КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 423755 томов
Объем библиотеки - 576 Гб.
Всего авторов - 201901
Пользователей - 96132

Впечатления

кирилл789 про Годес: Алирская академия магии, или Спаси меня, Дракон (Любовная фантастика)

"- ты рада? - радостно сказал малыш.
- всегда вам рада!
- очень рад! - сказал джастин."
а уж как я обрадовался, что дальше эти помои читать не придётся.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про Криптонов: Заметки на полях (Альтернативная история)

Гениально.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
SubMarinka про Турова: Лекарственные растения СССР и их применение (Медицина)

Одним из достоинств этой книги являются прекрасные иллюстрации.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
каркуша про Князькова: Планета мужчин, или Цветы жизни (Любовная фантастика)

С удовольствием прочитала первые части, а тут обломалась: это ознакомительный отрывок

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Shcola про Андрианов: Я — некромант. Часть 2 (Попаданцы)

Это на Андрианова бэта - ридеры работают что ли? Огромная им благодарность, но лучше б автор загнал своего героя доучиваться, чем без знаний по болотам шляться. Автору респект.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Shcola про Андрианов: Я — некромант. Часть 1 (Попаданцы)

Смотри ка, книга вычитана и ошибки исправлены. Это кто ж так расстарался то? Респект за труд безвозмездный для людей.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Князькова: Три дня с Роком (СИ) (Любовная фантастика)

долго ржал и плакал.) шикарная вещь.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Вечный Жид (fb2)

- Вечный Жид 1.81 Мб, 521с. (скачать fb2) - Станислав Семенович Гагарин

Настройки текста:



Имя в русской литературе

ОДИНОКИЙ МОРЯК В ОКЕАНЕ, или КТО ТАКОЙ СТАНИСЛАВ ГАГАРИН

I

Вам не приходилось слышать подобные разговоры? Вот, к примеру, как толкуют в Одессе:

— Станислав Гагарин? Действительно, что это за личность…

— Станислав Гагарин! Вроде где-то и что-то мелькало… Вы знаете его?

— Как же, все читали его шпионский роман «Три лица Януса» и обалденную хохму про Сталина — романы «Вторжение» и «Вечный Жид»!

— А я вот не читал, слыхать — слыхал, но книг таких в упор не видел… Готов за них большие отстегнуть бабки!

— А «Ящик Пандоры»? «Возращение в Итаку»? «Разум океана» и «Мясной Бор»… Фантастические романы «Дело о Бермудском треугольнике», «Страшный суд», «Опасный свидетель»?

Не читали, нет? Вы жалкая и ничтожная личность! — так восклицал по сходному поводу незабвенный мосье Паниковский.

— Слушайте сюда… Слушайте! И не говорите, что вы не слышали… Станислав Гагарин от Нобелевской премии отказался! На хрена, говорит, мне сдались динамитные деньги!

— А я вам таки утверждаю, что человека с этим именем нет и не было — век мне жить на одну зарплату!

— Да-да! Это компания москальских письменников, которые объединились и под видом одного пишут такие разные романы. А нам лапшу на уши вешают: Гагарин, Гагарин! Нет такого писателя…

…А ежели говорить серьезно, то писатель с этим именем существует. Но правда и в том, что Станислав Семенович Гагарин прожил искромётную, незаурядную, достаточно лихую и крутую жизнь.

Будущий писатель Земли Русской родился 29 января 1935 года в Подмосковье, на Можайщине, но детство и отрочество провел на Тереке, являясь по матери терским казаком.

Годы, прожитые литератором в славном городе Моздоке, где Станислав Гагарин формировался как личность, позднее сочинитель опишет в романе «По дуге большого круга», наделив капитана рыболовного траулера Игоря Волкова собственным, далеко не розовым детством.

Впрочем, сам писатель так или иначе присутствует в созданных им произведениях, сочинитель окрашивает их личностным отношением к бытию, и недаром редактор его первой книги «Возвращение в Итаку», так назывался поначалу ополовиненный вариант романа «По дуге большого круга», однажды в сердцах — к автору у нее было своеобразное отношение — воскликнет: «Капитан Волков — это вы, Станислав!»

Наверное, редактор была права, как окажутся правы те, кто склонен видеть Станислава Гагарина в Евпатии Коловрате из романа «Память крови», в образе контрразведчика Леденева из целого сериала романов, где действует незаурядный герой — «Последний шанс фрегаттен-капитана», «Дело о Бермудском треугольнике», «Бремя обвинения», «Третий апостол», «Десант в прошлое», «На пляже и убивают тоже».

Можно найти г а г а р и н с к о е  и  в докторе Бакшееве, деятельном герое романа «Преступление профессора Накамура», его суть воплотилась и в образе Ивана Бородина из дилогии-эпопеи «Путешествие к центру Земли». Узнаваем Станислав Гагарин даже в портрете… товарища Сталина, который писатель мастерски сотворил в сугубо реалистическом, фундаментальном труде «Мясной Бор», величественном памятнике Второй ударной армии, а потом и в фантастических романах «Вторжение», «Вечный Жид», и, конечно же, в завершающей трилогию книге «Страшный Суд».

II

Будущий писатель ухитрился пройти курс н а в и г а ц к и х наук в мореходных училищах Сахалина, Ростова-на-Дону, Ленинграда. Нестандартной личности, мятущемуся и трудно предсказуемому характеру мало, видимо, оказалось одной мореходки…

В 1956 году Станислав Гагарин закончил, наконец, штурманский факультет и выбрал для работы Дальневосточное пароходство. Несколько лет будущий литератор плавал на торговых, рыбопромысловых, и экспедиционных кораблях от залива Посьет до мыса Шмидта, в Японском и Беринговом морях, у мыса Дежнева, залива Лаврентия островов Аракамчечен, Завьялова, Спафарьева и Кунашир.

Моря Тихого и Ледовитого океанов — вот среда обитания будущего сочинителя увлекательных романов, она до титановой прочности закалила его упрямый и живой, пытливый и творческий характер.

Станислав Гагарин попадал в переделки у порта Пусан в годы корейской войны, видел чудовищное ц у н а м и на курильском острове Парамушир, дрейфовал в паковых льдах пролива Лонга, штормовал у западного берега Камчатки и ловил рыбу в опасных водах Охотского моря.

И учился одновременно во Всесоюзном юридическом заочном институте. Будущий русский сочинитель закончил его досрочно и сразу поступил в аспирантуру кафедры теории государства и права, которую вообще прошел за… один год.

И вот Станислав Гагарин — молодой старший преподаватель кафедры, ему сулят блестящую научную карьеру…

Но силы Зла не дремлют, л о м е х у з ы, о которых сочинитель создаст впоследствии фантастические романы «Вторжение», «Вечный Жид» и «Страшный Суд», ощетиниваются, и Станислав Гагарин… шкипер на несамоходной барже Калининградского рыбного порта.

Здесь, в Калининграде, в крохотной каюте он напишет знаменитый рассказ «Шкипер», после чего поймет, наконец, что истинное его призвание — литература.

Интересно, что Станислав Гагарин к моменту написания рассказа «Шкипер» был уже автором небольшого романа о северных летчиках «Альфа Кассиопеи», детективного повествования «Ночь в сентябре», рассказов «Горит небо», «Последний крик», «Тундра» придет первой».

И огромного числа литературных очерков, написанных так, что они сошли бы за вполне приличную прозу.

Но Станислав Гагарин писателем себя не считал, относился к собственному творчеству иронически, продолжая работать над научными статьями и диссертацией, которую посвятил возникновению государственности у малых народов Севера, находившихся к 1917 году на различных ступенях развития первобытно-общинного строя.

Когда судьба определила его уход из науки и зачислила шкипером несамоходной баржи, рассказ «Шкипер» — в 1968 году его напечатает журнал «Сельская молодежь» — стал рубежом, который разделил жизнь Станислава Гагарина на две половины: литературную — и ту что была прежде.

Один за одним пишет штурман дальнего плаванья рассказы, которые до сих пор не утратили свежести восприятия, духа своеобразного, тонкого, может быть, странным образом забытованного романтизма, наисовременнейшего стиля, который будет всегда отличать сочинителя Станислава Гагарина, первого русского модерниста, уже грядущего, Третьего тысячелетия, писателя, опередившего собственное время.

Характерно, что создавая «Шкипера», молодой сочинитель вовсе не думал о том, когда и где его напечатают. Ему необходимо было выговориться, и, сделав это, Станислав Гагарин испытал облегчение.

Потом такое будет повторяться. Не раз, и не два сочинитель станет находить психологическое спасение в творчестве, которое у него всегда реализовывалось, приходило к читателю с о  с к р и п о м, хотя Станислав Гагарин, несмотря на всевозможные препоны, выпустил свыше двух десятков книг, не считая тех, что вышли за рубежом — от Вьетнама до Аргентины.

Но тогда его не печатали в о в с е. Тем не менее, Станислав Гагарин продолжал профессионально трудиться в литературе, а чтобы заработать на кусок хлеба для жены и детей, отвергаемый издательствами и журналами писатель собирается на рыбацкий промысел.

III

И снова океан… На этот раз — Атлантический. Лабрадор и Фарерские острова, банка Флемиш-Кап и остров Сейбл, берега Исландии и банка Джорджес, Шпицберген и Саргассово море, экватор и Канарские острова. Где только не приходится бросать трал Станиславу Гагарину, удачливому рыбаку, вынимавшему вместе с рыбой и сюжеты морских повествований!

Роман «По дуге большого круга» — небывалое явление в отечественной маринистике. Рассказы «Мыс Палтусово перо», «Последняя буфетчица «Зарайска», «Цветы для механика с «Андромеды», «Женщина для старпома» — написаны в океане.

А удивительная пьеса «Сельдяной Король»? Она сочинялась начинающим автором в тяжелом зимнем промысле на Лабрадоре, у берегов Северной Канады, среди льдов и айсбергов, между опасными вахтами и подвахтами, ночными бдениями на ходовом и промысловом мостиках и коротким отдыхом в каюте, когда спишь и чувствуешь каждый поворот винта, шорох льда за бортом, увеличение или уменьшение оборотов судовой машины.

Из рейса в рейс у бывшего теоретика государства и права, юриста, вернувшегося в океан, сбежавшего сюда от фарисейского мира академической науки, растет намерение стать профессиональным писателем.

И Станислав Гагарин уходит на в о л ь н ы е хлеба, бесстрашно пускается в новое плавание — по волнам моря литературного.

В 1972 году в издательстве «Молодая гвардия» выходит его первая книга, конечно же, о море — «Возвращение в Итаку». Затем появляется сборник детективов — «Бремя обвинения», фантастика — «Разум океана», исторический роман — «Память крови».

С конца 1968-го по начало 1972-го Станислав Гагарин живет на Рязанской Земле, затем перебирается на Урал, в Екатеринбург. Но всегда его творчество отличали и отличают занимательность, динамичность изложения событий, острый и крутой сюжет, глубокая проникновенность в духовный мир человека, четкое и удивительно логичное обоснование поступков его героев.

Почему капитан Волков, постигший для себя тайну гибели траулера и его экипажа, юридически невиновный в свершившейся катастрофе человек, продолжает казнить себя за несуществующую вину?

Почему доктор Бакшеев, стечением парадоксальных обстоятельств попавший в секретную лабораторию профессора Накамура, не опускает рук, не смиряется с обстоятельствами, а в одиночку начинает собственную борьбу с фанатиком-изувером и побеждает?

Почему русский штурман торгового флота, двадцатипятилетний Олег Давыдов, оказавшись в стенах шпионско-диверсионной школы ЦРУ, на собственный страх и риск начинает смертельную партию с матерыми профессионалами и после ряда сугубо опасных приключений выигрывает операцию «Осьминог»?

Почему сверхудалые полярные летчики, представители двух поколений пилотов, вступают в принципиальный конфликт между собой, в котором оба они правы и ошибаются одновременно?

На многие п о ч е м у находим мы ответы в сочинениях Станислава Гагарина, ибо и сам писатель невероятно сложен, но также прост, как сложна жизнь, порой оказывающаяся и формулой типа: дважды два, увы, четыре…

…Особое отношение у Станислава Гагарина к родному языку, являющемуся самой сутью личности сочинителя. Сказать о том, что Станислав Гагарин свободно владеет русским языком, значит, не сказать о творчестве писателя почти ничего.

Станислав Гагарин не просто владеет русским языком — он живет в нем, составляет с  в е л и к и м  и  м о г у ч и м единое целое.

В сочинениях Одинокого Моряка вы не найдете ни единого стилистического огреха, ни одного повтора, неудобоваримого сочетания предлога с местоимением, ни единого п л е о н а з м а.

Проза Станислава Гагарина подчинена тем же законам, что и подлинная поэзия. Читая вслух десятки и десятки страниц его рассказов и романов вы никогда не споткнетесь на выпадающем слоге, не увязнете в причастных оборотах, не сломаете язык на обилии придаточных предложений.

Язык Станислава Гагарина — прямой наследник чеканного и изящного языка Пушкина, обогащенный новейшими речевыми характеристиками современников, наполненными н а р о д н ы м и словами в духе Гоголя, при романтической приподнятости Бунина, забытованности Чехова, стилистической строгости Набокова и прозорливой, провидческой значительности Иоанна Богослова.

И вместе с тем — это язык именно Станислава Гагарина, единственный и неповторимый. Многие из тех, кто знает писателя лично, не устают повторять: «Когда читаем ваши книги, возникает ощущение будто мы постоянно слышим именно ваш голос!»

IV

Будучи уже профессиональным литератором, Одинокий Моряк время от времени рвет литературные швартовы и уходит на несколько месяцев в океан. Его видят на капитанском мостике теплоходов «Приамурье», «Кировск», «Мария Ульянова» и «Любовь Орлова» берега Японии и Бразилии, причалы Гонконга и Рио-де-Жанейро, Роттердама и Пуэрто-Мадрина, романтические порты Гамбурга и Монтевидео, Антверпен и Буэнос-Айрес, Паранагуа и Сингапур, сочинитель уходит в экзотические страны, названия которых звучат, как необыкновенные ноты сказочных песен — Аргентина, Малайзия, Гвиана, Уругвай…

Рождаются новые романы и рассказы, в которых поэзия дальних странствий не затмевает в творчестве Станислава Гагарина основной и, пожалуй, единственной темы его сочинительства: высокая д у х о в н о с т ь русских людей, попадающих в экстремальные, крайние ситуации.

Кто же они, герои Станислава Гагарина, персонажи его двадцати с лишним романов и многих рассказов, уникальных по остросюжетности, закрученности фабульной интриги?

Шпионы, контрразведчики и капитаны дальнего плаванья, стратегические русские и американские ракетчики, северные летчики и океанские рыбаки, пахари морей и бродяги-геологи, современные русские крестьяне и легендарный Батый, полководец Сыбудай, могучий вождь ратников-мстителей Евпатий Коловрат, товарищ Сталин и партайгеноссе Гитлер, работники уголовного розыска и секретари обкома партии, Заратустра и Мартин Лютер, Будда и Конфуций, Магомет и Иисус Христос — вот далеко не полный перечень наших соотечественников, вождей и пророков, судьба которых привлекает писателя.

Станислав Гагарин не умеет писать с к у ч н о. В любом его романе наличествует оригинальная интрига, которая словно пружина движет сюжет, делая чтение сочинений писателя процессом удивительно привлекательным и интересным.

Тайна, раскрытие которой составляет фабулу любого гагаринского романа, присутствует не только в сугубо детективных его вещах, но исключительно во всем, что выходит из-под пера русского сочинителя.

Внушительная эпопея в двух книгах, роман «Страда, или Путешествие к центру Земли» — одно из основательных, эпических произведений Станислава Гагарина.

Это многоплановое повествование о судьбе русского человека, наследника нескольких трудовых поколений, рабочего парня Ивана Бородина, обладающего талантом писателя и народного вождя в лучшем, классическом смысле.

Как только не ушибает жизнь Ивана Бородина, как только не преследуют его носители злого начала, которых в избытке оказывалось в любой период отечественной истории! Но положивший за основу собственного поведения принцип б ы т ь  в с е г д а  с а м и м  с о б о й, Иван с честью выходит из крутых приключений, ожидающих его и в океане, и в мирном, казалось бы, городе Переяславле.

И читателя удерживает в напряжении расследование таинственного убийства художника Дульцева — друга Ивана. Эта загадка заявлена в начале повествования и красной нитью проходит через весь роман, чтобы раскрыться в его конце, логически связав остальные события.

Проблемы экономики застойного периода и языковые опыты Ивана Бородина, студента-заочника Литературного института, борьба Ивана с главарем преступной группировки, олицетворяющим вселенское и местечковое з л о, которое преследует Бородина с отрочества, тайна рождения лирической героини, ярчайшие иллюстрации социального поведения русского человека, героические деяния Ивана Бородина и его гражданское подвижничество — эти и другие тематические блоки сцементированы психологическим напряжением, которое автор умеет создавать не только в диалогах, портретах зарисовках или на событийных страницах, но и в описании пейзажа. Последний у Станислава Гагарина всегда работает на покоряющее увлекательностью развитие сюжета. Хотя надо признаться, писатель скуп на пейзажные зарисовки, они носят у него подчиненный характер и возникают лишь как дополнительные мазки к основному портрету всех гагаринских сочинений — образу Человека.

V

«Мясной Бор» — роман в трех книгах, посвященный оптимистической трагедии Второй ударной армии, погибшей в попытках освободить Ленинград в 1942 году — одна из вершин творчества Станислава Семеновича.

Свыше семисот воспоминаний ветеранов, которые они написали специально для Станислава Гагарина, собрал автор необыкновенного романа.

Роман долго не печатали ни журналы, а писатель обращался во все т о л с т ы е журналы Москвы и Ленинграда, ни издательства этих городов.

— Слишком страшную войну ты описал, — упрекали автора рецензенты.

Именно тогда родился у Станислава Гагарина, афоризм, который он много раз приводил в опубликованных им собственных беседах с полководцами Великой Отечественной войны:

— Ни один писатель не сможет изобразить войну страшнее, нежели она есть на самом деле.

Роман, который вышел в Военном издательстве на тринадцатом году после начала работы над ним, стал достойным Памятником защитникам Земли Русской, оставшимся навсегда в Волховских болотах. «Мясной. Бор» — гордость русской литературы!

В статье «Сотворение мира», касаясь философии войны и метафизики жизни в романе «Мясной Бор», доктор философии Анатолий Гагарин пишет:

«Даже зная поразительную способность моего отца быстро обрабатывать горы материала, самого разного и, казалось бы, далекого от привычно-шаблонного «литературного» — от древней истории Великой Руси до премудростей сельского хозяйства, океанологии, изобразительного искусства, религиоведения, философии и семантики — достаточно вспомнить «Евпатия Коловрата», «Страду», «Щедрость», «Разум океана», «Третий апостол» — не говоря уже о профессиональных пристрастиях Станислава Гагарина — морском деле и юриспруденции, что блестяще проявилось в морских романах и детективных циклах, можно было все-таки засомневаться, видя пугающую новизну т е м ы, стопы военных книг, груды архивных материалов, а затем и кипы солдатских писем, дневников, записей долгих разговоров сочинителя с участниками боев, заполонивших кабинет писателя после того, как ветераны узнали, что наконец-то я в и л с я Отечеству смельчак, который решил рассказать правду о Второй ударной армии и смыть с них, спасших Ленинград, наветное, неправедное клеймо «предателей», возникшее по вине генерала Власова».

Несмотря ни на что, роман состоялся, и создание его, появление в свет — высокий гражданский подвиг, который совершил Станислав Гагарин.

Сравнивая «Мясной Бор» с Апокалипсисом Иоанна Богослова, «Илиадой» Гомера и романом «Война и Мир» Льва Толстого, Анатолий Гагарин пишет:

«Исподволь, через размышления о высоком значении народа в Освободительной Войне, так по-разному, ярко и непридуманно воплощающемся в бесчисленных баталиях, схватках, встречах лицом к лицу с врагом, подводные течения романа уносят читателя в океан высших духовных жизненных смыслов.

Станислав Гагарин выбрал единственный верный путь — он создал монументальную фреску не просто как мастер батального жанра — широкими мазками полководца, мыслящего масштабами дивизий и полков, а то и целых армий, а в большей степени как писатель, чутко и тактично воспринимающий л и ч н о с т н о с т ь войны, расколовшейся на миллионы индивидуальных, персонифицированных войн.

И автор разрывает перед взором читателя замкнутость каждого героя в собственных границах бытия, вселяя читателя в миры потаенных чувств и предощущений, и в завершение накладывает эти осколки Войны в немыслимом стороннему, п р о х л а д н о-д у ш н о м у человеку порядке, добиваясь поразительного многоцветья».

Со всей очевидностью можно признать, что создав роман «Мясной Бор», Станислав Гагарин полной мерой исполнил высший сыновний долг, согласно учению Николая Федорова — а философ учил, что сыновья обязаны возродить сердца отцов, построить Храм возрожденных сердец наших предков, ибо мы должны прорастать в прошлое, сохранить полноту сердечного огня дедов и отцов, их неугасимого пламени любви, почтения к предкам и гордости за них.

Станислав Гагарин сумел проникнуть в мир законов Войны и при этом дистанцироваться от ее привычных — если можно к ним привыкнуть! — литературно-кровавых личин, заглянуть под маску, передать исторический план и человеческий феномен Войны. Интерес к человеческой экзистенции приводит писателя к мысли о двух войнах: литературной, описанной в романах, и другой — войне тех, кто принял в ней участие.

В последнем — особая заслуга русского сочинителя. Парадоксальность этой заслуги как раз в том, что Станислав Гагарин не с о ч и н я е т войну и не ведет объективный репортаж с нее.

Тут нечто иное. Некое сверхлитературное измерение, куда сумел войти Станислав Гагарин, создав небывалый доселе шедевр высокого мирового искусства, разрушив тем самым существовавший во все времена и народы стереотип, по которому изготавливались батальные сочинения.

Романов, подобных «Мясному Бору», попросту не существовало прежде.

Разве что гомеровская «Илиада» по объективности отношения к противоборствующим сторонам и духу н а д с х в а т н о г о присутствия автора сопоставима с титаническим сооружением русского писателя.

VI

…Фантастика и детектив, морские приключения и расследования загадочных преступлений, трагическая история Второй ударной армии и возможность глобального ядерного конфликта, возвращение на Землю товарища Сталина и Вечный Жид в качестве посланца галактических сил, предлагающих россиянам альтернативный расклад Смутного Времени — вот далеко не полный диапазон сюжетных интересов необыкновенного писателя всех времен и народов, истинного патриота Великой, единой и неделимой Земли Русской.

Как образчик человеческой породы, Станислав Гагарин не только многоплановая личность. В нем уживаются несколько различных по характерологической, психологической палитре индивидуумов. От мечтательного романтика и лирического созерцателя до решительного делового и бесстрашного человека, умеющего организовать единомышленников на материализацию очередной высокодуховной Идеи.

В старину про таких, как Станислав Гагарин, говорили: лихой и  р и с к о в ы й парень!

Обращенный гранями отзывчивой души к людям, писатель умеет оставаться и н т р о в е р т о м, погружаться в собственный внутренний мир, ибо не только из внешнего окружения, но и в глубинах той вселенной, которая таится в гагаринском микрокосмосе, черпает он затейливые сюжеты для увлекательных романов.

Станислав Гагарин — щедрый и отзывчивый человек. Он считает, что добро мы обязаны творить не только лишь, когда нас к нему призывают, а естественно, рефлекторно, как дышим воздухом родимой Земли Матушки.

Он стремится помочь людям, когда его вовсе не просят об этом… Его добро, может быть, носит несколько агрессивный, наступательный характер, и потому случаются порой житейские недоразумения, ибо не каждому дано понять искренность и чистоту помыслов этого человека.

Станислава Гагарина отличает удивительная способность приобретать себе с о н м, легион недоброжелателей.

Казалось бы, человек никому не причиняет зла, не совершает дурных по отношению к окружающим поступков, стремится помочь любому попавшему в беду соотечественнику…

В чем же тогда дело?

Когда сам Станислав Гагарин задал подобный вопрос Иосифу Виссарионовичу, представляющему Зодчих Мира, галактических небожителей, прибывших на Землю, вождь, хитро ухмыляясь в усы, ответил:

— Завидуют, понимаешь… Нет, ни литературному или там материальному успеху, с этим у вас как раз, выражаясь по-современному, перманентная н а п р я ж ё н к а. Завидуют тому, что вы не плачетесь никому в жилетку, никогда не опускаете рук, уверены в себе, вечно деятельны и энергичны. Да вы просто лучитесь, понимаешь, оптимизмом!

Вождь хмыкнул.

— Такое почти каждому трудно перенести, — сказал он. — А завистливому и мелкодушному российскому коллеге-письме́ннику и вовсе невозможно. Да и  л и з у н о м вы не были, не будете им никогда, молодой человек. Порода не та, понимаешь!

О романе «Вторжение», из которого мы привели эти знаменательные слова, писать надо отдельно, двумя словами о необыкновенном по фантасмагоричности сочинении не скажешь.

Роман «Вторжение» читать надо…

VII

Но прежде чем мы перейдем к следующей главе, напомним случай, описанный нашим сочинителем в романе «Вечный Жид», который являет собой как бы изложение необыкновенных событий, имевших место быть после романа «Вторжение».

Станислав Гагарин пишет о том, как порассуждав с Блаженным Августином и Артуром Шопенгауэром о  з а в и с т и, как главном источнике любого з л о ж е л а т е л ь с т в а, Папа Стив позвонил Татьяне Павловой, верной помощнице председателя Товарищества Станислава Гагарина.

— Вот о зависти написал, Танюша, — сказал он, — всесторонне исследую понятие Зла, понимаешь… И вновь ломаю голову над вопросом: мне-то почему завидовали всю жизнь? Ни состояния, ни литературного успеха, ни тебе почетных выборных должностей, ни хвалебного трёпа в прессе, ни в одной загранкомандировке, как писатель, не был… Почему?

— Завидуют уже потому, что вы всегда, во всем и всюду индивидуальны, Станислав Семенович, — ответила умница Татьяна.

«Признаться, — говорил потом председатель, — я попросту офонарел тогда… Как все просто! В одном слове Татьяна нашла отгадку, над которой ломал голову всю жизнь, хотя по-разному я подбирался к ней, подбирался… Ведь это же тот же призыв Гёте: быть самим собой! Идея Генриха Ибсена, высказанная им в драме «Пер Гюнт», когда черти хотят переплавить героя на оловянные ложки, если тот не докажет, что был и н д и в и д у а л е н, был самим собой».

Да, за индивидуальность, н е п о х о ж е с т ь, своеобразность, если хотите, тоже приходится платить.

Известный кристальной честностью и в хорошем смысле прямолинейностью литературный критик Анатолий Ланщиков, написавший во время о́но положительную внутреннюю рецензию на рукопись никому не известного тогда Станислава Гагарина, признавался после знакомства с романом «Вторжение», что был потрясен дерзостью сочинителя.

— Многие писали о Сталине, — говорил он, — плохо ли, хорошо ли — неважно. Но ввести Вождя всех времен и народов в собственный дом, общаться с ним на всех уровнях, в том числе и на житейско-бытовом, на это хватило смелости, или, если хотите, д е р з о с т и только у Станислава Гагарина.

Именно Анатолий Ланщиков назвал Одинокого Моряка русским модернистом, вкладывая в слово м о д е р н изначальное понятие, переводимое с французского как н о в е й ш и й, современный.

И если этим определением характеризуется автор романа «Вторжение», то тем более годится оно для того, кто создал необыкновенное сочинение «Вечный Жид».

В работах, подобных той, которую вы читаете сейчас, принято рассказывать содержание написанных героем биографического очерка книг. К тому, что сочинил Станислав Гагарин такой подход не годится.

Почему, спросите вы… Да потому, что в каждом из них непременно присутствует Тайна. А если мы перечислим хотя бы тех, кто участвует в событиях Смутного Времени, изложенных в «Вечном Жиде», мы приоткроем краешек будущей Тайны, лишим читателя радости тех открытий, которые ждут его буквально на каждой странице необыкновенного повествования, не имеющего аналогов ни в русской, ни в мировой литературах.

Скажем лишь, что и во втором романе трилогии «Вожди, пророки и Станислав Гагарин» непременно присутствует товарищ Сталин, появляется там и Агасфер из Созвездия Лебедя, космический персонаж давнишнего фантастического рассказа Станислава Гагарина, опубликованного в молодогвардейском сборнике «Фантастика-84».

Укажем и временные рамки, в которые заключено действие романа. Начинается «Вечный Жид» 21 апреля 1992 года, а заканчивается 23 февраля 1993-го.

Характерно, что писал его Станислав Гагарин именно в эти сроки, привязывая реалии нашего времени к тем необыкновенным фантасмагориям, участником которых был и наш Одинокий Моряк, первый русский модернист уже Двадцать первого, наверное, века, намного опередивший современных ему товарищей по литературному поприщу.

Когда писались эти строки, Станислав Гагарин, едва завершив работу над «Вечным Жидом», вовсю сочинял третью часть эпопеи — роман «Гитлер в нашем доме», которому он утром 5 апреля 1993 года придумал еще два названия — «Страшный Суд» и «Конец Света».

Писатель продолжает трудиться над завершением необыкновенной трилогии, которая безусловно превысит — хотя бы по глобальности рассматриваемой темы — все, что было написано в мировой литературе до Станислава Гагарина.

Говорить о «Страшном Суде», видимо, автор остановится именно на этом названии, пока рано. Наберемся терпения, соотечественники… В будущем году, если доживем, узнаем, каков на самом деле с т р а ш н ы й  с у д  и реален ли к о н е ц  с в е т а.

VIII

Любопытные читатели порою интересуются личной жизнью запомнившегося им писателя. В конце концов, он такой же смертный, с теми же человеческими слабостями.

И поскольку Станислав Гагарин вовсе не исключение из правила, рожден земной женщиной, живет не на Олимпе, а среди нас, есть смысл удовлетворить информационную потребность читателя, которого наш Одинокий Моряк искренне любит. Собственно говоря, Станислав Гагарин и существует ради тех, для кого сочиняет романы.

Писатель женился 12 сентября 1957 года в чукотском Анадыре, и все эти годы делит беды и радости с одной женщиной, славной Верой Васильевной, в действительности заслужившей высокое звание верной спутницы писателя.

Быть женой сочинителя — крайне непростое дело. И когда упрекают литератора в том, что у него вторая, третья, четвертая и так далее жена — не спешите зачислять его в разряд, мягко говоря, легкомысленных мужчин. Просто ему не везло, далеко не каждому достается такая подруга, какую выбрал однажды, а выбирал именно он, Станислав Гагарин.

Вера Васильевна так или иначе присутствует во всех без исключения — прямо или косвенно — сочинениях Одинокого Моряка, и это именно тот памятник, который воздвиг ей при жизни наш литератор.

У этой счастливой пары — хотя бытовые размолвки случаются и у них, в жизни ведь не бывает без этого — двое детей. Сын Анатолий, кандидат философских наук, доцент Уральского университета, и дочь Елена, профессиональный художник, специалист в области русских народных промыслов и книжной графики.

Есть и двое маленьких внуков — Лев и Данила.

Живет Станислав Гагарин в небольшой, правда, трехкомнатной квартире. Ни дома, ни садового домика, сада-огорода писатель не имеет, хотя и мечтает об этом всю жизнь.

Не курит и, естественно, не пьет. Ведь наш сочинитель — активный борец за трезвость, хотя прежде, до 2 мая 1985 года, и  п р и н и м а л, порою даже весьма лихо, как всё, что Станислав Гагарин вообще делает.

Он любит пешие прогулки, терпеть не может городской сутолоки, ибо детство и отрочество провел в тихом Моздоке, который искренне любит и часто вспоминает, считая это бывшее военное поселение, крепость терских казаков родными пенатами.

В пище не взыскателен, хорошо помнит голодные детские годы и бережно относится к любой корке хлеба.

К женщинам — независимо от их внешности и возраста — отношение у Станислава Гагарина — с ы н о в н е е. Для сочинителя — каждая женщина прежде всего мать. Он часто повторяет: «Женщина появляется на свет Божий для того, чтобы стать Матерью… Остальное — от лукавого».

Дамским угодником Одинокого Моряка не назовешь, но кавалер он в достаточной степени — морское воспитание! — галантный, в отношениях с женщинами тактичен, вежлив и в меру ласков.

По мнению писателя, идеальным отношением к той, на которую он п о л о ж и л глаз, как мужчина, может быть только н е ж н о с т ь.

И уж чего на дух не воспринимает Станислав Гагарин — это пошлости. В искусстве, литературе, политике, в любых человеческих отношениях.

А поклоняется наш сочинитель только здравому смыслу, законы диалектики для него — повседневное руководство в действиях.

Люто ненавидит Станислав Гагарин перевертышей, необязательных людей, болтунов, предателей Отечества, космополитов, русофобов, непомнящих родства Иванов, стяжателей всех мастей, бездельников, невежественных и безмозглых политиков, по трагическому недоразумению оказавшихся в  о б о й м е, продажных лизоблюдов, людей, равнодушных к судьбе Державы, жлобов разных калибров, воров и взяточников, бюрократов и дармоедов, пьяниц и наркоманов, проституток, лесбиянок, педерастов, а также тех х м ы р е й, которые не вошли, увы, в приведенный выше список.

IX

Писатель Станислав Гагарин поистине энциклопедически образован. Как и в детстве, он попросту г л о т а е т литературу, осваивая помимо художественной, философскую, историческую, критическую премудрость.

Всю жизнь в отказных рецензиях на сочинения Станислава Гагарина различных з а п и с н ы х литературных палачей значилась шаблонная фраза: «Автор демонстрирует свою эрудицию». Эта констатация подавалась рецензентами-образованцами в резко отрицательном, разумеется, смысле.

Видимо, русского литератора ориентировали на демонстрацию серости, убогости мысли, интеллектуального ничтожества.

И слава Богу, что Станислав Гагарин оставался верным себе, никогда не шел на компромиссы с редактором, щедро раздавал соотечественникам приобретенные им знания.

Не лишен Станислав Гагарин и недостатков, в конце концов, ничто человеческое ему не чуждо. Он излишне доверчив, не умеет до конца разобраться в людях, и поэтому писателя часто обманывают те, кому он доверяет в предпринимательских делах. Но чаще человеколюбца Гагарина предают его же собственные сотрудники, используя испытанное оружие прежних времен — доносы и клевету.

К сожалению, оружие сие эффективно и  в  д е м о к р а т и ч е с к о й России.

Утопичен Станислав Гагарин и в наивных попытках превратить любой создаваемый им коллектив в семью единомышленников, братьев и сестер, объединенных общим Большим Делом. И уж совсем не годится для руководства людьми гагаринский принцип, по которому он меряет окружающих на собственный аршин.

— Если я умею то-то и то-то, — искренне удивляется Станислав Семенович, — то почему Петров, Сидоров, Иванов не в состоянии справиться с подобным делом?

Работать с Гагариным трудно, ведь за ним не угнаться, но всегда интересно.

Некоторые принимают его за недостаточно скромного человека, ибо писатель с жаром, юношеским романтическим пылом говорит о собственных делах. Но сами-то дела суть свершившийся факт, о котором становится рано или поздно известно, и тогда рождается черная зависть, от которой писатель претерпел более чем достаточно в жизни.

X

Герой поворотного в судьбе писателя рассказа «Шкипер», который он сочинил в каюте реальной несамоходной баржи — а что может быть унизительнее для судоводителя, когда тебя таскают на буксире! — старый капитан дальнего плаванья, списанный в шкиперы, мысленно восклицает, вспоминая собственную судьбу:

— И где их только делают, эти к и р п и ч и для меня?

С полным основанием Станислав Гагарин мог бы повторить эту экзистенциалистскую фразу, адресуясь к той жизни, тому раскладу, которая была расписана кем-то для него самого.

Кирпичом по затылку наш сочинитель получал не раз и не два. Только никогда Станислав Гагарин не хныкал, не плакался кому-либо в жилетку, не опускал рук.

Когда после создания им рассказа «Шкипер» Станислав Гагарин понял, что писательство должно стать смыслом Его не печатали — он продолжал писать новые и новые произведения: рассказы, повести, романы, пьесы. И стихи…

Хотя Станислав Гагарин уже несколько лет самостоятельно издает книги, до сих пор остаются неопубликованными полдюжины романов, множество рассказов, не поставлены в театрах все его пьесы, не сняты фильмы по многим сценариям, читатель не видел ни одного из с о т е н (!) гагаринских стихотворений.

Впрочем, Станислав Гагарин не верит, что ему удастся опубликовать написанное им при жизни, но смирился с этим.

— Прочтут после моей смерти, — оптимистично улыбается сочинитель. — Что это за писатель, после которого не останется литературного наследства? Хотя, разумеется, приятнее было бы увидеть гранки твоих романов еще в этом мире…

Трудная, наполненная неожиданностями, отмеченная неблагодарным отношением литературной критики и издателей к его творчеству, парадоксальная сочинительская судьба Станислава Гагарина отразилась и в судьбах его героев.

Подверженные экзистенциалистским вывертам Рока, они самоотверженно сражаются едва ли не с самими богами и дьявольскими силами Зла. Как и Станислав Гагарин в обычной жизни, защищают униженных и оскорбленных. Исповедуют принципы Добра и справедливости.

Ведь именно Станислав Гагарин одним из первых в России еще весной 1989 года придумал и создал Военно-патриотическое литературное объединение «Отечество» при Военном издательстве Министерства обороны СССР и принялся выпускать популярнейшее издание «Военные приключения».

И свершилось сие до выхода Закона о печати, предопределившего разгул издательского беспредела, массированную атаку на отечественного читателя пошлых анжелик и тарзанов, учебников по сексу и колдовской муры.

Военное издательство, возглавляемое генералом Пендюром, цинично ограбило «Отечество» Станислава Гагарина и уничтожило разработанную им патриотическую программу.

Но именно внук сотника Войска Терского, не имея на расчетном счете в банке ни копейки, выпустил в свет новые «Ратные приключения», как и в первом случае, на пустом месте создал Российское творческое объединение «Отечество» при Литературном фонде России, а затем открыл полюбившуюся читателям серию «Фантастика, приключения и отечественная история». Станиславу Гагарину принадлежит идея выпуска шеститомного «Современного русского детектива», сериала «Памятство Руси Великой», уникального многотомного издания «Русский сыщик», молодежной серии «ПиФ» — Приключения и фантастика!

После самовольного захвата имущества РТО группой авантюристов, возглавляемых некоей Федотовой, Станислав Гагарин в третий раз — и снова на пустом месте! — создает оригинальную издательскую фирму.

Теперь она называется Российским товариществом «Отечество», или Товариществом Станислава Гагарина.

Творчество удивительного и стойкого упрямца, его издательская и неуемная просветительская деятельность есть воплощенная в литературных образах и замечательных книгах совесть и интеллект русской нации.

Теперь вы знаете об этом человеке и его сочинениях почти все, по крайней мере, главное.

Творчество Станислава Гагарина — фантастическое явление в русской литературе… И таких уникальных людей в Российской Державе великое множество. Гордитесь этим, соотечественники!

XI

Строки из писем читателей, которые ежедневно сотнями приходят в Товарищество Станислава Гагарина.

Георгий Михайлович Бурлет из Ленинграда:

«Здравствуйте, уважаемый Станислав Семенович!

Пишет Ваш почитатель с давних пор, как вышла в свет «Роман-газета» с повестью «Три лица Януса». На днях получил 2 и 4 тома из серии «Народная полка». Огромное спасибо! Неделю назад «достал», а не купил Ваше произведение «Ловушка для «Осьминога», так как в наших магазинах засилие анжелик, вампиров, иностранной макулатуры…

Большое спасибо за то, что Вы и Ваши товарищи столь много делаете для престижа Отечества, поднимаете достоинство русского человека!»

Юрий Леонтьевич Авдеев из Красноярска-45:

«Обстоятельства сложились таким образом, что в конце октября прошлого года в нашем книжном магазине на безобразном фоне всевозможной иностранной литературы мне попалась на глаза «Ловушка для «Осьминога».

Воистину, в настоящее время книги, подобные Башей — луч света в темном царстве. Книгу Вашу я купил. Прочел на одном выдохе. Сейчас её поочередно читают мои внуки, а их у меня трое.

А как только я узнал из «Красноярской газеты» о подписке на «Русский сыщик» и двадцатичетырехтомное Собрание Ваших сочинений, то я немедленно выслал суммы задатка за последние тома.

Теперь я Ваш подписчик — и горжусь этим!»

Николай Васильевич Медведев из Ясногорска Тульской области:

«Дорогие друзья! Уважаемый Станислав Семенович!

Большое спасибо за книгу «Так говорил Каганович». Как мало у нас толковой литературы… До чертиков надоели волкогоновы, рои Медведевы, чередниченки и другие. Ведь эти узколобые придурки никак не могут понять, что оплевывая нашу историю, они плюют в душу каждого человека, считающего себя русским.

Посмотрите, что сейчас творится на книжных прилавках!

«Эммануэли» и «Рэмбо» заполонили всё. Западная псевдолитературная помойка выплеснулась у нас.

А где можно взять такие книги, как «Мясной Бор» Станислава Гагарина?

Где та литература о Великой Отечественной, на которой росло и воспитывалось мое послевоенное поколение? Этих книг нет. И нынешние сволочи, захватившие власть, печатать их не будут.

Они им просто не выгодны. Слишком поздно попала ко мне информация о Вашем издательстве. Я бы никогда не пропустил «Военные приключения», «Ратные приключения», сериал «Памятство Руси Великой», «Русский сыщик», Собрание сочинений Станислава Гагарина. У меня растет сын, и я хочу воспитать его не на «Рэмбо» и другой западной дряни, а на хорошей отечественной литературе. Я хочу, чтобы он тоже гордился тем, что родился в России.

Дорогие друзья, есть у меня к Вам одна большая просьба. Информация о новых книгах Вашего издательства доходит до меня только из Ваших книг. А Вы ими не очень балуете. Очень прошу Вас высылать в мой адрес книги, выходящие у Вас. Деньги на книги у меня есть, так что оплату гарантирую.

Такая прямая связь, надеюсь, будет выгодна и Вам.

Очень надеюсь, что Вы примете мое предложение.

Мой адрес: 301 030, г. Ясногорск, Тульской области, ул. Южная, д. 13, кв. 80. Медведев Николай Васильевич».

Сельский учитель Н. Н. Ожиганов из Курганской области:

«Дорогой Станислав Семенович!

Извините, что не смог ответить Вам вовремя. Получил от Вас письмо, за что весьма благодарен. Получил также Ваш дорогой подарок: книгу, за что особая благодарность. Прочитал с большим удовольствием, как и все Ваши произведения. Не хочу льстить, но мне кажется, что Ваши произведения, которые я повсюду ищу и с удовольствием читаю — это лучшее, что пишется сейчас в приключенческом жанре. И не только в нем!

Творчество Ваше проникнуто духом благородства и человечности, оно воспевает доблесть, честность и патриотизм — лучшие человеческие качества. Особенно в наше время, когда недалекие и подлые люди, руководствуясь конъюнктурными соображениями, вылили столько грязи на отечественную историю. Мы же, трезво мыслящие патриоты, видим, что в истории нашей, как и в истории народов мира, нет и не было ничего низкого. Все в ней высоко, трагично и исторически обусловлено. Особенно эти вещи волнуют меня как нетрадиционно подходящего к своему делу педагога.


«Третий апостол» понравился мне также и энциклопедичностью. Читая Ваши романы, можно стать эрудитом, столько там содержится информации. Причем, как правило, самой разносторонней. Это, бесспорно, признак огромного таланта и прекрасного вкуса. Направление, избранное Вами в литературе, нужно всемерно развивать и усугублять. Это крайне потребно народу российскому.

Но у меня не исчезают вопросы. Почему деятельность Вашего Товарищества никому не известна? Почему не наращиваете всеми средствами производство и с т и н н о й литературы? Посмотришь у нас в Кургане, что продают книжные торговцы и магазины — одни «Эммануэли»… Но Ваши книги, как и всю литературу, издаваемую Товариществом, люди купили бы за любые деньги, это окупило бы любые затраты.

А не думали ли Вы превратить Товарищество Станислава Гагарина в народное акционерное предприятие? Найдется много патриотов, которые вложат средства в его деятельность. Дивиденды — книгами. Сейчас учительство, особенно сельское, зарабатывает неплохо. Но хороших книг купить невозможно. Подумайте над этим, прошу Вас. Лично я с огромным удовольствием помог бы в распространении издаваемой Вами литературы в наших краях и прежде всего в педагогической среде.

Лично я купил бы издаваемые Вами книги за любую цену.

С уважением и наилучшими пожеланиями: Н. Ожиганов.

Мой адрес: 641 208, Курганская область, Юргамышский район, с. Чинеево.

23 марта 1993 года».

Петр Васильевич Киселев из Новошахтинска:

«Очень ждем ваши книги. Наши дети с нетерпением ожидают книги юношеской серии «ПиФ». Присылайте, пожалуйста, на любых условиях оплаты.

В заключение еще одна моя частушка, из посланных в газету «Советская Россия»:

Из глотки Ельцина несется
Демокакофония!
Превратил, подлец, Россию
В страну беззакония.

От всей души желаем вам, дорогие товарищи, коллективу РТ «Отечество» крепкого здоровья, железной выдержки в нынешние времена, счастья, радости, успехов в вашем нелегком, благородном труде, и всего самого-самого наилучшего в вашей жизни, чтобы вам больше никогда не встретились федотовы, литинские, павленки, головановы! Будьте, пожалуйста, бдительны и не так доверчивы, сейчас не наше пока время. Но будем надеяться, что в наше небо вернется наш Государственный Красный Флаг, а вместо ельцинских фальшивок мы будем держать в руках наши деньги с портретом Владимира Ильича.

Всех благ вам, дорогие товарищи!

С уважением, семья Киселевых.

6 апреля 1993 года».

143 000, Московская обл., г. Одинцово-10, а/я 31, Товариществу Станислава ГАГАРИНА.

692 073, Приморский край, Лесозаводский р-н, п/о Пантелеймоновка, в/ч 40 888, ДОС 94–8 Авхимович С. В.

«Уважаемый Станислав Семенович!

Пишет Вам старший лейтенант Авхимович Сергей Валерьевич. Огромное Вам спасибо за Вашу деятельность по возвращению русскому народу Русской Истории, Истории Отечества, за возрождение русской культуры, языка, литературы. Как надоели уже агаты кристи и чейзы. Они талантливы — спору нет. Но и Россия никогда не была бедна великими деятелями и писателями. Русский человек в первую очередь должен чтить Русское — Русскую Историю, Русскую Литературу, прошлое, настоящее и будущее Земли Русской. Обидно становится за Державу. Поэтому, еще раз огромное Вам СПАСИБО!

Спасибо Вам и за то удовольствие, которое доставили мне Ваши книги и книги Вашего Товарищества. С нетерпением жду другие произведения и не только серии «Русский сыщик» и Библиотека «Приключений». Вы знаете, я ведь тоже в какой-то мере путешественник — по службе и духу. И многие места моей жизни и службы совпадают с Вашими: жил и учился в Екатеринбурге, служил в Калининграде, на Кавказе, на Курилах, на острове Кунашир. Так что мне вдвойне интересно читать Ваши произведения. И стараюсь приобщить к ним друзей и сослуживцев.

Информационный листок повесил в штабе части на самом видном месте. Троих уже уговорил подписаться, но многие сомневаются — придут ли книги. Очень многие обожглись на подписных изданиях, рекламированных в газете «Книжное обозрение», в том числе и я. И это отпугивает людей. Так что, считайте, я стал поручителем Вашего Товарищества и спрос будет с меня. Шучу, конечно.

Станислав Семенович! Простите меня за наглость, но мне очень хотелось бы, чтобы на моей книжной полке стояла Ваша фотография с автографом. Если возможно, не откажите в моей просьбе.

Станислав Семенович! Вышла ли Ваша книга «Мясной Бор»? Очень хотелось бы ее прочитать. И был бы очень признателен Вашему Товариществу за все новые и старые книги, издаваемые РТО «ОТЕЧЕСТВО». Очень трудно доставать в отдаленных гарнизонах хорошие книги. А ведь только они, да скучное ТВ с его «Богатыми…», — единственное «развлечение» в таких гарнизонах, как наш. Мне кажется, именно в их интересах должны в первую очередь трудиться патриотические издательства.

С большим уважением, надеющийся на ответ Ваш преданный читатель Сергей Валерьевич Авхимович.

7 апреля 1993 года».

Ниже следуют ответы Станислава Семеновича читателям.

Новошахтинск, Киселеву

Дорогой Соотечественник!

Мне показали ваше письмо, и я решил ответить вам лично.

Хочу признаться, что я мечтаю ответить к а ж д о м у читателю, но вы, конечно, понимаете, что это нереально, ибо в день к нам приходят сотни писем. Но письма читателям я пишу ежедневно, хоть кому-нибудь ответить да успею…

Работы, естественно, у меня невпроворот. Помимо издательской деятельности, а нынче она архитрудная, пишу новые романы. Вот недавно закончил роман «Вечный Жид». Это продолжение романа «Вторжение». Безо всякого перерыва во времени принялся за третий роман в этой новой эпопее о Смутном Времени. Третий роман называется «Страшный Суд».

Сейчас у нас выходят два сериала. «Русский сыщик» и Библиотека «Русские приключения». Второй сериал — и есть Собрание сочинений Станислава Гагарина в 24-х томах. Задаток за последний том того и другого сериала — 1500 и 1600 рэ соответственно. Прикиньте: сколько вы посылали денег на подписку, включая и «Шпионские романы». И, если не хватает, — дошлите до требуемой суммы. И делу конец…

Пользуюсь случаем поздравить вас! На вас пал компьютерный жребий, вы стали д е с я т ы м подписчиком, кому мы «Вторжение» высылаем бесплатно! Поздравляю! А вообще этот двухтомник стоит недорого, всего-то 1200 рублей за оба тома, дешевле пачки сигарет. Покажите роман вашим землякам, которые занимаются оптовой покупкой книг. Помогите нам со сбытом. Деньги нужны, чтобы приобрести полиграфические материалы на новые тома «Сыщика» и Собрания сочинений.

Срочно сообщите о получении этого письма мне, с пометкой «лично». А я еще кое-что подберу, например, знаменитый мой роман «Мясной Бор», РП-2 и 4. К сожалению 1, 3, 6 тома «Ратных приключений» были уничтожены бандитами Федотовой, о «путче» которой я посылаю вам статью. Будем дружить!

Слава Отечеству!

Станислав ГАГАРИН
18 апреля 1993 года.
Приморский край, Авхимовичу

Дорогой Сергей!

Спасибо за теплое письмо! Весьма рад тому, что в среде русского офицерства есть люди, убеждения которых я полностью разделяю. Надеюсь, что таких, как вы, Сергей, много. Иначе на кого нам тогда надеяться, если не на вас, молодое поколение?!

Книга «Мясной Бор» вышла еще в 1991 году в Воениздате. У нас ее нет, но кое-что мы смогли купить на аукционе, поэтому для вас экземпляр найдется, постараемся выслать. Вы же напишите мне лично, какие книги, мои и Товарищества, у вас имеются, чтобы не оказалось повтора, хотя лишняя книга никогда не в тягость, ее всегда можно подарить товарищу-другу. И нет лучшего подарка, нежели книга…

Кстати, на Кунашире, равно как и в тех городах, о которых вы упоминаете в письме, я бывал.

Пользуюсь случаем, Сережа, чтобы поздравить вас. Вы оказались д е с я т ы м подписчиком! Жребий компьютера пал на вас, которому мы роман «Вторжение» посылаем б е с п л а т н о. Расскажите об этом сослуживцам, пусть подписываются на «Русского сыщика» и на Библиотеку «Русские Приключения», у них тоже есть шанс оказаться десятыми!

Что касается «Русского детектива», то подписку, уничтоженную бандитами Федотовой, посылаем статью об этом, мы восстановили. Вышел 5-й том, потом выйдут 4-й и 6-й. В этом году подписка на «Современный русский детектив» будет завершена.

Посылаем рекламные проспекты. Распространите их в воинской части.

Буду рад узнать ваше мнение о романе «Вторжение». Месяц назад я закончил работу над романом «Вечный Жид» — продолжение приключений товарища Сталина и вашего покорного слуги. В этом году «Вечный Жид», надеюсь, увидит свет.

Будем дружить! Слава Отечеству!

Станислав ГАГАРИН
19 апреля 1993 года.

XII

Соотечественники! Друзья! Братья и сестры!

Теперь вы кое-что — но далеко не все! — знаете о русском человеке, который родился и живет на белом свете с единственным предназначением: служить Отечеству, служить вам, его читателям, тем, кому дороги честь и достоинство униженной ныне, но изначально и обреченно Великой Державы.

Не было и нет в помыслах Станислава Гагарина, в его творческих и предпринимательских намерениях иного стимула, кроме как желания определить собственные талант, духовную энергию, творческие силы на службу соотечественникам.

Другое вашему земляку попросту не дано судьбой. И когда вы подписываетесь на объявленные Товариществом Станислава Гагарина сериалы, когда вы заказываете издаваемые этим подвижником Земли Русской книги, вы укрепляете мощь и духовную стать нашего Отечества, защищаете тот нравственный мир, в котором будут пребывать ваши дети и внуки…

Не хлебом единым жив человек!

Будем дружить!

Слава Отечеству!

Искренне.

Станислав ГАГАРИН
22 апреля 1993 года.

Станислав Гагарин ВЕЧНЫЙ ЖИД

Приключенческий роман фантастических и действительных событий Смутного Времени

— Кто вы?

— Агасфер… Вечный Жид.

— Куда держите путь?

— В никуда.

— Когда достигнете цели?

— Сегодня.

____________________
ДОРОГИЕ СООТЕЧЕСТВЕННИКИ!
ДРУЗЬЯ! ПОДПИСЧИКИ ТОВАРИЩЕСТВА СТАНИСЛАВА ГАГАРИНА!

Вот и подходит к концу многострадальное шеститомное издание «Современный русский детектив». Вы получили первые три книги до федотовского путча, затем новое предприятие восстановило подписку, разрушенную известными вам негодяями, выпустило по сохранившемуся набору пятый том.

Теперь вот пришел в ваш дом четвертый, а следом за ним последует шестой… В них опубликован мой роман «Вечный Жид», он продолжает линию романа «Вторжение», его вы получили с пятой книжкой раньше.

После разгрома РТО «Отечество», учиненного Федотовой, Павленко, Литинским и другими, мы не сидели сложа руки и буквально на пустом месте создали новое издательство, которое продолжает традиции предыдущих.

Предлагаем вам стать подписчиками новых сериалов: «Русский сыщик» — две дюжины добротных архиувлекательных и увесистых книг и Библиотека «Русские приключения».

Как на них подписаться?

Об этом в тексте романа «Вечный Жид».

Не скупитесь на приобретение книг! Всегда помните: не хлебом единым жив человек…

Искренне ваш

Станислав ГАГАРИН
____________________

АГАСФЕР ИЗ СОЗВЕЗДИЯ ЛЕБЕДЯ Звено первое

I

Он заметил за собою слежку за день до того, как начал писать этот роман.

Заканчивалась первая неделя пребывания Станислава Гагарина в писательской больнице, расположенной на Каширском шоссе. У сочинителя взяли уже необходимые анализы, сняли электрокардио- и энцефалограммы, принялись донимать уколами и пичкать таблетками, призванными понизить артериальное давление, которое тревожило сосуды головного мозга — главного и единственного капитала сочинителя.

Положив себе за правило, как можно больше двигаться, возможности для подобного режима представлялись в больнице неограниченными, Станислав Гагарин ежеутренне отправлялся к газетному киоску у метро за свежей газетой. Он покупал «Правду» и «Советскую Россию», хотя на последнюю был подписан, но считал необходимым хоть чуточку поддержать родную «Совраску», а лишний экземпляр оставлял потом в вагоне метро или электрички, полагая, что искренний патриот-соотечественник увидит номер, прочтет, а там авось и подпишется.

У киоска «Союзпечати» Станислав Гагарин и заметил е г о впервые во вторник, 22 апреля 1992 года, около восьми часов утра.

Писатель почувствовал пристальный взгляд, хотел сразу повернуться, но сдержал импульсивное желание, дождался выбранных газет, неторопливо переместился назад, а затем, заглядывая в первую страницу, двинулся мимо небольшой, с десяток разномастных мужиков, очереди.

Подняв глаза от газетной полосы, Станислав Гагарин как бы нехотя повел взглядом по веренице жаждущих информации и увидел е г о.

Некое внутреннее чувство тревожно подсказывало писателю — сей смугловатый субъект с курчавой бородкой, красиво обрамлявшей продолговатое лицо, не имеет отношения к почти таким же торговцам фруктами и цветами, они заполонили пристанционную площадь метро «Каширская».

Да, внешность незнакомца, который, отворотясь, будто бы рассматривал пошлую дребедень за стеклом киоска, напоминала о кавказском или могло статься среднеазиатском происхождении стоявшего в очереди за газетами человека.

И Станислав Гагарин вспомнил, что не далее как вчера он дважды — а может быть и чаще? — встречал его…

«На скамейке у больничного корпуса, — подумал сочинитель. — У телефона-автомата, повешенного на стене универсама… И еще у входа в ресторан «Акрополис»! Явный перебор…»

Четверть века сочинявший романы о разведке и контрразведке Станислав Гагарин volens-nolens постиг азы оперативной работы и знавал кое-какие принципы, по которым ведется наружное наблюдение.

Дать объекту заметить слежку — далеко не редкий метод в сём тонком деле, и соображения у тех, кто наладил за ним х в о с т, могут быть при этом самые разные.

«Но кому это понадобилось? — подумал незадачливый объект н а р у ж к и, медленно шествуя с раскрытой газетой по дорожке вдоль Онкологического центра. — Комитету, вернее его наследнице, Российской э м б э, я и на хрен не нужен… Милиция, которая меня бережет? Как-никак, а в отношении меня одинцовский пинкертон Емельянов возбудил уголовное дело, да еще по р а с с т р е л ь н о й статье…

Но я и так никуда не денусь, весь на ладони, тратиться на дорогостоящий потаённый сыск не имеет смысла. Какого же тогда фуя выслеживают меня?»

Он перебрал еще несколько соображений, где были в перечне и таинственная мафия, которой на поверку некий русский сочинитель абсолютно до фонаря, и чиканутые рэкетиры, готовящиеся устроить п и с ь м е́ н н и к у отечественный к и д н а п и н г, то бишь, похищение с выкупом, но подобные сумасшедшие домыслы Станислав Гагарин определил словом б р е д я т и н а, незаметно оглянулся, вроде как случайно тормознув и уронив вторую газету из-под мышки, п р о в е р и л с я, так сказать…

Загадочный х в о с т не приклеился, исчез.

Станислав Гагарин несколько разочарованно вздохнул, ему вдруг захотелось поиграть со странным парнем в кошки-мышки, хотя, если говорить откровенно, всякие фокусы-покусы со слежкой вовсе не приносят о б ъ е к т у душевного равновесия, и писатель только храбрился-бодрился перед самим собой, а в глубине же души был несколько встревожен и озадачен.

Его, мягко говоря, озабоченность значительно возросла, когда свернув от автобусной остановки на дорожку, ведущую через голый еще фруктовый сад к больничному бело-голубому зданию, писатель увидел вдруг таинственного незнакомца, который шел ему навстречу, смотрел на Станислава Гагарина в упор и приветливо улыбался, будто отца родного увидал.

Это было так неожиданно — писатель был уверен, что тип этот остался в очереди у киоска, что Станислав Гагарин непроизвольно кивнул будто знакомому и удостоился ответного знака в виде открытого взгляда больших, хотя и суженных в уголках глаз, с розоватыми белками и желтыми — тигриными? — пятнами в центре.

Расходясь с писателем, незнакомец склонил голову, и Станислав Гагарин отметил, что проделал он сие с достаточно гордой, прямо-таки царственной осанкой.

«Ба, — мысленно воскликнул сочинитель, — да, мы, наверное, попросту соседи по больнице! Молодой писатель, видел меня в Доме литераторов, небось, или еще где… Потому и попадаемся на глаза друг другу».

При этом он старался не думать о том, каким образом этот тип оказался впереди собственного маршрута писателя, хотя положено ему было, так сказать, д е т е р м и н а н т н о, причинно, находиться где-то позади. Сие обстоятельство Станислав Гагарин просто выводил за скобки, пользуясь извечной практикой рода человеческого. Когда нам что-либо мешает, не укладывается в привычную ипостась, мы выбрасываем это ч т о-л и б о за борт.

Разминувшись с молодым коллегой, как определил его сочинитель, Станислав Гагарин прошел по аллее дальше, к площадке, где стояло несколько садовых скамеек, призванных гостеприимно размещать больных и посетителей в теплые часы, и здесь писатель понял, что выбросить за борт смуглого незнакомца, так упорно попадающегося ему на прогулочном маршруте не удастся.

Как ни в чем не бывало загадочный кавказец — или среднеазиат, а, может быть, и палестинец? — сотней метров до того миновавший Станислава Гагарина, теперь сидел на одной из скамеек и жестом предлагал явно ошарашенному писателю расположиться рядом.

II

Личность Марка Туллия Цицерона писателя Станислава Гагарина интересовала всегда. Как, впрочем, и сама классическая история Древнего Рима, с романтической байкой о братьях-маугли Реме и Ромуле, кровавой заварушкой, устроенной гладиатором Спартаком, вечной р а з б о р к о й между патрициями и плебсом, зациклившимся антисемитом античности Катоном Старшим по поводу того, что Карфаген должен быть разрушен, Корнелием Суллой и Крассом, так хотевшими добиться особой dignitas — эфемерной военной славы, и, конечно же, обаятельным Цезарем, который погиб от руки Брута, продавшегося большевикам…

Какие времена, какие люди!

Правда, в нравственный кодекс гордых римлян не входило понятие с о в е с т и, так высоко чтимой сыном Двадцатого века, автором этих строк, но Станислав Гагарин доподлинно знал: античная культура и не завещала сей ценности тем, кто формировал нравственные императивы, руководствуясь заветами сына плотника из Назарета.

Что поделать, так сложилось на берегах Тибра, и вовсе не нам, придумавшим ГУЛАГ и Освенцим, мировые войны и атомную бомбу, упрекать вскормленных молоком волчицы предков за отсутствие в их душах канонов лицемерной христианской морали.

Еще в трактате «О законах» Цицерон писал: у римлянина две родины. Одна — великая, она требует бескорыстного служения и жертв и воплощена в римском государстве. Вторая — малая, горячо любимая, коя есть плоть и существо повседневной жизни. Это община, в которую входят семья — ф а м и л и а римлянина — и сам он со всеми возможными домашними потрохами.

Связи, объединяющие римлян в общине, разнообразны и опосредствованы в каждодневном бытии. Святые места, родные улицы, общественные права и обязанности, привычки, которые недаром называют второй натурой, родственные и дружеские отношения, совместные дела и связанные с ними имущественные и моральные выгоды.

Как сочетать интересы великой и малой родин? Вопрос вопросов.

Судьба Цицерона в какой-то степени давала ответ, и Станислав Гагарин, захвативший с собою в больницу книгу Пьера Грималя о знаменитом ораторе, с первых же страниц открыл для себя то главное, о чем он напишет в романе «Вечный Жид».

Он исследует проблему, которая всегда возникала перед нравственными людьми: как выжить в Смутное Время и сохранить лицо, остаться н а  у р о в н е  в ы с о к и х  п р и н ц и п о в, быть верным моральным нормам, не преступить их любой ценой.

Это озарение пришло к нему 21 апреля 1992 года, и только тогда Станислав Гагарин смог приступить к работе над романом.

И тут же началась эта странная слежка, возник молодой красавчик с бородкой, лет ему было чуть поболее тридцати, с виду приличный субъект в  в а р е н о м джинсовом костюме, импортных кроссовках и трикотажной тенниске с бело-розовыми полосками.

Вот он вальяжно разместился на скамейке, приветливо улыбается и жестом приглашает Станислава Гагарина присесть рядом.

И писатель сел с незнакомцем.

— Здравствуйте, — бесцветно, нейтральным голосом поздоровался сочинитель с недавним преследователем.

— Рад вас видеть, Станислав Семенович! — оживился незнакомец, протянул сочинителю руку и с воодушевлением стиснул ладонь писателя.

— Вы меня знаете? — спросил тот.

— Еще бы, — отозвался тот. — У  н а с многие вас знают…

И предваряя возможный вопрос — где это у  в а с — понизил голос и со значением произнес:

— Вам привет от товарища Сталина.

III

Низкие рваные облака неслись над застрявшим во льдах теплоходом. Экипаж и пассажиры, рискнувшие постичь романтику полярного круиза, с нетерпением ждали помощи от ледокола. Но «Ермак», затеявший проводку каравана в проливе Вилькицкого, едва освободился и был сейчас на переходе от входа в Карское море к архипелагу Норденшельда.

Погода была ненастной. Ветер заходил от норд-остовой четверти к весту, и его переменчивость то поджимала к берегу ледовое поле, в которое неосмотрительно вошел «Вацлав Воровский», и это весьма не нравилось капитану, то вновь разряжала лед, и тогда начинались тщетные попытки теплохода самостоятельно вырваться из западни.

Впрочем, серьезному сжатию судно не подвергалось, да и «Ермак» радировал, что на рассвете он подойдет к «Воровскому».

Пассажирам объявили, что пребывание во льду и последующее вызволение с помощью ледокола носит запрограммированный характер. Оно имеет целью наглядно показать, какую опасность представляло сие в «старое доброе время», а теперь это сущий пустяк для современного плавания в Арктике.

Пассажиры приободрились, у всех появился аппетит, вечером были танцы, люди веселились, не подозревая, как ловко успокоил их первый помощник капитана, известный в пароходстве остряк и балагурщик из архангельских поморов Игорь Чесноков.

К часу ночи народ угомонился, и первый помощник капитана решил обойти судно перед тем как прилечь вздремнуть немного до прихода ледокола.

