КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 402970 томов
Объем библиотеки - 530 Гб.
Всего авторов - 171502
Пользователей - 91546
Загрузка...

Впечатления

Stribog73 про Ван хее: Стихи (Поэзия)

Жаль, что перевод дословный, без попытки создать рифму.
Нельзя так стихи переводить. Нельзя!
Вот так надо стихи переводить:
Олесь Бердник
МОЛИТВА ТАЙНОМУ ДУХУ ПРАОТЦА

Понад світами погляду і слуху,
Над царствами і світла, й темноти —
Прийди до нас, преславний Отче Духу,
Прийди до нас і серце освяти.

Під громи зла, в годину надзвичайну,
Коли душа не зна, куди іти,
Зійди до нас, преславний Отче Тайни,
Зійди до нас, і думу освяти.

Відкрий нам Браму, де злагода дише,
Дозволь ступить на райдужні мости!
Прийди до нас, преславний Отче Тиші,
Прийди до нас, і Дух наш освяти.

Мой перевод:

Над миром взгляда и над миром слуха,
Над царством света, царством темноты —
Приди к нам, о преславный Отче Духа,
Приди к нам и сердца нам освяти.

Под громы зла, в тот час необычайный,
Когда душа не ведает пути,
Сойди к нам, о преславный Отче Тайны,
Сойди к нам, наши мысли освяти.

Открой Врата нам, где согласье дышит,
Позволь ступить на яркие мосты!
Приди к нам, о преславный Отче Тиши,
Приди к нам, наши Души освяти.

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
Stribog73 про Бабин: Распад (Современная проза)

Саша Бабин молодой еще человек, но рассказ очень мне понравился. Жаль, что нашел пока только один его рассказ.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Stribog73 про Балтер: До свидания, мальчики! (Советская классическая проза)

Почитайте, ребята. Очень хорошая и грустная история!

P.S. Грустная для тех, кому уже за сорок.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Любопытная про Быкова: Любовь попаданки (Любовная фантастика)

Вот и хорошо , что книга заблокирована.
Ранее уже была под названием Маша и любовь.
Какие то скучные розовые «сопли». То, хочу, люблю одного, то любовь закончилась, люблю пришельца, но не дам ему.. Долго, очень уныло и тоскливо , совершенно не интересно.. Как будто ГГ лет 13-14..Глупые герои, глупые ситуации.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Сидоров: Проводник (СИ) (Альтернативная история)

Книга понравилась. Стиль изложения, тонкий юмор, всё на высоте. Можно было бы сюжет развить в сериал, всяческих точек бифуркации в истории великое множество. С удовольствием почитал бы возможное продолжение. Автору респект.

Рейтинг: -2 ( 1 за, 3 против).
Шляпсен про Бельский: Могущество Правителя (СИ) (Боевая фантастика)

Хз чё за книжка, но тёлка на обложке секс

Рейтинг: -3 ( 0 за, 3 против).
Шляпсен про Силоч: Союз нерушимый… (Боевая фантастика)

Правообладателю наш пламенный привет

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
загрузка...

Драконы (fb2)

- Драконы (пер. Макбал Мусина, ...) (и.с. Лучшее) 2.58 Мб, 769с. (скачать fb2) - Харлан Эллисон - Энн Маккефри - Барри Норман Молзберг (О`Доннел) - Джейн Йолен - Нина Кирики Хоффман

Настройки текста:



Драконы АНТОЛОГИЯ

Предисловие

Итак. Как выглядит дракон? Задумайтесь об этом на минутку. Представьте его себе. Создайте трехмерное изображение в своем сознании. Мы уверены, что любой читатель, в особенности поклонник фантастики и фэнтези, обязательно предложит какое-нибудь описание. Это может быть существо огромное и чешуйчатое, свирепое и огнедышащее, легкое и стремительное или даже маленькое и милое, но каждый читатель знает, кто такой дракон, как он выглядит и что умеет делать. В зависимости от того, откуда этот читатель, из Европы или с Востока, его дракон будет либо большим, с крыльями как у летучей мыши, четырьмя лапами и змеевидным туловищем, покрытым чешуей, либо ящероподобным, неспособным летать и обитающим в воде.

Но ведь драконов не бывает, не так ли? Как существо, не более реальное, чем эльф или гном, стало для нас более знакомым, чем утконос или кенгуровая крыса? Драконы упоминаются в различных мифах, легендах и исторических документах на территории как Европы, так и Азии, описания драконов встречаются в таких разноплановых текстах, как «Илиада» и «Библия короля Якова», а Марко Поло даже утверждал, что видел их во время пребывания в Китае.

Подобные истории возникали потому, что путешественники неправильно оценивали то, с чем сталкивались. Например, существует свидетельство, что в 300 году до н. э. в Учэне, провинция Сычуань, Китай, были обнаружены кости дракона. Впоследствии анализ показал, что это останки динозавра. Но, хотя гипотеза была опровергнута, это позволило предположить, что повсеместное распространение легенд о драконах связано с исторической памятью о динозаврах.

В книге Аврама Дэвидсона «Приключения в неистории» («Adventures in Unhistory») есть статья «Распространенность драконов» («An Abundance of Dragons»), в которой предлагается множество гораздо более рациональных и привлекательных объяснений того, почему драконы настолько вездесущи. Лично нам очень нравится идея о том, что прообразом восточных летающих драконов, которые ассоциируются с дождем и ненастьем, является молния, вспыхивающая во время грозы. Это очень изящная и любопытная теория, что не менее важно, чем истинность, когда речь идет о драконах.

В данной антологии представлены современные драконы, порой добрые, порой жестокие, но неизменно очаровательные. Первый дракон, с которым столкнулся Джонатан, был Смог из книги Дж. Р. Р. Толкина «Хоббит». Свирепый и ужасный, он является архетипическим западным драконом, использующим свою силу для того, чтобы защитить несметные сокровища, составляющие его единственную слабость, которая в конце концов привела его к гибели. Джонатан был прилежным читателем и вскоре познакомился с умными огнедышащими драконами-телепатами Перна, созданными Энн Маккефри, и прекрасными мудрыми драконами Земноморья, которых подарила нам Урсула Ле Гуин. И еще многими-многими другими. Драконы добрые и жестокие, смешные и хитрые, огромные и крошечные. Драконы как воплощение дьявольского искушения и драконы — верные друзья и настоящие союзники.

Взявшись за составление этой антологии, мы понимали, что существует бесконечное множество историй о драконах. У нас была четкая установка от издателя: найти рассказы о драконах и выбрать из них самые лучшие. Мы немного расширили поле деятельности, решив, что не будем пытаться заглянуть дракону под шкуру: персонаж просто должен описываться как дракон на протяжении всего повествования или хотя бы большей его части. Мы хотели сосредоточиться на современном фэнтези, но при этом не отгораживаться от других эпох и других жанров. Мы долго сомневались, следует ли отбирать только малоизвестные произведения и отказываться от тех, которые часто печатались в других сборниках. После долгих дискуссий мы решили, что гораздо важнее составить книгу лучших и горячо любимых историй, даже если эти истории хорошо знакомы некоторым нашим читателям. Чтобы компенсировать это, мы попросили двух авторов написать рассказы специально для данного сборника. В итоге яркие произведения Холли Блэк и Марго Ланаган встали в один ряд с лучшими историями о драконах, которые мы сумели отыскать.

Мы выбрали двадцать шесть рассказов. Здесь вы найдете знаменитых драконов Земноморья и Перна, мудрых драконов, слабых драконов, драконов огромных, как горная цепь, и драконов, способных уместиться на книжной полке. Но у них всех есть кое-что общее. Они волшебные. Один словарь определяет дракона как «сказочное чудовище, часто представляемое в виде огромной крылатой рептилии, изрыгающей пламя». Огден Нэш как-то сказал: «Там, где есть чудовище, есть и чудо». Мы надеемся, что именно это вы отыщете на страницах нашего сборника: чудовищ и чудеса.

Джонатан Стрэн и Мэрианн Джаблон
Перт, Западная Австралия, март 2010

Питер Бигл ДРАКОНЬЕ СТОЙЛО[1]

Питер Бигл родился в 1939 году в Нью-Йорке. В выпускном классе он написал стихотворение, за которое удостоился стипендии в Питсбургском университете и закончил его по специальности «художественная литература». В студенческие годы Бигл опубликовал свое первое произведение. Первый роман Бигла «Тихий уголок» («А Fine and Private Place») был издан, когда писателю было 19 лет. В 1965 году вышли путевые заметки «По одежке вижу я» («I See By My Oufit»), а в 1968 году увидела свет наиболее известная его работа — классическое фэнтези «Последний единорог» («The Last Unicorn»). Среди других книг Бигла — «Воздушный народ» («The Folk of the Air»), «Песня трактирщика» («The Innkeeper's Song») и «Тамсин» («Tamsin»), а также малая проза, публицистика, кино- и телесценарии. Недавно вышли сборники «Мы никогда не говорим о моем брате» («We Never Talk about My Brother») и «Зеркальные королевства. Лучшие произведения Питера Бигла» («The Mirrored Kingdoms: the Best of Piter S. Beagle»). Писательская карьера Бигла насчитывает уже пятьдесят лет, и в последнее время он порадовал читателей замечательными рассказами и повестями, среди которых «Два сердца» («Two Hearts») — работа, получившая сразу две значимые премии, «Хьюго» и «Небьюла». Кроме того, Бигл — дважды лауреат Мифопоэтической премии, а также премии журнала «Locus», премии Вашингтонской научно-фантастической ассоциации, присваиваемой малотиражным изданиям (WSFA Small Press), и Grand Prix de I'Imaginaire.

Девять драконов держу я в коровнике старом
И иногда захожу подопечных проведать.
Нет, я коровник не строил, его приобрел я
У старушенции из Пасадены.
А позже случайно узнал я:
Вроде, по слухам, попала старушка в кутузку,
Деньги изрядные выманила у слепого,
С неба звезду простодушному пообещала,
Да не какую-нибудь, а Полярную. Ну и ловкачка!
А вот драконов сам вырастил я и выкормил тоже.
Чем я кормлю их? Убоиной, птицей и джемом,
Если подохнет куренок — скормлю им куренка.
Пойло простое: жидкость для зажигалок.
Правда, пришлось мне отстроиться заново, ибо
Рядом с драконами жить, скажем прямо, опасно,
Очень горючи. Поодаль я домик построил.
Подле коровника землю сплошь покрывают
Птицы, сгоревшие заживо прямо в полете.
Да и земля вся оплавлена, в черных и красных, как оспа, отметках:
Черный — ожоги, а красный — то выдохов пепел драконьих.
Ну и помет, разумеется, тоже… ведь девять скотинок.
Тут удобрений на целое поле посадок!
Тесно драконам в коровнике — не вытянешь шею,
Толком крыла не расправишь. Теснятся и злятся.
Пахнут болотною прелью и гнилью отлива,
Пахнут раздавленным крабом и дохлой медузой…
Восьмиугольны глаза их и остры прижатые уши,
Гривы драконьи гремят, как кандальника цепи,
Желтые зубы ощерены, словно в усмешке.
Лучше заборов любых огорожен коровник
Смехом хриплым драконьим, ведь огнем они дышат, напомню.
Или огонь ими дышит? Не знаю, но пахнет драконами пламя,
Черные тени драконьи ложатся на стены,
А стены заляпаны грязью.
Вяло драконы-самцы тяжелые туши таскают.
Крылья их куцы и коротки, не для полета —
Так, обозначить, что мы, мол, драконьего рода.
В воздух драконам-самцам никогда не подняться,
Да и с земли не встают, а лежат, блестя чешуею,
Что на монеты новой чеканки похожа.
Бьют сердито хвостами и пепел вздымают.
Словом, прискорбное зрелище.
Но вы бы видели самок!
Пурпур, и пламя, и крылья их величиною
С двери собора, и сизы, как зимние тени.
Движутся самки проворнее быстрого ветра.
Каждая в стойле своем дрожит нетерпеньем,
Ходит туда и сюда, и клацают по полу когти,
Будто бы землю скребут, чтоб она расступилась
И пропустила драконих в глубины, где плещется лава.
В доме своем (от коровника он в отдаленье)
Слышу я клацанье это, уснуть я не в силах.
И удается мне сном ненадежным забыться,
Только когда драконихи угомонятся.
Самки драконьи, однако ж, почти что бессонны —
Спят, лишь с самцами натешившись досыта, вволю.
Порознь, увы, на них нападает охота,
И потому хоть одна да не спит еженощно.
Стоит войти мне в коровник — драконихи тут же воззрятся,
Гребни торчком, в глазах — огоньки вожделенья.
Имя мое им давно уж прекрасно известно.
Немудрено: с ними я совокуплялся.
Что ж, я не первый познал самку дракона:
Рыцари давних времен потеху придумали эту.
Страсть утолив и стыдом внезапным терзаясь,
Рыцари ждали, пока одолеет дрема драконов,
И убивали. Считалось, что подвиг вершили.
Рыцарей многих за это потом возводили в святые.
Только я думаю: холодно, тягостно было
Рыцарям после на ложе с дочками Евы.
Но ненадолго…
И я в свое время, я тоже
Пил белоснежное пламя из уст крепких и хищных,
Когти мне в спину, я помню, от страсти впивались,
И чешуя оставляла шрамы на коже,
Слышал я грохот драконьего пылкого сердца —
Будто часы старинные гулко стучали.
Семя свое извергал я в глубокое лоно, на волю
Фатума я полагался: что будет, то будет.
Изнемогая, огнем опаленный, потом уползал я,
Долго, бывало, в мокрой траве под небом дождливым валялся.
Кожа краснела тогда моя и шелушилась,
Воздух и дождь ее ранили прикосновеньем,
Кровь из ссадин сочилась и траву обагряла.
А из коровника не доносилось ни звука,
Нет, не клацали когти, самки были довольны.
Спали драконы.
Я думаю, рано иль поздно
Сын мой на свет народится.
Он будет красавец когтистый.

Урсула Ле Гуин ПРАВИЛА ИМЕН[2]

Урсула Ле Гуин считается одним из наиболее значимых и уважаемых авторов в истории научной фантастики. Ле Гуин родилась в 1929 году, в 1951 году окончила Колумбийский университет и в 1953 году вышла замуж за историка Чарльза Ле Гуина. В начале 1960-х годов были опубликованы ее первые работы. Затем последовали многочисленные романы, сборники рассказов, книги для детей, эссе и переводы. Перу Ле Гуин принадлежит серия романов и рассказов в жанре фэнтези «Земноморье» («Earthsea»), а также научно-фантастический «Хайнский цикл» («Hainish series»), в который входят знаменитые романы «Левая рука Тьмы» («The Left Hand of Darkness») и «Обделенные» («The Dispossessed»). На счету писательницы двадцать один роман, одиннадцать томов рассказов, три сборника эссе, двенадцать книг для детей, шесть сборников стихов и четыре книги переводов. Ее работы были отмечены премиями «Хьюго», «Небьюла», Всемирной премией фэнтези, премией Теодора Старджона, премией Джеймса Типтри-младшего, премией журнала «Locus», премиями «Дитмар» («Ditmar»), «Индевор» («Endeavour»), «Прометей» («Prometheus»), «Райслинг» («Rhysling»), «Гэндальф» («Gandalf»), «Юпитер» («Jupiter») и премией «Пилигрим» («Pilgrim»), присуждаемой Ассоциацией исследования научной фантастики (SFRA). Ле Гуин является живой легендой Зала славы научной фантастики, обладательницей Всемирной премии фэнтези за вклад в развитие жанра, а также лауреатом премии ПЕН-клуба и премии Маламуда за мастерство в создании малой прозы. Очевидно не считая, что ее писательская карьера близится к закату, и не желая уходить на покой, Ле Гуин в последние пять лет выпустила несколько романов и рассказов, включая трилогию для молодежи «Легенды Западного побережья» («Western Shore») и исторический роман «Лавиния» («Lavinia»).


Мистер Подгоркинз вышел из-под своей горки, тяжело дыша и улыбаясь. В лучах утреннего солнца дыхание вылетало из ноздрей белоснежными клубами, похожими на густые облачка пара. Мистер Подгоркинз посмотрел на ясное декабрьское небо, улыбнулся шире, чем обычно, показав белоснежные зубы, и зашагал по дороге вниз в деревню.

— Неплохое утро, мистер Подгоркинз, — говорили ему деревенские жители, когда он проходил по узким улицам мимо домиков с круглыми нависшими крышами, похожими на толстые красные шляпки мухоморов.

— Неплохое, неплохое, — отвечал он всякий раз. (Нехорошо говорить доброе утро кому попало, и вообще хвалить это время суток лучше как-нибудь поосторожней, потому что на острове Саттин, подверженному любому влиянию, каждое беспечное слово может испортить погоду на целую неделю.) Одни обращались к нему приветливо, другие немного небрежно, но здоровались все. Он был единственным волшебником, который поселился на этом жалком острове, и потому заслуживал уважения. Но легко ли уважать толстого пятидесятилетнего коротышку, если он ходит переваливаясь, как утка, все время улыбается и выдыхает пар из ноздрей? К тому же и магические способности у него были весьма средние. Фейерверки у него получались отлично, а эликсиры были никудышные. Бородавки возвращались дня через три, помидоры вырастали не больше дыни, а в те редкие дни, когда в Саттинскую бухту заходили чужеземные суда, мистер Подгоркинз отсиживался в своей пещере, потому что боялся дурного глаза, в чем сам признавался. Одним словом, волшебничал он не лучше, чем плотничал косой Голова, то есть кое-как. Деревенские жители мирились и с покосившимися дверями, и с неудачными заклинаниями — ничего не попишешь, такова теперешняя жизнь, — а свое неудовольствие выражали лишь тем, что обходились с волшебником запанибрата, будто он был такой, как они. Иногда кто-нибудь приглашал его на обед. А однажды он сам назвал к себе гостей и устроил настоящий пир: на столе, накрытом камчатной скатертью, были хрусталь, серебро, и жареный гусь, и искристый «Эндрейд-639», и сливовый пудинг с густой подливкой, но он испортил все удовольствие тем, что ужасно нервничал, и к тому же через полчаса после обеда все опять проголодались. Обычно мистер Подгоркинз приглашать к себе не любил и никого не пускал дальше передней, куда, впрочем, он тоже разрешал войти неохотно. И потому, когда видел, как кто-то подходит к его горе, сам семенил навстречу. «Посидим-ка мы лучше вон там, под елкой», — улыбаясь, говорил он и показывал рукой в сторону ельника, а если шел дождь, предлагал: «Пойдем-ка лучше в трактир, выпьем чего-нибудь», — хотя все на острове знали, что мистер Подгоркинз не пьет ничего крепче родниковой воды.


Иногда деревенские ребятишки, не выдерживая искушения перед запертой дверью, дожидались, когда мистер Подгоркинз уйдет из дома, и пытались ее открыть, но это заклятие он, похоже, знал хорошо, и замок был надежным. Как-то раз двое мальчишек, решив, что его нет дома, потому что утром он уехал на Западное побережье к миссис Рууне лечить ее больного ослика, притащили топор и ломик, но едва только ломик коснулся двери, как из глубины пещеры послышался грозный рев и вырвались клубы багрового дыма. Оказалось, мистер Подгоркинз вернулся домой раньше времени. Мальчишки в страхе удрали. Волшебник из пещеры не вышел, и ничего худого с мальчишками не случилось, но, говорили они, в жизни бы не поверили, если бы не слышали своими ушами, какой оглушительный, страшный, свистящий, стенающий, сиплый вой способен издавать этот толстенький коротышка.

Как-то раз он спустился в деревню, чтобы купить себе фунт печенки и дюжины три яиц, подновить старому капитану Туманоу талисман зоркости (довольно бесполезное занятие при отслоении сетчатки, но мистер Подгоркинз не оставлял надежды) и потом зайти поболтать с вдовой гармошечного мастера, старой тетушкой Гульд. Мистер Подгоркинз дружил все больше со стариками. В обществе молодых людей он терялся, а девушки его побаивались.

— Он нас нервирует, он все время улыбается, — твердили они, надувая губки и наматывая на пальчик шелковистые локоны. «Нервирует» было словечком новомодным, и матери хмуро им отвечали:

— Нервирует, как же! Глупости, да и только, мистер Подгоркинз — всеми уважаемый волшебник.

Распрощавшись с тетушкой Гульд и купив яиц, мистер Подгоркинз пошел домой мимо выгона, где в тот раз шел урок местной школы. На Саттине никто не умел ни читать, ни писать, а потому там не было ни книг для ученья, ни парт для вырезания на них своих инициалов, ни тряпочек для вытирания доски, ни даже здания школы. В дождливую погоду дети занимались на сеновале в Общественном Амбаре и выбирались оттуда все в сене. Зато в ясные дни местная учительница Палани вела их, куда ей вздумается. В тот день в окружении тридцати внимательных ребятишек, не старше двенадцати лет от роду, и сорока невнимательных овец, не старше пяти, она объясняла одну из самых важных тем учебной программы — Правила Имен. Мистер Подгоркинз с застенчивой улыбкой на минутку остановился возле них посмотреть и послушать. Симпатичная двадцатилетняя толстушка Палани, в окружении овец и детей, стояла возле голого черного дуба на фоне дюн, и моря, и чистого, залитого зимним солнцем бледного неба — и это было прелестное зрелище. Говорила она с увлечением, и щеки у нее порозовели от ветра и от волнения.

— Теперь вы знаете Правила Имен. Их всего два, и они одинаковы на нашем острове и во всем мире. Ну-ка назовите мне первое правило.

— Нельзя ни у кого спрашивать, как его зовут, потому что это невежливо! — крикнул было толстый шустрый мальчишка, но его перебила крохотная девчушка с пронзительным голоском:

— Мама говорит, что никогда никому нельзя говорить, как тебя зовут!

— Так, Саиф, правильно. Правильно, Крошка, только не надо так кричать. Молодцы. Никогда и ни у кого нельзя спрашивать, как его зовут. Никогда никому нельзя называть свое имя. А теперь немножко подумайте и скажите, почему мы зовем нашего волшебника мистером Подгоркинзом? — И она улыбнулась мистеру Подгоркинзу поверх кудрявых головок и шерстяных курточек, и он просиял, нервно прижимая к себе котомку с яйцами.

— Потому что он живет под горкой, — сказали хором пятнадцать ребятишек.

— Это настоящее его имя?

— Нет! — сказал толстый мальчишка.

И Крошка следом пискнула:

— Нет!

— А откуда вы знаете, что нет?

— А оттуда, что никто не знает, как его взаправду зовут, потому что он приехал один и сказать было некому, а сам он…

— Очень хорошо, Саиф. Не вопи же так, Крошка. Молодцы. Даже волшебник не рискнет открыть чужим людям свое настоящее имя. Вот вы — когда вы закончите школу, сдадите выпускной экзамен, вас больше не будут называть детскими именами, и останутся у вас одни настоящие. Настоящие имена нельзя произносить вслух, и спрашивать о них тоже нельзя. А вот почему нельзя?

Дети стояли молча. Овцы тихонько блеяли. Тогда ответил мистер Подгоркинз.

— Потому что в имени любой вещи скрыта ее суть, — робко проговорил он своим тихим, немножко осипшим голосом. — А узнать настоящее имя — значит понять суть. Тогда стоит назвать вещь по имени, и получишь над ней власть. Правильно ли я понимаю, госпожа учительница?

Палани, похоже несколько смущенная его вмешательством, в ответ улыбнулась и сделала реверанс. А мистер Подгоркинз решил, что торопится, и направился к своей пещере, крепко прижимая к груди котомку с яйцами. Отчего-то после этой недолгой остановки он ужасно проголодался. В пещере он быстренько затворил внутреннюю дверь, но впопыхах, наверное, оставил щель, потому что вскоре пустая передняя наполнилась запахом яичницы и жареной печенки.

В тот день дул свежий западный ветер, который после полудня пригнал небольшое суденышко, легко заскользившее по сверкающим волнам Саттинской бухты. Не успело оно обогнуть мыс, его тут же заметил востроглазый мальчишка, который, как все на острове, знал каждый парус и каждую мачту любого из сорока здешних рыбачьих баркасов, и сломя голову помчался по улице с криками: «Чужой корабль! Чужой корабль!» К берегам их крохотного уединенного острова лишь изредка приближался какой-нибудь корабль, шедший от Восточных Пределов, да заглядывал порой предприимчивый купец с островов Архипелага. Потому, когда судно подошло к причалу, там уже собралась добрая половина деревенских жителей. Туда же спешили рыбаки, вышедшие с утра в море, и приветствовать путешественника отовсюду сбегались собиратели трав и моллюсков.

