и жалуются и называют себя бедными и несчастными. Он же издавал только сильные вздохи — знаки и проявления того, что он не побежден и не угнетен болью, а стремится ее побороть и одолеть.

(10) Однако, — произнес он, — возможно, кто-либо скажет по поводу этого сражения и стонов: „Если боль не является злом, почему же необходимо стонать и сражаться?“ Дело в том, что все, что не является злом, также не свободно от некой тягостности, и при этом существует много вещей, лишенных вреда и опасности гибели, так как в них нет [ничего] постыдного; но они противопоставлены мягкости и нежности природы и враждебны ей по причине некой темной и неизбежной последовательности самой природы. [146] Следовательно, мудрый человек может их перенести и преодолеть, [147] но не может полностью не допустить их в свои чувства. Ведь α̉ναλγησία (бесчувственность) и απάθεια (безразличие) [148] должны быть осуждены и отвергнуты по мнению не только моему, но и весьма мудрых людей из того же портика, [149] например Панэтия, [150] серьезного и ученого мужа. (11) Однако почему же против своей воли вынужден издавать стоны философ-стоик, тот, о котором говорят, что ничто не в состоянии принудить его [к какому-то действию]? Мудрый человек действительно ни к чему не может быть принужден, когда есть возможность обращения к разуму, но когда природа оказывает давление, разум, данный природой, также подвергается принуждению. Исследуй, если угодно, почему против своей воли [человек] закрывает глаза, когда чья-то рука внезапно начинает резко двигаться у него перед глазами, почему, когда на небе сверкает молния, он невольно отводит и голову и глаза при вспышке света, почему едва заметно вздрагивает при более сильном, [чем обычно], раскате грома, почему сотрясается при чихании, почему ему жарко от палящего солнца или холодно в сильный мороз. (12) Дело в том, что этим и многим другим управляют не воля, не суждение, и не разум, но законы природы и необходимость.

(13) Твердость, однако, состоит не в том, чтобы бороться с природой как с чудовищем и превзойти ее меру или оцепенением души, или жестокостью, или же достойным жалости неизбежным упражнением в перенесении боли. Именно таков был, как мы узнали, некий свирепый гладиатор в играх Цезаря, [151] который, когда врач вскрывал его раны, имел обыкновение смеяться. Однако же истинным и подлинным мужеством является то, что предки наши называли знанием обстоятельств терпимых и непереносимых. (14) Благодаря этому становится ясно, что существуют некоторые непереносимые вещи, от исполнения или принятия на себя каковых храбрые люди склонны уклоняться“.

(15) Когда Тавр это проговорил и, как казалось, был готов сказать по этому вопросу еще многое, мы дошли до повозок и сели в них.

Глава 6

О загадке

(1) То, что греки называют aenigmata (загадки), [152] некоторые из наших древних [авторов] именовали scirpi. [153] Именно такова та, что мы недавно нашли. Клянусь Геркулесом, это загадка старинная, весьма изящная и состоит из трех стихов, написанных сенарическим размером. Мы воспроизводим ее здесь без разъяснения, чтобы читатели изострили свой ум в поисках ответа. (2) Эти три стиха таковы:

Semel minusne an bis minus sit nescio, [154]
Аn utrumque eorum; ut quondam audivi dicier,
Iovi ipsi regi noluit concedere.
(В один раз меньше или в два — того не ведаю,
Быть может, оба в нем числа; слыхал я некогда,
Он уступить не пожелал царю Юпитеру). [155]

(3) Кто не хочет долго искать, сам найдет, что это значит, во второй книге Марка Варрона „О латинском языке“, посвященной Марцеллу. [156]

Глава 7

По какой причине проконсул Гней Долабелла послал к ареопагитам женщину, обвиняемую в убийстве с помощью яда и признающую [этот факт]

(1) К Гнею Долабелле, [157] облеченному проконсульской [властью в провинции] Азия, была приведена женщина из Смирны. (2) Эта женщина лишила жизни сразу мужа и сына, тайком подав им отравы. Она признавала, что сделала это, и говорила, что имела причины так поступить, ибо этот муж и сын убили, заманив в засаду, другого сына женщины, рожденного от предыдущего мужа, — превосходного молодого человека безукоризненного поведения. Сомнений в том, что дело обстояло именно так, не было. (3) Долабелла обратился к [своему] совету. (4) Никто из совета не решился произнести суждение в столь неопределенном деле, ибо здесь налицо был и признанный [факт] отравления, в результате которого муж и сын были убиты, что, как представлялось, нельзя оставлять безнаказанным, однако и для злодеев это была достойная кара. (5) Долабелла отправил это дело в Афины к ареопагитам, как к судьям более авторитетным и опытным. [158] (6) Ареопагиты, рассмотрев дело, велели прийти обвинителю женщины и самой обвиняемой через сто лет. (7) Так не было прощено — что по закону невозможно — отравление, совершенное этой женщиной, и обвиняемая, заслуживающая прощения, не была осуждена и наказана. (8) Эта история содержится в девятой книге „Достопамятных деяний и слов“, написанной Валерием Максимом. [159]

Глава 8

Достойные упоминания примирения известных людей

(1) Публий Африканский Старший [160] и Тиберий Гракх, [161] отец Тиберия и Гая Гракхов, мужи, прославленные множеством подвигов и почетных должностей (honorum), [162] а также достойной жизнью, часто расходились во мнениях о политических делах и по этой или по какой-либо иной причине не были друзьями. (2) Эта вражда длилась уже долго; и вот однажды, когда в праздник была устроена трапеза Юпитеру [163] и сенат ради этого жертвоприношения пировал на Капитолии, случилось так, что оба этих мужа оказались рядом за одним столом. (3) Тогда, словно бессмертные боги, наблюдавшие за пиром в честь Юпитера Всеблагого Величайшего (Iovis Optimi Maximi), соединили их правые руки, они вдруг стали лучшими друзьями. И [так] была установлена не только дружба, но одновременно и родственная связь, (5) ибо Публий Сципион имел дочь на выданье, [164] и тут же, на этом же месте, он просватал ее за Тиберия Гракха, которого одобрил и выбрал тогда, когда суждение его было наиболее беспристрастно — покуда [Тиберий Гракх] являлся его врагом. [165]

(5) [Также] Эмилия Лепида [166] и Фульвия Флакка [167] — людей знатного происхождения, занимавших важнейшие должности и видное место в государстве, — разделяла длительная и обременительная ненависть. (6) Затем народ обоих избрал цензорами. [168] И когда глашатаи возвестили об этом, тотчас же там, на [Марсовом] поле, еще до конца собрания, они оба добровольно и с равным к тому желанием пожали друг другу руки и обнялись, и с того дня жили — и во время самой цензуры, и после — в полном согласии и доверии, как лучшие друзья. [169]

Глава 9

Что называют словами с двойным значением: и о том, что слово „honos“ (честь, почесть) также имело двойной смысл

(1) Нередко в древних текстах можно увидеть и заметить, что большое количество слов, которые в повседневной речи теперь обозначают один определенный предмет, [раньше] были нейтральными и общими [170] в такой степени, что могли обозначать и вмещать в себе две противоположенные вещи. Некоторые из этих слов хорошо известны, как-то: tempestas, [171] valetudo, [172] facinus, [173] dolus, [174] gratia, [175] industria. [176] (2) Более или менее признано и стало общим местом, что [данные слова] обладают двумя значениями и могут употребляться и в том, и в другом смысле.

[Слова] periculum, [177] а также venenum [178] и contagium [179] употреблялись не так, как сейчас — только в отрицательном смысле; можно найти много примеров такого рода. (3) Однако же совершенно уникален тот факт, что слово honos (почесть) тоже являлось нейтральным и даже употреблялось в значении malus honos (плохая почесть), обозначая несправедливость (iniuria). (4) Квинт Метелл Нумидийский [180] в речи, которую он произнес о собственном триумфе, высказался так: „В этом деле, насколько вы все вместе значительнее меня одного, настолько же вам, квириты, он нанес большую, чем мне обиду и оскорбление; и насколько честные легче принимают обиду, чем наносят другому, настолько же худшее бесчестье (peiorem honorem) перенесли вы, чем я. Ведь он хочет, чтобы я переносил несправедливость, а вы ее совершали, чтобы мне в удел осталась жалоба, а вам — порицание“. [181] (5) Итак, он сказал: „Вы перенесли худшее бесчестье (honorem peiorem), чем я“. Смысл этих слов тот же, что и выше, когда он сам сказал: „Вы перенесли большую, чем я, обиду и оскорбление“.

(6) Помимо [выяснения] значения этого слова я счел необходимым выписать указанную фразу из речи Квинта Метелла, чтобы четко определить, [182] что означает принцип Сократа: κάκιον ει̉ναι τὸ α̉δικει̃ν 'ή τὸ α̉δικει̃σθαι („Хуже поступить несправедливо, чем испытать несправедливость по отношению к себе“). [183]

Глава 10

О том, что слово „aeditumus“ (сторож храма) является латинским

(1) Aeditimus — старинное латинское слово, образованное по той же модели, что finitimus (пограничный) и legitimus (законный). (2) Однако сейчас вместо него, следуя необычному и надуманному словоупотреблению, по большей части говорят aedituus, словно [слово это] образовано от aedes tueri (охранять храмы). (3) Того, что я сказал, было достаточно для напоминания <***> [184] из-за нескольких необразованных и неукротимых полемистов, которых невозможно поставить на место, если не прибегнуть к авторитетным мнениям.

(4) Марк Варрон [185] во второй книге посвященного Марцеллу [сочинения] „О латинском языке“ полагает, что нужно говорить скорее aeditumus, чем aedituus потому, что второе слово образовано с необычной новизной, а первое сохраняет нетронутой древнюю модель словообразования. (5) Таким же образом, как мне кажется, Гай Левий [186] в „Протесилаодамии“ назвал того, чьи обязанности заключались в закрывании дверей, claustritumus (привратник), [187] без сомнения, [взяв за образец слово] aeditumus, как называют [человека], охраняющего храм. (6) <В четвертой книге> [188] Марка Туллия „Против Верреса“, [189] в лучших экземплярах, я нашел следующее: „Привратники храмов (aeditumi) и сторожа вовремя замечают“, в обычных же книгах написано aeditui. (7) У Помпония [190] есть ателлана, озаглавленная „Aeditumus“. Там имеется такой стих:

Поскольку тебе служу (арраrео) [191] и являюсь

сторожем (aeditumor) в твоем храме. [192]

(8) Тит же Лукреций в своей поэме говорит aedituentes (сторожащие храм) вместо aeditui. [193]

Глава 11

О том, что ошибаются те, кто полагают возможным совершить проступок с уверенностью и надеждой скрыть его, хотя никакую провинность невозможно скрывать постоянно; и [здесь же] речь философа Перегрина на эту тему и высказывание поэта Софокла

(1) Когда мы были в Афинах, то видели философа Перегрина, впоследствии прозванного Протеем. [194] Это был человек серьезный и положительный, жил же он в некоей хижине за городом. А поскольку мы его часто посещали, то, клянусь Геркулесом, нередко слышали, как он говорил много полезного и достойного. Среди прочего было и следующее, что мы запомнили как особенно ценное.

(2) Он говорил, что мудрый человек не станет совершать проступок, даже если боги и люди не будут знать о его прегрешении. (3) Ибо, по его мнению, не следует совершать проступок не из страха наказания или бесчестия, но из стремления к соблюдению долга чести и справедливости. [195] (4) Он полагал также, что если кто-либо не одарен достаточным умом или образованием, чтобы самостоятельно своей силой или волей удерживаться от совершения дурных поступков, то такие люди более склонны к предосудительным действиям, поскольку они считают, что подобный проступок можно скрыть, и надеются, что он останется безнаказанным благодаря сокрытию [этого деяния].

(5) Он сказал: „Если люди будут знать, что в мире невозможно ничего [196] слишком долго скрывать, то совершать проступки будут сдержаннее и осмотрительнее“. (6) Вот почему он говорил, что следует иметь на устах следующие стихи Софокла, мудрейшего из поэтов:

Не думай ничего таить; всевидящий,
Всеслышащий бог времени откроет все. [197]

(7) Другой из числа древних поэтов, имени которого мне сейчас не припомнить, говорил, что Истина — дочь Времени. [198]

Глава 12

Остроумный ответ Цицерона, которым он отвел от себя обвинения в очевидной лжи

(1) Искусство риторики состоит также и в том, чтобы признать — если нет [прямой] опасности, — проступок, изящно и остроумно обратив его в шутку, дабы, если выставлено [обвинение] в чем-либо постыдном и его невозможно отрицать, можно было бы отклонить его шутливым ответом и сделать это обстоятельство достойным скорее смеха, чем порицания. Именно так, как передают, поступил Цицерон, отразив изящным и тонким ответом то, что не мог отрицать.

(2) Дело в том, что, пожелав купить дом на Палатине, но не имея на это денег, он тайно получил заем в два миллиона сестерциев от Публия Суллы, который находился тогда под судом. [199] (3) Еще прежде покупки это обстоятельство стало известно многим, и [Цицерона] стали осуждать за то, что ради приобретения дома он взял деньги у подследственного. (4) Тогда Цицерон, взволнованный неожиданным упреком, стал отрицать и факт получения денег, и даже свое намерение купить дом. Он добавил: „Пусть будет правдой, что я взял деньги, если приобрету дом“. Однако же, когда затем он купил дом и этот его обман недруги в сенате стали ставить ему в упрек, он засмеялся и сказал сквозь смех: „Вы — люди, лишенные здравого смысла (α̉κοινονόητοι), раз не знаете, что мудрому и осторожному отцу семейства свойственно отрицать собственное намерение что-либо купить, остерегаясь конкурентов“.

Глава 13

Что означает выражение „intra Kalendas“ — „до Календ“, „в Календы“ или же и то и другое; и здесь же — как понимать встречающиеся в одной из речей Марка Туллия выражения intra осеаnum и intra montem Taurum, а также в одном из писем intra modum

(1) Когда я в Риме получил от консулов назначение на должность экстраординарного судьи [200] и мне было приказано вынести приговор inrra Kalendas, я осведомился у ученого человека Сульпиция Аполлинария, [201] обозначаются ли этими словами — intra Kalendas — сами календы. [202] Я ему также сказал, что назначен судьей и что календы были мне указаны как срок, в течение которого я должен вынести приговор. (2) [Аполлинарий же со своей стороны] сказал: „Почему ты предпочитаешь спрашивать об этом меня, а не кого-либо из тех опытных и ученых правоведов, которых вы обыкновенно приглашаете на совет, намереваясь принять решение правового характера?“ (3) Я ему тогда ответил так: „Если бы речь шла об изучении древних и общепринятых, или противоречивых и двусмысленных, или же новых и только устанавливаемых правовых норм, я, конечно, пошел бы справиться у тех, о ком ты говоришь. (4) Но когда нужно прояснить вопрос об употреблении и значении латинских слов, я был бы совершенно неловок и слеп душой, если бы, имея возможность обратиться к тебе, пошел к кому-либо другому“. (5) „Итак, слушай, — сказал он, — что я думаю о значении этого слова, но с тем условием, чтобы ты принял решение не в соответствии с тем, что я буду говорить о его исходном смысле, но на основании того, как, согласно твоим наблюдениям, понимают это выражение все или большинство. Ведь от достаточно длительного употребления меняются не только истинные и собственные значения слов, но и предписания самих законов стираются из памяти с [всеобщего] молчаливого согласия“.

(6) Затем он рассуждал в моем присутствии, а также многих других примерно следующим образом: „Поскольку срок определен так, что судья должен вынести приговор intra Kalendas, у всех уже сложилось мнение, что, согласно закону, судья, без сомнения, должен вынести приговор до Календ. [203] Я вижу, что [в итоге] предметом спора является только то, о чем ты спрашиваешь: может ли также судья в соответствии с законом вынести приговор в сами Календы? (7) Но само слово, несомненно, образовано и употребляется так, что, когда говорят intra Kalendas, не следует иметь в виду какой-либо иной день, кроме Календ. Дело в том, что эти три слова — intra (внутри, в пределах), citra (по эту сторону), ultra (по ту сторону, вне), обозначающие четкие пределы мест, — были у древних авторов сведены до одного слога — in, cis, uls. (8) Затем, поскольку из-за редуцированной и ослабленной артикуляции эти слова произносились не вполне четко, ко всем ним был добавлен один и тот же слог, и в результате то, что [раньше] говорилось как cis Tiberim (по эту сторону Тибра) и uls Tiberim (по ту сторону Тибра), начали говорить как citra Tiberim и ultra Tiberim. Точно так же, благодаря присоединению того же слога, in превратилось в infra. (9) Итак, все эти слова словно соседствуют и соединяются общими границами: intra oppidum (внутри города); ultra oppidum (за пределами города); citra oppidum (у границ города); из этих слов intra, как я уже сказал, обозначает in. (10) Дело в том, что тот, кто говорит intra oppidum (внутри города), intra cubiculum (в комнате), intra ferias (во время праздников), — говорит то же самое, что in oppido, in cubiculo, in fenis. (11) Следовательно, [выражение] intra Kalendas означает не ante Kalendas (до Календ), но in Kalendas (во время Календ), то есть тот самый день, когда наступают Календы. (12) Итак, если следовать смыслу самого слова, то получивший приказ вынести обвинение intra Kalendas и не сделавший это в [сами] Календы, поступит вопреки приказанию; (13) ведь если он вынесет обвинение раньше, то получится, что он сделал это не intra [Kalendas] (во время Календ), но citra [Kalendas] (до Календ). (14) Я не знаю, каким образом повсеместно распространилось крайне нелепое представление, что intra Kalendas, похоже, означает citra Kalendas, или же ante Kalendas (ведь разница [между этими выражениями] невелика). (15) Более того, еще возникает сомнение, можно ли выносить приговор в Календы, когда необходимо вынести приговор ни ultra (после), ни citra (до) Календ, но в промежуток между этими [временными границами], то есть intra Kalendas (в пределах Календ). (16) Однако, конечно же, привычка, которая господствует во всех делах, а более всего в словесности, победила [и при употреблении этого выражения]“.

(17) Когда Аполлинарий изложил все это ясно и со знанием дела, я сказал ему следующее: „Прежде чем отправиться к тебе, я сам имел удовольствие изучить и исследовать, каким образом наши древние [авторы] употребляли то слово, о котором сейчас идет речь, и нашли мы у Туллия, что в третьей речи против Верреса он написал так: „Нет в пределах океана (intra oceanum) такого места, столь дальнего и потаенного, куда не проникли бы за это время произвол и несправедливость наших людей“. [204] (18) Он говорит intra oceanum вопреки твоему объяснению, ибо он не хочет, как я думаю, сказать in осеаnо (в океане). Ибо он указывает на то, что океаном окружены все земли, до которых могут добраться наши люди. Ведь [Марк Туллий] сказал, что эти земли расположены „по эту сторону океана“ (citra oceanum), а не „в океане“ (in осеаnо). Ведь нельзя же, в самом деле, думать, что он [так] обозначил некие острова, сказав, что они находятся в пределах водной глади“.

(19) Тогда Сульпиций Аполлинарий, улыбаясь, сказал: „Клянусь Геркулесом, ты не без остроумия и не без ловкости противопоставил мне это высказывание Туллия; однако же Цицерон сказал „в пределах океана“ (intra oceanum), а не так, как ты понимаешь — „по эту сторону океана“ (citra oceanum). (20) Ибо что могут обозначать слова citra oceanum, когда океан со всех сторон окружает землю? Ведь то, что находится citra (по эту сторону), расположено extra (вне). Но если бы океан был только в одной части [земного] круга, тогда та часть земли, что находится возле этого места, могла бы быть названа citra oceanum (по эту сторону океана) или ante oceanum (перед океаном). Однако поскольку [океан] окружает все земли повсюду и со всех сторон, ничего нет по эту сторону (citra), но ввиду того что все земли окружены круговоротом его волн, словно валом, в центре находится все, что заключено в пределах его берегов (intra ripas). Точно так же, клянусь Геркулесом, солнце обращается не по эту сторону неба (citra caelum), но в небе и в пределах неба (in caelo et intra caelum)“.

(21) Все это Аполлинарий, на наш взгляд, изложил со знанием дела и остроумно. Но позже в книге писем Марка Туллия к Сервию Сульпицию мы нашли выражение intra modum, употребленное наподобие того, как говорят intra Kalendas, желая сказать citra Kalendas (до Календ). (22) Вот текст Цицерона, который я записал: „Однако же ввиду того, что я постарался уклониться от оскорбления человека, который, по-видимому, полагал, что я не думаю о государстве, коль скоро постоянно молчу, я буду делать это умеренно (modice) или даже в пределах, заданных мерой (intra modum), так, чтобы услужить и его желаниям, и моим устремлениям“. [205] (23) Он сказал: „Я буду делать это умеренно“ (modice), то есть равно и соразмерно мере. (24) А затем, как будто ему это не понравилось и он захотел внести исправление, [Цицерон] добавил: „или даже в пределах, заданных мерой“ (intra modum), желая таким образом сказать, что собирается, как кажется, сделать меньше, чем он сделал бы, действуя умеренно (modice), то есть [ориентируясь] не на саму меру, а на то, что немного не достигает меры и в рамках меры.

(25) Также в речи, которую он написал в защиту Сестия, [Цицерон] сказал: intra montem Таurum, что означает не „в горах Тавра“, но „вплоть до гор, включая и сами горы“. (26) Вот слова Цицерона из той речи, о которой я сказал: „Предки наши повелели Антиоху Великому, [206] побежденному ими в великой войне на суше и на море, царствовать в пределах гор Тавра (intra montem Tauro); Азию же, которую они отняли у него, передали Атталу, чтобы он царствовал в ней“. [207] (27) [Цицерон] сказал: „повелели царствовать в пределах Тавра“, а это все же не то же самое, что сказать intra cubiculum (в комнате), если только не может показаться, что intra montem (в пределах гор) обозначает те земли, которые отделены горами Тавра как преградой. (28) Ибо подобно тому, как тот, кто находится в комнате, находится не в стенах комнаты, но посреди стен, которые ее ограничивают, однако сами стены также находятся в комнате; тот, кто правит „в пределах хребта Тавр“, правит не только в горах Тавра, но и в тех областях, которые окружены горами Тавра. (29) Итак, может ли, исходя из аналогии со словоупотреблением Марка Туллия, тот, кому приказано вынести приговор intra Kalendas, в соответствии с законом сделать это и до Календ, и в сами Календы? Так не поступают не в силу некоего предпочтения нелепой привычки, но благодаря твердому соблюдению правила, поскольку все время, которое ограничивается днем Календ, правильно называть intra Kalendas.

Глава 14

Каково происхождение и значение частицы „saltem“ (по крайней мере)

(1) Мы занимались изучением, каково исходное значение частицы saltern и каково происхождение этого слова. (2) Ибо ясно, что эта частица saltern с самого начала возникла таким образом, что кажется, она не была принята к применению случайно и без достаточного основания, как были приняты некоторые дополнительные элементы речи. (3) Кроме того, кое-кто говорил, что читал в „Грамматических записках“ Публия Нигидия, [208] будто saltern образовано от si aliter (если иначе), обыкновенно употребляемого в качестве эллиптической конструкции, ибо полная форма si aliter non potest (если иначе невозможно). (4) Однако в этих „Записках“ Нигидия, хотя, склонен я думать, прочитали мы их довольно внимательно, [такого утверждения] нигде не обнаружилось.

(5) Впрочем, как кажется, эти слова — si aliter non potest — не расходятся со значением того слова, по поводу которого мы проводили изыскания. Однако чересчур изощренно заключать столь много слов в столь считанных буквах. (6) Был также еще один человек, знаток книг и словесности, которому казалось, что у слова saltern в середине выпала буква и и что раньше говорили salutem [209] вместо того, что мы теперь называем saltern. „Ибо когда мы безуспешно требуем нечто, — утверждает он, — то обыкновенно говорим, словно намереваясь просить что-то крайне необходимое, в чем совершенно не должно быть отказа, словно мы в последний раз просим о спасении, добиваться и обрести которого в высшей степени справедливо: „Пусть хоть это свершится и будет дано““. (7) Однако и это объяснение, [как и предыдущее], не лишенное изящества, все же представляется надуманным. Мы решили поэтому, что следует заниматься дальнейшими изысканиями.

Глава 15

О том, что Сизенна в книгах своей „Истории“ использовал весьма часто наречия такого типа — „cellatim“, „vellicatim“, „saltuatim“

(1) Внимательно читая „Историю“ Сизенны, [210] мы заметили в его речи наречия следующего образца: cursim (бегом), properatim (поспешно), celatim (тайно, скрытно), vellicatim (отрывочно), saltuatim (скачкообразно). (2) Из них два первых более известны и не нуждаются в примерах; прочие же употреблены в шестой книге „Истории“ так: „Он расположил своих [воинов] в засаде как можно более скрытно“. [211] И [тот же автор] в другом месте: „События, происходившие в одно лето в Азии и Греции, мы поместили в тексте в непосредственной близости, дабы не смущать дух читателей прерывистым и скачкообразным описанием (vellicatim aut saltuatim scribendo)“. [212]

Книга XIII

Глава 1

Детальное рассмотрение слов Марка Туллия из первой книги „Речей против Антония“: „…ведь, по-видимому, многое, помимо природы (naturam) и даже помимо ниспосылаемого роком (fatum), таит в себе угрозу“; и здесь же выясняется, одинаково или различно значение слов „fatum“ (судьба, рок) и „natura“ (природа)

(1) Марк Цицерон в первой книге „Речей против Антония“ [213] написал следующим образом: „И вот, желая оказать ему содействие, — ведь присутствовавшие ему содействия не оказали, — я и поспешил сюда не с тем, чтобы принести пользу (на это я не надеялся и поручиться за это не мог), но дабы я, если со мной как с человеком что-либо случится (ведь, по-видимому, многое, помимо природы и даже помимо ниспосылаемого роком, таит в себе угрозу), выступив ныне с этой речью, все же оставил государству доказательство своей неизменной преданности ему“. [214] (2) „Помимо природы (naturam), — сказал он, — и даже помимо ниспосылаемого роком (fatum)“. Хотел ли он придать словам fatum и natura один и тот же смысл и употребил два слова καθ' ε̉νὸς υ̉ποκειμένου [215] или же разделил и различил их, чтобы казалось: природа (natura) приносит одно, а рок (fatum) — другое. Именно это, считаю я, следует детально исследовать и разобрать: почему [Цицерон] сказал, что с человеком многое может случаться, помимо [того, что приносит] рок, тогда как суть, порядок и некая непреодолимая необходимость рока так устроена, что все должно заключаться [только] в нем; если, конечно, он не следовал [этому стиху] Гомера:

Или, судьбе вопреки, низойдешь ты в обитель Аида. [216]

(3) Однако не подлежит сомнению, что [Цицерон] имел в виду насильственную и внезапную смерть, которая действительно может произойти вопреки естественному ходу вещей.

(4) Но нет ни возможности, ни времени исследовать в данном сочинении, почему именно он поставил этот вид смерти вне рока. (5) Тем не менее нельзя обойти вниманием тот факт, что Вергилий рассуждал о роке так же, как Цицерон, когда в четвертой книге сказал об Элиссе, погибшей насильственной смертью:

Ибо, судьбе вопреки, погибала до срока Дидона, [217]

словно насильственная смерть не является тем, что приносит рок. (6) Цицерон же, как представляется, последовал [тем] словам Демосфена, мужа, равно одаренного мудростью и красноречием, где он высказывает почти те же мысли о природе и роке. Ибо так написано в знаменитой речи, которая называется „О венке“: „Тот, кто полагает, что рожден только для родителей, ждет естественной смерти, назначенной судьбой (τὸν τη̃ς ει̉μαρμένης καὶ τὸν αυ̉τόματον θάνατον), а тот, кто считает себя рожденным и для отечества, примет решение умереть за родину, чтобы не видеть ее в рабстве“. [218] (7) Как кажется, то, что Цицерон назвал fatum (рок) и natura (природа), Демосфен задолго до него обозначил как η̉ πεπρωμένη [219] (судьба) и ο̉ αυ̉τόματος θάνατος (естественная кончина). (8) Дело в том, что αυ̉τόματος θάνατος приходит, так сказать, и согласно природе (naturalis), и в соответствии с роком (fatalis), без какой-либо внешней принуждающей силы. [220]

Глава 2

О дружеской беседе поэтов Пакувия и Акция в городе Таренте

(1) Те, у кого был досуг и желание проводить изыскания о биографии и эпохе жизни ученых людей [221] и записывать их, сохранили следующую историю о поэтах трагиках Марке Пакувии и Луций Акции. [222] (2) „Когда Пакувий, — рассказывают они, — будучи в преклонных годах и страдая хронической болезнью, отправился из Рима в Тарент, Акций, который тогда был гораздо моложе его, по пути в Азию прибыл в этот город, завернул к Пакувию и был любезно приглашен [погостить]. Задержавшись [у Пакувия] на несколько дней, он прочел ему по его же просьбе свою трагедию „Атрей“. (3) Тогда, как говорят, Пакувий сказал ему, что написанное звучно и величественно, но все же кажется ему несколько суровым и едким. (4) „Так оно и есть, — сказал [в ответ] Акций, — однако это меня не очень печалит, ибо, как я надеюсь, лучшим будет то, что я напишу потом. (5) Ведь, как говорят, то, что происходит с плодами, случается и с талантом. Те, что рождаются жесткими и горькими, затем становятся спелыми и сладкими; те же, что рождаются сразу перезрелыми, мягкими и водянистыми, со временем не созревают, а загнивают. (6) Стало быть, очевидно необходимо, чтобы в моем таланте оставалось то, что смягчают дни и годы““.

Глава 3

Имеют ли слова „necessitas“ (необходимость, неизбежность) и „necessitudo“ (необходимость, неизбежность) различный смысл

(1) Поистине, достойно насмешки и потехи, когда множество грамматиков решительно утверждают, что necessitas и necessitudo сильно различаются по смыслу, ибо necessitas означает некую довлеющую и принуждающую силу, [тогда как] necessitudo говорит об определенном законе и узах священного союза [223] и имеет только это значение. (2) Подобно тому как нет никакой разницы, скажешь ли ты suavitudo или suavitas (приятность, привлекательность), sanctitudo или sanctitas (святость), acerbitudo или acerbitas (терпкость, горечь), acritudo, или, как Акций [224] написал в „Неоптолеме“, acritas (острота, сила), точно так же нельзя привести ни одного довода в пользу того, чтобы разделять по значению necessitudo и necessitas. (3) Итак, в книгах древних можно заметить, что necessitudo, как правило, говорили о том, что necessum est (необходимо). (4) Однако necessitas, по правде говоря, не часто употребляется в смысле прав и обязанностей [взаимного] уважения и родства, хотя те, кто связаны этими самыми узами свойства и дружбы, называются nеcessarii. [225] (5) Впрочем, в речи Гая Цезаря, которую он произнес в защиту закона Плавция, я обнаружил necessitas, употребленное вместо necessitudo, то есть [в значении] закона родства. Слова эти таковы: „Мне кажется, что ради нашего родства (pro nostra necessitate) я не пренебрег ни трудом, ни старанием, ни трудолюбием“. [226]

(6) Я составил заметки по поводу отсутствия разницы между данными двумя словами, так как случайно заинтересовался этим вопросом, когда читал четвертую книгу „Истории“ древнего писателя Семпрония Азеллиона. [227] Там о Публии Африканском, сына Павла, [228] было написано так: „Ибо он слышал, как его отец Луций Эмилий Павел говорил, что хороший полководец не будет сражаться в открытом бою, если только не возникла крайняя необходимость (necessitudo) или не представился очень удобный случай“. [229]

Глава 4

Записанное <***> об Александре <***> [230]

(1) Во многих сочинениях о деяниях Александра, а недавно и в книге Марка Варрона, которая называется „Орест, или О сумасшествии“, [231] мы читали, сколь изящно Олимпиада, жена Филиппа, ответила в письме своему сыну Александру.

(2) Дело в том, что он написал матери следующим образом: „Царь Александр, сын Юпитера Аммона, приветствует свою мать Олимпиаду“. [232] Олимпиада же ответила ему так: „Прошу тебя, сын мой, успокойся и не обвиняй и не очерняй меня перед Юноной; она со своей стороны сурово меня накажет, если ты в своих письмах изобразишь меня ее соперницей“. (3) Очевидно, что эта обходительность умной и деликатной женщины по отношению к высокомерному сыну тактично и ненавязчиво показала ему, что следует отказаться от тщеславной идеи, каковой тот увлекся вследствие оглушительных побед, похвал льстецов и невероятно удачного хода дел, — идеи, будто он приходится сыном Юпитеру.

Глава 5

О философах Аристотеле, Теофрасте и Евдеме; а также об образцовой сдержанности Аристотеля в момент выбора своего преемника по школе

(1) Философ Аристотель в возрасте примерно шестидесяти двух лет был уже болен и немощен телом и имел слабую надежду на [длительную] жизнь. (2) Тогда вся когорта его учеников пришла к нему с просьбой и мольбой, чтобы он сам назначил себе преемника, с которым, после его кончины, они бы могли затем общаться для приобретения и совершенствования познаний в тех дисциплинах, коим уже были благодаря ему научены. (3) Тогда в его школе было много хороших [учеников], но особенно выдающимися были двое — Теофраст [233] и Евдем. [234] Они превосходили прочих умом и ученостью; первый был с острова Лесбос, а Евдем — с Родоса. (4) Аристотель ответил, что сделает то, что они хотят, когда сочтет, что пришло время.

(5) Немного погодя, когда у него вновь присутствовали те, кто [уже] обращались к нему с просьбой о назначении руководителя школы, [Аристотель] сказал, что вино, которое он тогда пил, не годится при его состоянии здоровья, так как оно нездоровое и едкое, а потому необходимо поискать чужеземное: какое-нибудь родосское или лесбосское. (6) Он попросил, чтобы они позаботились достать ему и то и другое, а пить он пообещал то, которое ему больше поможет. (7) Они отправляются, ищут, находят, приносят. (8) Тогда Аристотель попросил родосское вино, попробовал и сказал: „Клянусь Геркулесом, крепкое вино и приятное“. Затем он попросил лесбосское. (9) Когда же он его попробовал, то сказал, что оба вина весьма хороши, но η̉δίων ο̉ Λεσβίος (лесбосское более приятно). (10) Когда он это произнес, ни у кого не возникло сомнения, что одновременно и остроумно и скромно этими словами он выбрал своего преемника, а не вино. (11) С Лесбоса происходил Теофраст — человек, чрезвычайно приятный и в обращении, и в жизни. (12) Итак, вскоре после того как Аристотель ушел из жизни, все перешли к Теофрасту.

Глава 6

Как называли древние латины то, что греки называют προσωδίαι (ударения); а также о том, что ни древние римляне, ни [жители] Аттики не употребляли слово „barbarismus“ (варваризм)

(1) То, что греки называют προσωδίαι („просодии“), древние ученые называли либо notae vocum (метками звуков), либо moderamenta (средствами регулировки), [235] либо ассеntiunculae (легкими ударениями), [236] либо voculationes (модуляциями). [237] (2) А что касается того, кого мы называем говорящим по-варварски (barbare), то [в старину] этот порок речи называли не варварским (barbarus), а деревенским (rusticus), и говорящих с этим недостатком обыкновенно именовали разговаривающими по-деревенски (rustice). (3) Публий Нигидий [238] в своих „Грамматических записках“ говорит: „Если придыхания используются неправильно, речь становится деревенской (rusticus)“. (4) Так вот, до сих пор я не обнаружил, чтобы до эпохи божественного Августа кто-либо из тех, кто говорил чисто и правильно, употреблял то слово, которое обычно используют [сейчас] — barbarismus (варваризм). [239]

Глава 7

О том, что Гомер в своих поэмах и Геродот в „Истории“ высказали различные мнения о природе львов

(1) Геродот в третьей книге „Истории“ написал, что львицы только один раз в жизни рожают и во время этих единственных родов никогда не приносят более одного детеныша.

(2) Слова из этой книги таковы: „Львица рожает только один раз в жизни сильного и смелого детеныша, ибо при родах вместе с ним выбрасывает также и матку“. [240] (3) Гомер же говорит, что львы — ведь и к самкам он также применяет категорию мужского рода, который грамматики называют ε̉πίκοινον (общим), — рождают и воспитывают нескольких котят. (4) Вот стихи, в которых он ясно это показывает:

Грозен стоял, как становится лев пред своими детями,
Если ему, малосильных ведущему, в мрачной дубраве,
Встретятся ловчие. [241]

(5) И в другом месте он говорит о том же:

Часто и тяжко стенал он, подобно как лев густобрадый,
Ежели скимнов его из глубокого леса похитит
Ланей ловец: возвратяся он поздно, по детям тоскует;
Бродит из дебри в дебрь и следов похитителя ищет. [242]

(6) Поскольку это разночтение и различие мнений между известнейшим из поэтов и самым прославленным из историков нас обеспокоило, нам показалось правильным обратиться к трактату философа Аристотеля „О животных“, составленному с величайшей точностью. То, что мы найдем у него по данному вопросу, мы поместим в этих [наших] записках вместе с текстом самого Аристотеля. [243]

Глава 8

О том, что поэт Афраний точно и изящно сказал, что Мудрость является дочерью Опыта и Памяти

(1) Отменно и совершенно справедливо поэт Афраний [244] выразился по поводу возникновения и обретения мудрости, когда сказал, что она является дочерью Опыта и Памяти.

(2) Ведь этим определением он показывает, что тому, кто хочет быть мудрым в делах человеческих, потребны не одни только книги или риторические и диалектические науки. Помимо этого необходимо, чтобы [стремящийся к мудрости] непосредственно приобщался к познанию окружающей действительности, приобретал навыки и опыт, а также твердо запоминал все действия и события, был рассудительным и принимал решения, исходя из того, чему может научить сама жизнь, а не только на основании тех вещей, о которых столько трезвонили книги и преподаватели, предлагая, словно в мимическом представлении или в сновидении, пустопорожние словеса и понятия. (3) У Афрания в тогате под названием „Кресло“ (Sella) есть стихи: [245]

Опыт меня породил, мать Память меня родила.
Софией (Sophia) зовут меня граи, [246]
а Мудростью (Sapientia) — вы. [247]

(4) Есть также стих Пакувия, [248] [содержащий] почти ту же мысль. Философ Македон, [249] добропорядочный человек и мой знакомый, считал, что его следует начертать на дверях всех храмов:

Я ненавижу людей, которые горазды не трудиться,
но философствовать в речах. [250]

(5) Ибо он говорил, что не может быть ничего более недостойного и несносного, чем то, что люди, ленивые и нерадивые, завесившись бородой и плащом, плоды нравственной философии обращают в игру языка и словесные уловки и весьма красноречиво изобличают язвы общества, а сами раздулись от пороков, словно от подкожной водянки.

Глава 9

О том, что Туллий Тирон писал в своих заметках о названиях звезд Suculae и Hyades [251]

(1) Туллий Тирон, [252] воспитанник и вольноотпущенник Марка Цицерона, был также его помощником в литературных занятиях. (2) Он написал много книг о словоупотреблении и правилах латинского языка, а также по разным общим вопросам. (3) Среди них наиболее важными представляются те, что он назвал греческим словом Πανδέκτα (Пандекты), поскольку они содержат всякого рода факты и учения. [253] (4) По поводу тех звезд, которые называются Suculae („свинюшки“), там написано следующее: „Древние римляне настолько плохо знали греческие буквы и были до того несведущи в греческом языке, что звезды, находящиеся в голове [созвездия] быка, каковые греки именуют Ύάδες, были ими из-за этого названы Suculae, будто это латинское слово является переводом слова греческого, ибо то, что по-гречески 'ύες (свиньи), по-латински sues (свиньи). Однако Ύάδες, - говорит он, — образованы ου̉κ α̉πό τω̃ν υ̉ω̃ν („не от свиней“), как об этом думают наши невежды. Слово это образовано от [греческого] 'ύειν (посылать дождь), ибо тогда, когда эти звезды поднимаются и уходят за горизонт, наступает сырая погода и проливные дожди.

А для обозначения дождливой погоды греки употребляют [глагол] 'ύειν“. [254]

(5) Так [рассуждает] Тирон в „Пандектах“. Однако же наши предки не настолько были неотесанны и грубы, чтобы называть созвездие Гиад Suculae по той причине, что 'ύες (свиньи) передаются по-латински как sues. Так происходит потому, что мы говорим super в тех случаях, когда по-гречески говорят υ̉πέρ (над, выше), что [у греков] 'ύπτιος, у нас supinus (обращенный вверх); что у них υ̉φορβός, у нас subulcus (свинопас); что [у греков] 'ύπνος, у нас сначала произносилось как sypnus, [255] затем, вследствие родства греческого υ и латинского <о> [256] — somnus (сон). [257] Поэтому то, что [греки] именуют Ύάδες, у нас сперва называлось Syades, потом Suculae.

(6) Что касается этих звезд, они не находятся в голове быка, как говорит Тирон, — ведь именно эти звезды и составляют голову быка, [258] — но они так помещены и расставлены в круге, который называется зодиак, что в их расположении усматривается сходство с очертаниями головы быка. Равным образом прочие телесные члены и целостный облик быка образованы и в своем роде прорисованы фигурным расположением и линиями тех звезд, что греки называют Πλειάδαι (Плеяды), а мы — Vergiliae (Вергилии).