Начал он обход с носовых помещений, где жила команда, по левому борту вошел в опустевший танцевальный салон, заглянул на камбуз, где бодрствовала ночная смена, готовясь к завтрашнему дню, спустился в машинное отделение, пошутил со вторым механиком по поводу крепости шпангоутов-ребер их «коробки» и, осмотрев корму, двинулся по правому борту, чтобы, пройдя его, закончить обход на мостике, в рулевой рубке.

Когда Чесноков миновал среднюю часть пассажирского коридора, он услыхал за поворотом приглушенный неясный шум. Игорь остановился, прислушался.

— Нет, — сказал сдавленный голос, — нет… Теперь ты не уйдешь…

Затопали ногами, донеслось рычание, чертыхнулись, потом неожиданно донесся смех.

— Ведь я не против, — произнес второй голос, веселый и спокойный. — Почему вы так нервничаете?

— Сейчас увидишь… Пошли!

Чесноков шагнул вперед. Не нравились ему эти голоса в поперечном коридоре, очень не нравились… Еще немного — и комиссар увидит тех, кто блуждает среди ночи по судну.

И тут погас свет. Видно, переходили на другой генератор, механик говорил ему об этом.

Первый помощник услыхал беспорядочные шаги, шум борьбы, снова раздался смех, хлопнула дверь каюты, все смолкло, и вспыхнул свет.

Чесноков повернул за угол и никого там не увидел. Он прислушался. Затем медленно прошел по коридору поперек судна и вышел на левый борт. У дверей одной из кают он остановился. Игорю Николаевичу показалось, что в каюте разговаривают. Первый помощник взглянул на часы — один час сорок минут. Поздновато для разговоров… Чесноков вздохнул, готовый произнести необходимые извинения, и решительно — из головы не шло предыдущее событие — постучал в дверь.

Голоса стихли.

Чесноков вновь стукнул, тактично и вместе с тем требовательно, настойчиво. Миновала минутная пауза, затем зазвякал ключ, и дверь растворилась.

Каюту открыл высокий и рослый молодой мужчина с короткой шкиперской бородкой, одет он был в грубошерстный свитер и модно полинялые джинсы. Он увидел за дверью первого помощника — на Чеснокове была морская форма — и отступил в глубину каюты, стараясь придать сердитому лицу приветливое выражение.

— Извините, — сказал помполит, — мне показалось, что вы слишком жарко спорите… Разрешите представиться…

— Беглов, — буркнул хозяин каюты, — Владимир Петрович. Геолог и ваш пассажир.

Из кресла поднялся второй человек. Игорь Николаевич узнал его и сдвинул брови.

— Канделаки? — сказал он. — Не ожидал вас встретить… Ведь вам известно, что администрация судна не поощряет внеслужебные отношения команды и пассажиров. Что вы делаете здесь так поздно?

Матрос Феликс Канделаки пришел на теплоход, когда тот стоял на Диксоне. Отсюда пришлось отправить в Ленинград двух курсантов из мореходки, которые проходили практику и были зачислены в штат, и, когда этот самый Канделаки явился к помполиту и сказал, что он возвращается из Тикси, где работал на ледокольных буксирах, и теперь до конца навигации решил поплавать на «Воровском», Чесноков, просмотрев его документы, решил, что есть на земле справедливость.

Работал Феликс уже две недели, и их боцман дважды намекал первому помощнику, что не худо бы этого паренька «железно» закрепить на судне.

— Что вы делаете здесь, Феликс? — спросил Чесноков.

Матрос молча улыбался.

— Это мы… Значит так, — начал геолог. — Мой рабочий… В партии были вместе.

Пассажир был взволнован, запинался, хватал ртом воздух и являл собой полную противоположность невозмутимому Канделаки.

— Позвольте мне объяснить, Игорь Николаевич, — вмешался наконец матрос, не переставая доброжелательно улыбаться. — Владимир Петрович — мой бывший начальник. Раньше я работал у него в геологической партии. Сегодня случайно встретились. Он пригласил меня к себе. Вот и разговариваем о житье-бытье…

Игорю показалось, что на красивом смуглом лице Феликса мелькнула некая усмешка, но объяснение было заурядным, и повода оставаться дальше в каюте, да еще в такое позднее время, комиссар не видел.

— Да, конечно, — сказал геолог, — это мой давнишний товарищ… Ведь мы не нарушаем?

— Как будто нет, — ответил Чесноков, глянул на горбоносый профиль вежливо отвернувшегося Феликса, еще раз извинился и вышел из каюты.

…Разбудили его в пятом часу. Стучали тихо, но торопливо, беспокойно. Игорь Николаевич решил, что пришел «Ермак», вылез из койки-ящика в трусах, накинул полосатый халат и, запахивая его одной рукой, второй повернул ключ.

За дверью стоял геолог. Вид у него был и вовсе ошалелый.

— Ушел, — просипел голос, — он ушел… Извините…

На нем была финская шапка с длинным козырьком и короткое пальто из замши. Снежинки растаяли, а капли теперь светились, отражая яркий свет люминесцентных ламп на подволоке коридора.

— Кто ушел? — спросил Чесноков.

— Иван, — ответил Беглов, — Дудкин ушел…

— Какой Дудкин?

— Ах да, — он махнул рукой, — вы ведь… Ну, этот, как его… Вася, Феликс… Или еще как? Словом, Амстердам…

«Только этого нам не хватало, — подумал Игорь Чесноков и покосился на телефон, вспоминая номер судового врача. — И ведь сей товарищ не пьян… Это куда как хуже».

— Да вы входите, — сказал он ласковым тоном, где-то читал, что с этой категорией больных надо быть приветливым и добрым, — входите и располагайтесь как дома. О, да вам не помешает рюмка коньяку… Прошу вас!

Угощая гостя и разговаривая с ним, Игорь Николаевич тем временем подобрался к телефону и уже снял трубку, когда геолог, проглотив коньяк, вдруг твердо и внятно проговорил:

— Этот ваш Феликс — вовсе не Канделаки. Он есть Иван Дудкин! Или Вася Амстердам… Одно и то же. Вот.

— Что? — воскликнул первый помощник и швырнул трубку. — Значит, Канделаки не тот, за кого…

Беглов кивнул и протянул рюмку.

— Хороший коньяк, — сказал он, когда ошеломленный Игорь Николаевич снова наполнил его рюмку. — Налейте и себе. Пригодится… Кажется, я отхожу.

Он выпил. Помполит повертел рюмку в руках и машинально проглотил ее содержимое.

— Сейчас я проводил его до борта, — проговорил геолог. — Василий сошел на лед и скрылся в снежном заряде… За ним прилетели товарищи. И снова мне с ним уже не увидеться…

— Не сомневаюсь, — бросил Игорь Чесноков и схватил телефонную трубку.

Беглов перехватил его руку.

— Что вы собираетесь делать?

— Исправить содеянное двумя сумасшедшими, — ответил первый помощник, освобождая руку. — Объявляю тревогу «человек за бортом!»

— Постойте, — вскричал геолог, — не делайте этого! Не надо тревоги «человек за бортом!» Феликс Канделаки не Иван Дудкин и не Вася Амстердам. Это н е ч е л о в е к!

— Послушайте, — рассердился Игорь Николаевич, — я люблю остроумных товарищей и хохмачей, сам из сей категории, но разыгрывать порядочных людей в пятом часу утра может лишь отъявленный в о л о с а н. Не надо вешать мне на уши лапшу, паренек! Так кто же по-вашему этот Феликс, которому я еще надеру позвоночный столб, ежели он таки участвует в шутке? Кто он, этот обладатель трех милых фамилий? Вор-рецидивист?

— Нет, — тихо сказал Владимир Петрович. — И тот, и другой, и третий — Агасфер из созвездия Лебедя.

IV

— Вам привет от товарища Сталина, — понизив голос, произнес незнакомец.

Писатель вздрогнул.

— Значит, вы… оттуда? — спросил он после некоторой паузы.

— А вы думали, что я гэбэшник или мент? — усмехнулся молодой бородач.

— Ничего я не думал, — проворчал писатель. — На фуя им моя персона сдалась…

«И все-таки я где-то его видел прежде», — подумал Станислав Гагарин.

— Это верно, — согласился собеседник. — Меня вы помните потому, что описали в рассказе об Агасфере. И дурацкое дело, состряпанное Емельяновым по наущению Федотовой и других доносчиков скоро закроют. За отсутствием состава…

— Сие и первокурснику юрфака очевидно, — буркнул Станислав Гагарин, история с блефовой уголовщиной ему порядком надоела. — Из четырех сторон состава преступления отсутствуют три… Нет ни объекта преступления, ни объективной стороны… Нет и субъективной стороны, то есть, умысла! Один субъект…

Незнакомец рассмеялся.

— Я не юрист, но по-моему здесь нет и субъекта тоже, — сказал он.

Станислав Гагарин подозрительно посмотрел на него.

— Позвольте, но кто же вы? — спросил писатель.

— Я один из Зодчих Мира, — просто ответил собеседник. — И зовут меня Агасфер…

— Тот самый?! — воскликнул Станислав Гагарин. — Вечный Жид!?

— Да, — согласился Агасфер. — Так меня тоже называли… Впрочем, вы провидчески сообразили во время оно, что Агасфер был инопланетянином. Разумеется, я вовсе не библейский персонаж.

— А я роман собрался написать о вас, — растерянно проговорил сочинитель. — И уже пишу его вовсю… Надо же… Вы прямо-таки по заказу явились ко мне. И спасибо за привет от товарища Сталина… Как он там? Жаль, роман «Вторжение» по вине пресловутой Федотовой и ее сообщников-бандитов, о которых я еще расскажу в этом романе, не вышел еще из печати, хотя и дважды в двух изданиях был набран в типографии. Передали бы с оказией вождю на Тот Свет.

— Роман еще выйдет, не пройдет и года, и оказия не замедлит случиться, Станислав Семенович, — успокоил писателя Агасфер.

Они оба помолчали.

— Пишете новый ро́ман? — заинтересованно вдруг произнес Агасфер. — О чем же он? Наверное, и название придумали… Мне известно, что вы, Станислав Семенович, не в состоянии начать работу над новым сочинением, если нет еще заголовка.

— Это верно, — усмехнулся писатель. — Сюжет наметился осенью прошлого года, точнее, возникло название: «Вторжение продолжается, или Вечный Жид». Но вот начать повествование, положить на бумагу первые строки сумел только двадцать первого апреля, в девятнадцать часов двадцать пять минут. Не ранее, чем почувствовал вашу слежку за мной…

— Вовсе не слежку, — слабо засопротивлялся Агасфер. — Знаете, просто не решался как-то вдруг, сразу вступить с вами в контакт.

«Ишь ты, какой застенчивый фраер! — сердито подумал Станислав Гагарин. — Иосиф Виссарионович поступил проще: взял да и  в о з н и к  у меня в квартире. А с этим мы хрен кашу сварим, если он прибыл с похожей миссией на Землю, шелкопер и салага».

— Моя миссия, пожалуй, будет посложнее, — мягко возразил писателю его собеседник. — И возможности пошире…

— Значит, вы тоже… читаете мысли? — смутился писатель.

— Читаю, — будничным тоном произнес пришелец. — Что же касается салаги, то нынешний мой облик скопирован с матроса Канделаки, которого вы изобразили в рассказе «Агасфер из созвездия Лебедя». Помните? На самом деле я архидревний старикан, по земным, разумеется, меркам. Настоящий Мафусаил…

— Извините, — пробормотал, избавляясь, тем не менее, от некоей неловкости Станислав Гагарин. — Только ведь не из-за старого моего рассказа же в самом деле вы прибыли именно ко мне?

— К рассказу мы еще вернемся… Давайте проясним принципиальный вопрос. О чем вы будете писать в романе «Вечный Жид»? Первую половину названия вы, кажется, опустили.

— Опустил, — согласился писатель. — А напишу я о том, что происходило и происходит со мною и вокруг меня. И о вас, естественно… Я знал, что вы появитесь в моей жизни.

— Этого мало, — строго произнес Вечный Жид. — Что будет в  о с н о в е романа? Литература — дисциплина, если так позволено мне будет выразиться, э т и ч е с к а я, нравственная. Вот в этом смысле вы продумали тему романа?

Агасфер испытующе, п р о н з и т е л ь н о посмотрел на писателя.

— Вы правы, — согласился Станислав Гагарин. — Без нравственного императива роман не соорудишь… По крайней мере, р у с с к и й роман. Ведь я и работу над ним не мог начать до тех пор, покудова не определился с моральным стержнем.

— Ну-ну, — с улыбкой поощрил сочинителя Агасфер.

— Впрочем, идею эту я проводил и провожу всюду, во всех собственных произведениях, её до меня четко сформулировал Гёте. Будь самим собой… Этот призыв, лозунг или, если хотите, принцип бытия особенно актуален в проклятое и мерзкое, архигнуснейшее постперестроечное время.

— Массовая истерия, эпидемия духовного распада, нравственный хаос, — вздохнул Вечный Жид.

— Сейчас скурвиться — ноу проблеме, — продолжал писатель. — И курвятся, беззаветно откликаясь на вселенский визгливый призыв доморощенных и с к а р и о т о в — хапать! Многие соотечественники, к величайшему сожалению и прискорбию, уже утратили духовные ориентиры, поддались искушению и — хапают… Распродают Россию оптом и в розницу.

Жуки рода Ломехуза, увы, победили! Муравейник гибнет, муравейник обречен…

На этом месте, видимо, возникает потребность остановиться. Лично я, автор, потребности сей не замечал, и пишу эту вставку 1 апреля 1993 года, когда мы с Галиной Поповой, главным редактором Товарищества Станислава Гагарина, принялись готовить к изданию «Вечного Жида».

— Хорошо, — сказала Галина Васильевна, обаятельная, между прочим, и  л а д н а я женщина, — если читатель этого романа знаком был прежде с вашим сочинением «Вторжение», там-то вы вволю наобъясняли, кто такие л о м е х у з ы и как они служат космическим Конструкторам Зла. И про Василия Белова, который первым ввел в литературный оборот понятие л о м е х у з ы очерком «Ремесло отчуждения» в «Новом мире» за 1987 год, и на муравьином, так сказать, уровне показали жуков Ломехуза в их г е н о ц и д н о м по отношению к муравьям действии.

А как быть с теми, кто роман «Вторжение» не читал?

— Действительно, — я смущенно почесал затылок. — Видимо, надо рассказать и здесь, что жук Ломехуза поселяется в муравейнике, живет за счет муравьиного потомства, пожирая беспомощных куколок, и терпят муравьи Л о м е х у з у за то, что тот позволяет им облизывать Л о м е х у з а м брюшко, источающее наркотик. Последнее и губит муравейник окончательно…

— Вот такую судьбу и уготовили двуногие л о м е х у з ы для России и русского народа, — подхватила главный редактор. — Завербованные Конструкторами Зла, эти агенты влияния действуют теперь повсюду.

— О них знаменитый академик, известный борец за трезвость, Федор Григорьевич Углов целую книгу написал, — напомнил Станислав Гагарин. — Она так и называется — «Ломехузы». Недавно он прислал ее мне из Ленинграда в подарок… Думаете этого объяснения достаточно?

— Вполне, — ответила Галина Попова. — А те, кто не читал «Вторжение», пусть закажут книгу в нашем Товариществе по адресу: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31. Только и всего. Можно и по телефону позвонить: 593–05–36.

Итак, в разговоре с Агасфером, вовсе не библейским персонажем, а с самим Зодчим Мира, вы, Станислав Семенович воскликнули: — Жуки рода Ломехуза, увы, победили! Муравейник, то бишь, наша с вами разворованная и униженная Россия, гибнет, муравейник обречен…

— Вы полагаете? — сощурился пришелец.

— А что, сохранился шанс? — вопросом на вопрос ответил, дрогнув внутренне от тайной надежды, Станислав Гагарин.

— Без надежды человеку нельзя, — заметил Агасфер. — Вы, впрочем, и не утратили ее, Станислав Семенович. Не правда ли?

— Конечно… Я верю в Россию и русский народ. Хотелось бы, чтоб соотечественники поскорее очнулись от наваждения, д е р ь м о к р а т и ч е с к о г о  д у р м а н а.

Вот и в романе намереваюсь заложить основную мысль — даже если наше время станет еще более смутным: преступать нравственные принципы не моги!

— Помнится, знаменитый моралист Жан Жак Руссо заметил однажды, что если полагать цель жизни в успехе, то гораздо естественнее быть подлецом, чем порядочным человеком. Ведь вы тоже мечтаете об успехе, Станислав Семенович… По крайней мере, о литературном.

— Понятное дело, — кивнул сочинитель. — Всегда стремился к тому, чтоб мои книги прочло максимальное число людей. Материальное, скажем так, д е н е ж н о е выражение успеха меня волновало куда в меньшей степени, хотя всю жизнь я был нищим литератором, изданием моих книг любимое Отечество меня не баловало.

Но во имя высшей цели — блага Державы — я готов пожертвовать и литературным успехом в том числе.

Скажите мне: Россия и народ будут счастливы, но больше ни одной книги твоей не выпустят в свет — соглашусь, не задумываясь.

— Это уже слишком, — промолвил Вечный Жид. — Нам, Зодчим Мира, подобные жертвы ни к чему. Да они никак и не связаны с возрождением России. Продолжайте выпускать собственные романы, ваши книги как раз и способствуют прозрению русских людей.

А мы любимому вами Отечеству поможем…

— Наконец-то! — воскликнул Станислав Гагарин.

V

…Он сам определил себе задачу, пытаясь за день отработать два маршрута, и теперь, добивая второй, сверхплановый, проклинал все на свете: и кадровиков, зажавших полные штаты, и длинный северный день, позволявший ему надрываться сейчас за двоих, и самого себя, собственную жадность к работе, неистребимое стремление быть всегда на коне, если даже нет для того реальных возможностей.

Полный рюкзак с каменюками-образцами неудержимо рвал онемевшие плечи к земле. Ноги скрипели, сгибаясь в коленях. Геологический молоток превратился в двухпудовую гирю, а правая рука отказывалась повиноваться. Он собирался переложить молоток в левую, но сил на подобное движение не сумел приискать и все шел да шел, пока не увидел в сгустившемся, посиневшем окоеме темно-зеленый язык тайги, поднявшийся на обрыв, занятый их палатками.

Поисковая партия геологов была в сборе. Первыми встретили начальника собаки, две лайки с библейскими кличками Хам и Яфет. Люди тоже вышли за сотню шагов, но снимать рюкзак со спины тяжело шагавшего Беглова не стали: не положено по таежному этикету. Раз человек на ногах, он эти метры осилит, а у самой житьевины помощь ему оказывать — значит, обидеть его.

Когда Беглов умывался, отводя холодной водой притомленность, поливавшая ему коллектор Зося не утерпела, шепнула:

— У нас гость, Владимир Петрович! Такой симпатичный… Будто цыган! Брюнет…

У Зоси все мужчины считались симпатичными, кроме тех, кто состоял в их партии. Тут Зося была истинным кремнем, и потому Беглов примечание коллектора пропустил мимо ушей.

Но сообщение о госте его взволновало, в безлюдной тайге новый человек в диковину. Потому, едва обтершись полотенцем, Владимир Петрович отправился в большую палатку шурфовщиков, откуда доносились веселые возгласы и дружный смех.

Он сунул голову в палатку, смех затих, и Беглов дружелюбно сказал:

— Ну, который здесь гость? Выходи на волю, знакомиться будем.

Потом Беглов вспомнил, что больше всего его поразило чисто выбритое лицо незнакомца. Такую роскошь никто себе в тайге не позволяет. И комфорту никакого, и традиция есть запускать бороду, да и от комарья верное спасение, коль до самых глаз зарастешь.

А тут вроде как из салона красоты выломился товарищ. Верно, смуглый оказался парень, только не цыганского, иного типа. А какого — Беглов не определил. Глаза большие, добрые, поражающе глубокие, такие глаза женщин наповал сражают. Нос прямой, с горбинкой, темные волосы зачесаны назад, достают едва не до плеч и волнистые. И улыбается приветливо, первым протянул руку Беглову.

— Дудкин я, — сказал пришелец, — а кличут Иваном… Охотник из Окачурихи. Иду с участка. Сено там косил, зимовье ладил, вот к вам и завернул.

Верно, знал Беглов названную деревню, сто пятьдесят верст назад по Бормотую.

— Ну и ладно, — сказал он охотнику, пожимая его сильную руку. — Погости, Дудкин Иван, а может, и с нами останешься, рады будем.

Дудкин широко улыбнулся.

— Можно и с вами, — проговорил он и пожал плечами. — До сезона далеко, и в деревне скукота да бабы с ребятишками одне…

— Эка, паря, хватил, — роготнул и блеснул глазами шурфовщик Стрекозов, по прозвищу Долбояк, — нешто с бабами-то скукота бывает?

Иван повел плечами, покосил глазом на Долбояка, смолчал.

— Документы какие есть? — спросил Беглов, не веря удаче. Ведь ах как бедствовал он сейчас без людей! — Аль пошутил, охотник?

— А чо шутить? — отозвался Иван, засовывая руку во внутренний карман. — Об работе, чай, не шутят, ее излаживают добром. А вот и бумаги мои.

Беглов посмотрел документы Ивана, нашел их приемлемыми и тут же за ужином у костра написал чернильным карандашом в блокноте приказ о зачислении Ивана Дудкина временным рабочим геологоразведочной партии.

VI

— Мы, Зодчие Мира, поможем вашему Отечеству, — буднично произнес Вечный Жид.

— Наконец-то! — воскликнул писатель. — И слава Богу…

Агасфер улыбнулся.

— Но вы, кажется, человек неверующий, а Бога поминаете, — скорее констатируя, нежели осуждая, мягко произнес пришелец.

— Традиция, знаете ли… Разумеется, я не верю, что в облаках обитает некий дедушка Саваоф с седой бородою, окруженный бесполыми национальными гвардейцами с крылышками за спиной, — объяснил Станислав Гагарин. — Я скорее славянский язычник, коему Перун с Даждь-богом симпатичнее иудейских апостолов.

И одновременно живет во мне стихийный христианин, ибо верю в незыблемость нравственных принципов, провозглашенных при посредничестве Иисуса в Слове Божьем.

— А как же в отношении веры в социализм? — спросил Вечный Жид.

— Без проблем… Для русского народа социализм духовно весьма близок, ибо мы люди а р т е л ь н ы е. Маммоне, богу Наживы, не служили и служить не будем. Конечно, ныне приемлем лишь д и а л е к т и ч е с к и й социализм, с метафизикой и антилогикой мы нахлебались сполна.

— Диалектический социализм? — повторил Агасфер. — Это нечто новое… До сих пор я полагал любой социализм карикатурой на Евангелие. Разве не так?

— Вам виднее, — заметил Станислав Гагарин. — Вы лично знали Христа и его учеников, вам и судить, что называется, из первых рук.

— Ну, с Христом я вас еще познакомлю, — сказал Вечный Жид. — Сочинителю Станиславу Гагарину и Иисусу из Назарета будет интересно пообщаться. И полезно…

— Вы и на это способны?

— Я способен на все, Станислав Семенович, — скромно сказал Агасфер. — Здесь, на Земле, мне придется решать задачи куда более сложные, требующие огромного расхода космической энергии. Но Совет Зодчих Мира, в порядке исключения, решил пойти на любые затраты. Помогать так помогать!

— Нас ждет нечто ужасное? — тихо спросил писатель.

— Не то слово, — вздохнул могущественный пришелец. — Но кажется я сказал вам больше, чем следовало…

— А как же этический закон, запрещающий инопланетянам вмешиваться в земные дела? Именно поэтому две тысячи лет тому назад вас, значит, того…

— Зодчим Мира надоело наблюдать, как гибнут цивилизации, предоставленные самим себе, — с неожиданной жесткостью проговорил Агасфер. — Неслучайно мы создали модель Земли в системе Звезды Барнарда, неслучайно присылали к вам на разведку товарища Сталина, этого незаурядного землянина, аналога которому не было в истории человечества.

— Да, его не с кем сравнить, увы, — согласился Станислав Гагарин.

Он чуть более года общался с вождем и имел право сказать именно так.

— Наш посланец пытался поставить на Президента, наивно полагая, и товарища Сталина можно понять, что он сумеет активизировать человеческие качества этого субъекта, пробудит в нем патриотические чувства. Но агентам Конструкторов Зла после возвращения товарища Сталина на Звезду Барнарда удалось з а м е с т и т ь Президента. Он получил иную личность, которая и управляла действиями главы государства, втянула его в августовские события прошлого года, а затем по подсказке л о м е х у з о в этот монстр вообще разрушил страну. Вернее, поставил Великую Державу на грань катастрофы.

— Какая жалость, что в романе «Вторжение» я не позволил кастрировать его! — воскликнул сочинитель.

— Может быть, это и спасло бы ситуацию, — улыбнулся Вечный Жид. — Во всяком случае, мы с вами не раз еще используем эту возможность…

— Возможность вырезать ему яйца? — живо спросил писатель.

Агасфер от души расхохотался.

— Нет, яиц мы резать не будем, — сдержав смех, заверил он Станислава Гагарина. — Но монстрам и самим л о м е х у з а м придется туго.

— Вы их, как товарищ Сталин, будете уничтожать огненными стрелами из глаз? — спросил писатель.

— Сей способ чересчур эффектен, — заметил Агасфер, — но вождю н р а в и л о с ь именно так… Вождь, он и в Африке вождь. Мы с вами, Станислав Семенович, придумаем что-либо поскромнее. Но меня другое волнует…

— Что именно? — осведомился писатель.

— Вы находитесь в больнице — и это хорошо. Со здоровьем не шутите, вам его понадобится с избытком. И пробудете здесь некоторое время.

— До пятнадцатого мая, как я полагал, — сказал Станислав Гагарин.

— И эти дни я хотел бы побыть рядом с вами. Нам есть о чем поговорить друг с другом. Не возражаете?

— О чем речь! — воскликнул сочинитель. — Почту за честь общение с представителем Зодчих Мира…

— Тем более, — улыбнулся Агасфер, — вы обо мне писали, и, таким образом, я будто бы ваш крестник.

— Скорее мое дитя… Ведь я породил Агасфера из созвездия Лебедя собственным воображением, а в действительности оказалось, что вы таки — да существуете… Да еще в подобном ранге!

— Надо придумать… Погодите! Кому вы сейчас кивнули? Вон тот мужчина, который прошел по аллее — он кто?

— Мой сосед, живет во второй половине двести восьмой палаты. Андрей Васильевич, по фамилии Колпаков. Начальник детского городка обувной фабрики «Заря». Вроде хороший мужик…

Вечный Жид усмехнулся.

— Поначалу хотели сказать просто — х о р о ш и й мужик. Потом добавили слово в р о д е. Делаете успехи, постигая осмотрительность в оценках.

Станислав Гагарин вздохнул.

— Жизнь учит, товарищ Агасфер, фули тут поделаешь. Я и Федотову полагал толковым работником и преданным соратником. А на поверку — злобное и отвратительное существо, мерзкий сосуд зла, дьяволица, которая разрушает все, к чему прикасается. А бывший подполковник Литинский, которого я прочил на место Федотовой, в коммерческие директоры? Отставные полковники Павленко и Голованов, Рыжикова с Балихиной, Мелентьев… Как умоляла мамаша последнего взять сынка, загибающегося на стройке, в «Отечество»! Взял — и получил мелкого пакостника, предавшего собственного шефа.

Здесь редактор вновь меня остановила.

— Может быть поначалу рассказать о Федотовой и ее головорезах подробно? — предложила она.

— Но ведь подробно рассказал о федотовском «путче» и ущербе в сто миллионов, который нанесли предатели «Отечеству», Дима Королев, статью его я полностью включил в роман, до нее осталось несколько десятков страниц.

Честно говоря, мне казалось, что любой переброс текста взад или вперед нарушит композицию романа. Ведь это же м о е дитя, и мне лучше, чем кому бы то ни было знать, куда поместить ребенку глаза, а где у него должны быть прикреплены нос с ушами и руки-ноги.

— Ну хорошо, — согласилась умница Галина. — Пусть будет по-вашему. Читатель потерпит…

— Но больше других, — продолжал сочинитель, — меня поразила Ирина Савельева. Кроме добра и всяческой поддержки ничего другого от меня эта женщина не имела… Где теперь ее совесть? Да и была ли совесть качеством ее души вообще? Да… Эти существа пренебрегли элементарным здравым смыслом, войдя в федотовскую банду. Ума им не хватило понять: они изначально проиграют. Или околдовал их кто?

— Не л о м е х у з ы ли сменили им всем личности? — предположил пришелец.

— Возможно, — согласился писатель, — Только ведь не поддались же им другие, поверили мне и ушли со мной!

— В этой истории я помогу вам разобраться позднее, — пообещал Вечный Жид. — А вот с соседом… Решено! Принимаю его облик и поселяюсь рядом с вами. В палате и наговоримся вдоволь. Нет возражений?

— По рукам, — улыбнулся Станислав Гагарин.

VII

…Первый помощник капитана хмыкнул.

— Выходит похожи наши истории, — сказал он Беглову. — И ко мне он пришел поработать на время и документы отменные показал. Но при чем здесь созвездие Лебедя?

— Погодите, будет и созвездие, — ответил Владимир Петрович. — Но сначала послушайте про обычного лебедя. Я закурю, можно? Бросил уже с год, а вот сейчас опять потянуло.

— Курите, — сказал Игорь Чесноков. — Вот сигареты!

Беглов раскурил сигарету и жадно, глубоко затянулся дымом.

— Так вот, — проговорил он, — случилось это через неделю пребывания в партии нового рабочего. Иван Дудкин всем пришелся по душе, может быть, за исключением Долбояка-Стрекозова, которого, впрочем, никто у нас симпатией не жаловал, а тому на это было наплевать! Шурфы он бил исправно, а что до воспитания в нем нравственных качеств, то на это не было у нас времени, да и вышел уже Долбояк из того возраста, когда пристало время сеять разумное, доброе, вечное в его душе.

Сам Дудкин неприязни к Стрекозову не испытывал, а когда Долбояк задирал его, то либо отшучивался, либо отвечал на выпады шурфовщика обезоруживающей улыбкой.

Работал Иван куда как исправно, понимал с полуслова, будто не первый сезон вышел с партией в поле. А потом случилось э т о… Устроили мы банный день, постирушку затеяли кое-какую, словом, вроде выходного дня с бытовыми нуждами. Я вымылся и сидел в палатке, разбирал записи в полевых дневниках. Сами знаете, как мягчеет душа после бани, настроение было отменное, работы шли в графике, результаты поисков обещали быть куда уж лучше…

И вдруг грянул выстрел. Я разом отбросил бумаги — стрелять попусту в зоне жилья категорически запрещалось — выскочил наружу. Неподалеку от обрыва, за которым клокотал и булькал обширный Бормотуй, стоял ухмыляющийся Долбояк с двустволкою в руках. А в небе беспомощно кувыркался лебедь. Пытаясь удержаться на перебитом крыле, он звонко кричал, призывая на помощь. Но лебедя неудержимо тянуло вниз, и было видно, что упадет он в воды Бормотуя…

Молча смотрели мы на Долбояка, а тот ухмылялся, поводя плечами. «Хорош закусь, — сказал он, мерзко осклабясь и подмигивая мне. — Жаль только, что рыбам на корм пошел…» Тут лицо Стрекозова неожиданно исказилось. Он затрепетал, свиные глазки его забегали, челюсть отвалилась, и этот звероподобный детина плаксиво произнес: «Мама…»

Я повернулся. От банной палатки на Стрекозова медленно шел Иван Дудкин. Лицо его было бесстрастным, скорее задумчивым, взгляд, тем не менее, не отрывался от впавшего неожиданно в детство шурфовщика.

И вдруг Долбояк оживился, закивал головою, вскинул ружье — я в ужасе закрыл глаза. Раздался металлический звук, но это не было щелканьем курка. Я увидел, как Стрекозов переломил ружье и разрядил его. Затем он закрыл стволы, схватился за них руками, размахнулся и расщепил приклад о камень.

Иван прошел к обрыву, махнул рукой, и шурфовщик упал на колени, склонив голову к земле.

А лебедь тем временем был у самой воды. И тогда Иван разбежался и прыгнул с обрыва…

Геолог перевел дыхание, вздохнул и потянулся за сигаретой. Раскурив ее, он продолжал:

— Не может остаться в живых человек, если прыгнет с высоты ста метров, пусть даже и вода окажется под ним… Потом меня мучило даже не это. Я никак не мог забыть, как падал Дудкин в Бормотуй… Он разбежался и прыгнул. В миг парень исчез за обрывом, но тут оцепенение покинуло меня. Я выбежал на край и увидел, как мой новый рабочий, медленно, понимаете, м е д л е н н о опускается к водам Бормотуя.

Вспоминая эту потрясшую меня картину, я объяснял это тем, что в моем мозгу как бы застопорилось время, и падение Ивана предстало воображению подобием замедленной киносъемки. А что же мне еще оставалось делать? Рассудок всегда старается объяснить непонятное земными, естественными аналогами. И если сознанию заведомо известно, что люди не могут парить в воздухе, то сознание скорее усомнится в собственной нормальности, нежели отвергнет такую очевидную, проверенную опытом истину.

Конечно, в те минуты мне было не до абстрактных умствований. Партия моя была взбудоражена случившимся. Кто-то бессмысленно кричал и махал уже плывущему к лебедю Ивану, другие бежали к пологому берегу, куда должен был выгрести Дудкин, коллектор Зося подбежала к поднявшемуся уже на ноги Стрекозову и отвесила ему звонкую оплеуху, но шурфовщик бессмысленно таращился, испуганно озираясь, и на пощечину Зоей внимания не обратил.

Иван со спасенным лебедем благополучно выплыл на берег, и удивительным было то, что никому и в голову не пришло изумиться, поразмыслить над его фантастическим прыжком.

— А потом он исчез, — сказал Владимир Петрович.

— Лебедь? — спросил Чесноков.

Беглов поморщился.

— При чем здесь лебедь? Пропал Иван Дудкин… Честно признаться, сильно грешил я тогда на Стрекозова: не подстерег ли он парня. Но у Долбояка было «железное алиби», и мы решили: ушел Дудкин в родную деревню, поработал у нас две недели и ушел…

— Две недели, говорите? — спросил помполит. — Забавно… Сегодня ровно столько же с того времени, как Феликс пришел ко мне в каюту на острове Диксон.

— Вася Амстердам проработал в лаборатории Мухачева такое же время, — заметил Владимир Петрович. — Видимо, это у него цикл определенный, двухнедельный…

— Это какой еще Мухачев? У меня есть приятель в Москве с такой фамилией. Художник…

— Это другой, — сказал Беглов. — Мы учились с ним в горном. А сейчас он заведует лабораторией в одном из московских НИИ, и это уже другая история…

ГИБЕЛЬ ТРЕТЬЕГО РИМА Звено второе

I

Первый раз их тряхнуло в десять часов утра.

По-видимому, Зодчий Мира знал о предстоящей катастрофе, просто обязан был знать, иначе события развивались бы безальтернативно, но вида Агасфер не показал, не намекнул даже о будущих подземных толчках, тех или иных баллах по Рихтеру.

Они сидели вдвоем на гагаринской половине, едва вернувшись в палату после завтрака, и только принялись рассуждать о догадке Эмпедокла, связанной с существованием еще более дробных величин сравнительно с известными стихиями, как вошла Марина Поликанина, милая такая и душевная сестричка милосердия, она принесла лекарство на после-завтрака, на после-обеда и на после-ужина.

Лекарство было разложено ею же в стеклянных пузыречках, и Марина поставила их на письменный стол.

— Спасибо, Марина, — поблагодарил девушку хозяин палаты.

— А вам, Колпаков, я уже все отнесла, — сообщила она, обращаясь к Агасферу.

Тот привстал и элегантно склонил голову. Получилось сие у него весьма изящно.

«Ну и джентльмен, — восхитился писатель. — Прямо-таки лорд, а не директор пионерского лагеря…»

Марина с некоторым удивлением посмотрела на мнимого Колпакова и вышла.

— Хорошая девушка, — сказал сочинитель. — Вот бы такую сманить на работу в фирму…

— А где ваше «вроде»? Неисправимый вы оптимист! Сами же повторяете: кадры решают всё… А все невзгоды ваши от кадровых просчетов.

— Вы, к сожалению, правы, — согласился Станислав Гагарин. — Но я буду…

Он хотел произнести слово «стараться», но сделать этого не успел.

Кресло, в котором сидел сочинитель, вдруг взлетело выше журнального столика, с треском опустилось на пол, затем стремительно двинулось к больничной спецкойке на колесах, а сама койка с лязгом поехала к противоположной стене.

Кресло не успело столкнуться с кроватью, перед летящим в кресле писателем выросла стена, его подтолкнуло с сидения и бросило головой о стену.

Удар был сильным. Станислава Гагарина изрядно оглушило, но сознания писатель не потерял, хотя и закрыл глаза и того, что происходило в палате, не видел, оказавшись на время в некоем шоке.

«Мировой вопрос есть попеременная экспансия то одного, то другого, — высветилась в сознании писателя фраза из книги Семушкина об Эмпедокле, над которой он работал накануне, книга лежала у левой его руки, когда Станислав Гагарин писал роман, и сейчас, наверное, валялась где-нибудь на полу, вместе с литературными бумагами. — То побеждает верх с его онтологическим знаком жизни и  д о б р а, и тогда направление космического процесса осуществляется как восхождение, рост или «путь вверх». То, напротив, одолевает низ, с его онтологическим знаком з л а  и смерти…»

Теперь писатель почувствовал, что лежит на подпрыгивающем от частых толчков полу. Его схватили за воротник куртки — собирался на прогулку — и сильно встряхнули.

— Надо немедленно покинуть здание! Немедленно! — услышал он голос Агасфера и открыл глаза.

Вечный Жид помог сочинителю подняться на ноги, затем попытался открыть дверь, но дверь перекосило и заклинило.

— Через окно! — крикнул Станислав Гагарин. — Второй этаж… Будем прыгать… Авось, не поломаем ноги!

Но окно с двойными стеклами было запечатано наглухо. Открывалась только фрамуга наверху для воздухообмена, через нее пролезла бы разве что кошка.

— Надо разбить стекло!

С этими словами писатель схватил с вешалки махровое полотенце и быстро, но аккуратно обмотал кулак правой руки.

Но едва он занес руку для удара, здание вновь тряхнуло, дверь распахнулась, и в палату вбежала Марина Поликанина.

Девушка была взволнована, но растерянной сестричку назвать было нельзя.

— Что случилось? — спросила она.

— Землетрясение! — ответил сочинитель.

Агасфер промолчал.

— Надо выводить больных во двор, — сказала Марина, и втроем они выбежали в крестообразный коридор кардиологического отделения.

Здесь паники не было.

Семен Николаевич Подольский, шеф отделения, с молодым доктором, который пользовал сочинителя, звали его Александром Леонидовичем, уже направляли больных, в основном это были дряхлые старушки, вниз по лестнице, благо отделение находилось на втором этаже.

Увидев писателя и Агасфера, Семен Николаевич попросил помочь отправить наружу тех, кто не поднимался с койки.

Станислав Гагарин вбежал в палату, где, ом знал, помещалась мамаша знакомого коллеги, детективщика Лёни Словина, женщина едва двигалась, схватил безо всяких объяснений Анну Наумовну на руки и втиснулся в поток, текущий по лестнице — лифт не работал.

Человеческий вал подпирали больные, которых направляли врачи и сестры с верхних этажей.

Агасфер нес старичка, которого до того возили в кресле.

Марину они потеряли из вида. Наверно, она помогала выводить взбаламученных, находившихся вне себя людей из палат.

Выход из вестибюля на волю оказался перекошенным тоже, но вахтеры выбили стекла окон и помогали больным выбраться наружу.

Люди стонали, охали, старухи плакали и тихонько причитали, подскуливая от страха, но послушно выбирались из больничного корпуса, который вот-вот мог превратиться в общую для них могилу.

Агасфер выпрыгнул, не выпуская старика из рук, из окна, бегом отнес его в сторону и принялся принимать беспомощных старых женщин, помогая убраться им подальше.

Выбрался из здания и Станислав Гагарин с Анной Наумовной, отнес спасенную им мамашу приятеля в сторону и огляделся вокруг.

День был солнечным и веселым.

Подземных толчков пока не было.

С дикими криками реяли в небе вороны, нивесть откуда взявшиеся птицы, и со стороны Каширского шоссе надрывно ревели клаксоны автомобилей.

Правая боковина яйцеподобного Онкологического центра отошла от осевой линии, но устояла, не рухнула, являя миру клиновидную трещину-расселину, сквозь которую идиллически голубело бесстрастное небо.

На стороне противоположной, над близким отсюда Варшавским шоссе поднимались иссиня черные клубы тревожного дыма.

Станислав Гагарин в изнеможении опустился на садовую, выкрашенную голубой краской скамейку.

Здесь и там, в скверике, образованном старыми плодовыми деревьями, на скамейках и прямо на едва пробившейся сквозь холодную еще землю траве сидели и лежали больные из писательского корпуса Седьмой городской больницы.

Промелькнула и исчезла в хлопотах Марина Поликанина.

— Что же будет теперь, что же будет? — стремясь отойти от шоковой очумелости, настойчиво спрашивал Агасфера писатель.

— Новые толчки будут, — спокойно ответил Вечный Жид, осматриваясь и оценивая обстановку.

— Еще? — воскликнул Станислав Гагарин. — Этого мало?

Пришелец пожал плечами.

— Близковато расположились, — произнес он, покачал головой и, поджав губы, с великим сомнением посмотрел на перекосившийся, но пока уцелевший писательский корпус.

В плане бело-голубое здание смотрелось, как крест, сие, видимо, и спасло его пока от разгулявшейся подземной стихии, сооружение крепко стояло на земле.

Но сама земля, увы, перестала быть символом надежности и опоры.

Мощный новый толчок, сбросивший писателя со скамейки, потряс округу, левая часть бело-голубого пристанища страждущих, состоявшего из семи этажей, обрушилась и превратилась в бесформенную груду изуродованных панелей.

Душераздирающие крики донеслись с уцелевшей правой половины.

Рядом с парализованным от ужаса писателем возникла Марина. Она вцепилась в плечо Станислава Гагарина и широко раскрытыми ж е л т ы м и глазами впитывала страшное видение обрушившейся в ее сознание беды.

Затем вдруг отпустила сочинителя и бросилась бежать к уцелевшей половине, из окон которой стремились выброситься на волю несчастные страдальцы.

— Куда ты, постой! — крикнул ей вслед Станислав Гагарин и хотел броситься тоже, но Агасфер остановил его.

— Девочка повинуется чувству долга, — сказал Вечный Жид. — В этой реальности она обречена. Оставьте…

И Станислав Гагарин увидел вдруг, как через закрывшийся при первом толчке центральный вход больничного корпуса возникла и зазмеилась трещина в земле.

Она пересекла автомобильную стоянку и быстро двигалась, рассаживаясь вширь и, наверное, в глубину. Трещина расширилась и приближалась к той голой еще клумбе, вокруг которой стояли голубые скамейки.

Оцепенелый сочинитель с ужасом увидел: трещина, будто исполинским мечом расколовшая землю, стремительно приближалась к нему, едва поднявшемуся на ноги после нового толчка.

Он еще прикидывал — справа или слева пройдет от него расселина, снова глянул в основание ее, теперь поглотившее ступени и козырек на колоннах центрального входа, и увидел на краю образовавшейся пропасти милосердную сестру Марину.

Изогнувшись тонким стебельком-телом, она пыталась вытащить из трещины угодившую туда рослую пожилую женщину, вытягивала ее за руки.

Второй рукой женщина пыталась опереться о край разломанного асфальта дорожки, и вот-вот готова была высвободиться, вылезти из трещины.

И тут случился еще один толчок. Марина изо всех сил пыталась сохранить равновесие, но усилия ее были тщетными.

Увлекаемая той, которую она хотела спасти, Марина как бы попыталась взлететь над пропастью, но крылья смелой девушки не раскрылись, и Марина белой птицей исчезла с поверхности искореженной земли.

Станислав Гагарин закрыл лицо руками, он успел привязаться к милой и доброй сестричке, ее гибель потрясла его.

— Пойдемте, — тронул его за плечо Агасфер. — Надо спешить, чтобы вернуть все к другой временной отметке…

— Куда спешить? — горестно проговорил писатель. — Мир рухнул… Пропала Москва. Третий Рим…

— Я оставил машину на Власихе, — пояснил Вечный Жид. — А в ней устройство для концентрации и переброса энергии, которой позволил мне распоряжаться Совет Зодчих.

— Но как же вы попали сюда? — спросил Гагарин.

— На электричке и на метро, — улыбнулся Агасфер. — Как простой смертный…

«Олух ты Царя Небесного, а не простой смертный, мать твою перетак и едак! — в сердцах подумал сочинитель, немало не заботясь, что Вечный Жид прочтет его мысли. — Нашел время раскатывать на электричке…»

Вслух он спросил:

— Что это?

— Сейсмическое оружие, — ответил Агасфер.

II

Их было трое. Девочка, мяч и собака.

Всем троим было весело, они от души забавлялись игрой, которую придумала девочка. Она громко смеялась и хлопала в ладоши, мяч самоотверженно ударялся о землю, чтобы взмыть в выцветшее от солнца июльское небо, а пес дурашливо лаял, он был еще очень молод, но уже понимал, что звонким собачьим голосом радует доброе сердце маленькой хозяйки.

Именно по молодости лет пес утратил собачью осторожность и, когда мяч неудачно приложился к земле и выкатился на мостовую, Шарик, самозабвенно лая, бросился следом.

Девочка бежала за ним. Так они и оказались все трое под колесами бешено мчавшейся кареты «скорой помощи».

— Нет, — сказал Беглов, взглянув в напряженное лицо Чеснокова, — несчастья не случилось… Произошло нечто иное, неожиданное, не поддающееся объяснению. Мы с Мухачевым только что вышли из его института и шли по этой улице к станции метро.

На этот раз у меня был свидетель… Мы увидели, как с противоположной стороны выбежала за мячом собака, потом девочка, как сбились они вместе, замерли, беспомощные перед радиатором ринувшейся на них «Волги». Я хотел зажмурить глаза, чтобы не видеть того страшного, что должно было сейчас произойти, и тут передо мной мелькнуло лицо Ивана Дудкина.

Потом все исчезло… И машина, и эта обреченная троица на мостовой. Иван Дудкин, одетый в модный джинсовый костюм, стоял на обочине мостовой. Я оцепенело смотрел на него… Вдруг между нами с громким воем промчалась «скорая помощь». Едва она скрылась, на мостовую выкатился мяч, его догнала на середине собака и обхватила лапами, задержала. Затем появилась девочка, подняла мяч с асфальта, другой рукой схватила собаку за ошейник, и все трое отправились в сквер.

Иван Дудкин перешел на тротуар. Он заметил, что я смотрю на него, поднял руку в приветственном жесте, улыбнулся и быстро зашагал прочь.

Теперь я вспомнил, что рядом стоит Володя Мухачев, и повернулся к нему. У Володи были вытаращены глаза, отвисла челюсть. Он все видел.

— Иван Дудкин, — выговорил я наконец. — Откуда он здесь взялся?

— Какой Иван? — отозвался мой друг. — Это наш новый лаборант. Амстердам его фамилия, Вася…

Я рассказал Мухачеву о таежной встрече с  э т и м Амстердамом, об истории с лебедем, и Володя поверил: ведь он только что видел содеянное его лаборантом. Мы вернулись в институт, где Мухачев разузнал адрес Дудкина-Амстердама, он жил в дачном поселке Ильинка. Мы примчались туда на такси, но хозяйка дачи сказала, что жилец еще утром съехал с вещами. Так во второй раз оборвался след этого удивительного человека…

— Человека? — переспросил Игорь Николаевич. — Но ведь вы только что утверждали, будто он из созвездия Лебедя.

— Ну и что же? Ведь его поведение было в высшей степени человеческим…

— Как же вы объясняете происшествие с девочкой?

Геолог пожал плечами.

— Мы так и эдак прикидывали с Мухачевым… Тут два объяснения. Или мы стали жертвой наведенной галлюцинации, массового гипноза, и сцена неотвратимо надвигавшейся катастрофы была внушена нам тем же Дудкиным-Амстердамом, либо…

— Не продолжайте, — сказал Игорь Чесноков, — дайте мне объяснить самому. Ведь я люблю фантастику… Поклонник Сергея Павлова и Клиффорда Саймака. Тут, видимо, имело место быть временное смещение. Этот ваш маг и волшебник открутил время назад и поменял в новом его течении события местами. Вначале пропустил «скорую помощь», а затем позволил этой троице оказаться на мостовой. Разве я не прав?

— Примерно так себе представляли случившееся и мы. Правда, сегодня ночью я попытался выяснить причину этих фокусов у автора их, но мне он так ничего толком не объяснил. Сослался на то, что не имеет права знакомить меня с достижениями их цивилизации. Я так понял, что мы еще не созрели духовно для постижения подобных истин.

— Недостойны, значит? — спросил Игорь Николаевич.

— Н е п о д г о т о в л е н ы — так будет точнее, — ответил Беглов. — Но кое-что из нашего разговора я сумел записать на пленку.

Он вынул из кармана небольшой магнитофон.

— Вот… Это все, что осталось от нашей последней встречи.

— Как вы узнали его здесь, на судне? Ведь ко мне он пришел как Феликс Канделаки…

— Тут он опять отличился. Уже у вас на «Воровском»… Правда, никто, кроме меня, этого не заметил. Вам, наверно, известно, что при погрузке в порту Диксон лопнул грузовой шкентель и целый строп ящиков с консервами упал на пирс?

— Да, я хорошо знаю этот случай… Капитан поручил мне расследовать ЧП.

— А мне довелось самому видеть происшествие… Я наблюдал погрузку с борта судна. Когда лопнул шкентель, строп висел над пирсом. Второй лебедчик не успел выбрать слабину, чтоб завалить строп на палубу, и груз, как говорится, камнем пошел вниз. А на пирсе прямо под стропом застрял электрокар. У него скис двигатель, и водитель тщетно рвал контроллер, пытаясь дать электрокару ход.


Ящики летели водителю на голову. И в последнее мгновение электрокар рвануло в сторону, с грохотом рассыпался на пирсе строп, люди кругом кричали и размахивали руками, а водитель медленно слезал с кресла, бледный и растрепанный, вытирая со лба пот рукавом.

Двигатель у электрокара так и не сработал, и его на буксире утащили прочь… А потом я заметил в толпе грузчиков и матросов с «Воровского» Ивана Дудкина… Или Феликса Канделаки, как вам больше нравится.

— Телекинез, — сказал Игорь Чесноков. — На этот раз он применил способ производства механической работы с помощью мысленной энергии: на расстоянии мгновенно передвинул электрокар с водителем, усилием воли или чем там еще, науке про это пока неизвестно… А вы везучий. Трижды встретиться с подобным феноменом…

— Это даже он заметил… Вот послушайте.

III

— Это и есть «досточтимая Гармония» Эмпедокла? — спросил Станислав Гагарин.

— В какой-то степени теперешнее состояние мира можно счесть гармоничным, — ответил Вечный Жид.

С высоты трех тысяч метров писатель жадно озирал раскинувшуюся под ним д е й с т в и т е л ь н о с т ь. Это была Москва, находящаяся в особом состоянии, когда она вернулась во временны́е параметры до начала землетрясения, но физических отметок не приобрела и стала пока п р и з р а к о м, одухотворенным мировым пространством, в котором не было ни материальных тел, ни присущих им свойств.

Всё было зыбким, эфемерным, хотя и обозначенным в изобразительных границах, своего рода гигантским голографическим ви́дением. Оно возникло из хаоса, или скорее всего из шаровидного бога Сфайроса, мирообъемлющей сферы, самотождественной и равновеликой.

Именно в подобный эфир, который возник на грани телесности и бестелесности и был столь же материален, сколь и духовен, существовал как физическое тело и мыслил как разум, превратилась искореженная стихийным бедствием Москва и ее окрестности.

Но еще до того как Агасфер и его спутник добрались до мобилизующей вселенскую энергию установки, оставленной Вечным Жидом близ Власихи, на долю их выпали удивительные и крайне опасные приключения.


…Стреляли в писателя и Агасфера трижды. Сначала на Кольцевой дороге, куда Вечный Жид вырулил на брошенной кем-то на Каширском шоссе девятой «Ладе». Автомобиль стоял у бровки, уткнувшись радиатором в фонарный столб, обе фары были разбиты, но двигатель завелся, едва Агасфер уселся за руль, и на раненой машине они отправились в путь.

Автоматная очередь ударила им вслед, когда они приближались к Можайскому шоссе. Стреляли от машины с безобидной надписью на бортах «Молоко», но Вечный Жид мгновенно — он объяснил это сочинителю позднее — окружил «Ладу» силовым полем, оно и отвело пули в сторону.

— Пусть остается, — сказал Агасфер об энергетическом коконе, который окутал автомобиль. — Подобные фокусы могут повториться.

Во второй раз стреляли неизвестные лица в гражданской одежде, вооруженные пистолетами Макарова. Они стояли у здания номер четыре по Можайскому шоссе, внутри ненавистного писателю города Одинцово, хотя сам-то город в бедах сочинителя не был виноват. Это его власти постоянно чинили Станиславу Гагарину пакостные мерзости и козни. А всё из-за того, что писатель осмелился в 1990 году баллотироваться в народные депутаты России и едва не выиграл на выборах.

Шестнадцатиэтажные башки в том районе, где помещалось некогда Российское творческое объединение «Отечество», были разрушены напрочь. Некоторые уцелевшие дома горели… Едкий дым забирался в салон д е в я т к и, но Агасфер уверенно вел машину и не обратил никакого внимания на выстрелы от дома номер четыре — там размещалось городское управление внутренних дел.

«Не мой ли к о р е ф а н Емельянов упражняется, дорогой и ненаглядный д р у г Юрий Семенович? — подумал писатель о следователе, который по доносу Федотовой и ее сообщников с о о р у д и л уголовное дело по обвинению руководства РТО в преступлении, предусмотренном статьей 93-й «прим», оно предполагало в общем наборе санкций и смертную казнь. — Не удалось м ы т ь е м, так он решил, может быть, расстрелять меня к а т а н ь е м…»

Но лиц стрелявших незнакомцев Станислав Гагарин рассмотреть не успел. «Лада» взлетела на мост, миновав его, проскочила Дубки и свернула в Юдине на Первое Успенское шоссе.

Уже на своротке к Власихе на дорогу выбежал зверовидный мужик в импортной шапке с длиннющим козырьком. Он размахивал двустволкой, требуя остановиться, а затем выпалил дуплетом, целясь в лобовое стекло.

Агасфер раздвинул границы силового поля так, что оно, скользнув по асфальту, сбило с ног непредсказуемого о х о т н и к а, отшвырнуло на обочину и далее, в лес, едва просыпающийся в холодные апрельские дни.

Дорога на Власиху была свободной. Оставалось миновать контрольно-пропускной пункт, а у них не было в к л а д ы ш а на автомашину, могли возникнуть тары-бары-растабары с часовыми, но Станислав Гагарин надеялся на собственную писательскую известность в военном городке.

«Позвоню с проходной в комендатуру, — подумал сочинитель, — и без проблем…»

— Нет необходимости, — отозвался Вечный Жид, не отрываясь от дороги, по которой не было никакого движения. — Я оставил корабль, на котором прибыл к вам на планету, на автомобильной стоянке перед входом в городок.

— Но там же негде укрыться! — воскликнул Станислав Гагарин.

— Укрыться? — повторил Агасфер. — А для чего и от кого прятаться?

Они проехали те несколько сот метров, которые отделяли мост через речушку, заполнявшую искусственные озера Власихи. За деревьями показался забор, а за ним девятиэтажные башни Центральной улицы, в ближней к проходной жил Геннадий Иванович Дурандин. Почти не сбавляя скорости, Вечный Жид резко повернул «Ладу» направо, влетел на п у с т у ю асфальтированную стоянку, окаймленную лесом, и для Станислава Гагарина все исчезло.

IV

Беглов включил магнитофон, и первый помощник капитана услыхал знакомый голос:

«…Повезло. Вероятность наших встреч выражается единицей, умноженной на десятку минус в двенадцатой степени. Вы заслужили мою откровенность этим, и тем, что так доверчиво отнеслись ко мне при встрече в тайге. Хотите услышать мою историю?

— Разумеется. Но как мне называть вас? Ведь вы не Дудкин и не Вася Амстердам…

— Конечно. Это все временные псевдонимы. Когда-то люди называли меня Агасфером, но я вовсе не библейский персонаж, не тот лавочник, который не позволил присесть отдохнуть у своего дома несчастному, идущему на казнь…

— Агасфер? — услышал Чесноков изумленный голос геолога.

— Да, — ответил Феликс Канделаки, или кто он там был на самом деле. — Я — Агасфер. Или Вечный Жид. Так меня называли тоже, Вечный Скиталец, Странник. Только пришел на Землю из созвездия Лебедя… История моя проста, если не сказать банальна. Зовите меня Фарст Кибел. Это несколько соответствует произношению моего настоящего имени.

— Значит, вы вовсе не человек? — спросил Беглов.

Фарст Кибел рассмеялся.

— Знаете, за эти годы я как-то свыкся с тем, что окружающие считают меня человеком… Судите сами, кто я. Конечно, в нашей среде я выгляжу совсем иначе. Но ведь нас с вами роднит духовность, нравственные критерии, общий этический императив, не так ли? Вот это родство душ, так сказать, и обрекло меня на вечные скитания по вашей планете. Скитания и одиночество… К нему приговорили меня товарищи, поскольку я нарушил Космический Устав.

— Что же вы совершили такого, Фарст Кибел? Мне довелось встречаться с вами трижды, и всегда вы творили добро… Не могу поверить, что вы способны на безнравственный поступок!

Игорь Чесноков будто увидел сейчас, как улыбнулся при этих словах пришелец.

— До определенной степени любой из нас умеет персонально управлять временем, но в целом грядущее скрыто и для нас. Творя добро в сиюминутное мгновение, мы, не желая того, можем нанести жестокий удар будущему. Спасая мальчика, провалившегося под лед, мы, быть может, оставляем миру страшного и жестокого тирана, он станет им, когда вырастет… Потому нам строго-настрого заказано вмешиваться в события, происходящие на других планетах.

— По-моему, вы лично только и делаете, что вмешиваетесь, — проворчал геолог. — Так ведь?

— Совершенно верно, — согласился Фарст Кибел, — теперь мне уже ничто не грозит. Я исключен из отряда космонавтов.

— И все-таки… За что же вас?

— Давным-давно, когда наша экспедиция обследовала побережье Средиземного моря, я подружился с одним молодым человеком. Разумеется, мой юный друг не знал, кто я на самом деле, и пытался увлечь меня учением, которое распространял, бродя по стране с горсткой приверженцев-учеников. Мне нравились его одержимость и редкая в те времена бескорыстность. Этот человек был поистине не от мира сего. Только родиться ему следовало позднее…

Да… Но так или иначе, власти предержащие довольно скоро поняли ту опасность, которая содержалась в его проповедях. Его схватили и приговорили к смертной казни. А я так привязался к нему, что забыл о долге разведчика-небожителя, который ни при каких обстоятельствах не должен поддаваться чувствам. Другими словами, я решил спасти его. А чтобы не нарушить естественный ход событий, заменил его собой. Ведь казнь обязательно должна была совершиться.

— Вы дали себя казнить? — спросил Беглов.

— Не себя… Я принял облик того человека, вот сие физическое обличье и казнили. Потом вернулся на корабль, где был сурово осужден товарищами за вмешательство в земные дела.

Впоследствии я понял, что серьезно изменил ход человеческой истории. Конечно, трудно предугадать, что было бы, не подружись я с тем человеком и не прими на себя его муки. Но у меня есть все основания полагать, что, спасая одного, я обрек на мучительную смерть многие тысячи. Так и случилось в будущем.

— Но вы не могли заранее знать об этом!

— Не мог… Но все космонавты-разведчики знают, что вмешательство в развитие иного разума, иной цивилизации, давление на него извне в с е г д а безнравственны. И товарищи справедливо приговорили меня к тому, чтобы, оставшись на Земле в одиночестве, я собственными глазами увидел, что натворил, поддавшись однажды обаянию духовной общности.

— И надолго вы?..

— Трижды приходил срок, но за мной так и не прилетели. И вот я брожу по планете, накапливаю знания о человечестве и его природе. Мне нельзя долго задерживаться на одном месте… Тогда возникает привязанность, исчезает вдруг чувство одиночества. Я вспоминаю, что приговорен к нему, не могу нарушить условия предпосланного мне наказания, и заставляю себя идти дальше.

— Идти дальше… Но ведь нет никого, кто бы мог проследить за соблюдением этого жестокого приговора?! — вскричал геолог.

— А я сам? — услыхал Игорь Николаевич голос Фарста Кибела, и помполит будто увидел, как грустно улыбнулся он.

Наступило молчание. Крутилась невидимая в кассете магнитофонная лента. Молчали и Чесноков с ночным гостем. И вдруг голос Фарста Кибела произнес:

— Мне пора. Днем я получил сигнал. Кажется, срок мой кончился, и за мной прилетели. Пойду.

— Мне… Можно мне пойти с вами?

— Хотите проводить меня?

— Да… Если не возражаете.

— Хорошо. Только до палубы.

— Мы поднялись с ним наверх, — сказал Беглов, выключив магнитофон. — На палубе была ночь. Фарст Кибел пожал мне руку. Потом, не мешкая, через фальшборт спрыгнул на лед. Во тьме смутно угадывалась его фигура.

— Прощайте, я ушел, — донесся снизу его негромкий голос. — Меня ждут. И помните: надо в е р и т ь первому движению души. Оно всегда бывает благородным.

— До свидания, — ответил я невпопад и услыхал в ответ тихий смех.

Беглов умолк. Погладил ручку магнитофона.

— Что же дальше? — спросил первый помощник.

— Вот и все… Фарст Кибел ушел. Он двинулся в направлении Северного полюса.

Комиссар вздохнул.

— Что скажете? — спросил геолог.

Игорь Чесноков снял телефонную трубку.

— Мостик? — спросил он. — Четвертый штурман на месте? Пошлите его ко мне.

— Что вы хотите предпринять? — осведомился Беглов.

Когда молоденький паренек, постучав, вошел в каюту первого помощника, Игорь Николаевич попросил его принести судовую роль и документы матроса Феликса Канделаки.

Вернувшийся через несколько минут штурман был растерян.

— Вот судовая роль, — сказал он. — Но тут нет никакого Канделаки. И документов таких я не помню, у меня их попросту нет. И не было. Может быть, он из пассажиров?

Геолог и Чесноков переглянулись.

— Ну ладно, хорошо, — сказал помполит. — Идите. А судовую роль мне оставьте.

Едва штурман вышел, оба они склонились над списком экипажа.

— Вот здесь он был записан, — проговорил Игорь Николаевич и ткнул пальцем. — Калугин Сергей Леонидович, потом шел Канделаки, затем, после него, Лучковский Евгений… Вот эти-то есть… А где Канделаки? Калугин — и сразу за ним Лучковский… Куде же исчез Канделаки?

Беглов улыбнулся.

— Ему удавались шутки и посложнее этой… Постойте!

Он метнулся к магнитофону и перемотал кассету, включил его. Они ждали минуту, другую, третью… Аппарат не воспроизводил никаких звуков.

— Если бы я сам не принимал от него документов, то подумал бы, что вы меня разыграли, — медленно и тихо произнес помполит. — Попробуем еще…

Он позвонил и вызвал к себе боцмана.

— Что вы скажете, боцман, об этом новом матросе? — спросил Чесноков. — Об этом Феликсе Канделаки…

Боцман недоуменно смотрел на первого помощника капитана.

— Простите, Игорь Николаевич… Вы кого имеете в виду?

— Кого, кого… Ну, конечно же, новичка. Того самого… Мы взяли его в Диксоне. Вы, боцман, еще недавно говорили мне, добрый, дескать, паренек. Оставить бы его на «Воровском» насовсем…

Обалдение боцмана было таким неподдельным, что Чеснокову стало неловко. Боцман смотрел-смотрел на первого помощника, и вдруг виновато улыбнулся. Он решил, что где-то и чем-то проштрафился, и помполит придумал суперхитрую методу для разноса.

Чеснокову стало жалко судового д р а к о н а. Он махнул рукой. Идите, мол…

Когда боцман вышел, Беглов и Игорь Николаевич воззрились друг на друга.

— Знатно он нас разыграл, — сказал геолог.

— Да, нашему судну выпала честь быть местом деятельности этого инопланетянина… Везет же пароходу! Писатели на нем плавали, кинорежиссеры и артисты. Теперь вот товарищ с Лебедя закончил на нем срок.

— Небось он уже в объятиях друзей, — заметил Беглов. — Если только у них принято обниматься… Шутка ли: без малого две тысячи лет скитался.

Внезапно донесся извне отдаленный рев. Смягченный расстоянием, грохот казался знакомым. Помощник и геолог переглянулись.

— Может быть, это они? — прошептал Владимир Петрович.

— Кто «они»? — недоуменно спросил помполит.

Геолог растерянно глянул на Игоря Николаевича.

«Что я делаю здесь, в этой каюте? Да еще в такую рань», — подумал он, мельком взглянув на часы.

Первый помощник капитана силился припомнить, по какому такому поводу пригласил он к себе этого человека. Тут комиссар заметил листки судовой роли, лежащие на столе, и решил, что, видимо, произошла путаница при оформлении документов. Чесноков собрал бумаги, поднял глаза на гостя и увидел, что тот уже стоит, прижимая к груди магнитофон.

— Значит, мы с вами обо всем договорились, — с бодрым наигрышем в голосе проговорил помполит, мучительно пытаясь вспомнить, зачем пришел в его каюту этот человек.

— Да-да, конечно, — пробормотал геолог, пятясь к двери. — Мы с вами уже… того… Договорились.

«О чем?! Ну о чем мы договорились с ним?» — лихорадочно думал он.

Вновь раздавшийся рев заставил их вздрогнуть. Теперь он слышался ближе.

За дверью вдруг затопали, раздался торопливый стук, и, не дожидаясь разрешения, в каюту вломился четвертый штурман.