Только дверь мистера Подгоркинза оставалась закрытой.

На борту судна находился всего лишь один человек. Когда об этом сказали старому капитану Туманоу, он сдвинул над невидящими глазами белые щетинистые брови и произнес:

— В одиночку добраться до Внешних Пределов может только волшебник, колдун или маг.

И вся деревня затаила дыхание в надежде хоть раз в жизни увидеть настоящего мага, одного из тех могущественных Белых Магов, которые живут на богатых, многолюдных, многобашенных островах срединного Архипелага.

При виде путешественника, оказавшегося довольно молодым и красивым чернобородым парнем, который сначала приветливо махал им с палубы рукой, а потом лихо соскочил на берег, как любой моряк, обрадовавшись земле, они стали разочарованно расходиться. Тот представился им бродячим торговцем. Но когда капитану Туманоу доложили, что торговец ходит, опираясь на дубовую палку, он покачал головой.

— Два волшебника на одном острове. Плохо дело! — сказал он, шлепнув губами, как старый сазан, и крепко закрыл рот.


Назваться сам чужестранец не мог, и потому в деревне его прозвали Черной Бородой. Все говорили только о нем. Он привез ткани, башмаки, дешевые куренья, блестящие камушки, душистые травы и крупные бусы из Венвея — весь обычный товар морского развозчика. Островитяне спускались к причалу поглазеть, поболтать с путешественником и, может быть, что-нибудь купить. «На память», — хихикала тетушка Гульд, которую, как и всех деревенских женщин, до глубины души поразила дерзкая красота Черной Бороды. Мальчишки так и вились вокруг него, слушая рассказы о долгих странствиях к берегам далеких Пределов, об огромных богатых островах Архипелага, о его проливах, о рейдах, где белым-бело от парусов, и о золотых крышах Ганнбурга. Мужчины слушали его охотно, но те, кто был подотошней, не переставали ломать голову, отчего этот моряк путешествует в одиночку, и бросали задумчивые взгляды на дубовый посох.

А мистер Подгоркинз все так и сидел под своей горой.

— Первый раз вижу остров без волшебника, — сказал как-то вечером Черная Борода, обращаясь к тетушке Гульд, которая пригласила его вместе со своим племянником и с Палани на чашечку бурдяного чая. — Что же вы делаете, когда у кого-то болит зуб или корова перестает доиться?

— Ну-у, — сказала старушка, — для этого у нас есть мистер Подгоркинз.

— Толку-то от него, — пробормотал племянник Бирт, густо покраснел и пролил на стол чай.

Большой и храбрый, рыбак Бирт был очень молод и очень немногословен. Он любил Палани, но единственный способ, которым он решался выразить свою любовь, заключался в том, что он без конца таскал кухарке отца Палани корзины с макрелью.

— А-а, так у вас все же есть волшебник, — сказал Черная Борода. — Он что же, невидимый?

— Нет, — сказала Палани, — он просто очень робкий. Вы здесь всего неделю, а мы, знаете ли, так редко видим чужестранцев… — Она тоже немножко покраснела, но чай свой не пролила.

Черная Борода улыбнулся ей:

— Значит, он здешний?

— Нет, — сказала тетушка Гульд. — Какой же он здешний, он вроде вас. Еще чаю, племянничек? Да держал бы ты чашку покрепче. Нет, дорогой мой, он приплыл к нам в крохотном суденышке года эдак четыре назад — да, вроде четыре, — на следующий день после того, как прошел анчоус и наши тогда вернулись из Восточной бухты с полными сетями, а пастух Пруди в то утро ногу сломал… Должно быть, пять лет Назад. Нет, четыре. Нет, пять… Да, пять, в тот год еще чеснок не уродился. Так что приплыл он в малюсенькой лодчонке, которая едва на плаву держалась, полная скарба, сундуков да коробов, и говорит капитану Туманоу, — тот тогда еще не ослеп, хотя такой старый был, что другой бы уже успел два раза ослепнуть, — так вот, и говорит: «Мне сказали, тут у вас нет ни волшебника, ни колдуна. Может быть, я вам сгожусь? Я — волшебник». — «Ну что ж, — говорит капитан, — если только, конечно, вы пользуетесь белой магией!» Так что не успели мы ту рыбу съесть, а мистер Подгоркинз уже поселился в пещере под горой и тут же помог тетушке Тралтоу, у которой ее рыжий кот тогда болел чесоткой, а мистер Подгоркинз его тут же и вылечил. Правда, шерсть на чесоточных местах у него выросла серая. На что он стал похож — не передать! Помер прошлой зимой в самые холода. Бедняжка тетушка Тралтоу так по нем убивалась, больше, чем по мужу, а тот у нее утонул возле Обрывов в тот год, когда сельди шло много, а племянничек Бирт тогда еще под стол пешком ходил. — В этом месте Бирт еще раз пролил чай, Черная Борода хмыкнул, а тетушка Гульд продолжала как ни в чем не бывало и проговорила так до самой ночи.


На следующий день Черная Борода спустился к молу, чтобы заделать в своем баркасе какую-то щель, и возился, похоже, слишком долго, пытаясь, как обычно, втянуть в разговор молчаливых саттинян.

— А где тут лодка вашего волшебника? — спросил он. — Или, может, он прячет ее в ореховую скорлупку, как все Маги?

— Ну нет, — сказал один невозмутимого вида рыбак. — В пещере она, под горой.

— Он спрятал лодку в пещере?

— Точно. Спрятал. Сам помогал. Тяжеленная была — как свинец. Набита вся сундуками, а они все набиты книгами, а книги все с заклинаниями… Точно, он сам говорил.

В этом месте невозмутимого вида рыбак невозмутимо вздохнул и повернулся спиной к торговцу. Неподалеку чинил сеть племянник тетушки Гульд. Он оторвался от работы и так же невозмутимо спросил:

— Может, вы хотите познакомиться с мистером Подгоркинзом?

Черная Борода повернулся к Бирту. На одно долгое мгновение его умные черные глаза встретились с ясным голубым взглядом Бирта, а потом Черная Борода улыбнулся и сказал:

— Хочу. Не проводишь ли ты меня к нему, Бирт?

— Ну ладно. Только сеть сначала закончу, — сказал рыбак.

А когда сеть была починена, Бирт вместе с путешественником отправились по деревенской улице к подножью зеленой горы. Но за выгоном Черная Борода сказал:

— Подожди-ка минутку, приятель Бирт. Прежде чем мы увидим волшебника, я хочу рассказать тебе одну историю.

— Что ж, — сказал Бирт и уселся в тени вечнозеленого дуба.

— Эта история началась сто лет тому назад и до сих пор еще не закончилась… хотя недолго уже осталось ждать, очень недолго… В самом сердце Архипелага, где островов больше, чем мух в банке с медом, есть маленький остров Пендор. В те времена шла война, еще не было Лиги, а Властители Пендора были очень могущественны. Все отнятое, все награбленное, вся дань со всех островов — все сокровища стекались на остров Пендоров, и скопилось их там немало. Но однажды от Западных Пределов, из тех краев, где на островах застывшей лавы живет драконье племя, прилетел могучий дракон. Не тот ящер-переросток, которых называете драконами вы, жители Внешних Пределов, а огромное, черное, крылатое, мудрое и хитрое чудовище, в ком сила сочеталась с умом и, как у всех драконов, с любовью к золоту и драгоценностям. Он убил Властителя Пендора и всех его воинов. А жители острова удрали ночью на кораблях. Они сбежали и оставили дракону башню Пендоров. Дракон улегся своим чешуйчатым брюхом на смарагдах, сапфирах, на золоте и пролежал так целых сто лет, выходя из башни раз в год, чтобы пообедать. За добычей он летал на соседние острова. Ты ведь знаешь, чем обедают драконы?

Бирт кивнул и сказал шепотом:

— Девушками.

— Правильно, девушками, — сказал Черная Борода. — Но так не могло продолжаться до бесконечности, сама мысль о том, что он сидит на таких сокровищах, была невыносимой. Архипелаг тем временем отказался от войн и пиратства, появилась Лига, потом окрепла, и наконец решено было атаковать Пендор, изгнать дракона, а отнятые у него золото и драгоценности передать в казну Лиги. Ей всегда не хватает денег. Пятьдесят островов собрали огромный флот, семь Магов встали на носу самых могучих кораблей и повели их на Пендор… Приплыли. Высадились. На Пендоре было тихо. Дома стояли пустые, на столах, на фарфоре лежала столетняя пыль. Во дворе замка, на лестницах валялись кости Властителя Пендора и его людей. Башня вся насквозь провоняла драконом, но самого дракона не нашли. Не нашли и сокровищ — ни единого малюсенького алмаза, ни единой серебряной монетки… Дракон понимал, что ему не устоять против семерых Магов, и потому взял и удрал. Тогда Маги стали его искать. Они узнали, что он перебрался на далекий северный остров Удрат, и направили флот туда, но что нашли? Снова кости. На этот раз кости дракона. И — никаких сокровищ! Судя по всему, какой-то неизвестно откуда взявшийся волшебник убил дракона и увел сокровища из-под самого носа у Лиги.

Рыбак слушал внимательно, но без интереса.

— Это, должно быть, был очень умный и очень искусный волшебник, если ему удалось победить дракона, а потом сбежать и не оставить никаких следов. Все Властители и Маги Архипелага не смогли ничего о нем узнать — ни откуда он взялся, ни куда он исчез. Они уже собирались махнуть на это дело рукой, но тут вернулся я после трехлетнего плаванья к Северным Пределам, и тогда они сделали последнюю попытку отыскать неизвестного волшебника и обратились ко мне за помощью. Что было довольно умно с их стороны. Потому что я не только волшебник, о чем кое-кто из ваших олухов, кажется, все-таки догадался, я — прямой наследник Властителя Пендора. Сокровища принадлежат мне. Они мои и знают об этом. Болваны из Лиги не сумели их отыскать именно потому, что сокровища — мои, они принадлежат Дому Пендоров. И гордость сокровищницы, огромный смарагд Иналькиль — Зеленый Камень, — тоже знает своего хозяина. Посмотри-ка! — Тут Черная Борода поднял вверх свой дубовый посох и громко крикнул: — Иналькиль!

Кончик посоха засветился зеленым светом, цвета апрельской травы, вспыхнув ослепительным ореолом, и в тот же миг посох в руках волшебника сам собой повернулся, начал клониться вниз и клонился до тех пор, пока не указал на гору, перед которой они стояли.

— В Ганнбурге он светился не так ярко, — пробормотал Черная Борода. — Этот посох не ошибается. Иналькиль слышит мой зов. Сокровища знают, кто их хозяин. А я узнаю, кто вор, и сражусь с ним. Он искусный волшебник, если сумел победить дракона. Но я все равно его одолею. Не хочешь ли узнать, ты, олух, почему я так в этом уверен? Да потому, что я знаю его Имя!

Черная Борода продолжал, и голос его с каждой минутой становился все громче и громче, а взгляд Бирта — все скучней и скучней, безучастней и безучастней, но при последних словах рыбак вздрогнул, поджал губы и уставился на пришельца.

— Как же вы… его узнали? — очень медленно проговорил он.

Черная Борода хмыкнул и не ответил.

— Черная магия?

— Как же еще!

Бирт побледнел и ничего не сказал.

— Я — лорд Пендор, олух, и я хочу вернуть себе золото, которое добыл мой отец, и драгоценности, которые носила моя мать, и еще — Зеленый Камень Иналькиль! Потому что все это — мое. Я выиграю битву и уплыву отсюда, а ты расскажешь об этом здешним болванам. А кроме того, если ты не трус, можешь посмотреть на битву. Не каждый день удается увидеть великого волшебника во всей его силе.

Проговорив эти слова, Черная Борода повернулся и, ни разу не оглянувшись, зашагал по дороге к пещере.

Очень медленно вслед за ним двинулся Бирт. Он остановился в стороне от пещеры под вечнозеленым дубом и приготовился наблюдать. Пришелец подошел к горе. Его темная плотная фигура четко выделялась на фоне зеленого склона перед разинутой пастью пещеры. Он постоял там неподвижно. А потом вдруг вскинул над головой посох, из которого полилось изумрудное сияние, и крикнул:

— Эй, вор, грабитель сокровищ Пендора, выходи!

В пещере раздался грохот, словно там разом разбилась вся посуда, и из-за двери вырвалось облако пыли. Бирт от страха закрыл глаза. А когда он их открыл, то увидел, что Черная Борода стоит неподвижно, как и раньше, а перед ним на пороге пещеры стоит пыльный, взъерошенный мистер Подгоркинз. Кривоногий, в черных панталонах, обтягивавших его коротенькие ножки, и без всякого посоха — Бирт вдруг сообразил, что у мистера Подгоркинза никогда не было посоха, — он казался маленьким и жалким.

Тут мистер Подгоркинз заговорил.

— Кто вы такой? — сказал он своим тихим, немного осипшим голосом.

— Я Властитель Пендора, вор, и пришел за своими сокровищами!

При этих словах мистер Подгоркинз медленно порозовел, что случалось с ним всякий раз, когда он слышал грубость. Но на этом не кончилось. Мистер Подгоркинз пожелтел. Волосы у него встали дыбом, он издал рык, похожий на кашель, — и на Черную Бороду прыгнул, сверкая клыками, настоящий лев.

Только на том месте больше не было Черной Бороды. Там был тигр, черно-рыжий, как ночь и как молния, который готовился к прыжку…

И тогда лев исчез. У подножья горы неожиданно встал лес, черный в лучах зимнего солнца. Тигр на лету замер, едва не угодив в его тень, выдохнул клуб огня, сам стал языком пламени и принялся лизать сухие черные ветви…

Тогда на месте деревьев из горы серебряной дугой вырвался столб воды и обрушился на огонь. Огонь исчез…

А через мгновение перед взором изумленного рыбака Бирта оказалось две горы — одна была старая, зеленая, а вторая была новая, бурая, голая, и вот она раскрылась и принялась пить рушащийся водяной поток. Все произошло до того быстро, что от изумления Бирт зажмурился, а когда открыл глаза, он даже застонал от страха, потому что то, что он увидел на этот раз, оказалось страшнее всего. На том месте, где только что била вода, стоял дракон. Черные крылья затмевали гору, стальные когти скребли землю, а из черной корявой зияющей пасти вырывались огонь и дым.

Перед чудовищем стоял пришелец, и он улыбался.

— Можете превращаться во что угодно, маленький мистер Подгоркинз! — крикнул он насмешливо. — Я все равно вас одолею. Однако мне надоели игры. Мне не терпится взглянуть на свои сокровища и на Иналькиль. Так что хватит, мистер огромный дракон, мистер маленький колдунишка, примите-ка свой настоящий облик… Приказываю властью твоего Имени, стань тем, что ты есть! Йевад!

Бирт не смел ни вздохнуть, ни моргнуть. Он присел от страха, гадая, во что теперь превратится мистер Подгоркинз. И увидел, как черный дракон поднялся над Черной Бородой. Увидел, как из корявой пасти пыхнуло пламя, как из красных ноздрей вырвалось облако горячего дыма. Увидел, как побелел, будто мел, Черная Борода и как у него затряслись губы, окаймленные бородой.

— Тебя зовут Йевад!

— Да! — произнес оглушительный, сиплый, свистящий голос. — Да, меня зовут Йевад, и это и есть мой облик!

— Но дракон убит. На Удрате нашли кости…

— Это кости другого дракона, — ответил дракон и ринулся вниз, как ястреб, вытянув страшные когти.

Бирт закрыл глаза.

А когда он снова открыл их, светило солнце, на склоне было тихо. Бирт увидел лишь несколько черно-красных угольков в траве да следы от стальных когтей.

Тогда Бирт встал и кинулся прочь. Он бежал, не останавливаясь, через выгон, распихивая овец направо и налево, потом по деревне — прямиком к домику отца Палани. Палани в это время полола в саду грядку с настурциями. «Бежим!» — только и выдохнул Бирт. Палани широко распахнула глаза. Бирт схватил ее за руку и потащил за собой. Палани вскрикнула, но не стала сопротивляться. Они прибежали прямехонько к молу, где Бирт втолкнул девушку в свою рыбачью лодку, которая называлась «Куини», отвязал канат, поднял весла и принялся грести как сумасшедший. А потом жители острова увидели удалявшийся парус «Куини», которая двигалась на запад, в направлении ближайшего острова, а потом Бирт с Палани навсегда исчезли из виду.

В деревне думали, что теперь им на всю жизнь хватит разговоров о том, как племянник тетушки Гульд спятил и увез школьную учительницу и как в тот же день исчез, бросив без присмотра все свои ткани и бусы, бродячий торговец Черная Борода. Но через три дня они забыли об этом. Через три дня, когда из пещеры наконец вышел мистер Подгоркинз, у них появились новые темы для разговоров.

Мистер Подгоркинз, хорошенько поразмышляв, решил, что если его настоящее имя теперь все равно всем известно, то нет никакого смысла прятаться. Летать ему было легче, чем ходить по земле, и, кроме того, он давно как следует не обедал.

Джордж Мартин ЛЕДЯНОЙ ДРАКОН[3]

Джордж Мартин родился в 1948 году в Байонне, штат Нью-Джерси. В 1970 году получил степень бакалавра по специальности «журналистика» в Северо-Западном университете. В школьные годы Мартин увлекался коллекционированием комиксов; после окончания университета он сам начал писать рассказы для фэнзинов, посвященных комиксам. В феврале 1971 года в «Galaxy» было опубликовано его первое произведение. За ним последовала повесть «Песнь о Лии» («А Song for Lya»), завоевавшая премию «Хьюго». Дважды Мартин награждался премией «Небьюла», получал премии Брэма Стокера и Всемирную премию фэнтези. К настоящему времени вышло десять сборников рассказов писателя, включая последний — «Ретроспектива» («GRRM: A Retrospective»).

Первый научно-фантастический роман Мартина «Умирающий свет» («Dying of the Light») был издан одновременно с выходом на экраны «Звездных войн». Это завораживающая история любви, действие которой разворачивается на умирающей планете. За первым романом последовало еще семь, среди них — книга о вампирах «Грезы Февра» («Fevre Dream») и роман о рок-н-ролле «Шум Армагеддона» («The Armageddon Rag»). К наиболее известным произведениям Мартина принадлежит эпическая серия романов в жанре фэнтези «Песнь льда и пламени» («А Song of Ice and Fire»), к настоящему моменту насчитывающая четыре книги: «Игра престолов» («А Game of Thrones»), «Битва королей» («А Clash of Kings»), «Буря мечей» («А Storm of Swords») и «Пир стервятников» («А Feast for Crows»). Готовится к выходу пятый том «Танец с драконами» («А Dance with Dragons»), в то время как американский телеканал НВО начал съемки сериала по мотивам «Песни льда и пламени». Среди последних работ Мартина антологии, выпущенные совместно с Гарднером Дозуа, — «Песни умирающей Земли» («Songs of the Dying Earth») и «Воины» («Warriors»), а также несколько новых книг межавторского цикла «Дикие карты» («Wild Cards»).


Больше всего Адара любила зиму, потому что с наступлением холодов приходил ледяной дракон.

Она не знала точно, приходит ли ледяной дракон потому, что становится холодно, или зима наступает потому, что появляется ледяной дракон. Этим вопросом часто задавался ее брат Джефф, который был старше ее на два года и отличался неуемным любопытством, но Адара не задумывалась о подобных вещах. Она просто радовалась наступлению холодов, появлению снега и льда и с ними — ледяного дракона.

Она всегда знала заранее об их приходе, потому что зимой у нее был день рождения. Адара была зимним ребенком, она родилась в жестокий мороз, каких не помнили местные жители, даже Старуха Лора, жившая на соседней ферме и помнившая вещи, происходившие тогда, когда остальных еще на свете не было. Люди до сих пор говорили о той зиме. Адара часто слышала такие разговоры.

Они говорили и о другом. Они говорили, что именно ужасный холод убил ее мать; в ту долгую ночь, когда она производила на свет Адару, холод прокрался мимо большого костра, разведенного ее мужем, и заполз под множество одеял, покрывавших ложе роженицы. И еще люди говорили, что холод добрался до Адары, находившейся еще в материнской утробе, и оттого ее кожа была голубой и ледяной на ощупь, когда она родилась, и что за годы, прошедшие с того дня, она так и не смогла отогреться. Зима коснулась ее, оставила на ней свой знак, и теперь Адара принадлежала ей.

И в самом деле Адара с самого начала была не такой, как все. Это была очень серьезная маленькая девочка, редко игравшая с другими детьми. Люди говорили, что она красива, но это была странная, чуждая им красота: белая кожа, светлые волосы, огромные светло-голубые глаза. Она улыбалась, но нечасто. Никто никогда не видел ее плачущей. Когда Адаре было пять лет, она наступила на гвоздь, торчавший из доски, засыпанной снегом, и проткнула ступню насквозь, но даже тогда девочка не заплакала и не закричала. Она отдернула ногу и вернулась домой, оставив за собой кровавый след. Дойдя до дома, она сказала лишь: «Отец, я поранилась». Она не капризничала, не дулась и не плакала, как обычные дети.

Даже в ее семье понимали, что она особенная. Отец ее был рослым, могучим мужчиной, скорее похожим на медведя, и не слишком любил людей; однако на лице его появлялась улыбка, когда Джефф начинал осаждать его вопросами, он смеялся и обнимал Тери, старшую сестру Адары, золотоволосую девушку с лицом, усыпанным веснушками, которая беззастенчиво заигрывала со всеми местными парнями подряд. Иногда он обнимал и Адару, особенно когда был пьян, что часто случалось во время долгих зим. Но при этом он никогда не улыбался. Он притягивал к себе ее хрупкое тельце, сжимал ее в своих могучих лапах, и где-то в груди у него рождалось рыдание, и крупные блестящие слезы текли по красным щекам. Летом он никогда не обнимал Адару. Летом он был слишком занят.

Летом все были заняты, кроме Адары. Джефф работал с отцом в поле и задавал ему бесконечные вопросы обо всем подряд, узнавая все то, что полагается знать фермеру. Когда он не работал, то убегал со своими друзьями на реку, искать приключений. Тери занималась хозяйством и готовила еду, а еще подрабатывала в харчевне на перекрестке, когда бывал наплыв посетителей. Дочка хозяина была ее подругой, а его младший сын — больше чем другом, и она всегда возвращалась домой с хихиканьем и кучей сплетен и новостей, услышанных от путешественников, солдат или королевских посланцев. Для Тери и Джеффа лето было лучшим временем года, и оба они были слишком заняты, чтобы обращать внимание на Адару.

Но отец был самым занятым из всех. Каждый день нужно было переделать тысячу дел, и он их делал, а потом находил еще тысячу. Он трудился от зари до зари. Летом мышцы его становились твердыми и упругими, и каждый вечер, когда он возвращался домой с полей, от него пахло потом, но он всегда возвращался с улыбкой. После ужина он сидел с Джеффом, рассказывал ему истории и отвечал на его вопросы, или учил Тери готовить, или уходил в харчевню. Он действительно был человеком лета.

Летом он никогда не пил, разве что время от времени выпивал кубок вина, чтобы отпраздновать приезд своего брата.

Это была еще одна причина, по которой Тери и Джефф любили лето, когда мир был зеленым, теплым и цветущим. Только летом дядя Хэл, младший брат отца, приезжал навестить их. Хэл, высокий стройный человек с лицом аристократа, был наездником драконов на службе короля. Драконы не любят холода, поэтому с наступлением зимы Хэл со своим отрядом улетал на юг. Но летом он возвращался, ослепительный в королевской зеленой с золотом форме, и проезжал их места по пути на поля сражений, находившиеся на севере и западе от фермы. Война не прекращалась с самого рождения Адары.

Всякий раз, приезжая на север, Хэл привозил подарки: игрушки из королевского города, хрустальные и золотые украшения, сладости и обязательно бутылку дорогого вина, чтобы выпить с братом. Он ухмылялся Тери и заставлял ее краснеть своими комплиментами, развлекал Джеффа рассказами о войне, замках и драконах. Он часто пытался заставить Адару улыбнуться, дарил ей подарки, шутил с ней, тормошил ее. Но ему редко удавалось растопить лед.