Глава 10

Какую этимологию предлагает для слова „soror“ (сестра) Антистий Аабеон и какую для слова „frater“ (брат) Публий Нигидий

(1) Антистий Лабеон, [259] конечно, занимался в основном изучением гражданского права и давал официальное заключение обращающимся по правовым вопросам. <Однако> [260] и в других дисциплинах он не был несведущ: глубоко проник в [вопросы] грамматики, диалектики, древней и древнейшей литературы, основательно изучил [проблемы] происхождения латинских слов и их значения, используя эти знания в основном для распутывания многочисленных правовых уловок. (2) После его смерти были изданы книги, которые так и назывались — „Посмертные“ (Libri posteriores); из них три идущие одна за другой — тридцать восьмая, тридцать девятая и сороковая — содержат в себе исчерпывающие сведения, способствующие истолкованию и объяснению [трудностей] латинского языка. (3) Кроме того, в книгах, которые он назвал „[Комментариями] к преторскому эдикту“, Лабеон поместил множество замечаний, одновременно изящных и остроумных. Так, например, мы читаем в четвертой книге „[Комментариев] к эдикту“ следующее: „Soror (сестра), — говорит он, — именуется так потому, что она рождена как бы seorsum (отдельно), обособляется от дома, в котором родилась, и переходит в другую семью“. [261]

(4) Что же касается слова frater (брат), то Публий Нигидий, [262] человек весьма ученый, предлагает для него не менее тонкую и убедительную этимологию (ε̉τύμω). Он говорит, что слово frater (брат) произносят, словно [желая] сказать fere alter (почти другой). [263]

Глава 11

Какое количество приглашенных Марк Варрон считал правильным и подобающим, а также о второй перемене блюд (de mensis secundis) и о десертах

(1) У Марка Варрона [264] среди менипповых сатир есть изящнейшая книга под названием „Не знаешь, что принесет вечер“, где он рассуждает о должном количестве приглашенных на пир, а также об организации и подготовке самого пира. (2) Он говорит, что количество приглашенных на пир должно начинаться с числа Граций [265] и доходить до числа Муз, [266] чтобы всякий раз, когда количество приглашенных минимально, число их было не меньше трех, а тогда, когда [число приглашенных] больше, — чтобы числом их было не более девяти. [267] (3) „Ведь, — сказал он, — их не должно быть много, ибо толпа часто бывает неспокойна: так, в Риме [приглашенные] стоят, в Афинах — сидят, но нигде не возлежат“. А сам пир, как говорит Варрон, состоит из четырех элементов и тогда совершенен во всех своих проявлениях, когда приглашены приятные люди, [268] когда место выбрано со вкусом, когда время рассчитано удачно, когда пиршественное убранство (apparatus) подобрано должным образом. [269] „Не нужно, — говорит он, — приглашать ни слишком говорливых гостей, ни молчунов, ибо красноречие уместно на форуме и в суде, а молчание — не на пиру, а в спальне“. (4) Речи в этот момент, как он полагает, не должны касаться тем, вызывающих тревогу и беспокойство, но приятных и привлекательных, обладающих вследствие известной соблазнительности и удовольствия полезностью, благодаря чему ум наш становится тоньше и изящнее. (5) „Ведь это, конечно, произойдет, — говорит он, — если мы будем [на пиру] вести беседы о вещах, имеющих отношение к повседневной жизни, о которых на форуме и во время обычных занятий говорить недосуг. Что же касается хозяина пира, то ему, — продолжает он, — подобает не столько блистать роскошью, сколько не выглядеть неряшливо“, а также: „Во время пира следует читать не все [подряд], но, по возможности, то, что одновременно и βιωφελη̃ („полезно для жизни“), и приятно“. [270]

(6) Он дал также рекомендации относительно того, какого рода должна быть вторая перемена блюд. Итак, он использует такие слова: „Особенно сладки, — говорит он, — те десерты (bellaria), которые сладкими не являются; ведь печенье с пищеварением (ττέμμασιν сит πέψει) дурно сочетаются“. [271]

(7) А относительно того, что Варрон в этом месте говорит bellaria, [272] то, чтобы никто не запнулся на этом слове — оно означает любой вид блюд второй перемены, — ибо то, что греки называли πέμματα или τραγήματα (десерты, лакомства), наши древние [авторы] именовали bellaria. В древних комедиях можно найти, что и хорошие вина назывались этим именем и упоминались как Liberi bellaria (десерты Либера). [273]

Глава 12

О том. что народные трибуны имеют право ареста, но не имеют [права] вызова в суд (vocatio)

(1) В одном из писем Атея Капитона [274] мы прочитали, что Антистий Лабеон [275] знал лучше кого бы то ни было законы и обычаи римского народа, а также, что он был весьма сведущ в области гражданского права. (2) „Однако, — писал [Капитан], - излишняя и неразумная свобода настолько его беспокоила, что, когда божественный Август был уже принцепсом и руководил государством, он все же ни в чем не видел основательности и весомости, кроме тех положений, о которых прочел, будто они были одобрены и узаконены в римскую старину“. [276] (3) Далее он рассказывает, что тот же Лабеон ответил, когда был вызван народными трибунами [277] в суд через посыльного. (4) „Когда народные трибуны вследствие поступившей к ним жалобы на него от одной женщины послали за ним <в> Геллиан, [278] дабы он пришел и выступил ответчиком, он велел рассыльному вернуться и сказать трибунам, что они не имеют права вызывать в суд (ius vocandi) ни его, ни кого-либо другого, ибо, согласно обычаям предков, народные трибуны имеют право ареста, но не имеют права вызова в суд. Следовательно, они могут прийти и приказать его арестовать, но они не имеют права вызывать отсутствующего [в суд]“.

(5) После того как мы прочитали это в указанном письме Капитона, то же самое, но изложенное более подробно, мы обнаружили у Марка Варрона [279] в двадцать первой книге „Дел человеческих“. Непосредственные слова Марка Варрона по этому вопросу мы приводим ниже: (6) „Среди магистратов, — говорит он, — одни обладают правом вызова в суд (vocatio), другие — правом ареста (prensio), третьи — ни тем, ни другим. Так, правом вызова в суд обладают консулы и прочие, обладающие империем; правом ареста — народные трибуны и остальные, у кого есть рассыльный, а не имеют права вызова в суд и ареста квесторы и прочие, не имеющие ни ликтора, ни рассыльного. Те, кто имеют право вызова в суд, имеют также право ареста, задержания, помещения [под стражу], и все это как в случае присутствия тех, кого следует вызывать, так и тогда, когда их приказано привести. Народные трибуны не имеют права никого вызывать в суд, однако многие из них, будучи несведущими, пользовались этим правом так, словно обладали им; ведь некоторые приказывали вызывать на форум не только частных лиц, но и консула. Я, будучи триумвиром, [280] был вызван в суд народным трибуном Публием Порцием, однако я не пошел, придерживаясь лучших авторитетов и [норм] права. И точно так же, когда я был трибуном, [281] я никого не приказывал вызывать в суд и не требовал подчинения [приказу] от вызванного коллегой в суд против его воли“. [282]

(7) Я, впрочем, по поводу сообщения Марка Варрона думаю, что напрасно Лабеон был так убежден в том, что, согласно закону, частному лицу нет необходимости являться в суд, будучи вызванным трибуном. (8) Какой же, помилуйте, смысл в нежелании следовать за вызывающими тебя в суд [магистратами], когда они, как известно, обладают правом ареста? Ибо тот, кто имеет право ареста, имеет также право заключить под стражу. (9) Но когда мы зададимся вопросом, по какой причине трибуны, обладающие максимальной властью в том, что касается карательных мер, не имеют права вызова в суд, <то поймем, что происходит это> [283] потому, что народные трибуны исстари избирались, как кажется, не ради прений в суде и не для рассмотрения дел и исков к отсутствующим, но для осуществления интерцессии, [284] применение которой было необходимо, чтобы поставить преграду несправедливостям, совершающимся открыто. Потому они и были лишены права ночевать вне дома, что их личное присутствие и надзор были необходимы, чтобы воспрепятствовать насилию.

Глава 13

О том, что в „Делах человеческих“ Марка Варрона написано, что эдилы и квесторы римского народа могут быть привлечены к суду перед лицом претора частным лицом

(1) Когда, выйдя из уединения книжной и школьной среды, я оказался в самой людской гуще на форуме, помнится, в Риме многочисленные сборища общественных учителей и консультантов по римскому праву обсуждали вопрос, может ли квестор [285] римского народа быть привлечен претором [286] к суду. (2) Этот вопрос, впрочем, рассматривался не из праздного любопытства: обстоятельства сложились как раз так, что квестора нужно было вызвать в суд. (3) Многие, однако, полагали, что у претора нет права вызова в суд (ius vocationis) по отношению к квестору, ибо не подлежит сомнению, что магистрат римского народа не может быть вызван в суд, если не желает идти, а также не может быть схвачен или арестован без нанесения ущерба достоинству самой магистратуры. (4) Однако, поскольку я тогда усердно изучал книги Марка Варрона, [287] то, заметив, что это не очевидно и сомнительно, я принес двадцать первую книгу „Дел человеческих“, в которой было написано следующее: „Те магистраты, которые не имеют ни права вызова людей в суд в индивидуальном порядке, ни [права] ареста, могут быть вызваны в суд даже частным лицом. Марк Левин, курульный эдил, [288] был приведен на суд к претору [именно] частным лицом. Теперь же эти люди, окруженные казенными телохранителями, не только не могут быть арестованы, но, сверх того, разгоняют перед собой толпу“. [289]

(5) Об этом Варрон говорит в той части книги, [где речь идет] об эдилах, а выше в той же книге [290] он сообщает, что квесторы не имеют права вызова в суд и ареста. [291] (6) Итак, когда были прочтены обе части книги, все присоединились к мнению Варрона, и квестор был вызван в суд к претору.

Глава 14

О том, что такое померий (pomerium)

(1) Авгуры римского народа, [292] написавшие книги „Об ауспициях“, дали следующее определение тому, что такое померий: „Померий есть освященное авгурами место внутри территории Города, охватывающее всю его окружность позади стен [293] и определенное четкими рубежами, которое образует границу городских ауспиций“. [294] (2) Древнейший померий, определенный Ромулом, оканчивался у подножия Палатинского холма. Однако этот померий по мере роста государства несколько раз выдвигался вперед, и [так] он окружил собой многочисленные высокие холмы Рима. (3) Правом же расширения померия обладал тот, кто увеличивал [владения] римского народа за счет захваченных у врага земель.

(4) Вот почему давно уже возник вопрос, который существует и сейчас: по какой причине, когда из семи холмов Города шесть находятся внутри померия, только Авентин, не будучи ни отдаленным, ни малонаселенным, находится вне померия? Ни царь Сервий Туллий, [295] ни Сулла, [296] стремившийся достичь почетного права перемещать померий, ни впоследствии божественный Юлий, [297] который передвинул померий, не включали его внутрь освященных границ Города.

(5) Мессала [298] писал, что, судя по всему, есть несколько причин такого положения, однако из всех них сам он выделяет одну, а именно, что на этом холме Рем проводил ауспиции, необходимые ввиду предстоящего основания Города. Гадание у него оказалось безрезультатным, и в ауспициях его победил Ромул. (6) „Вот почему, — пишет [Мессала], - все те, кто перемещали померий, оставляли этот холм за его пределами словно таящий в себе зловещее предзнаменование“. [299]

(7) Однако же я не счел возможным оставить без внимания то, на что наткнулся недавно в заметках древнего грамматика Элида [300] по поводу Авентинского холма. Там было написано, что Авентин, как мы уже сказали, был сперва исключен из померия, но затем, по инициативе божественного Клавдия, снова включен в него и продолжает оставаться в пределах померия.

Глава 15

Слова из книги авгура Мессалы. которыми он объясняет, какие магистратуры являются низшими и что консул и претор являются коллегами, а также кое-что по поводу ауспииий

(1) В эдикте консулов, которым они определяют, в какой день должны состояться центуриатные комиции, [301] записано, согласно древней неизменной формуле: „Пусть никто из низших магистратов не наблюдает за небом“. (2) Итак, обычно спрашивается, какие магистратуры являются низшими. (3) По этому вопросу мне не было надобности [излагать] что бы то ни было своими словами, ибо, когда мы это писали, у нас была [под рукой] первая книга [сочинения] авгура Марка Мессалы [302] „Об ауспициях“. (4) Поэтому из этой книги мы и выписали слова самого Мессалы: „Ауспиции [303] патрициев различаются соответственно двум видам властных полномочий. Высшими считаются ауспиции консулов, преторов и цензоров. Однако все они неодинаковы и не равны по значимости, ибо цензоры [304] — не коллеги консулов или преторов, [305] а преторы являются [коллегами] консулов. Вот почему консулы и преторы не препятствуют цензорским ауспициям и не задерживают [их отправление], а цензоры не отменяют и не задерживают ауспиции консулов и преторов. Однако между собой как цензоры, так и преторы с консулами и объявляют [ауспиции] недействительными, и препятствуют их [исполнению]. Претор, хотя и является коллегой консула, по закону не может выдвигать кандидатуру претора или консула, как, по крайней мере, мы переняли от предков, да и до сей поры соблюдалось, и как ясно изложено в тринадцатой книге „Записок“ Гая Тудитана. [306] Дело в том, что претор обладает ограниченным империем (imperium minus), а консул — полным империей (imperium maius) [307] и по закону полный империй не может быть предложен в народном собрании обладателем ограниченного империя и кандидатура высшего коллеги не может быть выдвинута <низшим>. [308] Что касается нас, то в тех случаях, когда претор выбирает преторов, мы следовали авторитету древних и не присутствовали в этих комициях на ауспициях. В равной степени цензоры, консулы и преторы избираются при неодинаковых ауспициях. Ауспиции всех остальных магистратов ниже по значимости (minora). Следовательно, эти магистраты являются низшими, те — высшими. Низшие магистраты избираются трибутными комициями, [309] законные же их полномочия даются куриатным законом; [310] высшие магистраты избираются центуриатными комициями“. [311]

(5) Из всех этих слов Мессалы становится очевидным, какие магистраты являются низшими и почему они называются низшими. (6) Однако [Мессала] также объясняет, что претор является коллегой консула, поскольку избираются они оба во время одних и тех же ауспиций. (7) Высшими же [их] ауспиции называются потому, что они имеют больше веса, чем у других.

Глава 16

Еще слова того же Мессалы, где он рассуждает о том, что „ad populum loqui“ (обращаться к народу) и „сит populo agere“ (ставить предложение на голосование в народном собрании) — не одно и то же, [а также о том]. какие магистраты могут отозвать у других комиции [312]

(1) В той же книге по поводу низших магистратов Мессала [313] написал так: „Консул может отозвать и комиции и сходку (contio) у всех магистратов. Претор всегда может отозвать и комиции и сходки, организованные любыми [должностными лицами], за исключением консула. Низшие магистраты никогда не имеют возможности отзывать комиции и сходки. [314] Поэтому прав тот из них, кто созывает комиции первым, ибо нельзя говорить перед народом, разделив его надвое, и один не может отозвать собрание у другого. [315] Однако если созвать сходку, и [при этом] не выносить какого-либо вопроса на голосование народа (ne cum populo agant), то даже большое количество магистратов может одновременно проводить сходку“. [316] (2) Из этого текста Мессалы очевидна разница между обращением к народу (cum populo agere) и проведением собрания, сходки (contionem habere). (3) Дело в том, что cum populo agere означает просить народ, чтобы он своим голосованием что-либо постановил или запретил, a contionem habere — это обращение к народу без какой-либо просьбы.

Глава 17

О том. что „humanitas“ не означает того, что думают повсеместно, но те, кто говорили чисто, употребляли это слово более подобающим образом

(1) Те, кто говорили по-латински, и те, кто правильно использовали латинские слова, вкладывали в слово humanitas [317] иной смысл, чем обычно думают, что по-гречески называется φιλανθρωπία (человеколюбие) и обозначает своего рода обходительность (dexteritas) [318] и благоволение ко всем людям без различия. Однако они называли humanitas примерно то, что греки называют παιδεία, а мы именуем образованностью и просвещенностью в благих науках. Именно те, кто этого искренне хотят и к этому стремятся, и есть maxime humanissimi. Ведь из всех живых существ только человеку дано это стремление к знанию и науке, потому оно и называется humanitas.

(2) Итак, именно таким образом употребляли это слово древние, и прежде всего Марк Варрон [319] и Марк Туллий, как показывают почти все их книги. Поэтому я пока привожу один пример. (3) Итак, я цитирую слова Варрона из книги „Дел человеческих“. В начале там написано так: „Пракситель, который благодаря достижениям в искусстве известен почти всякому, хоть сколько-нибудь не чуждому образованности (paulum modo humaniori ignotus)“. [320] (4) Варрон сказал humanior не так, как это обычно говорится, о легком, доступном [в общении] и доброжелательном человеке, пусть он и не сведущ в литературе — ведь это не имеет отношения к данному высказыванию, — но как о достаточно образованном и ученом, который из книг и истории узнал, кто такой Пракситель.

Глава 18

Что означают у Марка Катона слова „inter os atque offam“

(1) У Марка Катона Цензора [321] есть речь „Об эдилах, избранных неправильно“. В этой речи есть следующие слова: „Ныне, говорят, хорошо уродились хлеба и травы. Но не слишком на это рассчитывайте. Я часто слышал, что между ртом и куском (inter os atque offam) многое может встрять; действительно, очень долог путь от колоса до куска [хлеба]“. (2) Эруций Клар, [322] который был префектом Города и дважды консулом, человек, весьма интересовавшийся нравами и сочинениями древних, написал ученейшему мужу нашего времени Сульпицию Аполлинарию [323] [письмо] с настоятельной просьбой объяснить ему, каков смысл этих слов. (3) Тогда Аполлинарий в нашем присутствии — ибо в это время я был молодым человеком и в Риме учения ради посещал его занятия — написал Клару весьма кратко, как человеку образованному, что inter os et offam („между ртом и куском“) — древняя пословица, которая имеет тот же смысл, что и следующий греческий стих-пословица:

Πολλὰ μεταξὺ πέλει κύλικος και χείλεος 'άκρου.
(Велико расстояние между бокалом и краями губ).
Глава 19

<***> [324]

(1) Есть один знаменитый шестистопный стих:

Σοφοὶ τύραννοι τω̃ν σοφω̃ν ξυνουσ'ια.
(Тираны ведь мудры, общаясь с мудрыми).

Платон утверждает в „Теэтете“, [325] что стих этот принадлежит Еврипиду. (2) По правде говоря, нас это очень удивляет; ведь мы читали эту фразу в трагедии Софокла „Аякс из Локр“, а Софокл родился раньше Еврипида.

(3) Однако еще один не менее известный стих

Γέρων γέροντα παιδαγωγήσω σ' ε̉γω
(Сам старик, буду наставлять тебя в старости),

присутствует и в трагедии Софокла, названной „Фтиотиды“, [326] и в „Вакханках“ Еврипида. [327]

(4) Мы заметили также, что у Эсхила в „Прометее-огненосце“ и у Еврипида в трагедии под названием „Ино“ есть тот же самый стих за исключением отдельных слов. У Эсхила так:

Σιγω̃ν θ' ‛όπου δει̃ καὶ λέγων τὰ καίρια.
(Молчащий, когда надо, и говорящий к месту). [328]

У Еврипида следующим образом:

Σιγα̃ν θ' ‛όπου δει̃ καὶ λέγειν ‛ίν' α̉σφαλές.
(Молчать, когда надо, и говорить, когда дело верное). [329]

А ведь Эсхил гораздо более древний автор. [330]

Глава 20

О генеалогиии и именах семейства Порциев

(1) Когда мы сидели в библиотеке дворца Тиберия [331] — я, Аполлинарий Сульпиций [332] и некоторые мои или его друзья, — нам вынесли книгу, на которой было написано: „Марка Катона Непота“. (2) Тогда возник вопрос, кто такой был Марк Катон Непот. (3) И вот один молодой человек, сколь я смог судить по его словам, не чуждый литературе, произнес: „Этого Марка Катона именуют Непотом не по когномену, но из-за того, что он приходится внуком [333] сыну Марка Катона Цензора, [334] который был отцом претора Марка Катона, [335] убившего себя мечом во время гражданской войны, в Утике. Есть книга Марка Цицерона о его жизни — „Восхваление Катона“, где Цицерон говорит, что [этот Катон] был правнуком Марка Катона Цензора. (4) Итак, отцом того, кого восхвалил Цицерон, был тот, чьи речи собраны под именем Марка Катона Непота“.

(5) Тогда Аполлинарий, в соответствии со своей манерой опровержения [чьих-либо] выводов, весьма доброжелательно и спокойно сказал: „Я хвалю тебя, сын мой, за то, что и в столь юном возрасте тебя краешком задела молва о семье Катонов, хотя ты и не знаешь, кто таков тот Катон, о котором теперь идет речь. (6) Однако у этого Катона Цензора был не один, а много внуков, рожденных не от одного отца. (7) Дело в том, что этот Марк Катон, который был и оратором и цензором, имел двух сыновей весьма разного возраста от различных матерей. (8) Ведь когда один из них был еще подростком, его мать умерла, а сам Катон, будучи тогда уже весьма пожилым, взял в жены юную девушку, дочь своего клиента Салона, которая родила ему Марка Катона Салониана. Этот когномен был дан ему от Салона, отца его матери. (9) От старшего же сына Катона, который, будучи назначен претором, [336] умер при жизни отца и который написал отличные книги по правоведению, появился на свет тот, о ком идет речь, — Марк Катон, сын Марка, внук Марка. (10) Это был достаточно сильный оратор, оставивший много речей, написанных по образцу [речей] своего деда; он был консулом вместе с Квинтом Марцием Рексом. [337] Во время своего консульства он отправился в Африку и в этой провинции скончался. (11) Однако он не был, как ты сказал, отцом Марка Катона, претора, который покончил с собой в Утике и которого восхвалил Цицерон. Из того факта, что он был внуком Катона Цензора, а тот другой — правнуком, не следует, что они отец и сын. (12) Дело в том, что этот внук, речь которого нам только что принесли, также имел одного сына, которого звали Марк Катон, [338] но не того, кто погиб в Утике. [Этот Марк Катон] был курульным эдилом и претором; он отправился в Нарбоннскую Галлию, где и умер. (13) От этого другого сына [Катона] Цензора, гораздо более юного, которого, как я сказал, назвали Салонианом, родились два сына — Луций Катон и Марк Катон. (14) Этот Марк Катон был народным трибуном и умер, домогаясь должности претора. От него родился претор Марк Катон, который покончил с собой в Утике в ходе гражданской войны. О его жизни и писал с похвалами Марк Туллий, сказав, что тот является правнуком Катона Цензора. (15) Вы, таким образом, видите, что эта часть семьи, происходящая от младшего сына Катона, отличается [от прочих] не только местом в самой генеалогии, но и хронологией. Ведь поскольку этот Салониан родился тогда, когда отец его был, как я уже сказал, очень стар, его потомки тоже были значительно моложе рожденных от его старшего брата. (16) Эту разницу в возрасте вы легко заметите в самой [этой] речи, когда ее прочтете“.

(17) Все это сказал Сульпиций Аполлинарий в нашем присутствии. Мы впоследствии узнали, что именно так, как он сказал, и обстояло дело, — когда прочитали надгробные речи и семейные летописи Порциев.

Глава 21

О том, что самыми утонченными писателями обращалось внимание более на приятность произношения звуков и слов, называемую по-гречески ευ̉φωιήα (благозвучие), чем на правила и предписания, обнаруженные грамматиками

(1) У Валерия Проба [339] спросили — а узнал я об этом от его близких знакомых, — следует ли говорить has urbes или же has urbis (эти города), hanc turrim или hanc turrem (эту башню). Он ответил: „Если ты сочиняешь стихотворную строку или строишь прозаическую фразу и тебе нужно употреблять эти слова, смотри не на эти обветшалые правила и жалкие грамматические объяснения, но спроси собственное ухо, что в таком месте подобает сказать. Что оно тебе подскажет, как раз и будет самым правильным“. (2) Тогда спрашивавший сказал: „Каким же образом ты хочешь, чтобы я спросил свое ухо?“ (3) Рассказывают, что Проб ответил так: „Точно так же как Вергилий осведомлялся у своего, когда в разных местах говорил и urbis и urbes согласно суждению и решению уха. (4) Дело в том, что в первой [книге] „Георгик“, которую я прочел в экземпляре, исправленном его собственной рукой, urbis написано через i. Слова же его из этих стихов таковы:

Urbisne [340] invisere, Caesar, terrarumque velis curam.
(Города ли увидеть, о Цезарь, ты пожелаешь
иль все пределы земли). [341]

Переставь и измени [слова], чтобы вышло urbes, и получится нечто донельзя нелепое и тяжеловесное. (5) Наоборот, в третьей книге „Энеиды“ он употребил urbes с буквой е:

Centum urbes habitant magnas.
(Сто больших городов там стоит). [342]

Измени также тут [форму слова], чтобы сказать urbis, и звук будет крайне слаб и бескровен; ведь столь различно сочетание ближайших друг к другу звуков. (6) Кроме того, тот же Вергилий сказал turrim, а не turrem (башню), и securim, а не securem (топор): [343]

Turrim in praecipiti stantem
(С краю там башня была) [344]

и

Incertam excussit cervice securim.
(Неверный топор из загривка стремится вытрясти). [345]

Эти [выражения], я думаю, отличаются большей приятностью и изящностью, чем если в обоих случаях произнести [эти слова] через е“. (7) Однако тот, кто спрашивал, человек, очевидно, необразованный и не имеющий слуха, сказал: „Я не вполне понимаю, почему ты говоришь, что одно лучше и правильнее в одном месте, а другое — в другом“. (8) Тогда Проб, немного уже волнуясь, ответил ему так: „Не трудись над тем, какое из этих двух [слов] ты должен употреблять — urbis или urbes. Ведь поскольку ты, как я вижу, из той породы [людей], что может грешить без ущерба для себя, ты ничего не потеряешь, если употребишь любую [из форм]“.

(9) Закончив разговор этими словами, Проб человека отпустил почти нелюбезно, как у него было принято по отношению к невеждам. (10) Мы же потом нашли другое слово, которое Вергилий подобным образом записал двумя способами. Ведь он в одном и том же отрывке употребил tres и tris (три) с такой тонкостью вкуса, что если сказать иначе и изменить [окончания], то даже при незначительности [музыкального] слуха можно почувствовать, что гармоничность звука хромает. (11) Вот эти стихи из десятой книги:

Tres quoque Threicios Boreae de gente suprema
Et tris, quos Idas pater et patria Ismara mittit.
(Трое фракийских бойцов, Борея дальних потомков,
Идас — отец их прислал из отчего Исмара). [346]

Tres в одной [строке], tris в другой; тщательно взвесь обе и продекламируй; ты обнаружишь, что [эти слова] лучше всего звучат каждое на своем месте. (12) Но сходную особенность [мы видим] и в другом стихе Вергилия:

Наес finis Priami fatorum.

(Таков конец судеб Приама). [347]

Измени в этой строчке hate и скажи hie finis, [348] и получится грубо и неблагозвучно, и уши отвергнут то, что ты [так] изменишь. Точно так же ты сделаешь менее приятным следующее выражение Вергилия, если изменишь его [вопреки тому, что написано]:

Quern das finem, rex magne, laborum?
(Где предел их бедам, властитель?) [349]

Дело в том, что если сказать quam das finem, то уж не знаю из-за чего, звук гласной получится и менее приятным, и более продолжительным.

(13) Энний [350] также говорит rectos cupressos, вопреки установившемуся роду этого слова, [351] в следующем стихе:

Capitibus nutantis pinos rectosque cupressos.
(Сосны, качающие головами, и прямые кипарисы). [352]

Думаю, ему показалось, что фраза звучит более твердо и энергично, если сказать rectos cupressos, а не rectas. (14) Наоборот, тот же Энний сказал в восемнадцатой книге „Анналов“ acre fulva, а не julvo (красно-желтой медью) [353] не только потому, что Гомер говорит η̉έρα βαθει̃αν („глубокий воздух“), [354] но и потому, что этот звук, как я думаю, показался ему более певучим и привлекательным.

(15) Точно так же Марку Цицерону показалось более искусным и тонким написать в пятой речи против Верреса fretu, нежели freto (проливом). [355] Он сказал „отделенная весьма узким проливом“ (perangusto fretu). Ведь произношение perangusto freto было более тяжеловесным и отдавало древностью. (16) Точно так же во второй [речи против Верреса] он воспользовался сходным мелодическим рисунком произношения и сказал manifesto peccatu, а не peccato (явной порочностью). [356] Я обнаружил, что именно так написано в нескольких, в силу своей древности наиболее достойных доверия, тироновых книгах. [357] (17) Слова же Цицерона таковы: „Никто не жил таким образом, чтобы какая-то часть его жизни была бы огражденной от величайшего позора; никто не славился столь явной порочностью (manifesto peccatu), чтобы, даже поступив бесстыдно, выглядеть еще бесстыднее в случае запирательства“. [358]

(18) Но как звук этой гласной в данном месте более изящен, так и выбор [слова] является точным и подобающим.

(19) Дело в том, что по-латински будет правильно сказать hie peccatus в смысле рессаtiо (порочность). [359] Точно так же hie incestus означает не того, кто совершил кровосмешение, а то, что совершилось, [360] и большинство древних авторов называли hie tributus (эта подать) [361] то, что мы именуем tributum. Также говорят hie allegatus (это наущение) [362] и hic arbitrates (эта воля) [363] <вместо allegatio> [364] и arbitratio; соблюдая это правило, мы и говорим arbitrate (по решению), allegatu mео (по моему наущению). (20) Таким образом, он сказал in manifesto peccatu, так же как древние говорили in manifesto incestu (в явном кровосмешении), не потому, что сказать peccato было бы не по-латински, но вследствие того, что поставленное в этом месте [слово] более изящно и нежно для уха.

(21) Так же и Лукреций, [365] приспосабливаясь к требованиям слуха, употребил слово funis (веревка, канат) в женском роде в следующих стихах:

Haut <ut> [366] opinor, enim mortalia saecula superne
Aurea de caelo demisit funis in arva.
(Вовсе, как думаю я, не цепь золотая спустила
С неба далеких высот на поля поколения смертных). [367]
Хотя можно было бы сказать более привычным способом с сохранением метра:
Aureus е caelo demisit funis in arva. [368]

(22) Цицерон поступил точно так же, назвав жриц antistitae, вместо того чтобы по грамматическому правилу [употребить] форму мужского рода antistites. Дело в том, что, хотя он обычно отвергал редкие слова древних авторов, в данном случае, наслаждаясь звучанием этого окончания, он сказал: „Жрицы Цереры и ее храма настоятельницы (antistitae)“. [369] (23) Доходило до того, что [иные писатели при выборе] некоторых [слов] следовали не правилам словесности и не речевому обиходу, но одному лишь слуху, оценивая слова по музыкальности их [звучания]. (24) „Не знаю, — сказал тот же Цицерон, когда писал о ритмичной и хорошо организованной прозе, — что за уши у тех, кто этого не чувствует, да и что в этих людях сходного с человеческим“. [370]

(25) Ведь древние грамматики давно уже особо отметили у Гомера, что хотя в одном месте он сказал κολοιοὺς τε ψηράς τε („галок или скворцов“), [371] в другом он использует не ψηρω̃ν, а ψαρω̃ν.

Τω̃ν δ' ω̉ς те ψαρω̃ν νέφος 'άρχεται η̉έ κολοιω̃ν.
(И как туча скворцов или галок испуганных мчится). [372]

[Он поступил так], следуя не общему [правилу], но в соответствии с благозвучием, подобающим каждому случаю, ибо если поставить одно на место другого, то в обоих случаях звучание сделается менее приятным.

Глава 22

Слова ритора Тита Кастриция о неподобающей одежде и обуви, адресованные юным ученикам

(1) Тит Кастриций, [373] знаток риторической науки, который был в Риме первым среди ораторов и преподавателей, человек очень авторитетный и значительный, а также весьма уважаемый божественным Адрианом за свой образ жизни и знание литературы, однажды в моем присутствии — ведь я у него учился, — увидев, что некоторые из его учеников, принадлежащих к сенаторскому сословию, одеты в праздничный день в туники [374] и лацерны [375] и обуты в галльские сандалии, сказал: „Я вообще-то предпочел бы видеть вас одетыми в тогу; если же вам это в тягость, по крайней мере, подпоясанными и в пенуле. [376] Но если подобное ваше одеяние простительно, так как многие его носят, то прогуливаться по городским улицам обутыми в сандалии, [377] вам, сенаторам римского народа, никоим образом не подобает, — не в меньшей степени, чем тому, кому Марк Туллий поставил [это] в укор как постыдный поступок“. [378]

(2) Я был свидетелем того, как Кастриций с римской прямотой и суровостью высказал это наряду с иным, подходящим к данному случаю. (3) Но многие из тех, кто его слышали, обратились с вопросом, почему он говорит „в сандалиях“ (soleati), тогда как у них на ногах gallicae, а не soleae. (4) Кастриций же ответил воистину искусно и безукоризненно. (5) Практически вся [обувь] того сорта, что покрывает лишь самую нижнюю часть пятки и подошвы, а почти все остальное [при этом] обнажено и обвязано тонкими ремешками, называется soleae, а иногда на греческий манер — crepidulae. (6) Что же касается [слова] gallicae, то, я думаю, слово это новое и вошло в употребление незадолго до эпохи Марка Цицерона, который так использовал его во второй речи против Антония: „Ты бежал в галльских сандалиях и в лацерне“. [379] (7) Я не нахожу это слово (gallicae) в таком значении ни у кого из других писателей, по крайней мере, у тех, кто имеет достаточный авторитет; но, как я уже сказал, они называли крепидами (crepidae) и крепидулами (crepidulae), сократив первый слог, тот род обуви, который греки именуют κρηπι̃δαι, а сапожники, изготовляющие такую обувь, называются крепидариями (crepidarii). (8) Семпроний Азеллион [380] в четырнадцатой книге „Деяний“ сказал: „Он попросил сапожный нож (crepidarium cultellum) у сапожника крепидария (crepidario sutore)“. [381]

Глава 23

<***> [382]

(1) Молитвы, адресованные бессмертным богам, каковые применяются в римских ритуалах, изложены в книгах жрецов римского народа и во многих древних молитвах. (2) Там записано: „[Взываю к] Луе Сатурна, [383] Салации Нептуна, [384] Горе Квирина, [385] Виритам Квирина, [386] Майе Вулкана, [387] Гериес Юноны, [388] Молес Марса [389] и Нериене Марса“. [390] (3) То из этих [имен], которое я поставил последним, многие, как я слышу, произносят с долгим первым слогом, как по-гречески говорят Νηρεΐδαι (Нереиды). Однако те, кто выражаются правильно, первый слог произносят кратким, а растягивают третий. (4) На самом деле, именительный падеж этого слова, как написано в книгах древних [авторов], Nerio, хотя Марк Варрон в менипповой сатире, которая называется „Сражение с тенью“ (Σκιομαχία), употребил в вокативе не Nerio, a Nerienes в следующих стихах:

Те Anna ас Peranna, [391] Panda [392] te lito [393] Pales [394]
Nerienes, <et> [395] Minerva, [396] Fortuna ac Ceres. [397]
(И тебе Анна и Перанна, тебе Панда, совершаю
я жертвоприношение, [и вам] Палее,
Нериена, Минерва, Фортуна и Церера).

(5) Отсюда вытекает, что именительный падеж должен быть такого же вида. Однако древние склоняли Nerio как Anio, (6) вот почему они произносили как Anienem, так и Nerienem с долгим третьим слогом. (7) Слово же это — Nerio ли, Nerienes ли — является сабинским и обозначает доблесть и смелость. (8) Так, у [рода] Клавдиев, имеющего сабинское происхождение, именем Nero назывался тот, кто отличался замечательной выдающейся храбростью. (9) Впрочем, как кажется, сабины заимствовали это слово от греков, которые именуют vevpa связующие начала членов тела, откуда мы по-латински также говорим nervi. [398] (10) Nerio, таким образом, проявляется как сила и могущество и своего рода величие Марса.

(11) Однако Плавт [399] в „Грубияне“ называет Нериену супругой Марса, вложив в уста воина следующий стих:

Марс, прибывая из чужих краев,
приветствует свою супругу Нериену. [400]

(12) По поводу этого стиха мне довелось слышать мнение достаточно известного человека о том, что Плавт весьма забавно приписал невежественному и грубому воину ложную и неслыханную идею о том, что Нериена является супругой Марса. (13) Однако тот, кто прочтет третью [книгу] „Анналов“ Гнея Геллия, [401] поймет, что [Плавт] сказал это скорее по делу, чем из желания развлечь публику. Там описана мольба Герсилии, [402] с которой она обращается в присутствии Тита Тация, [403] прося мира: „Нерия Марса (Neria Martis), молю тебя, дайте [404] мир, дабы иметь возможность насладиться счастливым законным браком, ибо по решению твоего супруга произошло так, что нас, дев, похитили, чтобы иметь детей для себя и своих родных, потомство для государства“. [405] (14) Она говорит „по решению твоего супруга“, имея в виду именно Марса; отсюда ясно, что Плавт написал это не в качестве поэтической вольности, а потому, что существовала традиция, согласно которой Nerio некоторыми объявлялась супругой Марса. (15) Следует, однако, заметить, что Геллий говорит Neria с буквой а, а не Nerio, или Nerienes. (16) Помимо Плавта и Геллия, Лициний Имбрекс, [406] древний автор комедий, в пьесе, озаглавленной „Неера“ (Naeera), писал так:

Nolo ego Neaeream te vocent, sed Nerienem,
Cum quidem Mavorti es in conubium data.
(Я не хочу, чтобы тебя называли Неерой, но Нериеной,
ибо ты также дана в супруги Марсу). [407]

(17) Особенности размера этого стиха таковы, что третий слог имени вопреки тому, что сказано выше, должен быть кратким. Насколько велико было у древних безразличие к звучанию этого [слога], хорошо известно, так что незачем тратить на это много слов. (18) Энний [408] же, напротив, в следующем стихе первой [книги] „Анналов“:

Nerienem Ma<vo>rtis [409] et Herem, [410]
(Нериену Марса и Герес), [411]

если — что бывает крайне редко — сохранил размер, сделал первый слог долгим, а третий кратким.

(19) Я полагаю, не следует также обойти вниманием то, что мы нашли в одной заметке Сервия Клавдия, [412] какова бы ни была ее достоверность, а именно: Nerio, [по его словам] было образовано как Ne то, то есть „без гнева и со спокойствием“ — для того, чтобы этим именем мы молили Марса стать мягче и спокойнее; ведь частица пе, как у греков, так по большей части и в латинском языке имеет привативное значение.

Глава 24

< * * * > [413]

(1) Марк Катон, [414] который был консулом и цензором [415] в то время, когда и государство и частные лица стали уже жить богаче, говорил, что до того как ему исполнилось семьдесят лет, стены его безыскусных и грубо выстроенных загородных домов не отделывались штукатуркой. [416] И далее он произнес следующие слова: „У меня, — сказал он, — нет ни ценных сооружений, ни сосудов, ни одежд, ни дорогого раба или рабыни. Если есть то, чем я могу воспользоваться, я пользуюсь; если нет, то обхожусь. По мне пусть каждый пользуется и наслаждается своим“. [417] Затем он добавляет: „Меня порочат тем, что я обхожусь без многого, а я их [упрекаю] в том, что они не могут обойтись [без этого]“. [418] (2) Эта чистая откровенность человека из Тускула, говорящего, что он во многом нуждается и при этом ничего не желает больше, клянусь Геркулесом, сильнее побуждает к бережливости и к перенесению скудости, чем уловки тех греков, которые заявляют, будто они философствуют, но изрекающих лишь пустые призраки слов, когда они утверждают, что ничего не имеют и тем не менее ни в чем не нуждаются и ничего не хотят, тогда как на деле они одержимы страстью и когда владеют, и когда нуждаются, и когда жаждут. [419]

Глава 25

Исследование и рассуждение о том, что такое „manubiae“; и здесь же некоторые указания о способе употребления различных слов, имеющих одинаковое значение

(1) В верхней части форума Траяна повсюду находятся позолоченные изображения коней и военных значков; снизу подписано: ex manubiis. (2) Фаворин [420] спросил однажды, прогуливаясь по территории форума и ожидая своего друга консула, разбирающего дела на трибунале, — а мы его при этом сопровождали, — итак, он спросил, что, как нам кажется, должна, собственно говоря, означать эта надпись по поводу manubiae. (3) Тогда один из тех, кто был с ним, человек, имя которого было значимо и хорошо известно благодаря его ученым изысканиям, сказал: „Ех manubiis означает „из добычи“, ибо manubiae называется добыча, захваченная в рукопашном бою“. [421] (4) „Хотя, — ответил Фаворин, — основное мое время, причем почти полностью, посвящено литературе и учениям греков, я все же не настолько несведущ в латинской словесности, которой я занимаюсь в свободное время или урывками, чтобы не знать распространенного толкования слова manubiae как „военная добыча“. Однако я хочу спросить: неужели Марк Туллий, человек весьма аккуратный в [выборе] слов, в речи „Об аграрном законе“, которую произносил в январские календы против Рулла, свел воедино бессодержательным и неизящным удвоением manubiae и praeda, если два эти слова обозначают одно и то же и ни в чем не различаются между собой?“ (5) А поскольку Фаворин обладал превосходной или даже божественной памятью, он тут же процитировал слова Марка Туллия. (6) И мы их записали: „Децемвиры продадут добычу (praedam), захваченное в бою (manubias), выпавшее по жребию (sectionem), и, наконец, сам лагерь Гнея Помпея еще в присутствии самого полководца“. [422] И ниже [в той же речи] он произнес эти два [слова] вместе, поставив их рядом: „Из добычи (ex praeda), из захваченного на войне (ex manubiis), из коронного золота (ex auro соrоnаnо)“. [423]

(7) Затем Фаворин повернулся к тому, кто объяснял manubiae как военную добычу, и сказал: „Неужели, по-твоему, в обоих местах Марк Цицерон, невпопад и не обратив внимания, употребил эти два слова, значащих, согласно тебе, одно и то же, что достойно той шутки, с помощью которой Еврипид осмеял Эсхила у Аристофана, утонченнейшего комедиографа, говоря следующее:

Эсхил достопочтенный повторяется! [424]

Тут сказано: „притек и возвратился я“.
Притек (‛ήκω) и возвратился (κατέρχομαι) —

в чем тут разница?