— Игорь Николаевич! — закричал он с порога. — Капитан просит на мостик… «Ермак» на подходе!

V

— Значит, вы и есть тот самый Фарст Кибел, который морочил голову моему корешу Игорю Чеснокову в полярном круизе, — задумчиво проговорил писатель, рассматривая застывшую в эфирной гармонии Москву.

Когда он вернулся в обычное состояние и открыл глаза, сочинителя передалось Агасферу, тот вернул кораблю материальность, и писатель оказался в овальном салоне, пол коменее сносной опоры.

Вознесенный на три тысячи метров, Станислав Гагарин как бы парил над столицей. Но едва чувство неуютности от сочинителя передалось Агасферу, тот вернул кораблю материальность, и писатель оказался в овальном салоне, под которого был прозрачным, а сам писатель сидел в кресле с подлокотниками напротив пришельца, испытующе глядевшего на землянина.

— Да, этим именем я назвался тогда на «Вацлаве Воровском», — проговорил Вечный Жид. — И хочу повторить, что словосочетание Ф а р с т  К и б е л несколько приближает вас к тому имени, которое я носил все это время, пока находился на Земле.

Писатель вдруг подумал о том, что у этого сверхсущества не может быть ч е л о в е ч е с к о г о имени, но вслух ничего не сказал.

— Наверное, вы правы, — согласился Зодчий Мира, — поэтому зовите меня по старинке Агасфером… Зачем запутываться самому и смущать читателей. Агасфер, Вечный Жид — так проще. Да еще, если кто слышал эту легенду, знаком с четырехтомным романом Эжена Сю…

— Знаете, я не нашел упоминания о вас ни у Брокгауза с Эфроном, ни в Библейской энциклопедии, — сказал писатель.

— Наверное, составители не сочли историю моего тезки столь значительной, — усмехнулся Вечный Жид. — Может быть, оно и к лучшему так… Как знать?

— А что дальше? — показал рукою вниз Станислав Гагарин.

— Половина дела позади… Используя космическую энергию, я остановил для планеты Земля время. Потом перенес Землю на сутки назад, в прошлое. Сейчас планета пребывает в промежуточном состоянии, она как бы застыла между материальным бытием и эфирным н и ч т о. Одним словом, Земли п о к а не существует.

— А это? То, что мы видим внизу?

— Только изображение Москвы, схваченное и развернутое в зрительный ряд мгновение. За ним ничего нет… Его надо еще з а п у с т и т ь, Станислав Семенович.

— Так запускайте же, черт возьми! Чего вы медлите? — вскричал писатель.

«Я ведь так и не увидел собственный дом, — подумал Станислав Гагарин. — Мы ведь на Власиху не попали, хотя и были рядом. Как там Вера, Николай с Леной, внуки?»

— С ними все в порядке, — успокоил писателя Вечный Жид. — Власиху разрушения не постигли, сюда толчки не добрались. И потом — здешний узел внушительно укреплен… Центральный командный пункт стратегических ракетчиков — а это вам, как говорят русские, не хрен собачий!

— И этот, так сказать, хрен тоже сейчас того… В состоянии эфирного покоя, блаженного спокойствия Сфайроса? — спросил сочинитель.

— Увы, — подтвердил Агасфер. — Я же говорил вам: вся планета…

— И как же вернуть сие сферическое эфирное единообразие в грубое вещественное разнообразие? Извините, может быть, у вас другие термины и параметры, а я шпарю по варианту Эмпедокла.

— Еще один достойный провидец, с которым я вас как-нибудь познакомлю, — пообещал Вечный Жид. — Потерпите, Земля вернется в прежнее состояние… Чтобы з а п у с т и т ь время необходима бо́льшая энергия, нежели та, которую я затратил на то, чтобы о с т а н о в и т ь время, да еще пришлось сдвинуть его… Но сутки у нас с вами будут. За это время мы найдем тех, кто использовал против России сейсмическое оружие и устроил в Москве судороги планеты.

— Неужели такое оружие существует?

— К сожалению… И если мы не остановим их — ситуация повторится.

— И сестра милосердия…

— Снова погибнет… А с нею десятки и сотни тысяч погребенных обломками зданий, похороненных заживо в тоннелях метро Москвы. Можем ли мы с вами, писатель Земли Русской, допустить такое?

Ужас, охвативший Станислава Гагарина, лишил его дара речи, он сумел лишь в себе найти силы молча кивнуть.

— То, что уже произошло в столице, не поддается никакому описанию, — сказал Агасфер. — Поначалу я хотел вас разбудить, когда только о с т а н о в и л время, как бы законсервировал разрушенную Москву, хотел, чтобы увидели катастрофу собственными глазами. Но пощадил и вас, и ваших читателей. Довольно и того, что вы пережили в больнице на Каширке.

— Спасибо, — искренне поблагодарил писатель, хотя в душе его шевельнулось сомнение: не п р о с п а л ли по вине Агасфера нечто такое, что следовало бы увидеть самому и рассказать соотечественникам в романе.

— Вам еще многое предстоит пережить и перечувствовать, дорогой сочинитель, — улыбнулся Вечный Жид, тотчас же прочитавший мысли землянина. — Я попросту пощадил вашу психику. Возможности человека ограничены, увы… И того, что позволено Юпитеру…

— Не позволено быку, — закончил Станислав Гагарин. — Благодарю за опеку, и, наверное, вы правы… Но кому это было нужно?

— Врагам России. Ваша держава уникальна и неповторима. Она словно кость в горле у  л о м е х у з о в, агентов Конструкторов Зла, с которыми Зодчие Мира ведут постоянную борьбу.

Силы Зла мечтают установить на планете Земля мировое господство, и мешает им в этом только Россия!

— Это мне доподлинно известно, — вздохнул Станислав Гагарин. — И как я мечтаю разоблачить заговор против Отечества!

— Землетрясение в Москве — составная часть заговора, — заметил Агасфер. — Я и прибыл сюда, чтобы помочь и вам лично, Станислав Семенович, справиться с локальным пока заговором, организованным по наущению л о м е х у з о в Федотовой и ее хищными янычарами, а также с заговором против России, всего человечества, ибо судьба России и судьба остальных землян неразделимы.

— Я готов на любые испытания, — просто сказал писатель.

— Мы в этом не сомневались… Но, кажется, надо з а п у с к а т ь время. Итак, мы встретились с вами 22 апреля 1992 года. Сейчас снова 21-е число, восемь часов утра… Поехали!

Казалось, что внизу ничего не изменилось. Но это только казалось. Станислав Гагарин будто изнутри ощутил, что б е с к а ч е с т в е н н ы й богоподобный эфир как бы сконденсировался в ощутимую организмом, рецепторами проник в физическую реальность.


Лежащая под ними Москва т в е р д е л а, превращалась в  ч у в с т в е н н о воспринимаемую действительность, осязаемый континуум, где восстанавливались механические величины.

Корабль Агасфера, который Станислав Гагарин толком и не разглядел, висел над Лужниками, и с высоты трех километров столица Руси Великой, непоколебимый Третий Рим, его мощные просторы просматривались всеоглядно.

Еще мгновение, и писатель понял, что Москва обрела жизнь, время, остановленное могущественным Зодчим Мира, возродилось и потекло вновь.

— Жизнь продолжается, — сказал Вечный Жид. — Как любил выражаться ваш бывший правитель: процесс пошел…

— Тьфу! — сплюнул Станислав Гагарин. — В доме повешенного не принято говорить о веревке, а вы, партайгеноссе Агасфер, заговорили о палаче…

— Тут всё сложнее, — совсем по-человечески вздохнул пришелец. — Меченый генсек, антихрист, этот агент л о м е х у з о в скорее намыливал веревку и помогал набрасывать на шеи соотечественников удавку. А затягивали и продолжают затягивать ее другие…

— Кто они? — спросил писатель.

— Для этого я здесь и появился… Попытаемся вместе ответить на этот вопрос. Вы готовы, верный сын России?

— Служу Отечеству, — ответил Станислав Гагарин.

VI

Когда писатель вернулся в больницу, ничто не напоминало там о случившемся недавно разгуле подземной стихии.

Впрочем, никаких следов и не должно было остаться, ибо планета Земля, отброшенная в прошлое, проживала эти сутки повторно. Катастрофе предстояло еще разразиться, если Великий Жид не сумеет найти тех, кто применил сейсмические силы, и не выбьет чудовищное оружие из рук пособников галактических посланцев Зла.

И снова было двадцать первое апреля, уже исполнилось восемь часов утра, сосед Колпаков оставался Колпаковым, а не принявшим его обличье Агасфером.

Сейчас Андрей Васильевич заглянул на гагаринскую половину и спросил:

— За газетами пройтись не желаешь, Семёныч?

В невинном предложении не было ничего предосудительного, и писатель вознамерился было ответить согласием, но в сознание неожиданно проник голос Фарста Кибела, Вечного Жида:

— Откажитесь! Вам необходимо выйти из палаты одному. Сделайте это минут через пять после ухода соседа. Пройдите садом до подземного перехода и сядьте в стоящий там серый м о с к в и ч  с номером 90–12 МЕН.

Станислав Гагарин с некоторой досадой поджал нижнюю губу.

«Начинается! — недовольно помыслил он. — Таинственные м о с к в и ч и, погони, перестрелки… Не дадут спокойно долечиться, небожители Вселенной. Лучше бы помогли мне артериальное давление понизить, кудесники».

Вслух писатель произнес:

— Сходи сам, Васильич… Мне позвонить необходимо к сроку. Захвати «Совроссию» для меня.

— Непременно, — отозвался сосед Колпаков и удалился.

Писатель глянул на часы. Было шесть минут девятого. В одиннадцать минут он покинет больницу.

«Надеюсь, завтраком меня накормят, — усмехнулся сочинитель, — а к врачебному обходу вернут в палату».

…В него стреляли, когда Станислав Гагарин шел по аллее сада. Стреляли, как он сообразил потом, из бесшумного с т в о л а, звука выстрела писатель не расслышал, но в этот момент нечто ударило его под коленку, сочинитель споткнулся, и пуля пролетела мимо виска, свист её, мгновенный и многозначительный, отчетливо втемяшился в сознание несостоявшейся жертвы.

«Будут стрелять еще!» — сообразил Станислав Гагарин и быстро рванулся вперед, согнув руки в локтях, вроде как срываясь в обыкновенную физкультурную пробежку, ни дать, ни взять американский президент во время популистского тренинга у Белого Дома.

Бежал сочинитель невидными со стороны зигзагами, стремясь постоянно изменять положение собственного тела в пространстве, так и не сообразив, откуда стреляли в него.

Никакого свиста пуль услышать ему более не довелось, тут и  м о с к в и ч завиднелся правее подземного перехода, автомобиль, как и положено, стоял носом в сторону центра Москвы, но водителя не было видно.

Чётко выполняя указания Агасфера, Станислав Гагарин добежал до м о с к в и ч а, который имел номер его собственной машины, рванул на себя правую заднюю дверцу и плюхнулся на сиденье, он всегда ездил именно с этой стороны.

«Дудки, — сказал себе Станислав Гагарин, — в последний раз усаживаюсь здесь. Менять позицию надо, менять! Давно уже вычислили ее те силы, которые жаждут при случае ухайдакать писателя Земли Русской…»

Он принялся было размышлять о том, что теперь ранг сочинителя тесен ему, судьба довольно расширила привычный статус, повернув житие Станислава Гагарина в немыслимые фантастические приключения, подключив к решению глобальных задач, имеющих целью судьбу Отечества, а может быть, и судьбу планеты.

«Тяжела ты, шапка Мономаха!» — успел ухмыльнуться Станислав Гагарин, и тут же вздрогнул, когда «Москвич» сорвался вдруг с места и резво побежал по Каширскому шоссе.

Место водителя оставалось пустым.

— Извините, — возник в сознании голос Агасфера, и вслед за этим за штурвалом материализовался Вечный Жид.

Левую руку он вальяжно держал на рулевом колесе, а правую полуоборотясь к пассажиру, протягивал Станиславу Гагарину, не успевшему обалдеть от нового фокуса Зодчего Мира.

— Не успел, знаете ли, принять земное обличье, — несколько виноватясь, пояснил тот. — Уточнял по нашим каналам место нынешней встречи.

— А про ГАИ не подумали, — упрекнул его смягченно укоризненным тоном писатель. — Т а ч к а летит по шоссе без водителя за рулем… Потрясный кадр для ментов! Кстати, вы слишком гоните машину, Фарст Кибел.

— Резонно, — согласился Вечный Жид, сбрасывая газ и перестраиваясь правее. — Времени у нас вагон и маленькая тележка. Тише едешь — дальше будешь.

Сочинитель неопределенно хмыкнул.

— О завтраке не беспокойтесь, — добавил Вечный Жид, откликаясь на мысленный вопрос пассажира. — Ваши привычки мне известны… Скоро кофейку попьём. А для вас чай соорудим. Годится?

«Хреново, — подумал Станислав Гагарин. — Значит, мне так и оставаться г о л ы м? Без ущелины, в которую можно было уйти с сокровенными мыслями… Перспектива, я вам доложу!»

— Обижаете, Папа Стив, — вслух произнес Агасфер, снова с улыбкой отворотясь к писателю. — Отказываете мне в чувстве такта? Сокровенное мыслящего существа — для нас т а б у. Я читаю ваши мысли исключительно для ускорения контакта, не более того. Для пользы дела, так сказать.

— И на том спасибо, — отозвался Станислав Гагарин.

Остановились на Пушечной улице, аккурат у церквушки, через которую год назад проходил писатель, навещая Валерия Павловича Воротникова, который руководил ф и р м о й, занимавшей приличного размера здание, выстроенное внутри квартала.

Писатель подумал было, что чересчур многолюдно здесь, б о й к о е место, пристрелянное н а р у ж к о й, а в том, что он вовлекся в нечто такое, где без осмотрительности не обойтись, Станислав Гагарин не сомневался, но тут передняя правая дверца распахнулась, и размышления сочинителя прервались.

В салоне появилась молодая женщина, и это удивило писателя. На участие в их делах прекрасных созданий, да еще и натуральных блондинок — гагаринская слабость! — Станислав Семенович не рассчитывал.

— Меня зовут Верой…

Молодая женщина повернулась, открыто и весело улыбаясь, к писателю, протянула руку, которой Станислав Гагарин с готовностью, стараясь сделать сие поэлегантнее, коснулся губами.

— А вас я знаю, — продолжая улыбаться, заманчиво, но без кокетства, промолвила на редкость естественная блондинка да еще и с синими глазами. — Вы — Станислав Гагарин. Любимейший мой писатель…

— Станислав Семенович, — угрюмо поправил новую в сем авантюрном деле фигурантку сочинитель. В том, что оно будет-таки рискованным, герой наш не сомневался.

Поправил же он деваху вовсе не из-за того, что она назвала его по имени и фамилии, без отчества. Писателей обычно так и называют. Лев Толстой, Александр Герцен, Михаил Булгаков… Он и сам представлялся так же, вызывая тем неудовольствие Веры Васильевны, супруги, считавшей, что именование без отчества как бы м а л ь ч и́ ш и т, принижает достоинство вовсе не молодого уже спутника ее жизни.

А буркнул он из-за смущения, которое возникло в Станиславе Гагарине, когда его назвали любимейшим писателем. Так сочинителя еще не обзывали, и хотя стало ему ужас как приятно — ну кто из творцов швырнет в письме́нника булыжник или даже малую г а л ь к у! — а все-таки природная скромность в писателе неизбыла. И по правде сказать, не баловала его действительность подобными признаньями.

— Извините, Станислав Семенович, — мило повинилась молодая с синими глазами. — Но вы зовите меня без отчества… Ладно?

— Мне звать вас по имени — одно удовольствие, — подобрел, улыбаясь, писатель. — Вы тёзка моей супруги…

— Знаю, Станислав Семенович, все про вас знаю…

«Не землячка ли Агасфера часом? — с тревогой подумал Станислав Гагарин. — Еще и эта примется читать мысли…»

«Успокойтесь, — возник в сознании Фарст Кибел, и Агасфер тронул машину с места. — Вера — нормальная женщина».


Возникла пауза, автомобиль покатился по Пушечной улице, а Вечный Жид закончил мини-характеристику спутницы словами: «И ничто человеческое ей не чуждо».

— Утешили, — вслух произнес Станислав Гагарин, и Вера повернулась к нему с переднего сиденья.

— Вы что-то сказали? — спросила она.

— Утешили, говорю… Скрасили серое существование старого и больного человека, сбежавшего из писательской лечебницы в неизвестном направлении.

— Сейчас все узнаете, — вклинился Вечный Жид, по-своему понявший реплику писателя. — Едем в ЦДЛ. Там нас ждут п о м о щ н и к и, с ними и поговорим.


На Герцена, бывшей Большой Никитской, было пустынно, время-то вовсе раннее, тихо и мрачновато.

В просторном фойе, где вывешивались вернисажные полотна, их ждали двое мужчин.

Едва наша троица возникла в широком проходе, как оба неприметных на вид мужчин средней интеллектуальной наружности, чиновники не слишком высокой руки по внешнему обличью, разом поднялись и двинулись навстречу. Один из них, чернявенький такой, лицо его показалось сочинителю знакомым, широко заулыбался и загодя протянул руку для приветствия.

Второй, светловолосый и голубоглазый детина, напоминавший и Николая Юсова, и кого-то из прибалтийских друзей Станислава Гагарина, замешкался, отстал от чернявенького на шаг, а то и на два, это смотря как, понимаешь, мерить, какими шагами…

— Здравствуйте, Федор Константинович, — приветствовал первый мужик Вечного Жида, и писатель понял, что Фарста Кибела знают здесь под вполне земным именем. — Здравствуйте, товарищи…

Последнее относилось уже к ним с Верой.

Прибалтиец энергично, вовсе по-южному, закивал, что не вязалось с его внешностью архиспокойного увальня.

— Знакомьтесь, — спокойно пожимая руку мужчинам, проговорил Фарст Кибел. — Работать нам вместе… Нашу спутницу зовут Верой. А писателя Гагарина нет нужды представлять.

— Конечно, конечно! — зашустрил чернявенький к е н т, здороваясь с письме́нником, сильно стискивая при этом его ладонь. — Станислава Семеновича читали и шибко уважаем… Я и на просмотре вашего фильма «Без срока давности» в нашем клубе имел честь присутствовать… Вы мне еще и автограф на «Янусе», значит, того…


Поскольку единственный клуб, где сценарист Гагарин был с мосфильмовской картиной, назывался именем Дзержинского, Станислав Семенович сразу вычислил, какое ведомство тот представляет.

Звали брюнетистого Олегом Геннадьевичем. Фамилию новый знакомец не объявил.

Зато его спутник так прямо и брякнул:

— Подполковник Вилкс, Юозас Стефанович. Из ГРУ…

«Ни хрена себе хрена, — мысленно ухмыльнулся писатель, вспомнив любимую поговорку профессора Урнова, с которым подружился в голицынском Доме творчества. — Один с Лубянки, второй из Главного разведывательного управления Генштаба. Что, с о с е д и решили объединиться?»

— Дело серьезное, Станислав Семенович, — сказал Вечный Жид, увлекая всех ближе к окну и к низкому столику, придвинутому к огромным мягким диванам.

— Достаньте карту, Олег Геннадьевич, — попросил звездный пришелец, и товарищ с Лубянки мгновенно извлек из скромного к е й с а карту Подмосковья.

— С вашего разрешения, — почтительно обратился он к Фарсту Кибелу. — Юра доложит оперативную обстановку.

«Прибалтийский Волков — не родственник ли моего Януса?» — подумал сочинитель, откашлялся и принялся рассказывать страшные вещи.


…Довольно быстро Станислав Гагарин сообразил, что оба с о с е д а — так взаимно называют друг друга работники государственной безопасности и военной разведки — вовсе не осведомлены о внеземной ипостаси существа, которого называли Федором Константиновичем.

Они считали его полномочным представителем Совета безопасности, личным эмиссаром и доверенным лицом Президента. Убеждения их несколько разнились. Олег Геннадьевич, носивший звание полковника еще до августа прошлого года, держался демократического крыла, ничего практически не сделав для укрепления собственной карьеры, хотя и не вылетел в отставку, как многие его коллеги. «Воротников, к примеру», — усмехнулся сочинитель.

Разочаровавшись в  д е р ь м о к р а т а х, Олег просто служил России поелику возможно, а привлеченный к  д е л у Вечным Жидом, полагал, что исполняет служебный долг, хотя и нетрадиционно — работая через голову начальства.

Но ведь не сразу же он перескочил сюда, оказавшись в писательском г а д ю ш н и к е, пресловутом Писдоме?! Сколько раз Олег пробивался с жуткой информацией к шефу, рискуя быть отправленным в психушку!?

Да что там говорить… Хорошо хоть, что этот симпатичный, хотя и явно кавказского типа, товарищ из Совета безопасности вышел прямо на него. Видимо, кто-то из друзей-приятелей в конторе с т у к н у л Президенту, минуя традиционные каналы. И то хлеб…

И Юозас Вилкс, или Юра, как называл его с о с е д с к и й коллега, гэрэушный офицер, близкий по убеждениям полковнику Алкснису, с о ю з н и к  и  д е р ж а в н и к, рассказывал о сути заговора против России:

— Использовали идею гуманитарной помощи… В запломбированных вагонах, избегнув разными методами контроля на таможнях, в Подмосковье завезли по железным дорогам оборудование, способное вызвать сильнейшие подземные толчки в столице. Это пресловутое сейсмическое оружие, о котором было столько разговоров и даже агентурных намеков, но в которое никто по-настоящему не верил…

«Я видел, увы, сейсмическое оружие в действии, — подумал Станислав Гагарин и посмотрел на Вечного Жида. — Оно будет применено завтра?»

Он ткнул пальцем в кружок, нарисованный на карте.

— Второй — на севере, под городом Клин. Третий — в Луховицах, наиболее удаленный, но самый мощный. И наконец установка, расположенная в Подлипках.

Фарст Кибел незаметно кивнул.

— Сейсмический удар собираются нанести с помощью четырех установок-генераторов, которые вступят в дело одновременно в четырех точках, окружающих Москву. Один генератор находится в акуловском железнодорожном тупике. Это — Белорусская дорога. Вот здесь…

— Охрана? — отрывисто произнес Станислав Гагарин.

— Сопровождающие эту п о м о щ ь, — ответил полковник с Лубянки, — сплошь иностранцы. Они же техники и инженеры, готовые пустить адские машины в дело. Вооружены личным стрелковым оружием, есть и ручные лазерные генераторы, навроде тех, что в космических киношках. По некоторым данным — профессиональные головорезы с бластерами. Терминаторы, ё-моё!

— Мы рождены, чтоб сказку сделать былью? — улыбнулся сочинитель.

— Увы, — заметил прибалт. — Только пока фантастику реализовали они.

— Зато с нами Федор Константинович, — начал было на оптимистической ноте писатель, но осёкся под предостерегающим взглядом Агасфера.

«Эти люди не осведомлены о моих возможностях, — мысленно объяснил Вечный Жид ситуацию. — Да и не надо им пока к этому привыкать. Пусть полагают меня представителем Президента».

«Разумеется, — согласился Станислав Гагарин, — так им будет удобнее воспринимать действительность, пусть и фантастическую в основе своей».

— Удар назначен на завтрашнее утро, — продолжал Юозас. — Все четыре генератора заработают одновременно, направляющие сейсмического воздействия сложатся воедино, и Москва…

— Провалится в тартарары, — мрачно закончил Олег Геннадьевич.

— Вернее, утонет, — заметила молчавшая до того Вера. — Геологам давно известно: столица покоится на платформе, плавающей в настоящем море подземных вод.

Достаточно более или менее сильного подземного толчка, обрывающего связи платформы с береговым, так сказать, припаем, и земная твердь, на которой возвели наши предки Третий Рим, погрузится в пучину.

— Об этом знал, между прочим, Гитлер, когда планировал затопить Москву, — сказал Юозас Вилкс. — Знал, правда, не в научном аспекте, а в мистическом. Но это в принципе для нас все едино.

— Н-да, — промолвил Станислав Гагарин, — такая, значит, хренотень… А нейтринных монстров в охране дьявольских агрегатов нету?

Лубянец и гэрэушник недоуменно воззрились на него.

«Привычные вам л о м е х у з ы, Станислав Семенович, к этому пока не причастны, — протелепатировал писателю Агасфер. — Наши друзья о монстрах ничего не знают…»

Вслух он сказал:

— Наш уважаемый литератор имел в виду закордонный спецназ…

— Боевики в охране есть, — сообщил Юозас. — И накаченные прилично. Многие воевали в Африке и в джунглях Никарагуа, есть парни штатовских спецвойск. Морские пехотинцы тоже.

— Это ладно, — чуть беспечнее, нежели следовало бы, отмахнулся Станислав Гагарин. — Лишь бы их автомат Калашникова брал.

— К а л а ш н и к их берет за милую душу, — пояснил Вечный Жид. — Но… Ты бей штыком, а лучше бей рукой! Оно надежней, да оно и тише… Серьезная операция, Станислав Семенович, я вам скажу!

— Мы тоже видывали виды́…

Он чуть было не сказал «с товарищем Сталиным», но вовремя заткнулся.

— А много ли народу будет их б р а т ь? — преодолев некое смущение, скромнее, папа, надо быть, скромнее, говаривала ему маленькая дочка Лена, спросил Станислав Гагарин.

— А всего нас пятеро, и все перед вами! — усмехнулся Фарст Кибел. — Правда без тельняшек, но тоже ничего…

Станислав Гагарин хмыкнул.

— Тельняшку я дома надену, а вот к а л а ш н и к а на Власихе у меня нет.

— Оружие нас ждёт на специальном объекте, — сообщил Олег Геннадьевич. — Потом переберемся на явочную квартиру. Там все готово, чтоб высидеть начало операции, Если никаких дополнительных указаний не будет, можно отправляться прямо в арсенал.

— Хорошо, — кивнул Агасфер. — Но коль скоро мы в знаменитом Писдоме, я непрочь выпить здесь чашечку кофе. И съесть пирожок желание имею. Чтоб было о чем рассказать там… В Совете безопасности.

«На хрена тебе кофе, ежели ты Зодчий Мира, другими словами, чуть ли не Господь Бог. По крайней мере, его архангел, — не заботясь о том, что Вечный Жид читает мысли, непочтительно подумал Станислав Гагарин. — Ладно, поведу вас пить кофе. В конце концов, я в этом ломехузироранном Писдоме некоторым образом коллективный хозяин. Как в известном анекдоте. Вы член партии? Нет, я мозг партии. А я член… Союза писателей России».

И отважная четверка вместе с Зодчим Мира спустилась в нижний буфет ЦДЛ пить кофе. Станиславу же Гагарину полагалось пробавляться чаем — остерегался сочинитель поднимать давление.

VII

Желания встать с широкой постели и подойти к лежавшей в двух шагах на узком диванчике голой женщине — сам видел, как раздевалась, или позвать ее к себе, у него с т а н о к был куда как пошире, ни того, ни другого желания Станислав Гагарин не испытывал, хотя пикантность ситуации его неким образом волновала.

Сочинитель находил ее даже забавной. Д е л о, на которое они собирались пойти в предрассветный Час Быка, сулило вполне реальную возможность отправиться на тот свет в прямом, увы, а вовсе не в переносном смысле. Второй смысл мог иметь место в случае, если бы Агасфер прихватил их хотя бы на время — и только на время! — в Иной Мир, который был ему, как Зодчему, подвластен и из которого уже прибывал на Землю товарищ Сталин.

СООТЕЧЕСТВЕННИК! ЧИТАЙ О СЁМ ВИЗИТЕ В РОМАНЕ СТАНИСЛАВА ГАГАРИНА «ВТОРЖЕНИЕ»! ПОТРЯСАЮЩИЙ, КРУТОЙ РОМАН! ЕГО МОЖНО ЗАКАЗАТЬ ПО АДРЕСУ: 143 000, МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ, ОДИНЦОВО-10, А/Я 31, ТОВАРИЩЕСТВО СТАНИСЛАВА ГАГАРИНА.

Нет, приключение, до которого осталось несколько часов могло закончиться смертельным исходом для любого участника операции «Гум-помощь». Конечно, теплилась надежда, что Вечный Жид некоим образом прикроет их от автоматных пуль из к а л а ш н и к а или у з и — черт знает чем вооружена охрана вагонов, в которых смонтировано сейсмическое оружие, завезенное в Подмосковье под видом европейских и заокеанских подачек униженной внутренними врагами России.

Но монстров там нет, стрелок-молний из агасферовских глаз, как у Иосифа Виссарионовича, Станислав Гагарин у Фарста Кибела пока не видел, и вообще в Вечном Жиде он далеко ещё не разобрался…

«Жид — он и в Африке жид, хотя и вечный», — с нарочитой веселостью думал сочинитель, больше, разумеется, для п о н т а, ибо лучше чем кто-либо понимал, что Агасфер к  ж и д а м, пардон, евреям никакого отношения не имеет.

Сейчас Станислав Гагарин снова вспомнил о той, что лежала едва ли не рядом, прикрытая легким одеялом, и нейтрально вздохнул, подумав: есть, видимо, некий смысл в том, что поделив среду обитания двухкомнатной явочной квартиры пополам, Агасфер поместил секретных сотрудников вместе, а их с Верой вдвоем.

«Никакого смысла, — сказал себе Станислав Гагарин. — Те парни — давние знакомцы, опять же — с о с е д и. А мы с девахой только что…»

На вопрос писателя, где он решил пребывать до Часа Быка, Фарст Кибел, он же Федор Константинович, он же Агасфер или Вечный Жид загадочно усмехнулся и сказал, что он будет находиться в е з д е.

«Еще один вездесущий на мою голову, мать бы его так, — чертыхнулся сейчас писатель. — Может быть, он сейчас… того… наблюдает? Да нет, на сексуального маньяка Агасфер не похож. Да и менталитет у него неземной, наша порнуха Вечному Жиду неинтересна».

— О чем думаете, Станислав Семенович? — подала вдруг голос девушка с дивана, и сочинитель от неожиданности вздрогнул.

— Можно я буду называть вас просто Папа Стив? — тут же без паузы произнесла Вера, и Станислав Гагарин коротко рассмеялся.

— А чего же… Зовите. Это первое моё литпрозвище. Второе — Карлсон. Одинокий Моряк — третье…

— Любите варенье?

— Обожаю… Особенно из малины. И вишневое тоже.

— А еще что любите?

— Многое чего… Женщин, например, люблю.

— Гм, — хмыкнула Вера. — Женщины и варенье. Впрочем, в этом как раз и есть объединяющее нечто.

…После встречи в ЦДЛ с двумя напарниками из с о с е д н и х ведомств четверка будущих боевиков направилась в гагаринском м о с к в и ч е, неведомо как переметнувшемся с Власихи в столицу, в ближнее Подмосковье, где в явно охраняемом еловом лесу располагался специальный объект.

Судя по тому, что суетился здесь Юозас Стефанович Вилкс, объект — комплекс зданий с закрытым стрельбищем-ангаром, обнесенный крепким забором с контрольной сигнализацией поверху — принадлежал разведуправлению Генштаба или как-то соотносился с этой серьезной организацией.

Ни какой-либо обслуги или часовых Станислав Гагарин на объекте не заметил. Видимо, существовала здесь тенденция не попадаться посетителям на глаза.

Калитку им открыл старший прапорщик в камуфлированной одежде, поверх кожаной новенькой портупеи на его пятнистой куртке висела на тонком ремешке деревянная кобура со с т е ч к и н ы м, двадцатизарядным пистолетом-автоматом.

«Мне бы такой», — завистливо вздохнул про себя сочинитель и тут же услышал мысленно голос Фарста Кибела:

«Ради Бога! Для этого мы и прибыли сюда…»

Но поначалу Юозас нажал кнопку рядом с динамиком, выведенным у калитки, и динамик отозвался женским голосом:

— Тринадцать!

— Двадцать восемь — ноль пять, — сказал Вилкс и получил в ответ короткое слово:

— Ждите…

Они ждали минуты три. Писатель, переминаясь с ноги на ногу, незаметно огляделся и увидел шевеление в лапах двух здоровенных елей, стоявших по обе стороны от непроницаемых ворот объекта.

— Телевизионные камеры! — сообразил писатель. — Крутые, видать, хозяева здесь поселились…

Но кроме упомянутого уже трехзвездного прапорщика, оказавшегося за калиткой, увидеть кого-либо им было не суждено.

Рослый и моложавый прапор, которого Юозас называл Егорычем, с момента возникновения перед в е л и к о л е п н о й четверкой покивал каждому из прибывших гостей, и только Вилксу он пожал руку, сразу выделив его среди остальных спутников.

С ними он был вежлив, а ежели откровенно, то попросту не замечал никого и пояснения давал, обращаясь к подполковнику из ГРУ.

— Сначала подберем и г р у ш к и, — бесстрастно объявил прапор и, не впадая в подробные объяснения, повел боевую группу в правое здание-блок, внушительное двухэтажное строение, но без окон.

Это был склад стрелкового оружия. Чего только не было там! В залитых мертвенным, но ярким светом люминесцентных ламп комнатах, стояли открытые и закрытые ящики с автоматическими винтовками, пулеметами, современными фауст-патронами, короткоствольными автоматами без прикладов всех систем.

Разнообразные пистолеты и револьверы красовались за стеклами в специальных витринах, расположенных вдоль стен, вперемежку с различными гранатами, дымовыми шашками и напалмовыми бомбами.

Станислав Гагарин, как любой нормальный мужчина, любил оружие, умел пользоваться им, уважал человека с ружьем и понимал, как важно сто раз отмерить прежде чем в з я т ь с я за стреляющее устройство.

Разбежавшись глазами по небывалому изобилию средств уничтожения людей, ведь этот арсенал собирался вовсе не для охоты на зайцев, писатель усилием воли сдержал чувства и вопросительно глянул на Вечного Жида.

Но Агасфер взглядом показал на Юозаса, определяя в нем руководящую на данный момент личность.

— Сами будете подбирать для себя игрушки или доверимся Егорычу? — спросил Вилкс.

— И так, и эдак, — ответил Олег Геннадьевич с Лубянки.

Остальные промолчали.

Сочинитель выбрал для себя к а л а ш н и к калибром 5,45 и четыре запасных магазина к нему. Затем он подобрал с т е ч к и н а, к этому пистолету всегда, с той поры, когда он впервые стрелял из него в Ораниенбауме на военно-морских сборах, было у Станислава Гагарина уважительное отношение.

К а л а ш н и к и предпочли и лубянец с гэрэушником. Юозас взял еще револьвер системы н а г а н, а Геннадьевич — м а к а р о в а. А вот Вера выбрала израильский автомат у з и  и немецкий п а р а б е л л у м. Этот пистолет — оружие неплохое, но для женской руки несколько неподъемное.

Но хозяин — барин…

— А вы, Федор Константинович? — спросил Юозас у Вечного Жида.

Фарст Кибел усмехнулся.

— У меня оружие особого свойства, — пояснил он. — Не беспокойтесь… Покрепче вооружайтесь сами.

Они подобрали еще три гранатомета, по одному на каждого мужчину, прихватили два ящика зарядов, а Станислав Гагарин показал пальцем на деревянную упаковку с гранатами Ф-1, удобными такими штучками-дрючками, с глубоко нарезанными параллелями-меридианами, по которым рвутся эти «лимонки» на смертоносные осколки.

— Опасное оружие, — равнодушным тоном заметил прапор Егорыч. — Бросать их надо только из укрытия.

— Знаю, — просто ответил сочинитель.


…Ему захотелось подняться. Перед сном напузырились чаю, обсуждали и обсуждали грядущую операцию, Вера не успевала заварник опорожнять.

Агасфер пил больше всех, нахваливал индийскую заварку типа СТС. Ее он сам и приволок откуда-то, целых три пачки.

«Где он сейчас?» — подумал Станислав Гагарин, поднимаясь с широкого ложа, свешивая ноги и пытаясь нащупать ими тапочки, входившие в инвентарь конспиративной квартиры.

Его собственные тапки сиротели в писательской больнице на Каширке.

Электричества Станислав Гагарин не зажигал, и плохо ориентируясь в чужой квартире, задел в коридоре горку оружия, сложенного у стены стволами кверху, на подходе к туалету.

Автоматы с грохотом свалились на пол.

Едва прекратился шум, как в дверях возникли с о с е д и  с обнаженными пистолетами в руках.

Физиономии их вовсе не смотрелись заспанными, мужики были как огурчики, хотя и в трусах.

— Виноват, — смущенно улыбаясь, промолвил сочинитель. — В гальюн, значит, собрался, а тут железяки…

Оба с о с е д а синхронно вздохнули и вернулись к себе, не промолвив ни слова.

А Станислав Гагарин, о т м е т и в ш и с ь, возвратился на широкое ложе, и тут вскоре возник разговор о женщинах и варенье.

— Вам не спится от того, что с вами в одной комнате женщина или потому, что на рассвете начнется бой? — спросила Вера. — Придется убивать людей…

— Да, — сказал сочинитель, — придется убивать… Именно п р и д е т с я. Поверьте, удовольствия мне сие не доставит… Но я всегда помню, что уничтожаю не людей, а носителей Мирового Зла. Ведь я уже видел, как действует сейсмическое оружие, я уже, Вера, был в завтрашнем дне.

А вот на первый ваш вопрос я отвечу позднее.

— Согласна, — ответила Вера, и по голосу ее было слышно, как молодая женщина лукаво ухмыльнулась. — Что же касается зла… Да, если з л о выведено за скобки нравственности, оно подлежит неумолимому уничтожению. Но как быть со злом моральным? Если зло суть неотъемлемое качество определенного сорта душ человеческих? Как у Федотовой, например, которую вы зовете с о с у д о м  з л а, или у Павленко с Литинским, у Ларисы Панковой, которая не задумываясь, уничтожила набранную в типографии дюжину книг. Для полиграфиста сие вдвойне преступно…

— Я смотрю — вы прекрасно осведомлены о делах Товарищества, — проговорил Станислав Гагарин. — Н-да… Что же касается морального зла… Да, вы правы, тут существует логическая опасность. Признать естественным существование зла в душах этих монстров — значит, как-то оправдать их действие. А сие для общества, для нас с вами, Вера, непозволительно. Ни оправданию, ни прощению Ирина Васильевна Федотова, жена полковника Генерального штаба, отставники, похерившие честь и достоинство офицера, Павленко, Литинский и Голованов, примкнувшие к ним Красникова и Калинина, Панкова, наконец, другие заговорщики-путчисты, а ежели проще, то мелкие душой хапуги, никакому оправданию существа эти не подлежат.

— Видимо, такими они были от рождения, — задумчиво произнесла Вера. — Флорентиец Макиавелли считал необходимым считать всех людей злыми… Понимаете, Папа Стив, в с е х без исключения! Надо постоянно помнить, предполагать, что люди, и ваши н о в ы е сотрудники в том числе, всегда проявят з л о б н о с т ь собственной души, едва лишь им представится к тому удобный случай.

Далее Макиавелли говорит: «Ежели чья-нибудь з л о б н о с т ь некоторое время не обнаруживается, то происходит это вследствие каких-то неясных причин, пониманию которых мешает отсутствие опыта…»

— Однако, — подхватил Станислав Гагарин, — з л о б н о с т ь эту все равно обнаружит время, называемое отцом всякой истины!

— Справедливо, — согласилась молодая женщина, — ибо з л о б н о с т ь людской натуры имеет самые разнообразные проявления.

— Я читал книгу Николая Макиавелли «Государь», — вздохнул сочинитель, — и догадался откуда изрекаемая вами истина, Вера. Да, люди неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману. Все это так. Многих, если не всех, отпугивает опасность, но влечет нажива. Пока ты делаешь им добро, они обещают ничего для тебя не пожалеть, клянутся отдать за тебя имущество и жизнь. Но когда у тебя появится нужда в этих людях, они тотчас от тебя отвернутся…

— Вам, Папа Стив, необходимо навсегда избавиться от иллюзии, будто людей можно преобразовать, — наставительным тоном произнесла Вера. — Помните завет флорентийца: «Тот, кто желает исповедовать добро во всех случаях жизни, неминуемо погибнет, сталкиваясь с множеством людей, чуждых добру».

Вас это не убеждает? Тогда вспомните три заговора-путча, которые вы пережили в 1989–1991 годах, за два года предпринимательской деятельности…

— Кто вы? — спросил Станислав Гагарин. — Вам-то к чему эти разговоры о добре и зле…

— Пытаюсь понять этику земного человека… Вы сами, Станислав Семенович, типичный землянин, хотя и общаетесь с космическими пришельцами, по сути дела с Богами.

— Вы знаете, кто есть Федор Константинович?

— Разумеется… И про ваши подвиги, похождения с вождем знаю тоже. Роман «Вторжение» три раза взахлеб читала. Ведь я же призналась вам сразу, Папа Стив, вы мой любимейший писатель.

— Ладно уж, — смущенно, но растроганно отозвался Станислав Гагарин.

Слаб человек! Очень ему стало приятно после этих слов. Но зародилось сомнение: не слишком ли она хорошо меня знает? И как могла прочитать «Вторжение», если книга еще не вышла?

— А набор в Электростали? — спросила его, будто прочитав мысли, молодая женщина. — Оригинал и вёрстка Четвертого тома «Современного русского детектива», куда вошел этот роман? З а р у б л е н н ы е Федотовой вёрстки Пятого и Шестого томов серии «Фантастика, приключения и история», куда роман тоже входил двумя частями?

Прочитать ваш роман, Папа Стив, для меня проблемы не составило, поверьте.

— Что же, я рад такому читателю… И все-таки мне непонятна ваша роль, вы не из этих?..

— Монстров, хотите сказать? Видимо, они вам порядком надоели во время визита товарища Сталина на Землю…

Нет, я женщина земная, даже чересчур.

— А в чем смысл этого ч е р е с ч у р? — улыбнулся писатель.

— В том, что я могу стать той, о которой вы думаете сейчас, которую х о т и т е  в данную минуту.

— Интересно, — протянул сочинитель. — Под стать моей профессии. Тогда я придумаю что-нибудь под вас.

«Вера, — позвал он мысленно жену, — гляди, в какой я переплет попал… Могу не дожить до рассвета. А тут грозятся в твою ипостась себя обернуть. Попробуем, что ли?»

Ему показалось, что издалека пришло далёкое п о п р о б у й Веры, хотя может статься, что Станислав Гагарин х о т е л подобное услышать.

— У меня ложе шире, — нейтрально сообщил он, и тут же ощутил под одеялом обнаженное и знакомое как будто тело.

«Поскольку я не христианин, понятие греха не распространяется на мою личность, — подумал сочинитель. — Но если это Вера, тогда и вопросов нет. А если это удачная иллюзия, то…

— Не ломай голову над этим, Славик, — услышал он знакомый голос. — Ты ведь звал меня, и вот я рядом с тобой. Остальное от лукавого…

«Разве что так», — вздохнул Станислав Гагарин и решительно накрыл ладонью горячий и упругий сосок.

СТАНИСЛАВ ГАГАРИН В ИЕРУСАЛИМЕ, ИЛИ КАК СНЯТЬ ЧАСОВЫХ Звено третье

I

Неожиданно он вспомнил Галину Попову, когда кумулятивная граната, выпущенная из б а з у к и гэрэушником Вилксом, пробила бронированный борт спецвагона и оглушительно взорвалась там, где таилось дьявольское устройство.

«Небось, спит еще главред, третий с п е н ь едва наступил, — с некоей нежностью подумал председатель «Отечества» о Галине Васильевне, которая безоговорочно поддержала его во время путча Федотовой, а затем, в начале апреля, две недели назад, безропотно приняла дела от Лысовой, Людмила, решив сменить лошадей, сообщила Станиславу Гагарину об этом на середине переправы.

Совсем немного поработав с Галиной, председатель понял, что это и есть тот оптимальный шеф литературной службы, который ему нужен. Всегда ровная в общении, наделенная добрым литературным вкусом, лишенная напрочь той истеричности, которая, увы, отличала непредсказуемую Лысову, Галина действовала на эмоционального сочинителя умиротворяюще, да и обаятельности ей было не занимать.

Славного главреда определила Станиславу Гагарину в соратницы судьба! Да и то сказать, не все же время сталкиваться ему с  с о с у д а м и  з л а типа Федотовой, хотя повидал таких дамочек сочинитель немало.

Почему он вспомнил Галину в разгар смертельного боя — неясно. Может быть, от того, что именно эта молодая женщина первой прочтет эти строки, редактируя роман «Вечный Жид», не считая машинистки Ирины Лихановой, о которой Станислав Гагарин еще напишет теплые слова в этом повествовании. А может быть, от чего-то другого, видимо, связь уже возникла у него телепатическая с единомышленницей, как-никак, а работают вместе немало. В Смутное же Время, как на фронте, год за три идет.

— Бейте по второму вагону! — крикнул Юозас коллеге-лубянцу, перезаряжая гранатомет. — Там энергоблок! А вы отсекайте охрану… Надо класть всех подряд! Не разбирая…

Насчет охраны это уже писателя касалось и загадочной спутницы их. Они тут же врубились с т р е к о т а л к а м и.

Стрелять из к а л а ш н и к а Станислав Гагарин умел. Помнится, поверг в шоковое состояние погранцов курильского острова Кунашир, раздраконив на полигоне мишени бегущих якобы япошек, их огневые якобы точки, словом, весь якобы десант на истинно Русскую Землю.

А как лихо расписывался автоматными очередями, оставлял Станислав Гагарин автографы пулями на спокойной глади Карельских озер, когда посещал погранзаставы Выборгского отряда, собирая впечатления для романа «У женщин слезы соленые»?

Захваченные врасплох охранники, сопровождавшие г у м а н и т а р н у ю помощь, призванную по дьявольской задумке заокеанских д о б р о х о т о в варварски, безжалостно уничтожить столицу России, заметались подле вагонов, доставая спрятанное среди одежды автоматическое стрелковое оружие.

Видимо, на многих из них были бронежилеты, ибо несмотря на прицельный огонь, который вели писатель и Вера, поражений было немного.

Смекнув это, Станислав Гагарин прикинул ситуацию и скомандовал молодой женщине:

— Выцеливай в голову и по ногам!

Затем, приподнявшись, метнул одну за другой в разные места у вагонов четыре гранаты-лимонки.

Сочинитель вёл огонь скупыми, в два-три патрона, очередями, и не просто, как Бог на душу положит, а выпускал остренькие, что твои шильца, небольшого калибра пульки именно туда, где могли вонзиться они в живую, трепещущую плоть.

Опустел рожок, и писатель немедленно сменил его, переместив огонь левее, откуда приближались новые защитники сейсмического оружия.

Ответный огонь становился плотнее, нашим героям приходилось все чаще припадать к земле, менять боевую позицию, переползая по-пластунски.

Недостаточно прицельная пуля приблизилась к голове Станислава Гагарина и сорвала с нее любимый черный берет писателя.

— Фак ё матзер! — выругался сочинитель, полагая, что мечущиеся среди вагонов темные фигурки знают английский язык.

— Отходим! — возник в сознании голос Вечного Жида, который исчез до начала перестрелки, заверив четверку ратников в том, что появится вновь едва возникнет в нем потребность.

— Видите ли, друзья, по некоторым причинам этического характера я не имею права брать в руки оружие, — мягко, извинительным тоном объяснил собственную позицию Агасфер, обращаясь в основном к  с о с е д я м. Предполагалось, что Станислав Гагарин и Вера осведомлены об истинной сущности, космической стати Федора Константиновича.

— Но помощь моя будет безмерна, — заверил всех Фарст Кибел. — Например, я приберу следы того, что вы натворите с помощью боевого арсенала, который приобрели на спецобъекте. Зачищу место боя без вопросов.

«Я закину эти составы в иное пространство и время, — передал Агасфер Станиславу Гагарину мысленно. — Но для этого не должно быть на месте перестрелки ж и в ы х людей. Понимаете?»

Тон был резким, не допускающим возражений.

«А если мы в некоем варианте попросту отгоним охрану от вагонов?» — спросил писатель у Вечного Жида.

«Тоже годится, — отозвался Агасфер. — Или трупы, или очищенное от живых пространство, которое я выхвачу с вагонами из вашего измерения».

Сейчас Вечный Жид распорядился переместиться самим нападающим.

— Надо отойти, чтобы увлечь за собой охрану! — услышали они его команду. — Перемещайтесь к  р а ф и к у, на котором приехали сюда! Прикрываю ваш отход…

Теперь по команде Юозаса мужчины метнули по парочке л и м о н о к  в сторону вагонов.

Сообразили его спутники или нет, но Станислав Гагарин понял, что Фарст Кибел накрыл их энергетическим защитным колпаком: вскоре пули перестали летать над головами и пониже, с  н а м е к о м свистя и повизгивая, что никого отнюдь не вдохновляло.

Приступая к операции, Станислав Гагарин знал о возможностях Агасфера и его условного приказа в отношении ж и в ы х людей. Не желая лишних жертв, хотя те, кто прибыл в Россию с оружием массового уничтожения иной участи, кроме смерти, не заслужили, писатель надеялся свести боевые действия к снятию часовых, изоляции вагонов с сейсмическим оборудованием от охраны, с тем, чтобы Фарст Кибел забросил их в  н а д ц а т о е измерение.

Но в первом же акте, это было под Клином, обстоятельства сложились так, что было уже не до снятия часовых в т и х у ю.

Заговорили, увы, гранатометы…

— Быстрее, быстрее! — торопил ратников голос Агасфера. — Сюда движутся боевые группы спецмилиции… Надо успеть убрать все до того… И прекратите отвечать на огонь! Опасность рикошета…

Еще сто метров, двести — и вот на шоссе их спасительный р а ф и к.

Вечный Жид переместил силовое поле так, что оно накрыло и автомобиль, но это писатель не сразу сообразил, он помогал Вере войти в машину, где на водительском месте увидел Агасфера.

Следом ввалились разгоряченные боем с о с е д и. Агасфер рванул машину с места, и Станислав Гагарин понял, что сейчас пришелец перенесет их во времени и пространстве, ибо попасть в Луховицы, а затем еще в Подлипки и Акулово, им попросту в размерах Часа Быка не суметь.

«Догадываются ли Юозас Вилкс и Олег Геннадьевич, который э м б э ш н и к, что Федор Константинович вовсе не из Совета безопасности эксперт и не посланец российского Президента? Ведь успеть почти одновременно в четыре точки Подмосковья… Это, знаете ли, только Зодчему под силу!»

— Пока я заблокировал их память на этот счет, — доверительно сообщил ему Фарст Кибел. — А затем будет видно, как поступить.

— Мне представляется, что всего им знать не надо, — высказал Станислав Гагарин. — Нагрузка на психику… Пусть живут легче.

— Видимо, вы правы, — согласился Вечный Жид. — Так и порешим, товарищ писатель.

II

Часовой, едва ощутимо растворенный мглою, н е о п р е д е л е н н о маячил у противоположной вагонной двери.

Сейчас он повернется, прислушается, а затем сторожко двинется в тот вагонный конец, за которым прячется Станислав Гагарин.

Писатель спокойно ждал обреченного часового, перебирая в руках эластичный шнурок, с помощью которого он уже отправил на тот свет двух охранников.

Вообще, шнурок этот в уверенных и ловких руках был надежным оружием. Годился для подобных целей и узкий брючный ремешок, вроде того, каковым Станислав Гагарин н е й т р а л и з о в а л боевика в БТР, когда они с товарищем Сталиным должны были уйти от преследователей, захвативших их самолет на маршруте Москва-Тбилиси.

____________________

Внимание!!! Об этом подробно рассказывается в фантастическом романе «Вторжение»! Его только что выпустило вновь книгоиздательское Товарищество Станислава Гагарина. Заказать обалденный роман можно по адресу: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31. Высылается двухтомный шедевр современной литературы наложенным платежом.

____________________

С тех пор Станислав Гагарин никогда не расставался с надежным шнурком, готовый применить его при первой же необходимости.

Конечно, у писателя были всегда при себе и другие средства защиты и нападения, но безобидный с виду шнурок сочинитель ценил больше всего. Им, кстати говоря, и руки противнику можно связать. Но лучше и эффективнее всего — сзади на горло…

Раз! Резко стянул, не давая опомниться очередному к о з л у — и пожалуйте бриться… Уноси готовенького!

«И никакие тебе ни Джон Локк не помогут, ни пресловутая его с и л а  м н е н и я, прилагая которую рассудок допускает, что представления согласны между собою или противоречат друг другу, — любил порассуждать по поводу любимого им метода снятия часовых, да и в иных целях подобный способ годился… Затянул шнурок — и никакой тебе альтернативы! Финита ля комедия? Финита!»

Часовой повернулся и довольно долго стоял, прислушиваясь.

Слишком долго стоял.

Сочинитель не то чтобы з а м а н д р а ж и л, но зуд нетерпения поселился в его ладонях, на которых покоился безальтернативный шнурок.

Психологически не должен был часовой так долго выжидать, если, конечно, слух его не воспринял некие посторонние звуки.

«Спокойно, Папа Стив, спокойно, — сказал себе Станислав Гагарин. — Время еще есть… В двух случаях ты оказался молодцом, справишься и в третий…»

Часовой неуверенно шагнул в его сторону и вновь замер, как бы растворившись в запеленавшей человека ночной мгле, на мгновение писатель даже видеть его перестал. Но председатель Товарищества этому не удивился, знал, что в Час Быка подобные штучки-дрючки, оптические фокусы имеют место быть.

Наконец, часовой успокоился и с автоматом наизготовку медленно двинулся вдоль вагона.

Это был третий часовой в сегодняшней жизни Станислава Гагарина.

Два других, в Луховицах и в подмосковных Подлипках, были уничтожены им без проблем. Шнурок на горло, резкий рывок, сдавленный хрип… А затем — для контроля! — длинный узкий нож в сердце.

Словом, как учили…

Часовой приближался.


Плыть необходимо, жить нет необходимости.

Старина Плутарх в «Сравнительных жизнеописаниях» сообщает байку о Помпее, римском экспедиторе-снабженце. Когда Помпей получил от сената указание, совокупленное с чрезвычайными полномочиями — они и тогда были в моде! — для доставки хлеба в Вечный Город из Сицилии, Сардинии и Африки и готовился возвернуться в метрополию, разразился страшенный шторм.

Опытные мореходы-кормчие отговаривали Помпея от рискованной затеи пересекать в бурю Средиземное море. Но отважный римлянин первым поднялся на корабль, ударил кулаком по левой стороне груди, где под туникой таился партийный билет, и гордо воскликнул: «Плыть необходимо, жить нет необходимости!»

И тут же отдал приказ выйти в бушующее море.

Через двадцать веков Станислав Гагарин сделает слова Помпея эпиграфом к собственному роману «Возвращение в Итаку, или По дуге Большого Круга».


Расстояние между неизвестным существом, охранявшим оружие, которое утром разрушит многомиллионный город, столицу Отечества, и русским писателем, без колебаний взявшим на душу грех никем ю р и д и ч е с к и не санкционированного убийства, неумолимо сокращалось.

Сейчас охранник — интересно бы узнать про национальность его и гражданство, подумал писатель — дойдя до того края вагона, где прячется Станислав Гагарин, остановится, затем повернется, чтобы двинуться в обратный путь.

Тут он застынет на мгновение, чтобы прислушаться: не сулит ли каких неожиданностей загадочная русская ночь. Потом поднимет ногу, чтобы начать первый шаг.

В сей момент и действовать сочинителю с его смертоносным шнурком.

«Хо-хо, — мысленно вздохнул Станислав Гагарин, — видел бы меня сейчас Валерий Воротников, старинный, еще по Свердловску, к е н т, а ныне и главный компаньон. Глядишь — и взял бы меня в группу «Альфа». Впрочем, и «Альфу» у него отобрали после августа прошлого года, и  б э т т у, и  г а м м у. Не пришелся молодой и талантливый генерал по убеждениям и нраву д е р ь м о к р а т и ч е с к о м у двору».

Часовой подошел так близко, что писатель явственно ощутил смешанный запах американских сигарет и французской туалетной воды, исходивший от него.

«Чужой запах, — отметилось в сознании Станислава Гагарина, и писатель на мгновение ощутил себя начальником муравьиного патруля Икс-фермент-Тау, в которого превращал его уже Метафор — дьявольское устройство л о м е х у з о в. — Известно, что появление чужака в колонии крыс вызывает взрыв агрессивности, она долго не исчезает даже после того, как пришелец уничтожен. А пчёлы, термиты и мои соотечественники из рода Formica rufa, рыжие муравьи, по запаху отличают чужака и немедленно убивают любого вторгшегося к ним и н т е р в е н т а. Знают ли об этом д е р ь м о к р а т ы, безоветственно призывающие в Россию войска ООН и НАТО? Русские люди особенно чувствительны к появлению на их родной земле иноземного солдата».

Ему вдруг представился тот механизм убийства, который Станислав Гагарин должен был через мгновение запустить, и писатель явственно осознал, что движет им не стремление к убийству ради убийства, не з л о б н а я  а г р е с с и я — bosartige Agression Фромма, не шопенгауэрова з л о б а — Bosheit, а исключительно стремление спасти жизни сотен тысяч ни в чем не повинных жителей столицы и ее гостей, неустанно заполняющих Москву и днем и ночью.

И в тоже время Станислава Гагарина настораживала та готовность к убийству, которую неизменно проявлял его литературный герой и в романе «Вторжение», и в романе «Вечный Жид».

Технику убийства сочинитель живописал неоднократно и прежде, один его роман «Мясной Бор» чего стоит… Но там убивали другие, несовокупленные с личностью писателя индивиды. А в последних двух романах убивал Станислав Гагарин. И делал это, если уж быть до конца откровенным с самим собой, с удовольствием. Конечно, убийства эти были всегда вынужденными, как и в данном случае с часовым — вот он стоит рядом, сейчас повернется и — раз! — но писатель почувствовал: неспроста он так любовно описывает процесс насильственного лишения жизни, процесс, осуществляемый им самим.

«Видимо, события последних месяцев, связанных с разбоем Федотовой и ее головорезов, сняли с души моей этические барьеры, — подумал Станислав Гагарин. — И психологически я готов уничтожить тех, кто покусился на Идею, предпринял попытку разрушить ее…»

И еще он подумал о том, что не перестал быть коммунистом, а это значит не исчезла в нем готовность умереть за Идею, эта готовность всегда отличала коммунистов-романтиков от коммунистов-циников. Эти циники будто по мановению волшебной палочки, а вернее с помощью долларового факела из рук Белой Дамы, стоящей у входа в нью-йоркскую гавань, превратились в поборников буржуазной демократии, предателей собственного Отечества.

А коли Станислав Гагарин готов умереть за Идею, то равнозначно будет уничтожать тех, кто Идее угрожает.

«С этими же, — подумал он о часовом, — проще… У него оружие в руках, он — иноземный солдат. Внимание! Оп!»

Часовой повернулся, и в тот же момент Станислав Гагарин набросил ему на горло эластичный шнурок. Одновременно писатель подобрал слабину, не давая врагу ни сантиметра люфтовой форы, резко дернул шнурок, закручивая его так, чтобы не скользил он по шее противника.

Негромкий хрип возник в ночном воздухе. С обочины поднялись тени — это спешили спутники писателя.

Станислав Гагарин, не ослабляя захвата, перенял концы шнурка в левую руку, уперся локтем в спину запрокидывающегося навзничь часового, чтобы усилить давление на горло, а правой, выхватив из ножен узкий и длинный нож, ударил противника в сердце.

Но удар оказался неточным. Помешала некая бляха или пряжка на груди часового. Лезвие глухо звякнуло и скользнуло в сторону.

Часовой захрипел сильнее.

Станислав Гагарин поднял нож и снова ударил пониже шнурка, охватившего горло, стараясь в кромешной тьме на ощупь попасть в адамово яблоко, которое ничем у часового не было защищено.

Но, видимо, ужас вплотную придвинувшейся смерти придал иноземцу сил. Он увернулся от страшного удара, и нож вонзился в левую ключицу, причинив сильную боль, но вовсе не прикончив бедолагу.

Хватка на горле несколько ослабла, и часовой соскользнул вниз и влево, освобождаясь от надежного казалось бы капкана.

В предыдущих случаях Станислав Гагарин без проблем уничтожил часовых, а затем он с товарищами отсек охрану. Соратники дали возможность Агасферу выбросить вагоны с сейсмическим оружием в иное пространство и время, охрану же оставили невредимой для будущих р а з б о р о к с милицией и МБ.

В самом первом случае, под Клином, им пришлось порядком пострелять. Видимо, и сейчас к этому шло.

Поняв, что без шума не обойтись, Станислав Гагарин отшвырнул от себя недорезанного и недодушенного — увы! — им часового, выхватил из деревянной кобуры с т е ч к и н  и дважды выстрелил в морского пехотинца, воевавшего за имперские интересы Штатов на всех континентах, а нашедшего смерть в апрельской России 1992 года.

— Уходим на запасную позицию! — крикнул он товарищам. — По-тихому не вышло… Работаем вариант два!

К началу этой, уже последней операции, Станислав Гагарин как-то незаметно для себя и окружающих стал неформальным лидером, ненавязчиво, но достаточно жёстко руководил остальными людьми.

Агасфер, представлявший высшие силы, в н и к а л лишь в те моменты, когда сие соответствовало его чину.

В стоявших на запасных путях вагонах уже открывались двери, но никто пока по товарищам не стрелял.

Когда возник ответный огонь, Станислав Гагарин с Верой и оба друга-соседа заняли уже достаточно безопасное место.

Ударили сразу из трех гранатометов, выпустили дюжину гранат, дополнили ночной с ю р п р и з напалмовыми бомбами и завершили огневой удар очередями из четырех автоматов.

— Хватит, хватит! — услышали они голос Агасфера. — Объект вы подготовили в лучшем виде… Никого в живых не осталось! За чем они пришли, то и получили… Приготовьтесь к изъятию! Сначала их, потом вас…

Еще мгновение назад ярко пылали вагоны со смертельным оборудованием, засланным в Россию с вероломными целями под видом г у м а н и т а р н о й  п о м о щ и. Округа была освещена бушевавшим пламенем, в котором взрывались гранаты из арсенала охраны и трещали в огне автоматные патроны.

И вдруг… Тьма сомкнулась над полем боя. Всё стихло.

— А что же мы? — спросила Вера, приподнимаясь на локте за естественным бруствером, который предохранял их от пуль теперь навсегда исчезнувшей в ином измерении охраны.

Станислав Гагарин почувствовал, что неожиданно затвердела земля, на которой лежал он, обстреливая страшные вагоны и тех, кто обслуживал и охранял их. Он подтянул левую ногу, чтобы упереться на колено и приподняться, увидел, что вокруг достаточно светло, встал на оба колена и обнаружил, что он и его спутники лежат на брусчатке Красной Площади.

Послышался тихий смех Вечного Жида.

— Поднимайтесь, поднимайтесь, друзья, — сказал Агасфер, стоя от спутников в пяти шагах. — Не то милиция вас не поймет… По Красной Площади либо идут, либо на ней стоят. А вы улеглись… Поднимайтесь!

Еще разгоряченные боем, увешанные оружием, люди поднялись на ноги.

— Мне показалось, что вам будет приятно оказаться именно здесь, в  с в я т о м для русского сердца месте, — продолжал серьезным тоном Вечный Жид. — Да и попрощаться здесь символично, в традиционном духе… Машины ждут. Они развезут вас по домам. А пока… Спасибо за службу, товарищи!

«Для с о с е д е й он по-прежнему в роли Федора Константиновича — представителя Президента, — подумал сочинитель. — А как отвечу Зодчему Мира я, посвященный в истинный расклад?»

— Служу Отечеству! — просто сказал Станислав Гагарин.

III

Однажды еще в молодые годы он прочитал в «Письмах» Сенеки латинскую фразу и остался верен ей на всю жизнь.

Природа дает достаточно, чтобы удовлетворить естественные потребности.

Что может быть разумнее сего изречения?! Позднее Станислав Гагарин и воззрения киников сюда подверстал, и Бритву Оккама, и самостоятельно шутливый коммерческий закон сформулировал: «Если можешь заплатить меньше, не плати больше».

Сочинителю в с е г д а хотелось жить на лоне природы, трудиться на земле и довольствоваться плодами рук собственных… Может быть, и процесс писания романов был ему так по душе именно тем, что в основе имел вождение зажатым в пальцах правой руки пером по листу бумаги. Как знать…

Разумная экономия всегда и во всем, хозяйское отношение к любому делу отличали Станислава Гагарина, даже если добро не принадлежит тебе лично, а считается государственным, то бишь, общенародным, иначе говоря, н и ч ь и м.

А известную притчу Льва Толстого «Много ли человеку земли надо», прочитанную нашим героем в детстве, Станислав Гагарин помнил всю жизнь.

В третьей книге «Опытов» Мишеля Монтеня сочинитель, вздыхая от некоей зависти к тем, кто был напрочь лишен чувства собственности, прочитал:

«Сократ, видя как проносят по городу бесчисленные сокровища, драгоценности и богатую домашнюю утварь, воскликнул: Сколько вещей, которых я отнюдь не желаю!

Ежедневный паёк Метродора весил двенадцать унций, Эпикура еще того меньше. Метрокл зимой ночевал вместе с овцами, а летом — во дворах храмов…»


Разумно и расчетливо относясь к материальным ценностям, не прибранному в дело добру, справедливо понимая, что из любого г о в н а можно изготовить конфетку, Станислав Гагарин высоко ценил человеческую жизнь, неустанно повторяя: человеческая личность суть Вселенная.

А вот на тебе! Сколько вселенных разрушил он в сегодняшний отчаянный Час Быка, действуя к а л а ш н и к о м  и ножом, с т е ч к и н ы м  и безобидным по внешнему рассмотрению шнурочком, да и гранатометом не брезговал, покидал г у м а н и т а р и с т а м ответные роковые гостинцы.

Бессмысленно сравнивать любые ценности с человеческой жизнью, Станислав Гагарин и не пытался это сделать, а вот мысль-расчет «А скольких же я сегодня уделал?» неотвязно крутилась в сознании, когда в составе боевой группы покидал он Красную Площадь.