Несмотря на добродушный нрав Хэла, Адара не любила его; ведь его посещения означали, что до зимы еще далеко.

А кроме того, она помнила одну ночь, когда ей было всего четыре года. Братья, думая, что она давно спит, разговорились за бутылкой вина, и она услышала их речи.

— Какая угрюмая малютка, — начал Хэл. — Тебе следует быть с ней помягче, Джон. Ты же не можешь винить ее в том, что произошло.

— Разве? — хриплым от вина голосом ответил отец. — Но нет, думаю, что нет. Но это тяжело. Она похожа на Бет, но в ней нет ни капли ее тепла. Ты же знаешь, зима забрала ее. Каждый раз, дотрагиваясь до нее, я чувствую холод и вспоминаю, что это из-за нее умерла Бет.

— Ты холодно обращаешься с ней. Ты любишь ее меньше остальных.

Адара навсегда запомнила смех отца.

— Меньше? Ах, Хэл. Я любил ее всем сердцем, мою зимнюю крошку. Но я так и не дождался от нее ответной любви. Ей не нужен ни я, ни ты, ни мои дети. Она такая холодная, моя маленькая девочка. — И тогда он заплакал, несмотря на то что стояло лето и с ним был Хэл.

Адара, лежа в своей кровати, слушала этот разговор, и ей захотелось, чтобы Хэл улетел. Она не совсем поняла услышанное, но запомнила все, и понимание пришло позднее.

Она не плакала ни в четыре года, когда услышала этот разговор, ни в шесть, когда наконец поняла его смысл. Дядя улетел через несколько дней, и Тери с Джеффом возбужденно махали ему, когда над головами у них пролетал отряд Хэла — тридцать огромных драконов, выстроившихся в гордую вереницу в летнем небе. Адара стояла молча, неподвижно.

Хэл приезжал еще несколько раз, тоже летом, но она больше не улыбалась ему, несмотря на подарки.

Улыбки Адары хранились за семью замками, и она расходовала их только зимой. Она с трудом могла дождаться своего дня рождения и с ним — прихода холодов. Потому что зимой она становилась не такой, как все.

Она поняла это, еще будучи совсем маленькой, когда играла в снегу с детьми. Холод никогда не причинял ей таких неудобств, как Джеффу, Тери и их друзьям. Часто Адара оставалась на улице еще несколько часов после того, как другие возвращались домой, чтобы согреться, или убегали к Старухе Лоре поесть горячего овощного супа, которым она любила угощать детей. Адара находила укромный уголок где-нибудь на краю поля, каждую зиму выбирая новое место, и строила там высокий белый замок, приминая снег маленькими голыми ручками; она лепила башни и укрепления, какие, по рассказам Хэла, были на замке короля в городе. Она отламывала сосульки с нижних ветвей деревьев и делала из них шпили и укрепления, рассаживая их по стенам замка. Часто в разгар зимы наступала короткая оттепель, затем — внезапные резкие холода, и за одну ночь ее замок превращался в ледяную глыбу, твердую и прочную, какими, по ее мнению, были настоящие замки. Она строила свой замок целую зиму, и никто об этом не знал. Но всегда наступала весна, а с ней — оттепель, и все укрепления и бастионы таяли. Тогда Адара начинала считать дни до своего дня рождения.

Ее зимние замки редко пустовали. Каждый год, когда землю сковывал холод, из своих нор выползали ледяные ящерицы, и поля кишели крошечными синими существами, метавшимися туда-сюда; казалось, они даже не касаются снега, а скользят над ним. Все дети играли с ледяными ящерицами. Но другие дети были неловки или жестоки; они разламывали крошечных хрупких животных надвое, словно сосульки, сбитые с крыши. Даже Джефф, который был слишком добродушен для подобных развлечений, иногда, в порыве любознательности, брал в руки ящериц и слишком долго рассматривал их, и от тепла его рук они таяли и в конце концов погибали.

Руки Адары были холодными и нежными, и она могла держать ящерицу так долго, как ей хотелось, не причиняя зверьку вреда, отчего Джефф всегда надувался и начинал мучить ее сердитыми вопросами. Иногда она ложилась в холодный влажный снег и позволяла ящерицам ползать по своему телу; ей нравились легкие прикосновения лапок к ее лицу. Иногда она прятала ледяных ящериц в волосах, когда ходила по какому-нибудь поручению, но никогда не заносила их в дом, где тепло очага могло погубить их. Она всегда собирала остатки после семейного обеда, приносила их к своему секретному замку и разбрасывала по снегу. Поэтому построенные ею замки каждую зиму заполняли короли и придворные — крошечные пушистые зверьки, выползавшие из леса, зимние птицы со светлым оперением и сотни, тысячи ползающих, шныряющих повсюду ледяных ящериц, холодных, шустрых и толстых. Адара была привязана к ледяным ящерицам сильнее, чем к домашним животным, жившим в семье долгие годы.

Но по-настоящему она любила только ледяного дракона.

Она не помнила, когда увидела его в первый раз. Ей казалось, что он всегда был частью ее жизни, видением, мелькавшим где-то вдалеке в середине зимы, пролетавшим на фоне замерзшего неба, величественно взмахивая голубыми крыльями. Ледяные драконы были редки уже в те дни, и, когда один из них появлялся, дети глазели и показывали на него пальцем, а старики бормотали что-то про себя и качали головами. Появление ледяных драконов предвещало долгую и холодную зиму. Говорили, что в ночь, когда родилась Адара, в лунном диске видели силуэт пролетавшего ледяного дракона, и с тех пор он прилетал каждую зиму. И в самом деле, зимы те были очень морозными, и с каждым годом весна приходила все позднее. Поэтому люди разводили костры, молились и надеялись, что им удастся отогнать ледяного дракона, а душу Адары переполнял страх.

Но это никогда не помогало. Дракон возвращался каждую зиму. Адара знала, что он приходил к ней.

Дракон был огромным, в полтора раза длиннее зеленых чешуйчатых боевых чудовищ, на которых летали Хэл и его товарищи. Адара слышала легенды о диких драконах размером с гору, но никогда таких не видела. Звери Хэла, конечно, были крупными, в пять раз больше лошади, но они были карликами по сравнению с ледяным драконом, да к тому же еще и уродливыми.

Ледяной дракон был снежно-белого цвета, такой ослепительный и такой холодный, что почти казался голубым. Он был покрыт инеем, поэтому, когда он летел, кожа его трескалась и шуршала, как наст под сапогами человека, и по сторонам разлетались кусочки затвердевшего снега.

Глаза у него были прозрачные, бездонные и холодные.

Его гигантские полупрозрачные крылья походили на крылья летучей мыши и были светло-голубого цвета. Адара могла разглядеть сквозь них облака, часто даже луну и звезды, когда существо медленно кружило по небу.

Вместо зубов у него были сосульки — три ряда сосулек, зазубренных копий необыкновенной длины, белеющих в темно-синей пасти.

Когда ледяной дракон бил крыльями, дул холодный ветер, снег кружился и валил сильнее и весь мир, казалось, сжимался в комок и дрожал от холода. Иногда, когда распахивалась дверь и в комнату врывался вихрь с улицы, хозяин подбегал, чтобы опустить засов, со словами: «Пролетел ледяной дракон».

А когда дракон открывал свою огромную пасть и делал выдох, из глотки его вырывалось не пламя, воняющее серой, как у меньших драконов.

Ледяной дракон дышал холодом.

Когда он дышал, все вокруг покрывалось льдом. Тепло исчезало. Костры гасли, гонимые суровым ветром. Деревья промерзали до самой сердцевины, ветки их становились хрупкими и трескались под собственным весом. Животные синели, жалобно скулили и погибали; глаза их вылезали из орбит, кожа покрывалась инеем.

Дыхание ледяного дракона означало смерть — смерть, могильную тишину и холод. Но Адара его не боялась. Она была рождена зимой, и ледяной дракон был ее тайной.

Она видела его в небе тысячу раз. Когда ей было четыре года, она увидела его на земле.

Она была в поле, строила свой снежный замок, и гигантское существо прилетело и село рядом с ней в пустом, покрытом снежным ковром поле. Ледяные ящерицы разбежались. Адара осталась стоять неподвижно. Ледяной дракон смотрел на нее долгие десять секунд, затем снова взлетел. Он махал крыльями, и вокруг завывал ветер, пронизывая Адару до костей, но она ощущала странную радость.

В ту зиму он прилетал к ней еще раз, и Адара прикоснулась к нему. Кожа у него была очень холодная. Но, несмотря на это, она сняла рукавицу — она чувствовала, что иначе нельзя. В глубине души она боялась, что дракон нагреется и начнет таять от ее прикосновения, но этого не произошло. Почему-то Адара знала, что он даже более чувствителен к теплу, чем ледяные ящерицы. Но и она была не похожа на других людей — в ней был заключен зимний холод. Она гладила кожу дракона, потом поцеловала его крыло, и этот поцелуй обжег ей губы. Это случилось в ту зиму, когда ей исполнилось четыре года, — в ту зиму она впервые прикоснулась к ледяному дракону.

На следующий год она впервые летала у него на спине.

Он нашел ее снова — она трудилась над другим замком на другом поле, как всегда в одиночестве. Она смотрела, как он подлетает, подбежала к нему, когда он приземлился, и прижалась к его шее. Летом того года она услышала разговор отца с Хэлом.

Они долго стояли так, пока наконец Адара, вспомнив Хэла, не протянула маленькую руку и не прикоснулась к крылу дракона. Тогда дракон хлопнул своими гигантскими крыльями, расправил их, и Адара, вскарабкавшись ему на спину, обняла холодную белую шею.

В первый раз они летели вместе.

У нее не было ни упряжи, ни кнута, как у королевских наездников. Временами дракон хлопал крыльями слишком сильно, и она уже думала, что он стряхнет ее, а холод, исходивший от его тела, проникал сквозь ее одежду, и ее детское тельце немело. Но Адара не боялась.

Они пролетели над фермой ее отца, и она заметила внизу Джеффа: он казался крошечным, испуганным и жалким; она знала, что он не видит ее. При этой мысли она засмеялась тоненьким ледяным смехом, хрупким и звенящим, как зимний воздух.

Они пролетели над харчевней, стоявшей на перекрестке; толпа народу выбежала, чтобы поглазеть на дракона.

Они летели над лесом, бело-зеленым и безмолвным.

Потом дракон поднялся высоко в небо, так высоко, что Адара уже не видела земли, и ей показалось, что она заметила вдалеке второго ледяного дракона, но он был намного меньше того, на котором летела она.

Они летали почти весь день, и наконец дракон, описав большой круг, устремился вниз, скользя на своих жестких блестящих крыльях. Он посадил ее на то поле, где они встретились; уже стемнело.

Отец нашел ее там, заплакал, увидев ее, и стиснул в своих мощных объятиях. Адара не поняла, что это значит, как не поняла, за что он побил ее, когда они пришли домой. Но когда их с Джеффом отправили спать, она услышала, как брат выбрался из своей кровати и прокрался к ней.

— Ты все пропустила, — прошептал он. — Прилетал ледяной дракон, все напугались до смерти. Отец боялся, что он тебя съест.

Адара улыбнулась в темноте и ничего не ответила.

В ту зиму она летала на ледяном драконе еще четыре раза, и каждую зиму после того. Каждый год она летала все дальше и чаще, а ледяного дракона все чаще видели в небе над их фермой.

С каждым годом зимы становились все длиннее и холоднее.

С каждым годом оттепель наступала все позже.

Иногда некоторые участки земли, там, где отдыхал ледяной дракон, вообще не оттаивали.

В деревне много говорили об этом, когда Адаре шел шестой год, и жители направили королю послание. Но ответа не получили.

— Плохая это штука, ледяные драконы, — говорил в то лето Хэл, приехавший их навестить. — Понимаешь, они не похожи на обычных драконов. Их нельзя подчинить себе, нельзя приручить. Некоторые люди пытались это сделать, но их находили превратившимися в лед с кнутами и упряжью в руках. Я слышал о людях, лишившихся пальцев или даже рук, — они осмелились прикоснуться к драконам. Обморожение. Да, плохая это штука.

— Тогда почему король ничего не сделает? — возмутился отец. — Мы же послали ему письмо. Если мы не убьем это чудовище или не прогоним его, через пару лет здесь уже нельзя будет собирать урожай.

Хэл мрачно усмехнулся:

— У короля полно других забот. Дела на войне плохи, сам знаешь. Враги каждое лето продвигаются вперед, а драконов у них в два раза больше, чем у нас. Я говорю тебе, Джон, это просто ад. Настанет год, когда я не вернусь живым. Так что у короля нет лишних людей, чтобы гоняться за каким-то ледяным драконом. — Он рассмеялся. — А кроме того, не думаю, что кому-нибудь когда-нибудь удавалось убить такую тварь. Может, следует отдать вашу провинцию врагу. Тогда ледяной дракон станет его драконом.

«Нет, не станет», — подумала Адара, слышавшая этот разговор. Не важно, какой король будет править этой страной, — ледяной дракон навсегда останется ее драконом.

Хэл уехал, и лето уходило. Адара считала дни, оставшиеся до ее дня рождения. Хэл проезжал через их деревню еще раз, незадолго до наступления первых заморозков, он уводил своего уродливого дракона на юг, зимовать. Когда той осенью его отряд пролетал над лесом, в нем было меньше животных, чем обычно, Хэл остановился у них совсем ненадолго, и визит его закончился шумной ссорой с братом.

— Они не будут наступать зимой, — говорил Хэл. — Это слишком опасно, и они не рискнут посылать вперед драконов, чтобы те прикрывали их с воздуха. Но когда придет весна, мы больше не сможем их сдерживать. Король, скорее всего, даже пытаться не станет. Продавай ферму сейчас, пока ты еще можешь взять за нее хорошую цену. Ты купишь себе на юге другой кусок земли.

— Это моя земля, — отвечал отец. — Я здесь родился. И ты тоже, хотя, по-моему, ты об этом уже забыл. Здесь похоронены наши родители. И Бет. Я хочу лежать рядом с ней, когда меня не станет.

— Если не послушаешься меня, тебя не станет гораздо скорее, чем тебе хотелось бы, — рассердился Хэл. — Прекрати нести чушь, Джон. Я прекрасно знаю, что для тебя значит эта земля, но она не стоит твоей жизни.

И он говорил и говорил, но переубедить отца было невозможно. Тот вечер закончился бранью, и Хэл ушел среди ночи, хлопнув дверью.

Адара, слушая их разговоры, приняла решение. Ее не волновало, что сделает или чего не сделает ее отец. Она останется. Если она уедет, ледяной дракон с наступлением зимы не сможет ее найти, а если они окажутся далеко на юге, то он никогда не сможет прилететь за ней.

Но он прилетел к ней сразу после ее седьмого дня рождения. Эта зима была самой холодной из всех. Адара летала так часто и так далеко, что у нее едва хватало времени на постройку ледяного замка.

Весной снова приехал Хэл. От его отряда осталась всего дюжина драконов, и он не привез подарков. Они снова спорили с отцом. Хэл бушевал, умолял, угрожал, но отец был тверд, как скала. В конце концов Хэл улетел на войну.

В тот год фронт был прорван — на севере, около какого-то города с длинным названием, которого Адара не могла произнести.

Первой об этом услышала Тери. Однажды вечером она вернулась из харчевни, раскрасневшаяся и возбужденная.

— Проезжал посланец, останавливался у нас по дороге к королю, — рассказала она. — Враг выиграл какую-то большую битву, и он едет просить подкреплений. Он сказал, что наша армия отступает.

Отец нахмурился, и на лбу его пролегли тревожные морщины.

— А он ничего не говорил о наездниках королевских драконов?

Несмотря на ссору, Хэл все же оставался его братом.

— Я спрашивала, — ответила Тери. — Он сказал, что драконы в арьергарде. Предполагается, что они должны совершать налеты и жечь врага, задерживать его, чтобы армия могла спокойно отступить. О, надеюсь, с дядей Хэлом ничего не случится!

— Хэл им еще покажет! — воскликнул Джефф. — Они с Бримстоуном сожгут их всех.

Отец улыбнулся:

— Хэл сумеет о себе позаботиться. Во всяком случае, мы тут ничего поделать не можем. Тери, если еще будут проезжать посланцы, спрашивай их, как там дела.

Она кивнула; возбуждение было сильнее тревоги. Все это было так интересно.

Прошло несколько недель, и события войны уже перестали казаться ей такими интересными — местные жители начинали понимать размах катастрофы. Королевская дорога была забита; все шли и ехали с севера на юг, и все они были одеты в зеленое с золотом. Сначала солдаты маршировали стройными колоннами, под командованием офицеров в золотых шлемах с плюмажами, но даже тогда вид их не вдохновлял. Колонны двигались медленно, форма у солдат была грязная и изорванная, мечи, пики и секиры были зазубрены и часто покрыты ржавчиной. Некоторые лишились оружия, они шли с пустыми руками, спотыкаясь, словно слепые. И вереницы раненых, тащившиеся за колоннами, иногда были длиннее самих колонн. Адара стояла в траве у края дороги и смотрела, как они идут. Она видела слепого, поддерживавшего солдата без ноги. Она видела людей без ног, без рук, вообще без конечностей. Она видела человека с рассеченным топором черепом, видела раненых, покрытых коркой из крови и грязи, тихо стонавших на ходу. Она чувствовала запах, исходивший от людей с распухшими конечностями ужасного, зеленоватого цвета. Один из них умер, и его бросили прямо на обочине. Адара рассказала об этом отцу, и он с несколькими мужчинами из деревни пришел и похоронил мертвого.

Больше всего Адара видела людей с ожогами. В каждом проходящем отряде их насчитывались десятки — солдат с черной опаленной кожей, которая сходила с тела, солдат, лишившихся руки, ноги или половины лица, задетых огненным дыханием дракона. Тери передавала рассказы офицеров, останавливавшихся в харчевне выпить и передохнуть, — у врага было много, много драконов.

Солдаты шли мимо целый месяц, и с каждым днем их становилось все больше. Даже Старуха Лора признала, что никогда не видела на дороге таких толп народу. Время от времени в противоположном направлении проезжал одинокий посланец на коне — он скакал на север, но всегда один. Через какое-то время все поняли, что подкреплений не будет.

Офицер, командовавший одним из последних отрядов, посоветовал местным жителям собирать вещи, сколько они могут унести, и двигаться на юг.

— Они идут, — предупредил он.

Несколько человек послушались его совета. И действительно, через неделю дорогу заполонили беженцы из северных городов. Некоторые из них рассказывали кошмарные истории. Когда они двинулись дальше, с ними ушло много местных.

Но большинство осталось. Эти люди походили на ее отца, их земля была у них в крови.

Последним организованным отрядом, прошедшим через деревню, была кучка оборванных кавалеристов; люди, похожие на скелеты, ехали на лошадях с выпирающими ребрами. Они пронеслись мимо ночью на тяжело дышавших, покрытых пеной животных, и единственным, кто остановился, был бледный молодой офицер. Он на несколько мгновений придержал коня и крикнул:

— Уходите! Уходите! Они жгут все! — И ускакал вслед за своими людьми.

Затем через деревню прошло еще несколько десятков солдат — они шли поодиночке или небольшими группами. Они не всегда шли по дороге и не платили за то, что брали. Один солдат убил фермера с другого конца деревни, изнасиловал его жену, забрал его деньги и сбежал. Он был одет в зеленые с золотом лохмотья.

После них не пришел никто. Дорога опустела.

Хозяин харчевни сообщил, что при северном ветре чувствует запах пепла. Он собрал свои пожитки и вместе с семьей ушел на юг. Тери была в растерянности. Джефф ходил с круглыми глазами: он был охвачен любопытством и лишь слегка напуган. Он задавал тысячи вопросов насчет врагов и упражнялся во владении мечом. Отец, занятой как всегда, был поглощен своими делами. Война там или не война — у него были поля, которые нужно было убирать. Однако улыбался он меньше обычного, начал пить, и Адара часто видела, как он поднимал голову от работы и смотрел на небо.

Адара душными летними днями бродила по полям в одиночестве, играла и пыталась придумать, куда бы спрятаться, когда отец решит увезти их.

Последними пришли наездники драконов, и с ними Хэл.

Их было всего четверо. Адара увидела первого и побежала сказать отцу, тот положил руку ей на плечо, и вместе они смотрели, как он пролетал — одинокий, потрепанный зеленый дракон. Он не остановился на их ферме.

Через два дня появились еще три дракона, один из них отделился от группы и, описывая круги, спустился к ферме; остальные полетели дальше, на юг.

Дядя Хэл был истощен, мрачен и угрюм. Его дракон выглядел больным. Из глаз у него постоянно текло, крылья были обожжены, и он летел странными рывками, с большим трудом.

— Ну, теперь-то ты уедешь? — спросил Хэл у брата при детях.

— Нет. Для меня ничего не изменилось.

Хэл выругался.

— Они будут здесь меньше чем через три дня! — воскликнул он. — Их драконы прилетят еще раньше.

— Отец, мне страшно, — сказала Тери.

Отец взглянул на нее, увидел ужас в ее глазах, подумал немного и снова повернулся к брату:

— Я остаюсь. Но если ты сможешь, я хотел бы, чтобы ты забрал детей.

Теперь настала очередь Хэла смолкнуть. Он подумал несколько мгновений и наконец покачал головой:

— Я не могу, Джон. Я хочу этого, я бы с радостью взял их, но это невозможно. Бримстоун ранен. Он едва может нести меня. Если мы возьмем кого-то еще, то не долетим.

Тери начала плакать.

— Мне очень жаль, дорогая моя, — прошептал Хэл. — Правда жаль.

И он в бессильной ярости стиснул кулаки.

— Тери почти взрослая девушка, — сказал отец. — Она весит много, но, может быть, ты возьмешь одного из младших.

Братья обменялись взглядами, и в глазах их было отчаяние. Хэл задрожал.

— Адара, — наконец произнес он, — она маленькая и легкая. — Он выдавил смешок. — Она, кажется, вообще ничего не весит. Я возьму Адару. А вы берите лошадей или телегу или идите пешком. Но уходите, черт бы вас побрал, уходите.

— Посмотрим, — уклончиво ответил отец. — Забирай Адару и береги ее для нас.

— Хорошо, — согласился Хэл, обернулся и улыбнулся ей. — Пойдем, дитя мое. Дядя Хэл покатает тебя на Бримстоуне.

Адара взглянула на него без улыбки.

— Нет, — сказала она, развернулась, проскользнула в дверь и бросилась бежать.

Конечно, они погнались за ней — Хэл, ее отец и даже Джефф. Но ее отец потерял время, стоя в дверях и крича ей, чтобы она вернулась, а когда он побежал, то движения его были неуклюжими, да и сам он был тяжел; Адара же действительно была маленькой, легкой и проворной. Хэл и Джефф бежали за ней дольше, но Хэл ослаб, а Джефф скоро выдохся, хотя несколько минут следовал буквально за ней по пятам. К тому моменту, когда Адара добралась до ближайшего пшеничного поля, все трое были уже далеко. Она без труда спряталась среди пшеницы, и они напрасно искали ее несколько часов, пока она осторожно ползла к лесу.

Когда стемнело, они принесли фонари и факелы и продолжали поиски. Время от времени она слышала брань отца и улыбалась, глядя, как они прочесывают поля. В конце концов она заснула, размышляя о приближении зимы и о том, как ей дожить до своего дня рождения. Ведь до него оставалось еще много времени.

Ее разбудил рассвет — рассвет и какой-то шум в небе.

Адара зевнула и заморгала; шум повторился. Она вскарабкалась на самую верхушку дерева, на последнюю ветку, которая могла ее выдержать, и раздвинула листья.

В небе были драконы.