И верно. Кто ж соседа станет спрашивать:
Квашонку (μάκτραν) одолжи мне
и корчажину (κάρδοπον)“? [425]

(8) „Однако, — продолжал он, — никоим образом не одинаковы эти слова, как и слова μάκτρα и κάρδοπος, которые часто употребляются либо поэтами, либо ораторами, греческими и нашими, ради прославления и украшения повествования двумя и более эпитетами, означающими одно и то же.

(9) Каково же, — спросил Фаворин, — значение этого повторения и возобновления одного и того же под различными именами в случае с manubiae и praeda? Украшает ли оно, как обычно бывает, речь? Придает ли ей большую ритмичность и гармоничность? Неужели он преувеличивает ради того, чтобы усилить обвинения в преступлении? Так, в книге того же Марка Туллия, посвященной выбору обвинителя, одно и то же явление описано многими словами с силой и безжалостностью. „Если бы вся Сицилия говорила одним голосом, то сказала бы так: "Сколько золота, сколько серебра, сколько украшений было в моих городах, в моих жилищах, в моих храмах!". [426] Ведь сразу сказав про города в целом, он добавил "жилища и храмы, которые сами расположены в городах". (10) В этой же книге он еще раз [высказался] подобным образом: „Говорят, что Гай Веррес за три года разорил провинцию Сицилию, опустошил города сицилийцев, разграбил их дома и подверг расхищению их храмы“. [427] (11) Разве не кажется, что, когда он назвал провинцию Сицилию и, кроме того, добавил еще и города, то при этом имел в виду и дома, и храмы, которые упомянул позже? Также многочисленны и разнообразны у него следующие слова: разграбил (depopulatus esse), разорил (vastasse), опустошил (exinanisse), подверг расхищению (spoliasse). Разве они не имеют одно и то же значение? Естественно. Однако ввиду того, что они употреблены с ораторским благородством и с внушительным изобилием слов, то, хотя и значение у них одно и то же, и восходят они к одному понятию, создается впечатление, что их много, ибо они чаще поражают слух и душу.

(12) Такого рода украшение [речи] применял знаменитый Марк Катон, уже тогда считавшийся весьма древним автором, при формулировке одного обвинения с помощью множества суровых слов. Так, в той речи, которая называется „О десяти людях“, где Катон обвинил Терма [428] в одновременном убийстве десяти свободных граждан, он прибег к следующим словам, обозначающим одно и то же. Поскольку эти слова уже подобны сверкающим огням только-только восходящего латинского красноречия, мне приятно вспоминать (α̉πομνημονεύειν) [их]: „Ты стремишься скрыть свое нечестивое преступление еще худшим проступком; ты совершаешь убийства людей, ты устраиваешь столь ужасную резню; ты совершаешь десять убийств; ты убиваешь десять свободнорожденных, ты лишаешь жизни десять людей без рассмотрения дела, без суда, без приговора“. [429] (13) Тот же Марк Катон в начале речи, которую произнес в сенате в защиту родосцев, желая описать весьма благоприятные обстоятельства, употребил три слова с одинаковым значением. (14) Слова же эти таковы: „Я знаю, что у многих людей в обстоятельствах благоприятных, счастливых и удачных (in rebus secundis, atque prolixis, atque prosperis) поднимается дух, а также возрастают и усиливаются гордость и высокомерие“. [430] (15) Точно так же Катон в седьмой [книге] „Начал“, в речи, с которой он выступил против Сервилия Гальбы, [431] произнес множество слов, схожих по смыслу: „Многое отвращало меня от появления здесь: [432] годы, возраст, голос, силы, старость, однако, когда я думал, что речь идет о рассмотрении столь важного дела <***>“. [433]

(16) Но прежде всех у Гомера встречается изрядное нагромождение слов, [обозначающих] одно и то же и [имеющих] один смысл:

‛Έκτορα δ' ε̉κ βελέων ‛ύπαγε Ζευς 'έκ τε κονίης
'Έκ τ' α̉νδροκτασίης 'έκ θ' α‛ίματος 'έκ τε κυδοιμου̃.
(Гектора ж Зевс промыслитель от стрел удалил и от праха,
Вне пораженья поставил, и крови, и бурной тревоги). [434]

Он же в другом стихе говорит:

‛Υσμι̃ναί τε μαχαί τε φόνοι τ' α̉νδροκτασίαι τε
(Битвы, убийства, людей истребленье). [435]

(17) Дело в том, что, хотя в обоих случаях все эти многочисленные слова, стоящие друг за другом, [436] обозначают не что иное, как сражение, однако многообразный облик его изображен увлекательно и подобающе при помощи множества различных слов. (18) И у того же поэта одна мысль повторяется в двух словах с особым расчетом. Дело в том, что когда Идей вмешался в вооруженную стычку между Аяксом и Гектором, он обратился к ним со следующими повторяющимися словами:

Μηκέτι, παι̃δε φίλω, πολεμίζετε μηδὲ μάχεσθε.
(Кончите, дети любезные, кончите брань и сраженье). [437]

(19) Не должно казаться, что в этом стихе второе слово, означающее то же, что и первое, дополнительно добавлено и присоединено ради соблюдения размера. Ведь это совершенно необоснованное и ненадежное [предположение]. Но, поскольку Идей мягко и ласково порицает молодых людей, из стремления к славе пылающих непреклонностью, отвагой и жаждой битвы, он усугубляет и делает более доходчивым сознание [собственной] жестокости и вины за упрямство, повторяя дважды одно и то же разными словами; и этот двойной упрек придает увещеванию большую силу. (20) Не должно казаться бессмысленным и небрежным также и следующее повторение [слов] с одним и тем же значением:

Μνηστη̃ρες δ' 'άρα Τηλεμάχω θάνατον τε μόρον τε 'ήρτυον…
(Тою порой женихи, согласившись предать
Телемаха смерти…) [438]

Он сказал дважды одно и то же: θάνατον τε μόρον; ведь удивительным повторением [слова] „смерть“ оплакивается низость замышляемого столь жестокого и неправедного убийства. (21) Впрочем, кто же настолько тугодум, чтобы не понять, что два слова, обозначающие одно и то же:

Βάσκ' 'ίθι, ου̉λε 'Όνειρε,
(Мчися, обманчивый Сон), [439]

и

Βάσκ' 'ίθι, 'Iρι ταχει̃α,
(Мчися, Ирида крылатая), [440]

поставлены не просто так, как думают некоторые, ε̉κ παραλλήλων, [441] но служат сильным побудительным мотивом к осуществлению предписанной быстроты?

(22) Так же и знаменитые три слова Цицерона, обращенные против Луция Пизона, хоть и не нравятся тугим на ухо людям, не только достигают благозвучного изящества, но отчеканивают сразу несколькими словами фигуру и подобие лица: (23) „Наконец, — говорит он, — все лицо, представляющее собой бессловесное изъяснение разума, ввело здесь людей в заблуждение, тех, кому он был прежде неизвестен, обмануло, одурачило, провело“. [442] (24) Итак, схож ли этот оборот у того же [автора], - сказал Фаворин, — [со случаем употребления] praeda и manubiae? Разумеется, никоим образом. (25) Ведь [фраза] от прибавления manibiae не становится ни изящнее, ни сильнее, ни ритмичнее. Но совершенно ясно, что, как сказано в книгах древних авторов о делах и словах, praeda — это одно, a manubiae — совершенно другое. (26) Дело в том, что praeda называют сами захваченные предметы, a manubiae именуются деньги, вырученные от продажи квестором [443] добычи (praeda). (27) Следовательно, Марк Туллий это сказал ради усиления ненависти к децемвирам, собирающимся отобрать и присвоить и то и другое — и добычу (praeda), которая еще не была продана, и деньги, что были получены от продажи добычи.

(28) Итак, эта надпись, которую вы видите — ех manubiis, — обозначает не сами вещи из добычи, ибо [здесь] нет ничего из того, что было захвачено Траяном у врагов, но объявляет, что сделано и изготовлено это ех manubiis, то есть из захваченных денег. (29) Ибо manubiae, как я уже сказал, не военная добыча, а деньги, вырученные квестором римского народа от ее продажи. (30) Что же касается того, что я сказал per questorem (квестором), то нужно понимать, что в настоящее время речь идет о префекте эрария. Ведь забота об эрарии от квесторов была передана префектам. (31) Иногда, впрочем, можно обнаружить, что так писали некоторые довольно известные авторы, то ли по легкомыслию, то ли по небрежению ставя praeda вместо manubiae и manubiae вместо praeda, либо совершая подмену слов с помощью некой фигуры речи, что позволительно делать тем, кто поступает так со знанием дела и с опытом. (32) Однако те, кто говорят правильно и точно, как Марк Туллий в данном месте, называли [словом] manubiae деньги».

Глава 26

Слова Публия Нигидия о том, что имя Valerius должно в звательном падеже иметь ударение на первом слоге; и здесь же указания из различных текстов того же [автора], касающиеся правильного написания

(1) У Публия Нигидия, [444] человека, преуспевшего в изучении всех наук, есть следующие слова в двадцать четвертой книге «Грамматических записок». Он сказал: «Далее, как можно соблюдать ударение в именах типа Valerius, не зная, стоят ли они в вопросительном [445] или в звательном падеже? Дело в том, что при вопросе второй слог произносится более высоким тоном по сравнению с первым, затем на последнем интонация понижается; а в звательном падеже наиболее высок тон первого слога, далее же он постепенно снижается». [446]

(2) Таким вот образом предписывает говорить Нигидий. Однако если теперь кто-либо, ставя [имя] Valerius в звательный падеж, согласно предписаниям Нигидия, сделает ударение на первом слоге, он не избежит того, чтобы выставить себя смешным. (3) Более высокий тон он называет острым ударением — πρωσωδία, а то, что мы называем ударением (accentum), он именует интонацией (voculatio), вопросительным же падежом (casus interrogandi) [Нигидий] называет тот, что мы зовем родительным.

(4) Мы обратили внимание в той же книге Нигидия на следующее: «Если ты пишешь huius amici (этого друга), или huius magni (этого великого), ставь на конце одно i; если же ты пишешь hi magnei (эти великие), hi amicei (эти друзья) в именительном падеже множественного числа, тогда следует писать е перед i [447] и точно так же следует поступать в [других] подобных случаях». [448] Он же: «Если ты пишешь huius terrae (этой земли), последней буквой должно быть i; [449] если же ты пишешь huic terrae (этой земле) то на конце должно быть е». [450] Он же: «Если кто пишет mei (меня) в вопросительном падеже, как когда мы говорим mei studiosus (стремящийся ко мне), пусть пишет через одно i, а не через е, а когда mihei [451] (мне), тогда следует писать через е и i, поскольку это дательный падеж». [452] (5) Под влиянием авторитета этого ученейшего человека мы решили, что ради тех, кто заинтересован в изучении этих вещей, такие [замечания] не следует упускать.

Глава 27

О стихах Гомера и Парфения, которым Вергилий, как кажется, подражал

(1) У поэта Парфения [453] есть такая строчка:

Γλαύκω καὶ Νηρει̃ καὶ ει̉ναλίω Μελικέρτη.
(Главку, Нерею и бороздящему моря Меликерту). [454]

(2) Вергилий, желая соперничать с этим стихом, сложил подобный, изящным образом поменяв два слова:

Glauco et Panopeae et Inoo Melicertae.
(Главку и Панопее, и Меликерту, сыну Ино). [455]

(3) Но что касается стиха Гомера, [Вергилий] не создал ничего ни равного, ни подобного. Ведь [стих] Гомера представляется более простым и естественным, а у Вергилия он получился νεωτερικώτερος [456] и несколько искусственным вследствие добавления [лишних слов] ради своего рода связи:

Ταυ̃ρον δ' Άλφειω̃, ταυ̃ρον δέ Ποσεδαωνι…
(Богу Алфею тельца, тельца Посейдону…) [457]
Taurum Neptuno, taurum tibi, pucher Apollo.
(Бык — Нептуну и бык тебе, Аполлон пышнокудрый). [458]
Глава 28

О высказывании философа Панэтия из второй книги «Об обязанностях», посредством которого он призывает людей быть всегда внимательными и настороже, чтобы уберечься от несправедливости

(1) Читали мы как-то сочинение философа Панэтия [459] «Об обязанностях», вторую из трех знаменитых книг, которым Марк Туллий подражал с величайшим трудом и усердием.

(2) Наряду с прочим, приносящим благие плоды, там было сказано и о том, что, пожалуй, прежде всего должно навеки запечатлеться в сердце. (3) Следующее весьма близко к его мыслям: «Жизнь людей, которые проводят время в делах и хотят быть полезными себе и своим близким, почти ежедневно приносит частые и неожиданные затруднения и опасности. Для того чтобы их избежать и отклонить, необходимо всегда бодрствовать духом и быть в напряжении, подобно атлетам, которые зовутся панкратиастами. [460] (4) Ибо, как они, вызванные на бой, стоят, высоко подняв руки и защищая голову и лицо выставленными руками, точно стеной, и всеми членами тела, еще до того как начался бой, готовы к отражению возможных ударов, или к нанесению своих, так и человек благоразумный должен быть душой и разумом наготове против силы и разнузданности несправедливости в любом месте и в любое время, должен быть внимательным, гордым, надежно защищенным, никогда не бездействующим, никогда не отводящим взгляд, планы и размышления [свои] выставляя вперед для защиты, словно плечи и руки, против ударов судьбы, против козней несправедливых людей, чтобы в случае непредвиденных неблагоприятных обстоятельств мы не подверглись нападению, будучи неподготовленными и незащищенными». [461]

Глава 29

Что Квадригарий сказал, употребив выражение «сит multis mortalibus» (со многими смертными), а также какая и сколь значительная была бы разница, если бы он сказал «сит multis hominibus» (со многими людьми)

(1) Вот слова из тринадцатой [книги] «Анналов» Клавдия Квадригария: [462] «Когда народное собрание было распущено, Метелл [463] пришел на Капитолий со многими смертными (cum mortalibus multis); оттуда он направился домой, а весь город проводил его». [464] (2) Когда у Марка Фронтона [465] читали эту книгу, [причем именно] эти слова, чему были свидетелями мы и многие другие, одному из присутствующих, человеку не без образования, показалось, что multis mortalibus (со многими смертными) вместо hominibus multis (со многими людьми) в историческом сочинении сказано нелепо и необдуманно и слишком в поэтическом духе. Тогда Фронтон обратился к сказавшему это человеку с такими [словами]: «Итак, тебе, человеку, отличающемуся утонченным суждением о прочих вещах, [словосочетание] mortalibus multis кажется нелепым и необдуманным, и, по твоему мнению, нет никакой причины, почему муж со сдержанной и чистой, близкой к повседневной манерой речи предпочел сказать mortalibus (со смертными), а не hominibus (с людьми)? И ты считаешь, что обозначение множества было бы одинаковым, если бы он сказал cum multis hominibus (со многими людьми), а не cum multis mortalibus (со многими смертными)? (3) Что касается меня, — сказал он, — я полагаю, — если, конечно, любовь и почитание этого старинного писателя не делает мое суждение слепым, — что более, гораздо более широким, пространным и многоохватным будет обозначение собрания почти всего города [словом] mortalibus (смертных), а не hominibus (людей). (4) Дело в том, что определение „многие люди“ может быть применено и к незначительному числу людей. Что же касается [слов] „многие смертные“, то они, не знаю, каким образом и [посредством] какого невыразимого ощущения, включает в себя [людей] почти всякого рода, какой только есть в городе, [вне зависимости] от сословия, возраста и пола. Желая показать именно это, так, как было на деле — большую разношерстную толпу — Квадригарий и написал, что Квинт Метел пришел на Капитолий cum multis mortalibus (со многими смертными), куда более выразительно (ε̉μφατικώτερον), чем если бы сказал cum multis hominibus (со многими людьми)».

(5) А когда мы выслушали все эти слова Фронтона так, как и должно было быть — не только с одобрением, но и с восхищением, — он также сказал: «Все же обратите внимание, что не следует думать, будто всегда и во всех случаях надлежит говорить „многие смертные“ вместо „многие люди“, чтобы не уподобиться полностью известной греческой пословице в сатире Варрона „Мирра на фасоли“ (Тὸ ε̉πὶ τη̃ φακη̃ μύρον)». [466] (6) Я решил, что не должны быть упущены даже самые мелкие и незначительные частности этого рассуждения Фронтона, чтобы от нас не ускользнуло и не скрылось такого рода тщательное рассмотрение слов.

Глава 30

О том, что [слово] «facies» (лицо) имеет не только общеупотребительное значение

(1) Можно обратить внимание на то, что большое количество латинских слов отклоняется от исконного своего значения либо до существенно иного, либо до близкого к первоначальному [смыслу], и отклонение это возникает в силу привычки и незнания тех, кто говорит необдуманно, не изучив, каково [исконное значение] тех или иных слов. (2) Так, некоторые полагают, что fades применительно к человеку — это только рот, глаза и уши, то, что греки называют πρόσωπον (лицо), тогда как fades — это облик [человека] в целом, и мера, и строение всего тела. [467] [Само слово] образовано от facere (делать, совершать), [468] как species (зрение, взор) образовано от aspectus (взгляд), a figura (вид, внешность) οτ/ingo (формировать, лепить). (3) Так, Пакувий [469] в трагедии под названием «Омовение» (Niptra), [470] употребляет fades в значении человеческого роста:

Человек, говорит он, молодого возраста,
Вспыльчивого характера, высокого роста (facie procera). [471]

(4) Facies употребляется не только по отношению к человеческому телу, но и к чему угодно иному. Ведь вполне правильно сказать — если, конечно, к месту — facies применительно к горе, небу, морю. (5) У Саллюстия во второй книге «Истории» есть такие слова: «Сардиния выдается в Африканское море в виде человеческой ступни (facie vestigii humani), более широкой на востоке, чем на западе». [472] (6) Мне, кстати, пришло на ум, что и Плавт [473] в «Пунийце» употребил facies для обозначения тела [человека] в целом и цвета [кожи]. Стихи же Плавта таковы:

А какова на вид (facie) у них кормилица?
Да маленькая, смуглая… — Она сама! —
Красива с виду, черные глаза, лицо. —
Отчетливое дал изображение. [474]

(7) Я вспоминаю также, что, кроме того, Квадригарий [475] в одиннадцатой книге употребил facies для описания стати и вида тела в целом. [476]

Глава 31

Каков смысл [выражения] «caninum prandium» (собачья трапеза) в сатире Марка Варрона

(1) Не так давно один до нелепости тщеславный человек, сидя в книжной лавке, хвалился, что он один под небесным сводом в состоянии истолковать сатиры Марка Варрона, [477] которые одни называют киническими, другие — менипповыми. И далее он стал рассказывать некоторые не слишком сложные вещи, к отгадке которых, как он утверждал, никто не может приблизиться. (2) Тогда при мне случайно оказалась книга тех самых сатир, озаглавленная «Водная собака» (‛Υδροκύων). [478] (3) Итак, я подошел к нему ближе и сказал: «Ты, учитель, конечно, знаешь эту старую греческую пословицу: „Музыку, которую никто не слышит, никто не ценит“? [479] Поэтому я прошу тебя прочитать эти несколько стихов и объяснить мне, каков смысл пословицы, которая в них заключена». (4) Он ответил: «Прочти лучше мне сам то, что ты не понимаешь, с тем чтобы я потом это тебе объяснил». (5) «Каким же образом, — сказал я, — я могу прочесть то, что не понимаю? Ведь то, что я прочту, будет сбивчивым и неясным и спутает твое внимание».

(6) Тогда, поскольку многие другие, которые присутствовали тут же, поддержали меня и стали просить о том же, [этот человек] взял у меня старинную книгу, достойную доверия и ясно написанную. (7) Он принял ее с беспокойным и весьма мрачным выражением лица. (8) Но что мне сказать далее? Я не решаюсь, клянусь Геркулесом, требовать, чтобы мне в этом поверили. (9) Несмышленые дети в школе, получи они эту книгу, не были бы более смешными, читая ее, настолько он обрубал фразы и коверкал слова. (10) Итак, он мне вернул книгу, когда многие уже смеялись. «Видишь, — сказал он, — зрение мое расстроено и из-за постоянных, усердных трудов при свете лампы почти утрачено. Я едва могу разобрать контуры букв. Когда с глазами у меня будет лучше, снова приходи ко мне, и я тебе прочту всю эту книгу». (11) «Пусть глаза твои будут здоровы, учитель, — ответил я, — (12) однако — ив этом их состояние роли не играет — прошу тебя, скажи мне, что означает в том месте, что ты прочел, caninum prandium (собачья трапеза)?» (13) Но этот выдающийся бездельник, словно испугавшись сложности вопроса, сразу же встал и сказал, уходя: «Ты берешься за вопрос немаленький. Я такому бесплатно не учу».

(14) Слова из того самого фрагмента, где содержится пословица, таковы: «Разве ты не видишь, что у Мнесифея [480] написано о трех видах вина — темном, белом и среднем, которое называют янтарным (κίρρος), и что вино бывает молодое, выдержанное и среднее? Что темное вино производит подъем сил, белое стимулирует мочеиспускание, а среднее — пищеварение (πέψις)? Что молодое — освежает, выдержанное — согревает, а среднее является собачьей трапезой (caninum prandium)?» [481] (15) Что означает caninum prandium — эту незначительную вещь мы исследовали долго и боязливо. (16) Скромный пир, при котором не пьют вина, называют собачьим потому, что собака обходится без вина. (17) Итак, когда он назвал вино «средним», поскольку оно и не молодое и не выдержанное, а люди выражаются по большей части так, что всякое вино называют либо молодым, либо выдержанным, он обозначил то, что это вино не имеет крепости ни молодого, ни выдержанного, поскольку является «средним», и потому за вино его почитать не должно, раз оно и не освежает, и не согревает. «Освежать» у него означает то, что по-гречески выражается глаголом ψύχειν (дуть, охлаждать).

Книга XIV

Глава 1

Рассуждение философа Фаворина против тех, кого зовут халдеями, — тех, кто по сочетаниям и движению звезд и созвездий обещают предсказать судьбы людей

(1) Мы слышали как-то философа Фаворина [482] в Риме, выступавшего по-гречески с превосходной блистательной речью против тех, кто называет себя халдеями, [483] или составителями гороскопов, и открыто заявляют, что способны по движению и положению звезд предсказать будущее. (2) Не могу сказать, говорил ли он так упражнения ради и для того, чтобы продемонстрировать свой талант, или же рассуждал всерьез и обдуманно. Однако основные положения и аргументы, которыми он воспользовался, я быстро записал сразу же после того, как вышел с лекции, насколько я смог их запомнить. Они были примерно следующими. Упомянутое учение халдеев не столь древнее, как они хотели бы представить, и те, о ком они говорят, не суть его главные лица и изобретатели, но этот род надувательств и обманов был выдуман странствующими нищими, получающими пропитание и доход от выдумок. (3) Ведь совершенно очевидно, что они, видя, как некоторые земные события подвержены влиянию и воздействию небесных явлений (например, океан, словно следуя за Луной, вместе с ней ослабевает и прибывает), использовали этот факт как доказательство, имеющее целью убедить нас в том, что звезды и планеты управляют и руководят всеми делами человеческими — и малыми и большими, словно приковав их [к себе] цепью. (4) Но до крайности неразумно и абсурдно для нас [предполагать], что если прилив океана согласуется с ходом Луны, то и чье-либо дело с живущим поблизости по поводу оросительной трубы, или с соседом по поводу общей стены, которое приходится разбирать у судьи, управляется неким приводным ремнем, соединенным с небом. (5) Даже если такое может происходить благодаря какой-либо божественной силе и разуму, все же, по мнению [Фаворина], в течение столь короткой и ограниченной жизни это невозможно воспринять и постичь каким бы то ни было человеческим разумением. Можно лишь сделать несколько более или менее, воспользуюсь его словом, παχυμερέστερον [484] предположений, не имеющих под собой никаких научных оснований, но неопределенных, расплывчатых и недостоверных, как предметы, на которые близорукие смотрят с большого расстояния. (6) Ведь устранится основное различие между богами и людьми, если люди будут знать заранее все, что произойдет в будущем. (7) Что же касается наблюдения созвездий и звезд, каковое они объявляют основой своей науки, то [Фаворин] полагал, что и с этим дело совсем неясно. (8) «Ибо, — сказал он, — если первые халдеи, которые жили на открытых равнинах, наблюдая движение звезд, их пути, расхождения и схождения, выявили, что из этого происходит, то пусть развивается эта наука, но только в том месте, под тем склонением неба, где тогда обитали халдеи. Ведь на самом деле не может оставаться неизменным результат наблюдений халдеев за небом, если кто захочет им воспользоваться под другими частями неба. Ибо, — сказал [Фаворин], - кто же не видит, сколь велико разнообразие частей и кругов неба вследствие кривизны и выпуклости небесного свода? (9) Дело в том, что одни и те же звезды, посредством которых, как они уверяют, совершается все человеческое и божественное, на самом деле не везде возбуждают холода и жару, но меняют и производят в одно и то же время в одном месте ясную погоду, а в другом — бурю. Так почему же звезды не вызывают также различный исход дел и событий: один — у халдеев, другой — у гетулов; [485] один — на Дунае, другой — у Нила? (10) Поэтому-то, — сказал он, — весьма непоследовательно думать, что сам состав и структура слоев воздуха на столь большой высоте не остаются неизменными под различными небесными меридианами, а в отношении человеческих дел эти самые звезды свидетельствуют всегда об одном и том же, вне зависимости от того, с какой [точки] земли на них смотреть». (11) Кроме того, он удивлялся, как кто-то может считать бесспорным, что этих звезд (которые, как говорят, наблюдались халдеями, и вавилонянами, или египтянами), называемых многими [исследователями] странствующими (еrrаticae), а Нигидием [486] — блуждающими (errones), [487] не больше, чем обычно говорят. (12) Ибо [Фаворин] полагал вполне возможным, что есть и другие планеты, обладающие равным могуществом, без учета которых не может осуществляться правильное и постоянное наблюдение за звездами. Однако же люди не могут их различить из-за их удаленности или чрезмерного блеска [соседних светил]. (13) «Дело в том, — говорил [Фаворин], - что некоторые звезды видны с определенных территорий и в этих местностях известны людям, но те же самые звезды со всех других земель не видны и другим людям совершенно неизвестны. (14) Итак, если мы предположим, [488] — продолжал он, — что мы должны наблюдать только эти звезды и с одной территории, то каков же [должен быть] срок этого наблюдения и какое время достаточно для того, чтобы понять, что пророчит сочетание звезд, или их круговращение, или же их движение? (15) Ведь если наблюдение началось таким образом, что сначала было уделено внимание тому, каково состояние, форма и конфигурация звезд на момент чьего-либо рождения, а далее от начала жизни прослеживались его судьба, характер и способности, обстоятельства его дел и занятий и, наконец, окончание жизни, и все это, как оно происходило, записывалось; а затем, долгое время спустя, когда эти [звезды] оказались на том же месте и в том же положении, было высказано предположение, что то же самое произойдет и с другими, родившимся в это же время. (16) Если, — продолжил он, — наблюдения начали производить таким образом и на этой основе возникло некое учение, то оно никоим образом не может развиваться. (17) Ибо пусть они скажут, за сколько лет или, скорее, веков, круг этого наблюдения сможет свершиться». (18) [Фаворин] говорил, что астрологи уверены [в следующем]. Звезды, которые называются блуждающими и которые, как кажется, управляют всеми предопределенными судьбой делами, после бесконечного и неизмеримого количества лет все сразу <возвращаются> [489] на то же место, <откуда> [490] отправились. Однако никакое наблюдение, никакой ход памяти, <никакое> [491] письменное описание не может продолжаться столь долго без перерыва. [492] (19) И, кроме того, [Фаворин] полагал: в любом случае следует учитывать, что одно расположение звезд имело место вначале, когда происходило зачатие человека в утробе матери, и другое после, когда через ближайших десять [493] месяцев он появлялся на свет, и спрашивал, как могут иметь место два противоположных откровения относительно одного и того же, если, как они сами полагали, различное расположение и продвижение одних и тех же звезд дарует различные проявления судьбы. (20) Однако и время свадеб, от которых ожидаются дети, и момент самого соития мужа и жены должны, как он говорил, указывать — на основании некоего определенного и необходимого расположения звезд, — какие люди должны родиться и какой судьбы. Однако и много раньше, когда появились на свет сами отец и мать, из положения звезд в их час рождения уже тогда следовало предвидеть, какими однажды должны стать те, кто у них родится, и так далее до бесконечности, ибо, если наука эта покоится на фундаменте какой-либо истины, звезды должны указывать на сотню веков назад или даже от начала неба и мира, уже с тех времен постоянно давая знак — сколько поколений от этого человека ни народится, — каков будет тот, кто рожден сегодня и что за судьба ему выпадет. (21) «Каким образом можно поверить, — говорил он, — что жребий и судьба, конфигурации и положения каждого отдельно взятого созвездия вообще для отдельно взятого человека являются точно установленными, и что это положение восстанавливается по прошествии длинной череды столетий, если те же самые знаки жизни и судьбы одного и того же человека в столь кратких промежутках времени, на протяжении отдельных поколений его предков и бесконечного ряда преемственности столь часто и столь многоразлично отмечаются отнюдь не той же самой конфигурацией звезд. (22) Поэтому, если возможно допустить на всех ступенях древности [494] подобное разнообразие для обозначения появления на свет тех людей, которые родились впоследствии, то такая неодинаковость расстраивает наблюдения и всякая система науки нарушается».

(23) Однако же он полагал, что труднее всего принять то, что, по их мнению, не только случаи и происшествия, которые происходят [под влиянием] внешних сил, но и мнения самих людей, их решения, и различные проявления воли, пристрастия и неприязнь, устремления и побуждения души — случайные и внезапные, по поводу совершенно незначительных вещей — [все это] управляется и приводится в движение свыше, с неба. Так, если ты вдруг захотел пойти в баню, а затем передумал, а потом снова захотел, то это связано не с различными противоречивыми движениями души, но с каким-нибудь попятным движением звезд, так что люди оказываются не λογικὰ ζω̃α, [495] как это принято говорить, но своего рода смешными балаганными марионетками, поскольку не по своей воле, не по своему решению действуют, но словно ведомые и направляемые звездами. (24) «И если, — говорил [далее Фаворин], - они утверждают, что можно предсказать, победит ли в сражении царь Пирр [496] или же Маний Курий, [497] почему же они не решаются сказать, кто из играющих в кости за игральной доской вы играет? Или, надо полагать, значительные события им известны, а незначительные неизвестны, и малое по сравнению с большим труднее определить? (25) Однако если себе они оставляют важные вещи и говорят, что их проще увидеть и легче распознать, я хочу, — говорит он, — чтобы они мне ответили, что значительного при этом созерцании всего небесного свода они находят в делах и судьбах людей, таких ничтожных и быстротечных перед столь великими творениями природы? (26) И еще я хотел бы, — сказал [Фаворин], - чтобы они ответили [на следующий вопрос]: если столь мал и быстропреходящ тот момент времени, в течение которого человек, появляясь на свет, обретает свою судьбу, что в одно и то же мгновение, под одним и тем же небесным кругом, при одном и том же сочетании небесных тел не может родиться много [людей] одновременно, и если поэтому даже близнецы имеют в жизни не один и тот же жребий, ибо они родились не в один и тот же момент времени, я прошу, — сказал он, — чтобы они ответили, каким образом или способом они оказываются в состоянии постичь или рассмотреть и понять этот бег пролетающего времени, который едва может быть осознан душой, когда в таком стремительном водовороте дней и ночей мельчайшие моменты производят, по их словам, огромные изменения?» (27) Наконец, [Фаворин] спрашивал, что можно сказать против следующего: люди обоего пола, всех возрастов, родившиеся при различных движениях звезд, под областями [неба], находящимися на значительном расстоянии друг от друга, погибали вместе, одной смертью и одновременно — при образовании расселин в земле, под рушащимися крышами, во время штурма городов или же на одном и том же корабле в случае кораблекрушения. [498] (28) «Совершенно очевидно, — говорил он, — что этого никогда бы не случилось, если бы моменты появления на свет, определенные всякому [человеку], имели в каждом случае свои законы. (29) Если что-то, — продолжал он, — в смерти и жизни людей, даже рожденных в разное время, выпадает на долю благодаря складывающимся позже нескольким одинаковым положениям звезд, почему равным образом как-нибудь не может произойти так, чтобы благодаря такого рода стечению и сходству [в конфигурациях] звезд на свет появилось одновременно много Сократов, Антисфенов и Платонов с одними и теми же происхождением, внешностью, умом, характером, схожих [друг с другом] всеми обстоятельствами жизни и смерти? [499] Но это никак не может произойти. (30) Таким образом, [астрологи] оказываются не в состоянии честным образом применить [это предположение] в качестве аргумента против [замечания о том], что у людей неодинаковые обстоятельства появления на свет, но один и тот же конец». (31) Он [Фаворин] также говорил, что оказывает халдеям снисхождение, не требуя от них ответа на следующий вопрос: если срок, смысл и причина жизни и смерти людей, и всех человеческих дел — на небе и в звездах, то что бы халдеи сказали по поводу мух, червей или ежей и многих других мельчайших живых существах, живущих на земле и на море? [500] Неужели и они рождаются по тем же законам, что и люди, и по таким же законам угасают? Или у лягушат и у комаров судьба рождения также определена движением звезд, или, если [астрологи] так не считают, нет никакой причины, почему [собственно] эта сила звезд оказывает влияние на людей и никак не проявляет себя по отношению к другим живым существам.

(32) Мы воспроизводим слова [Фаворина] беспорядочно, вкратце и чуть ли не сухо. Однако Фаворин, как человек умный, излагал все это многословно и с изяществом, свойственным греческому красноречию, в более пространной, блистательной и плавной манере. Он то и дело напоминал, чтобы мы остерегались, как бы эти мошенники не вошли к нам в доверие, ввиду того что они, как представляется, иногда вместе со вздором случайно изрекают и нечто истинное. (33) «Ибо, — сказал он, — [астрологи] не говорят связного, определенного и познанного, но, опираясь на ненадежное и двусмысленное предположение, продвигаются между ложным и истинным шаг за шагом, как во тьме и, перепробовав многое, внезапно наталкиваются, не зная об этом, на истину или, руководствуясь доверчивостью тех, кто просит у них совета, с остроумием приходят к тому, что является истиной, и, следовательно, они, кажется, с большей легкостью создают видимость истины относительно прошлых дел, чем будущих. Однако по сравнению с прочим, в чем они лгут, все то, что они говорят истинного — благодаря либо ловкости, либо случайности, — не составляет и тысячной доли».

(34) Помимо того что мы слышали от Фаворина, я помню многочисленные примеры из древних поэтов, которые опровергают подобные ложные увертки. Среди них есть такие слова Пакувия: [501]

Если узнают, что случится, нос утрут они Юпитеру. [502]
А также следующие слова Акция: [503]
Нет, не верю я авгурам, ведь словами кормят уши
У других людей, чтоб златом накормить свои дома. [504]

(35) Тот же Фаворин, желая удержать и отвратить молодых людей от этих астрологов и схожих с ними людей, которые обещают посредством невиданных искусств поведать все о грядущем, приходил к заключению, что никоим образом нельзя к ним обращаться за советами с помощью следующих аргументов. (36) Он говорил: «Они утверждают, что случится либо неблагоприятное, либо благоприятное. Если они предсказывают благоприятное и обманываются, ты будешь несчастным от напрасного ожидания; если они предсказывают неблагоприятное и обманываются, ты будешь несчастным от напрасного страха; если же они говорят истинное и это [предсказание] неблагоприятно, твоя душа будет страдать еще до того, как несчастным тебя сделает судьба. Если они предрекают удачу, и это произойдет, поистине и тогда будут два неудобства: тебя, нерешительного в своей надежде, утомит ожидание [того, на что] надеешься, а надежда на будущий плод радости преждевременно лишит его блеска. Следовательно, ни в коем случае не следует обращаться к подобным людям, предсказывающим будущее».

Глава 2

Как Фаворин, к которому я обратился за советом, рассуждал о судейских обязанностях

(1) Когда я был в первый раз выбран преторами [505] в состав судей, с тем чтобы приняться за дела, которые называются частными, я собрал книги на обоих языках об обязанностях судьи, дабы у меня, молодого человека, призванного к судейским тяжбам от басен поэтов и ораторских эпилогов, была возможность изучить судебное дело, что называется, у немых преподавателей, ибо, как говорится, не было возможности учиться с живого голоса. Мы получили совет и помощь по поводу дней отсрочки (diffisio), [506] комперендинации [507] и других законных приемов из самого закона Юлия, [508] из толкований Мазурия Сабина [509] и некоторых других опытных юристов. (2) Однако подобные книги никак нам не помогли в тех неясностях дел, которые обычно встречаются, и двусмысленностях обстоятельств, обусловленных противоположными мнениями. (3) Ибо, хотя судьям следует принимать решения из текущего состояния дел, существуют все же общие предписания и принципы, которыми судья должен загодя вооружиться и [тем самым] быть готовым к неясным случаям и грядущим трудностям, как, например, случилось со мной, когда я оказался не в состоянии вынести решение в двусмысленном деле.

(4) У меня было дело о возврате денег, причем утверждалось, что их начислили и отдали. Однако истец не мог подтвердить этот факт ни табличками, ни свидетелями и аргументы использовал весьма слабые. (5) Но было про него известно, что человеком он был весьма достойным, отличавшимся известной и испытанной надежностью и жизнь его совершенно ничем не была запятнана. [Кроме того], приводилось множество примеров его честности и неиспорченности. (6) Ответчик же не пользовался хорошей репутацией; жизнь его была постыдной и низкой: было известно, что его открыто уличали во лжи, и он славится вероломством и обманом. (7) Тем не менее вместе со своими многочисленными адвокатами он громко кричал, что [истец] должен доказать факт возвращения денег привычными способами, как-то: записью расходов, банковскими счетами, предъявлением расписки, печатью на табличках, поручительством свидетелей. (8) Если из этого всего ничего не будет предъявлено, его самого следует отпустить, а его противника осудить за клевету. То, что было сказано о жизни и поступках обоих, говорилось и совершалось впустую, ибо дело о деньгах, подлежащих изъятию, слушается у судьи по частным делам, а не у цензоров по нравам. [510]

(9) Тогда же друзья мои, которых я собрал для совета, — люди опытные в делах судебной защиты и часто принимающие участие в трудах форума, всегда спешащие из-за всячески отвлекающих их дел, — стали говорить, что незачем дальше заседать и что вне всякого сомнения необходимо оправдать, естественно, того, кто взял деньги, раз нельзя обычным способом доказать [его вину]. (10) Однако же когда я смотрел на обоих людей, один из которых был отмечен честностью, а другой — позором и крайне отвратительным, постыдным образом жизни, то никак не мог решиться на оправдательный приговор. (11) Итак, я приказал отложить рассмотрение дела и от [судейских] кресел направился к философу Фаворину, с которым в это время в Риме я чаще всего общался. Я рассказал ему все, что было сказано в моем присутствии — о судебном разбирательстве, о людях, и как обстояло дело, — и попросил просветить меня относительно этих вещей: и по поводу самой [ситуации], в которой я сомневался, и по поводу всего прочего, что мне надлежит соблюдать в будущем при исполнении обязанностей судьи.

(12) Тогда Фаворин, одобрив добросовестность, [проявляющуюся] в моей нерешительности и волнении, сказал:

«Предмет твоего размышления может показаться мелким и малозначительным. Однако если ты хочешь, чтобы я также дал тебе наставления относительно полного круга обязанностей судьи, то в данном месте и в данное время это никоим образом невозможно. (13) Дело в том, что рассмотрение этого сложного и запутанного вопроса требует большой внимательности и тщательности. (14) Если лишь слегка коснуться всего этого, то прежде всего ставится вопрос о том, как должен поступить судья [в следующем случае]: если он случайно узнает о том, что имеет отношение к предмету разбираемой при нем тяжбы, и это обстоятельство до начала разбирательства или вынесения на суд станет хорошо известным ему одному из какого-то иного дела или по иному случаю, и эти [сведения], однако, не будут фигурировать в ходе данной тяжбы, то подобает ли ему судить согласно тому, что ему известно, или в соответствии с тем, что обсуждается на процессе? (15) Также, — говорил Фаворин, — необходимо выяснить, не следует и не подобает ли судье — после того как обстоятельства дела уже выяснены, если, как кажется, представляется возможность уладить дело, — на некоторое время, отложив обязанности судьи, соединить враждующие стороны, [взяв на себя] обязанности общего друга и, так сказать, примирителя? (16) Впрочем, как я знаю, еще больше вопросов и сомнений вызывает следующее: должен ли судья во время допроса говорить и спрашивать то, что полезно [для хода процесса], даже если тот, в чьих интересах было бы такое сказать и спросить, этого и не говорит, и не требует? Ведь говорят, что это скорее подобает адвокату, а не судье.