— Оружие оставьте здесь, — сказал им Агасфер. — Вот-вот начнут проводить баллистические экспертизы. Часть трупов осталась на поле боя, м е н т ы  и  э м б э ш н и к и с прокуратурой сейчас примутся за расследование этих, по их мнению, мафиозных р а з б о р о к. Оружие я сейчас приберу.

— Разве вы не доложите Президенту? — с некоторой растерянностью в голосе спросил л у б я н е ц.

— Хотите получить новый российский орденок? — с изрядной долей сарказма спросил Станислав Гагарин. — Придется вам, Геннадьевич, перебиться.

— Ладно, — усталым голосом произнес Вечный Жид, — передаю всю информацию по этому д е л у. Сейчас вы узнаете правду обо мне.

Они подходили уже к Никольской, бывшей улице 25 октября, где напротив ГУМа л о м е х у з ы на месте русского храма кощунственно и нагло соорудили общественную сральню.

Ни молния не сверкнула, ни гром не ударил, серой тоже не пахнуло, а Станислав Гагарин почувствовал, как знание об Агасфере и Зодчих Мира вошло и намертво укоренилось в Юозасе и полковнике с Лубянки.

— Ё-моё, — скромно и корректно определил собственное отношение к полученной информации Олег Геннадьевич.

Подполковник ГРУ Генштаба Вилкс индифферентно промолчал. То ли потрясен был тем, что служил в эту ночь не представителю Совета безопасности, а звездному пришельцу, то ли не успел обозначить для себя режим, в котором ему подлежало действовать.

— Где наш транспорт? — спросил писатель, дабы разрядить обстановку и отвлечь некоим образом с о с е д е й от непривычных размышлений. В конце концов, хотя парни они к р у т ы е, не каждый день даже им приходится узнавать о реальном существовании Вечного Жида, богоподобного Зодчего Мира.

— Между Новой и Старой площадями, — ответил Агасфер. — Два автомобиля… Они и отвезут вас по домам вполне земным способом.

— Мне бы в больницу надо, — вяло засопротивлялся Станислав Гагарин, хотя ему вдруг неудержимо захотелось очутиться рядом с женою на Власихе. — Впрочем, можно и по домам…

«Нет чтобы перебросить меня туда во мгновение ока», — мысленно проворчал сочинитель, адресуясь к Федору Константиновичу или Фарсту Кибелу, надеясь втайне, что Вечный Жид именно так и поступит.

Но Агасфер будто не слышал телепатического посыла, а может быть и отключил на время устройство, позволяющее ему с л ы ш а т ь мысли Станислава Гагарина.

А последнего охватила вдруг пронзительная тоска одиночества. Писатель ощутил себя заброшенным в безбрежный космос, просторы которого, конечность и бесконечность, взрывали обыкновенное человеческое сознание.

Он явственно видел себя приближающимся к углу г у м о в с к о г о здания, за которым начиналась Никольская улица, видел устало бредущих — четыре боя в разных точках Подмосковья не шутка! — соратников, понимал, что ранним утром находится в Москве, что скоро попадет в собственную уютную квартиру на Власихе, где ждут его знакомые книги за стеклами полок, тихий домашний кабинет с удобным письменным столом, за которым он только воскресным утром 15 ноября 1992 года сумеет описать эту сцену, там ждет Вера, вернее, не ждет — думает муж снимает давление на Каширке, там редко одолевают писателя приступы одиночества, а такого, к о с м и ч е с к о г о, ему не доводилось испытывать никогда.

Он понимал это и, странным образом раздвоившись, находился между Трехзвездным Поясом Ориона и Звездой Барнарда в Змееносце. А может быть, вселенская тоска вынесла Станислава Гагарина в созвездие Волопаса или в Туманность Андромеды?

«Что э т о?» — робко спросил он, адресуясь к Агасферу, и Вечный Жид тотчас же отозвался, будто ждал вопроса, находился рядом наготове.

— Отношение с о с л а н н о с т и, — ответил Вечный Жид. — Чтобы вы не говорили о вашем материализме, а на генетическом уровне в душе каждого землянина сохранилась вера в Бога, отсюда и отношение с о с л а н н о с т и. Земляне полагают: они с о с л а н ы в мир планеты по имени Земля. В глубинах сознания у вас теплится уверенность, будто настоящее Отечество лежит где-то вне Земли. И самое важное ждет вас только в неких запределах: в раю, в космосе, на Олимпе или в Валгалле.

Но существует, увы, только материальный мир в его бесчисленных вариациях…

— А Бог? — спросил Станислав Гагарин.

— Бога нет, не было и не будет, — строго ответил Вечный Жид.

— А как же религии, у которых сотни миллионов приверженцев?

— Религии? — переспросил Агасфер. — Интересный вопрос… У вас будет возможность л и ч н о задать его тем, кто эти религии основал. Будда и Магомет, Лютер и Конфуций, Христос и Заратустра. Товарища Сталина спросите, наконец. Он ведь тоже основал религию.

— Еще какую! — воскликнул Станислав Гагарин.

Тоска одиночества, терзавшая его, отступила. Так теперь было всегда, если писатель вспоминал о друге-вожде.

— Запомните: любая религия всего лишь система взаимоотношений человека с Богом, — наставительно передал Агасфер писателю. — Позднее у вас будет время и возможность развить это положение. Сейчас ваших товарищей убьют, и одиночество вновь войдет в вашу душу…

— Как? — вслух произнес Станислав Гагарин и резко остановился. — Как убьют?

Спохватившись, последние два слова он произнес мысленно.

— Что-нибудь случилось, Папа Стив? — встревоженно спросила Вера, и писатель подумал, что его беспокойство передалось молодой женщине.

— Нет, нет, — пробормотал он. — Все в порядке.

«И Юозаса, и Геннадьевича с Лубянки, и Веру? — спросил он у Агасфера. — Но кто и за что?»

«Есть кому и есть за что, — отозвался Вечный Жид. — Уже предопределено, Станислав Семенович. Ничего не поделаешь — детерминизм. Провидение, если хотите, Рок, fatum».

— И вы ничего не захотите сделать?! — воскликнул Станислав Гагарин. — Вы, всемогущий Зодчий Мира, который перебросил во времени целую планету!?

«Нет, — передал Агасфер. — Они сейчас умрут. И исключений здесь не будет…»

Они миновали подъезды ГУМа, с правой руки открылся проезд Сапунова. Вечный Жид двигался чуть впереди группы, уверенно держался в роли ведущего, затем оба с о с е д а, а немного позади шли Станислав Гагарин с Верой.

«Детерминизм, говоришь!? — чертыхнулся писатель. — Л о ж и л  я на твой детерминизм!»

— Сюда, парни! — неожиданно для всех и в первую очередь для себя заорал Станислав Гагарин. — Рванули по проезду Сапунова! Так мы скорее выйдем на Старую площадь…

Веру он подхватил под руку, а  с о с е д и дружно повернули в проезд вслед за писателем.

Боковым зрением Станислав Гагарин видел, как Вечный Жид послушно двинулся за всеми.

«Ну и как? — задорно спросил писатель. — Клёво я  п о и м е л ваш детерминизм, партайгеноссе Агасфер? Получили информацию о том, что на Никольской или еще где по этому маршруту нас ждет засада и на тебе — закон причинных связей неумолим… Рок, Судьба! А мы по другой дороге! По левой пойдешь — жизнь потеряешь, а тут только коня лишишься… И хрен с ним, с мерином!»

Вечный Жид, конечно же, прочитал, у с л ы ш а л мысли писателя, только не единого звука в ответ к Станиславу Гагарину не пришло.

— Вперед, друзья, и выше! — проговорил писатель, увлекая спутников в проезд Сапунова. — Выйдем на Куйбышева, потом свернем налево — и вот она, Старая площадь…

Они приближались к издательству «Советская Россия», где рядом, но при входе со двора, размещался Московский областной арбитражный суд, печально знакомый Станиславу Гагарину по делу 13–101, связанному с иском его Товарищества к главе Одинцовской администрации Александру Георгиевичу Гладышеву — пусть останется сей фигурант по кляузному делу в памяти потомков! — и бандформированию недавних еще наемных работников Российского творческого объединения «Отечество».

Именно из этой подворотни выступили неожиданно двое с револьверами в руках.

Но едва щелкнул первый выстрел, как молодая женщина по имени Вера резко оттолкнула Станислава Гагарина и встала на пути той пули, которая назначалась писателю.


Но тут позвонила Ирина Лиханова, принесла перепечатанными предыдущие страницы. Станислав Гагарин лихорадочно дописал фразу о той пуле, которую определили для него неизвестные пока убийцы, судорожно вздохнул, отнес листки в прихожую, вручил Ирине, удостоился от нее, улыбающейся, не совсем понятных слов: «Ну и хулиган вы, Станислав Семенович!», вернулся к письменному столу, чтобы впрячься в архирабскую, но такую с л а д к у ю работу.

Больше всего нравилось Станиславу Гагарину впервые перечитывать сочиненный им текст после того, как изладила его машинистка.

Писатель никогда не перечитывал того, что родилось под его пером. Более того, после чтения и правок, разумеется, нового текста Станислав Гагарин с еще большим воодушевлением писал роман.

Принесенные Ириной страницы сочинитель читал в последние воскресные часы 15 ноября 1992 года.

Написанное до того, прежде, ему почти понравилось, хотя и смущало писателя то обстоятельство, что застрял он на событиях еще апреля нынешнего года и никак не свяжет прошедшие более чем полгода с сегодняшним днем.


…Каждый из нападающих успел выстрелить трижды. Стреляли профессионалы: только одна пуля ушла в  м о л о к о.

Первая, которую метили в Станислава Гагарина, ударила ринувшуюся на нее Веру в левую часть груди и пробила молодой женщине сердце.

Две других из этого револьвера принял на себя Олег Геннадьевич, полковник с Лубянки, фамилию которого писатель так и не успел узнать.

Четвертая была неприцельной, а вот две последних пришлись в голову Юозаса, и рослый прибалт с размаху грохнулся об асфальт проезда Сапунова, приложившись о него уже мертвым.

Выскочившие из подворотни налетчики собирались стрелять в упавшего от толчка Веры писателя, но Агасфер уже отбросил убийцу силовым полем в подворотню, так же накрыв им живого пока Станислава Гагарина.

А тот уже вскочил на ноги, затем склонился над бездыханным телом молодой женщины, пытаясь сообразить, чем может он ей помочь.

«Детерминизм, мать его так! — матерился писатель. — Хотел, как лучше… Спасти всех задумал!»

— Не терзайтесь, — спокойно проговорил Агасфер, тон его был бесстрастным и до отвращения ровным, вроде как у Николая Юсова, называвшего себя в шутку генсеком партии п о х у и с т о в. — Так все было и задумано. И ваш порыв с неожиданным поворотом направо тоже… Как говорили древние: согласно инструкции, записанной в Книге Судеб.

— Клал я с прибором на вашу Книгу! — взорвался Станислав Гагарин. — Что с мужиками? Можно ли спасти Веру?

— Товарищи ваши уже в раю, а Вера… Пуля пробила ей сердце, но мозг еще жив. Пока… У нас еще сорок секунд. Или чуть больше минуты.

— Так что же вы медлите!? — заорал сочинитель. — Сделайте что-нибудь… Ведь она приняла на себя мою пулю! Пусть уж лучше бы меня, старого и драного козла, застрелили! Действуйте, Агасфер, мать вашу ети!

— Хорошо, — просто сказал Вечный Жид, кивнув в знак согласия, не уточняя при этом в каком смысле упомянул Станислав Гагарин его мамашу, если таковая у Зодчего Мира вообще имелась.

И молодая женщина исчезла.

Станислав Гагарин остолбенело смотрел на асфальт, который только что был окроплен ее кровью, а теперь оказался девственно чист, и не лежала на нем еще мгновение назад его боевая подруга.

Фарст Кибел тронул сочинителя за плечо.

— Пора уходить… Товарищей придется оставить. Им ничем уже не помочь. Так было надо.

— Кому надо? — горько спросил Станислав Гагарин.

Ему больно и тяжело было смотреть на такие неподвижные, с п о к о й н ы е, мёртвые — увы — тела товарищей.

Агасфер не ответил.

Он подхватил писателя под руку и едва ли не силой увлек в сторону улицы, которая шла параллельно Никольской.

— Сейчас сюда прибудут оперативники МУРа и МБ, — на ходу разъяснил Вечный Жид. — Мы им вряд ли сможем помочь… А вот убийц они найдут с оружием в руках, я их немного нейтрализовал, сопротивляться не будут. Возмездие убийцам воздастся.

«Эти люди погибли, спасая миллионы соотечественников… Какие люди! — горестно размышлял Станислав Гагарин. — Они ведь и за меня тоже отдали жизнь… Сто́ю ли я того, чтобы за меня умирали другие?»

IV

Писатель возвращался из города Электросталь.

Прошли недели и месяцы с того рокового апрельского утра, когда по возвращении с боевой операции Станислав Гагарин потерял товарищей, с которыми прожил вместе менее суток, но какие это были сутки!.. Они предотвратили сейсмическую катастрофу, в п р а в и л и сустав времени, и время вновь потекло в привычном русле, принося барахтающимся в изменчивом временем потоке маленькие человеческие радости и огорчения.

Последних было куда больше. Смутное Время — оно и в Африке никому не ф а р т и т, хреново жилось Святой Руси на исходе лета одна тысяча девятьсот второго от Рождества Христова. Кое-кто, разумеется, х а п а л  и слева и справа, но Станислав Гагарин ощущал, что даже пирующим во время чумы кусок лез в горло со скрипом, ибо несмотря на браваду, с которой влезали в  я щ и к  и вещали оттуда голые короли биржи, омерзевшие народу политиканы, авантюристы от лжебизнеса и протчие отечественные н у в о р и ш и, все испытывали жуткий страх перед Грядущим и пытались задавить сей страх новыми и новыми миллионами наворованных долларов и рублей, моднейшими иномарками, на которые пересели даже российские чиновники, презрев родные автомобили. Демократическим жлобам стали поперек горла купленные за смехотворную цену государственные дачи, секретные банковские счета в зарубежных банках не утешали и подготовленные — на всякий случай! — и под завязку заправленные дефицитным керосином б о и н г и, готовые при малейшем х и п и ш е  в стране вылететь спасаться к  з а б у г о р н ы м покровителям.

Седьмого июля 1992 года Московский областной арбитражный суд постановил отдать имущество бывшего гагаринского объединения, захваченного Федотовой и ее сообщниками, которых подобрал, обогрел и накормил наш писатель-идеалист, Российскому товариществу «Отечество», которое Станислав Гагарин зарегистрировал в Октябрьском райисполкоме Москвы еще девятого октября прошлого года.

Подобное решение принималось еще в марте, но с помощью одинцовского м е н т а, некоего Емельянова, не пустившего судебного исполнителя в помещения, захваченные павленками и головановыми, Федотовой удалось в подозрительно короткий срок добиться в Российском арбитраже отсрочки исполнения.

И судебная б о д я г а потянулась по второму кругу… Дело усугублялось тем, что Станислав Гагарин числился в Одинцове как бы п е р с о н о й  н о н  г р а т а. Никто и ничего ему в глаза не говорил, вроде отдавали должное: как-никак, а местный сочинитель, диковина… Но вот влез за неким хреном в предвыборную борьбу, пошел против желания горкома и горсовета протащить в народные депутаты куровода Гришина.

Горком и горсовет давно канули в лету, а  м н е н и е сохранилось — ведь на различных постах в так называемой администрации оставались всё те же, что и прежде, функционеры-бюрократы.

И противодействие их законному, не говоря уже об этической стороне дела, справедливому разрешению кляузного разбора, сказывалось постоянно.

Не раз, и не два п о д ъ е з ж а л заместитель председателя Дураидин к сочинителю:

— Плюньте вы на собственную гордость, Станислав Семенович! Давайте сходим вместе к главе администрации, покланяемся ему, разъясним что к чему, авось, Гладышев и нашу руку станет держать…

Но Станислав Гагарин хорошо помнил, как новоиспеченный городничий Одинцова, еще недавний секретарь парткома совхоза «Заречье», почтенный ныне господин Александр Георгиевич бегал по совхозным цехам и с пеной у рта требовал от сельчан голосовать против писателя, осмелившегося пойти наперекор л и н и и.

Первого августа областная газета «Подмосковные известия» опубликовала статью Дмитрия Королева «ГКЧП районного масштаба». В редакционных прологе и эпилоге газета подчеркивала:

«Тревожные сигналы о том, что в Одинцовском районе власти разных уровней проводят, мягко говоря, жесткий курс, поступали в редакцию и раньше. То власть не нашла общего языка с судьями, и те забастовали, то было приказано ОМОНу обеспечить строительство линии электропередач в ущерб жителям Баковки… Теперь узнаем, что в одном из сельских Советов района грубо попирают законы о землепользовании. К этому случаю мы еще вернемся в наших ближайших публикациях.

Но сейчас речь о другом… Оказывается, в Одинцовском районе трудно жить и предпринимателям. По существу, ничем не защищены они от любых посягательств на их права и кошелек. А решения судебных органов, вставших на защиту предпринимателей, власти района не торопятся исполнять. Но по порядку…»

А далее шла статья, которую Дима Королев, слегка подправляя и меняя название — «Украли… «Отечество», «История одного путча», «Правда об «Отечестве» — опубликовал в ряде других газет, что, впрочем, для федотовцев явилось как бы припаркой для бесчувственного трупа.

Подмосковный вариант заканчивался стараниями Вячеслава Сухнева, главного редактора и  к р у т о г о писателя, такой информацией:

Материал стоял уже в номере, когда редакции сообщили, что подобную акцию Федотова пыталась уже осуществить, будучи администратором одинцовского Дворца спорта «Искра».

____________________

Ирина Васильевна подбивала коллектив отстранить от власти руководство Дворца, «прихватизировать» грандиозное сооружение, построенное на наши с вами средства, а затем выколачивать из спортсменов деньги и делить их между собой. То есть, в районе знают, что представляет собой Федотова. И посылают милицию для охраны… навешанных ею печатей на чужом имуществе!

В статье о вероломном предательстве собственных сотрудников Станислава Гагарина, неблагодарных наёмных работников Дмитрий Королёв писал:

«Печальная история эта началась по теперешним представлениям нетипично: не было широковещательных «Обращений к народу», наспех собранной пресс-конференции, чарующих звуков «Лебединого озера». Впрочем…

Впрочем, собственный ГКЧП в Российском творческом объединении «Отечество», где и произошел переворот, создан все же был. И действовал куда более решительно.

Предыстория описываемых событий такова.

Весной 1989 года известный русский писатель Станислав Гагарин создал при Воениздате Военно-патриотическое литературное объединение «Отечество». Затем буквально на пустом месте организовал Российское творческое объединение при Литфонде России…»

Историю ограбления сочинителя Воениздатом журналист опустил. А ведь там, в Воениздате, случилось нечто подобное, только тогда Станислав Гагарин не стал бороться с генералом Пендюром и  л о м е х у з о й Рыбиным. Писатель попросту ушел и начал все сызнова. Потом, правда, коснулся несколько истории ограбления молодой и нестандартной издательской организации в романе «Вторжение».


«Печатались интересные книги, — писал Королев, — снимались кинофильмы.

У Станислава Гагарина и его соратников, ратующих за патриотическое воспитание молодежи, были и другие творческие планы. Но их осуществление, увы, пришлось надолго отложить…

В ночь с 27 на 28 октября 1991 года, воспользовавшись отсутствием на работе председателя и его заместителя — Станислав Гагарин был тяжело болен, а Геннадий Дурандин находился в отпуске, группа заговорщиков-авантюристов в составе коммерческого директора Федотовой, отставных подполковников Литинского, Павленко и Голованова, работавших снабженцами коммерческого отдела, двух экспедиторов этого же отдела, секретарши Савельевой и технолога Панковой, кассира Красниковой и бухгалтера Калининой совершили в «Отечестве»…переворот с целью захвата власти, а главное имущества».

— Вроде бы ни одного по происхождению л о м е х у з ы! — мысленно воскликнул сочинитель, считывая с машинки эти страницы во вторник, 24 ноября 1992 года. — А с какой злобностью действовали они… Неужели алчность, страсть к наживе могут так преобразить человека? Или у всех у них замещены личности и это уже иные существа, нежели прежде?

«Силой были отобраны чековая книжка и печать, ключи у водителя председательской машины. Станислава Гагарина, приехавшего в РТО несмотря на болезнь — не допустили в его собственный (!) кабинет. Созвав незаконное собрание, на котором не было ни одного члена творческого совета и действительных членов РТО «Отечество», шайка-лейка из ГКЧП местного масштаба в нарушение действующих Устава и Положения о членстве в РТО провели выборы нового «творческого» совета.

Кстати, как выяснилось позднее, Станислав Гагарин при тайном голосовании получил подавляющее большинство: из двадцати голосовавших только один голос «против».

Только не захотели работать с бунтовщиками все без исключения творческие люди. Честные профессионалы, патриотически настроенные люди хорошо понимали: «воцарение» Федотовой и ее алчных подручных — ничего несмыслящих в издательском деле — приведут к гибели «Отечества» как творческой организации. К этому, увы, все и шло… Так оно и получилось.

Официальным письмом в типографию города Электросталь, где уже готовились набранные еще при Станиславе Гагарине книги, Федотова заявила: «…заниматься издательской деятельностью мы… больше не будем» (?!) И потребовала уничтожить фотонаборы девяти книг, в том числе сборников «Ратные приключения», «Ратники России», «Необычайные приключения», Четвертого и Пятого томов подписного «Современного русского детектива». Аналогичное письмо, направленное в типографию «Красный пролетарий», з а р е з а л о еще немало книг, ожидаемых читателями…»

Больше всего удручало Станислава Гагарина именно сие обстоятельство. Когда уже в июле 1992 года он попал с судебным исполнителем в литературный отдел, то интересовали писателя только рукописи…

«Федотова и ее подручные «скумекали», — говорилось в статье, — что им в ы г о д н е е сплавить наворованное ими у прежнего хозяина добро, накопленное Станиславом Гагариным имущество, на сторону. Они сразу же приступили к разбазариванию и прикарманиванию находящегося в их руках имущества. За бесценок были проданы автобусы «Икарус» и рафик, срубы двухэтажных коттеджей, предназначенных для нуждающихся в жилье сотрудников, кинооборудование и кинокопии, многие полиграфические материалы. При странных обстоятельствах у г н а л и новенькую, купленную Гагариным «Волгу». Вторую «Волгу» разбили вдребезги. Товары, полученные для бартерных операций при обмене на бумагу и картон, распределялись среди сообщников Федотовой по ценам 1990–91 годов…

Потом было много судебных дрязг. Океан потерянного времени. Миллиарды уничтоженных нервных клеток.

Решением арбитражного суда Московской области «гэкачеписты» были как будто бы посрамлены — их обязали в кратчайший срок вернуть «Отечеству» имущество. Но… Когда Станислав Семенович вместе с судебными исполнителями явился в штаб-квартиру РТО, то обнаружил на дверях… здоровенные печати. Их только что навесили два милиционера, посланные ответственным работником местного УВД Емельяновым. Почему так поступил Юрий Семенович? Почему с р а б о т а л на руку Федотовой?»

Здесь необходимо добавить, что тот же Емельянов сфабриковал уголовное дело против членов творческого совета РТО, вменив им р а с с т р е л ь н у ю 93-ю «прим» статью. Дело было на удивление блефовым, но Федотова тут же воспользовалась самим фактом, разослала десятки порочащих писателя писем во все концы.

«Через пару дней, — продолжал журналист, — двери распечатали. Но для Гагарина и его коллег они по-прежнему оставались закрытыми: Федотовой хватило времени на то, чтобы в ы б и т ь в Высшем арбитражном суде России приостановление исполнения по этому делу. Полученную отсрочку захватчики использовали для того, чтобы «прихватизировать» как можно больше имущества. Не ограничиваясь расхищением дефицита, они перебросили средства РТО в созданное ими частное предприятие. Федотова прибрала к рукам даже… рукописи писателя Станислава Гагарина, что является грубейшим нарушением авторского права.

Тем не менее, Федотова потребовала за рукопись каждого из семи романов писателя, хранящихся в РТО, по 50 тысяч рублей. От обалдевшего от беспредела и хищного цинизма автора!»

Да, такого черного беспредела не смог бы вообразить и сам сочинитель, наторевший в изготовлении детективных сюжетов. Патологическая тяга к наживе толкала путчистов на удивительные по наглости действия.

«А в это время подписчики ждали, увы, новых книг, новых томов «Современного русского детектива».


…Кроме того, против писателя была развернута мощная клеветническая кампания. Федотова разослала коммерческим партнерам писателя и в редакции центральных газет письма о… привлечении Станислава Семеновича к уголовной ответственности (?!) Она же явилась к первому секретарю Союза писателей России Борису Романову и заявила, что член СП Станислав Гагарин… украл восемь миллионов и подкупил на них Литфонд, суд и прокуратуру! Почему же не самого Господа Бога… Свинячий бред, одним словом. Но слово не воробей…

А беспринципный в о ж д ь российских писателей Борис Романов, подогреваемый г р а д у с а м и от щедрот Федотовой, не переговорив даже с коллегой, встал на сторону проходимцев, не имеющих никакого отношения к литературе.

Попыткой ударить по Станиславу Гагарину и оказать давление на Высший арбитражный суд России стала и заметка в «Московском комсомольце» Юлии Рахаевой «Три лица Януса». Автор пасквильного материала переложила, что называется, вину с больной головы на здоровую. В прикарманивании денег подписчиков и всякого разного ширпотреба Рахаева обвинила… Станислава Гагарина. Это ограбленного-то подчистую основателя «Отечества»!

Дополнительно к этому у Рахаевой читаем:

«…Эмблемой РТО при Гагарине был ратник, пронзающий копьем змею с шестиконечной звездой на конце хвоста. Оставшиеся сотрудники избавились от юдофобской символики».

Вот, выходит, куда намеки! Знакомое дело, привычное направление вонючего ветра.

Но только п о з о р н о ошиблась Рахаева. Платить дань антисемитизму «Отечество» Станислава Гагарина никогда не собиралось. Что же касается шестиконечной звезды на хвосте дракона, то надо очень-очень х о т е т ь, чтобы увидеть звезду Давида в… средневековой булаве, украшенной шипами. Все, оказывается, так просто.

Теперь главное. П у т ч, конечно, задержал выход в свет многих книг и фильмов «Отечества». Предприятию Станислава Гагарина, возникшему на пустом месте, из интеллектуального капитала известного писателя, нанесен ущерб, привышающий сто (!) миллионов рублей.

Как говорится, нули состаришься писать!

В настоящее время суд вновь подтвердил права Станислава Гагарина, в третий раз создавшего новое Российское товарищество «Отечество», которое называется сегодня и вторым именем — Товарищество Станислава Гагарина. Дело поправляется и перечень выпускаемых книг даже расширен. Вскоре к читателям придут не только в с е тома «Ратных приключений» и «Современного русского детектива», но и первенцы новых серий — «Ратники России», «Памятство Руси Великой», уникального многотомного «Русского сыщика», первый том которого уже пришел к читателю, а также замечательной Библиотеки «Русские приключения».

____________________

Подписаться на издания несложно. Переведите простым переводом 1500 рублей задаток за последний том «Сыщика» и 1600 рэ за Библиотеку «Русские приключения» по адресу: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товариществу.

Можно и перечислить деньги на р/счет 340 908 Западного отделения ЦБ России, МФО 211 877. Адрес отделения банка: Москва, К-160.

____________________

Писем и заявок читателей по-прежнему ждут в Товариществе. Пишите, дорогие соотечественники! Соратники Станислава Гагарина трудятся ради вас, ваших детей и внуков.

Дмитрий Королев

Post scriptum. Материал стоял уже в полосе, когда мне сообщили, что сходную а к ц и ю Федотова уже пыталась осуществить, когда работала администратором Одинцовского Дворца спорта «Искра».

Подобное произошло с Федотовой и на предыдущем месте работы, в научно-исследовательском институте. Увы, обо всем об этом не знал Станислав Гагарин, простодушный инженер человеческих душ.

А может быть, мы имеем дело с хроническим маниакальным психозом, суть которого в неистребимой жажде завладеть ч у ж и м имуществом? Тогда место Федотовой и ей подобных в специальном лечебном заведении… Или все-таки п л а ч е т по федотовым, савельевым, павленкам, панковым и литинским Уголовный кодекс?»

— Плачет, — сказал Агасфер, когда Станислав Гагарин показал ему свежий номер «Подмосковных известий». — И будьте уверены — уже в этом году против Федотовой и ее подручных будет начато уголовное преследование.

Все они, между прочим, и  в  н а ш и х списках тоже. Возмездие придет к каждому из них. Только вы сами, Станислав Семенович, соблюдайте спокойствие. Не берите в голову, как любили говорить ваши соотечественники в славные застойные времена.

— Хорошо вам, партайгеноссе Вечный Жид, толковать о спокойствии, — ворчал сочинитель. — Ведь вы о с о б о чувствуете… У нас же, землян, нервы не железные.

Агасфер усмехнулся.

— Вы правы, — с неким значением произнес он. — Понятия ч у в с т в о  и  н е р в ы для меня иррациональны.

Разговор происходил в очередной визит Фарста Кибела к Станиславу Гагарину уже в июле, когда товарищи писателя сумели отнять к Федотовой малую толику добра. Описывая с судебным исполнителем имущество, сочинитель искренне удивлялся: ничего, кроме приобретенного им прежде, у Федотовой, как тигрица дравшейся за любую вещь, оспаривавшей каждый стул, будто бы в них были упрятаны бриллианты мадам Петуховой, комиссия не обнаружила.

За девять месяцев вдохновительница и организаторша заговора не умножила богатства объединения ни на йоту!

Впрочем, ну их, жалких хапуг и ничтожных предателей, в баню!

Для Станислава Гагарина вопрос этот был не столько имущественным, сколько нравственным, моральным. Он обязан был выстоять и победить!

Навсегда останется в душе его теплое чувство к Алексею Петровичу Корнееву, генеральному директору юридической фирмы «Матик-Юрис», который первым предложил «Отечеству» помощь и довел дело почти до конца.

Потом м а т и к у надоест грязное и кляузное сутяжничанье Федотовой и её к л е в р е т о в, но помощь весьма порядочного человека, юриста Корнеева Станислав Гагарин не забудет…

Но сейчас его насторожили слова Агасфера. Предыдущее поведение Вечного Жида среди землян не давало повода для сомнений, но всё же, всё же…

Писатель понимал, что ему никогда не постичь ни психики, ни образа мышления Агасфера. Как мы с м е е м судить о пресловутом м е н т а л и т е т е — модное ныне словечко! — существа, которое проходит по рангу настоящих олимпийцев!

Разумеется, не об участниках спортивных игр идет речь, а о тех, кто в древности обитал на горе Олимп.

Что знал об истинных мотивациях Вечного Жида наш сочинитель? Ничего не знал…

«Всегда ли космический разум исповедует этические принципы человечества? — подумал Станислав Гагарин. — Мы, люди, давно внушили себе, что разум, а тем более Высший, просто обязан печься о свершении Добра… Но ведь это наш с о б с т в е н н ы й вывод! Это мы мечтаем превратиться в  д о б р у ю цивилизацию, несмотря на варварские бомбардировки Ирака, за которыми прячется стремление Америки жить по собственным меркам, несмотря на кровь Абхазии и Приднестровья, пролитую тщанием западных спецслужб разрушить Державу, и другие малые и большие бойни Двадцатого Века.

И всё равно — человечеством движет Идея Вселенского Добра, иначе мы бы так и не слезли с деревьев. Но вдруг окажется, что Космический Разум, а ведь мой партайгеноссе Агасфер олицетворяет сей Разум, гуманен на особицу, и Вечный Жид вовсе нам не друг-приятель. Вдруг он видит в человеческом обществе гигантский гадюшник, где ядовитые твари кусают друг друга? Что, кроме брезгливости и отвращения, может испытывать Агасфер, взаимодействуя с людской средой, сталкиваясь с человеческой злобностью, стремлением подмять под себя ближнего и дальнего?

Не появится ли у него искушение поступить по законам з л а, которое для Агасфера не считается злом? Что ему стоит раздавить нас, как смердящих клопов или юрких, суетящихся тараканов? В лучшем, оптимальном для нас, случае плюнуть на гнусный террариум и с олимпийским спокойствием удалиться к Звездам…»

Восстанавливать контакты с полиграфистами Электростали, вновь з а м ы с л о в а т о общаться с хитроумным Степаном Королем и не менее о д и с с е и с т ы м земляком его Евгением Назаром Станислав Гагарин поехал с Агасфером, принявшим обличье его шофера, и новым технологом — Верой Георгиевной Здановской, заменившей предателя и дезертира Сорокоумова.

О ней еще будет речь впереди. А сейчас Станислав Гагарин почувствовал вдруг, что сюжетная к р у т и з н а романа становится несколько р а в н и н н о й и подумал: издательские заботы надо пока отложить и отправиться с читателем в фантастически далекие времена.

V

Человек не знал еще собственного имени, и город, который лежал перед ним, был ему знакомым, но чужим.

Город считался древним, хотя сегодня не казался таковым, и согласно Библейской энциклопедии, а также по свидетельству евангелистов, описывающих вход Иисуса Христа в Иерусалим, последний неожиданно представал перед путником, поднимающимся на гору Елеонскую, мраморными башнями и позолоченными кровлями синагог, великолепием богатых кварталов и внушительной мощью охраняющих город трех вершин, одна из которых — Голгофа — навсегда останется в памяти человечества.

«Войдет или в о ш л а уже злополучная вершина в эту память?» — подумал человек, пытаясь постичь тот рубеж Времени, на котором он оказался у знаменитого поворота, на нем путешественники останавливали коней или прерывали шаг и, пораженные открывшимся выразительным пейзажем, благоговейно замирали.

Он вспомнил вдруг, что видел уже, как Иисус Христос уселся здесь на молодого осла, которого ученики взяли под уздцы и повели по зеленым полям под тенистыми кронами окаймляющих дорогу деревьев.

Дорога круто поворачивала к северу, открывая взору и Верхний Город, и дворец Ирода, и соединяющую его со дворцом Асмонеев Стену Давида, и величественный Сион с храмом Яхве.

И человек вспомнил, что да, он уже видел, как окружившие Христа люди принялись срывать с себя верхние одежды и бросать их под копыта кроткого ослика вперемешку с оливковыми ветвями.

Кто-то из учеников — кажется, это был Иоанн — крикнул:

— Осана Сыну Давидову! Благославен грядущий во имя Господня! Осанна в вышних…

Толпа дружным ревом подхватила клич, а некая дряхлая старуха с горящими глазами схватила человека за плечо костлявыми пальцами и захрипела, тыча другой рукою в смущенно улыбающегося Христа:

— Это он! Это он воскресил Лазаря из мертвых…

Сейчас здесь было пустынно и тихо. Приблизился несусветно жаркий полуденный час, движение на дороге замерло.

Он стоял, любуясь городом, залитым беспощадным солнцем, зной не беспокоил его и не мешал любоваться царственной мантией гордых башен.

Беспокоило другое. Человек не знал, в каком времени он живет. Да, это Иерусалим времен Иисуса Христа, и вход в город Мессии уже состоялся, ведь он был тогда здесь, на этом месте.

Но случилось ли уже трагическое восшествие на Голгофу?

Жив ли тот, на встречу с которым он снова пришел, не зная еще, кто он и откуда явился в эти древние времена.

«Погоди, — сказал себе человек. — Если я считаю времена древними, значит, живу в ином, далеком отсюда мире. Это уже кое-что… Теперь бы узнать, зачем меня послали в странную командировку…»

Он вздохнул и неторопливо двинулся к городу, стараясь не ступать босыми ногами на разбросанные в обилии по дороге острые камни.

«Путь для меня знакомый», — подумал человек, резко подаваясь в сторону, чтобы идти по обочине, и ощутив под мышкой закрепленный на ремнях длинный нож в кожаных ножнах.

Присутствие оружия напомнило ему о задании, которое надлежало исполнить, хотя человек еще смутно представлял, как поступать ему дальше.

«Мне надо встретиться с кем-нибудь и получить дополнительную справку, — пробилось в сознании. — Но почему Иисус так горько плакал, когда входил в этот город?»

Чувство глубокой, но пока неясной скорби наполнило душу босого странника. Он попытался понять истоки великой печали, и внутренний голос вдруг произнес:

— Как и Христос, ты знаешь, что случится с Иерусалимом пятьдесят лет спустя. Помнишь его слова: «Это сокрыто ныне от глаз твоих; ибо придут на тебя дни, когда враги обложат тебя окопами, и окружат тебя, и стеснят тебя отовсюду и разорят тебя, и побьют детей твоих в тебе, и не оставят в тебе камня на камне за то, что ты не узнал времени посещения твоего»? И тебе известно, что сотворит с Иерусалимом Тит Флавий… Но разве ты и родичи твои несут ответственность за злодеяния, свершенные римским наследным принцем?

Оставь печали и смело иди туда, где ждет тебя н е к т о.

Голод напомнил о себе уже у Сузских ворот храма, и человек свернул к ближайшему кварталу, присел в короткой тени — солнце стояло еще высоко — отбрасываемой высоким забором, достал лепешку и горсть сушеных фиников, принялся размеренно и осторожно жевать, смачивая скупой слюною сухую немудреную пищу.

Стараясь не думать о предстоящей пока неизвестно с кем и опасной, судя по смутным подозрениям, встрече, человек осознал вдруг, что первые упоминания об Иерусалиме содержались в письменах, заполненных в Пятнадцатом веке до Рождения Христова. Это были письма царя Урсалиму к египетскому фараону Аменофису Третьему.

«Сколько же времени прошло с тех пор? — прикинул человек с ножом под мышкой. — От сегодняшнего дня — полторы тыщи лет. А от того века, из которого я прибыл?»

Последнее соображение обрадовало его, ибо со всей очевидностью доказывало: он вневременной гость в древнем городе, и гость, явившийся по отношению к иисусовскому Иерусалиму из будущего.

«Несчастный город, — подумал, вздохнув, наш странный путник, прекрасно знающий прошлое Иерусалима и ведающий его грядущее, только не могущий вспомнить собственное имя и время, из которого его занесло сюда. — За шестьсот лет до Рождения Христова тебя захватит Навуходоносор, царь вавилонян, в 588 году снова на полтора года осадит Иерусалим и полностью его разрушит. Да так, что вплоть до 537 года, до тех пор, пока евреи не начнут возвращаться из вавилонского плена, город будет лежать в развалинах».

Он старался не думать о страшном будущем этого ладного, уютно обжитого южного города, ибо хорошо знал, как в семидесятом году после Рождения Христова Тит Флавий, сын римского царя Веспасиана ворвется в город после дикого штурма и разметёт Иерусалим до основания.

— Иди за мной, — вполголоса сказал ему бедно, едва ли не в рубище, одетый иудей, с головой, покрытой рыжими космами, и редкой рыжей, даже ярко-рыжей бороденкой, который, прихрамывая, протащился мимо.

Человек встал и неторопливо двинулся следом.

Когда рядом никого не было, он спросил:

— Куда мы идем?

— Я передам тебе слова, сказанные им, расскажу о деле, которое он поручает…

— Кто он? О ком ты говоришь?

— Сейчас узнаешь…

Они двигались в сторону Верхнего Города, пересекли Акру, прошли некоторое расстояние, направляясь к Голгофе, затем по неприметной тропинке повернули назад, и человек вскоре догадался, что они возвращаются к Иродовому дворцу, к городским воротам Гинав, расположенным рядом с башней Гиппика и Фасаила.

«А дворец Ирода все перестраивается, — машинально отметил человек, ведомый рыжим иудеем. — Уже за полсотни лет перевалило с тех пор, как Ирод взялся за ремонтные работы. И преуспел, как говорится, мнози…»

Да, иудейский царь Ирод Великий вернул Иерусалиму прежнее великолепие, украсил город новым театром, гипподромом, храмовым кварталом, богатым предместьем. В северо-западном углу Верхнего Города Ирод воздвиг чудесный дворец, наружные стены его и башни сливались частично с городской стеной и до сих пор еще были кое-где покрыты строительными лесами.

«Перестройку закончат в шестьдесят четвертом году, — механически отметил в сознании путник, — чтобы через несколько лет превратить дело рук человеческих в прах и мерзость запустения».

— Сегодня день ш а б а д, суббота, — как бы отвечая на размышления того, кого рыжий иудей упрямо вел к известной лишь ему цели, пояснил, не поворачиваясь, ведущий. — Евреи-строители прекратили работы вчера перед заходом солнца, в день приготовления — параскеви, чтобы достойно встретить день покоя — субботу. Сейчас там, у стен дворца Великого Ирода, ни души, там и поговорим с тобой, чужеземец.

«Еще одна информация, — с бесшабашной веселостью подумал странный путник, в полном беспамятстве оказавшийся в древнем Иерусалиме. — Меня считают чужеземцем… Это уже что-то. Но веселиться-то с какого фуя? В эти времена иностранцев не жаловали нигде. Чуть что — и в конверт. Лазутчик, дескать… Да еще нож за пазухой держит».

Но любая дорога кончается. Завершилась и эта. Рыжий проводник нырнул в некое замысловатое сооружение у стены Иродова дворца, напоминавшее примитивный подъемник, опущенный на землю, втянул костлявой, но сильной Рукой замешкавшегося чужеземца.

В подъемнике, сплетенном из тростника, было достаточно светло, солнце настойчиво просвечивало сверху, и только теперь человек увидел, что поводырь его о д н о о к и й. Правая глазница была пуста, образовалась внушавшая сострадание впадина на заросшем рыжей редкой бородой лице, второй же зрак дерзко, но с потаенным страхом, всматривался в того, кого он привел в столь опасное по близости к дому судей место, в котором обитал римский наместник Понтий Пилат, дом его называли еще Преторией, и столь же укромном, ибо с этой стороны дворец Ирода не охранялся.

— Не знаю, кто ты, и ни к чему мне запоминать твое имя, — начал рыжий иудей. — Тогда меньше скажу во время пыток и облегчу себе страдания…

Иерусалимец усмехнулся.

— Меня послал к тебе Иисус Христос.

«Как он похож на Виктора Юмина, этот одноглазый! Но ведь Юмина уже нет… Вот уже скоро год, как его прибрал Господь Бог или кто-либо еще», — подумал человек.

И смутился.

И тут вспомнил, что сообщил ему о кончине Виктора Юмина один из активистов борьбы за трезвость из клуба «Оптималист», и случилось сие 20 ноября 1992 года от Рождества Христова…

Юрий Александрович Ливин, да-да, именно так его звали… Сначала он позвонил вечером, а утром был сам в резиденции Товарищества в подмосковном городе Одинцово.

«Но как я мог подумать об этом сегодня, в жаркий полдень месяца ф а м м у з, на тридцать третьем году Иисусовой жизни? — удивился человек. — Виктор Юмин еще не родился и не успел, естественно, предать русского писателя Станислава Гагарина и их общего дела, которому они обязались служить вместе… Все это еще случится в будущем. Но как похож этот одноглазый посланец Иисуса на того рыжего якобы борца с  л о м е х у з а м и, которому я доверился спустя столетия?!»

Вслух он спросил:

— Это правда, что тебя направил ко мне Христос?

— Да-да-да! — закивал рыжий одноглазец, столь похожий на Виктора Юмина, успевшего родиться в глубине грядущих веков и умереть преждевременной смертью.

«Не явилась ли эта смерть карой за предательство? — подумал тот, за кем якобы послал Иисус Христос, несколько смущенный сходством одноглазого иерусалимца и криводушного коммерческого директора в будущем. — Могу ли я верить этому типу?»

— Как зовут тебя? — спросил человек.

— Что в имени тебе моем? — вопросом отозвался рыжий. — И тебе будет легче на дыбе, когда палач начнет прижигать чувствительные места. Меньше знаешь — меньше отвечаешь.

— Зачем же ты привел меня сюда?

— Так просил Учитель… Ты веришь ему?

— Верю, — просто сказал странник по Времени.

— Тогда выполни его просьбу. Надо зарезать Понтия Пилата.

— Об этом просил Учитель?

«Не вяжется… Лапшу мне вешает на уши, паренек. Не по Христу затевать подобные хохмы».

Промолчавшему рыжему он сказал:

— Не верю! Не мог Христос просить об этом… Не верю!

— А в историческую необходимость ты веришь, козёл? — озлился одноглазый. Ситуация в Иерусалиме революционная сложилась, ты понял!? Иудеи идеологически и социально готовы взять в руки оружие, изгнать римских легионеров из Святого Города, истинного святилища Иеговы во всем царстве Иудейском… Нужен сигнал! Нужен психологический толчок! Ты и подтолкнешь боязливых иерусалимцев. Выбор пал на тебя…

— Но почему?

— Ты пришлый, тебя никто не знает. Пришел-ушел… Главное — смерть Понтия Пилата. Насильственная смерть! Она всколыхнет город… Легионеры начнут репрессии, это озлобит иудеев, они восстанут, и мы провозгласим Царство Божие на земле.

— А при чем здесь Иисус Христос?

— Христос здесь абсолютно не при чем. Мы объявим, что убийство Понтия Пилата освещено его и з б р а н н о с т ь ю  и объявим Христа Сыном Божьим. Будем править его именем. Только и всего.

— Так поручал он мне убивать Пилата? Нет? Или это только часть плана вашего подпольного комитета?

— Поручал-не поручал… Мы, кстати, называем себя греческим словом с и н к л и т. Иисус Христос входит в синклит, который и принял решение убить Понтия Пилата. А уж мне было поручено найти тебя и передать решение…

— Политбюро, — закончил чужеземец и усмехнулся.

«Все правильно, Папа Стив, — подумал он, — все путем… Триста включают в синклит, о чем сам Иисус даже не подозревает. Но его именем шайка-лейка эта уже освящена. Они принимают преступное решение, которое приведет к гибели тысяч ихних же единоверцев, но подают собственное решение как санкционированное Христом, о чем Учитель не ведает ни сном, ни духом.

Ну и ловкачи! Впрочем, разве мало их, рыжих в наше Смутное Время?!»

В сознание его пробился знакомый голос:

— Мы на Лифастротоне сейчас… Оба идите сюда.

— Что значит Л и ф а с т р о т о н? — спросил Папа Стив у рыжего члена синклита. — Нам надо срочно пройти туда.

— Так ты согласен убить Пилата?

— Вот так?!

Он мгновенно выхватил из под мышки нож и приставил к горлу рыжего иудея.

Лицо последнего перекосило страхом.

«Как он похож на Виктора Юмина и на Павленко с Литинским одновременно!» — подумал гость древнего Иерусалима, хотя три предателя из Двадцатого Века вовсе не походили друг на друга. — Хлипкие на расправу, беспредельно вонючие козлы!»

Но сейчас он, прежде не будучи кровожадным, не задумываясь, уничтожил бы всех троих.

— Не бойся, — сказал онемевшему от смертельного ужаса иудею, убирая за пазуху нож. — Твое время еще не приспело… Как нам пройти на Лифастротон?

— Это каменный помост перед жилищем Пилата, — объяснил рыжий. — Мы, евреи, зовем его Гаввафа…

«Да-да, я вспомнил, — подумал Папа Стив. — Именно оттуда начнет крестный путь Учитель».

— Пойдешь со мной, — строго сказал он рыжему провокатору, и тот послушно закивал.

Едва они оказались на Гаввафе, к ним подошли двое.

Агасфера чужеземец узнал сразу, а затем и вспомнил собственное имя.

«Далеко же меня занесло! — весело подумал Станислав Гагарин. — Впрочем, мезозойская эра, где я резвился в обличье тираннозавра, находится еще дальше».

Лицо спутника Агасфера показалось ему знакомым, впрочем, он и догадался, кто перед ним, но ждал, когда Вечный Жид представит товарища.

— Я обещал вас познакомить, — сказал Фарст Кибел. — Пользуясь случаем. Ваш гость из Двадцатого Века, писатель Станислав Гагарин. А это мой друг — Иисус Христос.

— Здравствуйте, — приветливо улыбаясь, негромко произнес приветствие Христос и протянул русскому сочинителю руку.

Держался он так естественно и просто, что Станиславу Гагарину показалось, будто они знакомы тысячу, нет, без малого две тысячи лет.

— Рад с вами познакомиться, — проговорил он, несколько озлясь на себя: не сумел приискать иных слов, кроме таких затертых и банальных.

— Я вижу, что с Иудой вы уже встретились и беседовали, — проговорил Христос, проницательно посмотрев на рыжего иудея, стоявшего чуть поодаль, с потупленным долу половинным взглядом.

— Так это и есть партайгеноссе Иуда! — воскликнул Станислав Гагарин, и рука его инстинктивно дернулась к левой подмышке. — Ах да! Иуда был рыжим…

«Жаль, что не зарезал тебя в тростниковой корзине, — подумал сочинитель. — Может быть, все рыжие — предатели? Ахнуть тебя, суку переметную, ножом, и некому будет бежать к Анне и Каиафе за тридцатью серебрениками. И честного служаку Пилата не подставишь, не придется старому пердуну лишний раз мыть руки и оставаться оболганным на века. Сейчас я тебя и кончу, Иуда из Кариота!»

Он нащупал рукоятку ножа, крепко сжал ее пальцами и уже потянул было жадное и хищное лезвие из ножен, как вдруг услышал внутренний голос Агасфера:

— Охолоньте, письме́нник! Мы здесь вопреки закону причинных связей. Нельзя убивать Иуду прежде, нежели предаст он Иисуса Христа. Оставьте нож в покое… Мы уходим! Попрощайтесь с Учителем… А  и у д а м воздастся по делам их.

VI

Вернувшись из древнего Иерусалима, Станислав Гагарин с надеждой и уверенностью в полезном для Отечества исходе ждал Седьмого Съезда народных депутатов.

Конечно, сочинитель, как и многие его земляки, давно утратил веру в народных избранников, р а з м я т ы х той злобной пародией на демократию, каковая воцарилась на огромных территориях-кусках безжалостно и цинично Разорванной Державы.

И в глубине души верил Станислав Гагарин лишь тому еще неизвестному миру человеку, который скажет однажды х в а т и т бобонисам, зухраям, козырьманам, четвертушкам и прочим похмельцыным.

— Наполеон! — восклицал Станислав Гагарин. — Когда же явится русский Наполеон и разгонит ф а н т а с е г о р и ю?!

Наполеон не появлялся.

Едва намечался-обозначался н е к т о, похожий на кандидата в общенациональные герои, вырисовывался лидерский протеже из рядов оппозиции, как на него набрасывались теле-егоры и отпопцовывали так, что становилось до слез обидно за ошельмованного вконец парня.

…После большого, на газетную полосу, интервью с председателем, которое поместили в сорок втором номере «Книжного обозрения», подписка на две дюжины книг Библиотеки «Русские приключения» и многотомный «Русский сыщик» значительно оживилась. Посыпались переводы со всех концов Державы, количество средств на банковском счете увеличивалось, но их было вовсе недостаточно, чтобы приобрести полиграфические материалы на первые пятьдесят тысяч «Русского сыщика» и семьдесят тысяч пятого тома «Современного русского детектива», его Станислав Гагарин решил все-таки выпускать, несмотря на разорение «Отечества», в которое повергла им с любовью и тщание выпестованное предприятие дьяволица Федотова и ее банда.

Книгу Феликса Чуева «Так говорил Каганович» наш сочинитель выпустил, не залезая даже в долги — выкрутился. Затем слетал в Сибирь и в Красноярске продал издательскую технологию на эту книгу, с помощью Воротникова пристроил собственный тираж к приличной и приятельской фирме с половинной предоплатой и полностью закинул б а б к и на сырье — закладывал базу на будущее.

Станислава Гагарина больше всего на свете удручало то обстоятельство, что сотрудникам его было абсолютно, как ему представлялось, до ф е н и держать в голове и сердце как складываются финансовые, типографские и литературные, понимаешь, дела фирмы.

Ну ладно литературные… Тут его никто заменить не мог, и здесь был относительный порядок, материала хватало лет на пять, наверное, не меньше. А вот как быть с финансами — никого это не к о л ы х а л о. Самое обидное — сидели на деньгах. В Товариществе сохранились десятки тысяч книг от старых тиражей, только почти никто не озаботился об их реализации.

Дима Королев родил идею: рассылать книги подписчикам «Русского детектива». Станислав Гагарин подкорректировал ее, довел до отдела распространения, кое-что сдвинулось, но так все медленно проходило, р у т и н н о, со скрипом, с постоянными подталкиваниями со стороны шефа. Противно ему было такое наблюдать, до тошноты противно. Не было, увы, в людях задора и огня, хотя и появился на горизонте призрак безработицы, и платил Станислав Гагарин людям не так уж и мало, и работа была в основном не бей лежачего, не переламывались сотрудники Товарищества Станислава Гагарина на работе, нет, не горбатились, чего уж там…

Раздражало и то, что никак не удавалось прижать х в о с т ы Федотовой и головорезам Павленко с Панковой. Последняя такой скандал учинила в Электростали, что директор типографии Король разъярился. Не будем, мол, работать ни с теми, ни с этими. Пришлось писателю мчаться туда, улещивать Степана Ивановича, выслушивать его незаслуженные упреки, сносить удары по самолюбию, подвергаться унижению…

А что делать?

Книги из разворованного экс-полковником Павленко склада в Звенигороде продавались по всей Москве, о чем постоянно докладывали Станиславу Гагарину, повергая его в стрессовое состояние.

А как он мог противостоять наглым преступным действиям беспредельщиков?

Написали заявление о сих фактах начальнику Одинцовского УВД Глушко, а тот возьми и поручи расследование… Емельянову. Да-да! Тому самому Юрию Семеновичу, который весною так ловко п о т р а ф и л Федотовой, не допустив к выигранному Станиславом Гагариным в арбитражном суде имуществу судебных исполнителей.

В довершение ко всему Павленко угнал со стоянки новую «Волгу», которая теперь, после того как Российский арбитраж лишил банду Федотовой правопреемства, принадлежала вновь возникшему объединению «Отечество» с председателем Гагариным во главе.

Закон был на стороне писателя, а вот добиться его исполнения Станислав Гагарин не мог, хотя и общался с представителями высших космических сил. Но в самом деле — не просить же ему Агасфера или товарища Сталина наказать Федотову?! Это равносильно тому, как гигантским космическим прессом давить вшей и гнид в обывательской одежонке.

Не сомасштабно, калибр не сопоставимый…

Конечно, если б бросил сочинитель дела, не готовил бы новые книги к изданию, не давал бы интервью, чтоб расширить подписку, не мотался бы к Королю — иначе выгонит из плана! — не сколачивал бы отовсюду б а б к и, дабы продолжался процесс, не сочинял бы рецензий на будущие книги — надо заранее возбуждать интерес, да и сей роман бросил бы писать, а навалился сам на преступников, их песенка давно была бы спета и сидели бы они, зэки-голубчики, в разных камерах.

Но Станислав Гагарин жил и работал для будущего, а прошлое хватало его за ноги, мешало двигаться вперед.

Как тут не проклясть еще раз Федотову и Павленко, Литинского и Панкову, других алчных отщепенцев и не пожелать им невероятных бед и несчастий, хотя бы на бумаге безжалостно расправиться с презренными существами.

Написав эти строки, Станислав Гагарин, взглянул на часы — без десяти минут два уже воскресного дня 29 ноября 1992 года, пора и обедать — вздохнул и подумал, что, видимо, не по-христиански он поступает, ежели и не помышляет о прощении, а токмо одержим местью без меры и не избудет эта месть, никогда не простит он мерзавкам и мерзавцам, кои останутся для него сосудами зла навсегда.

«Впрочем, я не христианин, — утешил себя Станислав Гагарин, — а те, кто поклонялись Яриле и Даждь-богу, умели мстить за поруганный Дом-Идею… И потому, я верю, что у меня будет возможность поговорить об этом с Иисусом. Великий Христос уважал людей крепких в вере. А месть — тоже вера».

Внимание Станислава Гагарина зацепилось за понятие Дом-Идея, которое возникло сейчас в его сознании, и о котором не возникало прежде никаких соображений.

Он подумал, что Идея «Отечества», которое он принялся выстраивать еще в Воениздате, замешанная на понятии большой с е м ь и единомышленников, и была тем духовным Домом, который он мечтал выстроить материально в течение жизни.

Материальный дом писателю построить так и не удалось. Может быть, когда-нибудь и удастся воздвигнуть ему некую сараюшку, но пока это так проблематично…

А вот Дом-Идею он принимался поднимать в небо уже несколько раз. Стены, по крайней мере, уже обозначались, порой ложились и стропила под крышу, потом все рушилось до фундамента, а из него, фундамента, и возникало вновь, потому как он, Станислав Гагарин, и есть фундамент, корень, если хотите, любого сооружения, военно-патриотичиского ли, литературного объединения или Товарищества Станислава Гагарина.

Основанием надо быть, этим, как его… б а з и с о м, а не облаком в штанах! Без разницы, в розовых или голубых…


В дверь позвонили.

Станислав Гагарин прервал бег паркеровского пера китайского происхождения по бумаге, прислушался. Не сразу вспомнил он, что в квартире находится один. Вера Васильевна поехала с Леной и Николаем в цирк, прихватив с собою старшего внука Льва.

Надо идти открывать… «Кого еще принесла нелегкая», — негостеприимно проворчал сочинитель, раздосадованный тем, что его оторвали от работы над романом «Вечный Жид».

За дверью стоял Эльхан Байрамов, молодой друг писателя, который ведал в Товариществе отделом информации.

— Заходи, Алик… Что-нибудь стряслось? — приветствовал гостя Станислав Гагарин, с тоскою прикинув, что сегодня за письменный стол он вряд ли сядет.

— Проходи на кухню, чай будем пить, а я в кабинете сигареты возьму, — продолжал хозяин, отмахнувшись от слабо запротестовавшего вдруг Эльхана: я, дескать, на минутку, не хлопочите с чаем.

В кабинете сочинитель подержал в руке полуисписанный листок, шел он под номером сто шестьдесят первым, со вздохом положил на стопку ожидавшей его бумаги, достал из ящика письменного стола сигареты с ментолом «Belair» — подарок зятя — и вернулся в кухню.

Эльхана Байрамова там не было.

VII

Цветочный базар у Белорусского вокзала был заполонен товаром, но цены к у с а л и с ь, продавцы стойко держали планку, монопольно уходили под высший уровень, предоставляя покупателям небогатый выбор альтернатив: да — нет. Либо ты облегчаешь кошелек на э н н у ю сумму, равную трехдневному, а то и больше, заработку, либо заработок остается с тобой, но и цветы, которыми мечтал порадовать любимую женщину или родного человека, пребывают у владельца кепки-аэродрома.

Закон свободного, мать его ети, рынка, фули тут поделаешь…

Станислав Гагарин и без цветов бы обошелся, но Вера Васильевна, зная что муж собирается в Москву, просила купить цветы — ладились к Воротниковым на день рождения главы семейства.

— Нужны генералу КГБ твои гвоздики или там розы, — ворчал сочинитель, который страсть как не любил ходить по базарам да еще и торговаться с южным народом.

Но пообещал заехать на Грузинский вал, если случится оказия проезжать мимоходом.

В тот день и оказия случилась, и  м и м о х о д образовался… Остановил сочинитель автомобиль на обочине и сунулся в цветочные ряды.

Торговаться Станислав Гагарин умел, но больше для лицедейства, для игры старался, выгода шла у него на последнем месте, в балагурстве душу отвести, посостязаться в базарном красноречии — дело другое…

Партнер по рыночной дуэли попался Станиславу Гагарину не по южному к в е л ы й. Отвечал односложным «нэт», иной раз молча покачивал головой, не соглашался. Как заломил несусветную цену за гвоздички, так и стоял на ней. То ли базарный кремень-мужчина, то ли мафиозных земляков боялся.

Поначалу Станислав Гагарин собирался тринадцать цветочков-рублесосов купить, надеялся, что торговец в аэродромной кепке цену сбавит. Наткнувшись на железное упорство, сочинитель ограничился семью цветками, цветик, мол, семицветик, пришла на ум детская реминисценция, хватит Валерию и семи знаков внимания, тем более, что можно по поводу Седьмого Съезда сострить.

— Возьму семь гвоздик, — сказал Станислав Гагарин и полез в задний карман брюк за кошельком.

— Тринадцать лучше смотрятся, — сказали у него за спиной. — Бери, дорогой, весь букет. Карим Бахтияр оглы дарит тебе эти цветы…

Писатель повернулся.

Позади стоял тридцатилетний мужчина южного обличья, упакованный в джинсовую спецодежду с копной вьющихся волос на голове, с залетевшими в волосы и не тающими там снежинками.

Кивком головы он поздоровался с Папой Стивом, которому смутно напомнил Агасфера, вроде как брательник Вечного Жида, затем устремил взгляд больших оливковых глаз на торговца цветами.

— Ну что же ты, Каримчик? Подай дяде Славе цветы. Ведь ты же давно решил подарить их ему…

— Да-да, — зачастил, засуетился Карим Бахтияр оглы и принялся трясущимися руками заворачивать чертову дюжину гвоздик в прозрачную пленку. — Прими, дорогой, в подарок, для тебя и твоей красавицы-подруги…

— Для хорошего друга, — уточнил незнакомец с оливковыми глазами, принимая цветы и передавая их, мягко говоря, удивленному Станиславу Гагарину. — Берите-берите, партайгеноссе… И отойдемте подальше. Как и Христос, я не люблю мест, в которых чем-либо торгуют…

Незнакомец вздохнул.

— Бесконечное количество раз говоришь барыгам всех времен и народов о честности, благородстве, искренности в поступках… И как в стенку горох! Хоть кол на голове теши…

А ведь ложь и обман сродни торговле. Потому и надо о ч и щ а т ь торговлю милостыней, добрым поступком. Надо отдавать сколько-нибудь на дела милосердия, как бы в искупление за неизбежные, видимо — слаб человек! — торговые грехи. Воистину: Бога гневит обман, а милостыня смягчает Его Гнев.

Не правда ли, русский брат мой?

Заинтригованный разыгравшейся сценой и некоей таинственностью, коей так и веяло от неизвестного доброхота, Станислав Гагарин, увлекаемый незнакомцем, который взял его за локоть, двинулся вместе с ним к станции метро Белорусская-Кольцевая.

На углу они остановились.

— Судя по всему, вы меня знаете, — проговорил писатель. — А я вот…

— Меня зовут Магомет, — просто сказал незнакомец.

— Мы не встречались с вами в Дагестане? — спросил сочинитель. — Там я дружу со многими. Как-никак, а почетный гражданин. И знакомцев по имени Магомет хватает. Однажды я ехал из Махачкалы в аул Телетль с названным братом Мирзой Мирзоевым. У встречных мужчин я спрашивал, как их зовут. За несколько часов дороги до Телетля мне встретилось тридцать три Магомета.

— Согласен, — сказал новый знакомый писателя, — весьма распространенное в мусульманском мире имя. Чего не скажешь о христианстве. Я знаю только одного человека по имени Христос. Самого Иисуса…

Внезапная догадка осветила сознание писателя.

— Позвольте, — спросил уже отвыкший чему-либо удивляться Станислав Гагарин. — Так вы, может быть, и есть…

— Да, — просто сказал человек в джинсовой куртке и с непокрытой головой, на которой не таяли редкие снежинки. — Вы угадали. Я и есть тот самый Магомет.


Юрий Кириллов
КУМИРЫ ПАДАЮТ В ЦЕНЕ

Станиславу Гагарину

Не сотвори себе кумира —
Кумиры падают в цене;
В их адрес —
Мат вдоль стен сортира,
От них —
Бикфордов шнур к войне.
Кумиры —
Свора демагогов,
Не признающих истый труд,
Где каждый стал вдруг недотрогой,
Хоть весь багаж —
Словесный блуд.
Кумиры —
Божества для слабых,
Наставники,
Поводыри…
Но мир силен
Безумством храбрых,
И слава им,
Черт подери!

АКАДЕМИЯ ДЛЯ ТЕРРОРИСТА Звено четвертое

I

СТАЛИН В СМУТНОМ ВРЕМЕНИ
Фантастический роман-детектив Станислава Гагарина о явлении Вождя народу

Явление, подобное тому, что случилось в российской книгопечатной фирме «Товарищество Станислава Гагарина», в мировой литературе и международной практике не имело места.

Товарищество выпустило в свет уникальный и сногсшибательный по форме и содержанию фантастический роман-детектив «Вторжение». О том, как в наши дни возник вдруг из небытия товарищ Сталин, стакнулся с писателем и издателем, большим мастером книжного маркетинга Станиславом Гагариным, и вдвоем они окунулись в такие приключения, дают такого ш о р о х а, что у читателей волосы встают дыбом, а взъерошенный обыватель не спит по ночам, проглатывая обалденный и офуенный роман страницу за страницей.

— Станислав Семенович, — сказал неадекватному выдумщику, талантливому русскому сочинителю наш корреспондент, — вы не роман, а какой-то наркотик придумали… Верите: думал, что меня ничем нельзя уже удивить, а тут принялся читать роман в пятницу вечером и только к понедельнику оторвался от «Вторжения» — побежал в редакцию, чтоб позвонить вам и условиться об этой встрече. Как вы дошли до подобной темы, как рискнули поставить собственное имя рядом с Вождем всех времен и народов?

— Идея романа пришла ко мне, когда отсыпался в Голицынском Доме творчества после выборов в народные депутаты России.

— Вы их проиграли?

— Во втором круге и с минимальным недобором. Если бы не компания разнузданной клеветы, которую развязали тогдашние Одинцовский горком и горсовет, стремясь провести с о б с т в е н н о г о кандидата, то бабушка могла бы распорядиться надвое.

— Нет худа без добра. Стань вы депутатом — не было бы замечательного художественного произведения.

— Возможно. Но тогда у меня была бы возможность бороться за пост Президента России, что я, впрочем, и собирался сделать в случае победы на выборах. Что же до Сталина… Я уже попытался к р у п н о показать его в романе «Мясной Бор», посвященном трагедии Второй ударной армии в тот период, когда ею короткое время командовал генерал Власов.