Она никогда не видела таких чудовищ. Чешуя у них была темная, покрытая сажей, а не зеленая, как у дракона Хэла. Один был цвета ржавчины, второй — цвета запекшейся крови, а третий был угольно-черным. Глаза их походили на тлеющие головни, из ноздрей вырывался дым, они махали темными кожистыми крыльями и хвостами. Рыжий дракон раскрыл пасть и заревел, и лес содрогнулся; даже та ветка, на которой сидела Адара, задрожала. Черный тоже взревел, из его пасти вырвался оранжево-синий язык пламени и поджег деревья. Листья свернулись и почернели; из того места, куда попало дыхание дракона, пошел дым. Кровавый дракон пролетел совсем низко над деревьями, Адара услышала скрип его крыльев; пасть его была приоткрыта. Адара увидела между его пожелтевшими зубами сажу и пепел, и ветер, который поднимал его крылья, обжег ее кожу, оцарапал ее, как наждачная бумага. Она съежилась.

На спинах драконов ехали люди с кнутами и копьями, в черной с оранжевым форме; лица их были скрыты за темными шлемами. Тот, что летел на рыжем драконе, взмахнул копьем, указывая на ферму, видневшуюся за полями. Адара посмотрела в ту сторону.

Хэл вылетел встретить их.

Его зеленый дракон, поднимавшийся над фермой, был таким же крупным, как драконы врагов, но Адаре он почему-то показался маленьким. Он расправил крылья, и стало видно, как сильно он изувечен; кончик правого крыла был обуглен, и оно тяжело провисало, когда он летел. Хэл, сидевший у зверя на спине, походил на одного из тех крошечных игрушечных солдатиков, которых он привез им в подарок прошлым летом.

Враги разделились и атаковали его с трех сторон. Хэл понял, что они затевают. Он хотел развернуться, отшвырнуть в сторону черного дракона и сбежать. Кнут его мелькал рассерженно, отчаянно. Зеленый дракон раскрыл пасть и издал слабый угрожающий рык, но пламя его было бледным и жалким и не достигло приближавшегося врага.

Остальные пока молчали. Затем, по сигналу, все три дракона одновременно дохнули огнем. Хэла охватило пламя.

Его дракон издал высокий скулящий звук, и Адара увидела, что он горит, — он горел, они оба горели, и животное, и его хозяин. Они тяжело рухнули на землю, и их обугленные тела остались лежать среди пшеницы ее отца, и над ними поднимался дым.

В воздухе кружился пепел.

Адара, вытянув шею, оглянулась и увидела столб дыма, поднимавшийся за рекой. Там находилась ферма, на которой жила Старуха Лора со своими внуками и их детьми.

Когда она снова посмотрела на свой дом, то увидела, что три темных дракона спускаются. Один за другим они приземлились, и на глазах у Адары первый наездник спрыгнул на землю и направился к дверям.

Она была напугана, растеряна, — в конце концов, ей было всего семь лет. Тяжелый, душный летний воздух давил на нее, делал ее беспомощной, усиливал ее страхи. Поэтому Адара сделала единственную вещь, которая была ей знакома, — сделала не думая, это получилось у нее само собой. Она слезла с дерева и бросилась бежать. Она бежала через поля, через лес, прочь от фермы, от семьи, от драконов, прочь от всего этого. Она бежала до тех пор, пока у нее не заболели ноги, и прибежала к реке, в самое холодное из известных ей мест — к глубоким пещерам, скрытым под обрывистыми берегами, и спряталась в этом прохладном укрытии, в темноте и безопасности.

И там, в холодной пещере, она сидела весь день. Адара была рождена зимой, холод не тревожил ее. Но все же она дрожала всем телом.

Прошел день, наступила ночь. Адара не выходила из пещеры.

Она пыталась заснуть, но перед глазами у нее все время стоял горящий дракон.

Лежа в темноте, она свернулась в крошечный комок и попыталась сосчитать, сколько дней осталось до ее дня рождения. В пещере стояла приятная прохлада; Адара при желании даже могла представить себе, что сейчас не лето, а зима или поздняя осень. Вскоре к ней придет ее ледяной дракон, и она отправится на его спине в страну вечной зимы, где на бесконечных заснеженных полях стоят огромные ледяные замки и соборы и где все только тишина и покой.

Когда она лежала там, ей почти показалось, что наступила зима. В пещере как будто становилось все холоднее с каждой минутой. От этого она почувствовала себя в безопасности. Она ненадолго вздремнула. Когда она проснулась, стало еще холоднее. На стенах пещеры появилась белая изморозь, и Адара обнаружила, что сидит на льдине. Она вскочила и взглянула в сторону выхода из пещеры, через который проникал тусклый рассвет. Лицо ее овевал ледяной ветер. Но он шел снаружи, из летнего мира, а не из глубин пещеры.

Она негромко вскрикнула от радости и принялась карабкаться по обледеневшим камням.

Снаружи ее ждал ледяной дракон.

Он дохнул на воду, и река замерзла — по крайней мере часть ее, — но Адара видела, что лед быстро тает в лучах восходящего солнца. Он дохнул на зеленую траву высотой с Адару, росшую на берегах, и высокие стебли стали белыми и хрупкими, а когда ледяной дракон взмахнул крыльями, трава захрустела и повалилась на землю, словно срезанная серпом.

Взгляды их встретились; Адара подбежала к дракону, взобралась на его крыло и обняла его за шею. Она знала, что им нужно спешить. Ледяной дракон выглядел странно маленьким, и она поняла, что он тает от летней жары.

— Поспеши, дракон, — прошептала она. — Забери меня отсюда, увези меня в страну вечной зимы. Мы никогда не вернемся сюда, никогда. Я построю тебе самый лучший замок, я буду за тобой ухаживать, мы будем летать с тобой каждый день. Только увези меня отсюда, дракон, забери меня к себе домой.

Ледяной дракон услышал и понял ее слова. Он раскрыл широкие полупрозрачные крылья и сделал взмах, и над летними полями завыл ледяной арктический ветер. Они поднялись над землей. Пещера осталась внизу. Река осталась внизу. Они летели над лесом, все вверх и вверх. Ледяной дракон, описав круг, направился на север. Внизу мелькнула отцовская ферма, но она уже была очень маленькой и становилась все меньше. Они повернулись к ней спиной и взмыли в небо.

Затем до Адары донесся какой-то звук. Невероятный звук, слишком тихий и слишком далекий, чтобы его можно было услышать, особенно из-за хлопанья крыльев дракона. Но она все-таки услышала его. Она услышала крик отца.

По щекам ее заструились горячие слезы; падая на спину ледяного дракона, они протапливали в изморози небольшие дырочки. Внезапно Адара ощутила под руками обжигающий холод и, отняв одну руку, обнаружила след, оставленный ею на коже дракона. Она испугалась, но не выпустила его шею.

— Поверни обратно, — прошептала она. — О, прошу тебя, дракон, отвези меня обратно.

Она не видела глаз дракона, но знала, что увидит в них. Он открыл пасть и выпустил бело-голубую струю холодного воздуха. Он не производил шума — ледяные драконы не ревут. Но сердцем она чувствовала, как он страдает, и понимала его горе.

— Прошу тебя, — зашептала она снова. — Помоги мне. — Голос ее был тихим и тонким.

Ледяной дракон повернул назад.

Когда Адара вернулась, три дракона сидели у хлева, объедая почерневшие, обугленные трупы коров ее отца. Рядом с ними, опираясь на свое копье, стоял один из наездников и время от времени подгонял своего дракона.

Когда над полями просвистел порыв холодного ветра, солдат поднял глаза и что-то крикнул, затем бросился к черному дракону. Чудовище оторвало последний кусок мяса от трупа отцовской лошади, сглотнуло и неохотно поднялось в воздух. Всадник взмахнул кнутом.

Адара увидела, как дверь дома распахнулась. Во двор выбежали двое других наездников и бросились к своим драконам. Один из них на бегу натягивал штаны. Больше на нем ничего не было.

Черный дракон взревел и изрыгнул в сторону Адары языки пламени. Она ощутила прикосновение раскаленного воздуха; ледяной дракон содрогнулся, когда огненная волна пронеслась у него под брюхом. Затем он изогнул свою длинную шею, устремил на врага зловещий взгляд своих пустых глаз и открыл покрытый изморозью рот. Из пасти, усаженной ледяными зубами, вырвался поток воздуха, и дыхание это было холодным и белым.

Холодная волна коснулась левого крыла угольно-черного дракона, пролетавшего под ними, и черное животное издало пронзительный крик боли; когда оно снова забило крыльями, то, что было покрыто изморозью, сломалось. Дракон и его всадник начали снижаться.

Ледяной дракон дохнул снова.

Они были мертвы и превратились в кусок льда, еще не долетев до земли.

Но на ледяного гиганта уже устремились дракон цвета ржавчины и дракон цвета крови с полуодетым всадником. Адару оглушил злобный рев, она чувствовала их огненное дыхание, раскаленный воздух дрожал, в воздухе пахло серой.

Два длинных огненных меча скрестились в воздухе, но ни один из них не коснулся ледяного дракона, хотя он съеживался от жара, и каждый раз, когда он делал взмах крыльями, с него дождем лилась вода.

Кровавый дракон подлетел слишком близко, и дыхание ледяного чудовища обожгло всадника. На глазах у Адары его обнаженная грудь посинела, на нем осела замерзшая влага, он покрылся инеем. Он вскрикнул, и умер, и свалился со спины дракона, но его удерживала упряжь, примерзшая к шее его животного. Ледяной дракон приблизился, и его крылья насвистывали тайную зимнюю песню; волна огня встретилась с волной холода. Ледяной дракон снова содрогнулся всем телом и развернулся, обливаясь водой. Враг умер.

Но под ними оказался последний вражеский солдат, в полном вооружении, на драконе с ржаво-красной чешуей. Адара закричала, и в этот миг язык огня обжег крыло ее животного. Пламя тут же погасло, но вместе с ним исчезло и крыло — оно растаяло.

Дракон яростно забил оставшимся крылом, чтобы остановить падение, но это не помогло — он с ужасным грохотом рухнул на землю. Лапы его рассыпались, крыло раскололось надвое, и от удара девочка слетела с его шеи. Она покатилась на мягкую землю поля, затем с трудом поднялась — она была вся в синяках, но цела.

Ледяной дракон казался сейчас очень маленьким и жалким. Его длинная шея склонилась к земле, голова упала на пшеничные колосья.

Вражеский дракон стремительно приближался, издавая торжествующий рев. Глаза дракона горели. Человек размахивал копьем и что-то кричал.

Ледяной дракон в последний раз с трудом поднял голову и издал единственный звук, какой слышала от него Адара, — ужасный тонкий крик, полный скорби, подобный свисту северного ветра среди башен и бастионов белых замков, пустующих в стране вечной зимы.

Когда смолк крик, ледяной дракон в последний раз дохнул холодом — он породил длинный дымящийся бело-голубой язык льда, снега и мертвой тишины, несущий гибель всем живым существам. Дракон и его всадник оказались на пути ледяного дыхания — всадник все еще размахивал копьем и кнутом. Адара смотрела, как он упал и раскололся на куски.

Затем она побежала — побежала прочь с поля, обратно домой, к своей семье, побежала так быстро, как только могла, задыхаясь и глотая слезы, как любой семилетний ребенок.

Отца прибили гвоздями к стене спальни. Они хотели, чтобы он смотрел, как они по очереди надругались над Тери. Адара не знала, что делать, но она развязала Тери, которая уже не могла плакать, и вместе они освободили Джеффа, а потом сняли отца. Тери обняла его, промыла его раны. Когда он открыл глаза, то увидел Адару и улыбнулся. Она сжала его в объятиях и плакала, глядя на него.

К вечеру он сказал, что готов идти. Они выбрались из дома под покровом темноты и отправились на юг по королевской дороге.

Тогда, в те часы, полные тьмы и страха, родные ни о чем ее не спрашивали. Но позднее, когда они оказались на юге, в безопасности, посыпались бесконечные вопросы. Адара отвечала правдиво. Но никто не поверил ей, кроме Джеффа, да и тот перестал верить ее рассказу, когда вырос. В конце концов, ей было всего семь лет, и она не понимала, что ледяные драконы не приходят летом, что их нельзя приручить и на них нельзя летать.

А кроме того, когда они уходили из дома в ту ночь, поблизости не было никакого ледяного дракона — только гигантские трупы трех боевых чудовищ и тела их всадников в черной с оранжевым форме. И еще пруд, которого раньше там не было, — небольшой тихий пруд с очень холодной водой. Они осторожно обошли его, направляясь к дороге.

Три года их отец работал на юге на другого фермера. Руки его уже никогда не обрели прежней силы, потому что были проткнуты гвоздями, но он развил мышцы спины и плеч, и ему помогала его сила воли. Он копил деньги и казался вполне счастливым.

— Я лишился Хэла и своей земли, — говорил он Адаре, — и это печалит меня. Но это ничего. Зато дочь вернулась ко мне.

Он говорил так потому, что зима отпустила ее и она улыбалась, смеялась и даже плакала, как другие маленькие девочки.

Через три года после их бегства королевская армия победила врага в великой битве и королевские драконы сожгли вражескую столицу. Наступил мир, и северные провинции в очередной раз сменили хозяев. Тери оправилась после происшедшего, вышла замуж за молодого торговца и осталась с ним на юге. Джефф и Адара вместе с отцом вернулись на ферму.

Когда ударили первые морозы, из своих нор выползли ледяные ящерицы, как это бывало каждый год. Адара наблюдала за ними с улыбкой на лице, вспоминая прежние времена. Но она не трогала их. Это были хрупкие ледяные создания, и тепло ее рук могло убить их.

Холли Блэк СОБЕК[4]

Холли Блэк родилась в Нью-Джерси, вышла замуж за своего одноклассника и уже заканчивала Ратгерский университет по специальности «библиотековедение», когда успех первой книги заставил писательницу прервать обучение. Блэк является автором бестселлера «Спайдервик. Хроники» («Spiderwick Chronicles»), по которому в 2008 году был снят фильм. Ее первый рассказ увидел свет в 1997 году, но настоящей известности она добилась, выпустив свой первый роман «Зачарованная» («Tithe: A Modern Faerie Tale»). Блэк написала одиннадцать книг из серии «Спайдервик» и три книги из серии «Современные волшебные сказки», в том числе роман «Отважная» («Valiant: A Modern Tale of Faerie»), получивший премию Андре Нортон. Недавно вышел первый сборник Холли Блэк «Любители отравы и другие рассказы» («The Poison Eaters and Others»), а также роман «Белый Кот» («White Cat»), открывающий новую серию «Мастера проклятий» («Curse Workers»). Блэк номинировалась на премию Айснера за серию графических романов «Добрые соседи» («The Good Neighbors») и совместно с Джастин Ларбалестьер выступала в качестве составителя антологии «Зомби против Единорогов» («Zombies vs. Unicorns»).


Мама всегда была слегка не от мира сего, поэтому я решила, что если ей хочется представлять себя верховной жрицей культа, которому поклоняются три человека, ну и пускай. Вроде вполне безобидно. К тому же, думала я, это поможет ей пережить увольнение из универсама. Может, даже отвлечет ее от мыслей о Хэнке, кладовщике из этого универсама, а то она только о нем и говорила.

Мама работала помощницей на выходе у кассы, а Хэнк — в складских помещениях, но за обедом они встречались, с Хэнком. Сначала мне показалось, что именно Хэнк вбил ей в голову все эти бредни насчет Собека Пожирателя и нелюдей, потому что он почти всегда оказывался в центре событий в ее выдумках. Она утверждала, что Хэнк «может воплощаться в разных обличьях»: не совсем понятно, что она имела в виду. Я считала, что он так пытается затащить ее в постель, используя весь этот бред сивой кобылы.

Позже выяснилось, что у Хэнка жена и трое детишек. Уже после увольнения мама взяла меня с собой в магазин, ну вроде за молоком, яйцами и туалетной бумагой, а там прошла в подсобку. Я за ней.

Хэнк оказался длинным костлявым мужиком в больших очках. Из-за очков и глаза его казались большими, но они стали еще больше, когда он увидел маму.

— Это все из-за нелюдей, — сказала она. — Ты ведь знаешь, они вечно болтают. Это они все подстроили, чтобы меня уволить.

Он вроде как ошалел:

— По-моему, вряд ли это кто-то…

— Это правда, это все нелюди подстроили! Правда-правда! Разве они к тебе не подбираются? Неужели ты не поможешь мне, Хэнк?

— Да я не про это говорю. — Судя по голосу, он явно перепугался.

Мне вдруг пришло в голову, что они вовсе не ходили вместе обедать, а просто она загоняла его здесь в угол и несла всю эту белиберду.

Теперь-то мне кажется, именно из-за увольнения у нее и поехала крыша. Раньше она тоже была с причудами, не вполне все дома, но теперь, после увольнения, остался один сплошной Собек.

Она устроила у нас дома что-то вроде святилища для него: накупила пластмассовых крокодильчиков и обклеила их вдоль спины искусственными самоцветами, а хвосты раскрасила позолотой. Как-то ночью я заглянула в ее книжки и обнаружила там этого Собека. Оказалось, это бог в образе крокодила, которому поклонялись в Египте. В общем, древний миф.

— Я видела его, — утверждала она, — в сточной канаве.

— Мам, это крокодилий бог, — сказала я. — А в сточных канавах живут аллигаторы. И вообще это все выдумки, городской фольклор.

Она стала обводить глаза черным на манер египетских жриц. Мне она в таком виде напоминала престарелую фанатку гот-рока.

— Амайя, ты должна ему молиться. Он пытается бороться со злом в нашем мире, но силы может черпать только в наших молитвах.

— Ладно, — сказала я.

Раз уж ее так повело, надо как-то приспосабливаться.

Ну я и приспосабливалась, например когда она на две недели забрала меня из школы, потому что боялась оставаться одна. А то заявила, что одна из моих подружек, Лидия, на самом деле — из этих самых нелюдей. Когда Лидия появлялась у нас, мама взвизгивала и принималась бормотать заклинания. По мне, все это чушь собачья, но я приспособилась и больше Лидию не приглашала. Впрочем, я вообще не очень-то люблю всяких гостей.

Мы и без маминой работы жили вполне сносно. Папа, истинный технарь, которого всякие вымыслы раздражали до ужаса, каждый месяц аккуратно выплачивал алименты и пособие на ребенка — достаточно, чтобы хватало на квартплату, коммунальные расходы и питание, если соблюдать хоть какую-то экономию. В общем, мама могла бы передохнуть и прийти в себя.

— Я пошла работать, когда была моложе тебя, — говорила мама. — Уж отпуск-то я заслужила.

Наверное, она была права. Может, она изжила бы все это, как изжила кучу всяких других навязчивых идей. Вроде той, что в ней воплотилась другая женщина, которую отец прикончил в одной из предыдущих жизней: убежденная в этом, она устраивала ему скандалы и кричала по телефону: «Убийца!» — пока моя мачеха не отключила телефон, как мне потом рассказывали.

Но, торча все время дома, она сошлась с Мирандой и ее дружком Паоло. Миранда приходилась племянницей коменданту дома, так что они жили в одной из квартир бесплатно. Паоло раньше выгуливал собак для жильцов, но одна из этих собак сбежала, и у него с хозяевами возникли какие-то неприятности, я не поняла, какого рода. По-моему, на него подали в суд, но, что они надеялись при этом получить, я понятия не имею. Во всяком случае большую часть времени Миранда с Паоло проводили, сидя на крыльце и куря дешевые сигареты без фильтра. Иногда Миранде удавалось выклянчить немного денег у кого-нибудь из родственников.

Они поверили в Собека.

Миранда решила, что Собек изменит ее судьбу и покажет всем ее братьям и сестрам, всем, кто называл ее бездельницей, что она на самом деле совсем другая. Особенная. Предназначенная для великих свершений, хотя им этого и не понять.

Для Паоло Собек стал чем-то вроде бога-воина, уничтожающего врагов по просьбе своих адептов. Послушать Паоло, так у него было полно врагов, требующих безусловного уничтожения. Он даже предложил другое прозвище для Собека: вместо Собек Творец называть его Собек Разрушитель, хотя это прозвище не прижилось.

В какой-то момент мама решила, что Паоло — это Хэнк, то есть одно из воплощений Хэнка. Вряд ли Миранде это очень понравилось.

Но больше всего они любили разговоры про нелюдей. Нелюди выглядят совсем как люди, но внутри они трухлявые. Они захватили власть над всем миром. Все неприятности в жизни из-за нелюдей. Мама, Миранда и Паоло просто обожали обсуждать, кто из знакомых людей на самом деле — нелюди. Очень увлекательное занятие.

Паоло и Миранда вначале стали называть наш многоквартирный дом Арсиноем, по имени города, к которому Собек был особенно привязан, но потом забыли сложное имя и перешли к названию Крокодилополь. Я тоже называла его так, потому что звучало смешно.

Понимаете, я не знала, что вот так все и начинается. В школе об этом не предупреждают, а по телевизору я смотрю самые что ни на есть неправильные передачи. Даже тот факт, что я постоянно была на нервах из-за того, как они себя ведут и как легко мама раздражается, не заставил меня задуматься.

Мама вместе с Мирандой и Паоло наводнили весь дом блестящими разукрашенными фигурками аллигаторов, однако ничего не менялось, и они принялись искать самого Собека. Для начала они отправились к тому месту, где, по словам мамы, она видела его сквозь решетку. В люк пролезть оказалось невозможно, и они стали бросать ломтики бекона сквозь решетку в темный подвал.

Потом Паоло удалось как-то раздобыть инструмент, чтобы сдвинуть решетку люка, и они то и дело спускались туда и бродили по сырому туннелю, исполненные религиозного рвения. Чаще всего они возвращались грязные и унылые, но пару раз, по их словам, им удавалось заметить то ли хвост, то ли еще что.

Мама всегда замечала его первой, и вскоре он начал с ней разговаривать. Даже приходить к ней. Прокрадываться в спальню, когда она спала. Требовать, чтобы Миранда и Паоло доказали свою преданность ему.

По утрам по всему телу у нее проступали длинные темные ссадины, похожие на следы когтей. Священные отметины верховной жрицы.

Не знаю, как она это делала. Зато знаю почему, даже если она сама об этом не догадывалась. Она боялась утратить последователей культа. Думаю, что рано или поздно они должны были перейти на более высокую ступень поклонения и принести Собеку жертву в обмен на какие-нибудь блага. Вот именно — жертву. То есть меня.

Оснований было множество. Начать с того, что я была под рукой. Меня надо было кормить — а это деньги. К тому же я над ними насмехалась. Когда ко мне приходила моя лучшая подруга Шана, мы заглядывали в их записи и хохотали так, что чуть в штаны не писали. Они записывали туда молитвы вроде: «О Собек, чьим потом питается Нил, обрати этот лотерейный билет, пропитанный нашим потом, в наличные деньги, дабы мы могли отблагодарить тебя должным поклонением».

По-моему, их беспокоило и то, что я способна понять, что все эти молитвенные ритуалы были как-то связаны с сексом. Они закрывались в гостиной для их совершения, а потом выходили оттуда — все потные, взъерошенные и полураздетые. Конечно, Паоло и Миранда после этого смущались при виде меня. В общем, я им не очень нравилась. К тому же, имея в доме ребенка, мама как-то не вполне годилась на роль ясновидящей.

Но окончательным поводом послужило то, о чем мне особенно неприятно писать, хоть это и правда. Они выбрали меня, потому что я оказалась такой тупицей, что поверила им и спустилась в канализационный люк.

Я, конечно, побаивалась их иногда, когда они особенно чудили. Но, видимо, недостаточно сильно побаивалась. Вообще-то, мне казалось, что если я буду в этом участвовать, то, может, они придут в себя. Мама явно ускользала куда-то в иное пространство, и я не знала, как ее удержать, а потому решила просто выждать. Они велели мне молиться Собеку, и я молилась. Они говорили, что скоро все изменится и грядет вознаграждение, и я кивала. В общем, тоска зеленая.

— В этот раз придется тебе спуститься туда вместе с матерью, — сказал Паоло, сдвинув крышку люка. — Я посторожу на всякий случай, вдруг копы появятся.

— Темно-то как.

Стоя у люка, я разглядела только блики на поверхности воды в глубине колодца.

Раньше, когда они спускались в люк, я обычно стояла на стреме. Я стояла на углу переулка, глядя то на отражение уличных фонарей в темной воде, то на проезжавшие машины. Иногда, глядя на воду в глубине колодца, я отвлекалась и думала о другом: о школе, о подружках, о том, как я когда-нибудь поступлю в колледж, а потом в политехнический вуз, — а глаза при этом как бы жили своей жизнью и подшучивали надо мной. Как-то раз мне привиделся хвост, волочившийся по воде. В другой раз вроде бы сверкнули золотисто-желтые глаза размером с теннисные мячи. Я чуть было не окликнула маму, но, пока я разевала рот, видение, чем бы оно ни было вызвано, исчезло.