(17) Кроме того, существует разногласие еще и по следующему вопросу: соответствует ли практике и обязанностям судьи так выражать и давать понять своими репликами суть расследуемого им дела, чтобы еще до времени вынесения решения, на основании того, что в его присутствии в данный момент высказывается путано и по-разному, обнаруживать признаки своего волнения и чувства в соответствии с тем, какие эмоции в каждом месте тяжбы у него возникают. (18) Ведь, как представляется, — сказал [Фаворин], - судьи, известные пылом и напором, полагают, что разбираемое дело может быть рассмотрено и разрешено только в том случае, если тот, кто судит, частыми вопросами и нужными репликами выдает свои пристрастия и застигает тяжущихся врасплох. (19) И напротив, те, кого считают более сдержанными и серьезными, не одобряют [идею], будто до вынесения вердикта судья должен всякий раз, когда он чем-либо в деле взволнован, демонстрировать, что именно он чувствует. Ведь, как они говорят, произойдет то, что вследствие разнообразия выдвинутых предположений и доказательств с неизбежностью должно будет испытывать в один момент одни, в другой — другие движения души, и, пожалуй, будет казаться, что [люди] в одном и том же деле и в то же самое время чувствуют то так, то этак и высказываются по ходу дела.

(20) Однако, — продолжал Фаворин, — мы скажем, что думаем об этих и прочих подобных рассуждениях относительно судейских обязанностей и позже, когда будет досуг; и [тогда же] попробуем рассмотреть наставления Элия Туберона [511] об обязанностях судьи, которые я совсем недавно прочел. (21) Что же касается денег, дело о возвращении которых ты, по твоим словам, рассматриваешь как судья, я советую тебе, клянусь Геркулесом, воспользоваться советом Марка Катона, [512] разумнейшего человека, который в речи в защиту Луция Турия против Гнея Геллия [513] говорит, что предками было установлено, [и сейчас] соблюдается так, что, если тяжбу между двумя лицами невозможно разрешить ни на основании записей, ни с помощью свидетелей, тогда у судьи, который ведет следствие по делу, спрашивают, кто из этих двух людей достойнее. Если же они равно достойны — хороши ли они одинаково или дурны, — необходимо доверять ответчику и вынести решение согласно его показаниям. (22) В том деле, которое у тебя вызывает сомнения, истец — превосходный человек, а тот, кто привлекается к ответственности, — отвратительный, и дело происходило между ними двумя без свидетелей. (23) Итак, иди и окажи доверие истцу и осуди ответчика, ибо, как ты говоришь, они не равно достойны, а истец лучше».

(24) Так, как и подобает философу, мне посоветовал Фаворин. (25) Однако я решил, что разобраться в споре и вынести решение сообразно личным качествам [тяжущихся], а не на основании имеющихся в деле доказательств — слишком значительное и сложное дело для моего возраста и скромных способностей. Я не смог решиться на оправдательный приговор и поэтому поклялся, что [дело] мне неясно, и таким образом оказался освобожденным от произнесения вердикта.

(26) Слова же из речи Марка Катона, о которых вспомнил Фаворин, таковы: «Я сохранил в памяти следующее [предписание] от предков: если один от другого требует чего-либо и при этом оба равны — хороши ли они или дурны — и при этом сделка осуществлена между ними без присутствия свидетелей, следует скорее оказать доверие ответчику. Если бы теперь Геллий и Турий дали взаимное клятвенное обязательство (sponsio), и если бы Геллий не был лучшим человеком в сравнении с Турием, то никто не оказался бы, я полагаю, столь безумным, чтобы решить, что Геллий лучше Турия. Если же Геллий не лучше Турия, то скорее следует верить ответчику». [514]

Глава 3

Находились ли в соперничестве и вражде между собой Ксенофонт и Платон

(1) Те, кто описали точнейшим образом почти все, касающееся жизни и нравов Ксенофонта и Платона, полагали, что они были не свободны от своего рода скрытого и неявного ревнивого соперничества, и представили предположительные доказательства этому из их сочинений. (2) Эти [доказательства], действительно, такого рода: во всех книгах Платона нет ни одного упоминания Ксенофонта, и точно так же, наоборот, тот в своих книгах [не упоминает] Платона, [515] хотя оба, и в особенности Платон, называют в написанных ими сочинениях многих учеников Сократа. [516] (3) [Биографы двух этих мужей] предположили, что признаком отсутствия искреннего и дружеского согласия служит также следующее: Ксенофонт выступил против того знаменитого сочинения Платона, где описана наилучшая форма государственного управления, после того как прочел из него почти две книги, которые первыми были обнародованы; и описал противоположный способ правления, монархический, озаглавив [свое сочинение] «Киропедия». (4) Говорят, что Платон был настолько взволнован этим фактом и самим сочинением, что в одной из книг, упомянув царя Кира, сказал ради умаления и ослабления труда [Ксенофонта], что Кир был человеком деятельным и отважным, «который совершенно не уделял внимания правильному воспитанию». [517] Таковы слова Платона о Кире.

(5) Далее, [эти критики Платона и Ксенофонта] полагают, что к описанному мною выше [соперничеству] имеет отношение и следующее: Ксенофонт в книгах, которые он составил в виде заметок о деяниях и словах Сократа, заявлял, что тот никогда не рассуждал о небе и причинах явлений природы, а также не затрагивал и не выказывал одобрения по отношению к прочим наукам, не направленным на [достижение] блаженной и счастливой жизни, которые греки называют μαθήματα. [518] Поэтому он утверждает, что бессовестно лгут те, кто [приписывают] рассуждения такого рода Сократу. (6) «Когда Ксенофонт это писал, — говорят [подобные люди], - он со всей очевидностью имел в виду Платона, в сочинениях которого Сократ рассуждает о физике, музыке и геометрии». (7) Но если [даже] поверить этому и заподозрить столь достойных и уважаемых людях в чем-то подобном, то причина, как я полагаю, будет заключена не в завистливой враждебности, не в ненависти и не в борьбе за обретение еще большей славы, ибо эти [чувства] далеко отстоят от нравов философии, которыми по всеобщему признанию отличались эти оба. (8) Тогда каково же объяснение сложившегося мнения? Совершенно очевидно, оно следующее: само равенство и сопоставление сходных между собой добродетелей, даже если воля и стремление к состязанию отсутствует, все же создает видимость соперничества. (9) Ибо, когда великие таланты двух или более знаменитых [мужей] в изучении одного и того же предмета оказываются либо равны, либо почти равны по своей славе, у сторонников той и другой стороны возникает спор по поводу того, как следует оценить их труды и славу. (10) Впоследствии от чужого соперничества поветрие состязательности повеяло на них самих, и их стремление [двигаться] на жизненном пути к одной и той же конечной черте, к добродетели — вне зависимости от того, идут ли они в ногу или один обгоняет другого, — навлекает на них подозрение в соперничестве стараниями не их самих, но поклонников.

(11) Потому-то и думают, что и Ксенофонт и Платон — два светоча сократического благолепия — проводили время в соревновании и в борьбе, что у других шли сражения по поводу того, кто из них значительнее, а также потому, что два близких дарования, которые одновременно стремятся ввысь, создают своего рода видимость состязания и соперничества.

Глава 4

О том, что Хрисипп точно и удачно создал портрет Справедливости (Iustitia) посредством [подбора] интонации и смысловых оттенков слов

(1) Достойным образом и точно, клянусь Геркулесом, Хрисипп [519] в первой книге сочинения «О красоте и наслаждении» (Περὶ καλου̃ καὶ η̉δονης) описал уста и глаза Справедливости (Iustitia), а также и весь ее облик словами, от которых веет суровостью и благоговением. (2) Ибо он создает образ Справедливости, говоря, что в старину художники и риторы обычно придавали ей примерно такой вид: «Обликом и наружностью она — дева, лицо сурово и наводит страх, глаза пронизывающие; не заискивающие и не безжалостные; взгляд печальный, но исполненный достоинства». (3) Этим портретом, думается, он хотел показать, что судье — жрецу Справедливости — полагается внушать уважение, быть безупречным, суровым, неподкупным, неподдающимся влиянию лести, безжалостным и непреклонным по отношению к нечестным и преступным, внимательным, недоступным и могущественным, внушающим страх силой и величием справедливости и истины. (4) Слова самого Хрисиппа, написанные им по этому вопросу, таковы: «Говорят, что она дева — в знак того, что она неподкупна и ни в чем не уступает злодеям, не принимает ни угодливые слова, ни мольбы, ни просьбы, ни лесть, ни чего-либо другого такого же рода. В соответствии с этим [Справедливость] изображается сумрачной, с напряженным лицом, внимательным и пристальным взглядом, чтобы внушить страх поступающим несправедливо, а справедливым — смелость, поскольку лик ее выражает благосклонность к одним и суровость к другим». [520]

(5) Я решил, что эти слова Хрисиппа в особенности заслуживают упоминания для того, чтобы они были доступны для рассмотрения и обсуждения, тем более что, когда мы это читали, некоторые философы, чье направление мысли не столь сурово, утверждали, что это — портрет Жестокости, а не Справедливости.

Глава 5

Спор между известными грамматиками в Риме, посвященный вопросу о звательном падеже слова «egregius» (выдающийся)

(1) Как-то, будучи усталым от длительных научных занятий, ради облегчения и расслабления души я прогуливался по полю Агриппы. [521] Случилось так, что там я заметил двух грамматиков, имена которых в городе Риме были достаточно известны. Я присутствовал при их весьма яростном споре, когда один из них утверждал, что в звательном падеже следует говорить vir egregi, а другой — vir egregie (выдающийся муж). [522]

(2) Довод того, кто полагал, что следует говорить egregi, был вот каков: «Все имена или слова, которые оканчиваются в именительном падеже единственного числа слогом — us и у которых перед [этим] последним слогом находится гласная i, в звательном падеже имеют окончание — i, как-то: Caelius — Caeli (Целий), modius — modi (модий), [523] Accius — Acci (Акций), Titius — Titi (Титий) и тому подобные слова. Итак, слово egregius, так как оно имеет окончание — us в именительном падеже и этому слогу предшествует гласная i, в звательном падеже должно иметь на конце гласную i и, следовательно, правильнее говорить egregi, а не egregie. А что до слов d'wus (божественный), rivus (ручей), clivus (холм), то на — us они не кончаются, но [относятся к] таким, которые следует писать через два и, и для того чтобы отметить звук слога, была изобретена новая буква, которую назвали дигаммой». [524]

(3) Когда это услышал другой [грамматик], он сказал: «О, выдающийся грамматик (egregie grammatice) или, если предпочитаешь, самый выдающийся (egregissime)! [525] Прошу, скажи, каков звательный падеж слов inscius (незнающий) и impius (нечестивый), sobrius (трезвый) и eburius (пьяный), proprius (собственный) и propitius (благосклонный), anxius (тревожный) и contrarius (противоположный), которые заканчиваются на слог — us, а перед [этим] последним слогом у них присутствует буква i? Стыд и робость удерживают меня от того, чтобы произносить их согласно твоему определению». (4) Но, недолго помолчав под впечатлением приведенных в качестве возражения примеров, тот [из грамматиков, что начал спор] все же вскоре собрался и вновь принялся поддерживать и защищать выведенное им правило, утверждая, что слова proprius, propitius, anxius и contrarius должны произноситься в звательном падеже так же, как произносятся aduersarius (противостоящий) и extrarius (внешний). Равным образом inscius, eburius, sobrius должны произноситься в этом же падеже несколько необычно, но более правильно — с i, но не с е. [Грамматики] продолжили свой спор далее, я же, рассудив, что нет смысла больше об этом слушать, оставил их, кричащих и ссорящихся.

Глава 6

Какого рода то, что, имея видимость научности, не приносит ни удовольствия, ни пользы; и тут же — об изменении названий отдельных городов и стран

(1) Один из наших друзей, снискавший определенную известность в изучении литературы и проведший большую часть жизни среди книг, сказал [мне]: «Я хочу помочь тебе и обогатить твои „Ночи“». Тотчас он мне дает объемистую книгу, изобилующую, как он сам сказал, всякого рода ученостями, которая, по его словам, была плодом его усилий по собиранию многих разнообразных и редких текстов, с тем чтобы из нее я взял сколько угодно сведений, достойных упоминания. (2) Я беру с жадностью и интересом эту книгу, как если бы получил в руки рог изобилия, и устраиваюсь в укромном месте, чтобы читать ее без посторонних глаз. (3) И там были записаны — о Юпитер! — чистые чудеса: как звали того, кто первый был назван грамматиком; [526] сколько было знаменитых Пифагоров, [527] сколько — Гиппократов; каков, по словам Гомера, был в доме Одиссея коридор (λαύρη); [528] по какой причине возлежащий Телемах не рукой дотронулся до лежащего рядом с ним Писистрата, но разбудил его ударом ноги; [529] каким видом замка Эвриклея заперла Телемаха; [530] как получилось, что этот же поэт не знает роз, но знает розовое масло. [531] Там было также написано, каковы были имена спутников Одиссея, похищенных и растерзанных Сциллой; [532] блуждал ли Одиссей во внутреннем море, согласно Аристарху (ε̉ν τη̃ 'έσω θαλασσή κατ' 'Αρίσταρχον), или же во внешнем, согласно Кратету (ε̉ν τη̃ 'έξω κατὰ Κράτητα). (4) И там даже написано, какие стихи у Гомера — исопсефные; [533] и какие имена обнаруживаются там в парастихе; [534] затем каков стих, где каждое слово начинается с одного и того же слога; [535] далее, каким образом [Гомер] произвел расчет, когда сказал, что каждая овца каждый год производит на свет троих; [536] а также какой из пяти слоев, которыми покрыт щит Ахилла, [537] был изготовлен из золота — верхний или средний, и, кроме того, у каких городов и областей изменились названия: что Беотия раньше называлась Аония (Aonia), Египет — Эрия (Aeria); что Крит назывался тем же именем — Эрия (Aeria); [538] что Аттика называлась Акта ('Ακτή), а Коринф — Эфира (Ephyre), [539] Македония — Эматия ('Ημαθία); [540] Фессалия — Гемония (Αι̉μονία); [541] Тир — Сарра (Sarra); [542] что Фракия раньше называлась Ситония (Sithonia), [543] а Пестум [544] — Посейдонион (Ποσειδώνιον). (5) Помимо этого и многие другие [вещи] подобного рода были записаны в той книге. Поскольку я тотчас поспешил ее ему отдать, то [при встрече с этим человеком] я сказал: «Да поможет тебе ('Οναιό σου), о ученейший из людей, это многознание (ταύτης τη̃ς πολυμαθίας), [545] и возьми эту богатейшую книгу, совершенно несовместимую с нашими скромными записками. Ибо „Ночи“ мои, которые ты вознамерился дополнить и обогатить, выросли, прежде всего, из одного стиха Гомера, про который Сократ говорил, что слова эти всегда милее чего бы то ни было для его сердца:

'Όττι τοι ε̉ν μεγάροισι κακόν τ' α̉γαθὸν <τε> [546] τέτυκται.
(Что у тебя и худого, и доброго в доме случилось)». [547]
Глава 7

О том. что Марк Варрон вручил Гнею Помпею, в первый раз назначенному консулом, заметки о руководстве сенатом (commentarium). которые он сам назвал Ει̉σαγωγικόν (Введение)

(1) Гней Помпей был в первый раз избран консулом вместе с Марком Крассом. [548] (2) Когда Помпей собирался приступить к исполнению этой магистратуры, то, поскольку, проведя длительное время на военной службе, он не имел представления о том, как руководить сенатом, как проводить сенатские совещания и управляться с делами Города, он попросил своего друга Марка Варрона, [549] чтобы тот составил для него <Ε>ι̉σαγωγικόν [550] („Введение“), — ибо такое имя [на греческий манер] сам Варрон дал [своей книге], - откуда он мог бы узнать, что необходимо делать и говорить на заседаниях сената. (3) Эта книга заметок, которую [Варрон] по данному вопросу составил для Помпея, была утеряна, как говорит Варрон в одном письме, отправленном Оппиану. [551] А письмо это находится в четвертой книге „Вопросов в письмах“, где ввиду того, что написанное им ранее не сохранилось, он повторно сообщает много сведений, имеющих отношение к этому делу.

(4) Прежде всего он указывает тех, кто, согласно установлению предков, обычно председательствовал в сенате, и называет их: диктатор, консул, преторы, [552] народные трибуны, [553] интеррекс, [554] префект города. По его словам, никто, кроме них, не имел права издавать сенатусконсульт, и всякий раз, когда возникала необходимость, чтобы все эти магистраты были в Риме в одно и то же время, тогда, в соответствии с указанным списком, тот, кто стоял в нем раньше прочих, имел преимущественное право проводить заседание сената. (5) Далее в силу экстраординарных норм права также военные трибуны, которые были поставлены вместо консулов, [555] также децемвиры, у которых был консульский империй, [556] и, наконец, триумвиры, избранные для устройства государственных дел, [557] также имели право проводить заседание сената.

(6) Потом он писал об интерцессиях и говорил, что право интерцессии, [558] [направленное на то, чтобы] сенатусконсульт не был принят, принадлежало только тем, кто обладал равной властью или большей властью по сравнению с теми, кто хотел принять постановление.

(7) Далее он [Варрон] написал относительно мест, где, согласно закону, могло быть принято постановление сената, а также разъяснил и удостоверил, что сенатусконсульт не считался правомочным, если не был принят в месте, определенном авгурами и именуемом templum (освященное место). Поэтому и в курии Гостилия, [559] и в курии Помпея, [560] и затем в курии Юлия авгуры — поскольку места эти были объявлены лишенными святости (profana) — устроили храмы (templa esse constituta), чтобы в них, согласно обычаям предков, могли приниматься сенатусконсульты. Среди прочего он оставил утверждение о том, что не все святилища (aedes) являются освященными местами (templa), и даже святилище Весты (aedes Vestae) — не есть освященное место (templum). [561]

(8) Затем он говорит, что сенатусконсульт, принятый до восхода или после заката солнца, не имеет должной силы; считалось, что те, чьими стараниями сенатусконсульт был принят в такое время, совершили проступок, подлежащий цензорскому суду.

(9) Вслед за этим в том же месте он дает множество указаний: о том, в какие дни неправомерно созывать сенат; о том, что желающий собрать сенат должен сперва принести жертвы и провести ауспиции; о том, что, обращаясь к сенату, следует доложить прежде всего о делах божественных, а потом о человеческих; что далее необходимо докладывать либо о государственных делах в целом (infinite), либо о каждом отдельном деле конкретно (finite); о том, что сенатусконсульт принимается двумя способами: или дисцессией, [562] если [между сенаторами] есть согласие, или, если [рассматриваемое] дело сомнительно, путем выяснения мнения каждого; спрашивать же каждого следовало согласно его положению и начинать нужно было с [лиц] консульского ранга. Раньше обыкновенно первым спрашивали того, кто был избран принцепсом сената. Однако когда [Варрон] это писал, возник, по его словам, новый обычай, основывавшийся на угодничестве и личной приязни, когда председательствующий в сенате первым спрашивает того, кого хочет спросить, лишь бы он был консульского ранга. (10) Кроме того, он рассуждал также о взимании залога [563] и о назначении взыскания сенатору, который должен явиться в сенат, но не пришел. (11) Это и кое-что подобное Марк Варрон изложил в книге, о которой я сказал выше, как следует из письма, написанного им Оппиану.

(12) Однако его утверждение о том, что сенатусконсульт обыкновенно принимается двумя способами — либо путем опроса мнений, либо дисцессией, — как кажется, плохо соотносится с тем, что оставил Атей Капитон [564] в написанных им „Заметках“. [565] (13) Дело в том, что в первой книге [566] этого сочинения он утверждал, что Туберон [567] говорил следующее: никакой сенатусконсульт не может обойтись без совершения дисцессии, ибо в любых сенатусконсультах, даже тех, что принимались по докладу (per relationem), дисцессия была необходима, и сам Капитон подтверждал, что это верно. Однако обо всем этом мы, помнится, написали в ином месте — полнее и более детально. [568]

Глава 8

Исследование и различные мнения по вопросу о том, имеет ли префект, назначенный на Латинские праздники, право созывать сенат и проводить заседания сената

(1) Юний [569] утверждает, что префект, оставленный в городе для надзора за празднеством латинян, [570] не может созывать сенат, ибо он не является сенатором и не имеет права вносить предложения [в сенат], так как в том возрасте, когда [человек] становится префектом, он еще не достигает лет, [необходимых для вхождения] в сенат. [571] (2) Однако Марк Варрон [572] в четвертой книге „Вопросов в письмах“ и Атей Капитон [573] в первой книге „Заметок“ утверждают, что префект имеет право созыва сената. Капитон говорит, что по этому вопросу он согласен с Тубероном [574] вопреки мнению Юния: [575] „Дело в том, что и у народных трибунов, — говорит он, — было право созыва сената, хотя сами они до плебисцита Атиния [576] сенаторами не были“.

Книга XV

Глава 1

О том, что в „Анналах“ Квинта Клавдия написано, будто древесина, покрытая квасцами, не горит

(1) Ритор Антоний Юлиан [577] декламировал — как и всякий раз, но в тот день особенно — до невероятности приятно и с большим успехом. Ведь как правило, декламации одного и того же человека не бывают изо дня в день одинаково удачны. (2) Итак, мы, его друзья, окружив [Юлиана] со всех сторон, сопровождали его домой. Когда же наконец мы подошли к холму Циспию, [578] то заметили некую инсулу, [579] охваченную огнем; [дом] был многоэтажным, и уже сильно пламенело все вокруг. (3) Тогда кто-то из сопровождавших Юлиана сказал: „Велики доходы собственников имущества в городе, однако же опасности гораздо значительнее. Если бы могло существовать средство, чтобы в Риме не столь часто горели дома, я бы, клянусь Геркулесом, продал свои сельские владения и купил собственность в городе“. (4) Юлиан же, обратившись к нему, с приятной изысканностью, которая была ему свойственна при беседе, сказал: „Если бы ты читал девятнадцатую книгу „Анналов“ Квинта Клавдия, [580] прекрасного и в высшей степени заслуживающего доверия писателя, тебя бы, конечно, Архелай, полководец царя Митридата, [581] научил, каким способом и средством защититься от огня, чтобы ни одна из твоих деревянных построек не оказалась охваченной пламенем и не сгорела“.

(5) Я спросил, каково же это чудесное средство Квадригария. (6) [Антоний Юлиан] ответил: „Вот что я обнаружил в этой книге. Когда Луций Сулла [582] осаждал Пирей в Аттике, а с противной стороны обороной города руководил Архелай, полководец царя Митридата, деревянная башня, возведенная ради защиты [города], не могла загореться, хотя и была со всех сторон окружена огнем, потому что была покрыта квасцами [по приказу] Архелая“.

(7) Слова самого Квадригария из этой книги таковы: „После того как Сулла долгое время прикладывал усилия, [чтобы взять город], он вывел свои войска, для того чтобы поджечь одну из деревянных башен Архелая, которую тот выдвинул вперед. [Сулла] явился, подошел, подложил древесину, отогнал греков, поднес огонь. Поджечь ее пытались достаточно долго, но так и не смогли это сделать. Дело в том, что Архелай [приказал] обработать весь материал квасцами. Сулла подивился тому вместе с воинами, и после того как не смог поджечь [башню], отвел войска“. [583]

Глава 2

О том. что Платон в своем сочинении „О законах“ утверждал, что веселые призывы пить больше вина на пирушках не лишены пользы

(1) Некто с острова Крит, проводивший жизнь в Афинах, утверждал, что он философ — платоник, и сильно желал таковым казаться. (2) Был же он человеком никудышным, болтуном, хвастающимся собственными достижениями в греческом красноречии. Кроме того, из-за пристрастия к вину он напивался до того, что становился посмешищем. (3) На пирах молодых людей — каковые нам было привычно устраивать в Афинах в седьмой день месяца — он, едва трапеза подходила к концу и начинались приятные и полезные речи, попросив тогда тишины, чтобы его слушали, заводил речь, выражаясь многословно, пусто и бессвязно, побуждая всех к питию и заявляя, что делает это по предписанию Платона, [584] ибо Платон, по его словам, в книгах, названных им „О законах“, в изобилии возносил хвалу пьянству, считая его полезным для добропорядочных и доблестных мужей. Среди таких речей он [и сам] топил весь свой ум в большом количестве бокалов, выпиваемых один за другим, утверждая, [что вино] является своего рода стимулом и средством возбуждения (incitabulum) [585] для ума и доблести, раз вино наполняет разум и тело человека страстью.

(4) На деле же Платон в первой и второй книгах „О законах“ [586] вовсе не хвалил, как полагал этот бездельник, ту наиболее отвратительную разновидность пьянства, какая обыкновенно расстраивает и расслабляет умы людей. Однако он и не осуждал несколько более щедрого и любезного приглашения к винопитию, которое происходит с ведома неких, так сказать, распорядителей и предводителей пиров, остающихся трезвыми. (5) Ибо он полагал, что у умеренных и порядочных людей при возлияниях, благодаря расслаблению, восполняются и восстанавливаются душевные силы, необходимые для возобновления дел, совершаемых в трезвом состоянии, а [сами] они, приходя мало-помалу в лучшее расположение духа, с большей легкостью вновь берутся за труды. Кроме того, [он считал, что] если кто-то таит в себе дурные наклонности и страсти, прикрытые некоей достойной уважения стыдливостью, то все они проступают при раскрепощении, дарованном вином, не причиняя особой опасности, и легче поддаются исправлению и исцелению.

(6) В том же месте Платон сказал и следующее: не следует ни избегать, ни с презрением отвергать этого рода упражнения в сопротивлении неистовому воздействию вина, и не кажется в достаточной степени сдержанным и умеренным никто из тех, чья жизнь не подвергалась испытаниям среди опасностей заблуждений и соблазнов наслаждений. [587] (7) Ибо если того, кому неизвестны наслаждения и прелесть пиров и кто им совершенно чужд, случайно или желание приводит к участию в подобных радостях, или случай тому способствует, или необходимость вынуждает, то нередко его пленяет [все это], а ум и душа [такого человека] не остаются спокойными, но колеблются под воздействием неких новых впечатлений. (8) [Платон], следовательно, думал, что следует собраться и, словно в боевом строю, лицом к лицу сражаться с наслаждениями и с вольностью, проистекающей от вина для того, чтобы быть защищенными от них не бегством и не отсутствием нашим, но силой и постоянным присутствием духа, дабы мы заботились об умеренности и сдержанности ограничением потребления и в то же время, согрев и укрепив душу, очищались бы, если в ней присутствует холодная грусть либо постыдная робость.

Глава 3

Что Марк Цицерон думал и писал о той частице, которая является приставкой в глаголах „aufugio“ (убегать) и „aufero“ (уносить); а также следует ли в глаголе „autumo“ (утверждать) усматривать ту же приставку

(1) Мы прочитали сочинение Марка Цицерона, которое называется „Оратор“. (2) В этой книге Цицерон, после того как сказал, что слова aufugio (убегать) и aufero (уносить) состоят из приставки аb- [588] и глаголов fugio (бежать) и fero (нести), но эта приставка, чтобы быть в произношении и на слух более приятной, изменилась на аu-, и стали говорить aufugio и aufero вместо abfugio и abfero; после того, говорю я, как [Цицерон все] это изложил, там же далее он написал так: (3) „Эта приставка, за исключением двух приведенных выше слов, не встретится ни в каком другом глаголе“. [589]

(4) Но вот мы нашли в „Записках“ Нигидия, [590] что глагол autumo (утверждать) состоит из предлога ab- и глагола aestumo (оценивать), и что произносят autumo в качестве стяженной формы вместо abaestumo, [591] что означало бы totum aestumo (полностью оценивать), наподобие abnumero (отсчитывать). [592] (5) Но — пусть это будет сказано с огромным почтением к Публию Нигидию, образованнейшему человеку, — данная [теория] выглядит скорее дерзкой и остроумной, чем истинной. (6) Дело в том, что autumo означает не только aestumo (оценивать), но и dico (говорить), и орinor (полагать), и censeo (думать), а с этими глаголами данная приставка не согласуется ни по внутренней связи звуков, [593] ни по значению слова. (7) Кроме того, Марк Туллий, человек, строго основательный в изучении словесности, не утверждал бы, что это два единственных глагола, если бы мог найти какой-либо третий. (8) Однако прежде всего достойно рассмотрения и изучения следующее: превратилась ли приставка ab- в слог аu- из-за приятности звучания, или, скорее, аu- имеет свое собственное происхождение и, стало быть, как и многие другие приставки, также заимствована у греков? Она присутствует и в следующем стихе Гомера:

Αυ̉έρυσαν μὲν πρω̃τα καὶ 'έσφαξαν καὶ 'έδεισαν…
(Выи им подняли вверх, закололи, тела освежили…) [594]

и

'Άβρομοι, αυ̉ίαχοι…
(С шумом, с криком неистовым…) [595]
Глава 4

История о Вентидии Бассе, низкородном человеке, который, как сообщается в источниках, первым отпраздновал триумф над парфянами

(1) В речах образованных людей старшего поколения недавно было [сказано] о том, что в прошлом многие достигали высочайшего почета, будучи при этом очень низкого происхождения, из числа самых презираемых. (2) Ничто, однако, не вызвало такого удивления, как то, что было написано про Вентидия Басса. (3) Он был родом из Пицена [596] и простого звания. Его мать была захвачена в плен вместе с ним самим Помпеем Страбоном, [597] отцом Помпея Великого, в ходе Союзнической войны, [598] когда он [Страбон] подчинил жителей Аскула. [599] Во время триумфа Помпея Страбона среди прочих перед колесницей императора [шла] его мать, неся его самого, еще находящегося в младенческом возрасте, за пазухой. Затем, когда [Вентидий Басс] уже подрос, он с трудом обеспечивал себя всем необходимым, занимаясь малопочтенным занятием — приготовляя повозки и мулов, которые официально полагались магистратам, получившим по жребию провинцию. Исполняя эту обязанность, он, как известно, сблизился с Гаем Цезарем и отправился с ним в Галлию. Потом, поскольку в этой провинции он проявил достаточно усердия, а впоследствии, в ходе гражданской войны, столь ревностно и деятельно относился ко всем порученным ему делам, что не только стал другом Цезаря, но, благодаря этой дружбе, достиг самого высокого общественного положения. [600] Вскоре после этого [Вентидия Басса] избрали народным трибуном, [601] а затем и претором. [602] Немного же позднее сенат объявил его вместе с Марком Антонием [603] врагами отечества. [604] Однако после того как произошло объединение партий, [605] он не только вновь обрел свое прежнее положение, но получил понтификат, а затем и консульство. Римский народ, помня, что Вентидий Басс ранее зарабатывал себе на жизнь заботой о мулах, столь тяжело переживал это событие, что все улицы Города были исписаны следующими стишками:

Сбегайтесь, все авгуры и гаруспики!
Случилося чудесное знамение:
Кто мулов чистил, ныне консул стал. [606]

(4) Светоний Транквилл [607] пишет, что тот же самый Басс был поставлен Марком Антонием во главе восточных провинций и в трех сражениях разбил парфян, вторгшихся в Сирию. Он был первым, кто отметил триумф над парфянами, и после кончины был похоронен на государственные средства. [608]

Глава 5

О том, что глагол „profligo“ [609] употребляется многими людьми не в собственном его значении и без должного понимания

(1) Подобно тому как многие другие слова отклонились от привычного и правильного употребления и смысла — по незнанию и неведению тех, кто неверно произносит то, что им непонятно, — так и значение глагола profligo [со временем] изменилось и исказилось. (2) Ввиду того что он образован от adfligere (бить, поражать) и использовался в значении „доведение до гибели и уничтожения“, те, кто говорили правильно, всегда употребляли этот глагол так, что profligare [610] [было равно по значению] prodigere (растрачивать, расточать) и deperdere (губить, разорять), a res profligatae [означало] уничтоженные (proflictae) и разрушенные (perditae) вещи. Теперь же я слышу, как о зданиях, храмах и о многих других вещах, которые почти завершены и доведены до конца, говорят, будто они находятся in profligato, или уже являются profligata. (3) Поэтому-то, как написал в одном из своих писем Сульпиций Аполлинарий, [611] весьма изящно ответил претор, человек вполне образованный, одному недотепе [612] из скопища законников. (4) [Аполлинарий] сказал: „Ведь этот пустозвон, не лишенный дерзости, заявил так: „Все дела, о величайший муж, [613] которые ты, как сказал, сегодня намеревался рассмотреть, благодаря твоему усердию и быстроте действий завершены (profligata sunt). Осталось только одно дело, по поводу которого я и прошу, чтобы ты меня выслушал“. На это претор довольно остроумно [ответил]: „Погублены ли (profligata) те дела, с которыми, как ты говоришь, я уже ознакомился, по правде говоря, не знаю. Однако же дело, за которое ты берешься, без всякого сомнения — выслушаю я его или не выслушаю — погибло (profligatum est)““.

(5) То, что [теперь] хотят выразить, говоря profligatum, те, кто изъяснялись [истинно] по-латински, выражали посредством adfectum, подобно тому как поступил Марк Цицерон в своей речи „О консульских провинциях“. (6) Его слова таковы: „Мы видим, что война близится к концу (adfectum) и, по правде говоря, почти завершена“. [614] (7) Он же ниже: „Ибо для чего еще сам Цезарь может желать остаться в провинции, если не для того, чтобы завершить (adfecta) и передать государству начатое им дело?“ [615] (8) Опять же Цицерон в „Экономике“: „Когда лето почти подходит к концу (affecta iam prope aestate), приходит время гроздьям винограда смягчаться на солнце“. [616]

Глава 6

О том, что во второй книге Марка Цицерона „О славе“ [в рассуждении] о Гекторе и Аяксе допущена явная ошибка

(1) В книге Марка Туллия, которая числится второй [в трактате] „О славе“, очевидна небольшая ошибка, которую может распознать не то что какой-нибудь знаток, но уже тот, кто прочтет седьмую песнь [„Илиады“]. [617] (2) Вот почему мы удивляемся не столько тому, что в этом вопросе Марк Туллий ошибся, сколько тому, что [ошибка] не была замечена и исправлена им самим или Тироном, [618] его вольноотпущенником, человеком усерднейшим и особенно старательным в том, что касалось книг его патрона. (3) Вот что написано в этой книге: „У того же поэта Аякс, встречаясь с Гектором для решающего сражения, заводит речь о погребении в том случае, если будет побежден, и объявляет, что хотел бы, чтобы даже много веков спустя проходящие мимо его могилы говорили так:

Здесь погребен человек, давно свет утративший жизни;
Гектора некогда пал он, жестоким мечом пораженный.
Кто-нибудь скажет про это, а слава моя не погибнет. [619]

(4) Эти мысли в стихах, которые Цицерон перевел на латинский язык, у Гомера высказывает не Аякс, и не Аякс заводит речь о погребении, но [это] говорит Гектор, причем он думает о погребении до того, как узнает, что должен встретиться с Аяксом в решающем сражении. [620]

Глава 7

Замечено, что у стариков шестьдесят третий год жизни отмечен либо болями, либо смертью, либо каким-нибудь заметным несчастьем; и здесь же в качестве примера, подтверждающего это наблюдение, приведено письмо божественного Августа сыну Гаю

(1) Давно было замечено и проверено на практике, что почти у всех стариков шестьдесят третий год жизни сопряжен с опасностью и несчастьем, как-то: серьезная телесная болезнь, уход из жизни или душевное расстройство. (2) Вот почему те, кто изучают такого рода явления и их словесное обозначение, называют этот год жизни κλιμακτηρικόν (критическим). [621]

(3) Предпоследней ночью, когда мы, наслаждаясь изяществом речи божественного Августа, лишенной вычурности и натянутости, но, клянусь Геркулесом, легкой и простой, читали книгу писем, которые он писал своему внуку Гаю, [622] мы неожиданно наткнулись на это самое замечание относительно того же года [жизни] и в одном из его писем. Вот копия этого письма:

„Девятый день до Октябрьских календ. [623]

Здравствуй, мой Гай, мой милый осленок (asellus iucundissimus), [624] которого, боги свидетели, мне всегда не хватает, когда ты вдали от меня. Но особенно в такие дни, как нынешний, глаза мои ищут моего Гая, который, где бы ни был, надеюсь, в радости и добром здравии отметил мой шестьдесят четвертый год рождения. Ведь, как видишь, мы избежали критического (κλιμακτη̃ρα) для всех стариков шестьдесят третьего года. Я же молю богов, чтобы — сколько у меня ни осталось времени — нам была дана возможность прожить его в здравии и при наибольшем благоденствии государства, раз вы [625] ведете себя достойно и готовы унаследовать (α̉νδραγαθου̉ντων υ̉μω̃ν καὶ διαδεχομένων) мое положение“. [626]

Глава 8

Отрывок из речи древнего оратора Фавония [627] по поводу осуждения роскоши обедов, которой он воспользовался для поддержки закона Лициния об ограничении тратьг

(1) Когда мы читали старую речь Фаворина, мужа, не лишенного красноречия, в которой <***> [628] мы полностью внимательно изучили, чтобы иметь возможность припомнить, насколько, клянусь Геркулесом, ненавистны такого рода траты и образ жизни. (2) Слова Фаворина, которые мы приводим ниже, таковы: „Председатели пиров и кутежей полагают, что трапеза не считается роскошной, если во время наивысшего удовольствия от вкушения еды, [блюдо] не уносят и на его место не заступает из резерва [629] другая пища, более вкусная и обильная. Это нынче самая соль пира для тех, у кого за утонченность сходят траты и спесь, кто утверждает, что ни одну птицу, кроме винноягодника (ficedula), нельзя есть целиком. Если птицы и прочей откормленной живности подается не столько, чтобы [участники пира] могли наесться одними нижними частями птиц и гузками, считается, что пир не задался из-за скудости, а те, кто едят верхние части птицы или живности, [по их мнению] должного вкуса <не> [630] имеют. Если роскошь и дальше будет расти такими же темпами, то что остается, кроме как приказывать подавать обед, только чтобы чуть-чуть его попробовать, дабы не утомлять едой тех, чьи ложа украшены золотом, серебром и пурпуром щедрее, чем у бессмертных богов?“

Глава 9

О том, что поэт Цецилий употреблял слово „frons“ (лицо) в мужском роде не по поэтической вольности, но на основании аналогии

(1) Верно и изящно написал Цецилий [631] в „Подкидыше“:

Nam hi sunt inimici pessumi, fronte hilaro, corde tristi,
Quos neque ut adprendas [632] neque uti dimittas [633] scias.
(Хуже всех — кто с виду весел, а в душе лелеет скорбь:
Ни поймать их невозможно, ни отделаться от них). [634]

(2) Я прочел эти стихи в кругу достаточно образованных молодых людей, когда речь шла о подобном человеке.

(3) Сидевший тогда с нами некто из толпы грамматиков, человек небезызвестный, изрек: „С какой вольностью и дерзостью поступил Цецилий сказав fronte hilaro, а не fronte hilara и не побоявшись такого чудовищного солецизма“. [635]

(4) „Напротив, — сказал я, — скорее уж насколько мы отличаемся вольностью и дерзостью, употребляя недолжным и неученым способом слово frons не в мужском роде, хотя и правило соразмерности (ratio proportionis), называемой аналогией, [636] и авторитеты древних авторов убеждают, что надо говорить не hanc, a hunc frontem (это лицо).

(5) Действительно, Марк Катон [637] в пятой книге "Начал" написал: "На следующий день, выстроив под знаменами пехоту, конницу и вспомогательные войска фронтом в линию (aequo fronte), он сразился с вражескими легионами". [638] Тот же Катон в той же книге говорит так: recto fronte (прямым фронтом)". [639]

(6) Однако этот грамматик-полузнайка сказал: „Оставь эти авторитеты, каковые тебе, могу поверить, известны, но приведи правило, которого у тебя нет“. (7) Эти его слова меня слегка возмутили, ибо меня тогда толкал к тому возраст, и я сказал: „Выслушай от меня, учитель, ложное правило, которое ты, однако, опровергнуть не сумеешь. (8) Все, — сказал я, — слова, заканчивающиеся на три звука, которыми оканчивается слово irons, являются словами мужского рода, если к тому же в родительном падеже оканчиваются на тот же слог, как в случае mons, pons, fons“. [640] (9) Он, однако, ответил, улыбаясь: „Услышь, ученик, множество других подобных [слов], которые не принадлежат к мужскому роду“. (10) Тогда все стали просить, чтобы он тотчас назвал хотя бы одно. Но, поскольку тот человек стал меняться в лице, замолчал и то бледнел, то краснел, я вмешался и сказал: „Иди, и пусть у тебя будет тридцать дней для изысканий; когда ты найдешь [подобные слова], ты к нам вернешься“. (11) Так мы спровадили ничтожество искать слово, которые разрушило бы предложенное правило.