— Там Сталин у вас вовсе другой…

— Верно. Отношение к Сталину у меня менялось. От юношески-восторженного, он умер, когда мне было уже восемнадцать, и я плакал в тот день, до изумленно-критического после Двадцатого съезда КПСС. Затем возникло философско-реалистическое, в момент написания «Мясного Бора», и, наконец, забытованно-родственное, когда я на близком, вплоть до кухонного и боевого уровней откровенно житейски общался с Отцом народов.

— И даже перевоплощались в него…

— Превращений, фантастических метаморфоз в романе предостаточно. Мне пришлось побывать в обличьях тираннозавра эпохи мезозоя и муравья-солдата, вождя первобытного племени и комбата морской пехоты, быть заложником мафиози и ликвидатором научного центра л о м е х у з о в, где эти агенты влияния космических Конструкторов Зла замещают личности, в т о р г а ю т с я  в сознание соотечественников.

Любовь в романе идет рука об руку со смертью, так оно всегда и бывает, особенно в Смутное Время, где год засчитывается за три, как на фронте.

— Наряду с фантастикой у вас много современной политики, вы пишете также о собственной издательской практике и предателях, которые обнаружились среди ваших якобы соратников.

— Предательство — главная примета гнусного постперестроечного периода. Роман «Вторжение» посвящен и этому. Товарищ Сталин, который наделен сверхмогучими, космическими возможностями, помогает мне р а з о б р а т ь с я  с теми подонками, которые разрушили первое «Отечество», созданное мною при Воениздате.

— А история путча, организованного полковничихой Федотовой в литфондовском «Отечестве», вошла в роман?

— Нет, эта история о том, как у к р а л и «Отечество», рассматривается в следующем романе, он уже на выходе и называется «Вечный Жид».

— Мне доводилось слышать, и сейчас я внутренне ежусь от этого, что многие из тех нехороших людей, о которых вы написали в романе «Вторжение» и «Вечный Жид», в реальной жизни плохо кончают. Вернее, уже к о н ч и л и…

Видимо, есть смысл вас побаиваться, Станислав Семенович, и оставаться вашим другом.

— Да, кое-кто из тех, кого заклеймил в романах, по разным причинам покинул этот мир или претерпел различные несчастья. Возможно, это просто случайность, совпадение. Но возможно, что проклиная предателей на бумаге, я развязываю зловещую энергию, пробуждаю космические силы, которые целенаправленно карают изменников Нашего Дела. Видимо, за меня заступаются также и мне помогают п р и ш е л ь ц ы. Ведь и товарищ Сталин, и Вечный Жид, Агасфер работают на Земле как представители Зодчих Мира, другими словами, галактических богов, да и сами этими божествами являются.

Не вижу для того же товарища Сталина особых затруднений, чтобы отправить на тот свет десяток-другой тех, кто покушался разрушить Идею.

Разумеется, наше Товарищество преследует грабителей и как уголовных преступников, прибегая к помощи правоохранительных органов.

Надеюсь, следователи прокуратуры и арбитражные судьи удачно дополняют деятельность наших з о м б и, мистических заступников Святого Дела.

— Н-да, жутковато… Как я понимаю, собственным творчеством вы создаете особое к а р а ю щ е е поле. Но вернемся к роману «Вторжение». Вождь всех времен и народов у вас удивительно родной и близкий. Замечательный человек, одним словом. Вы на самом деле считаете товарища Сталина таковым?

— Того, кто целый год делил со мною хлеб и соль, щепоть чайной заварки и автоматные патроны к  к а л а ш н и к у, именно таковым и считаю. Да вы перечитайте роман еще раз! Разве вам лично не понравился м о й Сталин?

— Еще как понравился! Это меня и тревожит… Миллионы людей, а я верю, что роман разойдется миллионным тиражом, прочтут с упоением роман «Вторжение» и… полюбят товарища Сталина! Что же тогда будет?

— Нам именно и не хватает любви к кому либо… В данном случае — Сталин есть символ общенациональной Идеи. Сейчас соотечественникам не за что любить ни тех, кто у власти, ни тех, кто оппонирует режиму, ибо они, оппозиция, тоже пока не ясной масти коты в мешке.

А Сталин — это Великая Держава.

Вы знаете, я каждое утро просыпаюсь с мыслью: не пришел ли русский Наполеон, чтобы разогнать Директорию… Но история повторяется только в виде фарса. Вот личину фарса мы и видим сегодня на многострадальном российском челе.

— И все-таки я поражен буйством вашей фантазии, Станислав Семенович. Один альтернативный мир, где Отечеством правит Лига сексуальных меньшинств, чего стоит! Лесбиянки и педерасты у руля государственной машины… До такого и великому Джонатану Свифту не додуматься!

— Когда я был молодым литератором и чересчур расходился в высказываниях, ко мне подходила маленькая дочь и говорила: «Скромнее, папа, надо быть, скромнее». Тогда и положил за правило ни с кем ни себя, ни других не сравнивать. Я попросту Станислав Гагарин — и этим все сказано.

— Простенько, как говорится, и со вкусом… Виват, российский сочинитель, автор романа «Вторжение»! А как его приобрести, сей шедевр русской и мировой литературы?

— Проще пареной репы. Пишите заявку: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товариществу Станислава Гагарина. Мы высылаем книгу в любой медвежий уголок Державы наложенным платежом.

— Пользуюсь случаем спросить: не закончилась ли подписка на ваши добротные серии — две дюжины книг Библиотеки «Русские приключения» и Двадцатитомный «Русский сыщик»?

— Подписка на эти издания не прекращается никогда. Недавно доложили: у нас сто пятьдесят тысяч новых подписчиков, а последний тираж той и другой серий — на сто тысяч… Прекрасно, говорю я, выпускайте еще один стотысячный завод.

— Значит, те, кто не успел подписаться…

— Посылают простым переводом в наш адрес 1500 рэ задатка за «Сыщика» и 1600 рэ за «Русские приключения» — и дело в шляпе. Вы наш подписчик — ждите наложенным платежом первый и второй том. Они уже вышли в свет.

Задаток за последний том — 1500 и 1600 рэ соответственно — можно и перечислить на расчетный счет 340 908 в Западном отделении ЦБ России, МФО 211 877. Адрес отделения банка: Москва, К-160. Храните квитанцию у себя! Ваши данные мы переносим в компьютер с почтового перевода. Хотите, чтоб мы вам ответили? Положите в письмо конверт с обратным адресом. Извините, конечно, но сто тысяч конвертов — это для фирмы два миллиона рублей или пять тонн бумаги.

Читайте на здоровье роман «Вторжение». Пусть товарищ Сталин и ваш покорный слуга навсегда поселятся в вашем доме.

— Спасибо за беседу, за радость, которую вы доставили нам всем романом «Вторжение»… Дай вам Бог здоровья, Станислав Семенович, и личного счастья!

Слава Отечеству и товарищу Сталину, который, как тут ни крути, а был великим р у с с к и м человеком!

II

— Вы уверены, что реальные события в России развернутся именно так, как расписали наши аналитики и эксперты?

— Есть несколько вариантов возможного развития событий, ряд тщательно расписанных сценариев. Суть каждого из них в сжатом виде изложена в общем докладе о ходе операции «Most», который я представил руководству Организации.

— Почему вы зашифровали сие интимное дельце словом «Most»?

— Его выбрал компьютер, который скрупулезно изучил все досье, так или иначе связанные с предстоящей акцией. Мне трудно судить о логических настроениях супермозга, но если мерить его поведение по человеческим параметрам, в остроумии электронному умнику не откажешь.

— Исполнители?

— Архинадежны. Друг с другом различные группировки не связаны ни в коей мере! Каждому известен исключительно его собственный участок… И все! Мы используем систему «Мозаика», разработанную в Шелтонском институте криминалистики, который служит прикрытием для деятельности специальных научных групп Организации.

— Профессор Захария Моруа?

— Да, Моруа не только автор идеи, но и руководитель группы разработчиков.

— Хорошо, в «Мозаику» я верю. Но в длинной цепочке есть последнее звено — последний исполнитель. Тот, кто нажмет спусковой крючок. К сожалению, без этого звена не обойтись ни в одной акции устранения.

— Эта проблема решена гениально просто. Последний исполнитель будет надежно з а к о д и р о в а н, у него з а м е с т я т личность. И звено это не явится результатом простого нажатия пальцем на спусковой крючок. Есть, правда, и варианты, надежно засекреченные, конечно…

— Не слишком ли мудреное затеяли дело? Старый дедовский способ — снайперская винтовка, фугас большой силы, фанатик с пистолетом в руке, по случайности оказавшийся за кордоном личной охраны…

— Такой уж нестандартный случай… Впрочем, детали этого варианта в приложении «Гамма» к моему докладу.

— Читал я ваши приложения, читал… Хорошо. Допустим сработало ваше последнее звено. Объект операции «Most» устранен. Что дальше?

— Место объекта занимает второе лицо. В принципе он подготовлен и  р а з м я т нашими людьми из аппарата советников. Немедленно формируется Комитет национального спасения…

— Остроумно! По аналогии с  ф р о н т о м говорунов из оппозиции…

— Совершенно верно! Только говорунов в Комитете не будет. Я подготовил для вас список тех крайне жестких людей, которые войдут в Комитет. Вот он, посмотрите и верните мне. Список существует в единственном экземпляре, и после того, как вы прочтете его, я на ваших глазах уничтожу этот клочок бумаги.

— Так-так-так… Любопытно! Ваша осторожность оправдана. Посмотрим, посмотрим… И этот сюда включен! Правильное решение. Да, список ваш многого стоит. Будьте и впредь осмотрительны. Я не поручусь за надежность наших рядов, равно как и за надежность л ю б ы х рядов. Не исключено: за этим списком, за гипотетической возможностью его существования охотится какой-нибудь товарищ полковник из ГРУ или КГБ.

— КГБ больше нет, осмелюсь вам напомнить.

— Ну тогда МБ! Какая разница… Хотя демократы и почистили существенно эту к о н т о р у  г л у б о к о г о  б у р е н и я, изгнав в отставку настоящих профессионалов, хотя пресса постаралась этически р а з м я т ь, опорочить в глазах общественности специальные службы Советской Империи, а их новые шефы услужливо постарались с д а т ь нам немалые секреты, нынешняя госбезопасность России вовсе не разрушена до конца, и нам необходимо учитывать этот фактор при проведении крайне серьезной операции «Most».

Мы ведь так и не выяснили обстоятельств, при которых была сорвана операция «Rock and Roll», ни на дюйм не продвинулись в разгадке этого феномена. Как ловко сорвали нам попытку испытать сейсмическое оружие…

— Дело мы все еще не закрыли…

— Оно, видимо, постоянно будет открыто. По крайней мере, на весь период оставшейся нам с вами жизни. Впрочем, вы гораздо моложе меня, возможно и доживете до разгадки. А в о с ь, как говорят русские…

— Авось да небось хоть неси хоть брось — так еще говорят.

— Новая поговорка из вашей коллекции? Поздравляю… И вижу — лавры полунемца-полудатчанина Даля не дают вам покоя. Впрочем, вы у нас, кажется тоже п о л у…

— Четвертинка, если вы имеете в виду то самое…

— А хотя бы и восьмушка! Все равно вы н а ш, с потрохами и бебехами. А другая славянская четвертинка пусть вас не к о л ы ш е т. Она придает вашему имиджу аналитика Организации, координатора ее боевых акций дополнительный интернациональный шарм. Вы — профессионал. И этим все сказано. Одна ваша деятельность в роли друга дома стоит происков армии суперагентов.

— Благодарю за достойную оценку моих скромных усилий.

— А список к р у т ы х ребят из Комитета национального спасения возьмите. Я его одобряю. Жгите, жгите его на моих глазах, как требуют законы конспирации! И да не попадет сия бумаженция в руки эмбэшника или парня из ГРУ…

— Уж постараемся… Кстати, есть некие соображения, по которым можно сделать вывод: к срыву операции «Rock and Roll» причастны и МБ, и ГРУ.

— Доложите позднее. Сейчас я хотел бы проиграть вместе с вами ситуацию в России после успешного исполнения операции «Most». Итак, глава государства убит, вина возлагается на оппозицию, Комитет национального спасения объявляет…

— Правовой террор!

— Как вы сказали? П р а в о в о й террор? Ха-ха-ха! Самое остроумное и циничное выражение, которое доводилось мне слышать за последние годы…

Валяйте, молодой человек, излагайте возможный ход события, предусмотренный сценарием по схеме «Гамма»!

III

Верблюд с останками великого батыра Али, мужа Фатимы, дочери Магомета, приблизился к могиле верного ученика Пророка, с достоинством наклонил голову, будто осознавая, какая почетная миссия возложена на благородный к о р а б л ь пустыни и на мгновение замер, являя собравшимся на похороны м у с л и м а м вселенскую скорбь, которая, казалось исходила пусть и от неразумного, но такого понятливого животного.

Воздавая молитву Аллаху, родичи Али и самого Пророка благоговейно припали к земле, а когда подняли головы, то увидели вместо одного к о р а б л я пустыни с телом покойного зятя Магомета — семь верблюдов.

Семь одинаковых верблюдов смиренно стояли у могилы по кругу, все семеро со склоненными головами и с каждым находилось тело покойного Али.

Ошеломленные фантастическим видением родственники и друзья Али, не могли ни приподняться с колен, ни вымолвить ни слова, разве что мысленно произнести: «Велик Аллах!»

А верблюды, меж тем, степенно, не суетясь, как и подобает почтенным к о р а б л я м пустыни, медленно развернулись в полукруге и двинулись в семь разных сторон, не погоняемые и не удерживаемые никем.

«Вот родилась и еще одна чудесная легенда о том, что у Царя мужей, так со временем назовут славного Али, семь могил, — с легкой грустью подумал Магомет. — Многое присочинят, привоображают бескорыстно доверчивые ученики мои, ведь их уже сейчас миллионы и миллионы… Но сказочный флёр народного эпоса только украшает любую религию, закрепляет созданное мною ли, Христом ли, принцем Гаутамой или Заратустрой, это неважно, в сознании людей на уровне первичного, созерцательного понимания.

П о н и м а н и е — великая вещь!

Выдастся свободное время — займусь-ка я  г е р м е н е в т и к о й. Через эту науку о толковании можно овладеть дополнительным аргументарием в пользу Ислама».

Магомет вздохнул и усилием воли отогнал несвоевременные и потому праздные мысли: надлежало скорбить о кончине верного Али. Ведь именно ради любимого ученика он покинул обитель Аллаха и вернулся к людям, незамечаемый ими.

Пророк Ал Амин, что означает Верный, так называли Магомета, или Абу-Касим — отец Касима, еще одно имя пророка, Магомет с легким смущением вспомнил, в течение земной жизни он старался не вспоминать о том неудачном посланническом почине, а сейчас вспомнил, как впервые собрал родичей-корейшитов из рода Хашема на холме Сафа, близ Мекки, чтобы сообщить им вести, которые осчастливят их.

Но едва пророк заговорил о тех откровениях, которые через него, Магомета, посылает Аллах собственным неразумным, погрязшим в идолопоклонничестве детям, как дядя Абу-Лахаб стал поносить Ал Амина:

— Из-за подобных пустяков ты собрал нас, несчастный!? — закричал Абу-Лахаб. — Как посмел занять время таких серьезных людей, как мы?!

И дядя, ободряемый насмешливой и словоблудной женой, языкастой Ом-Джемилей, схватил камень, намереваясь бросить его в Магомета.

Пророк взглядом остановил это движение и проклял руку, поднявшую на него камень.

«Наверное, я был несколько категоричен, начиная проповедь ученикам, — подумал Магомет с запоздалым сожалением. — Безоговорочно поверив в истину, открывшуюся мне, я постулировал единственный принцип: постигнутое мною должно адекватно восприниматься другими. Иначе говоря, мерил окружающих на собственный аршин… Этот прием на практике срабатывает далеко не всегда… Но ведь учение, подсказанное мне Аллахом, все-таки победило!»

— Потому, Магомет, что были рядом с тобою люди, подобные Али, — услышал он внутренний голос и привычно подумал: с ним снова разговаривает Аллах.

Да, он хорошо помнит вторую попытку найти путь к сердцам хашемитов. На этот раз Магомет собрал их у себя в доме, угостил бараниной и молоком, а затем сказал:

— С неба пришли ко мне откровения и пожелания Бога передать их вам… О, дети Абд-ал-Могаллеба, именно вам, предпочтительнее пред другими людьми всемилостивейший Аллах даровал драгоценные дары! От имени Его, я предлагаю вам блаженство в этом мире и бесконечные радости в будущем. Кто из вас согласен разделить со мною ниспосланное бремя? Кто хочет быть моим братом, моим заместителем, моим визирем?

Молчали корейшиты из рода Хашема, удивленные настойчивостью, с которой пытался донести до них Слово Божье такой же как они, пусть и работящий, высокопорядочный и честный, добрый к людям, только ничем не выдающийся соотечественник.

Молчали, но улыбались презрительно. Выискался, дескать, умник, много о себе понимает…

И вдруг… Встал и подошел к пророку сын Абу-Талеба, вовсе еще юный Али.

— Я слишком молод, наверное, и не такой уж силач, но готов последовать за тобой, Учитель! — воскликнул Али. — Располагайте мною, Ал Амин…

Сейчас, когда семь верблюдов направились к семи могилам ушедшего из земной жизни Али, Магомет с нежной грустью вспомнил о том, как порывисто обнял он великодушного юношу, прижал к груди.

«Что я тогда сказал? Смотрите, воскликнул я, обращаясь к соплеменникам, не пожелавшим стать м у с л и м а м и, вот мой брат, мой визирь и мой наместник! Теперь пусть все слушают его и повинуются ему…»

Магомету пришлось припомнить и тот взрыв злобного хохота, который завершил эту сцену. Потому он отогнал воспоминания, подумав лишь о том, что именно самые близкие не захотели сразу принять его учения, а вот д а л ь н и е довольно быстро поверили Пророку.

Верблюды уходили дальше и дальше, и Магомета уже не было среди родственников и друзей Али.

«Интересно, — думал Пророк, покидая место, предназначенное для последнего покоя останкам Али, — что стало со знаменитым мечом Джуль-Факар, который достался мне по жребию после сражения при Бедере. Я не расставался с ним никогда, а после моей смерти меч-шило по праву достался Али… Теперь их тоже семь, этих мечей замечательного закала?»

Уже находясь далеко-далеко во времени и пространстве от того места, где возникли семь верблюдов, Магомет решил, что вовсе не случайно он через полторы тысячи лет получил звание почетного колхозника в дагестанском ауле Телетль, папаху коричневого — каракуля, казацкую шашку Златоустовского булата и старинный аварский кинжал с особым лезвием-шилом.

«Тогда я и имя новое получил, — улыбнулся он: воспоминание было приятным. — Как же меня назвали тогда? Ага, вспомнил! Сираж-ут-Дин… Орёл Аравии или Символ Веры! Хорошее имя, хотя и редкое в мусульманском мире».


Прозвучал знакомый ему и уже привычный трубный звук. Магомет встрепенулся и почувствовал прилив душевных сил, да и особую мощь ощутил в жилах. Он знал, что за трубным звуком последует высочайшая просьба стремглав нестись в иное время, иные земли, где ждут его помощи разные народы и языци.

— На этот раз иди в многострадальную Россию, — услышал он знакомый голос и в знак согласия с горделивым достоинством склонил голову.

IV

Вечный Жид прошел вслед за Станиславом Гагариным в его домашний кабинет, присел на краешек тахты, служившей писателю для сна, когда тот оставался ночевать на рабочем месте.

— Тесновато, — критически поджав губы, поглядывая на плотные ряды книжных полок, с двух сторон подпирающих потолок, заметил Агасфер.

Меж сплошными шкафами, будто зажатый гранитным ущельем разнообразных наук, которые всю жизнь с неослабевающим неистовством грыз сочинитель, стоял письменный стол.

Пробраться к подоконнику мимо стола можно было только бочком.

— Вам бы еще домик в деревне, для работы творческой и огородной, — сочувственно произнес Агасфер.

— Мечтаю о таковом едва ли не с детства, — промолвил Станислав Гагарин. — Но вот уже скоро на пенсию собираться, а домика как нет, так и нет.

Писатель вздохнул.

— Ничего у меня нет… Ни дома в деревне, ни достойной меня славы, ни предметов роскоши, ни грамма золота в доме. Толковых помощников тоже нет. Одна лишь литература да перманентное, то бишь, постоянное разочарование в тех, кто меня окружает.

— О, зохен вэй! — воскликнул Вечный Жид. — И вы имеете переживать за такую, простите, хреновину? Стыдитесь, капитан! Вы таки кондовый Алеша Карамазов… Мне с вас даже смешно, молодой человек. Слушайте сюда!

Фарст Кибел откинулся на тахте и от души расхохотался.

— Ладно, — сказал он, отсмеявшись, — если говорить серьезно, то вы типичный нравственный мазохист, не нравится такое определение гагаринской натуры? Ну хорошо, хорошо… Этический самоистязатель! Годится? Вы постоянно мучаетесь от того, что разочаровываетесь в людях. А ведь могу вам подсказать, как весьма просто избавиться от этого комплекса.

— Научите, — просто сказал писатель.

— Раз и навсегда р а з о ч а р у й т е с ь  в человечестве. Только и всего… Примите на вооружение единственно верный постулат: человек суть вместилище разнообразных грехов и пороков. Сосуд зла — как метко окрестили вы Федотову. Но весь мир состоит из федотовых, рыбиных и павленок. Весь мир, партайгеноссе письме́нник! Хотите возразить?

— Вы дьявол, — неуверенно проговорил Станислав Гагарин. — Мы это уже проходили. Николай Макиавелли, Великий Инквизитор, Игнатий Лойола, Адольф Гитлер и сотни других, исходивших из посыла: в человеке заложено злое начало. Но ведь это антидиалектично!

Вечный Жид заметил у изголовья небольшого формата книжицу, взял в руки, прочитал вслух:

— Анатолий Петрович Скрипник «Моральное зло в истории этики и культуры». И это читается вами на сон грядущий? А как же традиционная библия у изголовья? Ах да, я забыл: вы не относитесь к последователям Христа… Каким вам, кстати, показался Иисус?

— Слишком короткое знакомство, — ответил Станислав Гагарин. — С удовольствием продолжил бы его. Мне Христос пришелся по душе. Симпатичный молодой человек. Спасибо вам, Фарст Кибел, за то, что спасли его тогда в Иерусалиме.

— И отбыл за это двухтысячелетний почти срок в земном ГУЛАГе. Но о чем бы вы стали говорить с Иисусом Христом при встрече?

— О моральном зле.

Агасфер улыбнулся.

— Вы прямо зациклились на моральном зле, Станислав Семенович. Не дает оно вам покоя…

— Не дает, партайгеноссе Вечный Жид. Я недавно открыл сие понятие для себя и не могу успокоиться. Ведь признание факта существования морального зла разрушает мою этическую концепцию, которой руководствовался в жизни. Добро — нравственное начало, и я его по этой причине приемлю. Зло — выведено за этические скобки, оно вне морали и, следовательно, вне человеческого закона. Поэтому: всякое зло — к ногтю!

— А как же диалектика, по которой зло и добро сосуществуют? Вы как-то говорили, что даже законы Природы диалектичны… Не так ли, Папа Стив?

— Верно. И сейчас в этом убежден. Но законам Природы человек может противопоставить только п р а в и л а, а не произвол.

— Совершенно согласен с вами, Станислав Семенович, — согласился Фарст Кибел. — У произвола не существует никакой внутренней закономерности, которая бы позволила детям Божьим, полагаясь на нее, элементарно в ы ж и т ь  в этом греховном мире. Хаос в нравственных отношениях, в том числе и в отношениях потомков Адама и Евы привел бы к вырождению рода человеческого.

— С той же необратимостью, — подхватил Станислав Гагарин, — с какой протекают э н т р о п и й н ы е процессы, когда любая энергия становится тепловой, а эта последняя неотвратимо превращается в  н и ч т о. Проимскуитет, с в а л ь н ы й грех разрушает общественную ранговую систему, а без подобной системы общество утрачивает динамический потенциал и распадается, увы…

— Абсолютно не могу противоречить вам, и не станут противоречить те, с кем Станиславу Гагарину придется увидеться еще. Это порядочные люди, они помогут вам в тех испытаниях, которые еще предстоят.

— Разве недостаточно трех часовых, которых я  с н я л  в Подмосковье? — недовольным голосом, — а роман «Вечный Жид» когда писать? — проворчал Станислав Гагарин.

— Так вы и пишете роман о том, что довелось и доведется испытать, — усмехнулся Агасфер. — И материал черпаете в наших с вами заварушках… Не так ли?

— Так, — согласился писатель. — И заварушки эти…

— Увы, не прекратились. Новая беда нависла над Россией. Но, может быть, двинем на кухню и соорудим крепкого чаю?

— Соорудим, — кивнул Станислав Гагарин. — Только подальше от плагиата, товарищ. С о о р у д и м — не для вас характерное слово.

— Ваше, ваше любимое выражение! — Вечный Жид поднял руки. — Но если мне нравится оно, могу я пользоваться им?

— Валяйте, — махнул рукою сочинитель. — Чаю так чаю… Заварки пока хватает.

Когда хозяин, опередив в холле гостя, задержавшегося у витрины, где красовалась огромная бабочка, привезенная писателем из Малайзии, заглянул в собственную кухню, то увидел в ней сидевшего на гостевом месте — ящике с картошкой — Эльхана Байрамова.

— Привет, Алик, — сказал Станислав Гагарин, нимало не удивляясь тому, что Эльхан очутился здесь, в его доме. — Ты куда исчез в прошлый раз?

— Здравствуйте, Станислав Семенович, — приветствовал гость хозяина, и тот увидел, что на кухне у него вовсе не Алик, а незнакомец с цветочного базара, который у б е д и л южного торговца отдать писателю гвоздики для Валерия Воротникова.

— Извините, — продолжал незваный гость, который, как говорит современный вариант древней пословицы, лучше татарина, — извините за вторжение, но обличье Эльхана принимаю для окружающих, посторонних. Для вас я, Станислав Семенович…

— Понятно, — сообразительно покивал хозяин, — для меня вы — Магомет.

— Вот именно, — сказал пророк.

Тому, кто обучен грамоте

ВОЛШЕБНАЯ СТРАНА ПАПЫ СТИВА

Его зовут ещё Карлсоном, замечательного выдумщика, сочинителя Папу Стива, известного русского писателя Станислава Семеновича ГАГАРИНА. И Одиноким Моряком…

Штурман дальнего плаванья и корифей в области теории государства и права, Папа Стив сотворил Волшебную Страну Необыкновенных Приключений.

Если ты — мужественный к р у т о й парень и мечтатель одновременно, если ты — смелая девушка с богатым воображением, если вы пребываете на почетном отдыхе и не испытали в жизни сногсшибательных передряг гагаринских героев — немедленно подпишитесь на двадцатичетырехтомное собрание сочинений знаменитого романиста СТАНИСЛАВА ГАГАРИНА!

Детективные романы «Третий апостол» и «Ящик Пандоры», фантастические романы «Дело о Бермудском треугольнике» и «Вторжение», приключенческие боевики «Преступление профессора Накамура» и «Альфа Кассиопеи», а также знаменитый «Мясной Бор» и еще два десятка острозанимательных сочинений. Одни романы «Вечный Жид» и «Гитлер в нашем доме» чего стоят…

Папа Стив зовет всех в Волшебную Страну Фантастики и Приключений! Поторопись!

Пропуск в нее — подписка на две дюжины томов Библиотеки «Русские приключения»! Не опоздайте!

Переводите всего 1600 рэ задатка за последний том: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товариществу Станислава Гагарина — и пожалуйте в Мир Крутого Измерения.

Задаток можно и перечислить на расчетный счет 340 908 Западному отделению ЦБ России, МФО 211 877. Адрес отделения банка: Москва, К-160.

Добротные, в твердом переплете, пятисотстраничные книги, рассчитанные как минимум на с т о л е т н ю ю сохранность.

Книги Станислава Гагарина нужны любой семье, школьнику и студенту, рабочему и селянину, офицеру и учителю, любому, кто любит Отечество и болеет за Державу.

Добро пожаловать в Сказочную страну Фантазию щедрого волшебника Папы Стива!

V

— Канис мортус нон мордет, — сказал, наставительно подняв указательный палец, основной е г о инструктор-опекун. — Мертвая собака не кусается. Ферштеен?

Была у него, наставника, привычка — лепить словечки и целые фразы, заимствованные в живых и мертвых языках.

То по латыни бабахнет, то спросит «а н д е с т е н д?» или каким-нибудь неприличным х а у  д у ю  д у ошарашит, а чаще х у  и з  х у полоснет, не говоря уже про ф а к  ю  или ф а к  е  м а з е р, а порой и гомеровским гекзаметром ахнет, про некую э к з е г е з у намекнет… Словом, жаловал опекун разноязычные вкрапления в устную речь, хотя ни одного л э н г а толком не знал, окромя расейского да матерного.

Опекунов у спецвоспитанника было до хрена и больше, но именно сей л и н г в и с т подвизался в ранге симбиоза денщика и дядьки, был одновременно и Савельичем, и Вергилием — проводником по необычным кругам особого мира специальной, террористической подготовки.

— Поэтому кусачую собачку лучше стрелять в голову, там где серое вещество хранится, — продолжал дядька Вергилий, который ученику назвался Гаврилой Минычем, и никто из общавшихся с ним людей в так называемой педгруппе — педагогической, в смысле, не путать с  г о м о п е д а м и! — не знал, как на самом деле зовут внешне Добродушного и покладистого профессионала-убийцу.

— Вообще, ш м а л я т ь надобно только по к у м п о л у, май френд, — объяснил Гаврила Миныч. — В груди Мослов навалом, о ребра можешь пулю повредить, рикошет, опять же… Да и сердчишки ныне доктора-маэстры штопать научились. А  ц е р е б р у м слегка лишь свинцом стронешь — клиент и окачурится не отходя от кассы. Так-то, брат Первый.

Имени собственного он так и не узнал и, впрочем, не особенно к этому стремился. Однажды спросил у лечащего врача, который пользовал его в лесном медицинском домике на одну персону, там его выхаживали после катастрофы, вернется ли к нему память.

— Вам это необходимо? — вопросом на вопрос ответил врач-недоросток, карлик не карлик, но сто сорок сантиметров — не рост для мужчины.

Тогда Первый неопределенно пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он.

— И хорошо, — оживился врач, — легче начинать новую жизнь. Тем более, вы действительно — Первый. Второго, подобного вам не будет.

На том и порешили. И Первый больше не вспоминал об этом, его перебросили на спецобъект, где у него появился Гаврила Миныч с полудюжиной других полунаставников-полуслуг, они берегли его покой, предвосхищали любое желание, обучали премудростям терроризма и, стерегли, разумеется, его самого.

Первый о последнем обстоятельстве догадывался но значения не придавал, ведь сие не мешало ему тщательно и аккуратно готовиться к Миссии.

И если Гаврила Миныч, обучая Первого изощренным приемам убийства, занимался и подпиткой идеологического начала потерявшего память подопечного на бытовом, так сказать, уровне, то теоретиком духовной подготовки спецсубъекта был экс-преподаватель научного коммунизма из ВПШ — Высшей партийной школы, кандидат философских наук, сорокалетний, брызгающий вокруг жизненной энергией мо́лодец, некто Семен Аркадьевич Танович.

Во время о́но С. А. Танович, который хорошо знал, какое выражение дают его инициалы вместе с фамилией, и даже непринужденно бравировал этим — случайным? — обстоятельством, защитился по философским категориям Добра и Зла, что есть сил педалируя при этом: коммунизм, разумеется, изначально Добро, а капитализм, особенно высшая его стадия, стало быть, империализм, есть бяка и какашка.

С развертыванием гласности и плюрализма С. А. Танович не спешил особливо — митингово и истерично — пинать раненого льва, не бросился очертя голову в разгул д е м о к р а т и и, но тему разрабатывал, доказывая в новой ипостаси идеолога реформ и ускоренного движения к рынку, что Зло неизбежно, оно даже предпочтительнее для Сынов Божьих, и носители его, не местечкового и банального, а Вселенского Зла, особые, редкостные существа, коих человечество обязано превозносить в молитвах и холить в прямом и переносном смыслах.

Заметили Семена Аркадьевича довольно быстро. Устроили консультантом в особый НИИ, из образовавшихся уже в  п е р е с т р о е ч н ы й период, получающих щедрые субсидии из-за океана. Конечно, по линии гуманитарной помощи, конечно, в порядке идеи развития теории приоритета общечеловеческих ценностей.

Одновременно пригласили Тановича в некое СП по оказанию услуг в области маркетинга и менеджмента, где после этапа тщательного присматриванья и приглядыванья к апологету Зла ему предложили читать интимно-приватные лекции по любимому предмету перед аудиторией, состоявшей из… одного человека.

Другими словами, превратился С. А. Танович в секретного преподавателя спецслужбы, свившей уютное гнездо — воспользуемся привычной метафорой славных лет застоя и волюнтаризма! — в самом сердце России.

Получку Тановичу определили в долларах, работа была не пыльной и приятной — развивать любимые идеи перед пусть и одним, но слушателем, да еще и таинственным к тому же…

Наш Первый завершал уже десяток подготовленных С. А. Тановичем б у р ш е й.

Лекции кандидата наук Первому нравились. В прошлой жизни, о которой смутно, на уровне неких внечувственных образов, вспоминалось, праведностью Первый не отличался, с признанной обществом этикой и моралью были у него серьезные конфликты.

Первый не знал их существа, но ощущал подсознательно, и потому слова Семена Аркадьевича о том, что и  п а д ш и е  с точки зрения человеческой нравственности существа представляют собой н е о б х о д и м у ю часть духовного мира, смутно согревали душу подопечного.

И когда С. А. Танович пафосно восклицал:

— Многие из тех, кто по-настоящему опускался на самое дно пропасти Зла, за всю жизнь не совершил ни одного д у р н о г о поступка!

Первый согласно кивал и испытывал неукротимое желание о п у с т и т ь с я тотчас же.

Вот и сегодня, когда Гаврила Миныч, сварив им кофе, Удалился восвояси — у м н ы х разговоров Миныч на дух не переносил, Семен Аркадьевич, отхлебнув душистый — бразильский нескафе! — напиток, душевно и наставительно сказал Первому:

— Помните, молодой человек, что великим можно быть и в Добре, и во Зле. Последняя ипостась даже более редкостна, более исключительна, нежели первая. Быть святым куда проще, нежели возвыситься до титула Великого Грешника.

Зло с большой буквы положительно по сравнению с теми мелкими пакостями — убийством, воровством, изнасилованием, садизмом и мазохизмом, казнокрадством, которые люди называют преступлениями или безнравственными поступками.

Истинный Грех — редкостное явление, событие уникальное. Стать настоящим грешником куда труднее, нежели святым. Покуситься на свершение Великого Зла — означает стать д е м о н о м, постигнуть истину, которая отнюдь не присуща простому смертному, превратиться, таким образом, в сверхчеловека.

В мещанском, обывательском восприятии подобное Зло иррационально, ибо не приносит житейской пользы тем, кто постиг его могущество и величие.

Человеку по душе яркий солнечный день, но существуют особи, которые предпочитают глухую беззвездную ночь.

Зло может беспредельно заполнять человека, который для себя уповает на роль доброго Отца народов и носителя счастья, для тех, кем он правит и вершит над ними якобы справедливый суд.

Великие грешники такие же, если не большие, скромники, как и святые.

От Гитлера осталась обугленная головешка, от Сталина пара штанов и четыре курительных трубки…

— А что останется от меня? — спросил Первый.

VI

Когда Чжун-ни украдчиво и сторожко, дабы не разбудить недавно успокоившихся товарищей, покинул фанзу и в кромешной темноте принялся спускаться к реке, деревня, в которой он жил вторую неделю, проповедуя ж у-ц з я о, уже крепко и надежно спала.

Чжун-ни, или как его звали уменьшительно, с оттенком ласковой почтительности — Цю, хорошо видел в темноте и порою шутливо сравнивал себя с большой кошкой или средних размеров тигром.

Знакомая по дневному, многократному хождению к реке тропинка вывела Цю на берег полноводной реки, которая, шумно и сварливо ворочалась в тесноватой долине, привычно торопилась исчезнуть в далеком отсюда океане.

«Превратиться бы в реку, — подумал Чжун-ни, — беззаботно б катиться не задумываясь о конце пути…»

Цю не стал спускаться к самой воде, а подался левее тропинки, чтобы устроиться на укромном пригорке, который облюбовал в первый же день прихода сюда с учениками.

Сейчас, сидя у реки, и едва ли не физически ощущая ее исполинскую мощь, живое з м е и с т о е тело, Чжун-ни с нежностью подумал о преданных ему парнях, они, не колеблясь, порвали с родными домами, чтобы уйти с ним в неизвестность, и вместе приобщали соотечественников к  р е л и г и и  у ч е н ы х.

«Мы вместе поверили в ж у-ц з я о, — подумал Цю, — и будем стоять на истинных принципах до конца…»

Он улыбнулся, вспомнив ярого задиру Мо-цзы, который доказывал, что следует полагаться лишь на собственные силы, вечных спорщиков Чэн ляна, утверждавшего, что первоматерия — Ци — всегда выше принципа, идеи — Ли, и его оппонента Лу Сян-шаня, которого спустя века назвали бы субъективным идеалистом.

Лу Сян-шань так и заявил, ни коим образом не смущаясь:

— Мир есть мой разум и сердце, а мой разум есть мир.

«Традиция, — подумал Чжун-ни, — вот главное… Сохранить то разумное, что открыли до нас предки и закрепили открытое собственным опытом. Сохранить традицию — вот что!»

Он понимал: недостаточно одной «Книги перемен», хотя Чжун-ни и сам черпал из нее необходимые знания, осваивал диалектику взаимодействия двух начал — и н ь  и  я н, в коем и заключена сущность любого движения и изменчивости мира.

Надо идти дальше, полагал Чжун-ни, закрепляя пройденный путь заметными вешками, чтобы выбраться из тупика, если доведется нечаянно свернуть с тропинки, заблудиться и оказаться в темной пещере без выхода и света.

«Вовсе нетрудно запомнить: государь должен быть государем, подданный — подданным, отец — отцом, а сын — сыном, — привычно рассуждал Цю, полагая, что утром он еще раз подчеркнет незыблемость этого положения в прощальной речи перед селянами приютившей их деревни. — Я скажу им о том, что идеальным, всесторонне — и в отношении «Ци», и в отношении «Ли» — развитым человеком можно стать независимо от происхождения или того положения, которое вы заняли среди соотечественников.

Нет, благородным мужем, идеальным человеком — ц з ю н ь ц з ы — вы станете лишь в результате самостоятельного стремления к добролюбию, справедливости, честности и верности, а главное — благодаря сыновней почтительности, уважению к предкам».

Он вспомнил, как завзятые материалисты Чэн лян, Е Ши и Ван Чун, его ученики, к которым будущий Кун-фу-цзы, или Конфуций, так потом его имя прочтут в Европе, питал особую симпатию, хотя и скрывал ее, памятуя, выделять кого-либо несправедливо, ребята эти подталкивают его к объяснению мироздания.

— Нет, — ответил им Цю, — давайте останемся на земле… Космогонических теорий люди напридумают в избытке, каждому захочется самолично определить место для звезд и солнца. Наш удел — Человек. В нем одном больше тайн, чем во Вселенной. Поможем человеку найти самого себя.

Близилось утро.

Кун-фу-цзы, будем называть его привычным для благодарного человечества именем, можно и просто Кун-фу покороче, поднялся и обратил лицо к посветлевшему востоку, откуда двигалась река, в нее так хотелось превратиться проповеднику школы ф а ц з я, школы законников и ученых.

«Но если я убегу к океану, кто за меня исполнит мой долг? — грустно улыбнувшись, спросил себя Кун-фу. — Кто научит народ хранить традиции, соблюдать верность прошлому, на которое будущее отбрасывает собственную тень?»

До берега реки, на котором размышлял Кун-фу, или Чжун-ни, или ласково — Цю, донесся неясный звук. Он пришел из деревни, и поначалу воспринят был молодым л ю б о м у д р о м, как петушиное возвещенье рассвета.

Но звук повторился.

Кричала женщина.

И вдруг деревня, едва различимая в ранних рассветных сумерках, взорвалась разнообразными возгласами, переходящими в душераздирающие вопли — женские, мужские и детские.

На северной стороне скопища человеческих жилищ вспыхнула и быстро заплясала огнем несчастная фанза, за нею занялась пламенем вторая, в полуденном и закатном концах деревни так же возникли пожары.

Взметнулся и заклубился над домами торжествующий вой тех, кто предательски, гнусно, безнаказанно напал на беззащитную и безмятежно почивавшую в рассветный час деревню.

Кун-фу стремглав мчался вверх по тропинке, обнажив короткий меч, с которым Цю не расставался никогда.

Учитель школы ф а ц з я знал о том, что провинция Шан-дунь, по которой он блуждал с учениками, неспокойное в нынешней, Шестого до Рождества Христова века, Поднебесной Империи место. В ближних и дальних лесах укрывались шайки разбойников. С ними не в состоянии были управиться краевые власти, переложив дело помощи притесняемым в руки самих притесняемых.

Хотя налоги с тружеников правительство взимало более чем исправно, изобретая новые и новые поборы — за урожай, за фанзу, за свадьбу и похороны, за каждый чих, а также за малую и большую н у ж д у.

«Один к одному как у правительства Гайдара, — мелькнула у Кун-фу, хотя и годящаяся на роль критерия, но праздная в грозовой ситуации мысль. — Неужели маразм и предательство постоянные и неисправимые для человечества язвы?»

Деревня горела уже с трех сторон, восточная сторона была пока целой, и Кун-фу вспомнил: там остались на ночлег соратники его, там они сразу отбили нападение неизвестных х у н х у з о в  и сейчас продвигались к середине поселка.

Кун-фу был уже на краю деревни, он подобрался к ней с южной стороны, столкнулся с бандитом, которого ловко, на ходу ткнул мечом и побежал дальше, не глядя, как завалился х у н х у з наземь.

Вбежав в деревню, он увидел Мо-цзы, отчаянно рубившегося с тремя головорезами.

— Держись, Мо-цзы! — крикнул Кун-фу и включился в кровавую сечу.

Вдвоем они легко расправились с  х у н х у з а м и  и продолжали бой, помогая соратникам Чэн ляну, Е Ши, Ван Чуну и Лу Сян-шаню теснить насильников к северному краю, откуда и началось нападение на деревню.

Воодушевляемые учениками Кун-фу в бой вступили ратники из деревенской дружины самообороны, вооруженные чем попало.

В разгар сражения вновь посторонняя мысль вдруг посетила Кун-фу.

«Придет мое время, и я умру где-то в здешних краях, — подумал л ю б о м у д р. — У могилы поставят храм, где будут жить мои потомки и служить в нем, дабы память обо мне не угасла. Вот в чем истина истин — не дать угаснуть памяти! Сохранить преемственность времени…»

Он успел даже услышать в голосе будущего, что через двадцать пять веков на месте этого боя будет стоять город Цюй-фоу-сян.

Кун-фу не увидит его, но сейчас, в прошлом, защищает будущих жителей Цюй-фоу-сяна.

«Таков закон жизни», — успел подумать Кун-фу, и тут возник длиннорукий лучник, который осы́пал защитников будущего роем смертельных стрел-молний.

Вскрикнул раненный в плечо Е Ши, безмолвно пали ратники из деревенской самообороны.

Кун-фу неловко повернулся, правая нога его оступилась, он беззащитно открылся лучнику грудью, и тот не замедлил выпустить одну за другой две стрелы.

Им бросился наперерез неизвестный воин в странной пятнистой одежде, прикрыл Учителя, и обе стрелы ударили ему в спину.

Лучника срубил материалист Чэн лян, полагавший первооснову «Ци» выше идеального «Ли», а незнакомец в пятнистой, будто кожа лягушки, одежде помогал Кун-фу подняться.

Бой затихал.

Неизвестный повернулся к Учителю спиной и попросил выдернуть торчащие стрелы.

— Как ты уцелел, мой спаситель? — изумленно спросил Кун-фу, трогая пальцами наконечник стрелы.

На нем не было крови.

— Выручил бронежилет, — просто сказал Станислав Гагарин.

VII

«Может быть, именно сегодня произойдет н е ч т о», — подумал сочинитель и записал фразу в дневник, куда он заносил события первой половины дня.

С утра он неплохо поработал над романом, закончил очередную главу, прогулялся по Власихе, посмотрел в гараже на сиротливо замерший автомобиль: Дима Бикеев должен был сегодня работать на тяжелом з и л е. Но Станислав Гагарин уже знал, что намеченные перевозки, видимо, сорваны разфиздяйством водителя Ситникова, а вот сумел ли Бабченко, оставшийся за Дурандина, справиться с новой ситуацией и найти варианты — этого председатель Товарищества не ведал.

И в нынешний четверг, когда дело явно шло к государственному перевороту, а на шее писателя висела необходимость хоть как-то продвинуть роман, не хотелось ему вникать в существо возникших передряг.

И потому велел Вере Васильевне сообщить Диме, будто он уехал уже в город, пусть, дескать, выпутываются собственными силами.

Предстояла серьезная встреча с Агасфером, и Станислав Гагарин желал сохранить ясными ум и душу, не затуманиваться житейскими проблемами, они возникали в фирме ежечасно, и тогда все бросались за разрешением их к шефу.

То ли он приучил подчиненных к такому порядку, то ли набрал бестолковых помощников, в любом случае состояние духа сочинителя было архихреновым, потому он и положил себе на четверг: не дергаться. А вечером Татьяна Павлова расскажет ему про возникший расклад.

Сказано — сделано.

После завтрака он закончил главу с Конфуцием, прочитал Вере эффектную, как представлялось автору, концовку и пошел провожать супругу на автобус — собралась в Одинцово.

Затем, прогуливаясь, заглянул в гараж, отметил, что на спидометре двенадцать тысяч пятьсот пятьдесят восемь километров, оглядел кипы рукописей, которые предстояло еще разобрать, и двинулся к гастроному — навестить Тамерлана.

Оказалось, что земляк его нынче в отгуле. Что делать, прихватил батон за четвертной — ровно в сто раз дороже Догайдаровского хлеба! — на почту заходить не стал, торопился к письменному столу, чтоб успеть до прихода Фарста Кибела написать хоть пару страничек.

Этого сделать не удалось.

По радио кипели страсти. Съездом руководил вовсе не Хасбулатов, и по некоторым репликам Станислав Гагарин понял: в Кремле случилось н е ч т о.

На все лады упоминали о некоем обращении президента, суть его предстояло еще выяснить нашему герою, а пока говорилось о необходимости выслушать министра безопасности и милицейского начальника, а также Грачева, который, дескать, в госпитале лежит.

Что там со здоровяком-десантником приключилось — неизвестно, но вскоре министр обороны в зале появился и коротко, по-армейски, выступил вслед за Баранниковым и Ериным.

Все трое заверяли съезд в лояльности, верности Конституции и закону, а Хасбулатов вновь заруководил съездом, не забывая повторять, что глава государства нанес ему смертельное оскорбление.

Пока Станислав Гагарин пытался сообразить, что же н а к о л б а с и л неуправляемый д у ш к а популист, видать, п е р е л о ж и л накануне лишку, не подозревая о затеянном против него настоящем заговоре, время подошло к перерыву, тогда и показали вновь в двух эфирах сразу — по радио и на ТВ — злополучный с п и ч, обращенный к народу.

Накануне весьма метко и к месту охарактеризовал Хасбулатов обратную связь президента с обществом, когда зачитал информацию главе государства от советника имярек:

«Разгоняйте съезд, Борис Николаевич! По нашим расчетам вас поддерживают девяносто процентов населения…»

Обращение президента, повторяемое в эфире, они слушали уже втроем: Вечный Жид пришел в дом писателя вместе с Магометом.

— Обсудим последние события по отношению к объекту, — сказал Агасфер. — Позднее придет еще один наш соратник.

— Я его знаю? — спросил Станислав Гагарин.

— Как будто бы, — улыбнулся Вечный Жид.

Пока депутаты Седьмого Съезда народных депутатов расходились для перекусона, Агасфер распластал принесенный хозяином свежий батон и принялся аппетитно намазывать куски белого хлеба сливочным маслом. От наваристых щей Фарст Кибел и Магомет отказались.

Последний застенчиво сообщил, что совсем недавно лакомился люля-кебабом, но бутерброд, сооруженный партайгеноссе Агасфером, схарчит за милую душу.

Заседали, как водится, на кухне.

— Не записать ли мне десятое декабря девяносто второго года как некий термидор или брюмер? — спросил у Вечного Жида Станислав Гагарин. — Какую аналогию выхватить из истории? Якобинский переворот или разгон Учредительного собрания?

— Вы ведь знаете, партайгеноссе письменник, — история не повторяется однозначно, — уклончиво и с долею укоризны промолвил Агасфер. — Потерпите… Сегодня вы сами делаете историю. Уже спасли Москву и вскоре спасете Россию.

— Честно говоря, мне кажется, что президент напрасно положился на всенародный опрос, — заметил Магомет. — Неоправданно рискует, ставит на карту все. В политике так нельзя…

— Ладно, — прихлебнув из чашки с чаем, решительно сказал Станислав Гагарин, — пусть с президентом разбирается Съезд народных депутатов. Как я понимаю, наша задача — спасти всенародно — тьфу! — избранного главу государства от наемного убийцы. Вернее, не его, а Россию, против народа которой используют сей акт, развяжут массовый террор, организуют избиение патриотов. Поэтому volens-nolens, а я готов жизнь положить за президента, хотя и не выбирал его, более двадцати лет зная, чего он стоит.

— Дело обстоит почти так, как вы сказали, увы, — вздохнул Вечный Жид. — Нам в решении задачи помогут другие товарищи, один из них подойдет с минуты на минуту. Кое-что о готовящейся операции мы знаем, остальное станет известным в ближайшее время.

Но вот убийца, к сожалению, не наемный, с этими как всегда проще. Убийца из категории идейных. Его готовят д у х о в н о. Пока это все, что нам удалось узнать.

— Такие люди надежней, если нет опасности в том, что их переубедят, — сказал Магомет. — Я с удовольствием помогу русским братьям, тем более, что от хаоса, беспредела в России пострадают и миллионы м у с л и м о в, моих последователей и учеников.

Защищая Россию, я помогаю соратникам по вере, и Аллах поможет мне, когда я, основатель религии меча, вновь возьму в руки оружие во имя благого дела.

— Я ни мгновения не сомневался в вас, Магомет, — с улыбкой тронул пророка за плечо Агасфер. — Вам мы и поручим боевое обеспечение нашей группы, военное руководство операцией. Скоро участники соберутся вместе, и тогда…

— Что будет поручено мне? — спросил писатель.

— Занимайтесь главным делом вашей жизни — сочинительством, — мягко, но тоном, не допускающим возражений, сказал Вечный Жид. — Конечно, вы будете рядом с Нами, может быть, придется и пострелять, тут вы большой мастер. Не только книжного маркетинга, как писала о вас «Независимая газета», к слову сказать. Опишите развернувшиеся события, расскажите о тех, кого я Машиной Времени вызвал из небытия, из Другого Мира, где они, давно умершие на Земле, продолжают реально, правда, в ином измерении, существовать.

— Ну хоть какую-то оперативную роль, помимо ипостаси летописца! — взмолился Станислав Гагарин.

— Будет, будет вам роль! — засмеялся Агасфер. — Отправлю в логово врага, на разведку, может быть посмотрите и на и с п о л н и т е л я  и доложите остальным. Я жду прибытия руководителя группы. Он сейчас в соседней Галактике, отбыл с миротворческой миссией. Но скоро появится на Земле.

Небольшой сюрприз для вас, между прочим.

— И в других галактиках возникают конфликты? — спросил хозяин.

Агасфер и Магомет переглянулись и заулыбались оба, как бы извиняя з е м н у ю наивность литератора.

— Конструкторы Зла и их агенты-ломехузы, о которых говорил вам товарищ Сталин и с которыми вы дрались уже не на жизнь, а на смерть, действуют повсюду, — откровенно сообщил Вечный Жид. — И Земля ваша вовсе не исключение. Третья планета Солнечной системы — лишь один из участков общего фронта, который постоянно держим мы, Зодчие Мира.

— А я с товарищами только добровольные помощники тех, кто вечно борется во имя Добра, — скромно заметил Магомет.

В холле зазвонил звонок.

— Вот и еще один помощник, — сказал Агасфер. — Вы уж извините, Станислав Семенович… Не спросясь хозяина, назначаю здесь встречу.

— Ничего особенного, успокойтесь, — произнес писатель и пошел открывать дверь.

Впустив нового гостя в прихожую Станислав Гагарин сразу узнал его, хотя тогда, в Иерусалиме, он был одет соответственно эпохе.

И пусть укоротил бородку, подрезал волосы и сменил темную до пят хламиду на китайский пуховик и варенки с кроссовками из Рима, голова была непокрытой, как и в те далекие времена…

В прихожей гагаринской квартиры стоял, приветливо улыбаясь и протягивая хозяину руку, Иисус Христос.

ВОЗВРАЩЕНИЕ СТАЛИНА, ИЛИ ВЕРТОЛЕТ ДЛЯ МАРТИНА ЛЮТЕРА Звено пятое

I

Уже в последнем часу десятого декабря 1992 года позвонил Владимир Федорович Топорков, народный депутат России.

Станислав Гагарин недавно встречался с ним, членом Союза писателей и первым секретарем Липецкого обкома партии, их еще раньше знакомил Валерий Поволяев, а Дима Королев, ездивший недавно в Липецк, привлек бывшего вожака коммунистов-липчан к сотрудничеству с Товариществом.

— Ну как, Владимир Федорович, — спросил сочинитель, — матроса Железняка не дождались сегодня?

Писатель шутил, но в шутке сей была великая толика сермяжной правды.

— Пока нет, — ответил Топорков. — И дух наш крепок. Сплотились и никого не боимся, ни дьявола, ни президента.

— Вы хоть службу безопасности какую-нито образовали?

— На закрытом заседании позаботились… Будем охранять себя сами.

Хотел Станислав Гагарин сказать депутату, чтоб предложил коллегам вообще не уходить из Кремля, там и спать до р а з м я г ч е н и я ситуации, но подумал: пусть сами соображают, у меня собственных проблем навалом и до фига.

День, в котором закипели кремлевские страсти, в Товариществе, его лишь на сутки оставил председатель, бездарно п р о с р а л и. Злополучного з и л а не получили, бумвинил из Дворца спорта не вывезли, просуетились, околачивая груши неприличным предметом.

Начался одиннадцатый день декабря, пора было ложиться в постель, завтра придется ехать в Москву подписывать договор на бумагу для текста романа «Вторжение», а Станислав Гагарин все сидел и сидел за письменным столом, размышляя над текущим моментом и продолжал одновременно писать сей злополучный роман, в котором задался целью раскрыть сущность Зла, надеясь хоть как-то потеснить Зло, широко разлитое и вокруг него, и по бескрайним просторам Матушки России.

Прекратил сочинитель работу только около двух часов ночи.


Пятница одиннадцатого декабря прошла как будто бы для дел Товарищества успешно. Станислав Гагарин выехал на м о с к в и ч е  в половине девятого, подвез Дурандина и Татьяну Павлову в Одинцово, а супружницу Веру аж до станции метро «Добрынинская», где ждала его другая Вера — главный технолог, заместитель по производству.

Вдвоем они добрались до комнатки, добытой Воротниковым, где были два стола и телефон, связались с брокерами, решили не ждать их сюда, а ехать в отель «Измайлово», где в одном из номеров держал офис концерна «Сан» Виктор Павлович Губенко.

Со вторым — молодым парнем по фамилии Поленов — сочинитель был уже знаком по прежним сделкам, но лично брокера, которого Вера Георгиевна весьма хвалила, еще не видел.

С делами порешили быстро.

Станислав Гагарин подписал контракт на пятьдесят тонн бумаги, взяв ее по относительно недорогой цене и обеспечив печатание текста романа «Вторжение».

И личный контакт опять же… Дело не пустяковое… Писатель по книге «Третий апостол» мужикам подарил, небольшую декларативную речь произнес о задачах и целях Товарищества, о гибельном состоянии отечественной литературы и о тех усилиях, к которым он прибегает, дабы хоть как-то помочь и читателям, и коллегам, доедающим, как принято выражаться в народе, десятый хрен без соли…

Трудно судить: пронял ли письме́нник каменные сердца ж е л е з н ы х брокеров, но Станислав Гагарин никогда не сомневался в действенности собственного красноречия и всегда пускал его в ход, памятуя о том, что в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.

Договор подписали, руки друг другу пожали, условились о встрече у продавца в понедельник, сочинитель посадил в машину Веру и молодого брокера Михаила, чтобы подвезти последнего, и через центр помчался в Одинцово.

Перекусив и выпив чаю в конторе, которую он оборудовал на прежнем месте в спортивной школе ДОСААФ, Станислав Гагарин прикинул с финансовым директором, чем они заплатят за бумагу, узнал, что поступили х о р о ш и е деньги от подписчиков на «Русский сыщик» и Библиотеку «Русские Приключения», обрадовался этому весьма — не надо было клянчить б а б к и  у компаньона Воротникова.

Клянчить что-либо вообще, одалживаться у кого-нито Станислав Гагарин терпеть не мог, болезненно относился к самой идее существования взаймы.

Тут вскоре подошла грузовая машина, ее заказали, чтобы отвезти беседы с Кагановичем в «Конверсию», последняя приобрела у Товарищества Станислава Гагарина стотысячный тираж книги, к которой сочинитель написал весьма концептуальное предисловие «Евангелие от Лазаря».

Сделка была сама по себе подходящей, только вот деньги получить с фирмы явилось почти неразрешимой проблемой, четвертую часть предоплаты — сущие пустяки для к о н в е р с а н т о в — так и не удалось пока выбить.

Книги загружать отправились все — сложилась традиция, шеф одним из первых, он любил сие бездумное, но такое приятное дело: таскать пачки с духовной пищей, изготовленной тобою со товарищи.

Увлеченный погрузкой, Станислав Гагарин поначалу и не заметил человека среднего роста в кавказской кепке, надвинутой на глаза. Тот брал сразу по четыре пачки и юрко шмыгал мимо сочинителя, когда им доводилось встретиться на лестнице или в коридоре.

Вообще-то им часто помогали привлеченные Дурандиным люди со стороны, дело привычное, но когда забивали в  к у н г автомобиля последние у в я з к и книг, писатель улучил мгновенье, отвел Геннадия Ивановича в сторону и спросил:

— Что это за кавказца вы сюда сноровили?

Дурандин пожал плечами.

— По доброй воле таскает. Я его прежде не видел. Кажется, новый работник в  д о с а а ф е.

Свежеиспеченный грузчик проследовал впустую мимо, направляясь на второй этаж, где высились штабеля откровений Кагановича.

До боли знакомый образ взорвал вдруг память сочинителя.

Станислав Гагарин догнал добровольного помощника на лестничной площадке.

— Минуточку, — сказал писатель, беря его под руку и настойчиво сворачивая вправо, — минуточку, товарищ… Мы с вами где-то встречались.

— Еще как, понимаешь, встречались, — ответил тот и мелко-мелко закашлял. — Рад вас увидеть снова, партайгеноссе письме́нник.

— Товарищ Сталин! — воскликнул сочинитель, невольно оглядываясь по сторонам. — Но Агасфер меня не предупредил…

«Как же, — подумал он, — намекал о сюрпризе… Теперь мы не пропадем! Пораньше бы вождю прилететь со звезд, когда путчисты-федотовцы торжествовали».

— Не мог, понимаешь, — отозвался Иосиф Виссарионович. — Вселенский конфликт улаживал в созвездии Гончих Псов. Такая наша доля, понимаешь, миротворческих сил. Одним словом, миссия доброй воли.

— Это хорошо, что вы теперь здесь, товарищ Сталин. Привычнее с вами. И надежнее.

— Родной и близкий Отец народов? — насмешливо сощурился Вождь. — Не творите кумира, Станислав Семенович. Но по-человечески я понимаю вас. Испытываю аналогичное чувство. Другими словами, соскучился, понимаешь.

Вождь полуобнял писателя, похлопал правой рукой по спине, отстранился, внимательно посмотрел в лицо.

— Не изменился, понимаешь… И даже вопреки логике помолодел, — сказал Иосиф Виссарионович. — Наверное, вам на пользу, понимаешь, подобные заварушки.

Закаляют характер…

— Не дай Бог! — отмахнулся Станислав Гагарин и почувствовал: за спиною стоит н е к т о.

— Со мною товарищ прибыл, — проговорил Сталин, пока сочинитель поворачивался к тому, кто возник за его спиной. — Из Китая товарищ. Помогать нам, понимаешь, будет.

Перед шефом Товарищества находился молодой человек, лет тридцати, наверное, не больше. Впрочем, возраст у китайцев определить сложно, мерки иные. Этот, впрочем, китайца напоминал лишь некоей у з и н к о й  в глазных разрезах.

Одет незнакомец был в духе постперестроечной эпохи, походил на преуспевающего владельца к о м к а, комиссионного, то бишь, магазина из Хабаровска или Владивостока.

— «Сталин и Мао слушают нас?» — едва ли не пропел сочинитель. — Из самого Пекина?

— Почти, — добродушно осклабясь, отозвался китаец. — Вы не помните меня, товарищ Гагарин?

— Вроде припоминаю, — неуверенно произнес писатель.

— К Мао сей товарищ отношения не имеет, — назидательно поднял указательный палец вождь. — Хотя Мао к моему другу мысленно обращался постоянно и читал его, понимаешь, особенно на склоне лет.

Станислав Гагарин начинал догадываться, кто стоит перед ним.

— Чжун-ни? — спросил писатель. — Цю?

Китаец, радостно улыбаясь, закивал.

— Слава Богу, — добродушно проговорил Иосиф Виссарионович, — признали друг друга… Конфуций — ваш должник, Станислав Семенович. Давным-давно вы спасли ему жизнь, понимаешь. Теперь Кун-фу прибыл из Иного Мира, чтобы помочь России и вам лично.

— Будем работать вместе, — просто сказал Станислав Гагарин. — А за погрузку книг — спасибо.

— Не за что, — отозвался вождь. — Не мог отказать себе в удовольствии, понимаешь, носить книгу бесед с Лазарем. Честно говоря, после сорок девятого года, когда меня предали те, кого я направил на Ближний, понимаешь, Восток, Лазарю доверял с оглядкой. А на поверку оказалось, что Каганович, понимаешь, один из немногих, кто не изменил товарищу Сталину.

— Не изменил, — эхом отозвался автор статьи «Евангелие от Лазаря».

— Кончим новую заварушку, вы подпишите, понимаешь, эту книгу ему, — попросил Сталин. — В Ином Мире я передам Кагановичу. Пусть порадуется нарком путей.

«Покойникам давать автографы еще не доводилось», — с веселым озорством подумал Станислав Гагарин.

Вслух сочинитель сказал:

— Разумеется, подпишу.

II

Геометрически равные тени, отбрасываемые стройными рядами высоких пальм, идеально разграфили землю, на которой лежал он, пытаясь расслабиться до конца, раствориться в искусственном н е б ы т и е, ибо н е б ы т и е естественное означает смерть.

«А что есть с м е р т ь?» — вяло шевельнулись мысли.

Ни о чем думать не хотелось.

Да и нельзя было оставлять в сознании ничего суетного, мирского, житейского. Он и старался исключить любые желания, ибо давно понял, что желание — главный разрушитель Духовного и Человеческого.

Затерянность человека среди странных, враждебных ему миров он осознал, едва вырвался из мира безмятежности, в который погрузил его отец, в реальный мир людского бытия, где постиг ту, ставшую основополагающей для него, истину о том, что Бытие определяет Страдание.

«Живи я в Европе в Двадцатом веке от Рождения моего последователя из Капернаума и Назарета, меня назвали бы философом экзистенциалистом», — усмехнулся Гаутама.

То, что он первым проложил для человечества путь к философии существования, Шакья Муни не волновало. Какая разница! Может быть, коллегу Заратустру озарило несколько раньше. Хотя нет, он как будто старше Заратустры, родился раньше этого пророка, которому открыл истину добрый Ормузд.

«Существует, правда, легенда о том, что Заратустра проповедовал за пять тысяч лет до Троянской войны, — вспоминал бывший принц Сиддхартха. — Но разве мало мифов и легенд обо мне самом?»

Просветленный Гаутама подумал о том, что когда-нибудь, в Ином Существовании, он встретит Заратустру и уточнит, кто из них раньше появился на белый свет. Потом он открыл глаза и снова увидел стройные стволы высоких пальм.

«Параллельные линии не пересекаются, — вспомнил принц Сиддхартха. — Это по одному канону… А по другому — линии пересекаются, но в слишком отдаленной, не постигаемой человеческим сознанием точке пространства. Какому следовать правилу?»

Гаутама полагал, что четырех доводов в пользу б л а г о р о д н ы х истин достаточно, люди приняли тезисы Просветленного, уверовали в Мировой закон Дхарма.

«Надо идти, — подумал Просветленный, — меня ждут в Варанаси, а я задержался в Урувельском лесу, н е ч т о удерживает меня на берегу Нераджаны, невозмутимо плывущей в будущее, такой спокойной и ласковой реки, напоминающей безмятежное детство наивного принца Сиддхартхи…»

Порою он позволял приходить к себе л е г к и м воспоминаниям о том искусственном мире блаженства и счастья, который создал для него властелин Магадхи, раджа Шуддходан. Воспоминания были невесомыми, призрачными, как бы и не воспоминаниями даже, а просто так, нежными перистыми облаками, таковыми хотел их осознавать Гаутама, не желающий обременять себя прошлым в процессе с а н с а р а — перерождений, ведущих к просветлению.

Как мираж возникали нежно-голубые пруды, в которых росли белые лотосы, водяные розы и лилии. Среди прудов бродил, не постигший еще смысла порочного мира, наполненного страданием, неведующий о существовании Зла принц Сиддхартха, наряженный в благоуханные одежды из тончайших тканей.