Как бы то ни было, лезть вниз мне совсем не хотелось.

— Все в порядке, — сказала я Паоло. — Я вполне могу постоять на стреме. Мне не скучно.

Мать рассмеялась и поцеловала меня в лоб:

— Ты права. Скучают только зануды. — Это была одна из ее любимых поговорок.

Паоло схватился за живот:

— У меня что-то с желудком, Амайя. На этот раз лучше тебе пойти с матерью и Мирандой. Может, тебе повезет больше, чем нам. У тебя глаза помоложе.

— Нет уж, — сказала я. — Это дело ваше. Я просто помогаю.

— Ты просто быстренько глянешь, а потом можешь сразу подняться, если тебе совсем не понравится, — сказала мама. — Можешь даже с лестницы не сходить.

Я вздохнула с облегчением — и согласилась. Я очень осторожно встала на четвереньки и опустила ногу в кроссовке до первой ступеньки. Металлическая перекладина оказалась очень скользкой, и я сначала колебалась, но потом все же полезла вниз. Пахло гнилью и тухлым жиром.

— Знаешь, почему мы не можем его увидеть, Амайя? — сказала мама. Позолоченные браслеты звякнули у нее на запястьях. — Для этого нужна девственница.

Миранда наклонилась и откинула волосы у меня с лица:

— Ты ведь у нас девственница, а?

Я отшатнулась от нее, опустившись на несколько ступенек.

— Давай без пошлостей, — сказала я.

Брякнула крышка люка, и наступила полная тьма. Я так завизжала, что даже в горле засвербило.

— Ш-ш-ш, — окликнула меня мама через решетку. — Подожди, пока глаза привыкнут к темноте.

Я поморгала, но, открыв глаза, увидела только слабые блики на мокрых стенах колодца. Я до боли в руках вцепилась в перекладину.

— Откройте! — завопила я изо всех сил. — Мне тут не нравится. Я хочу наверх.

— Ты просто осмотрись, — сказала Миранда. — Видишь что-нибудь? Он там?

Я принялась лихорадочно соображать. Они небось разозлятся, если я спущусь и ничего не увижу. Они собираются держать меня здесь, пока я что-нибудь да разгляжу. Так что чем раньше, тем лучше, правда? Но ведь если я сразу же скажу, что увидела его, они мне не поверят.

— Я вообще ничего не вижу, — сказала я. — Может, вы откроете крышку, тогда я смогу хоть что-то разглядеть.

— Мы не знаем, любит ли Собек свет. — Голос у Паоло был какой-то странный, напряженный.

— Да ведь Собек, по-вашему, бог. Думаете, он боится солнечного света?

— Может, это и не Собек, — сказала Миранда. — Судя по маминым видениям, это может быть один из его священных крокодилов. Он пока еще растет.

— Солнышко, мы тебя там пока оставим, — сказала мама. Голос у нее был заботливый, совсем как у любящей мамочки. Только вот она вовсе не была любящей мамочкой. — Мы вернемся завтра утром, и ты нам расскажешь, что ты там увидела. Тебе предстоит встретиться с богом, детка. Тебе очень повезло.

Я похолодела от ужаса. Я кричала, умоляла, угрожала, но ответа не было, и я наконец сообразила, что меня бросили здесь совсем одну. Они смылись, и оставалось только надеяться, что они действительно придут завтра утром.

Руки у меня до того устали, что я уже и держаться не могла за ступеньку. Я неуверенно спустила ногу вниз и дрожащей рукой ухватилась за следующую перекладину. И тут я оступилась и повисла, но, конечно же, не смогла удержаться ослабевшими руками.

Я свалилась с лестницы в какие-то вонючие помои. Я едва не задохнулась. Я сильно ударилась коленками и ободрала руки до крови.

В темноте что-то шевелилось, словно стучало когтями по стенкам колодца. Вода покрылась рябью.

Собек Пожиратель. Теперь мне было вовсе не до смеха.

Я с трудом поднялась на ноги и, спотыкаясь, кинулась бежать с вытянутыми вперед руками. Я бежала, а сердце стучало, как шаги преследователя, пока я не добралась до поворота и не остановилась, чтобы сообразить, куда двигаться дальше. Я прислонилась к липкой стене и поняла, что поступаю ужасно глупо.

Никаких аллигаторов здесь нет. Разве что крысы. Или целая армия тараканов.

Я потрясла головой и прижала пальцы к глазам. Затем я объявила вслух — очень громко, что никакого крокодильего бога не существует.

— Никаких Собеков не бывает, — сказала я. — Это все равно что Санта-Клаус. Или бука.

Я замолчала, выжидая, не разразит ли меня кто на месте за богохульство, но ничего не случилось. Я перевела дыхание.

Надо было выбраться на сухое место или хотя бы на менее омерзительное, чтобы переждать ночь. Время было узнать нельзя, потому что у моих часов не было подсветки, но наступит же утро, в конце концов. Тогда мама меня выпустит, и уж я ни за что на свете больше не стану им доверять.

С этими мыслями я пошла дальше, загребая ногами и стараясь разглядеть, повышается или понижается уровень воды; по пути я ощупывала стену, чтобы не пропустить какую-нибудь впадину, отверстие или уступ. Все будет в порядке, если я найду, где пристроиться на ночь. Пускай я замерзну, исцарапаюсь и перепачкаюсь в грязи с ног до головы, но все будет в порядке.

И тут мне пришли на память слова мамы и Миранды, перед тем как они загнали меня в эту дыру. Весь этот бред насчет девственницы. Я вспомнила, что единственное, для чего нужны девственницы во всяких таких обрядах, — это для жертвоприношения.

Сердце заколотилось, словно я все еще бегу, и так сильно, что я машинально прижала руку к груди, как будто хотела не дать ему вырваться наружу.

Маменька-то может и вовсе не вернуться за мной. Наверное, она бросила меня здесь умирать.

Чем больше я размышляла над этим, тем больше приходила в ужас, потому что, даже если она вернется, она все равно не выпустит меня отсюда.

Я знала, что мама, при всех ее причудах, вполне способна рассуждать здраво. И по здравом рассуждении она сообразит, что, заперев малолетнюю дочь в канализационном люке на ночь, она обеспечила себе крупные неприятности и единственное, что может ее выручить, — это сделать так, чтобы я вообще не появилась и никому ничего не могла рассказать.

И я поняла, что завтра утром, если она вообще придет, она спросит, говорил ли со мной Собек. Лучше всего вообще не отвечать. Если я скажу, что видела Собека, она пошлет меня назад к нему с новым поручением. Если скажу, что не видела, она скажет, что придется мне еще посидеть в сточном колодце.

Никогда мне отсюда не выбраться.

Эта мысль прилипла ко мне, как зловонная жижа к моей одежде. Я пыталась избавиться от нее, убеждая себя, что есть и другие выходы, но, по мере того как я углублялась в мрачный туннель, веры в это оставалось все меньше. Ноги ломило от усталости, потому что приходилось преодолевать сопротивление воды. Каждый шаг давался мне уже с трудом. Кроссовки промокли и отяжелели от налипшей на них грязи, носки тоже пропитались мерзкой жижей.

Я прошла, казалось, уже несколько миль.

Наконец мои пальцы нащупали край большого отверстия примерно посредине стены. Внутри трубы, похоже, было сухо. Если мне удастся вскарабкаться туда, можно хотя бы передохнуть.

Трижды пыталась я подпрыгнуть и навалиться животом на край трубы, чтобы потом подтянуться туда. На второй попытке я упала, стукнувшись подбородком о металлический край, и плюхнулась задом в воду. Еще миг — и я не выдержу и заплачу.

С третьей попытки мне удалось приземлиться на живот уже внутри трубы. Эхо от удара о металл сопровождалось скребущим звуком когтей. Это крысы, сказала я самой себе. Я все равно устала так, что мне уже было все равно. Все равно, что промокла и покрылась вонючей грязью. Наконец-то можно было не двигаться. Прислонившись головой к изгибу трубы, я закрыла глаза.

Я собиралась всего лишь передохнуть, но на самом деле, несмотря на обстановку, заснула. Должно быть, выдохлась до предела.

Спала я беспокойно. Во сне я увидела мальчика, который обычно сидит рядом со мной на уроках английского и очень мне нравится. Он стоял наверху, над решеткой люка, и смотрел на меня. Я покраснела, но все равно выглядела довольно хорошенькой. Вылитая Спящая красавица.

Он плюнул на меня.

Я отдернула голову и стукнулась щекой о стенку трубы. И проснулась, ощутив мерзкую вонь. Я была все там же.

Меня трясло, хотя на самом деле внизу было едва ли не жарко.

«У тебя лихорадка», — сказала я себе. Уж не заболела ли я на самом деле? Трудно было сосредоточиться. Мысли путались: то я представляла себя в собственной постели, то мне казалось, что из тьмы туннеля на меня наползает какая-то громадная когтистая тварь.

Я услышала шипение.

В ужасе я вскочила и попыталась забиться поглубже в трубу. Кроссовки скребли по металлу.

— Собек? — прошептала я.

Машинально мои губы сложились для дурацкой высокопарной молитвы.

Моего плеча коснулось что-то теплое, словно там, под чешуйчатой кожей, тлели угли. Длинный язык лизнул волосы. У аллигаторов не такие языки. И у крокодилов тоже.

Я подумала о своих порезах и ссадинах и о том, как долго скиталась по туннелю по щиколотку в грязной вонючей воде. Наверняка раны воспалились от инфекции. У меня лихорадка. Бред.

Я крепилась из последних сил, дрожа от холода и ужаса, пока надо мной проползало длинное тело, волоча за собой хвост и слегка задевая меня когтями. Но вот чудовище исчезло, и я с облегчением отключилась.

Придя в себя, я увидела слабый свет, проникавший сквозь решетку высоко наверху; решетка была расположена слишком далеко, чтобы у меня возникла хоть слабая надежда, что меня услышат, если я закричу. Изредка свет на мгновение заслонялся тенью, видимо от проходящих по улице машин.

Лицо мое лоснилось от пота, влажные волосы прилипли к коже. Должно быть, лихорадка взяла свое, пока я спала.

Сумасшествие передается по наследству. Про это все знают. Что бы ни было причиной безумных поступков моей матери, оно таилось и в моем мозгу, как плесень, ожидая только подходящего случая, чтобы пойти в бурный рост.

Таким случаем вполне могла оказаться травма.

Вот почему я предпочитаю технику. Электронику. Там все происходит предсказуемо. Если что-то ломается, поломку можно исправить.

Я лежала на груде рогожных мешков, от которых исходил приятный аромат кофе. Вокруг валялись всевозможные обломки: металлические колесики от магазинных тележек, погнутые подсвечники, покореженные микроволновки, блестящие осколки елочных игрушек, манекены с оторванными конечностями, разбитые телевизоры. При таком слабом свете видно было только то, что валялось поблизости, но я не сомневалась, что в темной глубине этого помещения скопились горы мусора.

Возле меня на бумажной тарелке лежал недоеденный рогалик. Рядом стоял металлический термос. Я отвернула крышку и понюхала. Жидкость внутри ничем не пахла. В животе у меня заурчало.

— Проснулась наконец, — раздался в темноте чей-то голос.

Я попыталась подняться и обнаружила, что лежу под рогожкой совершенно голая. Я беспокойно завертелась в поисках одежды.

Из темного угла показался мальчик, двигаясь осторожно, словно боялся напугать меня. Лицо у него было в грязных разводах, взъерошенные белокурые волосы торчали во все стороны.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он хриплым голосом и откашлялся. — Здорово тебя прихватило.

— Где моя одежда? — сердито закричала я.

Завернувшись в один из кофейных мешков, я направилась в угол потемнее.

Он поднял руки в знак мирных намерений:

— Успокойся. Ты металась в бреду и была вся исцарапана. Твоя грязная одежда прилипала к ранам. Я очистил их от гноя, так что нечего на меня кричать.

Я присмотрелась к нему повнимательнее. При таком освещении трудно было разглядеть его лицо, но, похоже, он не врал. Футболка болталась на нем, как будто он сильно похудел. Из-за этого он казался выше ростом.

— Как тебя зовут? — спросила я.

Я надеялась, что в такой темноте он не заметит, как я смущаюсь. Мне еще не доводилось представать нагишом перед мальчиком. Непривычно было ощущать собственное тело как бы со стороны, со всеми его изгибами и недостатками.

— Хэнк, — ответил он. — Я здесь торчу уже две недели. — Он как-то странно хихикнул. — Я едва не спятил. Когда я набрел на тебя в туннеле, я сначала принял тебя за мертвую. Я чуть не споткнулся о тебя.

— Две недели? — спросила я дрожащим голосом.

Он уселся на сломанный телевизор и откинул со лба грязные волосы:

— Эта сумасшедшая тетка, которая помешалась на моем отце, все слонялась возле нашего дома или наблюдала за нами с той стороны улицы. Как-то вечером иду я от своего приятеля, тут-то она и эти ее два психа и схватили меня. Не знаю, чего они добивались, но именно так я оказался здесь. По-моему, они решили меня прикончить.

— Меня тоже они поймали, — сказала я.

Меня беспокоило его имя — Хэнк. Мальчишек часто называют по имени отца.

— Шутишь? — не поверил он.

— Эта сумасшедшая тетка — моя мать.

Вначале он просто уставился на меня в изумлении.

— А, — сказал он и нахмурился, пытаясь сообразить. — Значит, ты знаешь про дракона?

— Про дракона? — Я чуть не поперхнулась.

Похоже, беспокоиться стоило не только о моем наследственном помешательстве.

— Я правильно расслышала? Ты имеешь в виду культ, на котором они сдвинулись?

— Нет, — сказал он. — Я имею в виду дракона, что обитает здесь, в канализации. Из-за него нам не выбраться отсюда: он спит возле единственного выхода наверх. Ты что, не знала?

— Вроде нет.

Я вспомнила про тварь, что переползла через меня и исчезла во тьме.

— Самый что ни на есть настоящий дракон, — сказал он.

— Ну да, — согласилась я, понимая, что именно этого он и ждет от меня.

— Послушай, я знаю, где проходит труба с питьевой водой. Пойду-ка я туда и наберу для нас несколько бутылок. А еще решетка возле закусочной, куда часто объедки выбрасывают. Народу лень искать контейнер. Я сам этим питался все две недели, и дракона кормил. Я отправлюсь туда и…

— Ты его кормишь?

— Ну да, — кивнул он. — А то еще набросится. По-моему, нас для этого сюда и затолкали — дракону на обед.

— Ой! — сказала я.

Он, должно быть, сообразил, что я испугалась, и внезапно заговорил о другом:

— Ну, мы все равно выберемся. Главное — отыскать путь наверх. Господи, да ты, наверное, решила, что я совсем спятил.

— Не знаю, нет, не думаю, — покачала я головой.

Я действительно думала не об этом. Я лихорадочно пыталась понять, в чем дело. У того существа, что переползло через меня, голова была гораздо меньше, чем у аллигатора. К тому же от него исходило тепло. Это что-то настоящее, не игра воображения.

— В общем, сиди здесь. Я постараюсь раздобыть еды. А ты отдыхай.

Он поднялся с телевизора и посмотрел на меня, словно на что-то решался. И ушел.

Вначале его шаги отдавались громким эхом по трубе, но постепенно затихли.

После его ухода я тут же вернулась к кофейным мешкам и с жадностью проглотила рогалик, запив несколькими глотками воды из термоса. Потом проделала дырки для рук и головы в одном из мешков и надела его вместо платья.

Спотыкаясь о консервные банки и коробки, я выяснила, что мы находимся в месте пересечения сточных трубопроводов. Ответвления уходили вниз в разные стороны.

Оглядев помещение, я задумалась, откуда взялся весь этот хлам. Не мог же Хэнк собрать его — у него бы времени не хватило. Может, кто-то попадал сюда прежде? Может, тоже как жертвоприношение? От этой догадки мне стало совсем не по себе.

Нужен был свет.

После развода родителей, по решению судьи, я должна была проводить выходные у отца. Вначале я и проводила, но потом у мамы стало не совпадать расписание работы, а папа перестал настаивать. Но все же, пока мы проводили выходные с отцом, он частенько водил меня в научные музеи, и мы накупали там всяких конструкторов, а потом я возилась с ними дома.

Вот тогда я и научилась делать ручной электрический фонарик из подручных средств.

Прежде всего нужны, конечно, батарейки. Я нашла несколько штук, расковыряв парочку допотопных магнитофонов. Они могли оказаться напрочь разряженными, но я все-таки надеялась. Надо было обмотать их вместе изоляционной лентой, но мне удалось только как можно туже связать их между собой нитками, выдернутыми из кофейных мешков; к счастью, папочка в свое время показал мне, как вяжутся морские узлы.

Нужна еще алюминиевая фольга для стабилизации. Фольги я не нашла и решила обойтись без нее. Зато я ухитрилась прикрепить батарейки к двум деревяшкам. Потом я услышала шаги в одном из ответвлений туннеля.

— Хэнк? — окликнула я, забираясь на свою груду мешков и пряча между ними недоделанный фонарик.

Он, хромая, сделал несколько шагов, споткнулся о груду коробок и упал. Я подбежала к нему. По ноге у него текла кровь.

— Что случилось?

— Ты не сказала мне, как тебя зовут. — Он говорил замедленно, но отчетливо и, не вставая, смотрел на меня снизу вверх.

— Меня зовут Амайя, — сказала я, наклоняясь к нему.

— Амайя, — повторил он.

У него был какой-то обреченный вид; на лбу проступил пот.

— У тебя шок, — сказала я. Что это такое, я и сама толком не знала, но в детективных фильмах так всегда говорят.

— Я упал, — сказал он. — Я пошел покормить дракона, а его не оказалось возле решетки. Я решил, что попробую вскарабкаться наверх и просунуть руку сквозь прутья. Вдруг кто-нибудь заметит. А потом я увидел, как он там извивается, выползая из темноты, и запаниковал. — Он засмеялся. — Забыл совсем, что у меня с собой была для него еда. Он, должно быть, учуял запах.

— Ну ладно, давай я посмотрю, что у тебя с ногой, — сказала я.

С механизмами я, может, и умела обращаться, а вот лечить человека — вряд ли. Я завернула штанину и постаралась получше промыть неглубокую ссадину оставшейся в термосе водой. У него распухла лодыжка. Когда я до нее дотронулась, он дернулся. Я помогла ему перебраться на мешки.

— Похоже, я вывихнул ногу, — слабым голосом сказал он. — Так и помру здесь. Хорошо, что хоть кто-то знает, что со мной случилось, но все равно паршиво. Очень паршиво. Я не хочу…

— Мы выберемся отсюда, — сказала я. — Честное слово. Обещаю.

— Ты обещаешь? — Он фыркнул. — Я ведь тоже обещал, что мы выберемся, да? Пока не было тебя, я уже подумывал, а не спуститься ли мне к этому чудищу — и пусть оно меня съест. Что толку было оттягивать конец? Но тут появилась ты, и я начал выделываться. Я такой, я выведу нас отсюда. Вот и получил.

— По-моему, ногу надо приподнять, — сказала я, намеренно не обращая внимания на его слова.

— Ладно, — сказал он, сдаваясь. Речь его звучала не совсем внятно — то ли это от шока, то ли от усталости. — Ты умеешь шину накладывать?

Я покачала головой.

— В отряде бойскаутов у нас была подготовка по оказанию первой помощи и по накладыванию шин тоже. Правда, я никогда этого не делал по-настоящему, — поморщился он. — Но я тебе расскажу что и как.

— Ладно, — сказала я.

— Подыщи что-нибудь прочное и длинное, чтобы хватило от лодыжки до колена. И веревку, — добавил он. По голосу было слышно, что ему не по себе.

Я порылась в мусоре. Веревок там не оказалось, но нашлись обрывки шнурков, какие-то тесемки, лоскуты, драные мешки — все это можно было сплести вместе и сделать прочный жгут. Пока я копалась, он задремал.

— Амайя, — позвал он сонным голосом.

— А? — отозвалась я, отдирая деревянную планку от секции штакетника.

— Что ты сделаешь, когда выберешься отсюда? В первую очередь?

— Когда мы выберемся отсюда? — сказала я.

— Ну да, конечно, — сказал Хэнк. — Мы.

— Съем бутерброд, — сказала я. — Огромный, толстый, с сыром, горчицей и уксусом. А потом целый пакет чипсов. А ты?

— Пиццу, — сказал Хэнк. — Со всем вместе сразу, от анчоусов до ананаса. Чтобы с горкой. И галлон лимонада.

— Ну ладно, а кроме еды что?

Я скорчила гримасу, но он не видел моего лица. Жалко, конечно, а то он, может, рассмеялся бы.

— Горячую ванну. — Он все-таки рассмеялся. — Когда мама умерла, мы не стали убирать всякие ее штучки из ванной. И теперь еще там целая полка полупустых флакончиков с пеной для ванн. Я насыплю все сразу.

— Жаль, что твоя мама умерла. Я не знала.

— Да, — сказал Хэнк, — ты вообще про меня ничего не знаешь.

— Ты тоже про меня ничего не знаешь, — сказала я, подбирая полоску обивочной ткани, чтобы вплести ее в жгут.

— Зато знаю про твою мамашу. Если мы выберемся отсюда, ее арестуют, знаешь?

— Знаю. Ты ведь подашь в суд на нее.

— Она пыталась нас убить, — сказал он.

— Да знаю я! — прикрикнула я на него.

Эхо моего крика отдалось по стенам трубы.

— Извини, — сказал он. — Мне просто больно. Когда больно, я становлюсь полным идиотом.

Я подошла к нему с готовым жгутом и дощечкой. Он велел обмотать дощечку мешком, подложить под вытянутую ногу и связать их так, чтобы нога держалась прямо, но не нарушалось кровообращение. Я старалась поменьше тревожить раненую ногу.

— Куда ты пойдешь? — спросил он.

— Имеешь в виду, что домой нельзя? — Я пожала плечами. — Может, папа оставит меня у себя, хотя я не уверена, что ему это понравится. Он как-то особенно не настаивал на опеке надо мной вместо мамы. Хотя выступать против мамы — все равно что лезть под паровой каток. А еще можно в коммуну какую-нибудь податься.

Мы замолчали. Я посмотрела, и мне показалось, что он не то спит, не то потерял сознание.

Не зная, чем еще заняться, я принялась искать недостающие детали для фонарика. Я нашла два шурупчика и ввинтила их в кусок картона, прикрепив к одному из них зажим для бумаги. Потом из потрохов телевизора выдернула два проводка, примотала один к отрицательному полюсу батарейки, а другой — к шурупу с зажимом.

Почти готово.

Для завершения недоставало лампочки. В куче хлама нашлась одна разбитая и две перегоревших. К счастью, музей науки и этот случай предусмотрел. Не так уж плохо получится, только светить будет тускловато.

Обычно, когда нить перегорает, контакт нарушается. Но концы у перегоревшей нити довольно упругие и гибкие. Поэтому если лампочку какое-то время вращать, то они снова могут сцепиться. Если перегоревший участок не слишком велик, концы обычно сцепляются.

Когда я вставила починенную лампочку в свой «пиратский» фонарик, она вспыхнула так ярко, что даже глаза защипало. Наконец-то можно было оглядеться по-настоящему. Казалось, что я много месяцев провела во мраке.

— Ух ты! — сонным голосом сказал Хэнк. Я даже не заметила, как он снова проснулся. — Не каждая девчонка такое умеет.

— Подходящий партнер, когда тебя запрут в сточной трубе, — ухмыльнулась я.

— Вот именно, — сказал он.

Теперь, при свете, я увидела, что, несмотря на впавшие щеки и синяки под глазами, Хэнк смотрелся очень даже ничего. И губы у него красивые.

Я как-то даже смутилась.

— Где это? — спросила я. — Нарисуй мне карту, как добраться до этого дракона.

— Ты ведь мне по-прежнему не веришь?

— Не имеет значения, — сказала я. — Может, это дракон. Может, какое другое животное. Главное, его надо покормить, а ты явно не доберешься туда.