Глава 10

О вызывающем изумление добровольном уходе из жизни милетских девушек

(1) Плутарх [641] в первой из книг, которые он озаглавил „О душе“ (Περὶ ψυχη̃ς), [642] рассуждая о болезнях, поражающих души людей, писал, что девушек из Милета, почти всех в этом городе, внезапно, без какой-либо видимой причины, охватило желание добровольной смерти, и вслед за тем многие лишили себя жизни, повесившись. (2) Ввиду того что это происходило изо дня в день, все чаще и чаще, и невозможно было найти лекарства для душ этих девушек, упорствовавших в желании умереть, милетяне приняли декрет, согласно которому всех девушек, которые примут смерть от повешения, выносили для похорон обнаженными и с той петлей, которой они были обвиты. После этого декрета девушки уже не стремились к добровольной смерти, устрашенные одним лишь стыдом столь позорных похорон.

Глава 11

Текст сенатусконсулъта об изгнании философов из города Рима; и. кроме того, слова цензорского эдикта, которым были осуждены и ограничены [в своей деятельности] те, кто начинали в Риме учреждать [школы] риторики и преподавать ее

(1) В консульство Гая Фанния Страбона и Марка Валерия Мессалы [643] был принят сенатусконсульт о философах и риторах: „Претор Марк Помпоний собрал сенат. После обсуждения вопроса о философах и риторах относительно них было принято такое решение: пусть претор Марк Помпоний обратит внимание [на это дело] и позаботится в соответствии с интересами государства и собственными полномочиями, чтобы в Риме их не было“.

(2) Через несколько лет после этого сенатусконсульта цензоры Гней Домиций Агенобарб и Луций Лициний Красс [644] приняли следующий эдикт о пресечении [деятельности] латинских риторов: „Нам сообщили, что есть люди, которые учредили новый вид обучения и собирают в своих школах молодежь; они именуют себя латинскими риторами. Там молодые люди просиживают целые дни. Наши предки установили, согласно собственному желанию, что изучать их детям и какие школы им посещать. Эти новшества, которые появились вопреки обычаям и нравам предков, одобрения у нас не вызывают и не кажутся нам правильными. По этой причине, как нам представляется, следует устроить так, чтобы и тем, кто держит эти школы, и тем, кто имеет обыкновение их посещать, стало известно наше мнение: нас [эти школы] не устраивают“. [645]

(3) И не только в те времена, излишне грубые и еще не облагороженные греческим знанием, философов изгоняли из города Рима, (4) но и во время правления Домициана по постановлению сената [философы] были изгнаны и им был запрещен доступ в Город и Италию. (5) В это самое время и философ Эпиктет [646] вследствие указанного сенатусконсульта из Рима переселился в Никополь.

Глава 12

Знаменитейший отрывок из речи Гая Гракха о его скромности и целомудрии

(1) Гай Гракх, [647] как вернулся из Сардинии, [648] выступил с речью перед народом в собрании. (2) Вот его слова: „Я вел себя в провинции, как я полагаю, в соответствии с вашими интересами, а не так, как требовало мое тщеславие. У меня не было никаких попоек, я не держал при себе красивых мальчиков, но на пиру ваши дети держались скромнее, чем в военном лагере“. [649] (3) Далее он сказал следующее: „Я прожил в провинции так, чтобы никто не мог достоверно утверждать, что я при исполнении служебных обязанностей получил [лишний] асс или больше, или что дела мои ввели кого-либо в издержки. Я провел в провинции два года; если какая-либо продажная женщина вошла в мой дом или если я соблазнил хоть чьего-либо молоденького раба, считайте меня самым последним негодяем из всех людей. Если я вел себя столь целомудренно по отношению к их рабам, вы можете отсюда заключить, каким образом я проводил время с вашими детьми“. [650] (4) И там же, чуть ниже, он сказал: „Так вот, квириты, отправившись в Рим, пояса, которые я увез полными денег, я привез с собою из провинции пустыми. А другие, увозившие с собой амфоры, полные вина, домой их везли полными денег“. [651]

Глава 13

О необычных [652] глаголах, которые употребляются двояким образом и называются у грамматиков „общие“ (communes) [653]

(1) Глаголы utor (пользоваться, использовать), и vereor (опасаться, бояться), и hortor (побуждать, увещевать), и consolor (утешать) являются общими глаголами и могут употребляться в двух смыслах: vereor te (я опасаюсь тебя), vereor abs te (я вызываю у тебя страх), то есть tu те vereris (ты меня опасаешься); utor te (я использую тебя), и utor abs te (я используем тобою), <то есть tu me uteris (ты меня используешь)>; [654] hortor te (я побуждаю тебя), и hortor abs te (я побуждаем тобою), то есть tu me hortaris (ты меня побуждаешь); consolor te (я утешаю тебя), и consolor abs te (я утешаем тобою), то есть tu me consularis (ты утешаешь меня); также с обратным смыслом употребляются [глаголы] testor (свидетельствовать) и interpreter (объяснять).

(2) Однако все эти глаголы во втором значении малоупотребительны и, как правило, необходимо проводить изыскания, чтобы определить, используются ли они и в таком смысле.

(3) Афраний [655] в „Двоюродных братьях“ [пишет]:

Em isto parentum est vita vilis [656] liberis
Ubi malunt metui, quam vereri se ab suis.
(He дорога тем детям жизнь родителей,
Которым страх привычней уважения). [657]

Здесь vereri употреблено в не совсем привычном смысле. (4) Новий [658] в „Плотничихе“ [659] употребляет глагол utitur в противоположном [по отношению к привычному] смысле:

Quia supellex multa quae non utitur, emitur tamen.
(Так как большое количество утвари, которая
не используется, все же покупают), [660]

то есть [имеется в виду утварь] „та, что не для использования“ (quae usui non est).

(5) Марк Катон [661] в пятой книге „Начал“ сказал: „Его сытое, подготовленное, ободренное (cohortatum) войско, было выведено из лагеря и выстроено в боевой порядок“. [662] (6) Мы также обнаружили [глагол] consolor, употребленный в ином по сравнению с тем, как обычно принято говорить, смысле в письме Квинта Метелла, [663] которое тот, будучи в ссылке, отправил Гнею и Луцию Домициям. Он сказал: „А когда я вижу ваше отношение ко мне, я чувствую себя в высшей степени утешенным (consolor), и ваша верность и доблесть встают у меня перед глазами“. (7) В таком же смысле употреблял testata (засвидетельствованное) и interpretata (интерпретированное) Марк Туллий Цицерон в первой книге трактата „О дивинации“, [664]так что testor и interpretor должны рассматриваться как общие глаголы. (8) Саллюстий [665] выражается сходным образом: „…после того как имущество занесенных в проскрипционные списки было роздано (dilargitis)“, [666] словно глагол dilargior (раздавать, дарить) относится к категории общих глаголов.

(9) Однако же мы видим, что ventum (страшно), подобно puditum (стыдно) и pigitum (неприятно, досадно), употребляется безлично и неопределенным образом не только у древних [авторов], но даже и у Марка Туллия во второй книге „О границах добра и зла“. Он сказал: „Прежде всего у Аристиппа и всех киренаиков не вызывало страха (non est veritum) числить высшее благо в разряде таких видов удовольствия, которые доставляют чувствам величайшее наслаждение“. [667]

(10) Также dignor (считать достойным), и veneror (обожать, поклоняться), и confiteor (полагаться), и testor (свидетельствовать) относятся к общим глаголам. Так, у Вергилия сказано следующим образом:

Coniungio, Anchisa, Veneris dignate superbo!
(Ты, что славного был удостоен союза с Венерой!) [668]

и

Cursus dabit venerata secundos.
(Если ж ее ты почтишь, то и путь безопасный дарует). [669]

(11) Что же касается долга, который был признан (aes confessum), то в Двенадцати таблицах записано следующее: „После того как он признал долг и был вынесен судебный приговор, пусть будут [даны должнику] тридцать „справедливых“ дней (dies justi)“. [670] Кроме того, в тех же Таблицах можно также прочесть: „Если тот, кто будет выставлен как свидетель или весовщик (libripens), [671] откажется давать свидетельские показания, пусть будет он признан бесчестным и недостойным быть свидетелем“. [672]

Глава 14

О том, что Метелл Нумидийский воспользовался необычным оборотом из греческого красноречия

(1) Мы заметили у Квинта Метелла Нумидийского [673] в третьей книге обвинений против Валерия Мессалы [674] необычный словесный оборот. Вот слова из его речи: (2) „Поскольку он знал, что его обвиняют в таком преступлении, и союзники пришли к сенату в слезах жаловаться на то, что с них взыскали огромные суммы денег…“. [675] (3) Он говорит: <sese> [676] pecunias <maximas> [677] exactos esse („с них взыскали огромные суммы денег“) вместо того, чтобы сказать: pecunias a se esse maximas exactas („огромные суммы денег были с них взысканы“).

(4) Нам показалось, что это сказано на греческий манер; ведь греки говорят: ει̉σεπράςβτό με α̉ργύριον, что означает: exegit me pecuniam („он взыскал с меня деньги“). [678] Если можно выразиться так, то точно так же можно сказать: exactus esse aliqui pecuniam („с кого-то были взысканы деньги“). (5) Цецилий [679] использовал, как кажется, этот оборот в „Эсхине-подкидыше“.

Ego illud nimis nihilo exigor portorium,
(И тем не менее с меня взимают эту пошлину), [680]

то есть

Nihilominus exigitur de me portorium.
(С меня тем не менее требуют пошлину).
Глава 15

О том. что древние говорили „passis velis“ (распустив паруса) и „passis manibus“ (раскинув руки). [образуя причастие] не от глагола „patior“ (терпеть), но от другого — „pando“ (распускать, распространять)

(1) От глагола pando древние [образовывали причастие] passum, а не pansum, а с приставкой — expassum, а не ехраnsum. [681] Цецилий [682] в „Женщинах за завтраком“ [пишет]:

(2) Heri vero prospexisse eum se ex tegulis,

Haec nuntiasse et flammeum expassum domi.
(Едва вчера его он с крыши высмотрел,
И в крик, и уж готовят платье брачное). [683]

(3) Capite passo (распустив волосы) — говорят о женщине вместо porrecto (вытянув) и expanso (распростерши), и мы говорим passis manibus (раскинув руки) и veils passls (распустив паруса), имея в виду diductis (растопырив) и distensis (растянув).

(4) Именно так Плавт [684] в „Хвастливом воине“, заменив букву „а“ на букву „е“ в соответствии с правилом составных слов, [685] говорит dispessis вместо dispassis:

Credo ego istoc exemplo tibi esse eundum extra portas,
Dispessis manibus patibulum cum habebis.
(Пропасть тебе у городских ворот таким манером,
Руками врозь, с колодкою на шее). [686]
Глава 16

О необычной смерти Милона Кротонского

(1) Конец жизни Милона Кротонского, [687] знаменитого атлета, который, как записано в хрониках, был впервые увенчан во время <шестьдесят второй> [688] Олимпиады, вызывает удивление и жалость. (2) Когда в силу уже преклонного возраста он оставил занятие атлетикой и шел как-то один по лесистой местности Италии, он увидел рядом с дорогой дуб, зияющий большими трещинами в центральной части ствола. (3) Как я полагаю, Милон решил тогда проверить, остались ли у него силы, и, запустив пальцы в трещину, попытался разорвать дуб. Он таки сумел раздвинуть его посредине. (4) И дуб уже почти разошелся пополам, когда [Милон], полагая, что исполнил то, ради чего предпринял усилия, ослабил руки. Как только воздействие силы прекратилось, дерево вернулось в исходное состояние, а руки [Милона] оказались схваченными и полностью стиснутыми. Так, вновь сомкнув [края] и соединившись, дерево оставило человека на растерзание диким зверям. [689]

Глава 17

По какой причине знатные афинские юноши перестали играть на флейтах, хотя таков был обычай их отцов

(1) Афинянин Алкивиад, [690] будучи мальчиком, обучался искусствам и свободным наукам у своего дяди Перикла. [691] Когда Перикл приказал позвать флейтиста Антигенида, [692] чтобы тот научил [юного Алкивиада] игре на флейте — это считалось тогда весьма почетным [занятием], - [Алквиад] отбросил и сломал поданные ему флейты, устыдившись того, что его лицо исказилось, едва он поднес флейту к устам и подул. [693] (2) Когда это событие стало широко известно, по общему согласию афинян, наука игры на флейте была оставлена. (3) Это написано в двадцать девятой книге Памфилы. [694]

Глава 18

О том, что битва и победа Гая Цезаря, каковую он одержал на равнинах Фарсала [695] во время гражданской войны, была в тот самый день объявлена и предсказана пророчеством одного жреца [696] в Патавии

(1) В тот день гражданской войны, когда Гай Цезарь и Гней Помпей, сойдясь в битве, сразились в Фессалии, в Патавии, [697] в Транспаданской Италии, произошло заслуживающее упоминания событие. (2) Некий Корнелий, жрец знатного происхождения, почитавшийся за благочестивый характер своего жреческого служения и безупречный образ жизни, во внезапном умоисступлении стал говорить, что видит вдали ожесточенное сражение: одни отступают, другие идут в атаку; [видит] резню, бегство, летящие копья и стрелы, возобновление битвы, натиск, стоны, раны; и далее, как если бы сам участвовал в сражении, он продолжал возглашать то, что видел, и, наконец, внезапно воскликнул, что Цезарь победил. (3) Это видение жреца Корнелия тогда показалось ненадежным и безумным, но вскоре вызвало великое изумление, потому что не только были предсказаны и оказались именно такими день сражения и исход произошедшей в Фессалии битвы, но и все сменявшие друг друга эпизоды боя нашли отражение в жестах и словах прорицателя. [698]

Глава 19

Заслуживающие внимания слова Марка Варрона из сатиры „О кушаньях“ (Περὶ ε̉δεσμάτων)

(1) Довольно многочисленны те, к кому можно применить сказанное Марком Варроном [699] в сатире под названием „О кушаньях“ (Περὶ ε̉δεσμάτων). [700] (2) Вот его слова: „Если бы ты потратил на занятия философией столько же усилий, сколько составляет одна двенадцатая от того, что тратит твой пекарь, чтобы сделать хороший хлеб, ты уже давно стал бы хорошим человеком. Ныне же те, кто пекаря знают, хотят купить его за сто тысяч [сестерциев], тогда как за тебя никто из тех, кто [тебя] знает, не даст и ста“. [701]

Глава 20

Некоторые заметки о происхождении, жизни, нравах, а также о конце жизни поэта Еврипида

(1) Феопомп [702] утверждает, что мать поэта Еврипида зарабатывала на жизнь, продавая овощи с огорода. [703] (2) Его отцу после рождения сына было предсказано халдеями, что этот мальчик, когда вырастет, будет победителем в состязаниях — такова судьба этого ребенка. (3) Отец, решив, что он должен быть атлетом, укрепив тело своего сына упражнениями, отправился с ним в Олимпию, чтобы тот принял участие в состязании юных атлетов. Однако сперва [Еврипид] не был допущен на состязания из-за сомнений в его возрасте; впоследствии, впрочем, он состязался на Элевсинских и Тесейских играх и был увенчан. (4) Вскоре, перейдя от заботы о теле к облагораживанию души, он стал слушателем натурфилософа Анаксагора [704] и ритора Продика, [705] а в том, что касается нравственных вопросов, следовал философии Сократа. Трагедии он начал писать в возрасте восемнадцати лет. (5) Филохор [706] сообщает, что на острове Самос есть пещера, отвратительная и ужасная — мы ее видели, — в которой Еврипид обыкновенно писал трагедии.

(6) Говорят, что он питал крайнюю ненависть почти ко всем женщинам, то ли потому, что от природы имел отвращение к общению с ними, то ли оттого, что имел одновременно двух жен, поскольку принятый афинянами декрет давал такое право, [707] и супружеские отношения с ними ему опротивели. (7) Аристофан упоминает об этой его ненависти в первой редакции „Женщин на празднике Фесмофорий“ (ε̉ν ται̃ς προτέραις θεσμοφορι,αζούσαις) в следующих стихах:

Поэтому и я проект такой вношу:
Злодея наказать за все грехи его.
Немало оскорблял он грубо, злостно нас.
Чего нам ждать еще? Питомец рынка он. [708]

(8) Александр Этол [709] написал об Еврипиде такие стихи:

Анаксагора благородного питомец, коль речь о нем.
Угрюмый, ненавидит смех, шутить не склонен за вином,
Однако голоса сирен и мед влил в то, что написал. [710]

(9) Когда [Еврипид] находился в Македонии у царя Архелая [711] — царь относился [к драматургу] по-дружески — и ночью возвращался от него с пира, его растерзали собаки, которых натравил один из соперников; от нанесенных ими ран последовала смерть. [712] (10) Его гробницу и саму память македоняне окружили таким почетом, что ради славы [поэта] объявляли во всеуслышание: „Пусть твой памятник, Еврипид, никогда не погибнет“, [713] поскольку знаменитый поэт после смерти был похоронен в их земле. Вот почему, когда прибывшие к македонянам от афинян послы просили, чтобы те позволили перевезти [его] останки на родину, македоняне единодушно и твердо отказали.

Глава 21

О том, что поэты мудрейших и добрейших людей изображают потомками Юпитера, а самых свирепых и жестоких — потомками Нептуна

(1) Тех, кто отличается доблестью, мудростью и могуществом, поэты назвали сыновьями Юпитера, например, Эака, [714] Миноса и Сарпедона, [715] а самых свирепых, жестоких и чуждых любой человечности людей, словно рожденных морем, [поэты] поименовали сыновьями Нептуна, к примеру, Циклопа, Керкиона, Скирона и Лестригонов. [716]

Глава 22

Рассказ о Сертории, выдающемся полководце, о его хитрости, уловках и придумках, которыми он пользовался, для того чтобы удержать в повиновении и сплотить воинов-варваров

(1) Серторий, [717] энергичный человек и выдающийся полководец, обладал большим опытом в применении войска и управлении им. (2) В самых сложных ситуациях он и обманывал воинов, если обман был полезен, и читал подложные письма вместо истинных, и выдумывал сны, и прибегал к ложным знамениям, если что-либо из этого поднимало дух воинов. (3) Широко известен следующий [рассказ] о Сертории. (4) Один лузитанец подарил ему белую лань, удивительно красивую и быстроногую. [718] (5) Получив ее, он стал всех убеждать, что по воле богов и по побуждению Дианы [лань] с ним разговаривает, поучает и объясняет, что следует делать. Если требовалось отдать воинам приказ, казавшийся излишне суровым, [Серторий] заявлял, что ему так повелела лань. Когда он это объявлял, все ему охотно повиновались, словно богу. (6) Однажды, когда стало известно о [предстоящем] нападении врагов, эта лань обратилась в бегство, испуганная спешкой и суматохой.

Она стала искать спасения в ближайшем болоте, и после [недолгих] розысков все решили, что она погибла. (7) Через несколько дней Серторию объявили, что лань нашлась. (8) Тогда он под страхом смерти приказал тому, кто принес известие, молчать и никому ничего не говорить, и велел ему сделать так, чтобы на следующий день [лань] неожиданно появилась там, где сам он, [Серторий], будет находиться с друзьями. На следующий день, после того как собрались друзья, он им сказал, что видел во сне, как погибшая лань к нему вернулась и по своему прежнему обыкновению (9) стала указывать, что следует сделать. Затем [Серторий] подал рабу знак, о котором условился заранее, и выпущенная лань ворвалась в комнату Сертория, вызвав крик и изумление. [719]

Доверчивость его воинов сослужила Серторию хорошую службу в важных делах. (10) В памяти сохранилось, что из тех народов, которые выступали вместе с Серторием, несмотря на то что он проиграл много сражений, никто никогда от него не отпал, хотя люди подобного сорта крайне ненадежны.

Глава 23

О возрасте знаменитых историков Гелланика, Геродота и Фукидида

(1) Гелланик, [720] Геродот и Фукидид — историописатели — жили и достигли зенита славы почти в одно и то же время.

(2) Ведь Гелланик в начале Пелопоннесской войны был, как кажется, шестидесяти пяти лет от роду; Геродот — пятидесяти трех; Фукидид — сорока. Это написано в одиннадцатой книге Памфилы. [721]

Глава 24

Что говорил Волкаций Седигит о латинских комедиографах в книге, которую он назвал „О поэтах“

(1) В книге „О поэтах“ Седигит [722] изложил свое мнение о тех, кто писал комедии, а также о том, кто из них превосходит всех остальных, и поставил каждого [из поэтов] на место, соответствующее его славе, в следующих стихах:

Мы знаем: спорят многие, не ведая,
Какое место дать какому комику.
Я помогу, скажу тебе решение,
А кто иначе мыслит — заблуждается.
Цецилию — мимисту [723] — пальму первенства;
За этим Плавту [724] превзойти нетрудно всех;
На третьем месте — Невий [725] лихорадочный;
Четвертое придется взять Лицинию, [726]
А за Лицинием Атилий [727] следует.
За ним шестая очередь — Теренция; [728]
Седьмым Турпилий [729] будь, восьмым будь Трабея [730]
Девятое назначу место Лусцию, [731]
А устарелый Энний [732] нам закончит счет. [733]
Глава 25

О нескольких новых словах, которые мы обнаружили в „Мимиямбах“ Гнея Мация

(1) Гней Маций, [734] ученый муж, в своих „Мимиямбах“ осмысленно и не без благозвучия образовал слово recentatur (обновляться) для обозначения того, что греки называют άνανεοΰται, то есть „заново рождаться и вновь обретать свежесть“. Вот его стихи, в которых встречается это слово:

Iam iam albicascit Phoebus et recentatur
Commune lumen hominibus voluptatis.
(Уже бледнеет небо, народился вновь
Людскому роду общий наслажденья свет). [735]

(2) Тот же Маций в тех же мимиямбах употребляет глагол edulcare, что означает dulcius reddere (делать более сладким), в следующих стихах:

Quapropter edulcare convenit vitam,
Curasque acerbas sensibus gubernare.
(Стараться надо, чтобы жизнь была слаще,
Тревоги злые здравым усмирять смыслом). [736]
Глава 26

Какими словами философ Аристотель определял силлогизм; и перевод этих слов на латинский язык

(1) Аристотель следующими словами определяет, что такое силлогизм: Λόγος ε̉ν ω̃ τεθέντων τινω̃ν 'έτερόν τι τω̃ν κειμένων ε̉ξ α̉νάγκης συμβαίνει διάτω̃ν κειμένων („Речь, в которой, если нечто предположено, то через положенное с необходимостью вытекает нечто, отличное от положенного“). [737]

(2) Представляется, что вполне допустимо сделать следующий перевод этого определения: силлогизм — это речь, в которой, если нечто были принято и допущено, из него через то, что принято, с необходимостью вытекает что-то иное по сравнению с тем, что было принято.

Глава 27

О том, что такое comitia calata, что — curiata, что — centuriata, что — tributa, что такое concilium; и здесь же некоторые [сведения] такого же рода

(1) В первой книге Лелия Феликса [738] „К Квинту Муцию“ написано, что, согласно Лабеону, [739] калатные комиции (comitia calata) [740] — это такие [комиции], которые созывались перед коллегией понтификов для избрания либо царя, [741] либо фламинов. [742] (2) Из [прочих] комиции одни — curiata (куриатные), [743] другие — centunata (центуриатные). [744] Куриатные комиции созываются (calari), то есть собираются (convocari), куриатным ликтором, центуриатные — глашатаем, трубящим в рог.

(3) В ходе комиции, которые, как мы сказали, называются калатными, обыкновенно производились отречение от [семейных] божеств (detestatio sacrorum) [745] и вступление в силу завещаний. Ведь, как нам известно, существовало три вида завещаний: [746] одни вступали в силу во время калатных комиций, на народном собрании; вторые — перед сражением, когда мужчины призывались в войско для битвы; третьи — через эманципацию, для чего прибегали к меди и весам. [747]

(4) В той же книге Лелия Феликса написано следующее: „Тот, кто приказывает явиться не всему народу, но только какой-либо его части, должен объявлять созыв не комиции, но — собрания (concilium). Трибуны же не созывают патрициев и не могут обращаться к ним ни по какому вопросу. Вот почему решения, принимаемые по представлению народных трибунов, называются не собственно законами (leges), но плебисцитами (plebiscite), поскольку эти решения сперва не касались патрициев, до тех пор пока диктатор Квинт Гортензий не принял специальный закон, [748] согласно которому те законы, что принимали плебеи, распространялись на всех квиритов“. [749] (5) Кроме того, в той же книге написано так: „Когда голосование проводится согласно происхождению людей — это куриатные комиции; когда согласно цензу и возрасту — это центуриатные [комиции]; когда по городским кварталам и местечкам — это трибутные комиции. [750] Недопустимо проведение центуриатных комиции внутри померия, [751] поскольку войско надлежит собирать вне города, а в его пределах сбор войска неправомочен. [752] Поэтому центуриатные комиции было принято проводить на Марсовом поле и, поскольку народ был занят проведением голосования, созывать войско ради обеспечения его защиты“. [753]

Глава 28

О том, что Корнелий Непот ошибся, написав, что Цицерон защищал Секста Росция, будучи двадцати трех лет от роду

(1) Корнелий Непот [754] был и довольно тщательным историком, и ближайшим другом Марка Цицерона. (2) Однако и он, судя по всему, ошибся в первой из книг, сочиненных о жизни [оратора], когда написал, что тот в возрасте двадцати трех лет провел свое первое судебное дело в публичном суде, защищая Секста Росция, обвиняемого в отцеубийстве. [755] (3) Если отсчитать [количество] лет от Квинта Цепиона и Квинта Серрана, в консульство которых, в третий день до Январских нон [756] Цицерон родился, то до [времени] Марка Туллия и Гнея Долабеллы, [757] в консульство которых [Цицерон] защищал частное дело Квинкция перед судьей Аквилием Галлом, [758] прошло двадцать шесть лет. И не подлежит сомнению, что через год после выступления в защиту Квинкция [Цицерон] защищал Секста Росция, обвиненного в отцеубийстве, будучи уже двадцати семи лет от роду, в консульство Луция Суллы Феликса (во второй раз) и Квинта Метелла Пия. [759]

(4) По этому вопросу Асконий Педиан [760] заметил, что еще Фенестелла [761] ошибся, когда написал, будто [Цицерон] выступал в защиту Секста Росция на двадцать шестом году жизни. (5) Однако же ошибка Непота большая, чем у Фенестеллы, если только не допустить, что Непот под влиянием любви и дружбы, ради увеличения восхищения Марком Цицероном, изъял [из его жизни] четыре года, чтобы казалось, что Цицерон произнес блистательную речь в защиту Росция, будучи совсем молодым человеком.

(6) Изучающими сочинения обоих ораторов было замечено и записано также следующее: Демосфен и Цицерон в одном возрасте выступили в суде с блистательными речами, один — с речью „Против Андротиона“ и „Против Тимократа“, [762] другой — будучи на год моложе — „В защиту Публия Квинкция“ и в возрасте двадцати семи лет — „В защиту Секста Росция“. (7) Срок жизни обоих ораторов также не слишком различается: [Цицерон прожил] шестьдесят три года, Демосфен — шестьдесят.

Глава 29

Каким весьма необычным оборотом воспользовался анналист Луций Пизон

(1) В разговорной речи достаточно часто употребляются следующие два оборота: mihi потеп est Iulius („меня зовут Юлий“); mihi nomen est Iulio („меня зовут Юлием“).

(2) Третий, удивительный, клянусь Геркулесом, оборот я нашел у Пизона [763] во второй книге „Анналов“. Слова Пизона таковы: „Он боялся Луция Тарквиния, своего коллегу, [764] потому что его звали Тарквинием (quia Tarquinio nomine esset) и попросил его добровольно покинуть Рим“. [765] Quia Tarquinio nomine esset — это как если бы я сказал: mihi nomenem est Iulium. [766]

Глава 30

На каком языке, греческом или галльском, повозка именуется словом „petorritum“

(1) Если люди, видавшие виды и опытные в иной сфере жизни, впоследствии обращаются к литературным занятиям, да еще и от природы болтливы и не прочь сплутовать, то, щеголяя познаниями в словесности, они выглядят до невозможности нелепыми и вздорными. (2) Именно такого сорта был человек, что недавно наговорил изрядную чепуху по поводу слова petorritum (повозка). (3) Дело в том, что тогда выясняли, какую форму имеет повозка, называемая petorritum, и из какого языка это слово, и вот он, предложив совершенно неверное описание внешнего вида повозки, заявил, что само слово изначально греческое, и истолковывал его, изменив одну букву в слове так, чтобы вместо petorritum вышло petorrotum, желая придать ему значение „крылатые колеса“. (4) Он даже уверял, что это было написано у Валерия Проба. [767]

(5) Я, хотя и приобрел довольно много сочинений Проба, не обнаружил в его трудах ничего похожего и не верю, что Проб когда-нибудь написал что-либо подобное. (6) Petorritum, конечно, по происхождению слово не полугреческое, [768] но всецело трансальпийское, а именно галльское. (7) Так написано в четырнадцатой книге „Дел божественных“ Марка Варрона. [769] В этом же месте Варрон, написав, что слово petorritum является галльским, также заметил, что слово lancea (копье) — не латинское, но испанское.

Глава 31

Какой ответ по поводу знаменитого изображения Иалиса отослали жители Родоса осаждавшему их вражескому полководцу Деметрию

(1) Издавна прославленный остров Родос — и город на нем, отличавшийся особой красотой и великолепием, — был осажден Деметрием, знаменитым полководцем своего времени, которому за знание и умение в осадном деле, а также мастерство в [использовании] при осаде специально изобретенных для взятия городов машин было дано прозвище Полиоркет. [770] (2) Во время той осады он собрался атаковать, опустошить и уничтожить огнем некий храм, открыто расположенный вне городских стен и с небольшим отрядом [защитников]. (3) В этом здании находилось изображение Иалиса, [771] сделанное рукой Протогена, [772] — прославленная картина, выдающаяся красота которой вызывала [у Деметрия] гнев и зависть по отношению к жителям Родоса. (4) Родосцы отправили к Деметрию послов со следующими словами: „Какой, в самом деле, смысл [в том, что] ты хочешь уничтожить эту картину, устроив пожар в храме? Ибо если ты нас всех победишь и захватишь весь город полностью, то благодаря победе получишь и эту картину в целости и сохранности; если же нас победить осадой ты не сможешь, то просим задуматься вот о чем: как бы не было тебе стыдно из-за того, что родосцев ты победить не смог, а вел войну с покойным Протогеном“. (5) Когда [Деметрий] услышал это от послов, то, сняв осаду, пощадил и город и изображение. [773]

Книга XVI

Глава 1

Слова философа Музония, сказанные по-гречески, которые достойно и полезно услышать и запомнить; и столь же полезное мнение, высказанное Марком Катоном за много лет до того перед всадниками Нуманции

(1) Будучи еще отроками в школе, мы слышали, что греческий афоризм (ε̉νθυμημάτιον), [774] который я привожу ниже, произнесен философом Музонием, [775] и, поскольку он выражен ясно и сочленен краткими и изящными словами, мы с большим удовольствием вспоминали его: (2) „Если ты сделаешь нечто прекрасное, приложив труд, то труд завершится, а прекрасное останется; если совершишь что-то постыдное с удовольствием, удовольствие уйдет, а стыд останется“. [776] (3) После этого ту же самую мысль мы находим в речи Катона, [777] которую он произнес перед всадниками Нуманции. [778] Хотя его изложение чуть более пространно и длинно по сравнению с тем греческим высказыванием, которое мы привели, однако поскольку по времени оно предшествует, то должно казаться более достойным уважения. (4) Вот слова из его речи: „Рассудите в душах ваших: если вы сделаете что-то хорошее, приложив труд, то работа быстро закончится, а благодеяние ваше, пока вы живете, не исчезнет; но если с удовольствием вы сделаете что-то дурное, то удовольствие быстро пройдет, а дурное деяние останется с вами навсегда“. [779]

Глава 2

Какого рода правило о расспросах и рассуждении есть у диалектиков и каково опровержение этого закона

(1) Говорят, что в диалектической науке есть правило, согласно которому, когда исследуют какой-то предмет и рассуждают о нем и при этом о чем-то тебя спросят, не следует высказывать больше, чем только подтверждение или отрицание того, о чем тебя спросили; те, кто не соблюдают этот закон и при ответе говорят или больше или отличное от того, что было в вопросе, считаются неучами, не владеющими законом и методом рассуждения. (2) То, о чем они говорят, без сомнения, должно иметь место во многих рассуждениях, (3) ведь речь сделается неопределенной и запутанной, если не будет ограничена простыми вопросами и ответами.

(4) Но, как кажется, есть некоторые [вопросы], на которых ты попадешься, если ответишь кратко и лишь о том, о чем тебя спросят. (5) Ибо если кто-то спросит тебя следующими словами: „Требую, чтобы ты ответил, прекратил ли ты прелюбодействовать или нет“, а ты, согласно правилу диалектики, дашь тот или иной ответ — или подтвердишь, или станешь отрицать, — то окажешься в ловушке, так как если ты скажешь, что ты прелюбодей <***> [780] отрицают; (6) ибо тот, кто не прекратил совершать прелюбодеяние, не обязательно даже совершил его. (7) Итак, вид этой уловки ложен, и никоим образом нельзя прийти к тому выводу и заключению, что совершает прелюбодеяние тот, кто отрицает, что прекратил его совершать. (8) Что же сделают защитники этого диалектического правила в той маленькой ловушке, где они неизбежно окажутся, если будут отвечать не больше того, о чем их спросили? (9) Ведь если я кому-то из них задам вопрос таким образом: „Я требую, чтобы ты ответил утвердительно или отрицательно, имеешь ли ты или не имеешь то, чего ты не терял“, и он кратко ответит или то, или другое, то попадется. (10) Ибо если он будет отрицать, говоря, что не имеет того, чего не терял, то отсюда последует вывод, что он не имеет глаз, которые не терял; а если он скажет, что имеет, можно будет заключить, что он имеет рога, которые не терял. [781] (11) Итак, правильнее и осторожнее будет ответить на этот вопрос так: „Все, что я имел, имею, если не терял этого“. (12) Но такого рода ответ не соответствует тому правилу, о котором мы сказали, ведь говорится больше того, о чем спросили. (13) И потому к упомянутому правилу обычно также добавляют, что не следует отвечать на коварные вопросы.

Глава 3

Каким образом советовал поступать врач Эрасистрат, если не хватает пищи, чтобы можно было перенести отсутствие еды и голод; и сами слова Эраситрата, написанные по этому поводу

(1) В Риме мы часто проводили целые дни с Фаворином. [782] Этот превосходный оратор притягивал наши души, и, куда бы он ни шел, мы сопровождали его, словно бы полностью завися от его голоса, настолько он всегда очаровывал нас приятнейшими речами. (2) Однажды, когда Фаворин отправился навестить какого-то больного, мы вошли с ним вместе и он по-гречески произнес длинную речь относительно состояния [пациента], обращаясь к врачам, которые случайно в тот момент тоже там находились: „И не должно казаться удивительным, что, хотя до этого он всегда был падок на еду, теперь, после вынужденного трехдневного голодания, весь его прежний аппетит пропал. (3) Ибо то, что написал Эрасистрат, [783] в значительной степени справедливо: голод создают пустые и открытые кишки и внутренние полые и разверстые пустоты желудка и кишечника. Когда они либо наполняются пищей, либо сжимаются и смыкаются от длительного ее отсутствия, тогда, поскольку место, куда попадает пища, или заполнено, или сжато, желание принимать пищу утоляется“. (4) По словам [Фаворина], тот же Эрасистрат утверждает, что скифы, когда необходимо долго терпеть голод, туго перевязывают живот ремнями. Считается, что этим сжатием живота можно изгнать голод.

(5) В тот раз Фаворин с радушием высказал это наряду с многими подобными вещами, (6) а мы позже, когда случилось прочитать первую книгу „Различий“ (Διαιρέσεις) Эрасистрата, обнаружили то самое рассуждение, которое слышали от Фаворина. (7) Слова Эрасистрата, посвященные этому вопросу, таковы: „Итак, мы сделали вывод, что воздержание от пищи происходит от сжатия желудка; ибо тех, кто по своему желанию полностью воздерживается от пищи, в первое время преследует голод, а потом уже нет“. [784] (8) Затем немного ниже: „Скифы имеют привычку, когда по какой-то причине они вынуждены воздерживаться от пищи, стягивать живот широкими поясами, чтобы голод их меньше беспокоил. Пожалуй, когда живот полон, то это потому, что в нем нет никакой пустоты, оттого голод не ощущается, а в сильно стиснутом [животе] нет никакой пустоты“. [785]

(9) В той же книге Эрасистрат упоминает, что та непереносимая сила голода, которую греки называют булимией (βούλιμος), в самые морозные дни имеет место гораздо чаще, чем в ясные и погожие, [786] и говорит, что причины того, почему эта болезнь возникает по большей части в это время, ему все еще неизвестны. (10) Его собственные слова таковы: „Неясен и требует исследования этот, а также другие случаи булимии: отчего в холодные дни приступы болезни бывают чаще, чем в хорошую погоду“. [787]

Глава 4

Каков обряд и слова, которыми фециал обычно объявлял войну тем, с кем римский народ постановил ее начать; а также какими словами воины приносили присягу о недопустимости совершения краж; и о том, что воины, призванные на службу, до известного дня должны были находиться в установленном месте, если только в силу определенных обстоятельств им не следовало отказаться от этого обязательства

(1) Цинций [788] в третьей книге „О военном деле“ написал, что фециал, [789] объявляя войну врагам римского народа и бросая копье на их землю, прибегал к следующим словам: „Поскольку народ гермундулов (Hermundulus) [790] и люди народа гермундулов вели войну против римского народа и провинились и поскольку римский народ постановил начать войну с народом гермундулов <и гермундулами>, [791] по этой причине я и римский народ объявляем и начинаем войну с народом гермундулов и с гермундулами“. [792]

(2) Также в пятой книге „О военном деле“ того же Цинция написано: „Когда в старину происходил набор воинов, военный трибун приводил их к присяге в следующих словах: „В армии консула Гая Лелия, сына Гая, и консула Луция Корнелия, сына Публия, и на десять миль вокруг не совершай никакой умышленной кражи на сумму больше одного серебряного сестерция в день, ни в одиночку, ни с многими [сообщниками], и если ты найдешь и поднимешь что-либо, что не является твоим и стоит дороже одного серебряного сестерция, за исключением копья, копейного древка, дров, плодов, фуража, кожаного меха, денежного мешка, факела, то в ближайшие три дня все, что ты нашел и поднял, ты должен отнести и доложить консулу Гаю Лелию, сыну Гая, и Луцию Корнелию, сыну Публия, или тому, кому кто-либо из них прикажет, либо вернуть вещь тому, кого ты сочтешь ее хозяином, желая, чтобы было сделано по справедливости““. [793]

(3) После того как воины были набраны, заранее определялся день, когда они сходились вместе, и консул проводил среди них перекличку; (4) затем они приносили присягу в том, что будут находиться в указанном месте, причем [в присяге] имелись следующие оговорки: „Если не будет какого-либо извиняющего обстоятельства, как-то: похороны в семье или поминальные торжества, [794] которые назначены на тот же день не для того, чтобы он мог в этот день не присутствовать здесь; опасная болезнь (sonticus morbus) [795] или ауспиции, которые невозможно провести без умилостивительной жертвы, или ежегодное жертвоприношение, которое не может совершиться надлежащим образом, если он сам в тот день там не присутствует; нападение или вражеская атака, назначенный и оговоренный с врагом срок — если кто-то из них сошлется на какую-либо из этих причин, то на следующий день, когда обстоятельства позволят, он должен прийти и подойти к тому, кто набирает воинов в этом округе, деревне или городе“.

(5) Также в этой книге есть следующие слова: „Если воин в назначенный заранее день отсутствовал и не оправдался, его отмечали [796] как дезертира“. [797]

(6) В шестой книге также написано: „Строй всадников был назван крыльями (alae) войска, [798] потому что располагался вокруг легионов справа и слева, словно крылья птиц. В легионе шестьдесят центурий, тридцать манипулов, десять когорт“. [799]

Глава 5

Что означает „vestibulum“ и о смыслах этого слова [800]

(1) Есть много слов, которые мы сплошь и рядом используем, однако не знаем точно, что они на самом деле означают, но, следуя неверной и распространенной привычке, как кажется, говорим скорее то, что привычно, чем то, что следует [говорить]. Например, слово vestibulum весьма распространено, часто встречается в речи, однако не для всех, кто с легкостью им пользуется, оно достаточно ясно.

(2) Ибо я обратил внимание, что некоторые вполне образованные люди думают, будто vestibulum — это передняя часть дома, которую народ называет атрий (atrium). (3) Гай Элий Галл [801] во второй книге сочинения „О значении слов, имеющих отношение к гражданскому праву“ говорит, что vestibulum находится не в самих зданиях и не является частью зданий, но представляет собой пустое пространство перед дверью дома, через которое проходят с улицы, вступая в него, когда справа и слева от двери находятся части дома, которые соединяются с улицей, в то время как сама дверь далеко от улицы и отделена от нее открытой площадкой.