Его берегли от зноя или прохлады вереницы слуг, окружали певицы и музыканты. И жил Гаутама в трех дворцах. Один предназначался для зимнего бытия, другой был летней резиденцией, а в третьем принц пребывал в те четыре печальных месяца, когда начинались беспрерывные дожди.

«Да, — усмехнулся Просветленный, уже стоящий на ногах и готовый к походу на Варанаси, — в юности квартирный вопрос меня не беспокоил, да и прописки не требовалось никакой…»

Мелькнуло мимолетно еще одно видение — образ красавицы Яшодхары, на которой женил его во время о́но отец. Мелькнуло и исчезло, ибо Шакья Муни увидел Шарипутру и Маудглаяну. Его ученики направлялись к Просветленному, намереваясь сопровождать его в многодневном пути.

Прежде они веровали в недоступность познания мира, но услышав от Гаутамы о том, что с т р а д а н и е  и освобождение от него, иным словом — дхарма, есть субъективное состояние человека, психофизический элемент его деятельности, Маудглаяна и Шарипутра прониклись доверием к Учителю.

«Агностики, мать бы вашу так и эдак, фомы неверующие, — ласково выругался про себя Шакья Муни, с нежностью глядя на подходивших учеников. — Ведь это же так просто! В  м е т а м п с и х о з надо верить, в переселение Душ, перевоплощение живых существ. Сегодня ты человек, а завтра обезьяна, а до того ты был свиньею или тигром… Котяры вы сиамские!

Понять иллюзорность тех ценностей, которыми дорожит обыватель, будь он крестьянин или рабочий, могущественный раджа или обожравшийся долларами бизнесмен — вот что!

Спасение в нравственной жизни и в господстве над чувствами и страстями, в любви ко всему живому, следовании разумному началу…»

— Как в дом с плохой крышей просачивается дождь, — проговорил Гаутама, — так в плохо развитый ум просачивается вожделение.

— Легко увидеть грехи других, собственные же грехи увидеть трудно, — с готовностью подхватил мысль Будды ученик Шарипутра. — Ибо чужие грехи люди рассеивают напоказ, как шелуху, свои же, напротив, скрывают, как искуссный шулер несчастливую кость. Мы готовы, Просветленный!

Маудглаяна промолчал.

Он тоже приготовил цитату из «Джамманады», цитату космогонического толка, связанную с происхождением Вселенной, только произнести её не решался. Маудглаяна знал, что когда Будду спрашивали о происхождении мира и его создателя, то Учитель отвечал благородным молчанием.

Ученикам же принц Гаутама твердил: никто не видел, как Бог творит мир. А если он все-таки создал Вселенную, то вовсе не всесилен! Или преисполнен зла, ибо позволил человеку жить среди страданий.

— И потому наша задача в том, чтобы исправить мир, — говорил Шакья Муни, — помочь людям. Конкретика должна быть в нашей работе, парни, конкретика! А разговоры о том, как и за сколько дней или там пятилеток Бог обустраивал звездное пространство, создавая на Земле свободную экономическую зону — пустой треп, достойный разве что болтливых демократов-популистов.

И затем он произносил знаменитые слова, которые сейчас приготовил и не стал повторять Маудглаяна.

— Человек, в теле которого застряла стрела, — втолковывал Гаутама, — должен стараться извлечь ее, а не тратить время на размышления по поводу того, из какого материала она сделана и кем пущена.


…Судьба не позволила им начать долгий путь в Варанаси. Гаутама и его ученики не успели сделать и двух сотен шагов, как среди стройных пальмовых стволов мелькнуло ч е р н о-ж е л т о е, затем исчезло, снова мелькнуло, и перед остолбеневшими путниками возник вдруг огромный тигр.

Тигр не пытался п о к а наброситься на Маудглаяну, Шарипутру и Шакья Муни, но и доброжелательным его назвать было нельзя.

«Испытываю ли я страх перед этой большой кошкой? — стараясь оставаться бесстрастным и невозмутимым, спросил себя Гаутама, удовлетворенно отметив, что бывшие агностики ведут себя достаточно отважно. — Надо постараться ничем не спровоцировать животное на агрессивные действия… Страха у меня нет, но ведь я столько тренировался! Но избавился ли я от страха вообще? Постой, постой! Ведь именно в этом стержневой смысл моего учения… Именно так!»

Перед мысленным взором Просветленного раскинулся во времени и пространстве теоретический расклад понятийного образа с т р а х а, от писаний римского поэта Стация, который в поэме «Фиванда» утверждал что «богов первым на земле создал страх», до утверждений основателя новой философской школы, преподавателя в Уральском университете Екатеринбурга Анатолия Гагарина, опубликовавшего недавно научную работу «Феноменология страха».

Тигр, меж тем, угрожающе зарычал, недвусмысленно оскалив желтые, внушительного размера клыки.

Шарипутра и Маудглаяна придвинулись к Учителю, и Гаутама остро почувствовал, как стремительно убывает их мужество.

— Я не боюсь тебя, — медленно произнес Шакья Муни, обращаясь к тигру, изо всех сил пытаясь произносить слова твердо, не дать голосу задрожать. — Да, не боюсь… Иди собственной дорогой, а нам не засти нашу. Она ведет в Варанаси, она ведет к храму…

Тигр перестал рычать, склонил голову, будто прислушиваясь к голосу Гаутамы.

«Страх выступает одной из основных экзистенциальных категорий власти со свободой, страданием и виной… Так считает молодой философ Анатолий Гагарин, — подумал Шакья Муни. — И хотя его к а р м а отстоит от нашего времени на двадцать пять веков, этот парень неплохо разобрался в существе проблемы страха. Впрочем, я сам вижу теперь в страхе суть собственного учения. Именно страх создал меня как Будду — Просветленного!»

— Ты уходи, — вслух проговорил он, — или дай нам уйти самим…

Осторожно поднял Гаутама ногу и ступил ею назад.

Тигр с любопытством смотрел на троицу первых на планете Земля буддистов.

«Известный русский буддолог Резенберг потом напишет обо мне, что главным центром собственного учения я сделал человека, его личность и самопознание, — мысленно усмехнулся бывший принц Сиддхартха. — Наверное, такое случится, ежели нас не съест сейчас эта кошка…»

Гаутама успел еще подумать о том, что с т р а х поселяется в душах, которыми завладело чувство з а в и с и м о с т и собственных личностей от природных сил, государственных институтов, социальных бурь и материальных благ.

Р а з о р в а н н о с т ь бытия — вот основа для страха!

Он отступил уже на два шага, ученики неуверенно следовали за Шакья Муни, копируя его движения. Когда число шагов достигло пяти, тигр вдруг равнодушно зевнул, прилег наземь и неуклюже стал ползти назад.

Это выглядело так смешно, что принц Гаутама едва не рассмеялся.

Над ползущим тигром в воздухе возник небольшой смерч. Он накрыл животное, полосатая кошка исчезла, и вместо Царя джунглей появилась банальнейшая пегая свинья.

Свинья не задержалась перед глазами Гаутамы и его учеников. Свинья растворилась, и продолжающий крутиться в воздухе смерч выбросил из неизвестного измерения зеленого крокодила.

Вид у крокодила был агрессивный. Рептилия разинула метровую пасть и сунулась было к оторопевшим буддистам, но смерч закрутил и эту опасную зверюгу, сменив ее на ухмыляющуюся обезьяну, о которой впоследствии Маудглаяна и Шарипутра говорили, что им являлся бог Хануман.

Для бога обезьяна была чересчур суетливой и вела себя развязно, если не сказать х у л и г а н с к и. Мало того, что она корчила непотребные рожи, неприличных жестов, которыми обезьяна приветствовала Шакья Муни, Маудглаяну и Шарипутру, было в ее арсенале выше меры.

Обезьяну сменила здоровенная кобра, и Гаутама понял, что Брахма показывает ему чьи-то к а р м ы — последовательные превращения существа, которое, видимо, будет иметь или имело и человеческое обличье.

«А может быть, сие и есть моя к а р м а? — успел подумать Шакья Муни, и вздрогнул от истового рычанья поджарого, со стройными ногами серебристо-белого жеребца. — Таким существом мне бы тоже хотелось стать…»

Жеребец нетерпеливо топнул раз и другой копытом, будто призывая неведомого седока, и уступил место, исчезнув в неугомонном смерче, странному человеку, облаченному в пятнистое одеяние, напомнившее Гаутаме причудливые узоры на теле юрких ящериц.

На человеке — носителе новой кармы — красовалась черная шапочка с неведомой для Просветленного эмблемой, ноги в высоких шнурованных ботинках, нижнюю часть лица обрамляла рыжая борода.

«Русский морской пехотинец? — удивился Гаутама. — К чему бы это…»

— Тебя прислал Брахма? — спросил он м о р п е х а, — Он позволяет нам идти дорогой, которая ведет к храму? Нас ждут в Варанаси…

— Нет, Просветленный, — ответил бородатый морской пехотинец. — Варанаси придется оставить на потом, принц Сиддхартха. Тебя приглашает к себе Вечный Жид. Дорога к храму пролегла через Россию…

III

Полагаясь на невидимый покров, которым обеспечил его Агасфер, Станислав Гагарин, тем не менее, знал о том, что физическая сущность его не исчезла. Инфракрасные датчики либо другие контрольные приборы, работающие на рентгеновском ли, радиолокационном ли принципе, обязательно засекут его самого, а также оружие, если таковое он прихватит с собой, направляясь пусть и в ипостаси Человека-Невидимки в интересное, но и опасное приключение.

Никто Станислава Гагарина в рискованное предприятие сие не втравливал — напросился.

Когда они вшестером — Агасфер, Христос и Магомет, примкнувшие недавно товарищ Сталин с Конфуцием и сопровождавший их сочинитель — собрались в Центральном доме литераторов и расположились в нижнем вестибюле, там проходил очередной вернисаж столь модного ныне авангарда, Вечный Жид сказал:

— Ну вот, теперь мы почти все вместе, товарищи…

— Почти? — переспросил Иосиф Виссарионович. — Ожидается подкрепление?

— Как вам сказать?! — задержался с ответом Фарст Кибел. — Конечно, мы справимся с возникшими трудностями и сами. Но пополним наши ряды для символического решения еще одной, духовной задачи, ее мы возлагаем на Станислава Семеновича, нашего хозяина. Готовы, партайгеноссе сочинитель?

— Всегда готов, — серьезно ответил писатель и поднял правую руку в пионерском салюте.

Товарищи его заулыбались.

— Я мыслю в боевой группе шестерых Основателей, — продолжал Агасфер. — Товарищ Сталин — седьмой. Иосиф Виссарионович — политический, а значит, и основной руководитель группы.

«Ему это пойдет, — весело подумал Станислав Гагарин. — И опыт есть. Боевой тоже… Какие операции проводил в младые годы! Исполнял Камо, а режиссером оставался Коба… Впрочем, товарищ Сталин одновременно и Основатель тоже. Великую религию создал с собственным культом в базисе!»

— Ладно вам, — услыхал он мысленно возражение вождя. — Какая религия, понимаешь, что в ней великого если советскую Державу п р о с р а л и  и  п р о ч м о к а л и  в два счета!

— Давайте не злоупотреблять телепатией, — мягко укорил их Вечный Жид. — Собравшиеся успешно владеют сим качеством, но пусть окружающие нас в ЦДЛ люди видят, что мы разговариваем… Что вы скажете о положении в России, друзья?

— Хреновое, понимаешь, положение, — проворчал товарищ Сталин. — Напрасно я переключился на созвездие Гончих Псов. Здешняя стая шакалов беспредельно, понимаешь, распоясалась. И  л о м е х у з ы подменили-таки союзного Президента монстром. Не усмотрел, прозевал подобное, понимаешь, безобразие товарищ Сталин!

— Вашей вины здесь нет, — успокоил вождя Агасфер.

— За все, что происходит в России, в с е г д а отвечаю я, — отрезал Иосиф Виссарионович.

Наступила неловкая пауза.

— Стрелять пора! — воскликнул, блеснув желтыми глазами, Основатель р е л и г и и  м е ч а Магомет.

— Я разрушителей Державы имею в виду, — несколько смутившись под укоряющим взглядом Агасфера, пояснил он.

Товарищ Сталин тяжко вздохнул, хотел сказать нечто, но сдержался.

— Как озлобились, ожесточились люди! — сокрушенно проговорил Станислав Гагарин. — Я редко езжу сейчас в электричках и на автобусах, чаще хожу пешком или жгу дорогой бензин на автомобиле, и все-таки, соприкасаясь с кем-либо на улице, шкурой ощущаю исходящее ото всех недоброжелательство.

— Народ добр, когда у него ничего нет, — заметил Конфуций. — Чем меньше у людей желаний, тем ближе они к совершенству. Потому разговоры о тотальном обнищании населения России п о к а не соответствуют действительности, увы…

— Согласен с Кун-фу, — снова включился в разговор Магомет. — Умеренность и еще раз умеренность — вот к чему должны призывать из я щ и к а яковлевы и поповы!

— Яковлева уже нет, — напомнил Кун-фу.

— Новый экс-цековский хрен не лучше старой масонской редьки. А скоро ваш популист-народник еще один сюрприз по этой части поднесет, — усмехнулся Иисус Христос. — Откровенно признаться дивлюсь я на вас, россияне! Откуда навылупляли вы такое множество бездуховных монстров с кучками «зелененьких» вместо души и мозгов?

— Самое обидное в том, товарищ Христос, — заметил) Отец народов, — что высшие служители культа не противятся гонениям на православный русский народ, не защищают в должной мере его тело и душу.

— Так, — согласился Иисус. — Среди иерархов православной церкви слишком много чуждых моему учению людей, чистых выкрестов, половинок и четвертинок. Русский народ для них лишь средство. Да и явных, открытых предателей хватает, не только в церковных, но и в светских институтах власти. Поистине — наступило Иудино Время!

— Достаточно, — сказал Вечный Жид. — Ситуацию уяснили, теперь за дело! Небольшая информация по операции, которую заговорщики обозначили одиозным словом «Most», и общее руководство группой переходит к товарищу Сталину.

«Какая же роль отводится мне?» — подумал Станислав Гагарин.

— Мы будем считать вас комиссаром, — просто сказал Вечный Жид. — Вроде как Фурманов при легендарном Чапае. Годится?

Писатель вспомнил его слова, когда беспрепятственно прошел через парадный подъезд Фонда, охраняемый двумя молодчиками в униформе, сшитой из черного сукна, с желтым вензелем на груди, вензелем, составленным из так хорошо знакомых Станиславу Гагарину букв, инициалов человека, с которым еще полтора года назад встречались вместе с товарищем Сталиным при невероятных обстоятельствах.

____________________

Соотечественник! Хочешь узнать подробности??? Немедленно закажи фантастический роман-детектив Станислава Гагарина «Вторжение» по адресу: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товарищество Станислава Гагарина.

Тебе срочно вышлют сей сногсшибательный, потрясающий воображение, остроприключенческий и попросту о б а л д е н н ы й роман наложенным платежом за скромную по нынешним временам плату.

Поторопись — тираж ограничен! Внуки не простят тебя, если оставишь их без столь занимательного супер-чтения…

____________________

«Хо-хо, — ухмыльнулся сочинитель, заключая вышеприведенный текст в рамку. — Ай да Гагарин, ай да сукин сын! Надо же придумать подобный пропагандистский трюк…»

Он хотел еще что-нибудь добавить к написанному, но пора было ехать в типографию города Электросталь, шел восьмой час утра 17 декабря 1992 года, и Станислав Гагарин сожалеючи отложил в сторону шариковую ручку.

…На первом этаже, который служил прикрытием тайной резидентуры, никакой особой аппаратуры электронного характера Станислав Гагарин не обнаружил.

Беспрепятственно — невидимка! — прошел он мимо дюжих черно-суконных молодцов, те даже и не ч у х н у л и с ь, пропустили письме́нника в предбанник хитроумной, затеянной как прикрытие более чем шпионской ф о н д я р ы.

«Хорошо устроился лысый и меченый п и д о р, — вздохнул сочинитель, обходя роскошные представительные помещения первого этажа. — Выделил бы хоть комнатуху-другую под контору Товариществу моему…»

Разумеется, это он так, по инерции, от фонаря думал. Никаких милостей от номинального хозяина фонда Станислав Гагарин никогда бы не принял. Слава Богу, четверть века писал он романы о разведке и контрразведке, знал тысячи способов вербовки, да и просто по-человечески ему было до омерзения противно иметь дело с изменником Отечества, хотя в семьдесят пятом году Станислав Гагарин довольно мило встречался с ним в Ставрополе, где готовил материал для «Сельской жизни».

Совместные похождения в альтернативном мире товарища Сталина — особая статья.

Теперь он понимал, что роль первого этажа — отводить клиентам глаза. Вроде как в Кенигсберге до сорок пятого года резиденцию абвера прикрывала контора по искусственному осеменению животных, там перед входом даже скульптурный племенной бык красовался. Когда-то писатель сообщил об этом в шпионском романе «Три лица Януса».

На второй этаж вела парадная лестница, тоже охраняемая ч е р н я к а м и в вензелях, но поднималось туда официальное начальство: сам главарь Фонда, его зам-академик, советники из эпохи перестройки, словом, племенные и среднепородистые осеменители русского народа идеями и н о г о мышления и так называемых общечеловеческих ложных ценностей, прислужники Нового Мирового Порядка, Pax Americana, одним словом.

«Здесь тоже мимо я б л о ч к а, — подумал Станислав Гагарин. — Формальная ходка, лаз для вышедших в тираж л о м е х у з о в четвертого сорта. Жалкие ш е с т е р к и! Вряд ли хозяева доверяют им серьезные дела сейчас, скорее держат как идеологический мусор, который всегда можно поджечь и напустить туману, вонючего дыма и копоти. Шантрапа и скунсы! Надо искать…»

Невидимый окружающими сочинитель толкался среди американированных клерков первого этажа, ловко лавировал мимо стаек причепуренных с е к р и т у т о к, явно служивших в неурочное время персональными фото-моделями для верхних фондовых боссов, едва удерживался от озорного, мальчишеского желания — хорошо быть невидимкой! — легонько — садистом писатель никогда не был — ущипнуть ту или иную т е л о ч к у за упругую попку.

В глубине души он поругивал себя за столь легкомысленное желание и в действительности не ущипнул ни одну из сновавших мимо к у р о ч е к, но объективности ради напишем откровенно — хотелось…

«Главная начинка здания находится наверху, — размышлял Станислав Гагарин. — Моя задача — найти секретный лифт. Может быть, это обыкновенная лестница, хотя вряд ли л о м е х у з ы откажутся от элементарных удобств».

Ни лестницы подходящей, ни потайного лифта обнаружить писателю-невидимке не удалось. В задумчивости остановился он посередине некоего роскошного холла, вовсе забыв, что невидим для окружающих. И конечно же налетела на Станислава Гагарина некая кандидатка на роль служебной п у т а н ы, а может быть, таковой и являющаяся, как знать…

На полголовы длиннее сочинителя, обладательница крепкого породистого тела, высокой груди — пятый размер, прикинул председатель — и длинных, будто из горла́ растущих ног, но с тронутым налетом стервозности лицом, т е л к а едва не сбила его с ног, а сама завалилась бы на Узорно-паркетный пол, если бы наш герой не подхватил ее за руку.

Материть ее писатель не стал, вовремя спохватился, вспомнив о прозрачной ипостаси. Чокнется, пожалуй, сексуальная модель, услышав голос из н и ч е г о.

Но удержаться не сумел. Звонко шлепнул ладонью по заднице — любимое Станислава Гагарина действо, и  с е к р и т у т к а заскакала по коридору, оглядываясь и кося сумасшедшим кобыльим глазом в то место, где, как она полагала, невероятным образом приложилась аппетитным задиком о паркет.

Как ни странно, только именно: сей инцидент помог сочинителю разобраться с секретным лифтом, ведущим в потаенные закрома фонда.

Возбужденный несколько случившимся, Станислав Гагарин внимательно огляделся и обнаружил в просторном холле цветочную горку-пирамиду, за которой приютился кривой диванчик, на нем к а й ф о в о мыслилось умоститься и в спокойной, понимаешь, обстановке обсудить с самим собою сложившуюся ситуацию.

Председатель Товарищества так и сделал. Более того, утратив бдительность вовсе, он достал из невидимого, разумеется, кармана сигареты и, чиркнув зажигалкой, закурил, хорошо понимая, как дико смотрятся для наблюдателя висящая в воздухе сигарета и выходящий из неизвестного источника дым.

Но полагаясь на маскирующие его шалость цветы, сочинитель пренебрег сим обстоятельством.

И напрасно. В холле возник относительно молодой чиновник, по внешности — преуспевающая ш е с т е р к а, готовая стать б у г р о м среднего калибра, или около того.

Мелькнул на лацкане пиджака красненький эмалевый отблеск.

«Ого! — подумал сочинитель. — Народный, понимаешь, депутат… Интересно девки пляшут! И что потом, и что потом…»

А потом было вот что. Омандаченный слуга народа зыркнул по сторонам, на дым за цветочной горкой ноль внимания, конечно, затем подскочил к выключателю верхнего света, разместившемуся рядом со встроенным в стенку зеркалом, двинул выключатель по его оси на сто восемьдесят градусов, и зеркало повернулось, превращаясь в метровой ширины дверь, в нее и прошмыгнул проворно начинающий б у г о р или зрелая политическая ш е с т е р к а.

Зеркало как ни в чем не бывало возвратилось на прежнее место.

«А ларчик просто открывался», — процитировал сочинитель байку Ивана Андреевича и сунул недокуренную — сразу неприятно загорчило во рту и защипало язык! — штатовскую «пэл-мэлину» в горшок с мексиканским кактусом.

Выждав немного, Станислав Гагарин повторил операцию с выключателем и, едва приоткрылся вход в Зазеркалье, ловким движением проскользнул, невидимый, в довольно просторную комнату без мебели, но с двумя дверями, не считая той, через которую прошли и депутат давеча, и письме́нник ныне.

Как и в первом случае, зеркальная дверь возвратилась в исходное состояние, и Станислав Гагарин оказался в запертом по сути помещении.

«Не бзди, родной, ведь завтра выходной», — флотским еще присловием ободрил себя бывший штурман дальнего плаванья и принялся осматриваться.

За одной из дверей обнаружил он каморку без окон, заставленную аппаратурой неизвестного ему назначения. За второй прятался небольшой, с одностворчатой дверью лифт, безо всяких следов кнопок для вызова или чего-нибудь подобного в этом роде. Как пользоваться лифтом было непонятно, пока Станислав Гагарин не обнаружил справа специальную прорезь.

— Усек, — пробормотал сочинитель, ощупывая пальцами замочную по сути скважину. — Сюда суют личный жетон-перфокарту и — пожалуйте бриться! Карета, то бишь, лифт к вашим услугам. Но мне-то нечего сюда сунуть! Сунуть-то нечто я, конечно, могу, но это будет, увы, типичное не то».

Он прикрыл дверь недоступного ему лифта и отошел в угол, прикидывая, что выход обязательно найдет. Надо остыть, подумать, понадеяться на случай или на закономерность, по которой выходило, что в Зазеркалье появится еще один к о з е л.

Новый тип возник у лифта минут через пятнадцать. Был он примерно такого же обличья, как и давешний слуга народа, и Станислав Гагарин узнал его, поскольку часто видел на экране п о п ц е в и д е н и я комментирующим Русскую политическую б ы т о в и н у  с антирусских позиций.

«На ловца и зверь бежит, — плотоядно ухмыляясь, подумал сочинитель. — Через экран достать невозможно, так я тебя здесь…

И едва п о п-к о з е л достал из бумажника металлическую пластинку с комбинацией дырочек в ней, составляющих своеобразный код-пароль, и приготовился засунуть в щель, Станислав Гагарин резко вывернул комментатора от лифта и рубанул правой ладонью по сонной артерии.

Этот прием не был смертельным, но лишь отключал сознание объекта, изымал его из реального бытия на некоторое время.

К о з е л свалился, будто подкошенный, и сочинитель, подхватив и спрятав в карман перфокарту, затащил комментатора в чуланчик с приборами. Писатель не пожалел бы для него и приема ш л а г б а у м, но ш л а г б а у м был пропуском на тот свет, а Станислав Гагарин не считал себя вправе единолично судить и приговаривать к смерти сукиного сына. Хотя его лживая и подстрекательская болтовня с экрана уже унесла десятки и сотни жизней в Карабахе и Южной Осетии, в Приднестровье и Таджикистане.

«Хоть ты и наглая вошь-кровопивец, а соцзаконность распространяется и на тебя, негодяя», — мысленно проговорил сочинитель, доставая из кармана к о з л а его собственный платок.

Платок он полил жидкостью из флакона и положил на лицо лежавшего навзничь п е р ф о к а р т о ч н о г о проходимца.

— Так надежнее, — заключил председатель. — Найдут нескоро, очнется тоже не сразу… Словом, как в кино: поскользнулся, упал, очнулся — гипс!

Дырчатая пластина сработала как нельзя лучше. Лифт загудел, гостеприимно спустился, Станислав Гагарин открыл дверь, затем захлопнул за собой, и кабина, дернувшись, повезла сочинителя наверх.

Там его ждали два черно-суконных парня. Разумеется, не его лично, а того, кто лежал сейчас в каморке с платком на сытой и усатой морде. Но лифт пришел пустым. Станислав Гагарин ловко, не задев охранников, покинул кабину, и с улыбкой смотрел на глупые рожи мордоворотов, едва ли не обнюхивающих подъемное устройство.

— Заибанская перестройка, — проворчал, наконец, старший наряда. — Спецтехника — и та не фурычит. Лифт сам по себе поднимается, препадлина.

— Доложим в рапорте? — предположил с у к о н е ц помоложе.

— А на фуя? — вопросом на вопрос ответил старшо́й. — Нам же и  в с п и д я т за потерю з ы р к о с т и  и шпиономанские размышления… И вообще ты, Сидоров…

Дожидаться продолжения разговора Станислав Гагарин не стал. Он вошел в большую комнату, скорее — весьма уютный конференц-зал, предназначенный для приватных, полуинтимных заседаний. Посередине размещался круглый стол, его обнимали со всех сторон шесть кресел. Седьмое, видимо, предназначалось для председательствующего, оно было повыше других, и спинка опять же подлиннее.

За столом сидели трое, председательское место пустовало. Станислав Гагарин всмотрелся в лица этих троих и в одном из них узнал бывшего члена Политбюро.

IV

К ночи в пустыне похолодало, и тепло, идущее от костра, было ласковым и непостижимо умиленным, искренне нежным.

Большие и яркие южные звезды, разогнанные пламенем костра, попряталась до поры, но присутствие их осознавалось. Они будто звери из таинственного бора наблюдали за путниками, ставшими ночлегом на лесной опушке.

Песок, на котором сидели эти двое, стал уже прохладным, завтра к полудню в нем можно будет варить яйца. И никакого леса вокруг, песок да песок, разве что редкие пятнышки зеленых оазисов, возникших вокруг спасительных колодцев, дающих продление жизни и людям, и овцам, и растениям, и неутомимым покорителям песчаных просторов, философски спокойным и невозмутимым кораблям пустыни — верблюдам.

Ярко горел костер.

Блики его пламени трепетали, перемещаясь на лицах Вечного Жида и Станислава Гагарина, метнувшихся сюда через пространство и время, отражались в глазах, завороженно восхищенных огненным танцем таинственной саламандры.

— Как любите вы, земляне, открытое пламя, — нарушил молчание Агасфер. — Не раз и не два сиживал у костра, за две тысячи лет бывало таких мгновений бесчетно, и всегда наблюдал, как приходит к глядящему в огонь человеку особое чувство.

— Древнее чувство, — заметил сочинитель. — Оно возникло в сознании человека в доисторические времена, когда пращуры досыта насмотрелись на небесные молнии, лесные и степные пожары, еще до того, как сумели приручить огонь.

Впрочем, до конца огонь так и не приручили… И в сердцевине о с о б о г о чувства, о котором вы изволили заметить, дорогой товарищ Агасфер, лежит атавистический страх перед могуществом и беспощадностью огненной стихии.

— Все-то вы знаете, Станислав Семенович, — с легкой язвительной усмешкой заметил Фарст Кибел. — Материалист вы наш неисправимый…

Писатель хотел было обидеться на Вечного Жида, на хрена ему эти подначки, хотя бы и от Зодчего Мира, небожителя, стало быть, олимпийца, да передумал. В конце концов, если носитель Вселенского Разума сыронизировал по поводу твоего якобы всезнайства, то обидного в этом вовсе нет. Вспомни о сократовской ма́ксиме «Я знаю, что я ничего не знаю» и успокойся, Папа Стив…

Вслух он сказал:

— Материалистом меня воспитали, материалистом я и помру… Но я не вульгарный, не примитивный, я — диалектический материалист. В этом суть, в диалектике. Я допускаю, более того, безоговорочно признаю огромную роль и д е а л ь н о г о, духовного, но в человеческих отношениях. В то же время полагаю: то, что вчера казалось нам и д е а л ь н ы м, вернее, идеалистическим, тот же в и р т у а л ь н ы й фактор, при дальнейшем развитии нашего знания, при более пристальном, скрупулезном рассмотрении обнаруживает материалистическую сущность.

И вы никуда не денетесь, партайгеноссе Агасфер, от того, что вот эта пляшущая саламандра невозможна без кислородной среды. Оксиген ей потребен, оксиген! Без кислорода никакой огонь в принципе не состоится…

— Хорошо, хорошо! — поднял руку Вечный Жид, останавливая собеседника. — Как материалист, вы безупречны… Но ради Бога не говорите так при моем друге, которого я пригласил на встречу у костра. Сейчас он будет здесь. И тоже почитает огонь. Борец со здешними л о м е х у з а м и в чистом, так сказать, виде. Кажется, я слышу его…


Слабое шуршание песка достигло и слуха писателя.

В очерченное пламенем костра с в е т л о е пространство вступил молодой человек, облаченный в свободно облегающие его одежды белого цвета. Поверху шла широкая сорочка с открытым воротом, полузакрытая своеобразным кафтаном или сюртуком, трижды подпоясанным ремнем со шнурками. На эти шнурки сочинитель сразу обратил внимание, хотя лишь впоследствии узнал: они символизируют этическую триаду, ради которой жил незнакомец, вышедший из ночи к свету костра, ради них шли за ним на лишения и смерть его ученики.

Добрые мысли.

Добрые слова.

Добрые дела.

Выписав сейчас символы нравственного триединства в многозначительный столбик, хотя собирался перечислить в рядовой строчке, Станислав Гагарин вспомнил работу Владимира Ильича Ленина «Три источника и три составные части марксизма», подумал о том, как приятно удивлен был он, заметив в понедельник 21 декабря 1992 года портреты вождя Октябрьской революции в кабинетах главных редакторов, от Евгения Сергеевича Аверина в «Книжном обозрении» до Александра Михайловича Андрианова в газете войск противовоздушной обороны «На боевом посту».

В этот понедельник, поздравив товарища Сталина с днем рождения, он просил сообщить о сем факте Ильичу в Иной Мир, пусть Старику будет приятно.

— Сомневаюсь, понимаешь, — возразил Иосиф Виссарионович. — Старик терпеть не мог внешних почестей. У него хватало ума на неприятие суеты, понимаешь, сует и всяческой суеты.

— Дело не в культе Ленина, — не согласился случившийся рядом Иисус Христос. — Наш друг Станислав Гагарин намерен подчеркнуть приверженность этих людей к прежним принципам, их постоянство в убеждениях.

Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит. Вдвойне же и втройне ценен тот, кто не искусился, устоял перед соблазном.

— Я так и сказал им, — ответил Станислав Гагарин. — Теперь же передам и вашу оценку их позиции. Иисус Христос, мол, высоко вас ценит.

Сын Человеческий мягко улыбнулся.

— Если ссылка на меня укрепит их силы, валяйте, Папа Стив.

«До чего же он приятный в общении товарищ! — подумал сейчас писатель, вспомнив молодого Назорея, но переключая внимание на высокого и стройного незнакомца, который вышел из тьмы к свету, проговорил «Мир и покой вам, люди», аккуратно поддернул легкие шальвары, заправленные в башмаки из красного сафьяна, и присел у костра, с благородной грацией скрестив длинные ноги.

Незнакомец был красив по всем параметрам, в том числе и тем, каковые имели цену для сочинителя. Орлиный, аккуратных размеров нос, большие черные глаза, изящно очерченный подбородок, изогнутые дугою брови и пышные, слегка волнистые, у х о ж е н н ы е усы.

Вообще, черты лица того, кого судьба послала к ночному костру, были скорее европейскими, хотя в целом свидетельствовали о том, что родина незнакомца лежит неподалеку.

Обменявшись приветствиями, все трое молчали. Нарушил затянувшуюся паузу Вечный Жид.

— Как идут дела на вашем участке фронта? — спросил Агасфер.

— С переменным успехом, — отозвался незнакомец. — Наступает Ормузд — убегают прочь, поджав хвосты, Ариман и его подлые дэвы. Потом ищут лазейку, чтобы вернуться и вновь творить зло. Ныне главное беспокойство от Аэшма-дэва, он заведует насилием и гневом, противостоит доброму гению Сраоша. Демон Аэшма прототип вашего библейского Асмодея. Слышал я, что Асмодей в том времени, откуда вы прибыли, особенно разнуздался.

Последние фразы адресовались писателю, и тот, не зная что ответить, вопросительно посмотрел на Агасфера. Вечный Жид не удосужился их познакомить, хотя Станислав Гагарин и догадывался, с кем свела его судьба на этой неведомой ему земле — то ли в древней Мидии, то ли в некоем Адербейджане.

— Извините, — сказал Фарст Кибел. — И на такую старуху, как я, бывает э т и к е т н а я проруха. Я вас еще не представил друг другу. Русский писатель Станислав Гагарин. Мыслитель и философ Древнего Ирана — Заратустра.

— Давно мечтал встретиться с вами, — приветливо сказал писатель.

— Рад тому, что вы — русский, — сказала Заратустра. — Знаю, что ваши современники не располагают достаточной информацией о моей личности, а древние авторы, особенно греки, вообще написали обо мне бог знает что. Вплоть до того, что жил я за пять тыщ лет до Троянской войны. Да, родился я в Бактрии, за тысячу лет до Рождения Христова, если судить по принятому у вас летоисчислению, проповедовать начал в мидийском городе Рай, затем, подобно Магомету, перебрался в атропаненский Шиз. Но отец мой — выходец из Северного Причерноморья.

— Уж не скиф ли ваш отец случайно? — осведомился Станислав Гагарин.

— У нас общие предки — венеды, — ответил философ. — Поэтому позвольте считать меня родичем вашим.

— Почту за честь, — склонил голову сочинитель. — Мне по душе и ваше учение тоже. Простота и естественность его подкупают. Сущий мир распадается на два царства. С одной стороны — свет и добро. С другой — мрак и зло. Первую олицетворяет Агура-Мазд, он пребывает в мире вечного света…

— Мы зовем его также Ормуздом, — заметил Заратустра. — Именно Ормузд призвал меня на высокую гору, где открыл Слово Божье.

«Это был мой коллега, один из Зодчих Мира», — протелепатировал сочинителю Вечный Жид.

Станислав Гагарин, впрочем, давно уже догадался, что Учителей и Пророков посещали в разные времена Зодчие Мира — вечные защитники Вселенского Добра, духовные наставники тех, кого они посвящали на борьбу с кознями Конструкторов Зла.

— А в противоположном царстве, — продолжал говорить он, — правит дух зла Ангро-Майньюс…

— Он создал ледяную зиму, иссушающую жару, уничтожающий посевы град, отвратительных змей и скорпионов, забрался под землю и открыл там собственный ГУЛАГ, — подхватил Заратустра. — Этот проклятый Ариман — виновник всего злого и отец лжи.

Но хватит о нем. Священную зароастрийскую книгу Авесту вы прочтете еще не раз, и Зенд-Авесту, и пехлевийские глоссы к ней.

— Пожалейте русского письменника, — усмехнулся Вечный Жид. — Вы знаете, Заратустра, сколько научного материала перелопатил Папа Стив, готовясь к встрече с основателями религий?

— Представляю, — сочувственно проговорил Заратустра. — Тем интереснее мне будет общаться с товарищем из Двадцатого века… И позвольте мне… Для вас, Станислав Гагарин!

После произнесенных слов никаких действий Заратустра не производил. Никаких пассов, заклинаний, сыпанья порошков в огонь или пошлого дерганья волос из усов или головы.

Не сводивший с создателя зороастризма глаз сочинитель ничего подобного не заметил.

Улыбка тронула полные, чувственные губы Заратустры, и костер превратился вдруг в большой розовый куст, осыпанный махровыми цветами красного цвета.

По логике развития событий их всех должна была накрыть темнота, ведь исчез костер, а с ним и свет пламени, оттесняющий мрак.

Вместо костра был розовый куст, а свет не исчезал, он даже расширялся и расширялся.

Вдруг донесся чудовищный грохот, затем леденящий душу вопль, который сменился оглушающим рычанием.

Путники стремительно и ловко поднялись, Агасфер был невозмутим, а сочинитель, скрывая тревогу, посмотрел на Заратустру.

— Ариман ведет дэвов в атаку, — спокойно ответил создатель Зенд-Авесты. — Нам поможет добрый гений Сраоша, защитник от злых духов в ночное время. Помогут и  я з а т ы — боги древней религии иранцев, я включил их в собственную систему религиозных представлений.

Словом, нет причин для беспокойства. Ангро-Маньюсу не по душе ваше присутствие. Я предполагал сие и принял меры. Вы не вмешивайтесь…

Заратустра воздел руки, и вокруг разлился ровный и мягкий свет. Звезды исчезли, не было ни Солнца, ни Луны, лишь выгнулось над ними голубое-голубое небо.

Зазеленел оазис, на краю которого расположили они костер. Громоздились неподалеку высоченные горы.

С другой стороны уходила к желтому окоему таинственная пустыня.

Пустыня вдруг вздыбилась коричневым валом. Вал превратился в крутящиеся смерчи. Разом выросшие в сотни и более метров смерчи клубились и оглушающе выли на разные голоса, неукротимо приближались к бывшему костру, ставшему кустом из роз, и трем путникам, один из которых был Богом, второй — пророком, а третий — простым смертным, заброшенным в иное время и иное пространство.

Смерчи, размерами побольше, чем любое высотное здание в Москве, неуклонно приближались, и Станислав Гагарин уже различал среди бешено крутящегося желто-коричневого песка искаженные злобой и ярой ненавистью лица тех, кто так часто таращился в последнее время из я щ и к а.

«Вот бы видели их избиратели сейчас», — подумал Станислав Гагарин, искренне сожалея о том, что не дано соотечественникам видеть события его, писателя, глазами.

Заратустра, тем временем, горделиво выпрямился, грациозно подтянулся, построжал лицом.

— Приступим, — будничным тоном произнес он.

Заратустра повернулся к горным вершинам, простер в их направлении руку, затем резко повернулся и показал рукою на рвущихся к костру-розам дэвов.

С горной вершины сорвался гигантский камень, стремглав пролетел по воздуху и ударил в основание одного из смерчей.

Смерч задрожал, искривился, осыпался и бесследно исчез.

Второе движение Заратустры — уничтожен еще один дэв, крайний с левого фланга.

Третий, четвертый… Пророк Ормузда уничтожал демонов Аримана, размеренно и привычно швыряя в них огромные скалы, которые усилием одной лишь воли отрывал от горного кряжа и ударял ими по основаниям дьявольских, чудовищных в размерах смерчей.

Девять песчаных монстров, скрученных злым энергетическим полем Ангро-Маньюса, рвавшихся к Заратустре и его товарищам, были побиты камнями и рассыпались в пустыне безобидным желто-коричневым песком.

— Ловко вы их, — приходя в себя и стараясь контролировать голос, с трудом выговорил Станислав Гагарин. — Одним махом девятерых побивахом… Это как? Глобальный телекинез?

— Неисправимый вы материалист, — сокрушенно пожал плечами Вечный Жид. — Ему, понимаешь, чудо показали, радоваться надо, собственными глазами, понимаешь, видел… Так нет! Он обязательно доискивается до причинных связей. Детерминизм ему, видите ли, подавай.


Заратустра загадочно улыбался.

Затем наклонился и, не опасаясь шипов, сорвал розу, протянул Станиславу Гагарину:

— Передайте любимой женщине… Сегодня победило д о б р о. Но бывает и наоборот. Тогда за каждый успех злого творения надо наносить Ариману новые и новые удары, уменьшая число его злобных и вредных тварей. Отомстить тем, кто творит зло — вот что!

— Я отомщу, — пообещал председатель.

V

Станислав Гагарин обошел круглый стол и, вспомнив о собственной невидимости, постоял некоторое время перед бывшим членом Политбюро, в упор рассматривая его одутловатое с в и н с к о е рыло, с кустистыми бровями, дряблыми, по-бульдожьи обвисшими складками кожи щек, мутными, невыразительными глазами, лысиной, испещренной морщинами, лопаточным утиным носом и жалкими кустиками волос над большими, как лопасти колесного парохода ушами.

«До чего же гнусная и тупая рожа! — мысленно сплюнул сочинитель. — В какой барак подземного ГУЛАГа, имени Аримана поместил бы его мой друг Заратустра?»

Он перевел внимание на других собеседников. В одном узнал народного депутата, который невольно показал ему ход в Зазеркалье, а второй был Станиславу Гагарину незнаком, но вскоре сочинитель догадался: чисто говоривший по-русски, хотя и с некоторым, едва уловимым акцентом, был консультантом фонда, прибывшим в Россию из Соединенных Штатов.

«Известная схема, — подумал председатель. — Про американских советников в штате русскоязычного вице-премьера Чубайса мы уже читали. Только тогда на сообщение «Советской России» никто и ухом не повел. А в этом логове-фондяре самая что ни на есть для ломехузов м а л и н а. Они для себя эту х а з у  в Москве и создали».

Председательское место пустовало.

«А я что, лысый разве?» — мысленно воскликнул Станислав Гагарин и взгромоздился на з а в ы ш е н н о е кресло.

Разговор между темными личностями начался прежде, чем он появился, но прислушавшись, сочинитель понял, что речь идет о пакте Молотов-Риббентроп, по этой части бывший член Политбюро считался сверхнепревзойденным корифеем.

— Как я понял, — сказал омандаченный третий, — договор этот был заключен едва ли не по прямому указанию н а ш и х…

— Не совсем так, — снисходительно усмехнулся корифей. — Стороны и не подозревали, что к сговору их искусно подталкивают опытные кукловоды н а ш е й Организации. Теперь это уже история, но весьма поучительная, с коей нам, верным неофитам Организации, надлежит брать пример.

— Руководство высоко ценит достигнутые вами успехи, — вклинился мистер с акцентом. — Мне поручено сообщить о том, что имеет место дополнительное поощрение. Или же, если по-русски, премия…

— Рады стараться, — с живостью отозвался бывший член Политбюро.

Денежки — всякие: доллары и дойчмарки, фунты и пиастры, лиры и песеты — он любил всегда, не брезговал и отечественными д е р е в я н н ы м и, лишь бы числом побольше, и теперь был счастлив от того, что нет необходимости таиться ото всех, скрывать истинное, как у Шейлока или Кащея хобби.

— Как-нибудь я расскажу вам о миссии Варбурга к Гитлеру, — ловко вернул корифей разговор в прежнее русло. — Чтобы столкнуть фюрера с русским вождем н а ш и решили профинансировать Гитлера. Разумеется, последний не подозревал, каким был источник, не знал, тем более, о целях, каких достигали н а ш и долларовыми инъекциями в истощенное инфляцией и разрухой, кабальным Версальским миром тело Германии.

Варбург прикрылся фальшивым именем, скрыл расовую принадлежность, солгал по поводу тех, кто направил его к вождю партии и германского народа. Варбург заявил: Я представляю крупный капитал Соединенных Штатов и от имени Уолл-стрита готов обещать крупную материальную поддержку национал-социализма. Взамен — давление со стороны Германии на Францию, правительство которой проводит, дескать, политику, углубляющую кризис в экономике Америки.

— Какова была цель этой акции н а ш и х? — подал голос с л у г а народа.

— Главной целью н а ш и х была провокация войны, а в том, что Гитлер — это война, сомнений ни у кого не было.

— Ситуация повторяется, — сказал заокеанский гость-хозяин. — И если Гитлера надо было вооружить и подтолкнуть к войне, то нынешних ваших горе-вождей надо было разоружить и опять-таки подвигнуть на войну.

Но поскольку глобальная война между континентами чревата, мягко говоря, планетарными осложнениями, нужна, как это по-русски… Ах да, гидра! Многоголовая война, в разных зонах и территориях…

— Какая метафора! — восхитился омандаченный прислужник. — Одну голову, значит, отрубили, притушили конфликт, он в другом месте вспыхнул, новая голова выросла… У вас отличный слог, мистер…

— Не надо, — поднял руку американец. — Без мистеров, прошу вас! В России стены имеют хорошие уши. Зовите меня просто Миша. Я и в самом деле есть Майкл.

Станислав Гагарин вспомнил, как в Антверпене близ порта, на Фальконплейн, он видел вывеску на русском языке: «Заходите! Меня зовут Миша». Это был один из многочисленных магазинчиков-гнидников, которые наоткрывали в портовых городах Западной Европы российские эмигранты третьей волны.

Ехали в Тель-Авив, на историческую, так сказать, родину, понимаешь, а оказались в Антверпене и Роттердаме, Гамбурге или в каком-нибудь Марселе.

Тогда в Бельгии, в рождественские дни 1982 года, Станислав Гагарин познакомился с таким у д р а л ь ц е м из Кутаиси. Звали его Шалва Бениашвили, и держал он лавку с многозначительным названием «Рамтекс» на Фальконплейн. Но это уже другая история…

«Теперь столица-матушка заполонена р а м т е к с а м и по самые некуда», — с горечью подумал Станислав Гагарин и не символически, а натурально сплюнул на лысину бывшего члена Политбюро.

Тот вздрогнул, поднял глаза на зажженную люстру, вздохнул и, достав большой клетчатый платок, степенно обтер оплеванное место.

«Хватит хулиганить, — одернул себя писатель. — Видела б Вера Васильевна твои фокусы, глаза у нее совсем бы погрустнели…»

Он вспомнил, как третьего дня жена вошла в кабинет с «Книжным обозрением» в руках и показала сообщение о выходе романа мужа в издательстве «Патриот». Это был многострадальный приключенческий опус «У женщин слезы соленые», который к о з л ы из «Патриота» переименовали в «Ловушку для «Осьминога».

— Ты знаешь, Слава, почему у козы глаза всегда грустные? — спросила вдруг безо всякого перехода Вера.

Многознающий сочинитель этого как раз и не ведал.

— Потому что у нее муж козел! — ответила жена.

«Это, разумеется, про меня», — самокритично отметил Станислав Гагарин, вновь вникая в любопытный, касающийся судьбы Отечества разговор.

Сольную партию перехватил т о в а р и щ из-за океана.

— Первым и, если по крупному счету, е д и н с т в е н н ы м врагом н а ш и х является христианство, — говорил мистер по имени Миша. — Раскол между приверженцами малохольного Назорея мы пытались и пытаемся поддерживать с момента возникновения столь пагубного для н а ш и х интересов учения. Русский коммунизм в основе собственной религиозен, он круто замешан на христолюбивых принципах православия. Потому он и оказался, этот марксистский вариант, переваренным в русских желудках.

— Какашки оказались не теми, какие ожидались на выходе, — захихикал холуй с красным значком на лацкане.

— Верно, — благосклонно улыбнулся гость-хозяин. — Удачная метафора! У вас тоже ничего себе слог, сэр…

— Стараемся, Майкл.

— Миша! Зовите меня просто Миша. Так оно и обыкновеннее, привычнее для вас, и демократичнее. Так вот… Если бы Сталин, который вовсе не был ортодоксальным марксистом, сумел бы одолеть официальный атеизм и взял на вооружение православие, то н а ш и м пришел бы настоящий конец. Говорю это вам откровенно, у нас нет права недооценивать эту опасность.

— И если нынешние русские коммунисты, — заметил корифей, — которые рьяно оживились после решения Конституционного суда, поймут, в чем была главная ошибка Сталина, этого несомненно самого великого правителя России, то силы их удесятерятся.

Поэтому я лично вижу, более того, я уверен в необходимости постоянно расширять и углублять любые расколы, любые социальные противоречия, любые разногласия между партиями и общественными группами, крестьянами и рабочими, казаками и переселенцами, русскими и татарами, интеллигенцией и лавочниками, армией и гражданским людом, парламентскими фракциями, товаропроизводителями и банками, министрами и депутатами всех уровней, президентом и остальным населением Российской Федерации. Глобальные противоречия между всеми и личностью! Все против всех, один я — за себя!

— Хорошие лозунги, товарищ, — со значением произнес заокеанский Миша. — Только имя президента не поминайте промежду прочим. О нем — второй вопрос в повестке дня.

— Главный информатор в задержке, — взглянул на часы бывший член Политбюро. — Надо справиться…

Он протянул было руку к одному из телефонов, добрая полудюжина их громоздилась эдаким островком на необъятном столе, но мистер Миша взглядом остановил его.

— Не торопитесь, — мягким, только не допускающим возражений тоном, сказал он. — Связник в пути. Мы обсудим сейчас готовность средств массового воздействия на умы гипотетических россиян, и способность развернуть глобальную кампанию в поддержку правого террора. В каких одеждах мы представим эту бяку русскому народу?

«Правовой террор?!? — встрепенулся Станислав Гагарин. — Нечто новенькое… Ну-ка, ну-ка!»

— Облапошить так называемый народ в  э т о й стране — что два пальца… помочить, — самодовольно изрек идеологический корифей. — Мною лично и моими нукерами-мозговиками разработаны ж е л е з н ы е приемы, основанные на особенностях российской с и т у е в и н ы. После а к ц и и мы причисляем невинно убиенного, бывшего коммуниста… к лику святых. Агенты влияния и внушения, давно внедренные в руководство церкви, нам в этом помогут. Обнародуем планы и наметки, записи из дневника, рабочих тетрадей а к ц и о н и р о в а н н о й особы, которые были направлены якобы на улучшение благосостояния народа. Хотел воплотить всенародно любимый — не дали воплотить мерзавцы из числа красно-коричневых консерваторов, которые мстили ему за демократический выбор.

И святой готов… А распалить толпу на отмщение убийцам — вопрос техники. Плюс материальное поощрение тем, кто за бутылку отца родного зарежет. Такими мы в крупных городах располагаем в избытке. Шпаны наберем за рубли и доллары. Глубинка же российская молча проглотит сие варево, уткнувшись мордами в  т е л е я щ и к и.

Из резервов подкинем подачку, что-то там понизим временно в цене, объявим кое-какие льготы.

— Каждой семье — четверть гектара земли под дачу! — подал голос н а р о д н ы й депутат. — И мы у себя в говорильне дружно поддержим…

— Немного походит на идею ГКЧП, но есть то, что вполне годится, — милостиво одобрил Миша. — Ведь давать землю на самом деле вовсе не нужно. Главное — как это по-русски? Ах да: пообещать и ошарашить!

— Комплекс пропагандистских мер готов, мы ждем ваших указаний, дорогой Михаил, — сообщил тот, кому Станислав Гагарин плюнул на лысину.

— Мне бы хотелось поглядеть на комплекс, — сообщил закордонный Майкл.

— Извольте! — с готовностью протянул ему г о л у б у ю папку бывший член Политбюро.

— Здесь, — продолжал он, — идеологические мероприятия. Отдельно — арест лидеров оппозиции, запрет на деятельность любых партий, кроме президентской, закрытие всех газет, кроме правительственного официоза и вполне благонамеренных изданий, телевидение только на одном канале…

— Про Невзорова не забыли? — спросил заокеанец.

— Его первым надо в  к о н в е р т! — воскликнул депутат.

— В гробу ему место, — мрачно подытожил лысый субъект.

«Это по тебе, мудила, крематорий плачет!» — в сердцах подумал сочинитель, но плевать п о н о в о й на лысину не стал: ни в чем не любил повторяться.

Заокеанец-заибанец деловито просматривал голубую папку, переданную ему бывшим членом Политбюро.

«Снять бы копию, — мысленно вздохнул Папа Стив, — да отнести в редакцию… Только фули толку! Каких только документов не публиковали отечественные издания! Да что там «День» или «Советская Россия»! Американские газеты пишут об а г е н т а х  в л и я н и я, фамилии называют, сообщают о намерениях Штатов купить Сибирь за доллары… И хоть бы хрен по деревне! Жалкая кучка продажных д е р ь м о к р а т о в продолжает дурачить великий в собственном простодушии и удивительной наивности народ…»

И так стало писателю за Державу обидно, что прослушал, прозевал он поначалу реплики, которыми обменялись лысый доморощенный господин-старпёр и куда более молодой Михаил.

А говорили о сочетании стратегических и тактических начал, и Станислав Гагарин понял, что г о л у б а я папка и ее содержание, заговор с целью убийства главы государства и последующий за ним п р а в о в о й террор — только часть тактического плана.

— Глобальное о б е д н е н и е — вот что! — многозначительно поднял палец молодой кукловод Миша. — Операция же «Most» — только превентивные меры против тех сил в  э т о й стране, которые противятся о б е д н е н и ю государства и населения…

«Все ясно, — с горечью подытожил Станислав Гагарин. — Всякое обеднение в экономике дает расцвет паразитизма. Это мы уже воочию наблюдаем… Капитал же суть самый крупный на планете паразит! Как могли вы забыть об этом, русские люди?»

Омандаченный третий решил было вклиниться в разговор и открыл рот, произнеся «разрешите мне…» Но вдруг в скрытых динамиках заиграла торжественная музыка из сусанинской оперы. Лысый экс-член вскочил, лицо его перекосилось, и Станислав Гагарин понял, что под звуки государственного гимна архимудрые с т р а т е г и из фондяры замаскировали сигнал тревоги.

Замигала красная лампочка на одном из аппаратов, стоявших на столе, и лысый ткнул пальцем в желтую кнопку.

— Что случилось? — спросил он.

— Нашли вашего гостя, — ответили срывающимся голосом из аппарата. — Было совершено нападение. В помещение проник неизвестный!

— Вызывайте спецохрану! — распорядился бывший член Политбюро, стараясь не смотреть на посланца из Вашингтона: что скажет княгиня Марья Алексеевна…

«Сейчас начнется кутерьма, — подумал сочинитель, поднимаясь с председательского кресла. — Надо смываться!»

VI

Строки эти пришли к нему в аэропорту Кольцово в двадцать один ноль-ноль, когда первого февраля 1972 года он вылетал из Свердловска в Москву.

Так вот сразу возникли и сложились… А потом двадцать с лишним годов стихи пролежали в бумагах, ибо стихов, сочиненных им в течение жизни, Станислав Гагарин никогда не печатал по самой что ни на есть прозаической причине — не хватало времени… Достало бы его, чтоб справиться с прозой…

«Вот и скаламбурил невольно, — усмехнулся писатель, выводя эти строки в девятом часу утра воскресным днем 27 декабря 1992 года. — Да, на стихи времени недоставало… Нет, не писать их — пристраивать. Так же как и с пьесами моими получалось. Может быть, во мне Лопе де Вега или Потрясающий Копьем не состоялись…»

Порою было ему едва ли не до слез обидно за абсолютное непризнание творчества Станислава Гагарина со стороны секретарского литначальства, официальной литкритики, да и коллеги-собратья сочинительства Папы Стива не видели в упор.

В последнее время грели писателю душу письма читателей, которые он вылавливал иногда в общем потоке, идущем в Товарищество Станислава Гагарина.

Поток усилился после большого интервью в «Книжном обозрении», которое написал Александр Щуплов. А теперь, когда 25 декабря 1992 года, Евгений Сергеевич Аверин, главный редактор «КО», душевно относящийся к нашему герою и его делу, дал на первой полосе шикарный плакат-рекламу с портретом сочинителя в центре, можно было ожидать цунами весточек, желающих подписаться на две дюжины книг Библиотеки «Русские приключения» и Двадцатитомный «Русский сыщик».

____________________

Соотечественник!

Ты дочитал роман до этого места и подумал: как быть? Ведь пока я еще не стал подписчиком на эти уникальные серии, где каждый том — 500 страниц к р у т о г о текста в твердом переплете, шикарные — в духе Гюстава Дорэ — рисунки, остросюжетная русская проза без пошлой порнухи и грязных смакований.

Поправь дело! Срочно вышли 1600 и 1500 рэ по адресу: 143 000, Московская область, Одинцово-10, а/я 31, Товарищество Станислава Гагарина.

Или перечисли эти задатки за последние тома на расчетный счет 340 908 Западному отделению ЦБ России, МФО 211 877. Адрес отделения банка: Москва, К-160.

И сразу получишь первые тома удивительных сериалов, они уже хранятся, ждут тебя на складах Товарищества.

Готовь для них место на полках домашней библиотеки.

Время не ждет!

____________________

«Вот уж поистине как в поговорке: если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, — усмехнулся Станислав Гагарин. — Не хотят пропагандировать мои книги в народе — буду делать это силами Товарищества…»

Он поднялся из-за стола, шел уже десятый час, и день обещал быть солнечным, и ясным, к двенадцати часам ждала его у себя дома Татьяна Павлова для назревшего давно процесса подписания документов, Станислав Гагарин перешел в комнату, где помимо широкой тахты стоял второй его рабочий стол с пишущей машинкой, и нашел полученное вчера письмо Леонида Коваля.

Вот что писал почитатель творчества нашего письменника из поселка Бородинский Киреевского района Тульской области, который жил в квартире восемь двадцать второго дома улицы Советской:

«Добрый день! Многоуважаемый Станислав Семенович Гагарин!

Обращаюсь к Вам с большой просьбой. Я ваш подписчик на оба издания — «Сыщик» и «Приключения», и в данное время занимаюсь уговорами среди знакомых подписаться на Ваши издания. Сам я подписался сразу, как только прочитал беседу в «Книжном обозрении».

Многоуважаемый Станислав Семенович Гагарин!

Не смогли бы Вы прислать мне по любой цене — последние два слова были подчеркнуты — наложенным платежом «Мясной Бор», «Вторжение» в двух томах и роман «Ловушка для «Осьминога», а также «Вечный Жид», если он уже вышел в свет…»

— Ага, — сказал Станислав Гагарин, прекратив писать и выйдя с письмом в руке на кухню, где Вера Васильевна в а р г а н и л а воскресный завтрак — сей Коваль знает уже о книге, вышедшей в досаафовском «Патриоте», а я и в глаза эту книгу не видел…

— Вот получишь авторские экземпляры и пошли тульскому книголюбу, — предложила супруга. — А дальше что он пишет?

Дальнейшее цитирование было для Станислава Гагарина — слаб человек! — делом весьма приятным.

— Слушай, — сказал он. — Леонид Коваль пишет: «Ваши книги пользуются огромным спросом и успехом, их нигде и никогда не найдешь в свободной продаже. Я обращаюсь к Вам и очень-очень прошу Вас, как исключение, выслать мне эти книги за любую цену наложенным платежом».

Редактируя роман, Галина Попова написала в этом месте на полях «Повтор».

— Но, Галочка, позволь, — не согласился Станислав Гагарин. — Это не я повторяюсь, это подлинный Коваль так пишет в письме, подтверждая готовность платить за мои книги любые деньги.

— Ладно уж, — вздохнула умница-редактор. — Роман ваш вообще ни на что не похожий… Бог с вами… Оставляйте!

— «Прошу Вас, очень прошу, — продолжал читать сочинитель, — не откажите! Я буду Вам очень и очень благодарен.

Желаю большой удачи. Всего доброго. Жду ответа. С уважением — Леонид Коваль».

— Зря куксишься по поводу якобы н е п р и з н а н и я, — сказала Вера Васильевна. — Тебе этого письма мало?

— Мало, — честно признался Станислав Гагарин. — Хочу чтоб меня прочитал каждый землянин, а когда на Марсе объявят русский язык средством межнационального общения народов Красной Планеты, то чтобы, значит, и на Марсе… Премий никаких марсианских не надо, а чтобы читали — хочется!

— Ладно, всепланетный письменник, — отмахнулась занятая готовкой жена. — Завтрак пока не поспел. Иди в кабинет и выдай пару строк, пока запал имеешь.

Станислав Гагарин вернулся к столу и вспомнил о стихах «Придет на помощь Русь». В сентябре нынешнего года он случайно увидел их среди бумаг и тут же, одиннадцатого числа, присочинил два четверостишия, которые разом осовременили его вирши.

Он выслал их Юрию Кириллову, львовскому соратнику и доброму помощнику фирмы, и тот, приехав в Москву по вызову Товарищества, привез украинский перевод, осуществленный тамошним поэтом Василем Мартыновым — «Прийде на допомогу Русь».

На пригляд автора романа «Вечный Жид» малороссийский вариант звучал вовсе неплохо:

Як сум вночi охопить душу,
Я у рoзгубi не схитнусь.
Щоб сумнiви моi порушить,
Iде на допомогу Русь.

Юрий Кириллов писал, что они с Василем рассылают перевод стихов московского письме́нника во все украинские газеты. И просил присылать еще — Мартынов с удовольствием на украинску мову переложит…

«А что, — подумал Станислав Гагарин, — стихи символические… Народам Советской Державы только и остается уповать на Русь, всегда приходящую к ним на помощь. Так было и так будет!»

Когда охватит ночью душу
Сиреневая грусть,
Чтобы сомнения разрушить
Идет на помощь Русь!
          Вот оставляет вдохновенье,
          За стол к бумагам не сажусь.
          И вдруг нежданно озаренье:
          Идет на помощь Русь!
В глухой тайге, порой ненастной,
Подумаешь: не доберусь…
И вертолет взнуздав лобастый,
Идет на помощь Русь!
          Хватаются слепые руки
          За мокрый корабельный брус.
          Под писк морзяночной поруки
          Идет на помощь Русь!
Беда над островами реет,
Забот наваливая груз.
Далекие народы верят —
Придет на помощь Русь!
          Когда соседу злые черти
          Грозят обрезать ус,
          Сжав кулаки, забыв о смерти,
          Идет на помощь Русь!
И так всегда, в любые годы,
Во имя добрых уз,
Забыв о собственных невзгодах,
Идет на помощь Русь!
          Во Смутном Времени терзаясь,
          Слезами скорби обольюсь…
          Но верю: против зла дерзая,
          Поднимет алый вымпел Русь!
И тем сынам, что в Зарубежье,
Развеять одиночья грусть,
Придет, как Рока неизбежье,
Придет на помощь Русь!
          О, Русь!
          Великая гордыня!
          Безудержная доброта!
          Дай силы мне
          Сыновье имя
          На деле оправдать!
Да,
Русский я —
С рожденья и до праха…
И кровной родиной горжусь!
Пусть мир избавится от страха…
Придет на помощь Русь!

Он сидел за кухонным столом и допивал вкусное какао, которым решила побаловать его жена, как вдруг из холла донесся характерный звонок междугороднего телефона.

— Наверное, Толик, — с надеждой произнесла Вера Васильевна, поднимаясь с места, но супруг опередил ее и поднял трубку.

— Папа! — кричал из Екатеринбурга Анатолий. — Тут у меня знакомый был, в Индии с ним встречался. Едет в Москву! Хочет к тебе зайти… Конечно, индус! Раз из Индии… Обещает статьи мои напечатать, у него фирма издательская в Бомбее. И о страхе, и Homo Solus, и про л ю б о в ь  к оружию… На английский язык переводит!

— Когда он приедет? — спросил охваченный предчувствием Станислав Гагарин.

— Скоро! — прокричал — слышимость была хреновая — Анатолий. — Он, видимо, уже в Москве и позвонит тебе. И зовут его — обалдеешь! Однофамилец Будды! Гаутама его фамилия… Представляешь?

— Представляю, — усмехнулся отец. — Пусть звонит… Приму как твоего друга и коллегу-издателя. Не сомневайся.

— Спасибо, папа. Марина кланяется…

От входной двери позвонили.

Станислав Гагарин бросил односложное п о к а, передал трубку жене и отправился открывать.

За дверью стоял элегантно одетый товарищ-джентльмен, в пальто из шотландского м о х е р а, с белым к а ш н э на груди и в серой велюровой шляпе.

Выглядел неизвестный со смуглым лицом будто манекен с витрины карденовской одёжной лавки в каком-нибудь Париже.

«Принц он и в Африке принц», — подумал Станислав Гагарин, нимало не сомневаясь в том, кто позвонил ему в дверь.

— Добро пожаловать, принц Сиддхартха Гаутама! — сказал он, приветливо улыбаясь и отступая вглубь прихожей. — Вовремя появились… К а к а в у будем пить.

VII

В тот день Первому показали фильм «Убийство Троцкого».

— Кто такой Троцкий? — спросил Первый у Семена Аркадьевича, когда услыхал от него название картины, которую им предстояло увидеть — кино они всегда смотрели вдвоем. Танович постоянно комментировал увиденное, а по завершении сеанса делал разбор фильма, затем заключал некоей сентенцией, имеющей целью закрепить у подопечного теорию величественности имморализма и апологии Зла.

— Гений Зла, — ответил Первому проповедник. — Великий человек, титан духа и рыцарь н а ш е й революции. Большой человек, одним словом…

Большой человек и  р ы ц а р ь Первому не понравился. Козлобородый амбиционист, тщеславный местечковый интеллигент, сбежавший от Папы Оси за тридевять земель и погибший от пошлого альпенштока.

Не поверил он и в существование заговора, который изо всех сил тщились показать создатели фильма. Смазливый французик, игравший убийцу, показался Первому самодеятельным фигурантом, маньяком-одиночкой, захотевшим выставиться на весь свет.

Об этом со всей очевидностью свидетельствовали последние фразы фильма, когда жалкий дилетант, не сумевший прикончить козлобородого сразу, одним метким ударом ледоруба, самодовольно пролепетал в камеру:

— Я убил Троцкого!

Не поверил Первый и в причастность к убийству Сталина. Намеки и явные выпады в адрес Отца всех времен и народов лишь позабавили его.

«Больно надо было Хозяину посылать в Мексику Алена Делона, — внутренне усмехаясь, подумал Первый. — Не хватало других забот у кремлевского горца!»