Он тяжело вздохнул и набросал схему пути на грязном полу. Я покрутила вторую лампочку, чтобы восстановить контакт между концами перегоревшей нити, и положила ее в карман про запас.


Удивительно, как свет меняет пространство вокруг нас. Сточная труба теперь, когда я хорошо видела окружающее, выглядела вполне доступной и проходимой. Вовсе не жуткий лабиринт, полный чудовищ, а так, грязный туннель.

Я осторожно пробиралась вперед, следуя карте, которую набросал Хэнк. В одной руке я держала острый обломок трубы вроде меча.

Пока свет фонаря метался по стенам, я размышляла о матери. Если в туннеле действительно находится нечто противоречащее здравому смыслу, значит ли это, что все их магические действия имеют силу? Что мать из своей жалкой конуры на самом деле может заставить богов воплощаться? Даже крокодил — или аллигатор — казался настолько невероятным, что это отдавало настоящей мистикой. Это с трудом поддавалось объяснению.

Вот так я размышляла, пока не добралась до дракона.

Хэнк был прав: по-другому его и назвать было нельзя. У него была треугольная голова, напоминавшая кошачью, длинная жилистая шея и черное чешуйчатое туловище, как у ящерицы. Глаза при свете фонаря отливали золотом. Животное зашипело и выпустило из пасти нечто вроде клуба дыма.

Я отступила на шаг, подняв свой меч. Дракон наблюдал за мной, но не двигался с места.

Вот это и увидела моя мать? Вот это существо окончательно свело ее с ума? Я не могла объяснить, как я сама могу спокойно рассматривать его, как оно вообще могло тут появиться, но как-то сразу поняла, почему при виде его приходит на ум мифология.

Дракон фыркнул и издал нечто вроде слабого восклицания. Потом сделал несколько шагов в мою сторону.

И тут я поняла то, чего не разглядела раньше. Это был еще не взрослый дракон, детеныш. То есть, насколько я могла судить, он был размером примерно с лошадь, меньше, чем те драконы, которых показывают в кино, и двигался он неуверенно, как котенок.

Без фонаря я, конечно, сбежала бы. Но при свете я с увлечением рассматривала, как дракон ковыляет ко мне, дергая языком, как ящерица. Вся дрожа, я протянула к нему руку. Существо фыркнуло и обдало мою кожу жаром. Может, оно и вправду огнедышащее?

— Есть хочешь? — спросила я.

Существо вздрогнуло и отскочило назад при звуке моего голоса. Оно испугалось. Меня. Нас. Я не знала, где находилась его мамаша, может, поблизости, большое и опасное чудовище. Но может, ее не было…

Позади дракона я заметила металлические ступеньки, прикрепленные к стенке туннеля. Те самые, про которые Хэнк говорил, что они выведут нас на поверхность. Если закричать погромче и быстренько подбежать, если это существо действительно трусовато, с ним можно и справиться.

Ударить его посильнее — и бить, пока не убьешь.

Внезапно дракон боднул меня головой в бедро. Он оказался сильнее, чем выглядел, и я пошатнулась. Он снова боднул меня. Я вспомнила про акул: говорят, что, прежде чем вонзить зубы в свою жертву, они толкают ее из стороны в сторону.

— Эй, — сказала я, покрепче ухватив стальную трубку, — а ну-ка перестань!

Существо глянуло на меня своими загадочными глазами — непроницаемыми глазами животного. Я осторожно дотронулась до его головы. Кожа на ней была теплая и слегка влажная. Я пощекотала ему шею, и оно зажмурилось, подставляя мне беззащитное горло.


Хэнк пробрался вперед, вскарабкался по лестнице и принялся вопить и колотить по дну крышки люка. Я тем временем занялась драконом.

Не сразу, но вопли Хэнка привлекли внимание трех парней из соседней пиццерии, и они принялись с помощью монтировки отпирать люк. Они сказали, что могут вызвать «скорую», но нам она была вовсе ни к чему.

Солнце светило вовсю, так что глаза заболели. Увидев наши отражения в витрине магазина, с потрескавшимися губами, взъерошенными волосами и чумазыми лицами, я подумала, что мы, пожалуй, и сами на людей не вполне похожи.

По-моему, я даже ощущала себя не вполне человеком.

— Готова? — спросил Хэнк.

Я кивнула.

Бедная крошка Собек впала в настоящую панику, когда мы с Хэнком тащили ее наверх. Хорошо, что я заранее догадалась туго обмотать ее мешком из-под кофе. Она почти в клочья разнесла этот несчастный мешок к тому моменту, когда мы выгрузили ее на асфальт, но все же из канализационного люка мы ее вытянули. Мы соорудили для нее нечто вроде ошейника из тряпья и шнурков и, несмотря на отчаянное сопротивление, ухитрились завести под навес.

Еще там, в подземелье, я заявила Хэнку, что нельзя же ее оставлять вот так одну, без матери. Кто-то должен был о ней позаботиться.

— У тебя есть деньги? — спросила я. — А то я кого-нибудь прикончу ради бутерброда с сыром.

Мы собрали все свои наличные, и я поплелась в дешевую кафешку через несколько кварталов, а там мне сказали, чтобы я подошла к наружному окошечку для водителей, потому что они не могут обслуживать такую чумазую клиентку внутри помещения. Мне было наплевать. Главное, я вернулась с добычей, и мы честно поделили ее. На три части.

Дракоша проглотила свой гамбургер и принялась пережевывать бумажную обертку. Освоилась она на удивление быстро. Такая очаровашка!

— Ну и что теперь? — спросил Хэнк.

— Тебе пора домой. Надо же ногу лечить. И вообще, — сказала я, — ты же должен подготовить обвинение.

— Почему бы тебе не пойти вместе со мной? — угрюмо спросил Хэнк.

— Спасибо за приглашение, — сказала я. — Только я и сама могу о себе позаботиться.

— Я не сомневаюсь, глупая, — сказал Хэнк. — Как ты могла подумать, что я в этом сомневаюсь?

Я пожала плечами.

— Но вовсе не обязательно со всем справляться в одиночку. — Он взял меня за руку.

Конечно, мы были с ног до головы в грязи и устали до ужаса, но все это забылось на мгновение, когда он поцеловал меня.

Мимо прокатил грузовик, скрежеща тормозами. Мы отпрянули, не глядя друг на друга. Собек прижалась к моей ноге и затряслась мелкой дрожью.

— Видишь, я не одна. Со мной Собек, — усмехнулась я.

— При дневном свете она не так жутко смотрится, а? — засмеялся Хэнк. — По крайней мере, не настолько жутко, чтобы соответствовать своему имени.

Глаза понемножку привыкали к солнечному свету.

— Она вырастет и станет такая большая, что сама никого не будет бояться.

Я почесала Собек переносицу, как ей нравилось.

Мы тоже вырастем и не будем никого бояться.

Майкл Суэнвик КОРОЛЬ-ДРАКОН[5]

Два первых рассказа Майкла Суэнвика увидели свет в 1980 году и тут же вошли в число претендентов на премию «Небьюла». Один из самых заметных авторов жанра, Суэнвик почти каждый год номинировался на какую-нибудь значительную награду (в 1983 и 1986 годах его, вероятно, просто не было в стране). Писатель становился лауреатом премий «Хьюго», «Небьюла», Всемирной премии фэнтези, премии Теодора Старджона и премии журнала «Locus». Суэнвик выпустил девять сборников рассказов, семь романов, книгу, посвященную жизни и творчеству Хоуп Миррлиз, и книгу-интервью с Гарднером Дозуа, удостоенную премии «Хьюго». Недавно вышел сборник рассказов «Майкл Суэнвик. Лучшее» («The Best of Michael Swanwick»). В настоящее время писатель работает над новым романом о похождениях знаменитой парочки — Дарджера и Сэрпласа.

В романе «Дочь железного дракона» («The Iron Dragon's Daughter») эльфы разгуливают в одежде от Армани, а драконы предстают в виде реактивных истребителей. Эта мрачная, технологичная и жестокая история является ярким образцом того, что Суэнвик в своем эссе «В традиции…» («In the Tradition…») назвал «твердым фэнтези».

Представленное ниже произведение впервые было опубликовано в 2003 году и впоследствии вошло в состав романа «Драконы Вавилона» («The Dragons of Babel»), выпущенного издательством «Tor Books». В декорациях войны, подобной Вьетнамской, Суэнвик представляет главного героя своего романа. В одном из интервью автор прокомментировал это так: «Он попадает в место, куда более странное, чем его родная Фэйри, и устремляется навстречу приключениям, которые, как я надеюсь, придутся по душе поклонникам жанра, но в то же время окажутся низвержением всего, что принято считать правильным и пристойным для фэнтези».


Драконы появились на рассвете, они летели низко, в боевом порядке, их двигатели так громоподобно ревели, что дрожала земля. Казалось, это бьется сердце всего мира. Взрослые жители деревни выбежали в чем были, встали в кружок и, размахивая своими посохами, принялись выкрикивать заклинания. «Исчезни!» — кричали они земле, «Спите!» — небесам. Если бы пилотам драконов — полуэльфам — было нужно, они бы с легкостью все разглядели, как ни старались жители это скрыть, сколько бы ни выкрикивали свои жалкие волшебные слова. Но помыслы пилотов были обращены на запад, к могучему Авалону. Поговаривали, что именно там базируются основные войска.

Тетка Уилла вцепилась было в него, но ему удалось выскользнуть и выбежать на грязную улицу. Заговорили орудия, направленные дулами на юг, наполнили небо гулкими восклицаниями, розовым дымом, вспышками огня.

Дети высыпали на улицы, ликуя, подпрыгивали и приплясывали, а крылатые — те гудели, взволнованно описывая круги в воздухе. Но вскоре из своей бочки выползла колдунья и, продемонстрировав силу, которой Уилл и не подозревал в ней, сначала широко раскинула свои поросшие седыми волосами руки, а потом — как хлопнет в ладоши! Всех детей как ветром сдуло обратно в хижины.

Всех, кроме Уилла. Он уже три недели в это играл, он знал кое-что, что делало его нечувствительным к «детскому волшебству». Удирая из деревни, он все же успел испытать на себе некие чары — как будто чья-то рука тихо тронула его за плечо, но он лишь дернулся — и легко стряхнул ее.

Быстрый как ветер, он бежал к Бабушкиному холму. Его прапрапрапрабабушка все еще жила там, на вершине, в обличье одинокого серого камня. Она никогда ничего не говорила. Но иногда, ночью, когда никто не смог бы увидеть, что она способна передвигаться, спускалась к реке напиться. Возвращаясь иной раз с ночной рыбалки в своей утлой лодке, Уилл замечал ее, застывшую у реки, и почтительно приветствовал. Если улов был хороший, он потрошил угря или форельку и мазал бабушке ноги кровью. Престарелые родственники ценят такие маленькие знаки внимания.

— Уилл, дурак желторотый, а ну, назад! — крикнули из холодильника, выброшенного на свалку на краю деревни. — Там опасно!

Но Уилл и хотел, чтобы было опасно. Он только тряхнул головой с длинными светлыми волосами, летящими вслед за ним, и изо всех сил постарался бежать еще быстрее. Он хотел увидеть драконов. Драконы! Создания, обладающие почти невероятной силой и мощью. Он хотел насладиться их полетом. Подойти к ним как можно ближе. Это у него было вроде мании. Это стало для него острой необходимостью.

Было уже недалеко до холма, до его пустой, поросшей травой вершины. Уилл бежал с исступлением, которого сам не смог бы объяснить, с такой скоростью, что легкие пульсировали, как сердце, и ветер свистел в ушах.

И вот, тяжело дыша, он остановился на вершине холма, опершись на бабушку-камень.

Драконы все еще кружили там, наверху. Их двигатели оглушительно ревели. Уилл поднял лицо навстречу горячей волне воздуха и почувствовал дуновение их ненависти. Это было похоже на темное вино: сводит желудок, а в висках начинает стучать от боли и потрясения. Это вызывало отвращение и в то же время разжигало аппетит.

Последняя стая драконов просвистела мимо. Он чуть шею себе не свернул, изогнувшись, чтобы продолжать наблюдать их низкий полет над фермами, полями и Старым Лесом, простирающимся до горизонта и дальше. В воздухе остался слабый серный запах. Сердце Уилла стало таким большим, что больше не умещалось в груди, таким огромным, что готово было вобрать в себя холм, фермы, лес, драконов и весь мир вокруг.

Что-то черное и громадное выскочило из дальнего леса, взметнулось в воздух, вспыхнуло вдогонку последнему дракону. Уилл успел уловить какую-то болезненную, искажающую все вокруг неправильность, и тут же глаза ему закрыла каменная рука.

— Не смотри, — сказал старый и спокойный каменный голос. — Не след моему ребенку умирать, взглянув на василиска.

— Бабушка! — позвал Уилл.

— Да?

— А если я пообещаю не раскрывать глаз, ты мне расскажешь, что происходит?

После краткого молчания ему ответили:

— Хорошо. Дракон улетел. Он удирает.

— Драконы не удирают, — проворчал Уилл. — Ни от кого. — Забыв о своем обещании, он уже старался сбросить руку со своего лица. Но, разумеется, безуспешно, ведь его пальцы были всего лишь из плоти.

— Этот удирает. И правильно делает. Он явился из коралловых пещер, а теперь отправится под гранитные своды. И сейчас его пилот поет предсмертную песню.

Она опять замолчала, а дальний рев дракона стал тоньше и сбился на визг. Уилл понял: что-то произошло за эту секунду, но по звуку он никак не мог догадаться, что именно. Наконец он спросил:

— Бабушка. Уже?

— Этот — умный. Он хорошо воюет. Умеет уклоняться. Но и ему не уйти от василиска. Василиск уже знает первые два слога его истинного имени. В эту самую секунду он говорит с его сердцем и приказывает ему перестать биться.

Рев дракона стал громче, потом еще громче. Его неуклонное нарастание почти убедило Уилла в том, что существо летит прямо на него. К реву примешивался еще какой-то шум — что-то среднее между вороньим граем и зубовным скрежетом.

— Они теперь даже трогательные. Василиск настигает свою добычу…

Потом был оглушительный взрыв прямо над головой. Какую-то секунду потрясенный Уилл не сомневался в том, что сейчас умрет. Бабушка, укрыв его каменным плащом и прижав к своей теплой груди, низко пригнулась к спасительной земле.


Когда Уилл очнулся, было темно, и он лежал один на холодном склоне холма. Он с трудом поднялся. Мрачный оранжево-красный закат пылал на западе, там, где исчезли драконы. Нигде не наблюдалось никаких признаков Войны.

— Бабушка! — Уилл доковылял до вершины холма, спотыкаясь о камни и ругая их на чем свет стоит. У него болели все суставы. В ушах стоял непрерывный звон, как будто на фабрике включили гудок, возвещающий конец смены. — Бабушка!

Никакого ответа.

На вершине холма никого не было.

Но от самого верха до того места на склоне, где он очнулся, тянулась цепочка обломков. Уилл не обратил на них внимания, когда поднимался. Теперь он разглядел, что они знакомого уютно-серого цвета — цвета его каменной бабушки, а перевернув некоторые из них, увидел, что на них свежая кровь.


Уилл перетаскал камни на вершину холма, к тому месту, где бабушка любила стоять и смотреть сверху на деревню. Это заняло у него несколько часов. Он громоздил один камень на другой и чувствовал, что в жизни не делал более тяжелой работы. А между тем, закончив, он обнаружил, что каменный столбик не достает ему и до пояса. Получалось, это все, что осталось от той, которая охраняла деревню так давно, что сменилось уже несколько поколений.

К тому времени, как Уилл перетаскал все камни, звезды уже ярко и бездушно сияли на черном безлунном небе. Ночной ветер раздувал его рубашку и заставлял дрожать от холода. С внезапной ясностью он вдруг осознал, что остался один. Где тетя? Где остальные жители деревни?

С опозданием вспомнив о своих скромных навыках, он вытащил из кармана штанов волшебный мешочек и вытряхнул его содержимое себе на ладонь: взъерошенное перо голубой сойки, осколок зеркала, два желудя и морской камешек, с одной стороны гладкий, а с другой — украшенный буквой X. Оставил осколок зеркала, остальное высыпал обратно в мешочек. Потом произнес тайное имя — lux aeterna,[6] прося его впустить в этот мир частичку своего сияния.

Сквозь зеркальце просочился мягкий свет. Держа осколок на расстоянии вытянутой руки, чтобы хорошо видеть свое лицо, отраженное в нем, Уилл спросил у волшебного стекла:

— Почему за мной не пришли из моей деревни?

Губы мальчика в зеркале шевельнулись:

— Приходили. — Отражение было бледно, как труп.

— Тогда почему они не забрали меня домой?

И почему ему одному пришлось строить эту бабушкину пирамиду из камней? Уилл не задал этого вопроса, но он таился у него глубоко внутри.

— Они не нашли тебя.

Волшебное стекло говорило до сумасшествия отчетливо, оно умело отвечать лишь прямо на вопрос, который ему задавали, — не на тот, который хотели бы задать. Но Уилл был настойчив.

— Почему они не нашли меня?

— Тебя здесь не было.

— А где я был? Где была бабушка?

— Нигде.

— Как это нигде?

Зеркало бесстрастно ответило:

— Василиск искривил пространство и сместил время. Каменную женщину и тебя забросило вперед, на полдня.

На более понятное объяснение рассчитывать не приходилось. Уилл пробормотал заклинание, отпускающее свет обратно, туда, откуда пришел. Потом, боясь, что ночные привидения слетятся на его выпачканные в крови руки и одежду, он заторопился домой.

Добравшись до деревни, он обнаружил, что его все еще ищут в темноте. Последние, кто еще не утратил надежды, привязали к длинному шесту соломенное чучело, водрузили его на деревенской площади и подожгли, надеясь, что, если Уилл еще жив, этот свет приведет его домой.

Так и случилось.


Через два дня после этих событий искалеченный Дракон вылез из Старого Леса и приполз в деревню. Он медленно дотащился до площади и потерял сознание. Дракон лишился крыльев, в фюзеляже зияли сквозные дыры, и все же от него исходил запах мощи и власти, и еще — миазмы ненависти. Из пробоины в брюхе вытекал ручеек масла, и по булыжной мостовой за Драконом тянулся жирный след.

Уилл был среди тех, кто собрался на площади поглазеть на это чудо. Собравшиеся тихо отпускали едкие замечания об уродстве Дракона. И правда, он был сделан из холодного черного железа, к тому же обожжен пламенем василиска, вместо крыльев торчали зазубренные обрубки, бока состояли из покореженных листов металла. Но Уилл прекрасно видел, что даже полуразрушенный Дракон все равно красив. Искусные карлики построили его согласно замыслу эльфов. Как же он мог не быть красивым? Уилл не сомневался: это тот самый, которого на его глазах подбил василиск.

И эта уверенность заставляла его чувствовать какое-то постыдное сообщничество с Драконом. Как будто и он, Уилл, был отчасти повинен в том, что Дракон приполз к ним в деревню.

Все долго молчали. Потом глубоко в груди Дракона заработал двигатель — сперва взвыл, потом застучал, потом опять резко смолк. Дракон медленно открыл один глаз:

— Приведите ко мне Ту, Что Говорит Правду.

Это была торговка фруктами по прозванию Яблочная Бесси, еще молодая, но из уважения к ее занятию почтительно именуемая всеми колдуньей. Бесси, в одеянии, положенном ей по ремеслу, в широкополой шляпе, с обнаженной, согласно традиции, грудью, подошла к могучей военной машине и остановилась:

— Привет тебе, Отец Лжи. — Она почтительно поклонилась.

— Я искалечен, все мои снаряды израсходованы, — сказал Дракон. — Но я еще опасен.

Колдунья кивнула:

— Это правда.

— Мой бак еще наполовину заполнен топливом. Мне не составит труда поджечь его одной искрой. И стоит мне сделать это — от вашей деревни и от всех, кто живет в ней, не останется и следа. Поэтому, по праву сильного, я теперь ваш господин, ваш король.

— Это правда.

Среди собравшихся жителей деревни прошел ропот.

— Однако правление мое будет недолгим. К Самайну Армия Всемогущего будет здесь, меня заберут в кузницы на Востоке и там починят.

— Это ты так думаешь.

Дракон открыл второй глаз. Оба его глаза в упор уставились на Ту, Что Говорит Правду.

— Я недоволен тобой, колдунья. Смотри, я ведь могу выпотрошить тебя и пожрать твое трепещущее сердце.

Колдунья кивнула:

— Это правда.

Вдруг Дракон засмеялся. Это был жестокий, издевательский смех, каким он всегда и бывает у подобных существ, и тем не менее это был смех. Многие из деревенских заткнули уши. Маленькие дети заплакали.

— Вы меня забавляете, — сказал Дракон. — Вы все меня забавляете. Мое правление начинается на радостной ноте.

Колдунья поклонилась. Она наблюдала за Драконом. Уилл заметил, что глаза ее полны невыразимой печали. Но она больше ничего не сказала.

— Теперь пусть выйдет ваша старейшина и присягнет мне на верность.

Старая Черная Агнес пробилась сквозь толпу. Она была костлявая, изможденная, согбенная тяжким грузом своих обязанностей. Они висели в черном кожаном мешочке у нее на шее. Из мешочка Агнес достала плоский камень из первого сложенного в деревне очага и положила его перед Драконом. Встав на колени, она опустила на него руку, ладонью вверх.

Потом вынула маленький серебряный серп:

— Твоя кровь и наша. Твоя судьба и моя. Наша радость и твоя жестокость. Мы — одно.

Голос ее зазвучал заливисто и тонко.

Духи черные, белые, красные,
Смешайтесь, как должно, ужасные…

Правая рука старейшины задрожала, как у параличной, когда она занесла над ней левую, сжавшую серп. Движение было быстрым и резким. Хлынула кровь, мизинец отлетел в сторону.

Она издала лишь короткий высокий крик, будто раненая морская птица, — больше ничего.

— Я доволен, — сказал Дракон. И тут же добавил, без всякого перехода: — Мой пилот мертв и уже начинает разлагаться. — В боку Дракона открылся люк. — Вытащите его.

— Хочешь, чтобы мы его похоронили? — нерешительно спросил кто-то.

— Закопайте, сожгите, пустите на наживку для рыбной ловли — какая разница? Пока он был жив, я нуждался в нем, чтобы летать. Но таким, мертвым, он мне совершенно не нужен. А теперь опуститесь на колени.

Уилл встал на колени в пыли рядом с Драконом. Он провел на коленях несколько часов, а тем, кто стоял за ним, предстояло ждать еще часы, ожидая, когда их впустят. Люди входили внутрь со страхом, а наружу выползали в полуобморочном состоянии. Одна невинная девушка вышла из утробы Дракона с перекошенным, залитым слезами лицом, и в ответ на чей-то обращенный к ней вопрос только вздрогнула и тут же убежала. Никто не рассказывал о том, что видел там, внутри.

Люк открылся.

— Входи.

Уилл вошел. Люк закрылся за ним.

Сначала ничего не было видно. Потом из темноты выплыли слабые огоньки. Потом стало ясно, что они белые и зеленые, что это светится панель управления, бледные циферблаты. Рука нащупала кожаную обивку. Это было кресло пилота. Уилл ощутил слабый запах разложения.

— Сядь.

Уилл неловко вскарабкался в кресло. Кожа заскрипела под ним. Его руки сами легли на подлокотники кресла. Как будто по нему подогнано. Там, на подлокотниках, имелись такие приспособления, вроде наручников. По приказу Дракона Уилл вложил в них запястья и развернул насколько мог. Примерно на четверть оборота.

Из подлокотников вылезли иглы и воткнулись ему в запястья. Он невольно дернулся. Но тут же обнаружил, что не в состоянии убрать руки. Они больше его не слушались.

— Мальчик, — внезапно сказал Дракон, — каково твое истинное имя?

Уилл задрожал:

— У меня его нет.

Он немедленно почувствовал, что ответ неправильный. Повисло молчание. Потом Дракон бесстрастно сообщил:

— Я могу заставить тебя страдать.

— Да, господин, уверен, что можешь.

— Тогда назови мне свое истинное имя.

Его запястья теперь были холодными как лед. И этот холод распространился выше, до локтей, а потом — до подмышек. Это было не онемение — руки при этом ужасно болели, как будто он держал их в снегу.