(4) Обычно много занимаются вопросом о том, какой еще смысл есть у этого слова. Но почти все, что я читал об этом, казалось мне нелепым и несообразным. (5) А вот Сульпиций Аполлинарий, [802] человек, украшенный тонким пониманием, насколько я помню, говорит примерно следующее: „Приставка ve-, как и некоторые другие слова, означает то усиление, то ослабление. [803] (6) Ибо vetus (старый) составлено из большого количества лет (aetas) с элизией [первого слога] и vehemens (яростный) произведено от силы и натиска разума (mens). [Слову] же vescus (едкий), которое составлено из ve- и esca (еда), приставка ve- может придавать оба противоположных значения. (7) Ведь Лукреций упоминает vescus sal (едкую соль) в том смысле, что она сильно разъедает, [804] а Луцилий говорит vescus, желая сказать, что пища не вызывает аппетита. [805] (8) Итак, те, кто строил в старину большие дома, оставляли свободное место перед дверью так, чтобы оно находилось между дверью дома и улицей. (9) В этом месте останавливались пришедшие поприветствовать хозяина дома, прежде чем их впускали: они и не стояли на улице, и не находились внутри дома. (10) Следовательно, от этой остановки на обширной площадке, словно в каком-то загоне (stabulatio), пространство перед входом в дом, где стоят те, кто пришел, прежде чем их впустят внутрь, как мы и сказали, называются vestibulum. (11) Но мы должны будем вспомнить, что это слово употреблялось древними писателями не только в прямом, но и в некоторых переносных значениях, которые, впрочем, не слишком далеко ушли от того собственного смысла, о котором мы сказали, как, например, в шестой книге Вергилия:

Vestibulum ante ipsum primisque in faucibus Orci
Luctus et ultrces posuere cubilia Curae.
(Там, где начало пути, в преддверье сумрачном Орка
Скорбь ютится и с ней грызущие сердце Заботы). [806]

(12) Он ведь не говорит, что vestibulum — это передняя часть подземного жилища, хотя можно ошибочно подумать, будто именно это и сказано. Однако он показывает два места снаружи от дверей Орка, vestibulum и fauces (проход), из которых vestibulum [Вергилий] называет пространство перед самим домом и перед собственно внутренними частями Орка, a fauces — узкий путь, который ведет к вестибулу.

Глава 6

Какие жертвенные животные называются „bidentes“ (двузубыми) и по какой причине они так названы; и суждения Публия Нигидия и Юлия Гигина об этом [807]

(1) Возвращаясь из Греции морем, мы направились в Брундизий. Там какой-то знаток латинского языка, приглашенный из Рима брундизийцами, предоставлял толпе возможность испытать свои [познания]. (2) Мы тоже подошли к нему ради развлечения, ибо из-за волнения моря чувствовали себя утомленными и обессилевшими. (3) Он читал неумело и по-варварски седьмую книгу Вергилия, в которой есть следующий стих:

Centum lanigeras mactabat rite bidentes.
(Сто руноносных овец двузубых заклал по обычаю). [808]

(4) [Грамматик] приглашал задавать ему вопросы, если кто-то хочет узнать о чем-либо из прочитанного. (5) Тогда я, пораженный самонадеянностью неуча, говорю ему: „Не объяснишь ли нам, учитель, почему они называются bidentes (двузубые)?“ (6) „Двузубыми, — отвечает он, — названы овцы, и поэтому он сказал lanigerae (несущие руно), чтобы яснее указать на овец“. (7) „Теперь мы увидим, — говорю я, — только ли овцы, как ты утверждаешь, называются двузубыми, и ошибся ли сочинитель ателлан Помпоний [809] в комедии "Трансальпийские Галлы", когда написал:

Mars, tibi voveo facturum, si umquam redierit,
Bidenti verre.
(Марс, клянусь тебе свершить жертву я торжественно
Кабаном с двумя клыками, если в дом вернется он). [810]

(8) Но сейчас я хочу спросить: знаешь ли ты смысл этого слова?» (9) Он же, ничуть не помедлив, очень дерзко отвечает: «Овцы названы двузубыми, потому что у них только два зуба». (10) «Скажи мне, в какой стране, — спрашиваю я, — ты видел, чтобы овца от природы имела только два зуба? Ведь это — чудесное знамение, ради которого следует совершить умилостивительное жертвоприношение». (11) На это он, раздосадованный и озлобленный, говорит: «Спрашивай лучше то, о чем следует спрашивать у грамматика; ибо о зубах овец задают вопросы пастухам». (12) Я засмеялся над шуткой бездельника и оставил его.

Публий Нигидий [811] же в книге, которую он назвал «О гадании по внутренностям», утверждает, что bidentes (двузубыми) зовутся не только овцы, но все двухлетние жертвенные животные, (13) однако, не говорит яснее, почему они bidentes (двузубые). Но мы нашли в неких записках относительно понтификального права то, что и сами раньше предполагали, а именно, что жертвенные животные изначально, когда в слове не было буквы d, назывались biennes (двухлетними), затем от длительного употребления в речи слово было искажено и из bidennes (двухлетних) они стали bidentes (двузубыми), потому что казалось, что это легче произнести.

(14) Впрочем, Юлий Гигин, [812] который, как кажется, знаком с правом понтификов, в четвертой книге сочинения «О Вергилии» написал, что bidentes (двузубыми) называются жертвенные животные, которые вследствие возраста имеют два более длинных зуба. (15) Я привожу его собственные слова: «Двузубое (bidens) животное, по-видимому, имеет восемь зубов, но из них два — более длинные, чем остальные; благодаря им становится ясно, что это животное достигло более зрелого возраста». [813] Истинно ли мнение Ги-гина, можно рассудить, полагаясь не на доводы, а на собственные глаза. [814]

Глава 7

О том, что Лаберий весьма своевольно и дерзко выдумал много слов и что он также употребляет многие слова, о которых обычно спрашивают, латинские ли они

(1) Лаберий [815] в мимах, которые он постоянно сочинял, слишком смело выдумывал слова. (2) Ибо он говорит [816] mendicimonium («нищесть») и moechimonium («потаскушество»), adulterio («прелюбодейство») и adulteritas («прелюбодейственность») вместо adulterium (прелюбодеяние), depudicauit («обесстыдил») вместо sturpavit (обесчестил), abluuium («перелив») вместо diluvium (разлив), [817] а в миме, который он назвал «Корзина», (3) manuatus est («срукоделил») вместо furatus est (украл). [818] В «Сукновале» он также называет вора (fur) manuanus («рукастым»):

Рукастый (manuari), ты стыд потерял. [819]

Он придумывает и многое другое такого же рода. (4) Также часто он употребляет обыденные и грязные слова из низкого народного обихода, как, например, в «Пряхах»:

Tollet bona fide vos Orcus nudas in catomum.
(Орк, уж поверьте, кинет вас, голых, на плечи). [820]

(5) Он использует выражение elutriare Untea («вымывать полотно») и называет Ιαυαηάαήα (бельем для стирки) [821] то, что отдано в стирку (ad lavandum data), говорит: coicior in fulloniciam («меня бросают в дело сукновальное»), [822] а также:

Quid properas? Ecquid praecurris Calidoniam?
(Что спешишь? Ужель обгонишь деву калидонскую?) [823]

(6) А в «Канатчике» он называет talabarriunculi тех, кого народ зовет talabarriones. [824] (7) В «Компиталиях» [825] есть следующие слова: malas malaxaui («я смягчил щеки»). [826] (8) В «Злопамятном» он говорит:

Hie est
Ille gurdus, quem ego me abhinc menses duos ex Africa
Venientem excepisse tibi narravi.
(Тот дурак,
Который, помнишь, я тебе рассказывал,
к нам из Африки вернулся.
Гостем я его принял). [827]

(9) А в миме, который называется «Ко дню рождения», он употребляет слова cippus (столб), оbbа (кубок), camella (чашка), pittacium (заплатка), capitium (капитий): [828]

Incluis capitium tunicae puttacium.

(Ты капитий надеваешь, как заплатку на тунику). [829]

(10) Кроме того, в «Анна Перанна» [830] он говорит gubernius (рулящий) вместо gubernator (рулевой), planus (обманщик) вместо sycophanta (доносчик) [831] и nanus (карлик) вместо рumilio (малорослый); [832] хотя слово planus (обманщик) вместо sykophanta (доносчик) употребил и Марк Цицерон в речи, которую произнес в защиту Клуенция. [833]

(11) В миме, озаглавленном «Сатурналии», Лаберий говорит botulus (кишка) вместо foramen (колбаса) и levenna («лысач») вместо levis (лысый). [834] (12) В «Некромантии» он называет общеупотребительным словом сосio (маклер, барышник) [835] того, кого древние звали arillator (перекупщик). Вот слова Лаберия:

Duas uxores? Hercle hoc plus negoti est, inquit cocio;
Sex aediles viderat.
(Двух-то жен? Бывает хуже, говорят барышники:
Шестерых эдилов видел сразу). [836]

(13) Однако в миме под названием «Александрия» греческое слово, ходящее в народе, он употребил правильно и в соответствии с нормами латыни: ведь он сказал emplastrum (пластырь) в среднем, а не в женском роде, как новички-недоучки. (14) Привожу слова из этого мима:

Quid est jus jurandum? Emplastrum aeris alieni.
(Что есть клятва? Это пластырь, покрывающий долги). [837]
Глава 8

Что означает и как называется у нас [838] то, что диалектики зовут «аксиома»; и о некоторых других вещах, которые преподаются в начале [изучения] диалектической науки

(1) Когда мы захотели, чтобы нас приобщили к диалектической науке и обучили ей, нам нужно было сначала узнать то, что диалектики называют введением (ει̉σαγωγή). (2) Итак, поскольку прежде всего следовало обучиться аксиомам (α̉ξιώματα), которые Марк Варрон [839] называет то изречениями (prorata), то положениями (proloquia), мы со старанием приступили к поискам «Комментария о положениях» Луция Элия, [840] образованного человека, бывшего учителем Варрона, и прочитали этот комментарий, найдя его в библиотеке Мира. [841] (3) Но в нем ничего не разъясняется, нет простых наставлений, и, кажется, Элий сочинил эту книгу скорее ради напоминания самому себе, чем для обучения других.

(4) Итак, мы были вынуждены вернуться к греческим книгам. Из них мы узнали, что аксиома — это «самодостаточное положение, чье доказательство постольку достоверно, поскольку заключено в самом себе» (λεκτὸν αυ̉τοτελές α̉πόφαντον ‛όσον ε̉φ αυ̉τω̃). (5) Я отказался это переводить, потому что нужно было воспользоваться новыми и безыскусными словами, которые из-за их необычности уши едва ли могли перенести. (6) Но Марк Варрон в двадцать четвертой книге сочинения «О латинском языке», посвященного Цицерону, с легкостью определяет это слово следующим образом: «Положение (proloquium) — это изречение, в котором нет ничего недостающего». [842]

(7) Будет яснее, что это такое, если мы приведем пример. Итак, аксиома или, если угодно, положение (proloquium) — это [изречение] такого рода: «Ганнибал был пуниец»; «Сципион разрушил Нуманцию»; «Милон был осужден за убийство»; «Наслаждение не является ни благом, ни злом». (8) В общем, все, что говорится целым и законченным изречением, — так, чтобы это обязательно было либо истинно, либо ложно, — диалектики называют аксиомой, Марк Варрон, как я уже сказал, положением (proloquium), а Марк Цицерон — суждением (pronuntiatum), впрочем, он пользовался этим словом, как он сам говорил, «пока не найду лучшего». [843]

(9) Но то, что греки называют «связанной аксиомой» (συννημμένον α̉ξίωμα), одни из нас обозначают словом adjunctum (связь), а другие — соnexum (умозаключение). Это умозаключение (conexum) представляет собой [изречение] такого вида: «Если Платон идет, Платон движется»; «Если [сейчас] день, то солнце над землей». (10) То, что греки называют «сплетенной аксиомой» (συμπεπλεγμένον α̉ξίωμα), а мы — либо conjunctum (связью), либо copulatum (соединением), такого рода: «Публий Сципион, сын Павла, и дважды был консулом, и получил триумф, и цензуру исполнил, и был коллегой Луция Муммия по цензуре». (11) Если во всем соединении одно положение ложно, хотя бы даже все остальные были истинны, то говорят, что все соединение ложно. Ибо если ко всему, что я сказал истинного об этом Сципионе, я добавлю: «и победил Ганнибала в Африке», что является неправдой, то и целое, которое было сказано совокупно, вследствие одного положения, оказавшегося ложным, не будет истинным, поскольку произносится одновременно с ним.

(12) Есть также то, что греки называют «разделенной аксиомой» (διεζευγμένον α̉ξίωμα), а мы — disjunction (разделением). Это [рассуждение] такого рода: «Наслаждение является или благом, или злом, или не благом и не злом». (13) Но нужно, чтобы все составляющие разделения находились в противоречии друг с другом, и их противоположности, которые греки называют α̉ντικείμενα, также были бы в противоречии между собой. Из всех составляющих разделения одна должна быть истинной, а остальные ложными. (14) Ведь если ни одна из всех [составляющих разделения] не будет истинной, либо истинными будут все или больше, чем одна, либо те, которые разделены, не будут противопоставлены друг другу, либо не будут противоречить друг другу их противоположности, — тогда это разделение ложно и аксиома называется «ложно разделенной» (παραδιεζευγμένον). Таково, например, следующее разделение, где противоположности [понятий, составляющих разделение] не содержат противоречия: «Ты или бежишь, или идешь, или стоишь». Составляющие противопоставлены друг другу, но их противоположности не вступают в противоречие, ведь «не ходить», «не стоять» и «не бежать» не противоречат друг другу, поскольку противоречивыми называются те вещи, которые не могут одновременно быть истинными, а ты можешь в одно и то же время и не идти, и не стоять, и не бежать.

(15) Но уже достаточно того, что я совершил этот краткий экскурс в диалектику; (16) нужно только добавить и напомнить, что занятия этой наукой и ее изучение вначале обычно кажутся неприятными, презренными, противными и бесполезными, но когда ты пройдешь значительную часть, то наконец и польза от них душе твоей станет ясна, а за этим последует ненасытное желание учиться, (17) и, если ты не положишь ему разумный предел, существует большая опасность, что ты, как многие другие, состаришься в хитросплетениях диалектики, как в скалах сирен.

Глава 9

Что означает весьма часто повторяющееся в книгах древних писателей выражение «susque deque» [844]

(1) Susque deque fero («я спокойно переношу») <или susque deque sum> [845] и susque deque habeo («мне все равно») — ибо это можно сказать всеми перечисленными способами — выражение из речей ученых людей. В стихах и письмах древних оно встречается во многих местах; (2) но легче найти тех, кто этим словом щеголяет, чем тех, кто его понимает. Так многие из нас, обнаружив чуждые слова, спешат произнести их, а не изучить.

(3) Означает же susque deque ferre — «быть в силах сохранять душу спокойной, не придавать большого значения тому, что случается, пренебрегать и презирать это» и, говоря по-гречески, «быть безразличным» (α̉διαφορει̃ν). (4) Лаберий [846] в «Компиталиях» [написал]:

Nunc tu lentu's, nunc tu susque deque fers;
Mater familias tua in lecto adverso [847] sedet,
Servos sextantis utitur nefariis Verbis.
(Ты рохля, ничего ты не касаешься;
Жена сидит на ложе супротив тебя,
Грошовый раб хулит тебя по-черному). [848]

(5) Марк Варрон [849] в «Сизенне, или Об истории»: «Поскольку не будь сходными начало всего этого и последующие события, это было бы безразлично». [850]

(6) Луцилий [851] в третьей книге:

Verba haec ludus ibi susque omnia deque fuerunt,
Susque haec deque fuere, inquam, omnia, ludus jocusque; I
llud opus durum, ut Setinum accesimus finem:
αι̉γίλιποι montes, Aethnae omnes, asperi Athones.
(Все это было игрой, там все не имело значенья,
Все не имело значенья, все было игрою и шуткой;
Дело иное, чтоб нам достигнуть сетийских пределов: [852]
Всех этих Эта и Афонов, где коз стада не пасутся). [853]
Глава 10

Что такое «proletarii» (пролетарии), «capite censi» (переписанные лично), [854] а также что значит «adsiduus» (податной) в Двенадцати таблицах, и каков смысл этого слова

(1) Как-то раз на форуме в Риме был отдых от дел и царила радость праздника, и случилось так, что при большом собрании людей читали книгу Энния [855] из «Анналов». В этой книге были следующие стихи:

Proletarius publicius scutisque feroque
Omatur ferro; muros urbemque forumque
Excubiis curant.
(Тот, у кого лишь потомство, [856] за счет казны получает
Щит свой и меч. Он и стены града, и форум, стоя,
Хранит в карауле). [857]

(2) Тогда стали спрашивать, что такое proletarius (пролетарий). (3) И я, заметив в этом кружке одного знатока гражданского права, моего знакомого, попросил его объяснить нам это слово. (4) Тот ответил, что он сведущ в праве, а не в грамматике, и тогда я сказал: «Тем более тебе следует объяснить это, раз, как ты заявляешь, ты сведущ в праве. (5) Ведь Квинт Энний взял это слово из ваших Двенадцати таблиц, в которых, если я правильно помню, написано так: „Податному (assiduus) пусть поручителем будет податной, а гражданину пролетарию (proletarius civis) пусть будет поручителем тот, кто хочет“. [858] (6) Итак, мы просим тебя считать, что сейчас читали не „Анналы“ Квинта Энния, а Двенадцать таблиц, и объяснить, что в этом законе означает proletarius c'wis (гражданин пролетарий)».

(7) «Действительно, — ответил тот, — я должен был бы ответить и объяснить это, если бы я изучил право фавнов и аборигинов. [859] (8) Но ведь если исчезли пролетарии, податные, санаты, [860] поручители, вторые поручители, „двадцать пять ассов“, [861] талионы и расследование краж с чашей и перевязью, [862] и вся эта древность Двенадцати таблиц с внесением законопроекта Эбуция [863] утратила силу [везде], кроме легисакций в делах центумвиров, [864] то мне должно [скорее] взять на себя изучение и знание права, законов и тех слов, которыми мы пользуемся [в настоящее время]».

(9) Тут случайно мы заметили проходившего мимо Юлия Павла, [865] образованнейшего поэта нашей эпохи. Мы приветствовали его и попросили объяснить нам смысл фразы и значение этого слова. (10) Он ответил: «Те, кто были самыми незначительными и бедными из римского народа, и не более тысячи пятисот медных ассов выносили на ценз, назывались пролетариями, те же, чье имущество оценивалось еще меньшим количеством меди, или не имевшие ничего, звались capite censi (переписанные лично), а крайний ценз „переписанных лично“ составлял триста семьдесят пять медных ассов. [866] (11) Но, поскольку состояние и имущество семьи считалось в государстве гарантией и залогом любви к родине, ни пролетариев, ни „переписанных лично“ не записывали в армию, кроме случаев величайших мятежей, ибо состояние и имущество у них было небольшим или совсем ничтожным. (12) Однако быть пролетарием и по названию, и на деле было гораздо почетнее, чем быть „переписанным лично“: (13) ведь в трудные для государства времена, когда возникала нужда в боеспособных молодых мужчинах, их набирали в наспех созданное войско и предоставляли им оружие за счет государства, и назывались они не на основе поголовного ценза, но более уважительно — по своей обязанности и долгу производить потомство (proles), поскольку, хотя они меньше могли помочь государству своим состоянием, однако умножали могущество общины рождением детей. (14) А „переписанных лично“ впервые набрал в армию, как говорят некоторые, Гай Марий во время войны с кимврами в тяжелейшее для республики время или, скорее, как передает Саллюстий, [867] в Югуртинскую войну, чего прежде ни на чьей памяти не случалось. (15) Слово adsiduus (податной) в Двенадцати таблицах заменяет слова locuples (богатый) и facile faciens (легко живущий), либо потому, что [податные] были усердны (assidui) в предоставлении денег, когда этого требовало положение государства, либо вследствие [их] прилежания (assiduitas) в выплате податей за владение семейной собственностью».

(16) Слова же Саллюстия в «Югуртинской войне» о консуле Гае Марии и о «переписанных лично» таковы: «Между тем он сам набирал войско не по обычаю предков и не по классам, но по желанию каждого, большей частью переписанных лично. Одни рассказывают, что это было сделано из-за недостатка порядочных людей, другие — из-за честолюбия консула, поскольку его прославили и возвысили такого рода люди, а для ищущего власти всякий беднейший человек — наиболее полезен». [868]

Глава 11

История, взятая из книг Геродота, о гибели псиллов, населявших африканские Сирты

(1) Говорят, что народ марсов в Италии произошел от сына Кирки. (2) Поэтому марсам, по крайней мере тем, чьи семьи пока еще не породнились с чужими и не испорчены, некой родовой силой было дано искусство укрощения ядовитых змей и чудесного исцеления пением и соком трав.

(3) Такой же силой, как мы видели, наделены люди, которые называются псиллы. Разыскивая у древних писателей что-либо о названии и народе псиллов, [869] наконец в четвертой книге Геродота я нашел следующий рассказ о них: (4) «Псиллы некогда граничили в Африканской земле с насамонами; [870] в их пределах однажды австр [871] дул чрезвычайно сильно и продолжительно, (5) и от его дыхания вся вода в тех местах, где они жили, высохла; (6) псиллы, лишенные воды, крайне разгневались на австр за эту несправедливость и приняли решение, взяв оружие, отправиться на австр, как на врага, чтобы требовать воду по праву войны. (7) Итак, навстречу им, выступившим в поход, мощным потоком воздуха двинулся ветер австр и накрыл их со всем снаряжением и оружием, насыпав сверху груды песка. (8) Из-за этого псиллы погибли все до одного, и, таким образом, их пределы были заняты насамонами». [872]

Глава 12

О тех словах, которые Клоатий Вер то весьма искусно, то совершенно нелепо и неизящно, возводит к корням греческого языка

(1) Клоатий Вер [873] в книге, озаглавленной им «Слова, заимствованные у греков», приводит много в самом деле любопытного и тонко подмеченного, но также и кое-что пустое и несерьезное. (2) Глагол еrrаrе (блуждать), говорит он, происходит от [греческого глагола] 'έρρειν (бродить) [874] и вставляет стих Гомера, в котором есть это слово:

'Έρρ' ε̉κ νήσου θα̃σσον, ε̉λέγχιστε ζωόντων.
(Прочь, недостойный! Немедля мой остров покинь!) [875]

(3) Также он написал, что alucinari (предаваться несбыточным мечтам) произошло из греческого α̉λύειν (грустить, скучать). Отсюда же, по его мнению, происходит и слово elucum (сонливость), где буква а превратилась в е: [так называется] некая вялость души и оцепенение, которое в большинстве случаев обычно находит на мечтающих (alucinantes). [876] (4) Еще он говорит, что fascinum (околдовывание) — то же самое, что bascinum, [877] a fascinare (околдовывать) — то же, что bascinare. [878] (5) Все это действительно хорошо и разумно. Но в четвертой книге он утверждает, что faenerator (ростовщик) восходит к [греческому] φαινεράτωρ, [образованному] от φαίνεσθαι ε̉πί то χρηστότερον («являться для лучшего»), поскольку этот род людей являет собой вид человеколюбия и они кажутся хорошими бедным, жаждущим денег. (6) Он добавляет, что это сказал некий грамматик Гипсикрат, трактат которого о словах, взятых у греков, весьма известен. [879] Сам ли Клоатий ляпнул это или какой-то другой бездельник — [все равно] ничего нельзя сказать безвкуснее. (7) «Ибо ростовщик (faenerator), — как сказал Марк Варрон [880] в третьей книге „О латинском языке“, — назван от faenus (прибыль), a faenus происходит от fetus (рост) и как бы от „размножения“ (fetura) денег, стяжаемых и растущих». [881]

(8) Поэтому, передает он, и Марк Катон, [882] и другие его современники faenerator (ростовщик) произносили без буквы а, как само слово fetus (прибыль) и fecunditas (плодородие).

Глава 13

Что такое муниципий (municipium) и чем он отличается от колонии; и что такое муниципалы (municipes) и каковы смысл и своеобразие этого слова; и тут же о том, что божественный Адриан произнес в сенате речь о правах муниципалов и о самом этом наименовании

(1) Муниципалы (municipes) и муниципии (municipia) — слова, легко произносимые и общеупотребительные, и нельзя найти человека, использующего их, который не полагал бы, что он твердо знает, что говорит. Однако на самом деле означают они иное и употребляются в речи совсем по-другому. (2) Ибо кто из нас, приехав из колонии римского народа, не скажет, что сам он муниципал и соотечественники его — муниципалы, что очень далеко от истины и от смысла [слова]? (3) Вот до какой степени мы не знаем, что такое муниципии, какими правами они обладают, и насколько они отличаются от колоний, и считаем, что положение в колониях лучше, чем в муниципиях.

(4) Об ошибках этого столь распространенного мнения божественный Адриан в речи, которую произнес в сенате «О жителях Италики», [883] откуда и сам он происходил, рассуждал искуснейшим образом и заявил, что он удивлен тем, что и сами италикийцы, и некоторые другие древние муниципии, среди которых он назвал Утику, в то время как они могли бы пользоваться своими обычаями и законами, стремятся перейти под колониальное право. (5) А жители Пренесты, упомянул он, усиленно просили и умоляли императора Тиберия, чтобы их город вернули в статус муниципия из колонии, и Тиберий даровал им это в виде ответной благодарности, потому что в их области, у самого города, выздоровел от смертельной болезни.

(6) Следовательно, муниципалы — римские граждане из муниципиев, которые пользуются своими законами и своим правом, участвуют в почетной обязанности (munus) вместе с римским народом, и оттого только, что принимают на себя эту обязанность, как кажется, они и названы, будучи не связаны никакой другой необходимостью и никаким законом римского народа, кроме того, который одобрил их народ.

(7) Мы узнали, что первыми муниципалами без права голоса стали жители Цере, и им было разрешено принять почести римской общины, но быть свободными от трудных дел и тягостных обязанностей, [884] поскольку во время Галльской войны они приняли на хранение и оберегали священные предметы. [885] Впоследствии «церитскими списками», наоборот, стали называться такие [списки], куда цензоры приказывали заносить тех, кого в виде наказания лишали права голоса.

(8) Но у колоний другие отношения [с метрополией], ибо они не вливаются в общину извне и не опираются на свои корни, но происходят из общины, как будто расширенной, и имеют все права и установления от римского народа, а не по своему выбору. (9) Тем не менее это положение, хоть и более зависимое и менее свободное, считается все же лучше и предпочтительнее из-за значительной численности и величия римского народа, сами колонии которого кажутся некой его уменьшенной копией, и в то же время потому, что неясны и забыты права муниципиев, так что пользоваться ими уже невозможно из-за незнания. [886]

Глава 14

О том, как Марк Катон сказал, что глаголы «рrореrаrе» (спешить) и «festinare» (торопиться) отличаются; и сколь нелепо Веррий Флакк объяснил происхождение слова «festinare» [887]

(1) Кажется, что слова рrореrаrе (спешить) и festinare (торопиться) означают одно и то же и употребляют их в одном и том же случае. (2) Но Марк Катон [888] считает, что между ними есть разница и различаются они следующим образом (это его собственные слова из речи, которую он произнес о собственных добродетелях): «Рrореrаrе (спешить) — это одно, a festinare (торопиться) — другое. Кто что-то одно рано заканчивает, тот спешит (properat), кто одновременно много дел начинает и не доводит до конца, тот торопится (festinat)». [889] (3) Веррий Флакк, [890] желая назвать причину этого различия, говорит: «Слово festinat (торопится) происходит от fan (говорить), поскольку те бездеятельные люди, которые не могут ничего довести до конца, больше разглагольствуют, чем делают». [891] (4) Но это объяснение кажется слишком натянутым и несообразным, а первая буква в обоих словах не может иметь столь большое значение, чтобы из-за нее одной такие различные слова, как festinan и fan, казались одинаковыми. (5) [Выведение] festinare (торопиться) из fessum esse (быть усталым) представляется более приемлемым и естественным. Ибо кто обессилен (defessus) из-за того, что спешит одновременно [сделать много] дел, тот не спешит (properat), а торопится (festinat).

Глава 15

Что удивительного написал Теофраст о куропатках, а Феопомп — о зайцах

(1) Теофраст, [892] самый сведущий из философов, говорит, что все куропатки в Пафлагонии имеют по два сердца, а Феопомп [893] — что все зайцы в Бисальтии [894] имеют по две печени.

Глава 16

О том, что Агриппами [детей] называют из-за тяжести мучительных и неблагополучных родов; и о богинях, которые именуются Прорса (Prorsa) и Постверта (Postuerta)

(1) Те, у кого при рождении сначала выходят ноги, а не голова, — такие роды считаются самыми трудными и мучительными, — именуются Агриппами от соединения слов aegritudo (болезнь) и pedes (ноги). (2) Варрон говорит, что дети в утробе [матери] располагаются головой вниз, а ногами направлены вверх, согласно природе не человека, а дерева. [895] (3) Ибо ветви он называет «ноги и голени дерева», а нижнюю часть ствола и корни — «голова». (4) «Итак, — говорит он, — когда они вопреки природе случайно переворачиваются ногами вниз и, как правило, удерживаются, растопырив руки, тогда женщины рожают более мучительно. Ради отвращения мольбами этой опасности в Риме были установлены алтари двух Кармент, [896] из которых одна названа Постверта (Postverta), [897] а другая Прорса (Prorsa) [898] — от условий и названия правильных и неправильных родов.

Глава 17

Каков смысл слов „ager Vaticanus“ (Ватиканское поле)

(1) Мы узнали, что и поле и бог-покровитель названы Ватиканскими (Vaticanus) от прорицаний (vaticinia), которые силой и вдохновением бога обычно даются на этом поле.

(2) Но помимо этого объяснения названия есть и другое, которое Марк Варрон [899] приводит в „Делах божественных“: „Ибо как бог зовется Ай (Aius) [900] и ему установлен алтарь внизу новой дороги, потому что в этом месте раздался голос бога, так же Ватиканским (Vaticanus) был назван бог, во власти которого находится способность людей к речи, поскольку дети, как только рождаются на свет, издают сразу этот первый звук, который является первым слогом в слове Vaticanus. Поэтому говорят, что vagire (кричать) — слово, в котором воспроизводится звук голоса новорожденного“. [901]

Глава 18

Кое-что, что любопытно вспомнить и узнать о трех разделах геометрии, которые называются каноникой (κανονική), оптикой (ο̉πτική) и метрикой (μετρική)

(1) Одна часть геометрии, которая касается зрения, зовется оптикой (ο̉πτική), а другая часть, относящаяся к слуху, — каноникой (κανονική); последнюю музыканты полагают основанием для своего искусства. (2) И та и другая состоят из промежутков, интервалов между линиями и счета чисел.

(3) Оптика совершает множество поразительных вещей такого рода: в одном зеркале появляется много изображений одной вещи; зеркало, поставленное в определенное место, ничего не отражает, а перенесенное в другое — показывает изображение; если ты, [стоя] прямо, посмотришь в зеркало, твое отражение будет таким, что голова окажется снизу, а ноги сверху. Также эта наука объясняет, почему образы обманывают, как например: то, что отражается в воде, глазу кажется больше, а то, что далеко от глаз — меньше.

(4) Каноника же измеряет длину и высоту звука. Мера длины звука называется такт (ρ̉υθμός), мера высоты — лад (μέλος). (5) Есть и третий вид, который зовется метрика (μετρική). Благодаря ей соединения долгих, кратких и средних слогов и их длительность измеряются на слух в соответствии с началами геометрии. (6) „Но этому, — говорит Марк Варрон, — мы или совсем не учимся, или прекращаем [учиться] прежде, чем поймем, почему это следует изучать. Удовольствие же или польза от этих наук появляются позднее, когда изучение их завершено и доведено до конца, а вначале они кажутся непривлекательными и никчемными“. [902]

Глава 19

История о музыканте Арионе, взятая из книги Геродота

(1) Очень кратким и сжатым языком, изящным и чистым слогом рассказал Геродот о певце Арионе. [903] (2) „Древний и славный Арион, — говорит он, — был музыкантом, игравшим на кифаре. (3) Происходил он из города Мефимны, а вся земля и остров назывались Лесбос. (4) Этого Ариона царь Коринфа Периандр сделал своим другом и весьма ценил из-за его искусства. (5) От царя он отправился посетить прославленные земли — Италию и Сицилию. (6) Приехав туда, он услаждал слух и души всех в городах обеих земель, стяжая прибыль, удовольствие и любовь людей. (7) После этого, заработав огромные деньги и много добра, Арион решил вернуться в Коринф. (8) Итак, он выбрал коринфский корабль и коринфских моряков, как более известных ему и более дружественных“. (9) Но эти коринфяне, после того как взяли человека на корабль и вышли в открытое море, возжелав добычи и денег, приняли решение убить Ариона. (10) Тогда он, догадавшись об опасности, отдал им деньги и все остальное, что у него было, умоляя только сохранить ему жизнь. (11) Его мольбы разжалобили моряков лишь настолько, что они решили не убивать его своими руками, но приказали ему самому немедленно прыгнуть в море. (12) „Этот человек, — рассказывает Геродот, — устрашенный, потерявший всякую надежду на жизнь, после этого попросил их об одном только: чтобы прежде чем он примет смерть, они позволили ему облечься в свое одеяние, взять кифару и исполнить самому себе утешительную песнь для такого случая. (13) Жестоких моряков охватило желание послушать пение — он получил то, о чем просил. (14) И вскоре, подпоясанный, одетый и украшенный по обычаю, стоя на верхней площадке кормы, он запел самым высоким голосом песню, которая называется „возвышенной“ (orthium). [904] (15) Закончив песню, он вместе с кифарой, в полном облачении, как был, бросился в бездну моря. Моряки, нисколько не сомневаясь, что он погиб, придерживались изначально взятого курса. (16) Но случилось новое чудо“. Рядом в воде вдруг оказался дельфин. Он подставил себя качавшемуся на волнах человеку и, выставив спину над водой, понес его и, не повредив тела и одежды, доставил в Тенар в Лаконской земле. (17) Арион отправился из этого места прямо в Коринф, предстал перед не ожидавшим его царем Периандром в том виде, как он был принесен на дельфине, и рассказал ему, что случилось. (18) Царь не поверил его словам, (19) а Ариона приказал взять под стражу как лжеца. Разыскав моряков, Периандр, послав за Арионом, исподтишка спросил их, слышали ли они что-нибудь об Арионе в тех местах, откуда прибыли; (20) они сказали, что когда отправлялись оттуда, человек этот был в Италии, что он живет там хорошо и процветает благодаря своим занятиям и услаждению городов, богат деньгами и счастлив милостью судьбы. (21) Тогда посреди их речи появился Арион с кифарой и в одеждах, с которыми он бросился в море; (22) ошеломленные и изобличенные моряки не могли отпираться. (23) Эту историю передают жители Лесбоса и Коринфа, а доказательством [правдивости] истории является то, что на Тенаре можно видеть два бронзовых изображения — плывущий дельфин и сидящий на нем человек.

Книга XVII

Глава 1

О том, что Азиний Галл и Ларций Лициний осудили фразу Марка Цицерона из речи, которую он произнес в защиту Марка Целия, и что можно сказать заслуживающего внимания против этих глупейших людей в защиту этой фразы

(1) Как были некоторые чудовищные люди, выдвигавшие нечестивые и ложные мнения о бессмертных богах, так обнаружились и другие, столь странные и безрассудные, — среди них Галл Азиний [905] и Ларций Лицин, [906] книга которого известна под неслыханным заголовком „Бичевание Цицерона“ (Ciceromastix), — что осмелились написать, будто Цицерон говорил небезукоризненно, невпопад и необдуманно. (2) Прочее же, что [хулители Цицерона] ставят ему в вину, не заслуживает того, чтобы [об этом] говорить и слушать; (3) однако давайте разберем, в чем тут дело, ибо, прежде всего, они сами себя считают тончайшими блюстителями словоупотребления.

(4) Марк Цицерон в [речи] „В защиту Целия“ писал так: „Что касается упреков в безнравственности, которые Марку Целию бросали в лицо его обвинители, не столько обвинявшие, сколько во всеуслышание поносившие его, то он никогда не будет расстроен этим в такой степени, чтобы пожалеть о том, что не родился безобразным“. [907] (5) Они думают, что он употребил неподходящее слово, сказав paeniteat (чтобы пожалеть), и заявляют, что это, пожалуй, даже нелепо. (6) „Ведь мы обыкновенно произносим глагол paenitere тогда, — говорят они, — когда то, что мы сделали сами или то, что свершилось по нашему желанию и решению, затем начинает нам не нравиться, и мы меняем наше мнение по поводу этого“. (7) Никто ведь не скажет правильно: „он сожалеет, что родился“, или „он сожалеет, что смертен“, или „[сожалеет], что чувствует боль от удара или раны“, поскольку подобные вещи случаются с нами не по решению нашему или желанию, но независимо от нас, в силу естественной необходимости. (8) „Ведь, клянусь Геркулесом, — продолжают [эти критики], - у Марка Целия не было выбора, с каким обликом родиться, а он утверждает, что „не сожалеет“ о [своей внешности], словно в данном случае есть возможность получить основание для сожаления“.

(9) Смысл этого слова действительно таков, как они говорят, и неправильно было бы использовать paenitere (сожалеть), если речь не заходит о добровольных делах, хотя более древние [писатели] использовали само это слово все же иным способом и употребляли paenitet так, словно оно образовано от раеnе (почти, чуть) и paenuria (нехватка, недостаток). (10) Теперь же, в пределах того же значения, которое хорошо известно, [отметим]: то, что сказал Марк Цицерон, не только не лишено смысла, но весьма изящно и остроумно. (11) Дело в том, что когда противники и недоброжелатели Марка Целия, поскольку он был хорош собой, стали использовать его физические качества и внешние данные как основание для подозрений в распутстве, Цицерон, обыгрывая столь абсурдное обвинение — использовать внешность, данную природой, как повод для обвинения в пороке, — ту же самую ошибку, над которой насмехался, использовал со знанием дела и сказал: „Марк Целий не сожалеет о том, что не родился уродливым“, — чтобы сам факт, что он высказался таким образом, послужил осуждением для его противников, и через шутку показал, что они поступают нелепо, обвиняя подобным образом Целия за физические качества, словно у него была возможность выбора, с какой внешностью родиться.

Глава 2

Некоторые слова из первой книги „Анналов“ Квинта Клавдия, бегло отмеченные при прочтении

(1) Читая [какую-либо] книгу древнего писателя, мы пытались затем ради тренировки памяти вспомнить, что в этой книге было записано и что было в ней достойно как похвалы, так и осуждения; это упражнение было весьма полезным для того, чтобы мы могли вспомнить изысканные слова и выражения, когда возникала необходимость. (2) Например, я записал следующие слова, какие мог вспомнить из первой книги „Анналов“ Квинта Клавдия, [908] которую мы читали на протяжении последних двух дней.

(3) Он написал: „Многие бросают оружие и, оказавшись безоружными, прячутся в укромном месте (inlatebrant sese)“. [909] Нам слово inlatebrant показалось поэтическим, но не нелепым или неуместным. [910]

(4) „Пока это происходит, — говорит он, — латиняне, воспрянув духом (subnixo animo) <из-за бесполезной победы, принимают решение“. [911] Subnixo animo (воспрянув духом)> [912] — словно sublimi et supra nixo (возноситься и устремляться вверх) — выражение с ясным и неслучайным значением. Оно демонстрирует высоту духа и уверенность, так как то, на что мы опираемся, нас словно выпрямляет и поднимает вверх.

(5) „Он приказывает, — пишет [далее Квинт Клавдий], - каждому отправиться к себе домой и наслаждаться (frunisci) всем своим добром“. [913] [Глагол] <frunisci> [914] был все же достаточно редким во времена Марка Туллия, а в более позднее время — крайне редким, так что несведущие в древностях сомневались, латинское ли [это слово]. (6) Однако же слово fruniscor — не только латинское, но даже более приятное и прелестное, чем jruor (наслаждаться, пользоваться) и, как fatiscor (трескаться, ослабевать) [образовано] от fateor (признавать(ся), допускать), так и fruniscor — от fruor. [915] (7) Квинт Метелл Нумидийский, [916] который, как считается, говорил по-латыни чисто и безупречно, в письме, которое он, находясь в изгнании, послал Домициям, написал так: „Они ведь были лишены всех прав и почестей, а я не лишен ни воды, ни огня и пользуюсь (fruniscor) величайшей славой“. (8) Новий [917] в ателлане, озаглавленной „Бережливый“ (Parcus), так пользуется этим словом:

Quod magno opere quaesiverunt, id frunisci non queunt.
Qui non parsit apud se, <***> frunitus est.
(Что с трудом большим стяжали, наслажденьем не сочтут.
Кто ж добро не сэкономил <***> — насладился,
значит, он). [918]

(9) „И римляне, — говорит [Клавдий], - в изобилии снабдили себя (copiantur) большим количеством оружия, продовольствия и огромной добычей“. [919] [Глагол] <copiantur> [920] является термином армейской среды и нелегко найти его у ораторов, подвизающихся на гражданских делах; образован он по той же модели, что и lignantur (рубить дрова), pabulantur (заготовлять фураж) и aquantur (ходить за водой).