Вслух он, однако, ничего не сказал.

Но бывший преподаватель научного коммунизма заметил, что фильм не вызвал у Первого ожидаемых эмоций. Поэтому С. А. Танович решил отложить разбор фильма. Время, мол, позднее, отдыхайте…

— А завтра поедем на экскурсию, — сказал он.

Подготавливая Первого к террористическому акту, его наставники расчет делали на идейность исполнителя, его готовность совершить а к ц и ю добровольно и с энтузиазмом, действовать не за страх, как говорится, а за совесть.

Идеологический фактор мыслился как основополагающий. К сожалению для л о м е х у з о в, агентов космических Конструкторов Зла, они лишены были пока центра по замещению личности, который весной 1991 года был уничтожен при участии русского сочинителя, автора этих строк, а также товарища Сталина.

Тогда союзный президент дал санкцию на ликвидацию очага психической заразы. Это потом ломехузы, судя по всему, президента подменили все-таки монстром, что и повлекло за собой трагические последствия и его собственную политическую гибель. И теперь было неясно, кто покупает особняки на Канарских островах: тот, с кем столкнулся на Красной Площади наш герой, находясь в альтернативном мире, или же сотворенный Конструкторами Зла монстр на нейтринной основе.

Впрочем, сие было уже историей. В центре российских событий и нынешнего романа «Вечный Жид», над которым ежедневно трудился Станислав Гагарин, возникал второй президент, от судьбы которого напрямую зависела судьба Земли Русской.

До дня и к с оставалось меньше двух месяцев, когда на уютную дачу, расположенную в относительно ближнем Подмосковье, где размещался полигон для замены у Первого личности старым дедовским методом — электронный центр спешно строился в южной части области, на Оке заглянул Семен Аркадьевич Танович и объявил:

— Едем в Москву, дорогой Первый! Народ поглядим и себя покажем… Проветриться надо и познакомиться с облюбованным шефами м е с т о м. Но по этой части вам Гаврила Миныч все скажет. Он профессионал-мастак. Я больше для духовности, чтоб не скучали, Первый, байками вас буду развлекать.

Первый несколько равнодушно пожал плечами. Впрочем, равнодушным он, разумеется, не был. Скорее спокойным. Последнее в первую очередь и  г р е л о тех, кто готовил его к  а к ц и и.

Против того, чтобы посмотреть откуда и куда он будет стрелять или бросать бомбу, нажимать кнопку взрывательного радиоустройства — принцип свершения терракта еще не выбрали — Первый никаких возражений не имел. Почему бы не посмотреть? Готовили его профессионалы высшего класса, они успели внушить Первому, какое огромное значение для успеха в любом убийстве имеет разведка на местности, привязка к будущей ситуации, просчеты на той арене, где развернется кровавая мизансцена.

Да и к общению с С. А. Тановичем Первый привык. Он испытывал даже некую психологическую зависимость от бывшего преподавателя научного коммунизма, с едва скрываемым нетерпением ждал бесед с Семеном Аркадьевичем, жадно внимал его лихим разглагольствованиям о предпочтительности и бо́льшей значимости в жизни человечества Вселенского Зла, удела сильных личностей, сминающих собственными руками жалкий воск мировой истории. Любил он разговоры и о разнице между Высоким Злом и ублюдочным д о б р о м — уделом слабых и нищих тварей, весь смысл существования которых в том, чтобы повиноваться и грызть выделенную им корку хлеба.

Семена плевел, вот уже двадцать пять веков насаждаемых Конструкторами Зла, посеянные сегодня при содействии С. А. Тановича в опустошенной беспамятством душе Первого, уже проросли и дали некие всходы.

Предстояло поливать их и холить, дабы закрепить ядовитые побеги, и быть уверенным в том, что в день и к с Первый не дрогнет, твердо выполнит миссию, верною рукою направит карающий удар в цель.

Сказано — сделано.

В Москву отправились втроем.

За рулем м е р с е д е с а, крытого серебристой краской «металлик», сидел Гаврила Миныч, отвечающий непосредственно за прибросочную рекогносцировку. На заднем сидении уютно устроились по обе стороны походного бара, встроенного между спинками сидений, Первый и С. А. Танович.

Они быстро домчались до окружной дороги, пронзили Большую Москву до Садового кольца, пересекли его, вывернулись у «Националя», одетого в леса австрийской строительной фирмы «Rogner».

— Сами разучились строить, спидоносцы ваучерные, — ворчал Гаврила Миныч, закрывая чудо-машину, которая была вовсе не одинока среди таких же или похожих классом роскошных лимузинов, сгрудившихся в одном из самых з а в ы ш е н н ы х местечек российского Вавилона.

Гаврила Миныч по-своему был патриотом, ему не нравились иностранные вывески в Москве, отсутствие отечественных товаров в магазинах, всевластие в России оккупантов-закордонцев. Он и получку, довольно немалую таки, получал бы в рублях, если бы за доллар, а их прилично выдавалось профессионалу-убийце, не кидали ныне едва ли не по штуке д е р е в я н н ы х.

Сейчас он вышел на тротуар, посторонился, пропуская Первого и С. А. Тановича, чтобы следовать за ними, прикрывая тыл, проворчал нечто нелестное в адрес вконец заборзевших м э р и н о в из муниципалитета, безудержно собирающих б а к ш и ш со своры нахлынувших в  м е г а п о л и с разношерстных м е т е к о в, и обреченно поплелся за этими двумя, коих требовалось ему охранять от случайностей, мимо бывшего американского посольства, старого доброго здания университета, устроенного поморским сыном из трескоедских Холмогоров, через начало улицы имени Искандера, к угловому зеленому строению, в котором всесоюзный староста, дедушка Калинин долгие годы принимал жалобщиков-челобитчиков, демократично общался с ходоками, идущими к нему за помощью от Москвы до самых до окраин.

Гаврила Миныч остановил идущую впереди пару лишь дважды.

Оба этих места находились на разных концах линии будущего выстрела. И хотя Первый об этом пока не знал, а Семену Аркадьевичу ни о чем подобном — не надо к о н к р е т и к и! — сказал бы Гаврила Миныч — знать было не положено, опекун-убийца попросил Первого остановиться и внимательно осмотреться, привыкая к обстановке. Р е к о г н о с ц и р н у т ь с я, одним словом.

Затем прогулка по Манежной площади продолжалась.

— Любить человечество нельзя, — наставлял меж тем С. А. Танович будущего террориста. — Люди слишком несовершенны. Любить можно лишь Идею, или Бога, что, впрочем, одно и то же.

— Но боги имеют некое обличье, — возразил Первый. — А Идея бесформенна и бестелесна…

— Позвольте, — не согласился бывший преподаватель научного коммунизма, — а старый, испытанный временем иудейский Ягве? Он вообще невидим, лишен всякого образа, равно как и Аллах, или Ормузд с Ариманом. У конфуцианства вообще нет какого либо божества, его заменяет всеобъемлющее Небо.

— Любовь к человеку убила бы меня, — сказал Первый, и эрудированный С. А. Танович заинтересованно покосился на него: подопечный цитировал Ницше, хотя его досье исключало знакомство Первого с «Книгой для всех и ни для кого».

«Совпадение, — подумал Семен Аркадьевич. — Такое бывает…»

Вслух он сказал:

— Жестокость — изначальная отметка, с которой человек начинает путь. Все дело в том, что многие жестокие люди чересчур трусливы для жестокости.

— Это я понял давно, — отозвался Первый. — Преодолеть барьер, прыгнуть с обрыва в реку, пересечь минное поле или выстрелить в кого-нибудь — означает одно: совершить действие.

А любой шаг к действию требует мужества.

Они дошли до перекрестка, откуда открылись темно-серые колонны Ленинской библиотеки. Повернувшись к Библиотеке спиной, все трое ждали появления зеленого зрачка на светофоре.

— Георг Вильгельм Фридрих, который Гегель, утверждал в лекции о философском осмыслении истории, он прочитал ее в Берлинском университете, Гегель говорил о том, что личности мирового масштаба — Александр Македонский и Гитлер, Юлий Цезарь, Наполеон и Сталин — претворяют в жизнь волю мирового духа, являются инструментом Провидения, — заговорил Семен Аркадьевич. — По Гегелю подобные герои черпают собственные цели не из спокойного, упорядоченного хода вещей, освященного существующей системой, а из некоего особого источника. Он скрыт от глаз простых смертных. Таких гигантов питает «внутренний дух Земли, который стучится в нее, словно в скорлупу и взрывает ее».

К таким существам высшего порядка нельзя, утверждал профессор Иенского университета, подходить с меркой личных добродетелей, для них теряет значение смысл понятий смирения и скромности, малосердия и любви к ближнему.

— Добродетели придумали слабые, — отозвался Первый. — Это всего лишь попытки защититься от тирана. И тщетные, добавлю… Ибо тирания — единственно справедливая форма обуздания тех мерзостей, которыми переполнен «мыслящий тростник».

«Браво! — мысленно воскликнул С. А. Танович. — Мой ученичек дает и шороху, и пыли… Где это он так н а б л а т ы к а л с я?»

Загорелся зеленый свет, и террорист с духовником эскортируемые Гаврилой Минычем, двинулись по переходу в сторону Боровицких ворот Кремля.

Переход улицы, да еще в центре столицы, в разгар воскресного дня, когда полуобнищавшая Москва, грязная и разоренная горе-реформаторами, все еще кишит наивными гостями из глубинки, упрямо полагающими будто в метрополии они кое-что все-таки добудут, пространственный прыжок от светофора к светофору вовсе не способствовал философскому разговору, и потому до Боровицких ворот н е с в я т а я троица шла молча.

Миновали Манеж и двинулись не по крепостному мосту, а левее и вниз, на аллею Александровского сада.

— Видимо, человечеству не дано постигнуть Зло как особый с п л а в взаимоисключающих противоположностей, — продолжал развивать тему С. А. Танович. — На такое способны лишь боги… Или герои. Титаны духа, одним словом. Куда проще определить Добро и Зло по разные стороны баррикады, назвать источники и носители того и другого, присобачить ярлык со знаками «плюс» или «минус»…

— Для здорового образа жизни, — заметил Первый, — необходимо сочетание сладкого и горького… И даже этого люди не понимают. Как я презираю тупое и безмозглое быдло, мириады жалких, копошащихся на поверхности планеты существ!

— Положим, не все так уж и плохи, — примиряющим тоном сказал Семен Аркадьевич, испугавшись возникшей вдруг мысли: а не перегнули ли в данном случае палку, внушив Первому ненависть к человечеству?

«Двадцать два — перебор, — подумал он. — Не свернул бы он в глобальное неприятие всех и вся. Надо осторожно вывернуть на мессианскую тропку».

— Но в определенном смысле вы правы, Первый, — для разгона к дальнейшим выводам согласился С. А. Танович. — Человечеству присущ эгоцентризм, Homo sapiens, едва возникнув, мнил себя пупом Вселенной. И сей неразличимый из космоса пуп прикидывает действительность исключительно с точки зрения собственных потребностей, самонадеянно исключая из мозгов соображение о том, что у Бытия может существовать собственная логика. Бытие, неподвластное человеку, имеет собственное понимание Добра и Зла.

Определение того, что есть Зло д л я  н а с, не может быть постигнуто без раскрытия механизма действия Зла в  с е б е.

Но до сих пор ломают копья, порою не только символические, увы, этические д у а л и с т ы, которые полагают Добро и Зло самостоятельными силами, и этические м о н и с т ы, по ним лишь Добро субстанционально, а Зло собственного порождающего принципа, увы, не имеет.

— Вы, наверное, дуалист, — предположил Первый, а Гаврила Миныч навострил уши, услыхав новое ругательное слово.

— Нет, я монист… Только не традиционный, а наоборот. По мне лишь Зло управляет миром, а Добро суть жалкие попытки тех самых мириадов выжить в этом мире, который должен принадлежать только сильным.

«Как же мне теперь поизящнее выражаться? — подумал о своем Гаврила Миныч. — Замонить тебя в дуализму или задуалить в этическую моню? Так и эдак получается н е х и л о…»

Миныч был доволен. Слово м о н и з м щекотало в нем определенные рефлексы.

— Так за каким же хреном вы готовите меня к  а к ц и и, с которой начнется Миссия по освобождению этих мириадов? — усмехнулся Первый и задержал шаг, повернулся, испытующе глядя Семену Аркадьевичу Тановичу в глаза.

— Сильным нужны рабы, — ничуть не смутившись, ответил С. А. Танович. — Это естественно, а потому и не постыдно… Натуралиа нон стунт турпиа!

— Вот я и говорю: натурально пришли в необходимое место, — воодушевляясь, подхватил Гаврила Миныч. — На этой площадке и будет находиться ц е л ь  в день ИКС. Давайте потопчемся здесь, озираясь… Надо привыкнуть к Лобному для кое-кого, три ха-ха, месту!

Они стояли у могилы Неизвестного Солдата.

VIII

Ночью шел снег.

Видимо, незадолго до позднего рассвета, в декабре дни короткие весьма, снегопад прекратился, и брат Иоанн, карауливший это мгновение, немедля выбрался на монастырский двор, чтобы расчистить дорожки от тяжелого сырого снега.

Звуки, возникавшие от шкрябанья деревянной лопаты о древние камни, разбудили спавшего неровным сном отца Мартина. Накануне он поздно отошел ко сну — просматривал Шмалькольденские статьи, давно хотелось ему переиздать хлесткий ответ папе Павлу Третьему, затеявшему созвать всемирный собор.

«Для уничтожения возникшей ереси», — говорилось в папском акте, посвященном собору. Павел Фарнезе угрожал протестантам, оскорблял их, поносил непотребными словами, изрыгал хулу на головы тех, кто последовал за отцом Мартином.

Что же, ответ отца Реформации был убийственным. Он изложил условия, на которых католический Рим мог бы п р и с о е д и н и т ь с я  к лютеранству. Конечно, тот, кто осмелился прибить к дверям виттенбергского храма 95 тезисов, отрицающих права папы на анонимное — за деньги! — отпущение грехов, этот смельчак понимал: священные вожди католиков никогда не примут его условий, они рискуют навсегда потерять собственное значение.

Некоторое время отец Мартин лежал, вытянувшись под медвежьей шкурой, подбитой изнутри вюртембергским сукном. Шкуру подарил ему ландграф Филипп Гессенский, она выручала Лютера в такие вот холодные декабрьские ночи.

«Сегодня последний день сорок пятого года», — механически отметил отец Мартин, и эта мысль-констатация не вызвала у него никаких эмоций.

О том, что новый год будет годом его смерти, Мартин Лютер, разумеется, не предполагал.

Вылезать из-под шкуры, вставать, одеваться, свершать утренние обряды, предваряющие завтрак с братьями, ужасно не хотелось. Юркнуть бы снова в привидевшееся сновидение, где главными действующими лицами были две прелестные забавницы, супруги Филиппа Гессенского, на которых ландграф был р а з о м женат, а Мартин Лютер не во сне, а в реальной жизни оправдал сей грех двоеженства соответствующим текстом.

В тех волшебных картинах, игриво возникших в подсознании отца-протестанта, были крайне молодые гессенские подружки, а ему, Мартину, исполнилось уже двадцать два. Тогда он учился в Эрфурте, где по воле отца овладевал юриспруденцией, не ведая еще, что Провидение уже накапливает электрический заряд, чтобы убить им во время грозы его друга Алексиса, убить на глазах потрясенного этим веселого и добродушного парня.

Тогда он и дал обет поступить в монахи.

Сегодня ночью Лютер снова был двадцатидвухлетним, но предстоящая гроза еще не разразилась, и Мартину так хорошо было с красотками, что отец-реформатор едва преодолел желание уйти в ту призрачную страну, из которой вернулся четверть часа назад.

— Господи, — воззвал отец Мартин, — помоги мне одолеть искушение, отгони греховные возжелания!

Он выбрался из-под шкуры, стараясь не вспоминать имя дарителя, ибо имя сие неумолимо заставило бы вновь пережить сладкие грезы.

— Грех, грех, грех! — пробормотал Лютер и, надевая одежды, усилием воли переключил сознание на государственные и богословские дела.

«Только бы не было войны», — повторил он привычное присловье, которым всегда заклинал уже начавшиеся и грядущие кровопролития.

Последних было, увы, предостаточно на его веку, и Мартин Лютер хорошо знал, какова его собственная роль в том Великом Брожении, которое он затеял, и которое потомки назовут Реформацией.

Когда тридцать лет почти тому назад он решительно выступил против торговли индульгенциями, заявив, что папа римский не имеет права отпускать грехи за деньги, осудил коммерциализацию святого таинства, встал поперек рыночных отношений в области духа, которые пытался навязать в Германии некто Тецель, доминиканский монах, комиссар курфирста Альбрехта, епископа Майнцского — ему папа Лев Десятый доверил торговлю индульгенциями, ни Мартин Лютер, ни его друзья и враги не могли и представить себе, во что выльется этот бунт священника-одиночки.

А потом Лютера, что называется, понесло. На публичных прениях в Дрездене отец Мартин, который ранее осторожно отзывался о папстве, в споре с Николаем Экком заявил: «Учреждение папства не есть учреждение божественное, это дело истории». Когда Лютеру указали на Гуса, отец Мартин заявил: «Гус во многом был прав». И добавил: «Гуса сожгли, но правда его уцелела».

Рубикон был перейден, отступать стало невозможно.

А в двадцатом году отец Мартин опубликовал два сочинения, в которых потребовал, чтобы светскую власть отняли у папы, а церковь вообще подчинили государству.

— Никаких присяг римскому папе со стороны епископов!

— Германии — независимый престол!

И пошло-поехало… Непримиримые войны заполыхали повсюду. Их разжигали и сверху, и снизу. То поднимались против князей и дворянства благородные рыцари, то вздымался вдруг неумолимый гигантский вал крестьянского бунта, бессмысленный и беспощадный.

Один фанатик Фома Мюнцер чего стоил…

Неописуемы пером свершенные крестьянами, доведенными до отчаяния, зверства и глобальные погромы. Но бледнеют они на фоне того, что сотворили с восставшими те, кто призван был обуздать дикий разгул демократических страстей.

И тут Мартин Лютер, справедливо обвиненный в том, что был идеологом бунта, испугался… Слишком велика была ответственность, не справился с нею обладатель пусть и сильного характера, железной воли, но — человек, всего лишь человек… Он срочно пишет памфлет, который ему не забудут потомки, грубое, резкое, непримиримое сочинение «Против грабительских и разбойничьих банд крестьян».

— Бейте их, как собак! — призывал феодалов бунтарь-реформатор. — Морите их голодом! Изнуряйте работой…

«Да, — подумал священник, отворяя дверь кельи, в которой он спал, и ступая на лестницу, ведущую во двор, — я великий грешник… Одного у меня нет — страха признать ту кровь, которую вызвал действиями своими. Но ведь я не хотел этого! Я учил лишь одному: между Богом и людьми нет и не может быть иного посредника, кроме Иисуса Христа…»


Дорожкой, уже расчищенной от снега, отец Мартин подобрался к воротам монастыря, поздоровался с двумя молодыми послушниками из стражи, которые охраняли наружный вход, благословил их.

Начальник караула, дюжий и опытный боец, брат Теодор, сказал почтительно кланяясь реформатору, он глубоко, с некоей даже долей экзальтации, уважал отца Мартина:

— Я пошлю с вами Генриха, святой отец. Генрих — к р у т о й парнишка, зело искушен в ратных приемах. Нынче прогулки за стенами монастыря небезопасны.

— Спасибо, брат Теодор, — благодарно улыбнулся Лютер. — Меня хранит Бог. Все, брат Теодор, в его воле.

С тем и сошел на заваленную снегом дорогу, крепкий еще мужчина: несмотря на шестьдесят третий год от роду Мартин Лютер не чувствовал себя стариком.

До конца года оставался серый декабрьский день, ранние сумерки, молитвы да литературная работа, которой реформатор занимался непрестанно.

С трудом вытаскивая ноги из снега, его изрядно навалило ночью, отец Мартин добрался до участка дороги, свободного от белого покрова — место здесь продувалось ветром, и снег на дороге не задержался.

Продолжая мурлыкать знаменитую Gottenlied — Божественное Песнопение, которую написал на народную музыку еще в тридцатом году, Мартин Лютер остановился и зачем-то постучал правой ногою о твердый наст.

«Поверхность достаточно прочная, — подумал он, — выдержит…»

— Что выдержит? — тут же спросил себя вслух реформатор. — О чем это я?

Ответить на собственный вопрос отец Мартин не успел. Со стороны пришел странный, никогда им не слышанный гул. Реформатор покрутил головой, разыскивая источник звука, и увидел на востоке темную точку в воздухе.

Точка приближалась и росла, неясный поначалу гул превращался в рев мощных вертолетных двигателей.

Тяжелый «Ми-8» завис над свободным от снега участком дороги, поерзал-поерзал, примериваясь, и мягко, осторожно плюхнулся на землю.

Едва замерли лопасти, как дверца в брюхе распахнулась, оттуда спустился человек в пятнистой одежде и побежал к застывшему от изумления монаху.

Последний поднял руку, защищаясь от наваждения.

— Изыди, сатана! — закричал он, закрещивая желто-зеленое существо. — Сгинь, проклятый Богом дьявол!

— Помилуйте, партайгеноссе Лютер, — улыбнулся неведомый гость, сошедший с небесной колесницы. — Я вовсе не дьявол…

— А почему на тебе шкура саламандры? — подозрительно спросил священник, удерживая, впрочем, руку на весу, чтоб сотворить новое крестное знамение.

— Это попросту маскировочная одежда, — объяснил доверчиво неожиданный незнакомец. — И я к вам по делу, святой отец. Вас срочно просят вылететь со мной в Россию.

— Кто прислал тебя? — недоверчиво прищурясь, спросил Лютер.

— Вечный Жид, — ответил незнакомец в пятнистой одежде.

ВЕЧНЫЙ ЖИД СТАВИТ ЗАДАЧУ Звено шестое

I

Его тянуло в сон.

Станислав Гагарин закрыл было глаза и приготовился подремать на заднем сиденье, хотя какой уж тут д р ё м  в автомобиле…

— Не спи, — внятно и наставительно произнес внутренний голос, и сочинитель, вздрогнув, открыл глаза.

— Следи за дорогой, — повторил неведомый указчик. — Будь повнимательней…

К внутреннему голосу надо прислушиваться в с е г д а. Сию истину председатель Товарищества уяснил задолго до того, как стал встречаться с посланцами Зодчих Мира, умеющими читать его мысли и общаться с писателем телепатически. А уже после контактов с вождем и Агасфером Станислав Гагарин постоянно ждал мысленных указаний любого рода.

Поэтому хотя и не понял, кому принадлежал внутренний голос, а только послушался его, превозмог сонливое состояние, выпрямился, стал озираться, стараясь делать это незаметно, дабы водитель не удивился: чего это шеф завертелся на сиденье, будто вошь на гребешке.

Их мышиного цвета м о с к в и ч довольно бойко к о л е с и л по окружной дороге.

Уже промелькнуло слева Строгино, справа ожидался вскоре поворот на Рублево, а там, чуть подале, можно свернуть на любимую писателем дорогу, мимо Барвихи и Дальней дачи Сталина приводящую к родной Власихе.

«Моральное зло суть изначальная порочность человека… Или добродетели рождаются вместе с ним, а затем, вытесняются воздействием аримановского мрака, злобным тщанием л о м е х у з о в, — привычно стал размышлять Станислав Гагарин, ибо примеры проявления отрицательных сторон человеческой натуры множились перед его глазами постоянно. — Видимо, безнравственный тип отличается от нормального человека, а добро есть норма, тут меня не своротишь, разнится с обычным индивидом тем, что а м о р а л у нравятся собственные пороки, он л ю б и т их. Да, но это скорее говорит о распущенности, нежели о космической враждебности вообще…»

Писатель вспомнил о попытке платоновского эпигона Плотина повернуть от этического дуализма к монизму. Материя не содержит в себе ничего от е д и н о г о  и потому есть зло, говаривал Плотин.

«Старик Плотин заблуждался, равно как и афинский корифей Платон, — мысленно усмехнулся Станислав Гагарин. — Вещи разрушают друг друга не в силу хаотического состояния, но именно потому, что обрели некую форму. Там, где отсутствует внутреннее обособление, там невозможен антагонизм. Проявляет зло лишь то, что уже о ф о р м и л о с ь… Вот как этот ж и г у л ь, что пытается зайти к нам справа…»

Писатель уже заметил темно-коричневого ж и г у л е н к а, который опасно зашел к ним с правой стороны и явно пытался выдавить мышиного м о с к в и ч а на встречную сторону.

— Дима, — сказал председатель шоферу, — обрати внимание на соседнюю мандавошку… Чего он трется рядом, скунс замоскворечный?

Водитель чуток сбавил газ, и коричневый ж и г у л ь проскочил несколько вперед. Тогда и увидел сочинитель номер. Девять и пять, а потом единица с нулем…

— Да это же головорез родимый! — возбужденно закричал Станислав Гагарин, — Что ему надо? Может быть, записку от м а д а м ы хочет передать…

Ах, как ему хотелось разрядить обойму с т е ч к и н а по колесам опять сближающегося с ними коричневого ж и г у л я, но после боевой операции в Подмосковье Вечный Жид велел огнестрельное оружие сдать.

— Не хватало, чтоб м е н т ы двести восемнадцатую статью вам припаяли, — ворчал Агасфер в ответ на робкие попытки Папы Стива оставить хотя бы завалящий м а к а р о в на разживу.

Правда, после указа Президента сочинитель приобрел шикарный ч е м п и о н, забугорный с т в о л  с шестикамерным барабаном, но из этого м а л ы ш а только вырубить противника и можно, а вот даже хреновенький корпус вазовского драндулета не прошибешь.

Чувствуя к е р о с и н н ы й оттенок возникшего ситуационного з а п а х а, Станислав Гагарин достал ч е м п и о н, ласково поерзал правой ладонью по изогнутой рукоятке и взвел курок револьвера.

— Дима! — крикнул он водителю. — Сделай так, чтоб мое окно пришлось на окно водителя…

В этот момент ж и г у л ь ударил в правый борт м о с к в и ч а, и шофер, стараясь смягчить удар, машинально выскочил на встречную полосу.

Идущая с противоположной стороны машина едва увернулась от лобового удара.

— Сучья морда! — выругался Станислав Гагарин. — Пришмандовка…

Но как ни ругайся, а  п и д о р прижал их к разделительной черте и не давал уйти на свободу, тем более, что ж и г у л ь лучше маневрировал и быстрее набирал скорость.

Только теперь, когда враждебный автомобиль маячил перед глазами меньше чем в метре, сочинитель рассмотрел, что стекла на нем зеркальные, через них ничего не увидишь, отражается лишь корпус попавшего в беду м о с к в и ч а.

Собственное стекло Станислав Гагарин уже опустил, напряженно всматривался он в переднюю дверцу противника, к которой приближалось его окно. Револьвер ч е м п и о н он держал до поры на колене, стискивая рукоятку правой рукой.

И когда его открытое окно поравнялось с зеркальным стеклом передней левой дверцы, Станислав Гагарин что есть силы ткнул по нему стволом.

Стекло разлетелось с первой попытки.

Сочинитель обомлел.

Он готовился увидеть за рулем хорошо знакомую о т в р а т н у ю морду, но морды председатель не обнаружил.

Сквозь разбитое стекло глянуло на Станислава Гагарина гнусное свиное рыло. Нет, это не была розовая и добродушная мордочка веселого Хрюши или достойная голова почтенной Хавроньи.

За рулем громоздился безобразный худющий и хищный х р я к  с двухдюймовыми клыками, с которых капала желто-зеленая пена. На втором сиденье еще один монстр козлиного — дьявольского? — обличья. Впрочем, пассажира-сообщника писатель рассмотреть не успел.

Не задумываясь, выхватил писатель револьвер и дважды выстрелил в свиное рыло.

— Гони! — крикнул председатель Товарищества Диме.

М о с к в и ч рванулся что есть сил, сразу оставив монстров позади. И тут же возник невесть как оказавшийся на кольцевой трассе зеленый бронетранспортер. Он подался чуть вправо, освобождая им дорогу, и едва м о с к в и ч обошел БТР, тот закрыл массивным корпусом свободное пространство и резко затормозил.

Что происходило за кормой бронетранспортера, ни водитель, ни его шеф видеть, разумеется, не могли. Но оба они чуть ли не физически ощутили, как преследовавший их ж и г у л ь со всего маху врезался в стальное тело боевой машины.

Вновь они увидели БТР, когда вышли на развилку, с которой можно было повернуть на совхоз «Горки Вторые», на Одинцово или ехать прямо — на Власиху.

Бронетранспортер, невесть как опередивший наших героев, как ни в чем не бывало стоял на обочине.

— Тормози, — сказал писатель водителю.

Едва Станислав Гагарин вылез из машины, с бронетранспортера спрыгнули два мужика в танкистских шлемах и пятнистых десантных робах, направились к председателю.

— Придется вас всюду на этой к о р о б к е сопровождать, — вместо приветствия сказал тот, что был высок рос том.

Он снял шлем и оказался писаным красавцем, брюнетом с голубыми глазами, мечтой всех, наверное, женщин.

— Охотятся на вас, партайгеноссе письме́нник, — проговорил второй десантник, белобрысый обладатель невыразительной наружности, добродушный на вид, но по глазам — самостоятельный и серьезный мужичок. — Здравствуйте, Станислав Семенович…

— Доброго вам здоровья, — ответил сочинитель, испытующе глядя на десантников. — Вас что? Павел Сергеевич Грачев ко мне отрядил? Помнится, подписывал он со мной полтора года назад договор о творческом содружестве между «Отечеством» и ВДВ…

— На хрена вы ему сдались, письменник, — грубовато, но откровенно ответил тот, что был п о с л а в я н и с т е е лицом. — У Павла Сергеевича другие теперь крылья.

— Понял я, кто так моей персоной озабочен.

— Вот и хорошо, — оживился брюнет с голубыми глазами, — вот и ладненько! Меня вы должны помнить, я вам с Агасфером фокусы показывал в пустыне. А товарища моего зовут Мартин. Лютер он, тот самый…

«Теперь, кажется, собрались мужики до кучи, — внутренне с удовлетворением вздохнул Станислав Гагарин. — Бригада контрзаговорщиков готова… И какая бригада! Не хватает, правда, Моисея. Но я думаю, что и без него обойдемся. Тем более, Моисей через Второзаконие и чтящих его иудеев присутствует в Матушке России всюду, от президентского окружения до электронного злобного я щ и к а, являющего зрителям дьявольских монстров».

Вслух он сказал:

— Здравствуйте, дорогой Заратустра и отец Мартин! Рад тому, что все мы волею Зодчих Мира в сборе… Не хватает только Моисея. Но, думается, как-нибудь без него обойдемся.

— Моисей на собственном хозяйстве, так сказать. Один в лавке остался, — с улыбкой пояснил Лютер. — У Моисея достаточно хлопот с приверженцами его, до сих пор мечтающими о мировом господстве. Бог мой! Скольким земным существам не давали покоя эти дурацкие грезы!

— Итак, вас шестеро, отцов-основателей… Да плюс товарищ Сталин, — проговорил сочинитель. — Великолепная семерка — да и только!

Заратустра и Мартин Лютер, как люди скромные, хотя и пророки, но в России прежде не бывавшие, слегка потупились. Может быть, не доводилось пророкам видеть фильмов о семи самураях и американских к р у т ы х парнях?

— А с теми что? — спросил Станислав Гагарин. — Которые в  ж и г у л е, значит… На кольцевой дороге?

— Форшмак, — однозначно ответил отец-протестант.

II

Неудержимо и как-то стремительно наступил Новый год.

В последний день старого — мать бы его в канатный ящик да еще и через канифас-блок! — високосного — отсюда все и беды! — девяносто второго года председатель в контору не поехал. В раздолбанном с а а ф е возник очередной скандал, теперь связанный с тем, что сочинитель решил снять панели, которыми опрометчиво украсил во время оно собственный кабинет.

Об этом пронюхал пришмандовка и  к у р в е ц, заклятый д р у г Станислава Гагарина, разорался, привел, п о ц эдакий, городового… Словом, дабы не разжигать страстей, соратники уговорили Папу Стива пока не в о з н и к а т ь. Тем более, вечером тридцатого декабря вернулся из Саратова Дурандин, пускай, дескать, Геннадий Иванович и поищет компромисс с  к у р в е ц о м  и муденко, оба они два чобота и гробовых тапочков пара.

Признаться честно, Станислав Гагарин с облегчением воспринял возможность не ездить в контору. С одной стороны, он хотя бы пару строк добавит в сей роман, который ты сейчас читаешь, дорогой соотечественник, а во-вторых, в последнее время противно ему стало бывать на службе.

Последнее обстоятельство обусловливалось, наверное, не только тем, что еще до п у т ч а  с руководством д о с а а ф а были у него нелады, об этом он и в романе «Вторжение» написал.

____________________

Куда послать заявку на сей обалденный, сногсшибательный, супер-фантастический роман-детектив о подвигах и приключениях Иосифа Виссарионовича, Президента Советского Союза и писателя Станислава Гагарина ты узнаешь на странице сорок пятой… И на 83-й!

Торопись заказать книгу!

Опоздаешь — ни хрена не узнаешь… Такие пироги.

____________________

Довогорившись с Дурандиным — у того настроение заметно упало — мол, примет удар д р у з е й на себя, Станислав Гагарин наскоро перекусил, чем Бог послал, и отправился в обычный п р о м е н а д по Власихе.

Крепкий мороз выжал из воздуха влагу, и превратившись в сверкающую под утренним солнцем бахрому влага изукрасила деревья того смешанного леса, который окружал дома на улице Заозерной, и тот, двенадцатый, в котором вот уже второй десяток лет жил в военном городке русский сочинитель.

Скорым шагом — медленно ходить Станислав Гагарин не умел — вывернул председатель направо и очутился на дорожке, которая развернулась вдоль верхнего озера, где жители Власихи купались в летнее время.

Выйдя на берег озера, писатель сначала сошел с дорожки, чтобы подойти поближе и поздороваться с дюжиной виргинских черемух, которые он посадил здесь, были подобные растения еще и у самого дома, несколько лет назад. Вообще, стараниями Папы Стива росли у двенадцатого дома липы, клены и любимые сочинителем рябины.

Была и березка, которую он принес из леса в день Первого Мая, тонюсенькую такую, гибкую, как хлыст. За три-четыре года березка раздалась, закрупнела, стала вполне солидным, хотя и весьма молодым еще деревом.

После виргинских черемух Станислав Гагарин направился вдоль озера к лесу, поднимаясь вверх по течению речушки, питающей три озера городка, скорее большие пруды, перегороженные дамбами и мостами. По оврагу, где бежал лесной ручеек, два века тому назад скрытно пробирался Денис Давыдов, выходил к Большой Смоленской дороге в тыл французам и напоминал им, кто истинный хозяин пусть и оккупированной пришельцами, а все одно несгибаемой Земли Русской.

«Когда же прекратится нынешняя оккупация?» — с горечью подумал Станислав Гагарин.

Вспомнились соображения британских журналистов в недавнем номере «Санди телеграф», по сути это был сценарий возможного развертывания предстоящих событий. По прогнозу лондонских оракулов выходило, что в апреле Ельцин добровольно уйдет в отставку, а место его займет Руцкой.

«Хрен редьки не слаще», — усмехнулся сочинитель, который на деловой основе встречался с Руцким весною 1991 года.

Обещаний и посулов Станислав Гагарин получил тогда вагон и маленькую тележку, а приближенные Руцкого — явные л о м е х у з ы! — превратили беспроигрышное, казалось, дело в конфузный пшик.

Собственно говоря, авторы сценария в «Санди телеграф» ничего нового, кроме фигуры летчика-агронома в качестве вождя нового курса, не придумали. Они повторили требования оппозиции, обильно цитировали патриотические издания.

Но характерным в их выступлении было изложение реакции Запада. Впрочем, сие совпадало и с прогнозом писателя. Он давно говорил, что Запад не станет активно вмешиваться в возможный поворот событий, не будет ни санкций, ни протестов. Скорее, наоборот. Здравомыслящие деловые люди увеличат инвестиции, справедливо решат сербские проблемы на Балканах, убедят Германию резко увеличить выдачу денежки для вывода наших войск…

«Умные люди в Европе соображают, что под обломками России они погибнут сами, — подумал Станислав Гагарин. — Только твердолобые л о м е х у з ы, одержимые маниакальным бредом о мировом господстве, могут затевать заварушки, подобные той, которую нам предстоит еще размотать с Великолепной Семеркой».

Он вспомнил, что не подготовил Веру к визиту Сталина и Агасфера в новогоднюю ночь, а супруга всегда терялась при появлении неожиданных гостей, и невольно прибавил шагу, хотя смысла торопиться не было: писатель нагуливал не километры, а часы.

Весьма сомнительным было утверждение ребят из туманного Альбиона, будто Президент добровольно уйдет в отставку. Сие соображение писатель безоговорочно отбросил прочь. Тем более, до апреля вдвое больше времени, нежели до покушения, ибо они, антизаговорщики, уже знали: а к ц и я состоится во второй половине февраля.

«Тогда Руцкой автоматически становится главой государства, — подверстал итоговую мысль Станислав Гагарин. — А летчик-фермер уже давно и основательно р а з м я т. Но поладят ли с ним организаторы террора?»

О собственном присутствии на секретной встрече эксчлена Политбюро, слуги с мандатом и вашингтонского Мишани сочинитель никогда не забывал, а Вечному Жиду он дотошно наблюдения доложил, присовокупил даже соображения и выводы.


Лес начался мощными — одному не охватить! — елями. Хоть и ярилось бронзовым блеском зимнее солнце, а среди деревьев было сумрачно, заснеженные хвойные лапы не пропускали света.

Снега в этом году выпало вовсе немного, и Станислав Гагарин без помех пришел к могучей ели, ствол которой был обильно покрыт потеками янтарной смолы.

Меж корней красивого русского дерева покоился маленький попугай Кузя, веселый и жизнерадостный член семьи Гагариных. На второй год жизни на Власихе его принесла дочь, приобрела на птичьем рынке всего-то за семь рублей…

«Бог мой, — мысленно воскликнул сочинитель, — неужто были когда-то такие цены…»

Кузя отлично прижился в доме Гагариных. Летал, ничего не опасаясь, по квартире, кормился из рук, расхаживал по обеденному столу, пил чай из блюдечка, а главное — во всю разговаривал, подражая голосу и хозяина, и хозяйки, пел на разные птичьи голоса, подслушав чириканье и пенье других пернатых, когда дни напролет проводил на балконе, расположенном в сторону леса.

Теперь он лежал в русской земле, волнистый зеленый попугайчик, чьи предки прибыли из Австралии и удачно вписались в российское житье-бытье.

«И даже не требуют при этом двойного гражданства, — провел аналогию Станислав Гагарин, помимо воли возвращаясь к проблемам современности. — А ломехуза, он и в Австралии ломехуза…»

Лесная дорожка вела вдоль ручьевой долины, на которой несколько лет назад сочинитель видел трех диких кабанов. А позднее, когда возвращался с женою из Одинцова, едва ли не под колеса автобуса метнулся огромный лось. Такие здесь были чуть ли не заповедные места, в добром русском месте жил Станислав Гагарин.

Он дошел до крайней границы той площади, на которой размещался городок, и свернул на другую тропу, под острым углом выходившую в это же место, и направился почти в обратном направлении, чтобы через десяток минут выйти к семнадцатому дому, в котором в однокомнатной квартире ютились Николай Юсов, дочь писателя Елена и внуки, Данила и Лев.

Миновав их дом, Станислав Гагарин свернул, чтобы дойти до Лапинской проходной и повернуть назад — набирал сажени для прогулки.

«Будущее отбрасывает собственную тень в прошлое, — вспомнил писатель крылатую фразу, уже внесенную им на страницы романа «Вечный Жид». — А если обнаружить эту тень в настоящем и по ней предсказать будущее?»

Сочинитель вдруг воочию увидел рассказ «Агасфер из созвездия Лебедя», который написал много лет назад, а затем вмонтировал его в первые главы «Вечного Жида» — и будто мороз по коже.

«Судовая роль! — вскинулась дыбом мысль. — Случайность это или…»

Вот именно — или… Когда помполит «Воровского» Игорь Чесноков смотрит судовую роль и ищет там Феликса Канделаки, он видит фамилию Сергея Калугина и Евгения Лучковского, между ними и был Канделаки. Теперь его там не оказалось… Но дело не в Агасфере, выступавшем, так сказать, в миру под таким псевдонимом. Когда Станислав Гагарин писал в Свердловске рассказ, то Женя Лучковский, знакомец его по «Сельской молодежи», крепкий и здоровый московский таксист в прошлом, благополучно осваивал Надым и прибыл в столицу Среднего Урала получить гонорар за книгу, выпущенную СУКИ — так аббревиатировалось Средне-Уральское книжное издательство.

А Сергей Калугин — статный красивый парень, умница — возглавлял областной студенческий отряд, и сочинитель с ним некоторым образом дружил.

Оба этих имени пришли ему тогда на ум, и писатель объединил их в одной судовой роли.

Евгений Лучковский вскоре преждевременно скончался от неизвестной болезни, а Сергей Калугин кончил жизнь — во цвете лет — самоубийством.

Случайность или… А Виктор Юмин, о предательстве которого написал Станислав Гагарин в романе «Вторжение»? О его преждевременной — год тому назад — смерти рассказали Гагарину в октябре.

Кто еще? Кого писателю запечатлеть в  э т о м романе?

Как знать, может быть, трансцендентные, потусторонние силы наделили Станислава Гагарина способностью предрекать тем, кого он обозначает в собственных сочинениях, определенную жизненную зарубку и даже отсекать их напрочь от мира сего?

«Пророчества писателей суть интуитивный хроноклазм, сотворенный духовной энергией художника, — подумал штурман дальнего плаванья. — Я слышу отголоски б у д у щ е г о, еще не разразившегося шторма… Но кто следующий? Кого мне обозначить в списке персонажей, за которых немедленно примутся силы возмездия!?»

Ему стало немного жутковато от осознания возможного могущества, которым наделили его небесные — космические? — силы. Это же так просто и величественно одновременно. Написал, зафиксировал, отразил имя обидчика в романе — и вот она, расплата очередному к о з л у за содеянное.


«Имею ли я право всеохватно пользоваться подобной силой? — с великим сомнением спросил себя Станислав Гагарин. — Как бы не злоупотребить… Я — человек горячий, вспыльчивый. Заденет меня кто-либо ненароком… Или мне покажется, что меня задели. А я с ходу: бах-бах! И нет человека… А человек, может статься, и не виноват вовсе. Такое уже бывало. Н-да… Впрочем, у них, у Зодчих Мира — кто же еще наделил меня способностью наказывать Зло?! — есть какой нито Вселенский ОТК. Не дадут мне наломать дров…»

Так рассуждая, он вернулся от Лапинской проходной и мимо вертолетной площадки двигался вдоль среднего озера, миновал КПП, через который ходил некогда к прежним главкомам Владимиру Федоровичу Толубко, царство ему небесное, и к Юрию Павловичу Максимову, такому хорошему человеку. А вот новый; шеф РВСН, Игорь Дмитриевич Сергеев, которого Станислав Гагарин хорошо знал прежде на незначительных тогда должностях, вот уже второй месяц не удосуживается принять сочинителя.

Забегая вперед и правя этот текст перед сдачей рукописи в набор уже 3 апреля 1993 года Станислав Гагарин счел нужным отметить, что генерал Сергеев так и не принял ракетного летописца…

«И хрен с тобой, — весело подумал сочинитель о Сергееве, вписывая эти строки. — Главкомы приходят и уходят, а Станислав Гагарин остается».

«Меняются времена — меняются люди», — философски отметил писатель, проходя у величественного памятника, стратегической ракеты среднего радиуса действия, SS—4 по н а т о в с к о й классификации, шестьдесят третий проект по-нашему, значилась она в американском реестре и под кликухой Sandal — б а ш м а к, значит. А в  б а ш м а ч к е этом находился заряд, равный двум сотням хиросимских бомб.

Сейчас сие чудовище, вернее, пустая оболочка, шкура страшного дракона, весьма элегантно вписывалась в пейзаж очень напоминавшего курортное местечко городка.

За ракетой шло третье, нижнее озеро, на котором привольно плавали белые и черные лебеди, заведенные еще при маршале Толубко. Сейчас лебеди ютились в зимних домиках и ждали с нетерпением, когда кончится тягостная зима, расширится дневное время, растает на озере лед, вернется привольная и безмятежная жизнь.

Лебедям с Власихи не суждено было увидеть заморские страны, но Станислав Гагарин знал, что птицы и не тоскуют по з а б у г о р н ы м прелестям бытия, как не тосковал и сочинитель, всегда удивлявшийся непостижимой тяге туда иных соотечественников, забывших сермяжную истину: хорошо там, где нас нет.

Он приближался уже к огороженному внушительным забором кооперативному гаражу, где в одном из боксов стояла и его азлковская машина, и не заметил, как со стоянки, что была напротив Четвертого здания выехала черная «Волга», догнала Станислава Гагарина и затормозила, чуть опередив писателя, у тротуара.

Дверца со стороны водителя открылась, и на тротуар ступил Мартин Лютер.

— Какими судьбами, святой отец?! — воскликнул сочинитель, уже сообразивший: догулять ему сегодня не удастся. — Не ожидал увидеть вас за рулем автомобиля.

Отец Реформации вздохнул.

— Обязали обучиться, — сказал он. — Что делать… Святое слово: надо! А я за вами, сын мой. Вечный Жид прислал. Совещание по итогам года.

— Хвала Господу! — воскликнул Станислав Гагарин. — Вновь слышу я знакомые слова. Итоги года, итоги года… О плане на девяносто третий не будет толковища?

— И об этом потолкуем, херр Гагарин, — невозмутимо ответил Мартин Лютер. — И про соцсоревнование тоже…

III

Черную пузатую бутылку он выбрал в батарее разнокалиберных сосудов с пойлом машинально, движение было заученным, механическим, привычным.

Округлый хрустальный бокал, напоминающий женскую грудь в разрезе, уже стоял на черной полированной столешнице, контрастно отражаясь в едва ли не зеркальной поверхности.

Человек принял бокал в ладони, п о н е ж и л его, затем приблизил ко рту и два раза дохнул внутрь.

Затем вернул бокал на прежнее место, свинтил бронзового цвета пробку с горлышка бутылки и аккуратно плеснул на донышко. Тем же движением, что и давеча, он принял в ладони бокал с жидкостью и легонько с о г р е л в цепко охвативших хрусталь пальцах.

Затем медленным движением п р и н я л жидкость, но глотать не стал, задержал ее во рту, перекатывая языком от щеки к щеке и по нёбу.

Пропускал он питье, зажмурив от удовольствия глаза.

— Старый, добрый коньяк, — произнес, наконец, и с сожалением посмотрел на собеседника, сидевшего напротив и пробавлявшегося шотландским виски «Длинный Джон», слегка разбавляя его тоником. — Вы по-прежнему отказываетесь дегустировать эту необыкновенную жидкость, Майкл?

— У меня принципы, сэр, — почтительно, но вполне независимо и уж совсем не подобострастно ответил Майкл.

Если бы Станислав Гагарин вновь невидимо присутствовал при разговоре, то он узнал бы в этом молодом парне советника из Фонда, так упорно требовавшего, чтоб называли его Мишей.

Тут, сидя напротив худощавого джентльмена, внешне похожего на полузабытого американского президента Трумэна, заокеанский Миша ничего не требовал, разумеется, но держался самостоятельно, как младший напарник, подельщик, но отнюдь не шестерка.

— Я верен Америке, демократии и старому доброму виски, — усмехнулся молодой, вызвав тем самым у старшего п о д е л ь щ и к а снисходительную, но одобрительную улыбку.

— Вы правы, мой мальчик, — сказал любитель а р м а н ь я к а. — Принципы — прежде всего. И каждому свое, — говаривали во время оно немецкие партайгеноссы. Я рад снова вас видеть на родной земле, хотя и полагаю, что вам, Майкл, сейчас и на день нельзя покидать Россию.

Только я не мог отказать себе в удовольствии из первых уст узнать, как идет подготовка операции «Most».

— Определены сроки, готовы исполнители, отработаны мероприятия, которые развернутся после а к ц и и, — четко ответил Майкл.

— Чтобы произнести только эти слова, не стоило лететь через океан, — проговорил старший собеседник. — Извольте повторить в деталях, парень!

— Хорошо, сэр, — невозмутимо согласился Майкл.

На детали ушло полчаса. Затем босс или скорее сообщник Миши сказал:

— В работе «Искусство любить» Эрих Фромм утверждает: «В современном капиталистическом обществе смысл понятия р а в е н с т в о претерпел изменение».

Майкл недоуменно поднял брови, не понимая, какое отношение к операции имеют высказывания некоего Фромма, о котором ему, разумеется было известно, но тут же сдержал себя, принялся заинтересованно слушать.

— Под «равенством» понимается равенство автоматов, равенство людей, потерявших собственную индивидуальность, — продолжал цитировать Эриха Фромма старший товарищ. — Равенство теперь означает с к о р е е «единообразие», н е ж е л и «единство». Это — единообразие людей, которые выполняют одинаковую работу, одинаково развлекаются, читают одни и те же газеты, одинаково чувствуют и одинаково думают… Вам это понятно?

— Вполне. С собственным быдлом мы уже совладали. У нас все так, как утверждает фрейдист-сочинитель.

— А в России? Готовы ли русские стать автоматами? Все ли сделано вами, чтобы процесс нивелирования населения э т о й страны, усреднения и стандартизации жителей шестой части суши, этот глобальный и такой жизненно необходимый для нас процесс по-настоящему пошел?

— Далеко не все… Должен заметить, что русские люди никогда не были в и н т и к а м и  в прежней России, как бы не вопили об этом повсюду наши содержанцы из ультрарадикальной п я т о й когорты.

Я бы разочаровал вас, сэр, если бы поддался искушению принимать желаемое за действительное.

— Вы правы, Майкл. Ваши соображения совпадают с теми выводами, которые сделаны другими экспертами. Россия — крепкий орешек. И я не уверен, что нам удастся так легко его разгрызть. Однако попробуем…

— Мы обречены пробовать, сэр.

— Теперь о конкретной ситуации. Нам известно, что некие силы — характер их уточняется — готовятся сорвать а к ц и ю  и последующие за нею мероприятия, связанные с правовым террором. Поэтому слушайте внимательно, мой мальчик.

Первое. Мы уточняем, откуда дует противный ветер, срочно информируем вас, а уж вы знаете, что необходимо в таких случаях делать.

Второе. Немедленно готовьте дезинформацию о существе наших намерений. Разработайте ложный финт, продумайте обманный маневр, который завлек бы неизвестного пока противника в ловушку.

Третье. Ориентируйте российскую печать, московское радио и останкинское телевидение на усыпление бдительности населения. Пусть временно прекратят нападки на силы национального толка. Тогда массированный удар по национал-патриотам после свершения а к ц и и будет куда более результативным.

Действуйте, Майкл! В расходах не стесняйтесь… Мы за ценой не постоим. Превращение России в историко-географическое понятие стоит тех долларов, которые мы вкладываем в разрушение последнего барьера на пути к Новому Мировому Порядку.

Наш идеал — Pax Americana!

Жаль, что вы не любите коньяк. Я подарил бы вам бутылку а р м а н ь я к а из моей коллекции…

— Такой подарок я завещал бы внукам, сэр.

— Вы находчивый парень, Майкл! Бутылка ваша…

IV

Ехали недолго.

От Лайковской проходной на совхоз Горки-Два, через Успенское на мост, откуда когда-то с б р о с и л и  в мешке президента, и мимо дач Николиной Горы в Звенигород.

Уверенно повиляв по улочкам древнего города, отец Мартин бережно въехал в заснеженный тупичок и остановился у добротного деревянного дома, по виду — типичный, как говорится, частный сектор.

В большой и просторной горнице с иконой Богоматери в красном углу и теплящейся перед ней лампадкой стоял круглый стол с самоваром. А за столом сидели Агасфер с товарищем Сталиным, они расположились рядом. От Вечного Жида, от его правой руки, устроились: Иисус Христос, Магомет и Будда. От левой руки Иосифа Виссарионовича — Конфуций и Заратустра.

Два стула были свободны. Рядом с основателем зороастризма сел Мартин Лютер, и Станислав Гагарин, таким образом, оказался между ним и принцем Сиддхартхой Гаутамой.

«Ну просто тайная вечеря да и только! — ухмыльнулся сочинитель. — Разве что апостолов помене…»

— Друга нашего и соратника вы знаете, — проговорил Вечный Жид, приветливо кивнув писателю. — Представлять его каждому нет ни времени, ни потребности. Мы впервые собрались вместе. Поговорим о текущем моменте, подведем итоги истекшего года.

— Хорошая, понимаешь, традиция, — заметил товарищ Сталин. — Годится для всех эпох и народов.

— Но сначала о боевом обеспечении нашей группы, — сказал Вечный Жид. — Слово Магомету…


Когда обговорили все, казалось бы, вопросы, Иосиф Виссарионович поднял руку.

— Еще полчаса, понимаешь, прошу мне уделить, — обратился он к Агасферу. — Ведь об этой встрече наш друг — сочинитель напишет в романе. Сотни тысяч, миллионы русских людей прочтут его. И русские, понимаешь, люди спросят: почему товарищ Сталин не сказал о главном? Как нам жить в безверии, куда стремиться, что делать, вокруг чего и кого объединяться, кому верить, наконец? Правильно я говорю, партайгеноссе Христос?

— Верно, — наклонил голову Иисус.

— А коли так, то наш долг, моя, наконец, обязанность дать людям, читателям романа «Вечный Жид» некую направляющую, понимаешь, идею…

— Иосиф Виссарионович прав, — подал голос Заратустра. — Мало утверждать, что добро победит зло, и Ормузд загонит Аримана в подземный ГУЛАГ… Надо зажечь людям факел и показать дорогу из пещеры тьмы к свету.

— Объяснить россиянам, что им должно сохранить традиции — в них сила, — с привычной упрямостью заявил Кун-фу.

— Говорите, Иосиф Виссарионович, — предложил Просветленный Гаутама. — Нам ведь тоже интересно послушать вас, вождя русского народа.

— Наверное, в первую очередь необходимо выслушать товарища Сталина русскому писателю, — сказал председатель Товарищества. — Итак…

— Вам никуда не деться без объединяющей русских, понимаешь, людей Идеи, — пыхнул ароматным дымом товарищ Сталин. — Крайне необходима концепция или, если хотите, доктрина национальной безопасности России!

— Об этом на все лады с т р е к о ч е т ваша патриотическая пресса, — заметил с усмешкой Мартин Лютер. — Но идеологический воз по-прежнему завяз на обочине словоговоренья.

— В каком, понимаешь, смысле в а ш а? — вскинулся вдруг Отец народов и ткнул мундштуком трубки в сторону основателя протестантизма.

«Давай, давай, Иосиф Виссарионович! Прихвати отца Мартина, — весело подумал Станислав Гагарин. — Ведь, в конце концов, это он, Лютер, поставил европейскую духовность, образно говоря, р а к о м, подорвав авторитет католической церкви, которая столетиями возводила защитную стену символов «против жуткой жизненности, таящейся в глубинах души».

Да-да, именно Мартин Лютер, как основатель протестантизма, заменил авторитет церкви авторитетом Писания, но предоставил любому человеку возможность толковать Библию на собственный лад. Совсем как в наше время… И лозунг «Разрешено все, что не запрещено законом», который навязали нам в России л о м е х у з ы, стоит в том же безнравственном ряду».

Сочинитель хорошо знал, что именно учение Лютера и его последователей явилось основой для расцвета капиталистических, понимаешь, отношений. Да, прогресс, разумеется, был налицо. Прогресс т е х н и ч е с к и й. Во благо ли он человеческой душе?

Он вспомнил, как прочитал в книге Карла Юнга «Психология и религия», изданной в Лондоне в 1938 году, о том, как психическая энергия, которую раньше человечество расходовало на строительство защитных от Антихриста стен, благодаря Лютеру «освободилась и двинулась по старым каналам любознательности и стяжательства, а потому Европа стала матерью демонов, пожравших большую часть Земли».

Именно потому стали возникать одна за другой такие абсурдные социальные и политические теории-построения, что в душах людей образовалась пустота. Символический космос, оберегавший ранее духовность человека, стал для него чуждым, а потому и враждебным, махровым цветом распутался индивидуализм, и безумное коллективное б е с с о з н а т е л ь н о е овладело западным миром.

«Россия — последний оплот духовности на Земле», — мысленно произнес Станислав Гагарин и неприязненно посмотрел на Мартина Лютера.

— Но кто же знал, что процесс пойдет таким путем?! — отчаянно воскликнул отец-протестант. — Разве безнравственными были мои выступления против рыночных отношений в католицизме?

Агасфер успокаивающим жестом призвал к вниманию.

— Мы увлеклись, — просто сказал он. — Никто не сомневается в искренности первоначальных поступков отца Мартина. История Реформации — давно уже и с т о р и я. Другое дело — уметь верно оценить прошлое и сделать выводы. Сейчас мы уклонились… Продолжайте, Иосиф Виссарионович.

«Кто же здесь из них главнее — товарищ Сталин или Вечный Жид?» — озорно подумал сочинитель, но вслух ничего не сказал, приготовился слушать.

— Национальная целостность — вот основной принцип, из которого Россия о б я з а н а исходить, выстраивая собственную доктрину национальной, понимаешь, безопасности, — сказал товарищ Сталин. — Сейчас в России четыре пятых населения — р у с с к и е. Такой монолитной по национальному составу державы не сыщешь на планете.

— Русских в России больше, — уточнил Вечный Жид. — Восемьдесят пять процентов…

Вождь согласно и благодарно кивнул, продолжая говорить.

— Развал Советского Союза объективно превратил, понимаешь, русских людей в определяющую судьбу государства нацию, от нее зависят и те народы, которые давно связали собственную судьбу с Россией.

Русские принадлежат к индоевропейской расе и обладают особым качеством, редко встречающимся у других народов — русские умеют жить в мире и дружбе с другими людьми, независимо от цвета кожи соседей и их вероисповедания.

Ведь поверили же они, в конце концов, товарищу Сталину, представителю небольшого кавказского народа! Никогда не соглашусь, что любовь к товарищу Сталину вбивалась в русский народ к р у т ы м и парнями из НКВД!

— Вы правы, Иосиф Виссарионович, — заметил Вечный Жид. — Вас искренне любило большинство русских людей…

— И любит по сей день! — подхватил Магомет под одобряющие кивки собравшихся за столом.

— Потому именно русским и только русским людям определять сейчас пути возрождения России, — подхватил Отец народов. — И во главе угла, первоочередной задачей надо ставить концепцию б е з о п а с н о с т и русского народа, не забывая, конечно, и о национальных интересах тех народов, которые идут бок о бок с русскими.

Это исходная, ключевая данность, и не считаться с нею не может ни одно правительство, которое захочет управлять Россией!

— Интересный феномен, — заметил принц Гаутама. — Во всех республиках Содружества у власти стоят национальные или даже националистические лидеры. И только в России руководство яро антинациональное, антирусское. Русофобское даже… Удивительное дело!

— Это и ежу понятно, — откликнулся Иисус Христос. — Ставка л о м е х у з о в, Мирового Капитала и западных спецслужб как раз и состояла в том, чтобы посадить на ключевые посты агентов влияния из числа патентованных русофобов.

— Они успешно выступают против традиционных устоев России и русских моральных ценностей, — подал голос Конфуций. — И результат налицо…

— Беловежские заговорщики, понимаешь, — продолжал меж тем товарищ Сталин, — нагло и предательски расчленили русскую нацию. В зарубежье остались двадцать пять и даже тридцать миллионов русских людей! О какой национальной целостности в России образца девяносто второго года можно говорить?!

— Утверждают будто в «зарубежье» просто появилась «русская диаспора», — усмехнулся Заратустра. — Кивают при этом на армянскую и еврейскую диаспоры…

— Какая к черту диаспора, понимаешь! — воскликнул в негодовании вождь. — Русские люди просто не осознали еще того, что произошло. И вот-вот начнутся такие центростремительные, понимаешь, силы, что самозванные троны щ и р ы х самостийников рухнут, будут растоптаны в прах.

— Характерны в этом смысле события в Приднестровье, — сказал Магомет. — События приняли там столь бурный характер тогда, когда русские осознали: они будут жить не в Молдавии, а в границах «Великой Румынии».

— Крайне неспокойно в Прибалтике, особенно в Эстонии, где новоявленным расистам, выползшим из дремучих лесных хуторов, — вклинился в разговор Будда, — показалось вдруг лестным помыкать русскими людьми, составляющими чуть ли не половину населения республики. А на востоке русских подавляющее большинство… Как бы нам, друзья, не пришлось подаваться на рубежи России и гасить конфликты на Украине и в Баку, в Вильнюсе и в Средней Азии.

— Мусульманский мир беру на себя, — поднял руку Магомет. — По убеждениям я евразиец… Надеюсь, что и российские м у с л и м ы трезво осознают: их будущее в дружбе со славянскими последователями моего друга и пророка Иисуса.

— Коль мы ставим, понимаешь, проблему национальной целостности русских во главу угла при рассмотрении общей доктрины национальной безопасности России, — продолжал меж тем Иосиф Виссарионович, — то в первую очередь надо признать существование демографической катастрофы. В последние два года смертность в самых русских, понимаешь, землях превысила рождаемость!

Эту роковую тенденцию надо срочно переломить! Национальную энергию необходимо направить на преодоление внутреннего, понимаешь, кризиса… Вот о чем обязаны печься ваши нынешние говоруны в Верховном Совете, министры нового-старого, понимаешь, правительства, оппозиция, наконец…

— Вы всерьез думаете, что пустые родильные дома тревожат господ демократов? — иронически усмехаясь, спросил Мартин Лютер. — Дубленые шкуры новоиспеченных правителей не прошибешь миллионами неродившихся русских младенцев.

— Зачем м л а д е н ц а м и?! — воскликнул товарищ Сталин. — Разве перевелись на Руси настоящие джигиты? Рождаемость или нерождаемость — вот что главное. Надо все бросить на решение этой глобальной, понимаешь, проблемы. Стоит поступиться другими факторами, но спасти в массе русский народ. Например, забрать р у с с к и х из Закавказья.

— Всех? — спросил Станислав Гагарин.

— До единого человека! — рубанул воздух Иосиф Виссарионович. — Понимаю — обидно… Но в условиях внутреннего кризиса, в условиях, когда Армения и Грузия, вернее, правители этих регионов, понимаешь, делают ставку на русофобию, на угнетение русских, надеются за предательство старшего брата получить долларовые, понимаешь, серебреники, поддержку заокеанских покровителей, при таком раскладе лучше из Закавказья п о к а уйти.

Наведем порядок в собственном доме — сами позовут. И очень скоро, понимаешь, позовут… Но мне кажется, что в условиях существования проамериканской Турции, пусть Грузия и Армения останутся буферной зоной между Россией и мусульманским миром. Мы никогда больше не станем вмешиваться в заварушки, которые непременно, понимаешь, возникнут у Грузии и Армении с исламскими государствами.

Пусть Шеварднадзе и Петросян знают: для них солнце больше никогда не взойдет, понимаешь, на севере.

— Разумный подход, — покачал головой Магомет. — Тех, кто не оценил дружеской помощи и поддержки, надо оставлять вниманием навсегда.

— Серьезная опасность, — воинствующий индивидуализм, — тихо, но со внутренней силой произнес Иисус Христос. — Индивидуализм не приживется на русской почве, его не приемлет ни православие, всегда выступавшее против стяжательства, ни коммунисты-романтики, которых в России миллионы, и которых я с определенностью считал бы светскими, бесцерковными христианами.

— Значит, я, некрещеный атеист, вот уже три десятка лет состоящий в партии коммунистов, могу считать себя христианином? — спросил председатель Товарищества Станислава Гагарина.

— Конечно, — улыбнулся Иисус Христос. — Но демонстративно стоять в храме со свечкой или носить на груди крестик — вам вовсе не обязательно.

— Гнать отовсюду Аримана и его дэвов, постоянно бороться со злом — это и есть внутренние и внешние атрибуты верующего в Добро человека, — объяснил Заратустра.

— Сегодня вас превратили в выморочное общество, — закончив раскуривать трубку, затянулся и выпустил сизый дым изо рта товарищ Сталин. — У такого общества нет, понимаешь, исторической цели, нет и не может быть у нынешнего режима доктрины национальной безопасности. Такая доктрина оккупационному и компрадорскому режиму чужда и ненавистна. Но духовность всегда есть, понимаешь, качественная определенность нации… Ну и о границах Российской Державы подумать надо тоже.

— В каком смысле, партайгеноссе Сталин? — спросил улыбаясь, Вечный Жид.

— А в том смысле, дорогой наш Зодчий Мира, что любая доктрина, в которой речь идет о национальной, понимаешь, безопасности, предполагает у государства четко обозначенные границы. Можем мы сказать, что таким, понимаешь, государством является нынешняя Российская Федерация? Нет и еще раз нет! Условные, понимаешь, границы! И эти произвольные границы условного государства никогда не будут государственными границами Великой России… Это я вам обещаю!

— Давайте выдвинем вас, Иосиф Виссарионович, в российские президенты, — шутливо предложил Станислав Гагарин.

— А что?! — вскинулся Кун-фу. — Более половины голосов наш друг получит наверняка.

— Речь может идти о двух третях даже, — уверенно заявил Гаутама.

— Увы, — вздохнул Магомет, — нам не разрешит подобный эксперимент партайгеноссе Агасфер…

— Не разрешу, — подтвердил Вечный Жид. — Хотя чисто по-человечески мне любопытно было бы узнать, как пройдут такие выборы в России.

«По-человечески? — хмыкнул про себя писатель. — Но ты же не человек! Ты — Зодчий Мира… И по сути, и по назначению — настоящий Бог, товарищ Вечный Жид!»