— Я его не знаю! — страдальчески выкрикнул Уилл. — Не знаю! Мне его не называли. Мне кажется, у меня его вообще нет!

Огоньки сверкнули на панели приборов, как глаза зверя в ночном лесу.

— Вот как! — Впервые в голосе Дракона послышался намек на заинтересованность. — Из какой ты семьи? Расскажи мне о своих родных.

У мальчика не было никого, кроме тетки. Его родители погибли в первый день Войны. Они имели несчастье оказаться на станции Бросиланд, когда налетели драконы и сбросили свой огонь на железную дорогу. Так что Уилла потом отправили сюда, на холмы, к тете. Все сошлись на том, что здесь он будет в большей безопасности. Это случилось несколько лет назад, и временами он уже совсем не мог вспомнить своих родителей. Скоро будет помнить лишь то, что их помнит.

Что до тетки, то она стала для него всего лишь ходячим сводом правил, которые надо было по возможности не выполнять, и обязанностей, от которых следовало отлынивать. Она была набожная старуха, то и дело приносила мелких животных в жертву Безымянным и складывала их трупики под полом или прибивала гвоздями над дверями и окнами. Поэтому в хижине все время пахло гниющими мышами. Тетка все время что-то бормотала себе под нос, а в те редкие дни, когда ей случалось напиться — это случалось дважды или трижды в год, — выбегала ночью голая из хижины, ездила на корове верхом, задом наперед, и так пришпоривала ее пятками, что та опрометью носилась по холмам. В конце концов тетка валилась на землю и засыпала. На рассвете Уилл обычно приходил с одеялом и уводил ее домой. Но она не была ему близким человеком.

Все это он, запинаясь, рассказал. Дракон выслушал молча.

Холод поднялся до самых подмышек. Уилл содрогнулся, когда он тронул и плечи.

— Пожалуйста… — взмолился он. — Господин Дракон… Твой холод мне уже по грудь. Если он доберется до сердца, боюсь, я умру.

— А? А-а! Я задумался. — Иглы убрались внутрь подлокотников. Руки все еще оставались безжизненными, но, по крайней мере, холод перестал распространяться выше. Уилл по-прежнему чувствовал покалывание в кончиках пальцев и понимал, что теперь это ощущение будет то и дело возвращаться.

Люк открылся.

— Можешь выходить.

И он вышел на свет.


На деревню опустился страх. Боялись всю первую неделю. Но поскольку Дракон вел себя спокойно и не происходило больше ничего тревожного, жизнь мало-помалу опять вошла в свою ленивую колею. И все же окна домов, которые смотрели на главную площадь, оставались плотно закрытыми, и никто добровольно не ходил через нее, как будто там, в самом центре, сгустилась глухая, мрачная тишина.

Как-то раз Уилл и Пак Ягодник ходили по лесу, проверяли ловушки, поставленные на кроликов и верблюдопардов (сменилось уже несколько поколений, с тех пор как в Авалоне в последний раз поймали парда, и все-таки они еще надеялись), как вдруг на тропинке показался Точильщик Ножниц. Он куда-то спешил, пыхтел, отдувался и тащил что-то яркое, светящееся.

— Эй, кривоногий! — окликнул Уилл. Он только что связал задние лапы попавшегося в ловушку кролика, чтобы удобнее было закинуть его на плечо. — Привет, толстобрюхий! Что это у тебя?

— Не знаю. С неба свалилось.

— Врешь! — фыркнул Пак.

Мальчики запрыгали вокруг толстого Точильщика, пытаясь выхватить у него добычу. По форме она напоминала корону или, может быть, птичью клетку. Ее металлические грани были гладкие и блестящие. Мальчики никогда не видели ничего подобного.

— Должно быть, яйцо птицы рух… или феникса!

— И куда ты его несешь?

— В кузницу. Вдруг кузнец сможет разбить его и перековать на что-нибудь стоящее… — тут Точильщик Ножниц сильно оттолкнул Пака, едва не выпустив из рук драгоценную находку, — а мне даст за эту штуку пенни или даже целых три.

Маргаритка Дженни выскочила из зарослей полевых цветов у свалки и, увидев золотую штуковину, бросилась к ней, тряся своими хвостиками и клянча: «Дай-дай-дай!» Невесть откуда возникли две девчушки Жужжалки и Трубочист. И даже Чистильщик Котла бросил свой пучок металлической проволоки и тоже прибежал. Так что к тому времени, как Заливные Луга превратились в Грязную Улицу, побагровевший Точильщик Ножниц уже по уши увяз в толпе.

— Уилл, паршивец ты этакий!

Оглянувшись, Уилл увидел свою тетку, Слепую Энну. Она отчаянно пробивалась к нему. В каждой руке у нее было по ободранной от коры ветке ивы — как две белые антенны. Ивовыми ветками Энна ощупывала дорогу перед собой. Выражение лица под рюшами чепчика было угрюмое. Уилл хорошо знал, чего ждать, когда она в таком настроении, и даже не попытался спрятаться.

— Тетя… — начал было он.

— Не называй меня тетей, лентяй! Давно пора закопать жаб и вымыть крыльцо! Почему тебя никогда нет, когда ты нужен?

Она подхватила его под руку и потащила к дому, продолжая ощупывать дорогу своими ветками.

А тем временем Точильщику Ножниц дети так заморочили голову, что он и не заметил, как ноги понесли его привычной дорогой — через главную площадь, а не в обход. Впервые после появления Дракона в этом уголке деревни раздавались голоса и смех детей. Уилл, которого тетка волокла в противоположную сторону, с тоской оглядывался через плечо на своих веселящихся приятелей.

Дракон открыл один глаз — посмотреть, что за шум. Он даже в тревоге приподнял голову. И властным голосом приказал:

— Бросьте это!

Испуганный Точильщик Ножниц повиновался.

Эта штука взорвалась.


Когда пытаешься вообразить себе нечто волшебное — получается удивительно, но когда волшебное действительно происходит — это страшно, это ужаснее всего, что может нарисовать воображение. После шока и потери сознания Уилл очнулся на спине посреди улицы. В ушах у него звенело, а все тело странно онемело. Он видел множество ног — люди бежали. И еще… кто-то бил его хворостиной. Нет, двумя.

Он сел, и конец хворостины едва не угодил ему в глаз. Он схватился за него обеими руками и сердито дернул.

— Тетя! — заорал он.

Слепая Энна продолжала размахивать другой веткой и тянула к себе ту, в которую вцепился Уилл.

— Тетя, перестань!

Но, разумеется, она не услышала его, он и сам-то едва слышал себя из-за звона в ушах.

Он поднялся на ноги и обхватил тетку обеими руками. Она пыталась бороться с ним, и Уилл вдруг с удивлением обнаружил, что она ничуть не выше его ростом. Когда это случилось? Она ведь была вдвое выше его, когда он приехал сюда, в деревню.

— Тетя Энна! — крикнул он прямо ей в ухо. — Это я, Уилл. Я здесь!

— Уилл! — Ее глаза наполнились слезами. — Ты бессердечный, бессовестный мальчишка! Где ты шляешься, когда дома столько дел?

Через ее плечо он видел площадь, покрытую чем-то черным и красным. Похоже, это были тела. Он на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза, площадь уже наполнилась жителями. Они склонялись над телами, что-то делали с ними. У некоторых были запрокинуты головы, как будто они кричали. Но, конечно, он не мог их слышать, при таком-то звоне в ушах.

— Я поймал двух кроликов, Энна! — прокричал он тетке прямо в ухо. Связанные за задние лапы кролики все еще болтались у него на плече. Странно, как это они удержались. — Можно съесть их на ужин.

— Это хорошо, — отозвалась она. — Я могу разделать и потушить их, пока ты моешь крыльцо.

Отрадой Слепой Энны была работа по дому. Она драила потолок и скребла полы. Заставила Уилла вычистить все серебряные вещи в доме. Потом всю мебель надо было разобрать на части, протереть, снова собрать и расставить по местам. Коврики — прокипятить. Маленький узорчатый футлярчик, в котором хранилось ее сердце, — достать из комода, где его обычно держали, и перепрятать поглубже в платяной шкаф.

Список работ по дому был нескончаемым. Она сама работала дотемна и Уилла заставляла. После взрыва он иногда плакал по своим погибшим друзьям, и тогда Слепая Энна ковыляла к нему и била, чтобы он перестал. И он переставал плакать, а заодно и что-либо чувствовать. И от этого чувствовал себя чудовищем. И от мысли, что он чудовище, снова начинал плакать, теперь уже плотно прижимая ладони к лицу, чтобы тетка не услышала и снова не побила его.

Трудно сказать, от чего он больше страдал: от чувствительности или от бесчувствия.


На следующий же день колокол снова погнал жителей деревни на площадь, пред светлые очи их короля-Дракона.

— Вы, глупые создания! — сказал Дракон. — У вас погибло шестеро детей и старый Танарахумбра — тот, кого вы называли Точильщиком Ножниц, — и все потому, что вы понятия не имеете о самодисциплине.

Колдунья Яблочная Бесси грустно покачала головой и подтвердила:

— Это правда.

— Вы испытываете мое терпение, — продолжал Дракон. — Хуже того, вы можете посадить мои аккумуляторы. Запасы мои скудеют, и я лишь частично могу восполнять их каждый день. Теперь я понял, что нельзя быть таким королем-чурбаном. Вами нужно управлять. Так что мне нужен… спикер. Кто-нибудь не большой и не тяжелый, кто поселится внутри меня и станет доносить до вас мои приказы.

Старая Черная Агнес протиснулась вперед.

— Это буду я, — устало сказал она. — Я знаю свой долг.

— Нет! — ворчливо отрезал Дракон. — Вы, старики, слишком хитрые. Я сам выберу кого-нибудь из толпы. Кого-нибудь поглупее… Ребенка, например.

«Только не меня! — исступленно подумал Уилл. — Кого угодно, только не меня!»

— Вот его, — сказал Дракон.

Итак, Уилл поселился внутри Дракона. Весь тот день до глубокой ночи под чутким руководством своего господина он рисовал на кусках пергамента планы каких-то устройств, по виду весьма напоминающих неподвижные велосипеды. Они предназначались для пополнения запасов энергии Дракона. Утром Уилл отправился в кузницу на окраине городка и велел немедленно изготовить шесть таких железяк. Потом зашел к старейшине Черной Агнес — передать, что каждый день шестеро жителей деревни по очереди, или как там она сочтет нужным их распределять, должны будут крутить педали изготовленных агрегатов, крутить без остановки, с восхода до заката, а потом Уилл будет втаскивать заряженные аккумуляторы внутрь Дракона.

Бегая по деревне со всеми этими поручениями — в тот первый день набралась чуть ли не дюжина распоряжений, предупреждений и пожеланий, — Уилл испытывал странное чувство нереальности происходящего. От недосыпа окружающее казалось до невозможности ярким. В развилках веток по дороге к Речной Дороге зеленел мох, Саламандры лениво совокуплялись на углях в кузнечной печи, даже хищные растения в саду его тетки по-особенному затаились, как будто поджидали какую-нибудь неосторожную лягушку, которая вдруг возьмет и выскочит… В общем, знакомый и привычный пейзаж словно преобразился. Все казалось новым и странным.

К полудню все поручения Дракона были выполнены, и Уилл отправился на поиски своих друзей. Площадь, разумеется, была пустынна и безмолвна. Но и в узеньких боковых улочках, куда он забрел вслед за своей короткой тенью, тоже оказалось пусто. Ему стало жутко. Вдруг откуда-то из-за угла он услышал высокий девчоночий голос и пошел на него.

Маленькая девочка прыгала через скакалку и напевала:

Вот она, я, —
ничья, своя.
Не знаю, как мое имя.
Вот мои ноги — я пры-ыгаю ими.

— Джоан! — позвал Уилл, при виде девочки неожиданно почувствовав себя очень легко.

Джоан остановилась. Пока девочка двигалась, ее присутствие было заметно. А перестав двигаться, она как бы и существовать перестала. Сотня тоненьких косичек клубилась вокруг ее темной головки. Ручки и ножки — как палки. Единственным, что имело хоть какие-то размеры, были ее блестящие карие глаза.

— Я уже дошла до миллиона! — сердито крикнула она. — Из-за тебя придется все сначала начинать.

— Просто, когда начнешь сначала, считай: «Миллион один…»

— Так нельзя, и ты это прекрасно знаешь! Что тебе надо?

— Куда все подевались?

— Кто рыбу ловит, кто охотится. Остальные работают в поле. А кузнецы, медник и Угрюмый делают эти неподвижные велосипеды, которые должны поставить на площади Тирана. А горшечница и ее подмастерья копают глину на берегу реки. А целительницы — в Дымной Хижине на краю леса — с Паком Ягодником.

— Туда и пойду. Спасибо тебе, малявка.

Попрыгунья Джоан не ответила. Она уже снова скакала через веревочку, приговаривая: «Сто тысяч один, сто тысяч два…»


Дымная Хижина была некрашеной лачугой. Она таилась так глубоко в зарослях тростника, что казалось, пойдут дожди — и пиши пропало, ее совсем засосет болото. Осы лениво летали туда-сюда, их гнездо лепилось под самой крышей хижины. Уилл толкнул дверь, она громко заскрипела.

Женщины дружно обернулись. Бледное тело Пака Ягодника белой кляксой лежало на полу. Женщины смотрели на Уилла зелеными, немигающими, как у лесных зверей, глазами. Они безмолвно вопрошали, зачем он явился.

— Я… я только хотел посмотреть, что вы… делаете, — выдавил Уилл.

— Мы вводим его в кататоническое состояние, — ответила одна из них. — Тихо. Смотри и учись.

Сначала целительницы дымили над Паком сигарами. Они набирали в рот дым, а потом, наклонившись над Паком, выпускали его на обнаженное искалеченное тело мальчика. Постепенно хижина наполнилась голубоватым туманом, целительницы напоминали привидения, а сам Пак — расплывчатое пятно на грязном полу. Сначала он всхлипывал и что-то бормотал от боли, но постепенно вскрики делались все тише, и он наконец умолк. Тело его дернулось, потом как-то странно напряглось, и он перестал дышать.

Целительницы натерли Паку грудь охрой, натолкали ему в рот, ноздри и задний проход смесь алоэ и белой глины. Потом они завернули тело в длинный кусок белой льняной ткани и закопали его в черную грязь на берегу Колдуньина Пруда.

Бросив последнюю лопату земли, женщины, как по команде, повернулись и молча пошли к дому по пяти разным тропинкам. Уилл почувствовал, что у него урчит в животе, и вспомнил, что сегодня еще ничего не ел. Он знал неподалеку одну вишню, чьи плоды уже дозревали, и еще в том месте можно было разжиться пирогом с голубятиной — его, похоже, не очень-то хорошо караулили.

И он поспешил в поселок.


Он вернулся на площадь лишь перед самым заходом солнца и ожидал, что Дракон будет в ярости из-за его долгого отсутствия. Но, опустившись в кресло пилота и ощутив, как иголки вонзаются в запястья, Уилл услышал нежный шепот, почти мяуканье Дракона:

— Как ты боишься! Весь дрожишь. Не бойся, малыш. Я буду защищать тебя, заботиться о тебе. А ты за это будешь моими глазами и ушами, согласен? Конечно согласен. Ну-ка, давай посмотрим, чему ты сегодня научился.

— Я…

— Тс-с-с… — выдохнул Дракон. — Ни слова. Мне не нужен твой пересказ. У меня прямой доступ к твоей памяти. Постарайся расслабиться. В первый раз тебе будет больно, но потом привыкнешь и станет легче. Со временем, возможно, это даже начнет доставлять тебе удовольствие.

Что-то холодное, влажное и скользкое проникло в сознание Уилла. Во рту появился мерзкий металлический привкус, ноздри наполнились отвратительным смрадом. Он инстинктивно попробовал вырваться.

— Не сопротивляйся. Все пройдет легче, если ты сам откроешься мне.

Уилл чувствовал, как что-то черное и маслянистое наполняет все его существо. Собственное тело теперь казалось ему очень далеким, как что-то, что больше ему не принадлежало. Он мог наблюдать со стороны, как это что-то кашляет, как его тошнит.

— Ты должен принять все.

Это было больно. Больнее, чем самая ужасная головная боль, какую Уиллу когда-либо приходилось испытывать. Ему казалось, что он слышит, как трещит его череп, но неведомая сила все ломилась и ломилась к нему в сознание, эта пульсирующая масса проникала в его мысли, чувства, память. Она их поглощала, пожирала. И вот наконец, когда он уже не сомневался, что голова вот-вот лопнет, все закончилось. Дело было сделано.

Теперь Дракон был у него внутри.

С трудом закрыв глаза, Уилл увидел в ослепительной, болезненной темноте короля-Дракона таким, каким он жил в мире призраков: гибким, пронизанным световыми нитями, мощно гудящим. Здесь, в царстве идеальных форм, Дракон был не сломанной, искалеченной вещью, а победителем, обладающим красотой зверя и совершенством мощной машины.

— Ну, разве я не красив? — похвалился Дракон. — Разве не счастье иметь меня внутри?

Уилл издал болезненный смешок отвращения. И все же — да простят его Семеро за такие мысли! — Дракон сказал чистую правду.


Каждое утро Уилл вытаскивал аккумуляторы, которые весили не меньше его самого, на площадь Тирана, чтобы жители деревни их подзаряжали: сначала только один, а потом — когда на площади установили еще шесть «велосипедов» — и остальные. Одна из женщин обычно приносила завтрак для Уилла. Как доверенное лицо Дракона, он имел право зайти в любую хижину и съесть все, что там найдет, но все-таки Дракон считал более достойным, чтобы еду доставляли на площадь. Все остальное время Уилл бродил по деревне, а потом и по полям и лесам, окружавшим деревню, и наблюдал. Сначала он не понимал, зачем это делает. Но постепенно, сопоставляя получаемые распоряжения со своими наблюдениями предшествующего дня, он сообразил, что выясняет, выгодно ли расположена деревня, какова ее обороноспособность и как можно ее повысить.

Деревня, очень скоро понял Уилл, не могла защитить себя от какого бы то ни было военного нападения. Но кое-что можно было исправить. Посадили колючую живую изгородь и ядовитый дуб. Стерли с лица земли все тропки. Пруд с чистой водой осушили, потому что им могли воспользоваться вражеские войска. Когда грузовик, который раз в неделю привозил почту и коробки с продуктами в магазин, показался на Речной Дороге, Уилл вертелся поблизости, чтобы убедиться, что ничего такого необычного не привлекло внимания водителя. А когда пчеловод объявил, что меду столько, что можно выменять излишки на серебро, спустившись вниз по реке, Уилл передал ему приказ Дракона уничтожить половину излишков, чтобы не подумали, что жители деревни благоденствуют.

А в сумерках, когда солнце, готовое исчезнуть с неба, ползло к закату, Уилл ощущал привычное покалывание в запястьях и тревожащее, почти непреодолимое желание вернуться в кабину Дракона, чтобы там болезненно слиться с ним и передать ему все, что видел в этот день.

Вечер на вечер не приходился. Иногда после вторжения Дракона Уилл чувствовал себя настолько разбитым, что не мог больше ничего делать. Иногда же он проводил целые часы, начищая и надраивая Дракона изнутри. А чаще всего просто сидел в кресле пилота под еле слышный гул двигателя. В каком-то смысле такие вечера были самыми худшими.

— У тебя нет рака, — бормотал Дракон. Снаружи было темно или Уиллу так казалось. Люк держали плотно задраенным, а окон не было. Единственным источником света служила панель приборов. — И кровотечения из прямой кишки тоже нет, и поэтому ты не теряешь силы… Верно, мальчик?

— Верно, ужасный господин.

— Кажется, я сделал лучший выбор, чем ожидал. В тебе течет кровь смертных, это ясно, как лунный свет. Твоя мать была не лучше, чем ей положено было быть.

— Что, господин? — не понял Уилл.

— Я говорю, что твоя мать была шлюха! Ты что, слабоумный? Твоя мать была шлюха, твой отец — рогоносец, ты — ублюдок, трава — зеленая, горы — каменистые, а вода мокрая.

— Моя мать была хорошая женщина! — Обычно Уилл не противоречил, но на этот раз слова сами вырвались у него.

— Хорошие женщины и спят со всеми мужчинами помимо своих мужей, и поводов у них к этому больше, чем существует мужчин. Тебе никто никогда не говорил об этом? — Он расслышал в голосе Дракона нотку удовлетворения. — Они делают это от скуки, от безрассудства, по принуждению. Ей могло захотеться денег, или приключений, или просто отомстить твоему отцу. Добродетель женщин зависит от того, как карта ляжет. У нее могло возникнуть желание вываляться в грязи. Она, в конце концов, могла даже влюбиться. Случаются и более невероятные вещи.

— Я не стану этого слушать!

— У тебя нет выбора, — самодовольно сообщил Дракон. — Дверь закрыта, и выйти ты не можешь. Кроме того, я больше и сильнее тебя. Таков Lex Mundi,[7] от которого нет спасения.

— Ты лжешь! Ты лжешь, лжешь!

— Хочешь — верь, хочешь — не верь. Но как бы там ни было, тебе повезло, что в тебе течет кровь смертного. Если бы ты жил не в этой дыре, а в каком-нибудь более цивилизованном месте, тебя бы точно взяли в летчики. Жил бы как принц, из тебя сделали бы настоящего воина. В твоей власти было бы убить тысячи и тысячи людей… — Голос Дракона задумчиво завис. — Чем бы мне отметить это свое открытие? А не?.. Ого! Да. Я, пожалуй, произведу тебя в лейтенанты.

— И чем это лучше того, что есть сейчас?

— Не презирай титулов и званий. По крайней мере, это произведет впечатление на твоих друзей.

Друзей у него не было, и Дракон прекрасно знал это. Больше не было. Люди по возможности избегали его, а если не могли избежать, то лица у них в его присутствии становились напряженными и настороженными. Дети насмехались над ним, дразнились и разбегались врассыпную. Иногда в него кидались камнями или черепками горшков. Однажды бросили даже коровью лепешку — сухую снаружи, но вязкую и липкую внутри. Впрочем, они нечасто себе это позволяли, потому что обычно он ловил их и лупил за это. И всякий раз оказывалось, что для малышей это неожиданность, они не могли понять, за что их наказывают.

Мир детей был гораздо проще, чем тот, в котором обитал он сам.

Когда Маленькая Рыжая Марготти бросила в него коровью лепешку, он схватил девочку за ухо и потащил к ее матери.

— Посмотри, что твоя доченька со мной сделала! — гневно крикнул он, брезгливо держа двумя пальцами свою испачканную куртку.

Большая Рыжая Марготти оторвалась от стола, на котором консервировала жаб. Она тупо смотрела на него и на свою дочь, но Уилл заметил веселый огонек в ее глазах. Видно было, что еле удерживается от смеха. Потом она холодно сказала:

— Давай выстираю.

И при этом во взгляде ее было столько презрения, что Уиллу захотелось стащить с себя заодно и штаны и швырнуть их тоже ей в лицо, чтобы посильнее оскорбить ее. Пусть и штаны выстирает в наказание! Но вместе с этой мыслью пришла и другая: об упругом розовом теле Большой Рыжей Марготти, о ее круглых грудях и широких бедрах. Он почувствовал, что в штанах у него набухло, они оттопырились.

Большая Рыжая Марготти тоже заметила это и бросила на него насмешливо-презрительный взгляд. Уилл покраснел от унижения. Хуже того, пока мать стирала куртку Уилла, Маленькая Рыжая Марготти вертелась вокруг него, опасаясь, правда, подходить близко, и то и дело задирала юбчонку, сверкая голой попкой, издеваясь над его несчастьем.

Уже направляясь к двери с перекинутой через руку влажной курткой, он остановился и сказал:

— Сошьешь мне сорочку из белого дамасского шелка с гербом на груди: по серебряному полю красный дракон, вставший на дыбы над соболем. Завтра на рассвете принесешь.

Большая Рыжая Марготти в ярости воскликнула:

— Наглец! Ты не имеешь права требовать от меня такого!

— Я лейтенант Дракона и могу требовать чего угодно.

Он ушел, зная, что этой рыжей сучке теперь придется провести всю ночь за шитьем. А он порадуется каждому часу ее унижения.