(10) [Квинт Клавдий] пишет: „После захода солнца (sole occaso)“. [921] [Выражение] sole occaso благозвучно благодаря своей древности для тех, чей слух не низменный и не обыденный; а в Двенадцати таблицах слово это употреблено так: „Пусть до полудня внесут тяжбу на рассмотрение, а затем пусть обе стороны, присутствуя, произносят речи [в обоснование своей позиции]. После полудня пусть дело будет решено в пользу того, кто присутствует. Если присутствуют обе стороны, пусть заход солнца (sol occasus) будет последним сроком [рассмотрения дела]“. [922]

(11) „Мы, — написал он, — оставим это дело без решения (in medium relinquemus)“. [923] Обычно люди говорят in medio, когда они считают, что иное ошибочно и сказать in medium роnеrе, по их мнению, будет солецизмом. [924] Тем не менее, если кто-то не без любопытства обратит внимание на эти слова, то [сочтет], что сказать так, судя по всему, будет более подобающе и выразительно; так же греческое [выражение] θει̃ναι ει̉ς μέσον не является ошибочным.

(12) „После объявления о том, — написал [Квинт Клавдий], - как прошло сражение с галлами (in Gallos), государство тяжело пережило это“. [925] [Выражение] in Gallos — чище и изощреннее, чем cum Gallis или же contra Gallos, ибо последние [обороты] более неуклюжи и обыденны.

(13) „Одновременно, — говорит [Клавдий], - он отличался равным образом обликом, поступками, красноречием, достоинством, энергией, отвагой, так что легко можно было понять, что он имеет в самом себе большие средства (magnum viaticum) [926] для свержения государственного строя“. [927]

Magnum viaticum (большие средства) необычным образом поставлено вместо magnum facultas (большие возможности) и magnum paratus (длительная подготовка), как кажется, вслед за греками, которые [слово] ε̉φόδιον переносят с [основного значения] — „расходы на дорогу“ также на подготовку иных дел и часто употребляют ε̉φοδίασον в значении institue (комплектуй) и instate (снаряжай).

(14) „Ибо Марк Манлий, [928] — пишет он [в другом месте], - который, как я показал выше, спас Капитолий от галлов, благодаря чьим совместным с диктатором Марком Фурием действиям против галлов государство почувствовало себя особенно (cumprime) сильным и непобедимым, никому не уступал ни в родовитости, ни в силе, ни в военной доблести“. [929] [Наречие] adprime (особенно, весьма) встречается чаще, cumprime (особенно) — реже, а возникло оно потому, что cumprimis употребляли в значении imprimis (прежде всего, преимущественно).

(15) „Он не нуждается, — написал [также Клавдий], - ни в каких богатствах“. (Nil sibi divitias opus esse). [930] Мы [в подобной ситуации] говорим divitiis. [931] Однако в таком высказывании нет никакой ошибки; это даже не то, что принято называть фигурой [речи]. Ибо это правильное выражение; древние нередко говорили так, и невозможно дать объяснение, почему правильнее будет сказать divitiis opus esse, чем divitias, если только кто-либо не считает новые правила грамматиков столь же неприкосновенными, как τεμένων ι̉ερά. [932]

(16) „Ибо в том, — пишет он дальше, — заключается прежде всего несправедливость богов, что худшие более защищены и не позволяют никому из лучших задержаться (diurnare) среди нас“. [933] Он довольно необычным образом употребил diurnare вместо diu uivere (долго жить), причем в таком смысле, в каком мы говорим реrеnnаrе (долго существовать).

(17) „Он беседовал (consermonabatur) с ними“, [934] — сказал [Клавдий]. Sermonari кажется более деревенским, но более правильным; sermocinari более частым [в употреблении], но и более испорченным.

(18) „Он не собирался делать того, что тогда [сам] советовал“. [935] [Квинт Клавдий] употребил здесь nе id quoque вместо nе id quidem, что в речи встречается реже, но в книгах древних авторов весьма часто.

(19) „Столь велика, — говорит [Клавдий], - святость (sanctitudo) храма, что никогда никто не осмеливался ее нарушать“. [936] Sanctitas (святость) и sanctimonia (святость) употребляются в латинском не меньше, но слово sanctitudo обладает — не знаю, в чем тут точно дело, — большей торжественностью. (20) Точно так же Марк Катон [937] в речи против Луция Ветурия решил, что более весомо сказать duritudo (жестокость), чем duritia (суровость, жестокость): „Кто знал его бесстыдство и жестокость (duritudo)“. [938]

(21) „Когда у самнитов, — пишет [Клавдий], - был столь большой залог (arrabo) от римского народа…“. [939] Словом arrabo он обозначил шестьсот заложников и предпочел использовать это слово, а не pignus (залог), так как в данной фразе оно звучит полновеснее и выразительнее; однако теперь arrabo стало восприниматься как просторечное слово и еще более вульгарным считается агга, хотя агга нередко употребляли и древние [авторы], а Лаберий [940] — даже весьма часто.

(22) „Они прожили, — говорит [Клавдий] — самые жалкие жизни (miserrimas vitas)“. [941] (23) И [далее]: „Этот вот издержался на чрезмерные развлечения (nimiis in otiis)“. [942] Изысканность в обеих фразах заключена во множественном числе.

(24) „Коминий, [943] — написал он [в другом месте], - спустился [тем же путем], каким поднялся и обманул галлов (verba Gallis dedit)“. [944] [Клавдий] сказал, что Коминий verba dedisse Gallis, хотя он никому ничего не говорил, [945] а галлы, осаждавшие Капитолий, не видели, как [Коминий] поднимался <или спускался>. [946] Однако [Квинт Клавдий] употребил словосочетание verba dedita в смысле „затаился и подкрался“ (latuit atque obrepsit).

(25) „Имелись, — пишет [далее Клавдий], - долины и большие деревья (arboreta)“. [947] Arboreta — слово малоизвестное; чаще встречается arbusta (деревья).

(26) „Они думали, — говорит [Квинт Клавдий], - что те, кто были вне цитадели, и те, кто были внутри нее, обменивались идеями и планами (inter se commutationes et consilia facere)“. [948] Commutationes, то есть сношения и сообщения (communicationes), он употребил необычным образом, но, клянусь Геркулесом, [сделал он это] не без знания и не без изящества.

(27) Я между делом отметил по поводу этой книги то немногое, что хорошо запомнил после прочтения.

Глава 3

Слова Марка Варрона из двадцать пятой книги „Дел человеческих“, объясняющие стих Гомера вопреки распространенному мнению

(1) Как-то в обсуждениях, которые мы вели по поводу времени изобретения вещей, [созданных] на потребу человека, один весьма образованный юноша сказал, что [растение] альфа (spartum) [949] в Греции длительное время не было в употреблении и что оно было завезено много позднее взятия Илиона из Испании. (2) Над этими словами стали с издевкой насмехаться [двое] из присутствовавших, тот и другой — малообразованные люди из тех, кого греки называют αγοραίοι (рыночными торговцами); они говорили, что тот, кто это сказал, очевидно, читал список Гомера, где случайно отсутствовал следующий стих:

Καὶ δὴ δου̃ρα σέσηπε νεω̃ν καὶ σπάρτα [950] λέλυται.
(Древо у нас в кораблях изгнивает, канаты истлели). [951]

(3) Тогда он, придя в совершенное возмущение, сказал: „Не в моей книге отсутствует стих, а у вас, совершенно очевидно, не было наставника, если вы считаете, что в этом стихе σπάρτον (веревка) означает то же, что мы называем spartum“. (4) Они засмеялись пуще прежнего и не могли остановиться, пока тот не принес двадцать пятую книгу „Дел человеческих“, в которой об этом слове у Гомера Варроном [952] написано так: „Я полагаю, что σπάρτον (веревка) у Гомера означает spartum не больше, чем σπάρτος (дрок), как называют [растения], произрастающие на фиванской земле. В Греции альфа, происшедшая из Испании, только начала распространяться. И либурнийцы [953] не использовали этот материал, но обычно сшивали свои корабли ремнями, греки же в основном — пенькой, или паклей, или [продуктами] иных посевных культур, по которым они и назвали [веревки и канаты] σπάρτα“. [954] (5) Когда Варрон так говорит, я, клянусь Геркулесом, начинаю сомневаться, не на последний ли слог в гомеровском слове следует ставить ударение, если, конечно, слова такого рода, когда переходят от общего значения на обозначение конкретной вещи, разделяются различием в ударении.

Глава 4

Что поэт Менандр сказал поэту Филемону, который часто побеждал его в состязаниях комедиографов; и о том, что Еврипид весьма часто терпел поражение в состязаниях трагиков от неизвестных поэтов

(1) Весьма часто вследствие интриг, благосклонности и групповых интересов Менандр [955] бывал побежден в соревнованиях комедиографов Филемоном, [956] автором ни в малейшей степени ему не равным. (2) Повстречав того однажды, он произнес: „Я прошу тебя, скажи мне, будь добр, не краснеешь ли ты, когда берешь надо мной верх?“

(3) О Еврипиде же Марк Варрон [957] говорит, что, хотя тот написал семьдесят пять трагедий, победу одержал только в пяти случаях, поскольку часто его одолевали совершенно ничтожные поэты. [958]

(4) По поводу Менандра одни передают, что он написал сто восемь комедий, другие — сто девять. (5) Но у Аполлодора, [959] писателя весьма известного, мы читаем в книге, которая называется „Хроника“, следующие стихи о Менандре:

Менандр кефисеец, Диопифа сын,
К ста пьесам пять вдобавок написав,
Ушел из жизни в пятьдесят два года. [960]

(6) В той же книге Аполлодор пишет, что побеждал Менандр только с восемью пьесами из этих ста пяти.

Глава 5

Внимательное изучение и рассмотрение вопроса о том, почему некоторым мелким ремесленникам от риторики совершенно безосновательно кажется, будто Марк Цицерон в сочинении „О дружбе“, прибегнув к порочному аргументу, поставил „спорное вместо бесспорного“

(1) В диалоге, озаглавленном „Лелий, или О дружбе“, Марк Цицерон, желая объяснить, что не следует поддерживать дружбу в надежде и ожидании пользы, а также ради выгоды или награды, но что она сама по себе в высшей степени исполнена достоинства, и что следует ее искать и ценить, даже если невозможно получить от нее какую-либо поддержку или корысть, вложил в уста Гая Лелия, мудрого человека, бывшего близким другом Публия Африканского, следующие слова. (2) „Что же? Разве Публий Африканский во мне нуждался? Нисколько, клянусь Геркулесом! Даже и я в нем не нуждался; но я любил его, восхищаясь его доблестью, а он, в свою очередь, быть может, составив себе некоторое мнение о моем характере, любил меня; привычка укрепила взаимную благожелательность. И хотя к этому впоследствии присоединились многие большие преимущества, причины нашего взаимного расположения все же не были связаны с надеждой на них. Ведь если мы склонны к благодеяниям и щедры вовсе не для того, чтобы требовать благодарности (ибо благодеяния своего мы в рост не отдаем, но по натуре своей склонны к щедрости), то мы находим нужным искать дружбы, не движимые надеждой на награду, но потому, что все ее плоды заключены уже в самой приязни“. [961]

(3) Когда отрывок этот однажды читался в собрании ученых людей, один ритор-софист, искусный в обоих языках, достаточно известный среди тех, не лишенных остроумия, но мелких ученых мужей, которых называют τεχνικοί (ремесленники), впрочем, весьма усердный в рассуждении, полагал, что Марк Туллий воспользовался доводом, не являющимся ни правильным, ни неопровержимым, но относящимся к тому же самому вопросу, с каковым соотносится само то дело, о котором шла речь. Он определяет этот недостаток греческими словами, [говоря], что [Цицерон] поставил α̉μφισβητούμενον α̉ντὶ ο̉μολογούμε νου (спорное вместо бесспорного). (4) „Ибо он взял в пример благодетельных и щедрых (liberales) [962] для обоснования того, что говорил о дружбе, когда, по правде говоря, есть и обыкновение, и необходимость задаваться вопросом о том, из каких соображений и расчетов добр и щедр тот, кто действует щедро и доброжелательно: то ли потому, что надеется на ответную признательность и приглашает того, по отношению к кому поступает радушно, к подобной же заботе о самом себе, что, как кажется, делают почти все; или же потому что он по своей природе добр душой и радушие (liberalitas) доставляет ему удовольствие само по себе, без попечения о получении какой-либо [ответной] благодарности, что в действительности происходит крайне редко“. (5) [Этот ритор] полагал, что аргументы должны быть или предположительными, или точными, причем с минимальными противоречиями, что он имел обыкновение называть „неопровержимым доказательством“ (apodixis): когда сомнительное или темное объясняется посредством того, что не двусмысленно. (6) И чтобы показать, что при исследовании понятия дружбы не подобает брать в качестве доказательства и примера благодетелей и щедрых людей, он сказал: „Используя такое же подобие и видимость рассуждения, дружбу, в свою очередь, можно представить в качестве доказательства, если кто-то будет утверждать, что людям необходимо быть благодетельными и щедрыми не вследствие надежды на какую-либо выгоду, но по причине любви и стремления к почету. (7) Ведь с тем же успехом можно было бы сказать: „Как дружбу мы лелеем не в надежде на пользу, точно так же мы должны быть благодетельными и щедрыми не из стремления получить ответную благодарность“. (8) Так, конечно, можно говорить, — продолжал он, — но ни дружба не может быть наглядным доказательством в пользу щедрости, ни щедрость — в пользу дружбы, так как и о том, и о другом в равной степени [необходимо ставить] вопрос“.

(9) Как казалось некоторым, сей ритор-ремесленник говорил это со знанием дела и искусно, но он, очевидно, не разбирался в том, как следует эти вещи именовать. (10) Ибо благодетелем и щедрым человеком Цицерон называет — так как и философы считают должным именовать — не того, кто, по его собственным словам, дает в долг благодеяния, но того, кто поступает щедро без всякого подспудного расчета на собственную выгоду. (11) Следовательно, он применил не темный и двусмысленный, но точный и прозрачный довод, поскольку [здесь] не ставится вопрос о том, по каким соображениям благодетельный и щедрый человек поступает благодетельно и щедро. (12) Ведь того, кто поступает так скорее ради помощи самому себе, чем другому, должно называть совершенно иначе. (13) Критика этого говоруна имела бы, пожалуй, успех, если бы Цицерон сказал так: „Ведь если мы поступаем благодетельно и щедро (benefice liberaliterque facimus) вовсе не для того, чтобы требовать благодарности“. Ведь, как кажется, и не благодетельному человеку может выпасть [возможность] поступить благодетельно, если это происходит под влиянием какого-либо обстоятельства, а не вследствие постоянства неизменной доброты. (14) Однако, поскольку Цицерон сказал „благодетельные и щедрые“ (beneficios liberalesque) и эти люди не относятся ни к какой иной категории [людей], чем те, о которых мы говорили выше, он, как говорится, с немытыми ногами (inlotis pedibus) [963] и словами осуждает речь ученейшего мужа.

Глава 6

О том, что написанное Веррием Флакком во второй книге сочинения „О темных местах у Марка Катона“ по поводу servus recepticius, ошибочно

(1) Марк Катон, [964] защищая закон Вокония, [965] говорил так: „Вначале женщина принесла вам большое приданое; при этом она удерживает большую сумму денег, которую не передает в распоряжение мужа, она дает эти деньги мужу взаймы; потом, рассердившись, она приказывает рабу, называемому recepticius, преследовать мужа и требовать у него [деньги]“. [966]

(2) Возник вопрос, что такое servus recepticius. Сразу же был затребован и доставлен трактат Веррия Флакка [967] „О темных местах у Катона“. Было обнаружено, что, как написано во второй книге, recepticius было именованием ничтожного, не имеющего никакой цены [раба], который, будучи выставлен на продажу, был возвращен из-за какого-либо недостатка и принят назад (receptus est). (3) „По этой причине, — говорит [Катон], - такому рабу и приказывали следовать за мужем и требовать [деньги], чтобы боль и унижение были для мужа тем тяжелее, что к нему обращается с требованием денег ничего не стоящий раб“. [968]

(4) Пусть будет сказано так, с разрешения и позволения тех — если таковые есть, — кого пленяет авторитет Веррия Флакка. (5) Ибо servus recepticius в той ситуации, о которой говорит Катон, означает совершенно иное, чем написал Веррий. (6) [Смысл] этого слова легко может уловить любой, ибо дело, без сомнения, обстоит так: когда жена приносила мужу приданое, тогда о том, что она из своего имущества удерживала и не передавала мужу, говорили recipere (оставлять за собой), как теперь при продажах говорят recipi (удерживать) о том, что изымается и не выставляется на продажу. (7) И именно это слово употребил Плавт в „Трех монетах“ в следующем стихе:

Ту заднюю часть дома сохранил себе (recepit)
Он при продаже. [969]

Иными словами, когда он продал дом, небольшую заднюю пристройку он не уступил, но сохранил [за собой]. (8) И сам Катон, желая показать, что женщина была богата, сказал: „Женщина дает богатое приданое и удерживает большую сумму денег“, то есть: и большое приданое дает и сохраняет за собой (retinet) большую сумму денег. (9) Итак, из этого семейного богатства она дает мужу взаймы деньги, которые удержала для себя, после того как дала приданое. (10) Эти деньги, разгневавшись на мужа, она решает потребовать назад. Она назначила и того, кто востребует эти деньги — раба, называемого recepticius, то есть своего собственного, которого она вместе с денежной суммой удержала и не отдала в составе приданого, но сохранила [как свою личную собственность]. Ведь женщине позволительно отдавать такие приказы не рабу супруга, но только своему собственному рабу.

(11) Я воздержусь говорить больше в защиту этого нашего [мнения], ибо само по себе ясно и то, что сказано Веррием, и то, что нами, так что какое из двух [объяснений] каждому покажется более истинным, пусть тем и пользуется.

Глава 7

О том, что Публию Нигидию и Квинту Сцеволе представлялось, будто слова из закона Атиния — „Право собственности на ту вещь, что будет украдена, да будет [сохраняться] вечно“ — относятся к происшедшей краже не меньше, чем к будущей

(1) Слова древнего закона Атиния таковы: „Право собственности на ту вещь, что будет украдена, да будет [сохраняться] вечно“. [970] (2) Что иное можно подумать по поводу этих слов, чем то, что закон говорит только о будущем времени? (3) Однако Квинт Сцевола [971] говорит, что его отец, а также Брут и Манилий, [972] мужи весьма ученые, задавались вопросом и выражали сомнение по поводу того, имеет ли закон силу только по отношению к кражам, которые еще состоятся, или же и по отношению к совершенным ранее, поскольку [выражение] subruptum cut (будет украдена), как кажется, указывает на оба времени — как на прошлое, так и на будущее. [973]

(4) Итак, Публий Нигидий, [974] ученейший муж из римских граждан, написал по поводу этих сомнений в двадцать третьей книге „Грамматических [975] заметок“. И он сам также полагает, что указание на время [здесь] неопределенно, (5) однако рассуждает весьма кратко и неясно, так что, пожалуй, видно, что он делает заметки скорее в помощь своей памяти, нежели для обучения читателей. (6) Впрочем, своим рассуждением он, как кажется, хотел сказать следующее: [глагольные формы] <est> и erit являются самостоятельными словами, когда употребляются сами по себе и сохраняют свое время; когда же они соединяются с прошедшим, [976] то теряют силу своего времени и устремляются к прошлому. (7) Ведь когда я говорю in сатро est (он на равнине) и in comitio est (он в комиции), я указываю на настоящее время; точно так же, когда я говорю in сатро erit (он будет на равнине), я указываю на будущее время; но когда я говорю factum est (сделано), scriptum est (написано), subruptum est (украдено), получается, что, хотя est является формой глагола настоящего времени, он, однако же, смешивается с прошедшим временем и перестает обозначать настоящее [время]. (8) „Следовательно, — говорит он, — так обстоит дело и в законе: если ты разделишь и отделишь два эти слова — subruptum и erit — так, чтобы понимать subruptum <еrit> [977] как certamen erit (будет сражение), или sacrificium erit (будет жертвоприношение), тогда сложится впечатление, что закон говорит о будущем. Если же понимать эти слова сказанными вместе и слитно, так чтобы subruptum erit являлось не двумя, но одним словом, объединенным [в одно целое] пассивным залогом, этот глагол не в меньшей степени выражает прошлое, чем будущее.

Глава 8

О том, что в беседах за столом у философа Тавра обыкновенно ставились и обсуждались такого рода [вопросы]: почему масло замерзает чаще и легче, вина — реже, а уксус — почти никогда, и о том, что воды рек и источников замерзают от холода, а море нет

(1) Философ Тавр [978] в Афинах обычно приглашал нас к трапезе ближе к вечеру; (2) ведь именно в это время там обедают. Нередко единственным украшением его трапезы был лишь горшок египетской чечевицы с мелко нарезанной туда тыквой.

(3) И вот однажды, когда мы сидели и ждали, что горшок будет принесен и поставлен на стол, Тавр приказал рабу добавить в горшок масло. (4) [Раб этот] был мальчик родом из Аттики, от роду самое большее лет восьми, полный прелести, свойственной его возрасту, и живости [своего] народа. (5) Он приносит самосский сосуд, не зная о том, что тот совершенно пуст, но переворачивает его, как если бы в нем было масло, и по обыкновению проводит по всему краю горловины рукой: оттуда не полилось никакого масла. (6) Мальчик, разгневавшись, недовольно смотрит на сосуд и, встряхнув его сильнее, вновь опрокидывает над горшком. (7) Когда же мы все тихонько и незаметно стали над этим смеяться, мальчик по-гречески, на весьма чистом аттическом [наречии], сказал: „Не смейтесь, масло там внутри есть, но вы не знаете, какой холод был сегодня утром! Оно замерзло“. [979]

(8) „Негодник, — воскликнул, смеясь Тавр, — а ну бегом за маслом!“

Но когда мальчик отправился из дому его покупать, он, ничуть не рассерженный этой задержкой, сказал: „В горшке не хватает масла, и он, как я вижу, нестерпимо горяч; давайте же придержим руки и тем временем, коль скоро мальчик напомнил, что масло имеет обыкновение замерзать, рассмотрим, почему же масло часто и легко замерзает, а вина весьма редко?“ [980] (9) И он смотрит на меня и призывает сказать, что я думаю. (10) Я тогда ответил, что, по моему мнению, вино замерзает не столь быстро потому, что имеет внутри себя своего рода семена тепла и обладает более огненной природой, и что именно по этой причине у Гомера сказано α'ίθοπα oι̃νoν (огненное вино), [981] а не из-за цвета, как думают многие.

(11) „Дело обстоит именно так, как ты говоришь, — сказал Тавр, — ибо в целом все согласны, что вино, когда оно выпито, согревает тело. (12) Однако же масло не в меньшей степени производит тепло и не меньше способно согревать тела. (13) Кстати, если более теплые жидкости труднее сгущаются от мороза, то соответственно более холодные застывают легче. (14) Однако уксус является самой холодной из всех [жидкостью] и все же никогда не замерзает. (15) Так не заключена ли причина большей быстроты сгущения масла скорее в его легкости? Ведь, судя по всему, то, что является более легким и маслянистым, сгущается легче.

(16) Кроме того, — продолжал он, — достойно внимания также [следующее]. Почему вода рек и источников твердеет от мороза, а море в целом не подвержено замерзанию? Пусть даже, — сказал Тавр, — историк Геродот вопреки мнению почти всех, кто это исследовал, и пишет, что Боспорское море, которое называется Киммерийским, и все то море, что зовется Скифским, схватывается морозом и теряет подвижность“. [982]

(17) Пока Тавр это говорил, мальчик пришел, горшок перестал кипеть и наступило время еды и молчания.

Глава 9

О буквенных обозначениях, которые обнаруживаются в письмах Гая Цезаря; и о других тайных посланиях, известных из древней истории; а также о том, что такое лаконская скитала (σκυτάλη)

(1) Имеются [целые] тома писем Гая Цезаря к Гаю Оппию и Корнелию Бальбу, [983] которые занимались его делами, когда он отсутствовал. (2) В этих письмах в некоторых местах можно обнаружить отдельно стоящие буквы, не связанные с каким-либо слогом, о которых можно было бы подумать, что они поставлены случайно, ибо из этих букв невозможно сложить никакие слова. (3) Дело в том, что между ними [Цезарем и его приближенными] существовало секретное соглашение об изменении места букв так, чтобы на письме одна [буква] принимала место и имя другой, однако при чтении место и значение для каждой [буквы] восстанавливалось. (4) Какая же буква вместо какой писалась, это, как я сказал, согласовывалось раньше теми, кто подготавливал это тайное письмо. [984] (5) Имеется, кроме того, весьма старательно сделанный комментарий грамматика Проба [985] о скрытом значении букв в переписке Гая Цезаря.

(6) Древние же спартанцы, когда хотели скрыть и сделать трудночитаемыми письма, официально посылаемые полководцам, чтобы в случае захвата врагами последние не узнали их планы, отправляли письма, сделанные следующим образом. (7) Брались два округлых столбика, продолговатых, одинаковой толщины и длины, сходным образом обточенные и обработанные; (8) один вручался полководцу, уходившему на войну, второй магистраты хранили дома, согласно нормам права, запечатанным. (9) Когда возникала необходимость отправить письма повышенной секретности, вокруг [столбика] наматывали в виде спирали и в один слой ремень средней толщины, однако длинный настолько, насколько это было необходимо для дела, так чтобы со всех сторон сошлись примыкающие друг к другу и соприкасающиеся края ремня, который наматывали. (10) Затем на этом ремне через соприкасающиеся друг с другом края [ремня] идущими сверху вниз строчками писали буквы. (11) После того как ремень был таким образом заполнен буквами, его свертывали со столбика и посылали полководцу, знающему об этом изобретении; (12) развертывание же этой полоски кожи делало буквы искаженными и поврежденными и разводило их элементы и верхушки в разные стороны. (13) Вот почему, если этот ремень попадал в руки врагов, ничего из написанного невозможно было разобрать. (14) Но когда тот, кому было адресовано [послание], его получал, то, зная, что нужно делать, наматывал его от верхушки до низа на подобный столбик, и буквы, соединившись вследствие одинаковых очертаний столбика, вновь сходились и образовывали целое и неповрежденное письмо, которое легко было прочитать. (15) Этот вид письма спартанцы называют σκυτάλη (скитала). (16) Мы прочитали также в древней истории деяний пунийских мужей, что кто-то из знаменитостей — то ли сам Гасдрубал, [986] то ли кто другой, не вспомню, — послание о негласных делах сделал невидимым следующим образом: (17) он взял новые таблички для записей, еще не покрывавшиеся воском; вырезал на дереве буквы, затем, как обычно, покрыл их воском и послал эти таблички словно не исписанные; того же, кому [письма были] предназначены, он предупредил; и тот, сняв воск, прочел буквы, вырезанные по дереву, неповрежденными.

(18) Среди прочего в записках о греческой истории есть и другая хорошо продуманная неожиданная уловка, изобретенная хитрыми варварами. [987] (19) [Человек] по имени Гистией родился в Азии в весьма знатной семье. (20) В Азии же тогда властвовал Дарий. (21) Будучи у персов приближенным к Дарию, этот Гистией хотел передать некоему Аристагору тайным письмом кое-какие секретные сведения. (22) Он придумал удивительный тайник для этого письма. Своему рабу, у которого давно болели глаза, он сбривает волосы со всей головы, будто бы ради лечения, и накалывает на его гладкой голове контуры букв. (23) Он записал таким образом все, что хотел; человека же держал дома до тех пор, пока у того не отросли волосы. (24) Сделав это, он приказывает рабу отправиться к Аристагору и говорит: (25) „Когда придешь к нему, скажи, что я поручил, чтобы он обрил тебе голову, как я недавно сделал“. (26) Раб, как было приказано, пришел к Аристагору и передал поручение господина. (27) А тот, полагая, что [просьба эта] не лишена смысла, поступил, как было приказано. Так письмо было доставлено.

Глава 10

Что думал Фаворин о стихах Вергилия, в которых, описывая извержение Этны, тот последовал поэту Пиндару; поэмы одного и другого об одном и том же им сопоставлены и о каждой вынесено суждение

(1) Вот как, по моим воспоминаниям, рассуждал о поэтах Пиндаре [988] и Вергилии философ Фаворин, [989] когда мы прибыли проведать его из Рима в Анций, [990] на виллу его знакомого, куда он удалился в летнюю жару: (2) „Друзья и близкие Публия Вергилия, — сказал он, — в воспоминаниях, которые они сохранили о его натуре и характере, передают, что он имел обыкновение говорить, что рождает свои стихи по нраву и обычаю медведей. (3) Ибо, как [самка] этого животного рождает на свет детеныша не имеющим вида и облика и затем, облизывая того, кого она таким родила, придает форму его [телу] и определенность [чертам], так и то, что его гений производил поначалу, было грубым на вид и несовершенным, а позже, после обработки и усовершенствования, приобретало очертания и облик. (4) Следующее обстоятельство, — продолжал он, — является доказательством того, что этот тончайшего вкуса человек говорил искренне и правдиво. (5) Ибо то, что он оставил, закончено и обработано, и то, к чему он приложил окончательный свой ценз и отбор, цветет всей славой поэтической красоты. (6) Но то, что он отложил, чтобы обдумать впоследствии, и не смог завершить, поскольку этому помешала смерть, совершенно недостойно имени и вкуса утонченнейшего из поэтов. (7) Поэтому, когда он был сражен болезнью и видел, что смерть приближается, то обратился с просьбой и мольбой к своим самым близким друзьям, чтобы они сожгли „Энеиду“, которую он еще недостаточно отделал.

(8) Среди этих [стихов], - сказал [Фаворин], - есть такие, которые, как кажется, надо было и переделать и исправить, в особенности то место, где речь идет о горе Этна. [991] Ведь ввиду того что [Вергилий] хотел состязаться с древним поэтом Пиндаром, ода которого посвящена огнедышащей природе этой горы, он составил [текст] из таких фраз и слов, что по сравнению с красноречием самого Пиндара, считающимся чрезмерно напыщенным и витиеватым, его слог в этом фрагменте выглядит в еще большей степени неумеренным и пышным. (9) Но чтобы вы сами, — продолжал [Фаворин], - стали судьями в том, что я говорю, приведу вам стихи Пиндара о горе Этна — несколько [строчек], которые сохранились у меня в памяти:

Там из самых недр ее неприступного пламени ключ
Бьет священной струей. И текут
Днем потоки рек, испуская огнистый дым;
Ночью же блеском багровым пышет огонь;
Глыбами <скалы> [992] вниз он, вращая, мчит
С грохотом, с грозным шумом в бездну пучины морской.
Страшный ток Гефеста чудовищный этот зверь [993]
Ввысь посылает. И дивное диво
Это для всех, кто увидит сам. [994]

(10) Послушайте теперь, — сказал он, — стихи Вергилия, которые он, точнее сказать, скорее начал, чем завершил:

Бухты огромной покой никогда не тревожат там ветры,
Но громыхает над ней, словно рушась, грозная Этна:
То извергает жерло до неба темную тучу —
Дым в ней, черный как смоль, перемешан
с пеплом белесым, —
И языками огня светила высокие лижет,
То из утробы гора извергает огромные скалы
С силой мечет их ввысь, то из недр, бурлящих глубоко,
С гулким ревом наверх изливает расплавленный камень. [995]

(11) Прежде всего, — продолжал Фаворин, — Пиндар более следовал правде, описав, как обстояло дело, — и что там обычно происходило, и что он видел своими глазами: днем Этна дымилась, а ночью выбрасывала пламя;

(12) Вергилий же, пока трудился, подыскивая слова для [описания] шума и грохота, смешал без всякого различия и то и другое время [суток]. (13) Однако тот великий грек прекрасно сказал, что источники огня выбрасывались изнутри, [996] и словно некие огненные змеи текли в сторону моря потоки [997] дыма и огня, красно-желтые и извилистые по форме; (14) наш же поэт, желая передать ρόον καπνου̃ α'ίθωνα („поток изливающегося дыма“), соорудил грубо и без чувства меры atram nubem turbine piceo et favilla fumantem („темное облако, дымящееся черным смерчем и пеплом“). (15) Посредством globi flammarum (струи огня) Вергилий грубо и α̉κύρως [998] передал то, что [Пиндар] назвал κρουνοί (источники). (16) Также, — сказал далее [Фаворин], - то, что выражено как sidera lambit (лижет светила), [Вергилий] добавил попусту и без нужды». (17) Он также говорил, что невыразимо и почти непостижимо сказанное [Вергилием]: nubem atram jumare turbine piceo et favilla candente («темное облако дымится черным смерчем и блестящим пеплом»). (18) «Ибо, — сказал он, — candens (блестящее, белеющее) не имеет обыкновения ни дымить, ни быть черным, если, [конечно], он не употребил candens — крайне вульгарно и неудачно — в смысле fervens favilla (раскаленный пепел) вместо ignea et reluctans (огненный и вспыхивающий). Ведь candens, конечно, произведено от candor (блеск, белизна), а не от calor (жар). [999] (19) А что „камни и скалы поднимаются вверх и выбрасываются“, и тут же что „расплавляются и стонут“ и „ветром сбиваются в единую массу“, — говорил он, — и Пиндар не писал, и чтобы так говорили, не слыхано, и это чудеснее всех описанных чудес». [1000]

Глава 11

О том, что Плутарх, в книге [озаглавленной] «Застольные беседы», защищал мнение Платона об устройстве и природе пищевода и того канала, который называется τραχει̃α (трахея) от [критики] врача Эрасистрата, опираясь на авторитет древнего врача Гиппократа

(1) И Плутарх, [1001] и другие ученые мужи писали, что известный врач Эрасистрат [1002] упрекал Платона за то, что последний утверждал, будто выпитое стекает в легкое, а когда оно достаточно напитывается влагой, проходит через него, так как легкое пористое, и затем оттекает в мочевой пузырь. [1003] Источником же этой ошибки, [по словам Плутарха], был Алкей, [1004] который писал в своих поэмах:

Τέγγε πνεύμονα ο'ίνω τὸ γὰρ 'άστρον περιτέλλεται.
(Легких ткань ороси ныне вином: звезды зовут к тому). [1005]

(2) Сам же Эрасистрат говорил, что имеются, так сказать, два неких канальца или протока и идут они от глотки вниз. По одному из них вся пища и питье спускается и скользит в желудок и оттуда попадает в ventnculus, который по-гречески называется η̉ κάτω κοιλία (тонкий кишечник), [1006] там превращается в однородную массу и переваривается, а далее [то, что] имеет более твердую консистенцию поступает в кишку, которая по-гречески называется κόλον (ободочная), а [то, что] более жидкую — через почки в мочевой пузырь.

(3) По другому же протоку, который по-гречески называется τραχει̃α α̉ρτηρία (дыхательный канал), дыхание проходит от уст в легкое и затем назад — в рот и нос, и по тому же пути происходит движение голоса. (4) И чтобы питье или твердая пища, которой следует идти в желудок, не выпадала изо рта наружу и не скатывалась в протоку, по которой в обе стороны движется дыхание, и таким образом не был бы перекрыт путь дыханию, у упомянутых двух проходов устроено с помощью своего рода искусства и силы природы то, что называется ε̉πιγλωττίς (язычок), который является своего рода подвижной преградой, попеременно открывающейся и закрывающейся. (5) Этот ε̉πιγλωττίς (язычок) во время еды и питья закрывает и защищает τραχει̃α α̉ρτηρία (дыхательный канал) для того, чтобы ничего из еды и питья не попало в этот, если можно выразиться, путь бурлящего дыхания; и вот, ввиду того что сам вход в канал защищен, влага никак не [может] попасть в легкое.

Так врач Эрасистрат возражает Платону. (6) Однако Плутарх в книге «Застольных бесед» говорит, что автором этого платоновского высказывания был Гиппократ и так же думали Филистион из Локр [1007] и Диоксипп [1008] из школы Гиппократа — врачи древние и известные. А относительно того, что Эрасистрат говорил по поводу ε̉πιγλωττίς (язычка), [они полагали], что он не для того в том месте расположен, чтобы воспрепятствовать проникновению в [дыхательный] канал чего-либо из выпитого — ибо жидкости представляются полезными для омывания и напоения легкого, — но приставлен в качестве своеобразного распределителя, для того чтобы удерживать или допускать [1009] [пищу и питье] в соответствии с пользой здоровью. Он защищает дыхательный канал от любой пищи и сбрасывает ее в желудок, питье же распределяет между желудком и легким, и то, что из него должно попасть по дыхательному каналу в легкое не быстро и не все сразу, но как бы оказавшись сдержанным и придавленным своего рода преградой, перемещается незаметно и постепенно, а все остальное он отводит в другой канал, [ведущий] в желудок.

Глава 12

О пользующихся нехорошей славой предметах, именуемых у греков 'άδοξοι, рассмотренных Фаворином ради упражнения

(1) Предметы, пользующиеся нехорошей славой, или, если кто предпочитает говорить, не пользующиеся доброй репутацией, — то, что греки называют 'άδοξοι υ̉ποθέσεις, - обсуждали не только древние софисты, но также и философы, и наш Фаворин [1010] более чем охотно обращался к этим сюжетам либо потому, что считал их подходящими для подбадривания ума, либо для упражнения в остроумии, либо для преодоления трудностей посредством практики. (2) Так, когда он нашел благие свойства у Терсита [1011] и восславил лихорадку, возвращающуюся на четвертый день, он в обоих случаях сказал весьма много изящного и свойственного высокому таланту и оставил это в записях.

(3) А в похвалах лихорадке он даже привлек в свидетели Платона, который, по его словам, написал, что тот, кто излечится, претерпев возвращающуюся на каждый четвертый день лихорадку (quartana), и обретет свои силы в полном объеме, стабильнее и надежнее будет чувствовать себя в будущем. [1012] И среди тех же похвал он, клянусь Геркулесом, не без изящества обыграл одну небольшую сентенцию. (4) «Есть, — написал он, — стих, проверенный за долгий людской век:

'Άλλοτε μητρυιή πέλει η̉μέρη, 'άλλοτε μήτηρ.
(То, словно мачеха, день, а другой раз —
как мать человеку). [1013]

Этим стихом утверждается, что не может быть каждый день хорошо, но в один [день] хорошо, а в другой плохо. (5) Раз обстоятельства именно таковы, — продолжал он, — что в человеческих делах хорошее и дурное словно бы чередуются, то сколь больше счастья [приносит] эта лихорадка с двухдневным интервалом посредине, в которой присутствуют μία μητρυιά, δύο μητέρες (одна мачеха и две матери).

Глава 13

О том, сколь многочисленные и сколь разные значения имеет частица „quin“ и как часто в сочинениях древних [смысл ее] не ясен

(1) Частица quin, которую грамматики называют союзом, связывает, судя по всему, речь различными способами и [придает] ей разные значения. (2) Ведь мы исходим из того, что говорим в одном смысле, когда, как бы упрекая, спрашивая или побуждая, выражаемся: quin venis (почему ты не приходишь?), quin legis (почему ты не читаешь?), quin fugis (почему ты не бежишь?); и в другом смысле, когда утверждаем так: „Non dubium est quin Μ. Tullius omnium sit eloquentissimus“ (He подлежит сомнению, что Марк Туллий красноречивее всех). Иначе обстоит дело, когда мы строим [фразу] так, что она в каком-то смысле кажется противоположной предшествующему: „Non idcirco causas Isocrates non defendit, quin id utile et honestum existumarit“ (Исократ потому не выступал с речами, что считал этот жанр бесполезным и неблагородным). (3) От этого значения не очень отличается то, [что] стоит в третьей книге „Начал“ Марка Катона; [1014] он сказал: „Haud eos ео postremum scribo quin populi et boni et strenui sient“ (He оттого пишу их в конце, что они лишены добродетели и отваги). [1015] (4) Во второй книге „Начал“ Марк Катон использовал эту частицу примерно так же, сказав: „Neque satis habuit quod eum in occulto vitiaverat quin eius famam prostituerat“ (Ему не было достаточно, что он тайно его опорочил, и он не смог удержаться от того, чтобы не выставить его имя на публичное поругание). [1016]

(5) Мы заметили, кроме того, что Квадригарий [1017] в восьмой книге „Анналов“ использовал эту частицу весьма неясным образом. Мы приводим его собственные слова: „Romam venit, vix superat, quin triumphus decernatur“ (Прибыв в Рим, он едва добивается, чтобы ему был назначен триумф). [1018] (6) Также в шестой книге „Анналов“ есть следующие слова: „Раеnе factum est, quin castra relinquerent atque cederent hosti“ (С трудом удалось не оставить лагерь и не отдать его врагу). [1019] (7) Однако от меня не ускользает, что кто-либо может необдуманно сказать, будто в употреблении этих слов нет никаких трудностей, (8) ибо quin в обоих местах помещено вместо ut. [Фраза] совершенно ясна, если сказать так: „Romam venit, vix superat, ut triumphus decernatur“ (Прибыв в Рим, он едва добивается, чтобы ему был назначен триумф); точно так же в другом месте: „Раеnе factum est, ut castra relinquerent atque cederent hosti“ (С трудом удалось не оставить лагерь и не отдать его врагу). (9) Однако пусть действительно используют те, что выпутались таким образом, как уловку изменения в словах, которых не понимают, но пусть они ей пользуются, где могут это сделать, с большей скромностью. (10) Что же касается частицы, о которой мы говорим, то кто не уяснил, что она является составной и что она не только несет в себе сочетательный смысл, но и обладает вполне определенным значением, тот, конечно, никогда не поймет ее значение и разнообразие в употреблении. (11) Однако, поскольку это требует более обстоятельных рассуждений, тот, у кого есть досуг, сможет найти их в „Заметках“ Публия Нигидия, [1020] каковые он назвал „грамматическими“.