— Ничто человеческое и мне не чуждо, — услыхал он мысленно насмешливый голос Агасфера. — И божеская, понимаешь, ипостась, каковой вы, Папа Стив, меня наделили, не мешает мне испытывать человеческие чувства.

Товарищ Сталин, меж тем, развивал идею новых союзников России. Уничтожение социалистических стран, разброд и шатание в странах бывшего Варшавского договора заставляют Россию пересмотреть её подходы в подборе друзей и союзников. Подогреваемая, и довольно активно, из-за океана антирусская истерия, конфликтные ситуации вдоль северо-западной, западной и юго-западной границ, сплошные территориальные претензии напоминают тридцатые годы.

— Ставку надо делать на воссоединенную Германию, — сказал Иосиф Виссарионович. — Вдвоем мы не только обуздаем агрессию американского империализма в Европе. Наш союз с Германией охладит горячие головы в Польше и Венгрии, в Румынии и Финляндии.

— Работа не одного дня, — вздохнул Иисус Христос. — Но цель оправдывает средства…

— Когда на карту поставлена судьба великого народа, м о е г о народа, — резко отрубил товарищ Сталин, — все средства хороши. И я первым, понимаешь, возьму в руки к а л а ш н и к, чтобы защищать Россию!

— Товарищ Сталин прав, — согласился с вождем Вечный Жид. — Россия настоящая, особая планетарная цивилизация. И мы, Зодчие Мира, не дадим этой цивилизации погибнуть. Конструкторы Зла, л о м е х у з ы, уже потирающие сладострастно руки и причмокивающие от предвкушения сожрать Россию, получат, извините за простонародное выражение, от фуя уши. Это я вам, Зодчий Мира, говорю, хотя ряд читателей и ваш редактор сочтут такую лексику не божественной, увы… Но вы, Иосиф Виссарионович, о дружбе с Китаем не сказали…

— Не сказал, понимаешь… Но это подразумевается само собой, дорогой Агасфер. Китай находится в геополитическом противостоянии с закордонниками — атлантистами. Наш братский, понимаешь, союз с Китаем и силы наши сплотит, и экономику поднимет, и на укреплении дальневосточных границ сбережем, полагаясь на верного союзника. А лексика ваша, партайгеноссе Вечный Жид, вполне соответствует Смутному Времени. И наша боевая группа — не студия бальных, понимаешь, танцев!

Но главным врагом России, именно в р а г о м, не побоюсь этого слова, была, есть и остается в обозримом будущем — Америка. Конечно, у нас есть в чем взаимодействовать с Соединенными Штатами. И надо эти, понимаешь, факторы развивать. Но еще больше зон противоречий — в арабском мире, в Европе, на Дальнем Востоке. Я не говорю уже об Африке и Латинской, понимаешь, Америке, куда янки нас и на дух не пускают.

— Авантюризм внешней политики вашингтонцев постоянно нарастает, — заметил Конфуций. — Новый Мировой Порядок — копия нацистского о р д н у н г а, но уже в масштабе планеты.

— У России нет иного выбора, кроме как рассматривать Соединенные Штаты в качестве недружественной, мягко говоря, державы, — подытожил Магомет. — И зверскую бомбардировку Ирака арабский мир долго еще не забудет.

— Блудливые антирусские правители России могут сколь угодно клясться в верности заокеанским хозяевам-кукловодам, — отметил Заратустра. — Их чахлый и вонючий костер на последнем уже издыхании. Не нужен России ни чужой общеевропейский дом, ни оскорбительная гуманитарная помощь, ни дебильная масс-культура, хлынувшая из-за океана, ни, тем более, рабский Новый Мировой Порядок, режим Pax Americana, планетарная тюрьма народов.

— Вот-вот, — оживился Мартин Лютер и помахал развернутой газетой, — именно так! Об этом, кстати, пишет некто Эдуард Володин в «Советской России». С вашего разрешения я прочту… Эти слова один к одному ложатся к нашему разговору.

И основатель лютеранства громко, хорошо поставленным голосом прочитал:

— Ставя вопрос о национальном выживании, надо везде и всюду утверждать, что наша страна — не проходной двор, не прибежище «демократических» экспериментаторов, не мусорная свалка, а великая, единая и неделимая Россия.

— На этом п о к а  и поставим точку, товарищи, — сказал Вечный Жид.

V

Темно-коричневый ж и г у л ь резко тронул со стоянки, вывернул на безлюдное, свободное ото всякого движения шоссе и помчался по нему, быстро набирая скорость.

Окружающий пейзаж не радовал человеческий глаз, но водителю было недосуг смотреть по сторонам. Цепко обхватив штурвал, напряженно всматривался он вперед, будто видел некую цель, которая против его воли и желания заставляла утапливать правой ногой педаль газа.

Мертвые огромные валуны у обочины, багровые скалы, громоздившиеся за ними, огненно-красное небо без признаков синевы, идеальная поверхность под колесами автомобиля — иссиня черный асфальт или особого рода бетон, без малейших выбоин, но прекрасных сцепляющих качеств — ничто не отвлекало водителя.

Словно одержимый, он лихо разгонял машину.

После ста пятидесяти в час наметился некоторый подъем, но приёмистый к скорости ж и г у л ь будто не заметил этого. Полотно дороги оказалось приподнятым, валуны остались внизу и отступили искареженные былыми судорогами Земли скалы. Впрочем, пейзаж казался вовсе неземным, но и это не задело внимания того, кто, подавляя нарастающий страх, гнал и гнал по зловещему шоссе.

Человек этого не осознавал, не мог еще предвидеть, что ждет его в конце пути. Никакой реальной информацией о цели гонки водитель не располагал. Но в подсознании его незримо копошился, скреб душу костистыми лапами еще неосмысленный им с к о р п и о н страха, который еще не ужалил его, но в нарастающем предчувствии этого становился нестерпимым ужасом.

Подъем усилился, но скорость движения автомобиля возросла.

Не снимая ее, водитель уже явственно различал сооружение впереди, напоминавшее ажурный, переброшенный через некую пропасть мост.

Неожиданно затеплилась надежда. Ему показалось, что все скоро закончится, стоит лишь миновать мост, и все будет путем, там исчезнут и непонятный страх, и ужасное предчувствие, и ощущение некоей неодолимой силы, которая заставляет его держаться по прямой и прибавлять газ.

Немного отпустило.

Недоверчиво прислушиваясь к новому состоянию, водитель не успокоился до конца, и в раздвоенном состоянии духа взлетел на мост.

Мост доходил только до середины чудовищной пропасти, перерезавшей дьявольскую дорогу.

Будто камень из пращи, вылетел коричневый ж и г у л ь  в неподдерживаемое фермами моста пространство. Некоторое время он летел по горизонтали, удерживаемый в воздухе силой инерции, и со стороны казалось, будто автомобиль вырастил крылья, превратился в летательный аппарат.

Но земное — или иной какой планеты? — притяжение неумолимо потянуло машину вниз.

Падал коричневый ж и г у л ь долго.

Он трижды перевернулся в воздухе, затем ударился о каменный склон, усеянный базальтовыми обломками, будто зубами гигантского дракона. Кинетическая энергия, которую автомобиль приобрел в полете, сплющила его корпус, но ж и г у л ь не развалился, он продолжал с грохотом катиться на дно пропасти, откуда поднимался синий дым, подсвеченный неестественно желтым, фантастическим светом.

Автомобиль взорвался на склоне, и взрыв растерзал в клочья тело водителя, смешав жалкие останки с обломками металлической колесницы смерти, которые продолжали катиться в роковую неизвестность.

Грозное эхо раз и два повторило душераздирающий последний аккорд трагической гонки к смерти, и зловещая тишина вернулась к многозначительному, но ирреальному, с подтекстом пейзажу.

— Что это было? — внутренне содрогаясь от увиденного, спросил Станислав Гагарин.

— Первая половина действа, определенного ему в наказание, — ответил Вечный Жид. — Смотрите вниз!

Писатель и Агасфер уютно расположились на особой смотровой платформе, которая непостижимым образом висела над пропастью, и отсюда хорошо был виден ажурный мост, вернее, только половина моста, нависшего над бездной.

Вечный Жид показал сочинителю едва заметную узкую грейдерную дорогу, по которой двум машинам было уже не разъехаться. Она уходила в синий туман, клубившийся в бездне, и была пустынна.

И вдруг из ядовито-синего тумана выкатился целехонький коричневый ж и г у л ь.

— Тот самый? — спросил Станислав Гагарин, начинавший кое-что соображать, и Агасфер кивнул.

Автомобиль довольно быстро выбрался на асфальтовое полотно, по которому он так лихо взлетел на мост, и покатил в обратную сторону.

— Последуем за ним, — нейтральным голосом произнес Вечный Жид, и воздушная платформа переместилась вслед за ж и г у л е м на стоянку, с которой начал он смертельный разгон.

Все повторилось.

Теперь Станислав Гагарин и Агасфер просто висели над стоянкой и коричневым автомобилем с номером 95–10 МЕО и последовали за ним, когда он сорвался с места и помчался к пропасти и половинке ажурного моста над нею.

Вечный Жид немного опередил того, кто мчался навстречу неумолимой смерти, и в момент падения развернул платформу так, что кувыркающийся автомобиль, его падение на каменистый склон можно было видеть с другой позиции.

— Так он погиб в жизни, и к этой же каре приговорили его Высшие Силы после смерти, — сказал Агасфер, когда ж и г у л ь  с грохотом взорвался на дне бездны. — На вечные времена осужден этот грешник испытывать смертельный ужас в те мгновения, когда автомобиль падает с моста и взрывается, наконец, внизу. Пусть Павленко узнает это…

Таково наказание, которому подвергается он за подлость и предательство, совершенные в вашем мире…

— Значит, именно такова преисподняя, пресловутый ад, подземный ГУЛАГ имени товарища Аримана? — задумчиво проговорил сочинитель.

Вечный Жид снисходительно улыбнулся.

— Ад вне географии, — сказал он. — Ад может быть и под землею и на небесах, в космосе… Всюду, одним словом. И в душе человеческой тоже. Преисподняя, г е е н а огненная, другими словами — Зло, равно как и Добро, рай, эдем, распространены во времени и пространстве.

Эта картинка, которую вы посмотрели, только вариант из бесчисленного количества ситуаций, в которые мы помещаем стяжателей и негодяев, изменников Отечества и потворщиков злодеяниям, которых особенно расплодилось в вашем теперешнем, так сказать, с о ц и у м е. Неужели те миловидные фифочки из грязного я щ и к а вестей и безбородые, но усатые к о з л ы из других телекомпаний полагают, будто им простят в Ином Мире за подстрекательство к братоубийству? Ведь их руки невидимо, но все одно обагрены кровью таджикских и карабахских детей и женщин, именно н е з а в и с и м ы е будто бы комментаторы направили ракету в борт несчастного вертолета, упавшего с невинными людьми в горах Абхазии.

И каждому из тех, кто самодовольно и нагло вещает из я щ и к а злобы и разрушительства, уготовано место в  г е е н е огненной!

— Довести бы сие до их сведения, — усмехнулся Станислав Гагарин.

— Вы и доведете, — уверенно и спокойно проговорил Вечный Жид. — Иначе ради чего я взял вас на экскурсию в Будущее?!

VI

Ему хотелось пригласить на Новый год всех без исключения пророков.

Прошло вовсе немного времени, а сочинителю казалось, будто знаком он с Магометом и Буддой, Конфуцием и Заратустрой, отцом Мартином и Иисусом Христом уже тысячу лет.

Впрочем, в некоей степени так оно и было. И заповеди христианства, и понятия раннебуддийской а д ж и в и к и, коранические суры, а также идеи зароастризма хранились с калейдоскопической причудливостью в  г е н н о й, наследственной памяти Станислава Гагарина.

Видимо, именно эти глубинные пласты подсознательных а р х е т и п о в  и прорывались в сознание писателя и создавали иллюзию з н а к о м о с т и его с отцами-основателями как с личностями, такими же простыми смертными, каковым являлся Станислав Гагарин и те, кто окружал его в бренном мире.

Именно память предков, коллективное бессознательное воздействовали на складывающиеся отношения между сочинителем и пророками, а не те книжные знания, которыми председатель Товарищества овладел за прожитые годы и особенно в те месяцы, когда сочинял и продолжает сочинять роман «Вечный Жид».

Но хотелось ему пригласить всех товарищей и будущих боевых соратников в собственную квартиру просто по-человечески, Папа Стив всегда был радушным человеком. И, разумеется, в уголке его духовного нутра позвякивало хвастливое чувство, хотелось погордиться малость перед женою, дочерью, а главное перед зятем Николаем — вот, дескать, какие кореша у вашего письменника завелись…

Смущало количество гостей. С ним вместе и с Отцом народов — девять человек, да своих уже трое. Дюжина получается…

«Почти как на тайной вечере», — грустно улыбался про себя Станислав Гагарин, прикидывая, как сообщить Вере Васильевне гостевой план-проект.

Выручил Вечный Жид.

— Простите, Станислав Семенович, — телепатически передал он сочинителю, когда тот так и эдак раскидывал ситуацию. — Вижу, как вы маетесь, и заглянул в ваши мысли… Не берите в голову! Пригласите меня и товарища Сталина. Это не столь обременительно для Веры Васильевны. Тем более, вы грозились родным, что мы у вас будем и даже просили подготовить вопросы к нам.

А что касается наших друзей — соратников, то в Новый год я определил им особое задание. Не соскучатся, уверяю вас!

Сочинитель принял в сознание слова Агасфера, благодарно посмотрел на него, кивнул и продолжал слушать доклад товарища Сталина о доктрине национальной безопасности России.

Сказано — сделано.

Председатель сообщил вечером, что пригласил в гости Агасфера и Отца народов. Подойдут, мол, ближе к полуночи. И Вера, и Ленка, и зять Николай сочли сие очередной писательской хохмой. Балуется, мол, родитель литературным воображением, утомил родных рассказами о вымышленных героях собственных сочинений.

Но ровно в двадцать три часа, когда готовились сесть за стол, изредка поглядывая в  я щ и к, где разыгрывались действа а ля «Пир во время чумы», в холле затренькал придверный звонок.

Вера, Ленка и Коля слегка растерянно переглянулись, а Станислав Гагарин с торжествующим видом бросил — «Ну что!??» — и пошел открывать дверь.

Товарищ Сталин был в надвинутой на глаза кавказской кепке с длинным козырьком и странного вида шубейке. «Не та ли, о которой писала его дочь Светлана?» — подумал сочинитель.

А Фарст Кибел выглядел пижоном. В шикарной дубленке и каракулевом п и р о ж к е Вечный Жид являл собою классную приманку для уличных г р а б ь м е н о в.

— Как Вера Васильевна? — шепнул Агасфер на ухо писателю. — Вы ее хоть предупредили?

— Непременно, — ответил Станислав Гагарин и громко позвал жену.

Но первым возник в прихожей Николай Юсов.

С товарищем Сталиным встречаться ему доводилось, а про Вечного Жида бывший летчик-истребитель знал от тестя, который не раз и не два рассказывал в доме дочери о том, какой обалденный и офуенный роман сочиняет он с весны девяносто второго года.

— С Новым годом! — возвестил Юсов, заполняя крупным телом прихожую. — Ждем, ждем, дорогие гости… С возвращением, Иосиф Виссарионович! А с вами я знаком по рассказам Станислава Семеновича… не знаю, как по имени-отчеству…

— Зовите меня попросту Агасфер, — сказал с улыбкой Вечный Жид, пожимая летчику-коммерсанту руку.

Пока Николай Юсов балаболил, Вера Васильевна пришла в себя от естественного шока — не каждый день к тебе приходит в гости Сталин! — и гостеприимно пригласила вновь прибывших в гостиную.

— Руки вымыть не хотите? — спохватилась она.

Сталин и Агасфер переглянулись.

— Спасибо, хозяюшка, — сказал Вечный Жид. — Мы только что были в бане… Хорошая парная у вас на Власихе!

— Так она же давно не работает! — наивно удивилась Вера.

— Мать, — укоризненно заметил Станислав Гагарин. — Не работает, так сказать, общественная, для народа. А наши гости, небось, в генеральской пребывали…

— Это точно, понимаешь, — подтвердил Иосиф Виссарионович. — Которая при плавательном бассейне…

— Сия не генеральская, — уточнил сочинитель. — Но тоже хорошая. Давайте, однако, за стол. Старый год проводим…


Было далеко уже за полночь, а оживленный и непринужденный разговор за новогодним столом продолжался.

Удивительно, конечно, только неожиданные гости довольно быстро нашли общий язык с домочадцами Станислава Гагарина.

Николай Юсов затеял с Иосифом Виссарионовичем разговор о применении авиации во Второй мировой войне, потом перешли на Саддама Хуссейна и «Бурю в пустыне», и товарищ Сталин рассказал подробности подлейшей провокации американцев по поводу Кувейта, куда они сами подтолкнули войти иракскую армию, а также неблаговидной, мягко говоря, роли в этой истории Горбачева и Шеварднадзе, активных участников грязного дела.

Вечный Жид толковал с Еленой о книжной графике, Дюрере и Гюставе Дорэ, о проблемах детского воспитания и нынешних направлениях в творчестве модельера Зайцева, не забывая похваливать кушанья, которыми потчевала гостей Вера Васильевна.

Во втором часу ночи от общих тем перешли ко дню сегодняшнему.

— Для чего я продолжаю бороться с наглецами федотовцами, разрушившими Благородное Дело, разорившими «Отечество» и продолжающими мешать нам работать — спрашиваете вы, — воскликнул Станислав Гагарин. — Почему я вновь и вновь на пустом месте возвожу Русский Издательский Дом, создаю кусок хлеба для российских писателей и рассылаю книги в любой медвежий угол Державы? Для чего я урывками, в редкие просветы рано утром, за полночь, в праздники и воскресные дни у п р я м о  и  у п о р н о пишу этот роман, наконец?

Voco vivos! Зову живых… Обращаюсь к умам и сердцам соотечественников, которые просто обязаны прозреть и оглянуться вокруг, понять, как и каким образом подловили их на обманный крючок лжедемократии и псевдогласности, демагогию и у д и н о г о мышления.

— Voco vivos, зову живых, — повторил Вечный Жид. — Хороший призыв, Станислав Семенович. Именно с этим лозунгом надо идти в атаку на расплодившихся в России н е к р о ф и л о в, апологетов всяческой мертвечины. Зовите живых — и да поможет вам вера в Добро!

Не хотите ли выйти перекурить?

На лестничную площадку пришли они только вдвоем: Юсову и товарищу Сталину хозяйка предложила удалиться для сего действа в кабинет писателя.

Вечный Жид табачным зельем даже для вида, для и м и д ж а, как вождь, не баловался, и Станислав Гагарин понял: выйти из квартиры ему предложили не просто так.

— Небольшой от меня новогодний подарок, — сказал Агасфер. — Отправимся на экскурсию в подземный ГУЛАГ.

ПОДЗЕМНЫЙ ГУЛАГ Звено седьмое

I

Опушка леса была типично подмосковной, но в памяти возникли вдруг констеблевы пейзажи.

«Странные причуды цепочки представлений, — подумал Станислав Гагарин. — Почему мне вспомнился Джон Констебль и не пришел на ум Исаак Левитан? Тогда и в домике этом увижу Мервина, а вовсе не Бабу Ягу…»

Что ему сразу понравилось — оказались они здесь с Агасфером летом.

Еще мгновение тому назад находились в доме двенадцать на Заозерной улице в новогодней Власихе, и вдруг… Высокая трава по обе стороны проселочной дороги с двумя колеями, едва выбитыми колесами телеги, автомобилей здесь, видимо не знали, пение птиц в ближнем лесу и примыкавшем к нему поле, теплое ласковое солнце и вот этот бревенчатый домик на опушке, по материалу и манере строительства вроде русского завода, а по архитектуре черт-те что…

— Одно из наших отделений, — сказал Вечный Жид и протянул к страной избушке руку. — Не угодно ли взглянуть?

Первый этаж был довольно высоким да ещё крыльцо резное к нему. А сверху некая мансарда с большим окном во всю промежность от потолка основного до крышечной стрехи.

Да еще и петушок деревянный сверху сидит, на гостей из Бог знает какого измерения посматривает самодовольно.

Дом был новый, приятно тянуло от него сосновым запахом смолы и еще будто бы ладаном, подумалось сочинителю.

— Недавно срубили, — пояснил Агасфер. — Для новой клиентки, прибывшей для отбытия, так сказать, срока.

Он засмеялся.

— Простите за оговорку… Поднабрался, понимаешь, на вашей планете блатных оборотов. Здесь сроков принципиально не бывает.

«Да-да! — мысленно вскинулся Станислав Гагарин, стараясь унять внезапно возникшую дрожь. — Какие тут сроки… Ведь мы же в аду, в преисподней!»

Но б е з м я т е ж н о е вокруг ничем не напоминало ГУЛАГ, и идиллическая картина контрастирующим эффектом наполняла существо писателя неким дополнительно ожидаемым ужасом.

Едва они приблизились к деревянному крыльцу, как дверь распахнулась. На крыльце возникла крепкая бабища в джинсах и ярко-голубой футболке с надписью на объемистой груди красными буквами: Love men! Люблю мужчин!

— Нам с вами туда не опасно? — протелепатировал Станислав Гагарин, мужественно пытаясь придать вопросу шутливую интонацию.

— Внучка Бабы Яги, — представил даму в джинсах Вечный Жид. И мысленно ответил — Она вовсе не по этой части…

Станислав Гагарин вежливо поклонился внучке, услышал ее воинственное «Хо-хо, парни… Заметайтесь!» и бочком — внучка стояла в опасной близости — проскользнул в дом.

Вся его нижняя часть состояла из просторной комнаты, где высился камин-очаг с пылающими в нем дровами и стоматологическое, зубоврачебное кресло, то есть.

В кресле сидела бывшая гагаринская полиграфистка.

Именно она, Лариса Николаевна Панкова, в прежнем мире жительница города Одинцово, моталась в Электросталь, забирала там готовый фотонабор подготовленных писателем книг и по воле Федотовой безжалостно уничтожала их.

«Вандалистка несчастная!» — подумал Станислав Гагарин.

— Но почему я в уме назвал ее б ы в ш е й?

— А потому, — отозвался мысленно Вечный Жид, — что ее нет уже на белом свете. Мы же в будущем, Папа Стив! А ваша изменница Панкова уже в аду… Здесь же один из его филиалов.

Он обошел кресло и остановился против полиграфистки, которая с ужасом вытаращилась на Вечного Жида. Станислава Гагарина горе-терминаторша пока не замечала.

— Хотите спросить ее о чем-нибудь? — сказал Агасфер. — Тогда торопитесь. Язык ее только что регенерировал, и говорить она пока может.

Тем временем, внучка Бабы Яги подошла к камину и пошевелила лежащие на пылающих углях устрашающего вида щипцы.

При звуках голоса Вечного Жида обитательница зубопротезного кресла затряслась на кожаном сиденье, истошно и надрывно замычала, метнулась взглядом к огневому содержимому камина, страшным орудиям, нагревавшимся там, потом увидела зашедшего с другой стороны Станислава Гагарина.

Появление сочинителя напугало ее. Она попыталась вскочить из кресла, но руки и ноги были крепко схвачены ремнями, а крепкая внучка толчком в грудь вернула Ларису Панкову, вернее, грешную душу ее в зримом земном обличье, на сиденье.

— Зачем вы сделали это? — спросил писатель. — Уничтожили труд многих людей… Лишили духовной пищи миллионы читателей… И ведь пользы для вас от варварской акции не было никакой!

Полиграфистка распялила губы, высунула розовый язык, повертела им, будто желая убедиться в том, что он существует.

— Федотова велела, — произнесла грешница наконец. — Я выполняла приказ…

— Она служила Ваалу, и поклонялась ему, и прогневила Господа, — процитировал Агасфер Третью Книгу Царств. — А коль прогневила…

— И языком шибко много болтала, — проворчала внучка Бабы Яги, ловко выхватившая из пламени раскаленные щипцы.

— Давай-ка, подруга, начнем по-новой… Высовывай язык!

Станислав Гагарин понял, какая ужасная сцена развернется перед ним и, не дожидаясь начала ее, выскочил на крыльцо.

Вечный Жид догнал писателя уже на двухколейной дорожке.

— Напрасно убежали, — сказал он, поравнявшись с быстро идущим от такого уютного со стороны домика прочь сочинителем.

— Надо было досмотреть процедуру и описать в романе. Вечное страдание вашей бывшей сотрудницы в том, что милая внучка отщипывает ей раскаленными щипцами язык. За пять минут язык регенерирует, восстанавливается, так сказать, боль исчезает и — операция продолжается. И повторяется такое — в е ч н о!

Вы так и намерены бежать до следующего, понимаешь, экспоната пешком?

— А что, — спросил Станислав Гагарин, — объект расположен далеко?

— В другой зоне, — ответил Агасфер. — Туда не мешало бы подъехать…

И тут они увидели, как дорожка вывернула на вполне приличное шоссе. Едва вышли на асфальтированную дорогу, как откуда ни возьмись возник желтый рафик с неясным пока силуэтом водителя за лобовым стеклом.

— Прошу, — сказал Фарст Кибел и открыл дверцу салона.

Станислав Гагарин вошел и остолбенел: с водительского кресла, оборотясь к нему, ухмыльнулся писателю самый что ни на есть классический черт. Со свиным, точнее, мерзко-сатанинским рылом, козлиными рожками, волосатым торсом, который едва прикрывала пижонская, в металлических заклепках, безрукавка, расстегнутая на груди.

Ни дать, ни взять солист какой-нибудь модной рок-группы, вроде Яши Пидоренко из «Стрихнина». На нем, чертяка, сочинитель и штаны пижамные усмотрел.

— Пожалуйте, шеф, — закурлыкал черт в безрукавке. — В любую сторону любой души!

— Болтаешь много, — строго произнес Агасфер. — В  ш и з о захотел?

— Никак нет, — явственно скукожился адский водитель. — Прошу пардону, товарищ-сударь… Не угадал-с!

— Кати покудова прямо, — распорядился Вечный Жид. — Потом подскажу дорогу…

Р а ф и к бойко заколесил по асфальту, а Фарст Кибел повернулся к сочинителю.

— Опишите, опишите этот ГУЛАГ в романе, — сказал он. — Пусть грешники знают о том, куда попадут после земной жизни. Возмездие непременно их настигнет. Вот и сейчас мы догоним колонну тех, о ком недавно говорила вам супруга. Помните про киоски на Новом Арбате, где торгуют макетами интимных женских и мужских прелестей?

— Помню, — кивнул Станислав Гагарин.

— Тогда смотрите… Вот что ждет этих продавцов по завершении жизненного пути.

Ведомый дьяволом р а ф и к приближался к колонне. Теперь было уже видно, что гнали ее веселые, резво скачущие на высоких копытах черти, облаченные все как один в красные плавки.

Вооруженные длинными бичами, черти конвоировали абсолютно голых людей, которые тащились, спотыкаясь, по асфальту по четыре грешника в ряд.

В основном это были мужчины, но попадались среди них и женщины различных возрастов.

На шее каждого из них болталась гирлянда искусственных мужских членов и женских… Ну, этих самых, одним словом, г е н и т а л и й, если по-научному выражаться.

— Лихо, — покрутил головой Станислав Гагарин. — Но справедливо… Обязательно Вере расскажу. Уж очень она возмущалась!

Черти, завидев приближающийся р а ф и к, согнали колонну в сторону, на обочину асфальта, и теперь забавлялись тем, что ударами бичей старались достать гениталии грешников, не те, что надели им на шеи, а их собственные, настоящие, весьма чувствительные к любому удару.

Торговцы непотребностями на э т о м свете терпели теперь адские муки на т о м. Они вопили от боли, каждый удар достигал цели, пытались прикрыть руками чувствительные места, вертелись на месте, но искусные конвоиры-черти доставали их бичами, весело заливаясь хохотом и со спортивным азартом настигая очередную жертву.

II

Перед тем, как войти в помещение, его Станислав Гагарин счел поначалу лабораторией, симпатичная в е д ь м о ч к а предложила им, Агасферу и писателю, облачиться в белоснежные и даже накрахмаленные халаты.

Здесь, в напоминавшем некий НИИ здании было прохладно и тихо, пахло лесной свежестью, послегрозовым озоном и некоей домашностью, что ли… После идиллического камина с инквизиторскими орудиями в нем и сладострастным, и садистским щелканьем бичей на пустынной дороге атмосфера нового объекта настраивала на интеллектуальные ощущения от предстоящих контактов с пусть и дьявольской, но учёной общественностью.

— Общественности не будет, — разочаровал писателя Фарст Кибел. — Справимся и без учёных сатанинцев.

Он поднял перед массивной дверью руку, коснулся ладонью поверхности, и дверь разделилась на две створки, которые разъехались, будто в лифте, в разные стороны.

Интерьер комнаты, в которую они вошли, был типично лабораторным. Поблёскивающие экраны осциллографов и дисплеев, неведомые счетчики и колбы с бурлящей жидкостью, стеклянные трубки и непонятного назначения трубопроводы, изготовленные из непрозрачного материала, рубильники и пучки электрических кабелей различного сечения, мертвящий свет люминесцентных ламп, закрепленных на подволоке, стерильная чистота и дух господства сверхточных измерений, поисков экспериментальной, недоступной простому смертному истины.

В центре лабораторной комнаты, на опутанной проводами и стеклянными трубками подставке-тумбочке находилась человеческая голова.

Сверху на голову был опущен металлический колпак, навроде того, в который женщины в парикмахерской прячут прически, и потому Станислав Гагарин сразу и не узнал эту странную, явно существующую отдельно он туловища женскую голову.

Голова была живая.

Развернута она была так, что от входной двери виднелась в профиль. Но когда Вечный Жид, дав писателю время несколько освоиться, подвел его к зловещему лабораторному экспонату, Станислав Гагарин вздрогнул, встретившись взглядом с горящими от ненависти и бессильной злобы глазами собственного, правда, бывшего уже коммерческого директора.

Голова Федотовой узнала председателя.

Лицо головы исказилось, она быстро-быстро задвигала губами, силясь произнести некие слова, но попытки были тщетными, ничего, кроме шипения породить голова не сумела.

— Речевой аппарат отключен, — бесстрастным голосом гида сообщил Агасфер. — Говорить эта грешница не может… У нее совершенно иной удел. Смотрите!

Рядом с тумбочкой-подставкой, на которой покоилась голова, примостился столик пониже. На нем лежала правая рука Федотовой, охваченная паутиной проводов и разнообразного назначения сервоприспособлений, рычагов и передаточных механизмов.

Рука, которая существовала сама по себе, держала в руках вечное перо. Время от времени, рука дергалась. Под нею протягивалось бесконечное полотно бумаги, где-то разматывался рулон, бумага проходила под рукой, а рука зажатым в ней в е ч н ы м пером выводила некие слова.

Снова рывок, новое бумажное поле — и вновь жуткая в собственной отделенности от человеческого тела рука выводит т и п о в у ю фразу.

— При жизни хозяйка этой руки попала под электричку, — пояснил Вечный Жид. — Попала, прямо скажем, неудачно. Целыми остались правая рука и голова. Остальное, извините, обыкновенный форшмак, не подлежащий восстановлению. В таком виде это месиво и попало сюда, дав заботу руководству подземного ГУЛАГА. И вот до чего додумались местные изобретатели-умельцы. Прочитайте, какую фразу выводит и будет выводить в е ч н о эта несчастная!


Станислав Гагарин склонился над бумажной лентой, которая неумолимо выпадала из одного аппарата и, пройдя под пером непостижимого писца, уходила в жерло другого.

Вот поле для новой записи. Рука вздрогнула, пальцы, держащие вечное перо, напряглись, и на белой поверхности возникли слова:

НЕ В ДЕНЬГАХ СЧАСТЬЕ!

Поставлен восклицательный знак, рука переместилась в исходное положение, продвинулся белый бумажный поток, и вновь возникли слова:

НЕ В ДЕНЬГАХ СЧАСТЬЕ!

— Команду писать подает голова, — пояснил Вечный Жид. — Хотя и помимо воли той, кому голова эта принадлежала. В этом особенность наказания. Ведь она осознает собственное положение, вот и вас узнала… Память у нее сохранена. Но отказано в осуществлении любых действий, кроме одного: давать руке команду писать вечно, подчеркиваю, в е ч н о, одну и ту же фразу.

Рука вновь дернулась и написала:

НЕ В ДЕНЬГАХ СЧАСТЬЕ!

— Она так хотела разбогатеть, — пробормотал Станислав Гагарин, подавленный фантастическим зрелищем. — Сама мне призналась в этом однажды.

— Да, но при этом не добавила существенных слов — л ю б о й  ц е н о й, — возразил Агасфер. — Попыталась осуществить этот принцип — любой ценой! — на практике, и кое-что ей удалось…

— Мягкую мебель приобрела, — машинально вспомнил сочинитель отголоски разговоров, слышанных от бывших работников Федотовой.

— И еще кое-что, — уточнил Вечный Жид. — Не в этом суть… Федотова покусилась на Идею. А это в с е г д а чревато. Безыдейных рвачей не любят и в преисподней. Вот и будет сия грешница до скончания мира, до Страшного Суда писать эту сакраментальную, но такую справедливую истину. Да будет так!

Станислав Гагарин вздохнул и вновь посмотрел на строки, которые помимо воли хозяйки выводила ее отрезанная колесом одинцовской электрички рука.

НЕ В ДЕНЬГАХ СЧАСТЬЕ!

НЕ В ДЕНЬГАХ СЧАСТЬЕ…

НЕ В ДЕНЬГАХ…

НЕ В…

НЕ…

Он перевел взгляд на лицо Федотовой. Лицо по-прежнему было искажено бессильной злобой, переполнено ненавистью к человеку, от которого, кроме добра, эта б ы в ш а я женщина ничего не знала.

«Мне никогда не понять, что подвигло ее на предательство, — подумал писатель. — Ведь не жажда одного лишь богатства, в самом деле!»

Голова вновь попыталась произнести нечто, но снова одно лишь шипение возникло в лабораторной тиши, да пена запузырилась на тонких блеклых губах жертвы собственной алчности.

Станислав Гагарин пожал плечами и отвернулся.

— Как она попала под электричку? — зачем-то спросил он, хотя для свершившегося это не имело уже значения.

— Сейчас уточню, — ответил Фарст Кибел, подошел к пульту управления компьютером и тронул несколько клавишей.

На дисплее замелькали диковинные значки. «Сатанинская грамота, небось», — с интересом всмотрелся в дисплей сочинитель.

— Спешила на другую сторону Одинцова, в городской суд, — прочитал текст на Экране Судьбы небожитель. — Несла очередную кляузу на вас и ваше Дело. Вместе с нею так и попала в здешнюю зону преисподней.

— Тогда ладно, — проговорил Станислав Гагарин. — Пойдемте отсюда.

Он выбросил уже из сознания зловещую голову, хотя истину, которую вечно теперь писала отрезанная рука, помнил всегда.

Станислав Гагарин и прежде хорошо знал, что счастье вовсе не в деньгах.

III

Смотреть в камерный в о л ч о к ему не хотелось.

Писатель отвернулся от металлической двери и нерешительно глянул на Вечного Жида.

— Неловко, знаете ли, — со смущением проговорил Станислав Гагарин. — Ну чем этот г л а з о к отличается от замочной скважины?

— Я вас хорошо понимаю, — живо отозвался Фарст Кибел и повернулся к двухметровому верзиле-надзирателю и стоявшему подле приземистому бочкообразному начальнику ШИЗО.

Оба дьявола были весьма шерстисты, рогаты, с копытами и хвостами. Но зато в коротеньких пятнистых шортах, с кожаными ремнями, на которых болтались дубинки-демократизаторы с адовыми разрядниками, наручники и бластеры-распылители.

Между рожек чудом держались на их массивных башках форменные пилотки с узеньким козыречком. Клёвый был вид, одним словом, у чертей тюремной конторы!

— Нельзя ли без этой архаики, друзья, — ткнул рукою в прикрытый металлической пластиной г л а з о к спутник Станислава Гагарина.

— Разумеется, шеф, — жутко осклабился и подобострастно склонил голову толстый тюремщик-черт. — У нас давно на электронике все стоит, компьютеры завели, без кибернетики и фантоматики ни на шаг. Наисовершеннейший ШИЗО, первое место держим в зоне! Пожалуйте сюда…

Начальник-дьявол зацокал на выкрашенных бронзой копытах к соседней двери, открыл ее и знаком пригласил гостей.

Здесь стояли мягкие кресла, перед каждым — телевизионный экран. В углу высился холодильник, у стены — сервант с красивой посудой.

— Комната отдыха, — хрюкнул черт-тюремщик. — Ловим здесь кайф помалу… И специалистов-психологов пускаем… Общественность преисподней опять же. Депутаты адского парламента заглядывают, из комитета по соблюдению дьявольских прав и общесатанинских ценностей. Боремся за соблюдение гласности и плюрализма, а как же!

Сочинителю почудилась в хриплом голосе беса некая ирония, он внимательно посмотрел на него, но шеф штрафного изолятора выглядел и сам по себе как злая пародия на человека, ирония в его словах была бы уже перебором.

— Не успел вас предупредить, — вступил с поясняющим словом Агасфер. — Мы находимся в тюрьме для бесов, нарушивших законы преисподней. Но к зэкам-дьяволам подсаживают иногда и обычных грешников с Земли. В порядке особого наказания…

— И кто же здесь сидит? — спросил писатель.

— Сейчас увидите. Включайте, начальник…

— Как вам удобнее? — спросил тюремщик. — Дать изображение на экран или стену убрать? В смысле з а п р о з р а ч н и т ь…

— Давайте стену, — вежливо распорядился Фарст Кибел, и соседняя камера будто сама вошла вдруг туда, где расположились они в удобных креслах.


Камера была классически российской. Метров сорока или помене площадью, в одной половине высился десяток двухярусных коек-вагонок, а вторую половину занимал длинный узкий деревянный стол с двумя скамейками по обе стороны.

Ни умывальников, ни унитазов сочинитель не заметил, и только у входной двери узрел парашу с двумя ручками. Он догадался о назначении посудины, когда один из дьяволов-зэков вылез из-за стола, за которым черти играли в карты, подошел к параше и с видимым удовольствием з а б у р о в и л туда струю.

— Опять играют, — печально вздохнул ш и з о и д н ы й начальник. — Отбираем, отбираем карты — все без толку.

— Снова система запретов, — укоризненно проговорил Агасфер. — Не справиться вам с пенитенциарными, то бишь исправительными делами, черт вас возьми!

— Берет, берет нас эмвэдэшный черт! — зажалился тюремщик. — Такие грозные приказы рассылает… А фули толку? И в карты играют, и  ч и ф и р я т, и этим самым, словом, нехорошим делом, вовсе не дьявольским, занимаются. Впрочем, сами увидите…

В камере играли в карты.

За столом сидели черти.

Другие валялись на койках, изнывая от безделья, в дальнем углу между койками трое чертей рассказывали друг другу смачные анекдоты. Раскаты дьявольского хохота перебивали шумный галдеж за карточным столом.

Держа карты веером в руке, приподнялся на лавке наиболее гнусного вида дьявол.

— А где мой друг Тольша, однако? — сибирским говором вопросил он и с деланным упреком глянул влево и вправо на чертей, бывших в явно меньшем с ним ранге.

— П а х а н это, — пояснил начальник тюрьмы. — Совсем гадкий черт, рецедивист, давно готов в нейтринную переплавку. Однако сохранили пока… Авось, исправится.

— Под нарами Тольша, Богу молится, — под общий хохот ответил п а х а н у некто одноглазый, с красной тряпкой на лице — тьфу! — на морде, стало быть.

— Не поминай всуе, — с притворной суровостью сказал п а х а н  и дал ответчику такую затрещину, что тот слетел с лавки к великому удовольствию веселящихся сокамерников.

Тем временем, из-под койки выволокли единственного человека, сидевшего в камере для зэков-чертей.

Станислав Гагарин с трудом узнал его, бывшего работника коммерческого отдела, рекоменданта Геннадия Ивановича Дурандина, последний служил с предателем с десяток лет и не сумел распознать в нем алчной, ничтожной душонки.

Воспаленные вечным страхом и униженным состоянием глаза, провалившиеся и заросшие седой щетиной щеки, взлохмаченные волосы, гнусное подобие щегольских, ухоженных некогда усиков, жалкое рубище на покрытом синяками теле, босые, в ссадинах ноги и затравленный, постоянно ждущий пинка дьявольским копытом взгляд.

Неприглядный был видок у хмыря-пришмандовки.

«Видел бы его Дурандин сейчас, — злорадно подумал председатель, — вряд ли стал орать, как тогда, в ноябре 1991 года: «Я за него ручаюсь, как за самого себя! Мой друг — сверх порядочный и благородный человек!». Потом этот б л а г о р о д н ы й именно Геннадия Ивановича и вышвырнул вон из «Отечества». Ну да ладно…»

Тем временем, в камере явно готовилось очередное представление.

— Говорят, ты молился, Тольша? — невинным голосом спросил п а х а н.

Обреченный не знал, что ответить, только на всякий случай, дрожа от ожидаемой каверзы, робко кивнул.

— Но ведь ты некрещеный! — громовым голосом заорал п а х а н под бурное ликование сокамерников-зэков. — Сейчас мы печальный факт в твоем бытии исправим! Пусть и на том свете, но поможем тебе присягнуть!

Ликование чертей достигло апогея.

— Тащите его к параше! — распорядился п а х а н. — И окунайте, окунайте в тюремную купель!

Станислав Гагарин отвернулся.

— Не потому, что жалко, — мысленно пояснил Агасферу, — Он заслужил это… Попросту неэстетичная картина, вроде как из нынешних спектаклей авангардной волны…

— Согласен с вами, — вслух ответил Фарст Кибел и осведомился у  ш и з о и д а: разрешается ли зэкам разыгрывать подобные мизансцены…

— В общем и целом мы обязаны, конечно, пресекать, — пояснил начальник ШИЗО. — Но в практической жизни… Нет, мы не мешаем им веселиться. Знаете ли, черти, забавляясь, пар выпускают. Вот и с этим парнем тоже. Когда доведут его вовсе — в лазарет заберем, подкормим, подлечим. А потом — снова в камеру. Ведь срока у него нет. Он здесь н а в е ч н о. Дьяволы-зэки меняются, а этот грешник останется в камере навсегда.

Окунутого в парашу бывшего соотечественника кое-как обтерли его же рубищем и поставили перед п а х а н о м, который погрузился в раздумье, прикидывая, чем бы еще позабавить камеру.

— Давненько мы не б а л о в а л и с ь, черти, — жутко оскалил плотоядные желтые клыки дьявол-зэк, старший камеры, п а х а н, одним словом. — Делайте этого жопника, сейчас мы его о п у с т и м!

Радостно гогоча, с отвратительными ужимками подталкивая друг друга, черти-заключенные, обитатели штрафного изолятора для служителей геены, сорвали с жалкой ш е с т е р к и остатки той мерзкой рвани, которая служила ему одеждой.

Дьяволам раздеваться не пришлось. Адовы з э к и штанов не носили.


…С тягостным чувством — картина явилась вдруг вовсе неприглядной — Станислав Гагарин покинул комнату отдыха ШИЗО.

— Прошу вас в женский корпус, — любезно предложил Вечный Жид, сочувственно глядя на изменившегося в лице бледного председателя.

— Там вы сможете увидеть развлечения для вашей бывшей любимицы Ирины Савельевой, предметный у р о к для Красниковой, испытания, назначенные Балихиной. Про Калинину мы тоже не забыли. Есть з а н я т и я  и для предателей поменьше. Я собрал изящную, коллекцию из тех, кто платил вам злом за добро. Всех носителей зла в вашей жизни собрал. Даже анадырский Стрекозов попался! Помните его, надеюсь?

— Я  в с е х помню, — мрачно ответил Станислав Гагарин. — Но экскурсией вашей сыт по горло. И мне наплевать, какую роль вы отвели в аду той же Савельевой. Да простит ее Бог…

— А вы? — тихо спросил Агасфер, внимательно глядя писателю в глаза.

Председатель Товарищества выдержал его вовсе не человеческий, проникающий в душевные глубины взгляд.

— Никогда не делал никому зла, — твердо сказал Станислав Гагарин. — Но и прощения причинившие мне зло н и к о г д а не дождутся!

— Н-да, — хмыкнул Вечный Жид. — Толстовцем вас не назовешь… Но человек вы все-таки добрый… Честно говоря, я думал вы захотите посмотреть, как маются, страдают остальные… Тут ведь и те, кто еще п р и ч и н и т вам зло. Мы их авансом покарали… Но хорошо, пусть будет по-вашему. Возвращаемся на Землю!

IV

За окном лестничной площадки была новогодняя ночь, тусклая лампочка едва освещала их лица, и огонек сигареты красной точкой мерцал в полумраке.

Огонь добрался лишь до середины табачной палочки, и Станислав Гагарин заметил это.

— Недолго же мы отлучались, — сказал он. — И сигареты выкурить не успел…

— Сигарету вы курили в нашем измерении, — пояснил Вечный Жид, — а побывали мы с вами в ином… Понравилось?

— Как сказать, — пожал плечами сочинитель. — Теперь знаю, что их на том свете накажут, и знаю, к а к накажут, но радости от этого никакой… Ведь все равно не забуду вреда, какой они причинили Делу. А если не забуду, то н и к о г д а  и не прощу. От того и грустно.

— Грустить в новогоднюю ночь — грех, Станислав Семенович, — улыбнулся Агасфер. — Хватит травить себя никотином! Вернемся к столу…

И партайгеноссе Данте с Вергилием вернулись в квартиру.

— Где вы пропадали? — укоряюще, но мягко улыбаясь, спросила Вера Васильевна наших экскурсантов, не подозревая, конечно, о том, что побывали они в преисподней. — А нас товарищ Сталин анекдотами про Гайдара смешит…

— Анекдоты анекдотами, понимаешь, а дед его места себе в Ином Мире не находит, — сказал вождь. — Это же надо — внук идеалы предал, за которые Аркадий Петрович жизнью, понимаешь, заплатил… Одолел дед Гайдар руководство просьбами: отпустите его на Землю! Голову, говорит, срублю поганцу. Не пустят, конечно. А жаль…

— Давайте налью вам свежего чая, — гостеприимно предложила вождю Вера Васильевна.

По ее тону и по манере, с которой супруга общалась с Иосифом Виссарионовичем, писатель видел, что первое смущение Вера Васильевна одолела, исчезла из ее сознания фантасмагоричность ситуации, и теперь она воспринимала товарища Сталина как вполне естественного гостя, пусть и впервые посетившего их дом, но весьма воспитанного и порядочного человека.

— Спасибо, хозяюшка, — ласково отозвался Отец народов и подвинул блюдце с чашкой. — Чаю выпью с удовольствием, понимаешь… Особенно с таким замечательным вареньем!

Товарищ Сталин говорил о варенье из красной лесной рябины, которую сочинитель каждую осень собирал в окрестностях Власихи, а Вера Васильевна варила из ягод вкусное варенье.

Николай Юсов взял в руки дистанционный выключатель и прошелся по телевизионным каналам. Повсюду к р у п н о пили и произносили пошлые скабрезности, переходящие порой в  ч е р н у х у  и похабщину.

— О времена, о нравы! — риторически произнес Станислав Гагарин. — Выруби, Коля, сию фуебень с хренотенью… Лучше посидим рядком да поговорим ладком. Для того ведь и собрались за столом.

— Можно мне сказать? — с неким смущением произнесла Вера Васильевна и подняла бокал с нарзаном, глядя при этом на товарища Сталина.

Тот кивнул, улыбнулся и приготовился слушать.

— Говори, говори, мать, — ободрил жену Станислав Гагарин.

Сочинитель был доволен тем, что жена воспринимала явно не простую ситуацию с Вечным Жидом и Вождем всех времен и народов за новогодним столом как должное.

— Нельзя ли вам вернуться к власти, Иосиф Виссарионович? — спросила с утвердительной интонацией Вера Васильевна. — Ну, хотя бы ненадолго, товарищ Сталин. Порядок навести. Вот…

Супруга писателя залпом выпила нарзан и при общем молчании поставила бокал на стол.

Некоторое время за столом молчали.

— Ну ты даешь, мать! — воскликнул Станислав Гагарин, восхищенный словами жены и несколько раздосадованный от того, что сия гениальная в собственной простоте мысль не пришла в голову ему.

— А что, — подал голос Вечный Жид, — неплохая идея для новогодней ночи…

— Тогда мою «Гривну» закроют, — заметил Николай Юсов. — А я только-только на производственную деятельность зубы наточил…

— Это хорошо, майор, — сказал товарищ Сталин. — Производством, летчик, давно, понимаешь, необходимо заниматься… Во времена товарища Сталина ваш пресловутый, понимаешь, маркетинг определялся понятным народу словом с п е к у л я ц и я.

Превратили Великую Россию, понимаешь, в страну лавочников и казнокрадов. Может быть для того чтобы избавить Державу от подобной, понимаешь, нечисти, и стоит подумать над предложением Веры Васильевны.

Ее глас — глас народа, понимаешь… Товарищ Сталин только так это определяет.

— Правильно определяет товарищ Сталин, — согласился с вождем Агасфер. — Но история не повторяется… Опять же — помните про Сто дней Наполеона.

— Бонапарту не хватило решительности, понимаешь, — проворчал Иосиф Виссарионович. — Говорил я ему уже об этом. Не захотел опереться на революционный энтузиазм народных масс — и проиграл.

— Бонапарт Бонапартом, — увел разговор от опасной темы Фарст Кибел, — человек он, разумеется, незаурядный, великий труженик, р а б о т н и к на троне, навроде Петра Алексеевича, но кровушки народной пролил океан. Бог с ним, с Наполеоном. России нужны Минины и Пожарские.

— Генерал Лебедь нам нужен, — произнес Станислав Гагарин.

— И генерал, понимаешь, Лебедь в том числе, — согласно кивнул вождь.

Некоторое время за столом молчали.

— Что ваш роман «Вечный Жид»? — спросил Агасфер. — Продвигается дело?

— Сегодня листал сочинения Лейбница, он пробудил неплохие мысли для романа, — ответил писатель.

— Любопытно, — ответил Вечный Жид.

— Не много ли у тебя философии в романе, отец? — обеспокоенно спросила Вера Васильевна. — Не станут читать тебя люди…

— Это исключено, понимаешь, — заверил жену сочинителя товарищ Сталин. — Ваш супруг обречен писать увлекательно и интересно. Его роман «Вторжение» я одолел в рукописи за полтора дня.

Пить-есть был, понимаешь, не в состоянии, пока не дочитал до сцены нашего прощания с ним у стратегической ракеты, обозначенной н а т о в ц а м и как «Башмак».

И если ему нужен в «Вечном Жиде» Лейбниц, Шопенгауэр, Ницше, понимаешь, Юнг с Фроммом и Августин Аврелий, значит, их тянет в роман писательская интуиция, творческий, понимаешь, инстинкт, божественное начало, заложенное в вашем отце и муже.

Товарищ Сталин сунул в рот мундштук погасшей трубки и дважды б у д т о затянулся дымом из нее.

Вера Васильевна с неким о с о б ы м, ранее не наблюдаемым у нее писателем чувством смотрела на Станислава Гагарина.

— Так что там Лейбниц? — разрядил паузу Зодчий Мира.

— Число, по Лейбницу, совокупность единиц, — сказал писатель, — а человечество, по Станиславу Гагарину, совокупность личностей…

— Резонно, — отозвался Вечный Жид. — И что же дальше?

— А далее следует, что человечество — коллективная личность. И если классовая теория отвергает личность как таковую, более того, зачеркивает ее во имя интересов того или иного класса, то чтой-то неспокойно в Датском королевстве… Разве не так?

— Так, партайгеноссе сочинитель, — отозвался вождь. — Но с классовой, понимаешь, теорией вовсе не просто. Нельзя заключить однозначно: либо теория классовой борьбы безупречна, либо ее, борьбы этой, не существует, понимаешь, в природе.

— Я читал Лейбница, пока готовился к роману «Дети Марса», — пояснил сочинитель. — Роман о психологии военных, уничтожающих оружие, о ракетчиках-ликвидаторах. Побывал уже на полигоне Капустин Яр, в Сарнах, в Лесной… Лично подрывал ракеты СС-20, славные п и о н е р ы. В Америку собирался поехать в ранге наблюдателя.

— И отчего же, папа, не поехал? — спросила Елена.

— Ты ведь должна понимать. Началась эпопея с «Отечеством», готовилась к выходу первая книга, еще в Воениздате. Ради этого остался дома… А в январе 1989 года записывал в дневник характеристики героев, их имена и сюжетные повороты.

В частности, там есть и слова Лейбница о том, что форма есть начало движения в собственном теле. А свобода и сама произвольность свойственны только уму. Отсюда и мой собственный вывод:

Способность вооружаться идет у человека от инстинкта, а идея разоружения принадлежит разуму.

— Позвольте напомнить вам также слова Сократа…

Взоры сидящих за столом обратились к Николаю Юсову. Станислав Гагарин смотрел на зятя с некоторым удивлением: Сократа при нем Юсов еще не цитировал.

— Благо и красота — вот что по-настоящему скрепляет, образует и поддерживает Мир, — торжественно продекларировал бывший летчик-терминатор.

— Неплохо сказано, — отозвался Фарст Кибел. — Сократ — достойный человек, майор… И помните, что многим из того, что было присуще афинскому мудрецу, обладает ваш отец по закону — писатель Станислав Гагарин.

— Мы его любим не только за это, — несколько в дурашливой манере ответил, ухмыляясь, Николай Юсов.

«Засранец, — беззлобно выругал зятя сочинитель, — Козерог чертов…»

Летчик-истребитель, бывший в недавнем прошлом первым заместителем председателя, а ныне предприниматель первой волны родился пятнадцатого января и упрямым был вроде ишака.

«Ешак — он и в Африке ешак», — улыбнулся про себя сочинитель, вспомнив легендарные «Двенадцать стульев».

— А вот ваше обращение к Лейбницу симптоматично, — повернулся Вечный Жид к Станиславу Гагарину. — Что вас привлекло в нем в первую голову?

— Видите ли, Фарст Кибел, читая Лейбница, я понял, что философ не в силах вырваться из д е и с т с к и х стереотипов, утверждающих существование Бога в качестве безличной первопричины Бытия, но Лейбниц, тем не менее, наделяет собственного Бога, уже обладающего интеллектуальной функцией, высшими прерогативами ч е л о в е ч е с к о г о духа. И суть этого Бога в доведенных до абсолюта высших возможностях человека.

Именно этим Лейбниц загнал себя в тупик.

— Так ли? — лукаво вопросил товарищ Сталин. — Неоднозначный, понимаешь, нужен подход.

— Верно, — согласился писатель. — Точнее будет сказать: Лейбниц показал путь из тупика. Только вот самому выйти из него Лейбницу не удалось. Ему помешала принадлежность к христианству, оно заманивало умных людей прошлого и продолжает сужать кругозор честных людей Смутного Времени, в том числе, увы, и многих отечестволюбов, рядящихся в богостроительские тоги.

— Все может и должно быть объяснено п р и ч и н н о, говаривал Барух Спиноза, — подал реплику Николай.

— Когда он сие г о в а р и в а л, майор, он был уже, понимаешь, не Барухом, а Бенедиктом, — проворчал Иосиф Виссарионович.

Летчик-предприниматель поднял шутливо руки. Сдаюсь, мол, товарищ Сталин, неглубокий я, поверхностный знаток философских премудростей.

— Готовясь писать роман «Дети Марса», я записал пятого января 1989 года в дневнике:

«Мой собственный интерес к новому роману повысился за счет возможности создавать в нем собственные философские и психологические идеи».

— Похвальное стремление, — заметил Вечный Жид.

— С той поры, папа, ты уже столько моделей насоздавал, — с неким упреком произнесла дочь, — что подумать страшно, аж жуть… А кто о них знает?.. Когда ты «Вторжение» дописал? В мае девяносто первого! А где роман? Кто его читал?

— Ладно, ладно, — махнул Станислав Гагарин. — Скоро выйдет… В феврале.

— Если новая Федотова или грядущий экс-полковник Павленко не затеют п у т ч, — сердито проворчала Елена. — Себя печатать надо, только себя! Алеша ты наш Карамазов… Святой и наивный Ваня Федоров!

— Вы о моделях говорили, — мягко и тактично вклинился Вечный Жид, прикрывая сочинителя от резонных упреков дочери.

— Давно волнует меня: как превзойти Христа? — разом припечатал присутствующих Станислав Гагарин. — Какие более высокие принципы можно предложить человечеству?

Сила христианства и беда его в том, что оно планетарно. Христианство уравнивает, у с р е д н я е т народы земли, снижая тем самым их собственную духовность.

Но противоречие именно в том, что упрекая христианство в космополитизме, я предлагаю собственное универсальное учение тоже.

Но в моей совокупности нравственных принципов, этических установок нет места для Бога Начальника. Я повторял сие бесчисленное количество раз и повторяю снова и снова…

Ведь христиане гордятся, что они суть Рабы Божьи… Рабы!

С этим я не могу примириться.

И не надо бояться Кары Небесной! Надо бояться, нет, тут следует применить иное понятие… Надо с т ы д и т ь с я самого себя. Себя мерить нравственным аршином!

Бог все видит! — этот посыл заставляет не творить зла, когда ты один, нет свидетелей дурного поступка. Но ведь и человек в и д и т самого себя в момент свершения им зла!

Более того, человек о с о з н а е т грядущее дурное до того, как совершит недостойный поступок.

Надо пересмотреть и понятие греха!

Ведь сам я быстрее и искреннее, нежели Бог, сумею предостеречь себя от греховного деяния.

Значит, дело в нравственном и физическом совершенствовании человека.

Человеку Бог не надобен. Человеку необходим человек. При обязательном отношении его к природе как к Матери…

Не правда ли, все просто?

— Проще, понимаешь, не бывает, — отозвался первым Отец народов.

— Вас лично устраивает подобная концепция? — спросил Вечный Жид.

— Вполне, — ответил Станислав Гагарин.

— Зря вас не выбрали тогда в народные депутаты России, — искренне сокрушился Николай Юсов. — И президентом стать было бы впору. Не зря утверждал Платон: царям необходимо философствовать, а философам управлять государством.

Вера Васильевна не сдержалась.

— Что это вы за мужики русские такие! — в сердцах воскликнула писательская жена. — То о политике за новогодним столом уши прожужжали, а теперь вот философствуете почем зря… Лейбниц, Шопенгауэр, Сократ… А песни петь вы умеете? Стихи нам, слабому полу, прочитать слабо!?

— Верно говорит Вера Васильевна! — вскричал Иосиф Виссарионович. — Никакой, понимаешь, политики в Новый год!

Собравшиеся за праздничным столом гости Станислава Гагарина зааплодировали. А сочинитель поднял руку, призывая к вниманию и прочитал:

— Когда в кругу убийственных забот, Нам все мерзит — и жизнь, как камней груда, Лежит на нас, — вдруг, знает Бог откуда, Нам на душу отрадное дохнет, Минувшим нас обвеет и обнимет, И страшный груз минутно приподнимет.

Председатель Товарищества на мгновение смолк и с вызовом посмотрел на Агасфера. Но Вечный Жид, нимало не смущаясь, продолжил:

— Так иногда, осеннею порой, Когда поля уж пусты, рощи голы, Бледнеет небо, пасмурные долы, Вдруг ветр подует, теплый и сырой, Опавший лист погонит пред собою И душу нам обдаст как бы весною…

Невидимый ангел согласия и нежности вдруг возник в комнате и наполнил души людей несказанным светом сердечного тепла и покоя.

— Как хорошо! — воскликнула, не в силах сдержать чувств Елена Гагарина, обычно скупая на внешнее выражение будоражащих ее эмоций.

— Лучше не бывает, понимаешь, — прочувствованно произнес товарищ Сталин и красивым, грудным голосом запел вдруг народную песню «Гапринди шаво мерцхало».

Вождь проникновенно и грустно пел о ласточке, которая стремится к родному дому, пел на грузинском языке, и те, кто слушал Отца народов, не понимали слов, но выразительная музыка и слезы искупления на глазах Сталина красноречиво рассказывали о постылом и тревожном одиночестве этого человека, роковой печати безграничной власти, которой отметила его Судьба, выбравшая из миллионов и миллиардов земных существ безвестного прежде и невзрачного внешне сына сапожника.

V

ИЗ ДНЕВНИКА СТАНИСЛАВА ГАГАРИНА

2 января 1992 года, в половине второго ночи


Хотел вчера сделать запись, которая подвела бы итоги прошлого года, да поленился… Гости мои разошлись под утро, днем отсыпался да писал роман «Вечный Жид», который сочиняется — тьфу-тьфу! — легко и радостно.

Я уже на 315-й странице. Если считать с последней записи 10 декабря, то в среднем получается почти по десятку страниц в день. Неплохой, понимаешь, темп!

Можно бы и поактивнее работать над «Вечным Жидом», но уйма хлопот в Товариществе. Столько, что все и не переписать в дневнике. Да и надо ли? Кое-что отражено мною в романе, и то Вера говорит: напрасно ты это делаешь, кому интересно читать про твои издательские болячки? Не знаю, может быть, она и права.

Главное событие в жизни «Отечества» — появление 25 декабря на первой полосе «Книжного обозрения» рекламного плаката «Русский сыщик — Станислав Гагарин» с фотографией этого самого с ы щ и к а  в центре.

Получилось просто здорово!

Да и сегодня, вклеивая в дневник «Пензенскую правду» с двойным п о д в а л ь н ы м интервью и моим портретом, я подумал о том, что прежде не смел и мечтать о такой популярности! Повсюду публикуются беседы со мной и рецензии на мои сочинения, сопровождаемые фото.

Н е х и л о, как говаривали прежде.

А я по-прежнему недоволен достигнутым. Надо шире развивать и углублять пропагандистскую кампанию.

В издательстве «Патриот» вышла новая книжица — «Ловушка для «Осьминога». Роман, который назван был мною «У женщин слезы соленые», я еще не видел, но Дима Королев рассказал: продают у метро с рук за полтора с т о л ь н и к а.

В «Красноярской газете» Олег Пащенко опубликовал беседу со мной о романе «Вторжение» — «Сталин в Смутном Времени». Теперь читатели края гонят письма: шлите сей роман наложенным платежом. И все-таки решил выпустить только полста тысяч — боюсь хлопот с распространением издания.

Какие же проблемы волнуют меня на сегодня? Во-первых, нет бумаги на «Вторжение». Сорвалась перед Новым годом сделка. Во-вторых, надо искать помещение под контору. Извечные враги Товарищества «Отечество» гонют на улицу. В-третьих, у м н и к Антонов, арбитр Московского областного суда, издал приказ: отдать ранее переданное нам имущество, н е л ю д я м Федотовой, хотя Российский высший арбитражный суд лишил ее правопреемства.

В-четвертых, и это главное — нет толковых профессионалов. И это последнее всегда оставалось для меня проблемой номер один.

Надумал объединиться с почтовиками Одинцова в концерн, акционерное общество «Книга-почтой» или еще как. Без них мне, сделавшему ставку на читателей в глубинной Руси, не обойтись, а дело можно существенно расширить.

Может быть, привлечь администрацию района. И даже области — через Вячеслава Сухнева. Звонил ему вечером, не отвечает. Надо ехать на улицу 1905 года…

Перед Новым годом Дима Королев завез ему аванс за роман «В Москве полночь», пусть помогает Товариществу, ведь он теперь а в т о р, соратник, а не хмырь болотный… Не хотят, курвы, помогать Товариществу Станислава Гагарина, а вот денежки получать горазды… Тот же Феликс Чуев отхватил уже за Лазаря Моисеевича двести тыщ и еще получит, а ни одной рецензии на собственную книгу не организовал…

Кстати сказать, потрясен, и не только я один, его фантастическим ж л о б с т в о м. Вот чего не ожидал — того не ожидал…

Помимо соратников из великолепной семерки да Агасфера, поздравили меня с Новым годом лишь Дима Королев, сын Анатолий, Нина Ивановна — дай ей Бог здоровья! — командир ракетной дивизии Вася Руденко с женою Надюшей и Валерий Воротников. Звонку последнего я особенно был рад…

Первого января звонила Вера Здановская. И пока всё… Даже Дурандин и Татьяна Павлова не отозвались. Сам я решил никому не звонить в первый день года, а уже сегодня начну деловой обзвон. Такова перестроечная с е л я в и, мать бы ее так и переэдак!

Перед самым Новым годом сработал главу о 31 декабря 1545 года с Мартином Лютером, сам побывал перед этим в средневековье, взяв в проводники Тимофея Николаевича Грановского.

Толковый он историк и обаятельный человек! Мы с ним интересно провели время в шестнадцатом веке, воочию убедились, какую вселенскую кровь вызвала Реформация.

Мартин Лютер постоянно твердил нам: я вовсе этого не хотел, не ждал таких последствий от собственных действий, направленных им всего лишь против римского папы.

— Человек нетерпелив, — говаривал и мне, и отцу Мартину Тимофей Николаевич Грановский, читавший полтора века назад публичные лекции в Москве. — Человек думает, что с падением одного тотчас начинается лучшее, но история, увы, не торопится. Разрушая один порядок вещей, она дает время сгнить его развалинам, и разрушители прежнего порядка никогда не видят собственными глазами той цели, к которой они стремились…

Глава с Мартином Лютером, по-моему, получилась. Читатель ощутит, я думаю, дух средневековья… Теперь все шестеро Основателей Мировых Религий собрались в России, а до того я показал их в собственных эпохах.

Можно спасать президента…

Минувшим вечером тупо глазели с Верой в  я щ и к. Проклятое телевидение превратилось в некий опиум для народа, электронный наркотик!

Сейчас вычитаю статью Димы Королева о моем историческом романе «Память крови» да напишу пару-тройку писем читателям.

Ведь это такое интереснейшее занятие! Хорошо представляю себе состояние жителя захолустного поселка, получившего письмо из Москвы от писателя, книги которого он знает, держит на полке, перелистывает…

Как бы я хотел отвечать к а ж д о м у соотечественнику на его письмо! Но понимаю — сие нев