Глава 14

Весьма изящные сентенции, выбранные из „Мимов“ Публилия

(1) Публилий [1021] писал мимы и считалось достойным рассматривать его как почти равного Лаберию. [1022] (2) Злословие же и дерзость Лаберия так задевали Гая Цезаря, что тот объявил, будто мимы Публилия для него лучше и приятнее [сочинений] Лаберия. [1023]

(3) Многие изящные сентенции этого Публилия на слуху и весьма подходящи для использования в обыденной речи; (4) выписанные из них [фразы], состоящие из одного стиха, я, клянусь Геркулесом, с удовольствием привожу: [1024]

Плохо то решение, которое не может быть изменено. [1025]
Тот, кто оказал благодеяние достойному, был
облагодетельствован тем, что облагодетельствовал. [1026]
Терпи и не ропщи на то, чего нельзя избежать. [1027]
Тот, кому позволено больше, чем подобает,
хочет больше, чем позволено. [1028]
Красноречивый спутник в дороге — вместо повозки. [1029]
Честность — бедствие с доброй славой. [1030]
Плач наследника — смех под маской. [1031]
Часто испытываемое терпение становится яростью. [1032]
Несправедливо винит Нептуна тот, кто терпит
кораблекрушение вторично. [1033]
Так относись к другу, как если бы думал,
что он может <легко> [1034] стать врагом. [1035]
Терпя старую несправедливость, призываешь новую [1036]
Никогда опасность не побеждается без опасности. [1037]
Истина теряется в излишних спорах. [1038]
Если <изящно> [1039] отказать в том, чего просят,
то уже в этом отчасти содержится благодеяние. [1040]
Глава 15

О том, что академик Карнеад очистил чемерицей желудок, собираясь писать опровержение положений стоика Зенона; а также о природе и лечебных свойствах чемерицы белой и черной

(1) Академик Карнеад, [1041] собираясь писать опровержение книг стоика Зенона, [1042] [органы] верхней половины тела очистил белой чемерицей для того, чтобы никакая из испортившихся в желудке жидкостей не растекалась вплоть до жилища души и не расшатывала бы усердие и силу духа.

(2) Подготовившись с такой тщательностью, муж выдающегося ума приступил к опровержению написанного Зеноном. (3) Прочтя об этом у греческих писателей, я задался вопросом, что такое белая чемерица.

(4) Я узнал тогда, что существуют два вида чемерицы, заметно разнящиеся по цвету, — белый и черный, но цвета различимы не в семенах и не в побегах чемерицы, но в корне.

При помощи белой чемерицы вызывают рвоту для очищения желудка и верхней части кишечника; с помощью черной очищается кишечник, называемый нижним; и та и другая обладают силой извлекать вредоносные жидкости, в которых заключены причины болезней. [1043] (5) Однако есть опасность, как бы вместе с причинами болезней, когда открываются все телесные каналы, не было <потеряно> [1044] то самое, в чем заключена причина жизни, и, утратив всякую основу природного пропитания, человек не погиб бы от истощения.

(6) Но Плиний Секунд в книгах „Естественной истории“ писал, [1045] что можно без всякой опасности собирать чемерицу на острове Антикира. [1046] Вот почему Ливий Друз, который был народным трибуном, ввиду того что страдал болезнью, называемой комициальной, [1047] отплыл на Антикиру и на том острове, говорят, пил [настой] чемерицы и избавился от этой болезни.

(7) Кроме того, мы прочитали в книгах, что галлы во время охоты пропитывали стрелы чемерицей, [1048] чтобы дичь, пораженная и убитая этими стрелами, становилась более нежной при употреблении в пищу. Однако говорят, что, для того чтобы избежать контакта с чемерицей, они шире обрезали [края] ран, нанесенных стрелами.

Глава 16

О том, что понтийские утки обладают способностью переваривать яды; и здесь же об опытности царя Митридата в отношении такого рода средств

(1) Говорят, что понтийские утки живут, постоянно поглощая яды. (2) Леней, отпущенник Гнея Помпея, [1049] написал, что Митридат, знаменитый царь Понта, [1050] был искусен в медицине и подобного рода средствах. Он обыкновенно смешивал кровь [понтийских уток] с лекарствами, способствующими перевариванию ядов, и в таком снадобье эта кровь была, пожалуй, наиболее сильным составляющим. (3) Сам же царь, ввиду регулярного употребления такого рода снадобий, уберег себя от тайных козней на пирах. (4) Более того, даже сам сознательно и ради хвастовства он часто принимал быстродействующий сильный яд, впрочем, безо всякого вреда [для себя]. (5) Вот почему позже, когда он был разбит в сражении, бежал на далекие окраины царства и решил умереть, то, напрасно испробовав сильнейшие яды, ради ускорения смерти пронзил себя мечом. (6) Самое известное противоядие этого царя называется „митридатово“ (Mithridatios).

Глава 17

О том, что Митридат, царь Понта, говорил на двадцати двух [1051] языках; а Квинт Энний утверждая, что у него три сердца, ибо он прекрасно знал три языка: греческий, оскский и латинский

(1) Квинт Энний [1052] говорил, что у него три сердца, потому что он умел говорить по-гречески, по-оскски и по-латински.

(2) А Митридат, [1053] знаменитый царь Понта и Вифинии, побежденный в войне Гнеем Помпеем, владел языками двадцати двух народов, над которыми властвовал, и никогда не разговаривал с людьми этих народов через переводчика, но при необходимости обратиться к кому-либо он говорил на его языке и пользовался его речью столь же искусно, как если бы это был его соплеменник.

Глава 18

О том, что Марк Варрон писал про историка Саллюстия, будто тот был уличен в прелюбодеянии Аннием Миланом, бит плетьми и отпущен после того, как дал деньги

(1) Марк Варрон, [1054] человек, достойный доверия и уважения в литературных трудах и в жизни, в книге, которую он озаглавил „Добродетельный, или О мире“, сказал, что Гай Саллюстий, [1055] автор серьезной и суровой прозы, в „Истории“ которого мы видим, как назначаются и применяются цензорские замечания, [1056] был уличен в прелюбодеянии Аннием Милоном, изрядно бит плетьми и отпущен после того, как дал деньги.

Глава 19

Что имел обыкновение говорить философ Эпиктет негодным и низким людям, которые усердно занимались философскими науками, и какой [максиме из] двух слов он предписывал следовать как наиболее полезной во всех делах

(1) Слышал я от Фаворина, [1057] что философ Эпиктет [1058] говорил о тех, кто философ только с виду, что философы такого рода 'άνευ του̃ πράττειν, μέχρι του̃ λέγειν, что значит factis procul, verbis tenus („не на деле, но на словах“).

(2) Но вот, по свидетельству Арриана, [1059] оставленному им в „Беседах Эпиктета“, куда более резкая отповедь, чем та, какую обыкновенно высказывал Эпиктет: (3) „Ибо когда [Эпиктет] замечал человека, потерявшего стыд, преуспевшего в распутстве, испорченного нравом, дерзкого, самонадеянного, заботящегося о речи и обо всем прочем, кроме души; когда он, по словам [Арриана], видел, что подобный человек имеет касательство к изучению философских дисциплин, приступает к физике, обдумывает диалектику, выискивает [1060] и разузнает множество теорий такого рода, он, призывая в свидетели богов и людей, часто взывал к нему следующими словами, перемежаемыми восклицаниями: „Человек, куда ты бросаешь [эти знания]? Смотри, вычищен ли [твой] сосуд; если ты поместишь [эти вещи] в [свое] разумение, то они погибнут; а если они загниют, то, пожалуй, станут мочой, уксусом или чем-нибудь похуже““. [1061] (4) Ничего, конечно, нет более серьезного и истинного, чем данные слова, которыми величайший из философов разъяснил, что философские сочинения и теории — когда они втекают в человека лживого и низкого, как в грязный и запачканный сосуд, — извращаются, изменяются и портятся и, как он сам говорил несколько в духе киников (κυνικώτερον), превращаются в мочу или во что-либо грязнее мочи.

(5) Кроме того, тот же самый прославленный Эпиктет — что мы услышали опять-таки от Фаворина — имел обыкновение говорить, что есть два порока гораздо более серьезных и ужасных, чем остальные: нетерпимость и невоздержанность когда мы не принимаем и не переносим несправедливости, которые следует терпеть, или когда мы не воздерживаемся от вещей или наслаждений, от которых мы воздерживаться должны. (6) „Итак, — говорит [Эпиктет], - тот, кто хранит эти два слова в сердце и заботится о том, чтобы им следовать и соблюдать их, станет практически безгрешен и будет жить самой безмятежной жизнью“. Он называл эти два слова: α̉νέχου (выдержи) и α̉πέχου (воздержись).

Глава 20

Выдержки из „Пира“ Платона, примечательные искусным и мелодичным сочетанием и ритмичностью слов, переведенные на латинский язык ради упражнения

(1) У философа Тавра [1062] читали „Пир“ Платона. (2) Нам так полюбились слова Павсания, которыми он на пиру, когда пришла его очередь, восхвалял любовь, что мы постарались их запомнить. (3) Слова, которые мы запомнили, таковы: „О любом деле можно сказать, что само по себе оно не бывает ни прекрасным, ни безобразным. Например, все, что мы делаем сейчас, пьем ли, поем ли или беседуем, прекрасно не само по себе, а смотря по тому, как это делается, как происходит: если дело делается прекрасно и правильно, оно становится прекрасным, а если неправильно, то, наоборот, безобразным. То же самое и с любовью: не всякий Эрот прекрасен и достоин похвал, а лишь тот, который побуждает прекрасно любить“. [1063]

(4) Когда слова эти были прочтены, Тавр сразу же [обратился] ко мне. Он сказал: „Ну-ка, маленький ритор, — ибо так он нередко называл меня, когда я недавно был принят в его школу, полагая, что я приехал в Афины ради изучения одного только красноречия, — видишь ли ты эту энтимему (ε̉νθύμημα), [1064] сжатую, искрометную и закругленную, связанную краткими и законченными периодами с неким уравновешенным оборотом речи? (5) Можешь ли ты нам назвать [пример] так хорошо и мелодично организованной прозы в книгах ваших риторов? Однако, — продолжал он, — я думаю ты все же заметил, что эти части периода [являются] делом второстепенным (ο̉δου̃ πάρεργον).

(6) Ибо необходимо добраться до самой внутренней логики [учения] Платона и оценить саму суть и значение этих вещей, а не задерживаться на приятности звуков и привлекательности слов“.

(7) Это предостережение Тавра о мелодичности прозы Платона не только не удержало нас, но, скорее, побудило к тому, чтобы попытаться достигнуть изысканности греческой прозы латинскими словами; (8) и как некоторые из мелких и неказистых животных резвы в подражании услышанному или увиденному, так и мы осмелились тому, что нас восхищает в речи Платона, не то чтобы подражать, но оттенить и воспроизвести ее контуры. Вот, например, то, что из тех самых его слов мы смогли выразить [по-латински]: (9) „Ибо все содеянное само по себе, безусловно, таково: оно не постыдно, насколько это зависит от него самого, и не достойно; [1065] например, то, что мы делаем теперь — пьем, или поем, или беседуем. В самом деле, ничто из этого не достойно само по себе, но [становится достойным или позорным] в действии: каковым образом свершилось, таковым и стало. То, что сделано правильно и красиво, становится достойным; неправильно сделанное оказывается постыдным. Точно так же и любовь и Эрот не всецело прекрасны, и не всякая любовь достойна восхваления, но та, что заставляет нас любить достойно“.

Глава 21

О том, когда в период от основания Рима до второй войны с карфагенянами прославились [одновременно] известные греки и римляне

(1) Для того чтобы иметь своего рода общее представление о древнейших временах и о знаменитых людях, которые родились в то время; для того чтобы случайно нам не сказать чего-либо необдуманного о возрасте и жизни известных людей, как тот α̉παίδευτος [1066] софист, который, рассуждая недавно публично, заявил, что философ Карнеад [1067] получил от Александра, сына Филиппа, денежный подарок, [1068] а стоик Панэтий [1069] был современником первого [Сципиона] Африканского, [1070] — чтобы, говорю я, уберечься от такого рода ошибок во времени [жизни] и возрасте, мы извлекли из книг, именуемых хрониками, [сведения о том], когда в период от основания Рима до второй войны с карфагенянами прославились одновременно греки и римляне, получившие известность и выдающиеся либо благодаря таланту, либо благодаря власти. Теперь эти наши выписки, сделанные из разных мест, мы быстро расставили по порядку. У нас ведь не было намерения со всей тщательностью писать συνχρονισμοί [1071] жизни выдающихся мужей обоих народов; нам лишь хотелось слегка украсить наши „Ночи“ брошенными на них цветами истории. (2) Нам показалось достаточным в этих записях говорить о времени [жизни] немногих людей, на основании [дат] биографий которых нетрудно будет сделать предположения также и о куда большем числе людей, которых мы не назвали.

(3) Итак, мы начнем со знаменитого Солона, [1072] поскольку почти все писатели согласны, что Гомер и Гесиод жили примерно в одно и то же время (или Гомер чуть раньше), [1073] и оба они жили прежде основания Рима, более чем через сто шестьдесят лет после Троянской войны, когда, как написал относительно Гомера и Гесиода Кассий [1074] в первой книге „Анналов“, в Альбе правили Сильвии, [1075] или, как сказал Корнелий Непот [1076] о Гомере в первой книге „Хроник“, примерно за сто шестьдесят лет до основания Рима.

(4) Итак, мы узнали, что Солон, один из того прославленного числа мудрецов, написал законы для афинян тогда, когда в Риме шел тридцать третий год правления Тарквиния Приска. [1077] (5) В царствование Сервия Туллия Писистрат был тираном в Афинах; Солон в это время уже отправился в добровольную ссылку, поскольку ему не поверили, когда он предсказал [захват власти тираном]. [1078] (6) Затем, когда власть получил сын Тарквиния по прозвищу Гордый, Пифагор Самосский прибыл в Италию. [1079] (7) В те же времена в Афинах был убит Гармодием и Аристогитоном Гиппарх, сын Писистрата, брат тирана Гиппия. [1080] (8) Корнелий Непот рассказывает, что Архилох был известен и знаменит своими поэмами уже тогда, когда в Риме царствовал Тулл Гостилий. [1081]

(9) Затем, на двести шестидесятый год после основания Рима или немного позже, как сохранилось в памяти, в знаменитой Марафонской битве [1082] персы были побеждены афинянами под предводительством Мильтиада, который после этой победы был осужден афинским народом и умер в государственной тюрьме. (10) Тогда Эсхил, трагический поэт, прославился в Афинах. [1083] (11) В Риме примерно в это же время плебс в ходе мятежа впервые выбрал себе трибунов и эдилов, [1084] и немного позже Гней Марций Кориолан, которого преследовали и угнетали народные трибуны, отложился от республики [и перешел] к вольскам, которые тогда были врагами, и вел войну с римским народом. [1085]

(12) Спустя несколько лет царь Ксеркс был разбит и обращен в бегство афинянами и гражданами многих других греческих полисов под предводительством Фемистокла в морском сражении при Саламине. [1086] (13) От того момента примерно на четвертый год, в консульство Тита Менения Агриппы и Марка Горация Пульвилла, во время войны с Вейями у реки Кремеры погибли 306 патрициев [из рода] Фабиев со своими клиентами. [1087]

(14) Примерно тогда же Эмпедокл из Агригента [1088] прославился изучением натурфилософии. (15) В Риме же в эту эпоху, как известно, были выбраны децемвиры для записи законов; ими сперва были записаны десять таблиц, а вскоре добавлены еще две. [1089]

(16) Затем на греческой земле началась большая Пелопоннесская война, которую описал Фукидид; она началась примерно через триста двадцать два года после основания Рима. [1090] (17) В эту пору диктатором в Риме был Ол Постумий Туберт, который убил ударом топора собственного сына, так как тот вопреки его приказу вступил в бой с врагом. [1091] А врагами римского народа были тогда жители Фиден и эквы. [1092] (18) В то время прославились и получили известность поэты-трагики — Софокл и вслед за ним Еврипид, медик Гиппократ и философ Демокрит; [1093] бесспорно, Сократ Афинский родился позже них, однако [все они] в какой-то период были современниками. [1094]

(19) Затем, когда в римском государстве правили военные трибуны с консульской властью, примерно в триста сорок седьмом году от основания Города, тридцать тиранов были поставлены спартанцами во главе Афин; [1095] и немногими годами после того, как Сократ в Афинах был приговорен к смертной казни и умерщвлен в тюрьме ядом, тиран Дионисий Старший получил власть в Сицилии. [1096] (20) Примерно в это самое время в Риме был диктатором Марк Фурий Камилл, взявший Вейи; (21) а немного позже была война с сенонами, (22) когда галлы захватили Рим, за исключением Капитолия.

(23) Немногим позже этого времени астролог Евдокс [1097] обрел известность в греческой земле; афиняне, возглавляемые Формионом, одержали победу над спартанцами у Коринфа, [1098] (24) а в Риме Марк Манлий, отразивший галлов, во время осады Капитолия подкрадывавшихся по крутым [скалам], был уличен в намерении захвата власти и приговорен к смерти через сбрасывание с Тарпейской скалы, как говорит Марк Варрон; однако же, как написал Корнелий Непот, он был до смерти засечен розгами; [1099] (25) в тот же самый год, который был седьмым годом после освобождения Города, как сохранилось в памяти [людей], родился философ Аристотель. [1100]

(26) Через несколько лет после войны с сенонами фиванцы под предводительством Эпаминонда разбили спартанцев при Левктрах. [1101] (27) Вскоре после этого в городе Риме по закону Лициния Столона консулов стали выбирать даже из плебеев, тогда как раньше не было разрешено избрать консулом [того], кто не происходил из патрицианских родов. [1102]

(28) Затем, в районе четырехсотого года после основания Города, Филипп сын Аминты, отец Александра, занял царский престол в Македонии, и примерно в это же время родился Александр, [1103] (29) а через несколько лет после этого философ Платон отправился к тирану Сицилии Дионисию Младшему; [1104] (30) некоторое время спустя Филипп разбил афинян в большом сражении у Херонеи. [1105] (31) Тогда во время этой битвы оратор Демосфен нашел спасение в бегстве, и когда его упрекали в том, что он бежал [с поля боя], он парировал этим известнейшим стихом:

Муж, который бежит, и снова будет сражаться. [1106]

(32) Затем Филипп был убит в результате заговора и Александр, получив царство, переправился в Азию и на Восток для подчинения персов.

(33) Другой же Александр, прозвание которого было Молосский, [1107] прибыл в Италию с намерением воевать против римского народа — уже тогда молва о доблести и успехах римлян стала доходить до зарубежных народов, — но умер, прежде чем начал войну. Мы узнали, что этот Александр Молосский, когда двигался в Италию, сказал, что он идет к римлянам, как в андронитий, [1108] тогда как Македонец идет к персам, как в гинекей. [1109] (34) Затем Александр Македонский, подчинив большую часть Востока, встретил смерть, процарствовав одиннадцать лет. [1110] (35) Немногим позже этого ушел из жизни философ Аристотель, а затем Демосфен. [1111] (36) Примерно в те же годы римский народ столкнулся в тяжелой и длительной войне с самнитами. Консулов Тиберия Ветурия и Спурия Постумия, окруженных в неблагоприятном месте около Кавдия [и попавших в плен], прогнали под ярмом и после подписания постыдного мира отпустили. [1112] По этой причине на основе решения народного собрания те, кто сдались самнитам, по приказу фециалов не были допущены [обратно в Город].

(37) Затем, примерно через четыреста шестьдесят девять лет после основания Города, началась война с царем Пирром. [1113] (38) В это время афинянин Эпикур [1114] и Зенон из Китиона [1115] были первыми величинами в философии. (39) Тогда же Гай Фабриций Люсцин [1116] и Квинт Эмилий Пап были цензорами в Риме и исключили из сената Публия Корнелия Руфина, который дважды был консулом и диктатором, указав в качестве причины этого решения [следующее]: стало известно, что тот обладал десятью фунтами посуды чеканного серебра. [1117]

(40) Затем, примерно в четыреста восемьдесят девятом году после основания Рима, в консульство Аппия Клавдия, прозвище которого было Кавдекс (брата знаменитого Аппия Клавдия Цека), и Марка Фульвия Флакка началась первая война против пунийцев, [1118] (41) а немногим позже поэт Каллимах из Кирены [1119] был отмечен славой в Александрии при дворе царя Птолемея.

(42) Затем чуть более чем через двадцать лет, когда был заключен мир с пунийцами, в консульство Гая Клавдия Центона, сына Аппия Клавдия Цека, и Марка Семпрония Тудитана, [1120] поэт Луций Ливий первым из всех начал ставить в Риме театральные пьесы — более чем через сто шестьдесят лет после смерти Софокла и Еврипида и примерно через пятьдесят два года после смерти Менандра. [1121] (43) Клавдия и Тудитана сменили консулы Квинт Валерий и Гай Мамилий, при которых, как написал Марк Варрон [1122] в первой книге „О поэтах“, родился поэт Квинт Энний. [1123] Когда ему было шестьдесят семь лет, он написал двенадцатую книгу своих „Анналов“. Так говорит сам Энний в этой книге.

(44) Затем, в пятьсот девятнадцатом году после основания Рима, Спурий Карвилий Руга по совету друзей развелся с женой из-за ее бесплодия и данной перед цензорами клятвы взять жену ради того, чтобы иметь детей, [1124] (45) и в тот же год поэт Гней Невий [1125] представил [свои] пьесы перед народом. Марк Варрон в первой книге „О поэтах“ говорит, что во время Первой Пунической войны он состоял на военной службе, и сам Невий говорит то же самое в поэме, которую он написал об этой войне. Однако Порций Лицин [1126] утверждал, что поэзия в Риме появилась позже, в следующих стихах:

При второй войне Пунийской окрыленною стопой
К воинам спустилась Муза, к диким Ромула сынам. [1127]

(46) Затем, примерно пятнадцатью годами позже, война против пунийцев возобновилась, [1128] (47) и вскоре после этого прославились оратор Марк Катон — в политике и поэт Плавт — в театре; [1129] (48) в то же самое время стоик Диоген, последователь академического учения Карнеад и перипатетик Критолай были отправлены афинянами к сенату римского народа для решения государственных дел в качестве послов. [1130] (49) Незначительное время спустя жили поэты Квинт Энний и сразу же после — Цецилий и Теренций, за которыми тут же [последовали] Пакувий и — когда Пакувий был уже стар — Акций, а также более известный тогда как критик сочинений последних Луцилий. [1131]

(50) Однако мы продвинулись уже слишком далеко, так как предложили в качестве конца этих небольших заметок Вторую Пуническую войну.

Книга XVIII

Глава 1

Диспут, произошедший между философом-стоиком и перипатетиком при посредничестве Фаворина в качестве арбитра, в котором они спорили между собой о том, насколько важна для обретения счастливой жизни сила добродетели и насколько значимо то, что называется „внешними обстоятельствами“ (extranea)

(1) У Фаворина [1132] было двое близких знакомых, достаточно известных в городе Риме философа. Один из них являлся последователем перипатетического учения, другой — стоического. (2) Я присутствовал при том, как они яростно спорили между собой, защищая свои идеи, когда мы все вместе были в Остии с Фаворином. (3) Мы гуляли по берегу в начале теплого времени года; уже вечерело.

(4) Стоик стал излагать свое мнение о том, что человеческая жизнь может стать счастливой только вследствие добродетели души и самой несчастной — только по причине порочности (malitia), даже если все прочие блага, которые называются телесными и внешними, отсутствуют у добродетели, но наличествуют у порочности. (5) Перипатетик же со своей стороны соглашался, что жизненные беды происходят исключительно из-за дурных наклонностей души и порочности, однако он считал, что для восполнения всех элементов счастливой жизни одной только добродетели совершенно недостаточно, так как для того чтобы сделать жизнь счастливой, представляются необходимыми здоровье, телесная чистота, благородная внешность, благосостояние, хорошая репутация и все прочие блага, имеющие отношение к телу и счастливой судьбе.

(6) Тут стоик начал удивляться и громко возражать, что перипатетик, дескать, выставил два разных положения, поскольку если порочность и добродетель являются двумя противоположностями, и несчастная и счастливая жизнь также суть противоположности, (7) то перипатетик, по его словам, не сохраняет в обоих случаях силу и природу противоположности и считает, что для того чтобы продолжались жизненные невзгоды, достаточно действия одной только порочности, однако для продления счастливой жизни одной только добродетели недостаточно. (8) Он также говорил, что расходится и не соглашается [с оппонентом] более всего в отношении следующего вопроса: тот, кто открыто заявляет, что не может быть никакой счастливой жизни в отсутствие добродетели, тот же самый человек отрицает, что жизнь становится счастливой, когда в наличии одна только добродетель; и тот почет, который он оказывает и воздает добродетели, когда она отсутствует, отнимает у нее, когда она наличествует.

(9) Тогда перипатетик весьма остроумно, клянусь Геркулесом, сказал: „Прошу тебя, ответь, считаешь ли ты амфорой вина [ту], в которой не хватает одного конгия?“ [1133] (10) „Совершенно невозможно, — ответил стоик, — назвать амфорой вина ту, в которой отсутствует один конгий“. (11) Как только перипатетик это услышал, он сказал: „Следовательно, необходимо сказать, что один конгий составляет амфору, ибо когда один этот [конгий] отсутствует, нет амфоры, а когда он добавлен, амфора налицо. Насколько нелепо говорить, что одним конгием делается амфора [вина], точно так же нелепо говорить, что счастливая жизнь может состояться благодаря одной только добродетели, ибо когда добродетели нет, жизнь никогда не может стать счастливой“.

(12) Тогда Фаворин, глядя на перипатетика, сказал: „Да, эта маленькая хитрость, каковой ты воспользовался, [говоря] о конгии вина, изложена в книгах, но как ты знаешь, ее, скорее, надо рассматривать как изящную уловку, нежели как честный или допустимый аргумент. (13) Действительно, когда недостает конгия, амфора не имеет достаточной меры, однако и будучи добавлен, сам по себе он не составляет амфоры, но лишь восполняет [ее объем]. (14) Добродетель же, как говорят эти люди, не есть ни добавление, ни дополнение, но сама по себе служит заменой счастливой жизни, и поэтому, когда наличествует, только она делает жизнь счастливой“. (15) Эти и некоторые другие еще более мелкие и запутанные [доводы] они выносили на суд Фаворина, каждый в пользу своего учения. (16) Но поскольку уже появился первый ночной факел и сгущались сумерки, мы проводили Фаворина, уже сворачивавшего к дому, и разошлись.

Глава 2

В каких вопросах мы обыкновенно состязались во время игр в ходе Сатурналий в Афинах; и тут же даны вразброс различного рода небольшие софизмы и занимательные загадки

(1) Мы праздновали в Афинах Сатурналии [1134] весьма весело и умеренно, не расслабляясь, как говорят, душой, — ибо, по словам Музония, [1135] „расслабляться душой — значит почти что потерять [ее]“, — но ублажая ее и давая ей понемногу отдохнуть в приятных и достойных беседах. (2) Нас собиралось за одним и тем же обедом довольно много — римлян, прибывших в Грецию и посещавших одни и те же лекции и одних и тех же учителей. (3) Затем тот [из нас], чья была очередь устраивать скромный пир, в качестве приза за вопрос, который предстояло разрешить во время обеда, клал книгу древнего автора, греческого или латинского, и венок, сплетенный из лавра, и изыскивал столько вопросов, сколько нас [тогда] там было; когда же он их все излагал, жребий определял тему и порядок обсуждения. (4) За правильный ответ награждали венком и подарком, а [вопрос], оставшийся неразрешенным, передавался тому, кто следовал по жребию, и это [правило] по очереди соблюдалось всеми равным образом.

(5) Если никто не отвечал на вопрос, венок посвящался тому богу, чей праздник отмечался. (6) А темы обсуждались такие: или изречение древнего поэта, изысканно затемненное, но не совсем безнадежное; или рассмотрение событий прошлого; или исправление какого-либо утверждения из [области] философии, широко известного в искаженном виде; или разрешение софистической загадки; или изыскание неожиданного и редкого слова; или [исследование] самого неясного времени у хорошо известного глагола. [1136]

(7) Так, я вспомнил недавно рассмотренные семь вопросов, в первом из которых требовалось объяснить стихи из „Сатир“ Квинта Энния, [1137] искусно связанные по смыслу одним [поставленным] во многих местах глаголом. Вот пример таких стихов:

Nam qui lepide postulat alterum frustrari,
Quem frustratur, frustra eum dicit frustra esse;
Nam qui sese frustrari quem frustra sentit,
Qui frustratur is frustrast, si non ille est frustra.
(Кто хочет ближнего в дураках оставить
И скажет: „Одурачил!“ — тот сам одурачен,
Ибо веря дурацки, что дурачит другого,
Дурачащий одурачен, дурачимый же — нимало). [1138]

(8) Второй вопрос заключался в том, каким образом следует воспринимать и осмысливать [факт], что Платон предписал, чтобы в государстве, которое он основал в своих книгах, женщины были общими (κοινὰς τὰς γυναι̃κας), и установил в качестве награды храбрым мужам и лучшим воинам поцелуи юношей и девушек. [1139] (9) Третий по очереди вопрос был следующим: в каких словах нижеследующих софизмов заключен обман и каким образом их можно распутать и разрешить: „То, что не терял, то имеешь; рога ты не терял; следовательно, ты имеешь рога“; а также другой софизм: „Чем я есть, ты не являешься; <я человек>, [1140] следовательно, ты не человек“. (10) Также был поставлен вопрос о разрешении следующего софизма: „Когда я лгу и говорю, что лгу, лгу ли я, или говорю правду?“ (11) Далее было спрошено, по какой причине патриции имели обыкновение устраивать друг для друга пиры [1141] во время Мегалезий, [1142] а плебеи — во время Цереалий? [1143] (12) Вслед за этим был задан вопрос о том, кто из древних поэтов употребил глагол verant, который означает vera dicunt (говорить правду). (13) Шестой вопрос заключался в том, что за растение асфодель, которое Гесиод упомянул в следующем стихе:

Дурни не знают, что больше бывает, чем все, половина,
Что на великую пользу идут асфодели и мальва, [1144]

и что, собственно, Гесиод хотел сказать, когда утверждал, что половина больше целого. (14) Последний из всех вопросов был следующим: scripserim, legerim, venerim — какого времени эти глагольные [формы], прошедшего или будущего, или того и другого?

(15) После того как обсудили и разъяснили все эти вопросы, предложенные в том порядке, в каком я указал, причем их очередность была определена жребием, все мы получили книги и венки, за исключением [награды за разрешение] вопроса о глаголе verant. (16) Ведь никто не вспомнил, что это слово употреблено Квинтом Эннием в тринадцатой книге „Анналов“ в следующем стихе:

Satin' vates verant aetate in agunda?
(Вдоволь ли в жизни своей пророки правду глаголят?) [1145]

Итак, венок за этот вопрос был отдан богу этих празднеств — Сатурну.

Глава 3

О том, что оратор Эсхин в речи, которой обвинил Тимарха в распутстве, рассказал о постановлении спартанцев относительно весьма достойного предложения, высказанного негоднейшим человеком

(1) Эсхин — пожалуй, самый страстный и проницательный из ораторов, снискавших славу в народных собраниях в Афинах, — в той грозной, исполненной обвинений и яда речи, в которой он с большой убедительностью обвинил Тимарха в распутстве, рассказал о знаменитом совете, что дал спартанцам известный муж из того же города, отмеченный великой добродетелью и почтенным возрастом.

(2) „Спартанский народ, — сказал он, — касательно важнейших государственных дел решал, что именно полезно и почетно. (3) И вот поднимается, чтобы взять слово, некто, донельзя опороченный бесстыдством прежней жизни, и, однако, в не меньшей степени знаменитый в то время своим словом и красноречием. (4) Совет, который он дал и в необходимости осуществления которого он убеждал, был всеми принят и одобрен, и на основе его предложения собирались принять постановление от имени народа. (5) Тогда один из числа тех первых граждан, которых лакедемоняне почитают вследствие авторитета и возраста словно судей и учителей общественной жизни, взволнованный и возмущенный, вскочил и сказал: „Какая же будет надежда, о лакедемоняне, на то, чтобы этот город и это государство и впредь оставались целыми и невредимыми, если мы будем пользоваться советами людей, чья прошлая жизнь такова? Если же данное предложение достойное и честное, прошу вас, давайте не допустим, чтобы оно осквернилось причастностью столь бесстыдного автора“. (6) Сказав же это, он выбрал мужа, выдающегося среди прочих мужеством и справедливостью, но бедного на язык и не красноречивого, и приказал ему — с общего согласия и по общей просьбе — произнести то же самое предложение красноречивого человека в тех выражениях, в каких сможет, чтобы без какого-либо упоминания о предыдущем [ораторе] решение и постановление народа было бы принято от имени того, кто произнес то же самое снова. (7) И было сделано так, как убедил мудрейший старик. (8) Так хорошее предложение сохранилось, а постыдный автор был заменен“. [1146]

Глава 4

О том, как Сульпииий Аполлинарий высмеял некоего человека, заявлявшего, будто он один понимает „Историю“ Саллюстия, предложив ему вопрос о том, что означают у Саллюстия следующие слова: „incertum, stolidior an ναnior“ (неясно, более глуп или более тщеславен)

(1) Однажды, в пору, когда мы, уже возмужав, сменили в Риме претексту и детскую тогу [на облачение взрослых людей] и сами искали себе более опытных наставников, случилось нам быть на Сандалиарии [1147] у книготорговцев при том, как среди тамошнего столпотворения Аполлинарий Сульпиций, [1148] муж на нашей памяти ученый более, чем остальные, опозорил и высмеял, используя тот вид тончайшей иронии, которую применял Сократ по отношению к софистам, некоего хвастуна и тщеславного человека, [выставлявшего себя специалистом] по саллюстиевым текстам. (2) Действительно, когда тот объявлял себя единственным и неповторимым чтецом и толкователем Саллюстия [1149] и говорил, что не только наружный покров и внешний вид фраз он досконально исследовал, но и саму кровь и сердцевину его словес изучил изнутри, тогда Аполлинарий, уверяя, что ценит и уважает его ученость, сказал: „О лучший учитель, ты теперь очень кстати прибыл с кровью и сердцевиной слов Саллюстия. (3) Как раз вчера у меня спросили, что означают в четвертой книге „Истории“ слова о Гнее Лентуле, о котором он сказал, что неясно, был ли тот более глуп или более тщеславен (stolidior an vanior)“. (4) [Сульпиций Аполлинарий] сказал, что сами слова, написанные Саллюстием, [таковы]: „Однако его коллега Гней Лентул, патрицианского рода, прозвище которого было Клодиан — совершенно не ясно, более ли он глуп или более тщеславен (perincertum stolidior an vanior), — предложил закон об изъятии денег, которые Сулла простил покупателям имущества“. [1150] (5) Аполлинарий решительно утверждал, что не смог ответить на вопрос, как следует понимать в данной фразе [слова] vanior (более тщеславный) и stolidior (более глупый), поскольку Саллюстий так их разделил и между собой противопоставил, словно они оба служили [для обозначения] различных и непохожих [недостатков], а не одного и того же порока, и потому обращается с просьбой разъяснить значения обоих слов и их происхождение. (6) Тогда тот, скривив лицо и двигая губами в знак презрения и к предмету, по поводу которого был задан вопрос, и к самому человеку, который его задал, ответил: „Я имею обыкновение, как уже сказал, постигать и определять сердцевину и кровь древних и необычных слов, а не тех, что общеупотребительны и обыденны. Ибо глупее и тщеславнее самого Гнея Лентула тот, кто не знает, что глупость и тщеславие свойственны одному и тому же недомыслию“. (7) Высказав это, он прервался на середине речи и собрался уходить. (8) Мы же его удерживали и донимали — и прежде всего Аполлинарий, — чтобы он более полно и ясно порассуждал о разнице этих слов или, если ему так кажется, об их сходстве, а [Аполлинарий] молил его не отказать в том, что ему хочется узнать. (9) Однако тот, решив, что над ним открыто смеются, сослался на дела и удалился.

(10) Мы же потом от Аполлинария узнали, что слово vanus, собственно говоря, употребляется не так, как говорится обычно о безрассудных, тупых или глупых людях, но, как говорили самые ученые из древних, о лживых и неверных, весьма ловко выставляющих легковесное и пустое вместо серьезного и истинного. [Словом] же stolidus называют не столько глупцов или безумных, сколько людей неприятных, назойливых и грубых, которых греки именуют μοχθηροί (негодные, дурные) и φορτικοί (тягостные, неприятные). (11) Он говорил также, что этимология ('έτυμα) этих слов описана в книгах Нигидия. [1151]

Я их искал и нашел, и отметил с примерами исходных значений, чтобы внести в записки этих „Ночей“. Думаю, что я уже поместил их где-то в этих записях. [1152]

Глава 5

О том, что Квинт Энний в седьмой книге „Анналов“ написал „quadrupes eques“ (четвероногий всадник), но не „quadrupes equus“ (четвероногий конь), как многие читают

(1) С ритором Антонием Юлианом, [1153] человеком отличным, клянусь богами, и одаренным красноречием, мы — немалое число молодых людей и его друзей — в Путеолах, во время летних праздничных игр и развлечений, предавались восхитительным литературным занятиям, а также [прочим] целомудренным и достойным удовольствиям. (2) Вдруг Юлиану сообщают, что некий чтец (α̉ναγνώστης), человек не без образования, хорошо поставленным и благозвучным голосом публично читает „Анналы“ Энния [1154] перед народом в театре. (3) „Давайте сходим, — сказал он [Юлиан], - послушать этого неизвестного эннианиста“, ведь именно этим словом тот желал именоваться.

(4) Когда мы застали [этого человека] уже читающего при громких восклицаниях публики — а читал он седьмую книгу „Анналов“ Энния, — то прежде всего услышали как [сей прославленный чтец] неправильно произносил следующие стихи:

Четвероногие кони (quadrupes equus),
а с ними слоны всею силою
Мчатся вперед. [1155]

И далее, прочитав еще несколько стихов, под всеобщие похвалы и поздравления [знаток Энния] удалился. (5) Тогда Юлиан, выходя из театра, [сказал]: „Каково ваше впечатление от этого чтеца и „четвероногого коня“? Ведь он со всей определенностью сказал так:

Четвероногие кони, а с ними слоны всею силою
Мчатся вперед.

(6) Неужели вы думаете, что имей этот [человек] хоть сколько-нибудь стоящего наставника, он сказал бы quadrupes equus (четвероногий конь), а не quadrupes eques (четвероногий всадник), что — как никто из числа усердно изучавших древнюю литературу не сомневается — и написано у Энния?“. [1156] (7) И так как некоторые из присутствовавших стали утверждать, что читали — каждый у своего преподавателя грамматики — quadrupes equus (четвероногий конь) и недоумевали, что означает quadrupes eques (четвероногий всадник), Антоний Юлиан сказал: „Я хотел бы, цвет молодежи, чтобы вы столь же внимательно прочитали Квинта Энния, как читал Публий Вергилий, который, последовав этому стиху, в „Георгиках“ поставил eques (всадник) вместо equus (конь) в следующих стихах:

Frena Pelethronii Lapithae gyrosque dedere,
Impositi dorso atque equitem docuere sub armis
Insultare solo et gressus glomerare superbos.
(Повод и кругом езда — от пелефронийцев лапифов,
И на коня, и с коня научивших наездника прыгать
В вооруженье, сгибать непокорные конские ноги). [1157]

В этом месте equitem — если только кто-то не станет с невежеством и отсутствием тонкости чрезмерно изощряться — нельзя понять никак иначе, чем equus (конь). (8) Ведь многие в древнее время и человека, сидящего на коне, и коня, на котором он сидел, называли eques. (9) Вот почему даже equitare — глагол, образованный от слова eques, — применялся и к человеку, едущему на коне, и к коню, ступающему под человеком. (10) Притом и Луцилий, [1158] прекрасно знающий латынь, говорит equum equitare в следующих стихах:

Quis hunc currere equum nos atque equitare videmus,
His equitat curritque: oculis equitare videmus;
Ergo oculis equitat.
(Чем этот конь свой бег совершает и скачет,
Мы видим, тем скачет он и бежит.
Глазами, что скачет, мы видим. Значит,
Глазами он скачет). [1159]

(11) Однако, — продолжал [Антоний Юлиан], - я этим удовлетворен не был, и чтобы считалось не сомнительным и двусмысленным, но чистым и ясным, что же написано у Энния — eques или equus, — я взял на время, не без труда и за немалую цену, книгу заслуживающей почтения древности, про которую почти с уверенностью можно было сказать, что она отредактирована рукой Лампадиона, [1160] ради изучения одного стиха, и нашел, что там, в этом стихе, написано eques (всадник), а не equus (конь)“.

(12) Это, наряду с многим иным, изложил нам в тот раз Юлиан, с эрудицией и в то же время с обходительностью. Однако то же самое мы обнаружили позже в письменном виде, в сочинениях для широкой публики.

Глава 6

О том, что Элий Мелисс в книге, которую озаглавил „Об особенностях речи“ (а при издании заявил как „Рог изобилия“), написал нечто недостойное ни произнесения, ни выслушивания, утверждая, что различие между matrona и mater familias весьма условно

(1) На нашей памяти Элий Мелисс обладал в Риме самым высоким положением среди современных ему грамматиков, [1161] однако в его сочинениях было больше хвастовства и σοφιστεία, [1162] чем дела. (2) Он, кроме пр