Прошло три недели с того дня, как закопали Пака, и целительницы решили, что настало наконец время откопать его. Они промолчали, когда Уилл заявил, что хотел бы присутствовать при этом — никто из взрослых вообще с ним не разговаривал, если только мог избежать этого, — но, плетясь следом за женщинами к пруду, он прекрасно понимал, что им это не нравится.

Откопанное тело Пака выглядело как огромный черный корень, скрюченный и бесформенный. Все время что-то напевая, женщины развернули льняную ткань и вымыли тело коровьей мочой. Потом они выковыряли из всех отверстий животворную глину. Потом положили ему под язык фалангу летучей мыши. Потом разбили яйцо о его нос, и белок выпила одна целительница, а желток — другая.

Наконец они ввели ему пять кубиков сульфата декстоамфетамина.

Глаза Пака распахнулись. Кожа его от долгого лежания в земле стала черной, как ил, а волосы, наоборот, побелели. Но глаза были живые и зеленые, как молодая листва. Во всем, за исключением одного, его тело осталось таким же, каким было раньше. Но это самое «одно» заставило женщин жалостливо вздохнуть о нем.

У него не было одной ноги, от колена.

— Земля взяла ее себе, — грустно сказала одна из женщин.

— От ноги слишком мало оставалось, чтобы ее можно было спасти, — добавила другая.

— Жаль, — вздохнула третья.

И все они вышли из хижины, оставив Уилла и Пака наедине.

Пак долго ничего не говорил, только смотрел на обрубок своей ноги. Он сидел и осторожно ощупывал его, словно убеждаясь, что ноги действительно нет, что она каким-то волшебным образом не сделалась невидимой. Потом он уставился на чистую белую рубашку Уилла, на герб Дракона у него на груди. И наконец его немигающие глаза встретились с глазами Уилла.

— Это ты сделал!

— Нет!

Это было несправедливое обвинение. Мина не имела к Дракону никакого отношения. Точильщик Ножниц в любом случае нашел бы ее и принес в деревню. Дракона и мину объединяло только одно — Война, а в ней Уилл был не виноват. Он взял своего друга за руку.

— Тчортирион… — сказал он тихо, стараясь, чтобы их не подслушал кто-то невидимый.

Пак отдернул руку:

— Это больше не мое истинное имя! Я блуждал в темноте, и мой дух вернулся обратно из гранитных пещер с новым именем — его не знает даже Дракон!

— Дракон очень скоро узнает его, — печально ответил Уилл.

— Пусть попробует!

— Пак…

— Мое прежнее повседневное имя тоже умерло, — сказал тот, кто раньше был Паком Ягодником. С трудом выпрямившись, он накинул на худые плечи одеяло, на котором раньше лежал. — Можешь называть меня Безымянным, потому что твои губы не произнесут больше ни одного из моих имен.

Безымянный неуклюже запрыгал к двери. У порога он остановился, схватившись за косяк, а потом собрался с силами и выпрыгнул наружу, в большой мир.

— Пожалуйста! Послушай меня! — крикнул Уилл ему вслед.

Не говоря ни слова, Безымянный показал Уиллу кулак с отогнутым средним пальцем.

Уилл закипел дикой яростью.

— Задница! — заорал он вслед своему бывшему другу. — Колченогий попрыгунчик! Обезьяна на трех ногах!

Он не кричал, с тех пор как Дракон впервые проник в него. И вот теперь снова закричал.


В середине лета в город ворвался на мотоцикле человек в красной военной форме с двумя рядами начищенных медных пуговиц и с ярким зелено-желтым барабаном. Он ехал из самого Бросиланда, по пути присматривая подходящих ребят для службы в армии Авалона. Он с грохотом затормозил в облаке пыли перед «Скрипучим Сараем», поставил свой мотоцикл на подпорки и вошел внутрь, чтобы снять комнату на один день.

Выйдя через некоторое время на улицу, он надел на себя портупею, на которой висел барабан, и высыпал на него горсть золотых монет. Бум-бум-бум! Затем громом загрохотала барабанная дробь. Рап-тап-тап! Золотые монеты подскакивали и плясали, как капли дождя на раскаленной сухой земле. К тому времени около «Скрипучего Сарая» уже собралась толпа.

Военный расхохотался:

— Меня зовут сержант Бомбаст! — Бум! Дум! Бум! — Кто своих героев мне отдаст? — Он поднял руки над головой и постучал палочками друг о друга. Клик-клик-клик! Потом он заткнул их за пояс, снял барабан и положил его на землю рядом с собой. Золотые монеты засверкали на солнце, у всех жадно заблестели глаза. — Я приехал, чтобы предложить смелым парням самую лучшую карьеру, какую только может сделать мужчина. Это возможность научиться настоящему делу, стать воином… да еще и получать за это щедрую плату. Взгляните на меня! — Он хлопнул себя по гладким бокам. — Ведь не похоже, что я голодаю, а?

В толпе засмеялись. Сержант Бомбаст, смеясь вместе со всеми, затесался в толпу и теперь бродил среди жителей, обращаясь то к одному, то к другому:

— Нет, я не голодаю. По той простой причине, что в армии меня хорошо кормят. Армия кормит меня, одевает и делает для меня, что ни попрошу, только что зад мне не подтирает. И что же вы думаете, я благодарен? Благодарен? Нет! Нет, дамы и господа, я настолько неблагодарен, что требую, чтобы армия мне еще и платила за такие привилегии! Вы спросите сколько? Сколько мне платят? Прошу учесть, что обувь, одежда, кормежка, бриджи, вот эта тряпка, в которую я сморкаюсь… — он вытащил из рукава кружевной носовой платок и изящно помахал им, — бесплатные, как воздух, которым мы дышим, и грязь, которую мы втираем в волосы в канун Свечества. Так вы спрашиваете, сколько мне платят? — Казалось, он бредет в толпе наудачу, однако в конце концов он безошибочно вышел обратно к своему барабану. Его кулак обрушился на мембрану, заставив барабан закричать, а монетки — подпрыгнуть от удивления. — Мне платят сорок три медных пенни в месяц!

Толпа изумленно ахнула.

— И можно получить эту сумму честным чистым золотом. Вот оно. Или серебром, для тех, кто поклоняется Рогатой Матери. — Он потрепал какую-то старую деву за подбородок, заставив ее вспыхнуть и глупо хихикнуть. — Но это еще не все! Это еще даже не половина. Как я вижу, вы заметили эти монетки. Еще бы! Каждая из этих красавиц весит целую троянскую унцию! Все они — из хорошего красного золота, добытого трудолюбивыми гномами в шахтах Лунных Гор, охраняемых грифонами. Как же вам было их не заметить? Как же вам не поинтересоваться, что я собираюсь с ними сделать? Неужто я привез их сюда и рассыпал перед вами для того, чтобы потом снова собрать и высыпать обратно в карман? — Он оглушительно расхохотался. — Ничего подобного! От души надеюсь, что уйду из этой деревни без гроша в кармане. Я всерьез намереваюсь уйти из этой деревни без гроша! Теперь слушайте внимательно, ибо я приступаю к самому главному. Эти премиальные деньги. Да! Премиальные для рекрутов. Через минуту я закончу болтать. Думаю, что вы рады это слышать! — Он подождал, пока публика засмеется. — Да, хотите — верьте, хотите — нет, а сержант Бомбаст скоро заткнется, войдет вот в это замечательное заведение, где заказал себе комнатку и еще кое-что. Но прежде я хочу поговорить — только поговорить, слышите? — с парнями, достаточно сильными и взрослыми, чтобы стать солдатами. Что значит — достаточно взрослыми? Ну достаточно взрослыми для того, чтобы ваша подружка имела из-за вас неприятности. — Снова смех в толпе. — Но не слишком старыми. Что значит — не слишком старыми? Это значит, что, если ваша подружка решит оседлать вас, вам это должно быть в радость. Да, я разговорчивый малый, и я желаю поговорить с такими парнями. И если здесь есть такие — не слишком зеленые и не перестарки и они не прочь выслушать меня, просто выслушать, без всяких обязательств… — он сделал паузу, — тогда с меня пиво. Сколько выпьете — плачу за все.

С этими словами сержант было повернулся и направился к «Скрипучему Сараю», но вдруг остановился и озадаченно поскреб в затылке:

— Черт меня подери, я, кажется, кое-что забыл.

— Золото! — пискнул какой-то молокосос.

— Ах да, золото! Да я и собственную голову потерял бы, не будь она гвоздиком прибита. Да, я же сказал: золото — это премиальные. Стоит вам подписать контракт — и оно у вас в кармане. Сколько? А как вы думаете? Одна золотая монета? Две? — Он хищно улыбнулся. — Кто угадает? Держитесь за яйца… Десять золотых монет каждому, кто подпишет сегодня бумаги! И еще по десять каждому из его дружков, которые захотят составить ему компанию!

И под крики «ура!» он удалился в таверну.


Дракон, который предвидел его приезд, сказал:

— Мы не обязаны расплачиваться нашими людьми за его карьеру. Этот парень очень опасен для нас. Надо застигнуть его врасплох.

— А почему бы просто не отделаться вежливыми улыбками? — спросил тогда Уилл. — Выслушать его, хорошенько накормить, и пусть катится своей дорогой. Так сказать, с наименьшими затратами.

— Он наберет рекрутов, можешь не сомневаться. У таких парней язык подвешен, он золотые горы посулит.

— Значит?

— Война для Авалона складывается не лучшим образом. Из троих сегодняшних новобранцев и один-то вряд ли вернется домой.

— Мне все равно. Пусть пеняют на себя.

— Ты еще неопытен. Нас больше всего волнует то, что первый же новобранец, который принесет присягу, расскажет вышестоящим о моем присутствии здесь. Он всех нас продаст, он и думать забудет о деревне, семье и друзьях. Армия умеет «очаровывать»…

Тогда Уилл с Драконом посовещались и выработали план.

Теперь пришла пора осуществить его.


«Скрипучий Сарай» бурлил. Пиво лилось рекой, да и табака не жалели. Все трубки, что имелись в таверне, были разобраны, и сержант Бомбаст послал, чтобы принесли еще. В густом табачном дыму молодые люди смеялись, шутили и улюлюкали, когда вербовщик, приглядев какого-нибудь парня, которого считал подходящим, улыбался и подманивал его пальцем. Вот такую картину и увидел Уилл, появившись в дверях.

Он отпустил дверь, и она хлопнула за ним.

Все взгляды невольно обратились на него. В комнате воцарилось гробовое молчание.

Когда он зашел внутрь, все задвигали стульями и заелозили кружками по столам. А трое парней в зеленых рубашках, не сказав ни слова, вышли через главную дверь. В дыму очертания человеческих фигур перетекали с места на место. К тому моменту, как Уилл подошел к столу, за которым восседал сержант, они остались в таверне вдвоем.

— Чтоб меня оттрахали, если я когда-нибудь видал что-нибудь подобное! — удивленно вымолвил сержант Бомбаст.

— Это из-за меня, — сказал Уилл. Он был смущен и обескуражен, но, к счастью, таким он и должен был выглядеть по роли.

— Да уж вижу! Но чтоб мне жениться на козе, если я что-нибудь понимаю. Садись, мальчик. На тебе что, лежит проклятие? У тебя дурной глаз? А может, ты болен эльфской чумой?

— Нет, ничего такого. Просто… ну, я наполовину смертный.

Повисло долгое молчание.

— Ты это серьезно?

— Ага. У меня в крови железо. У меня нет истинного имени. Вот они и шарахаются. — Он чувствовал, что фальшивит, но по лицу сержанта видел, что тот ему верит. — Мне больше тут не жизнь.

Вербовщик указал на круглый черный камень, лежащий поверх листов пергамента.

— Смотреть не на что, верно?

— Да.

— А вот на его собрата, что я держу под языком, стоит посмотреть. — Он вынул изо рта маленький, похожий на таблетку камешек и протянул его Уиллу, чтобы тот полюбовался. Камешек сверкал на свету — пурпурный, как кровь, но с черной сердцевиной. Сержант отправил его обратно в рот. — Так вот, если ты положишь руку на именной камень, что лежит на столе, твое истинное имя отправится прямиком ко мне в рот, а там и в мозги. Так мы обычно заставляем новобранцев подписать контракт.

— Понятно. — Уилл спокойно положил руку на именной камень. Ничего не произошло. Уилл внимательно наблюдал за лицом вербовщика. Конечно, существуют способы скрыть свое истинное имя. Но их нелегко узнать, живя в глухой деревушке на холмах. Проверка именным камнем ничего не доказывала. Но выглядело все очень внушительно.

Сержант Бомбаст медленно перевел дух. Потом он открыл маленькую коробочку на столе и спросил:

— Видишь это золото, мальчик?

— Да.

— Здесь восемьдесят унций хорошего красного золота — это тебе не белое и не сплав с серебром! И оно прямо у тебя под носом. Но ты получишь вознаграждение в десять раз большее, чем видишь здесь. Если только… говоришь правду. Ты можешь это доказать?

— Да, господин, могу.


— Ну-ка объясни еще раз, — сказал сержант Бомбаст. — Ты живешь в доме из железа?

Они были уже на улице, шли по пустынной деревне. Вербовщик оставил свой барабан в таверне, но именной камень опустил в карман, а кошелек пристегнул к поясу.

— Я там провожу только ночь. Это все подтверждает, верно? То есть… подтверждает, что я действительно такой, как я сказал.

С этими словами Уилл вывел сержанта на площадь Тирана. День выдался ясный и солнечный, на площади пахло горячей пылью и корицей, и еще примешивался едва заметный горький запах гидравлической жидкости и холодного железа. Был полдень.

Когда сержант увидел Дракона, у него вытянулось лицо.

— О, ч-черт! — только и вымолвил он.

Эти слова как будто послужили сигналом. Уилл крепко обхватил военного руками, люк распахнулся, и оттуда хлынули жители деревни, сидевшие в засаде. Они размахивали граблями, метлами и мотыгами. Старая птичница огрела сержанта по затылку прялкой. Он как-то сразу обмяк. Уиллу пришлось отпустить его, и сержант осел на землю.

Женщины тут же накинулись на упавшего. Они его кололи, били, пинали, осыпали проклятиями. Ярость их не знала границ, ведь это были матери тех, кого пытался завербовать сержант. Так что этот приказ Дракона они выполняли с гораздо большим рвением, чем те, которые он отдавал прежде. Им нужно было точно знать, что проклятый вербовщик уже никогда не поднимется с земли, чтобы отнять у них сыновей.

Сделав свое дело, женщины молча удалились.

— Его мотоцикл утопи в речке, — велел Дракон. — Барабан — разломай, а потом сожги. Это все — улики против нас. Тело закопай на свалке. Не должно остаться никаких следов того, что он вообще когда-нибудь здесь был. Ты нашел его кошелек?

— Нет, он был с ним. Должно быть, какая-нибудь из женщин его украла.

Дракон усмехнулся:

— Уж эти мне крестьяне! Ничего, все сработало. Монеты будут погребены под фундаментом какого-нибудь дома, и так оно и останется навсегда. Военных, которые явятся сюда в поисках пропавшего, ожидают лишь уклончивые ответы и умело выстроенная цепочка ложных показаний. Крестьяне сделают все как надо, просто из жадности — им даже приказывать не придется.


Полная луна, коронованная созвездием Бешеного Пса, висела высоко в небе и плавилась в одной из самых жарких ночей лета, когда Дракон вдруг объявил:

— Сопротивление.

— Что?

Уилл стоял у открытой двери и тупо смотрел, как с его склоненной головы падают капли пота. Ему так хотелось, чтобы подул ветер. В это время года все, кому удалось построить хорошие дома, спали нагишом на крышах, а кому не удалось — зарывались в ил у реки, и не было такого хитрого ветра, который смог бы преодолеть лабиринт улиц и пробиться к площади.

— Восстают против моих правил. Несогласные. Сумасшедшие самоубийцы.

Упала очередная капля. Уилл тряхнул головой, чтобы сдвинуть свою лунную тень, и увидел, как грязь расходится большими черными кругами.

— Кто?

— Зеленорубашечники.

— Они же сопляки, — проворчал Уилл.

— Не надо недооценивать молодых. Из молодых получаются отличные солдаты и еще лучшие мученики. Ими легко управлять, они быстро учатся, бездумно исполняют приказы. Они убивают без сожаления и сами с готовностью идут на смерть, потому что еще не понимают до конца, что смерть — это навсегда.

— Слишком много чести им. Их хватает только на то, чтобы показывать мне нос, бросать злобные взгляды и плевать на мою тень. Это и все остальные делают.

— Пока что они крепят свои ряды и накапливают решимость. Но их главарь, этот Безымянный, — умный и способный. Меня беспокоит, что он теперь ухитряется не попадаться тебе на глаза, а значит, и мне. Ты не раз был в местах, где он накануне ночевал, или чуял его запах. Но когда ты видел его живьем в последний раз?

— Я не бывал в местах его ночлега и не чуял его запаха.

— Видел и чуял, но не отдавал себе в этом отчета. А Безымянный искусно ускользает от твоего взгляда. Он сделался бестелесным духом.

— Чем бестелеснее, тем лучше. Я не расстроюсь, если больше никогда не увижу его.

— Увидишь. И когда увидишь, вспомни, что я тебя предупреждал.


Предсказание Дракона сбылось раньше, чем через неделю. Уилл ходил по поручениям Дракона и наслаждался, как это с ним часто теперь случалось, грязью и запустением в деревне. Большинство хижин были просто из прутьев, обмазанных глиной, — палки и засохшая грязь. Те, которые все-таки были построены из настоящих досок, так и стояли некрашеными, чтобы хозяевам снизили налоги, когда, как обычно, раз в год, в деревню явится правительственный налоговый инспектор. По улицам ходили свиньи, а иногда заглядывал и какой-нибудь бродяга-медведь, любитель порыться в мусоре, потрепанный, будто молью побитый. Здесь не было ничего чистого и нового, а старое никогда не чинили.

Обо всем этом он и думал, когда кто-то вдруг накинул ему на голову мешок, кто-то другой ударил в живот, а третий сделал подсечку.

Все это напоминало какой-то фокус. Секунду назад он шел по шумной улице, дети возились в пыли, ремесленники спешили в свои мастерские, женщины высовывались из окон посплетничать или сидели на крыльце и лущили горох, — и вот восемь рук волокут его куда-то в полной темноте.

Он пытался вырваться, но не смог. На его крики, приглушенные мешковиной, не обращали внимания. Может, кто-нибудь и слышал его — за секунду до нападения на улице было довольно много народу, — но на помощь к нему не пришел никто.

Ему показалось, что прошло очень много времени, прежде чем его швырнули на землю. Он стал яростно освобождаться от мешка. Уилл лежал на каменистом дне старой шахты, к югу от деревни. По одной из осыпающихся стен полз цветущий виноград. Пели птицы. Поднявшись на ноги и окончательно стряхнув с себя мешок, он оказался лицом к лицу со своими похитителями.

Их было двенадцать, и одеты они были в зеленые рубашки.

Конечно, Уилл прекрасно знал их, как знал всех в деревне. Более того, в прежние времена все они были его друзьями. Если бы не его служба у Дракона, он, без сомнения, тоже примкнул бы к ним. Но теперь он был зол на них и прекрасно знал, что с ними сделает Дракон, попробуй они причинить вред его лейтенанту. Он будет впускать их внутрь себя, по одному, чтобы разрушить их сознание и поселить в их телах рак. Он расскажет первому из них во всех кошмарных подробностях, как тот умрет, и сделает все, чтобы одиннадцать остальных присутствовали при его смерти. Смерть будет следовать за смертью, оставшиеся будут наблюдать и предчувствовать, что произойдет с ними чуть позже. И последним умрет их главный — Безымянный.

Уилл прекрасно понимал ход мысли Дракона.

— Оставьте меня, — сказал он. — Ваша затея не приведет ни к чему хорошему и вашему делу не поможет.

Двое зеленорубашечников схватили его под руки и швырнули наземь перед Безымянным. Бывший друг Уилла опирался на деревянный костыль. Лицо его было искажено ненавистью, он смотрел на Уилла не мигая.

— Как мило с твоей стороны, что ты так заботишься о нашем деле, — сказал Безымянный. — Но вряд ли ты понимаешь, в чем заключается наше дело. А наше дело всего лишь вот в чем…

Он поднял руку и тут же быстро опустил ее, ударив Уилла по лицу. Что-то острое больно полоснуло по лбу и щеке.

— Льяндрисос, приказываю тебе умереть! — воскликнул Безымянный.

Зеленорубашечники, державшие Уилла за руки, отпустили его. Он отступил на шаг. Струйка чего-то теплого бежала по его лицу. Он дотронулся до лица рукой. Кровь.

Безымянный смотрел на него в упор. В руке он сжимал эльфийский камень, один из тех маленьких каменных наконечников, которые можно найти в поле после хорошего дождя. Уилл не знал, остались ли они от древних цивилизаций, или это обыкновенные камешки вдруг так переродились. Не знал он до сегодняшнего дня и о том, что если оцарапать таким наконечником человека и одновременно произнести его настоящее имя, то этот человек умрет. Но сильный запах озона, сопровождающий это смертельное волшебство, висел в воздухе, мелкие волоски на спине Уилла встали дыбом, в носу у него защекотало от жуткого сознания того, что едва не случилось непоправимое.

Потрясение на лице у Безымянного сменилось яростью. Он бросил наконечник на землю.

— Ты никогда не был моим другом! — гневно воскликнул он. — В ту ночь, когда мы смешали нашу кровь и обменялись истинными именами, ты солгал! Ты уже тогда был таким же подлым, как сейчас!

Это была правда. Уилл помнил то далекое время, когда они с Паком догребли на своих лодках до одного отдаленного острова на реке, наловили там рыбы, поджарили ее на углях, поймали черепаху и сварили из нее суп в ее собственном панцире. Это Паку пришло в голову поклясться в вечной дружбе, и Уилл, который мечтал иметь настоящего друга и знал, что Пак не поверит, что у него нет истинного имени, придумал его себе. Он был очень осторожен и предоставил своему другу первым назвать свое имя, так что потом он уже знал, что надо вздрогнуть и закатить глаза, когда называешь свое. Но ему было стыдно за свой обман, и он испытывал чувство вины всякий раз, как вспоминал об этом.

Даже сейчас.

Стоя на одной ноге, Безымянный выбросил свой костыль вперед и перехватил его за другой конец. Потом размахнулся и ударил Уилла по лицу.

Уилл упал.

Тут же набросились зеленорубашечники, стали бить и пинать его.

Уиллу на какой-то миг пришло в голову, что, если бы он сам пришел с ними, их было бы тринадцать — тринадцать человек, занятых одним делом. «Настоящий шабаш, — подумал он, — и я в роли наудачу выбранной жертвы, и жертвоприношение совершается при помощи пинков и тычков».

Потом не осталось ничего, кроме страдания и ярости, что росла в нем и выросла до таких размеров, что хоть она и не могла ослабить боль, но зато утопила в себе страх, который он испытал на секунду, когда понял, что сейчас умрет. Теперь он чувствовал только боль и удивление, вернее, огромное, поглощающее весь мир потрясение от того, что с ним может произойти нечто столь глубокое и значительное, как сама смерть. И еще примешивалось легкое недоумение: как это у Безымянного и его головорезов хватило сил довести придуманное для него наказание до самых ворот смерти и почти сделать решающий шаг за ворота. Ведь, в конце концов, они всего лишь мальчишки. Где они научились этому?

— По-моему, он мертв, — сказал голос.

Уилл подумал, что это, должно быть, Безымянный, но не был вполне уверен. В ушах у него звенело, а голос доносился очень-очень издалека.

И обутая в тяжелый ботинок нога напоследок ударила его по уже сломанным ребрам. Он судорожно втянул в себя воздух и еще больше сжался. Как несправедливо, что к той, и так уже невыносимой боли, что была, добавилась еще и эта!

— Вот, передай это своему Дракону, — произнес далекий голос, — если выживешь.

А потом — тишина. Наконец Уиллу удалось заставить себя открыть один глаз — другой заплыл — и убедиться, что он один. Выдался великолепный день, солнечный, но не жаркий. Над головой щебетали птицы. Нежный ветерок ерошил волосы.

Уилл поднялся и потащился обратно к Дракону, оставляя за собой кровавые следы и плача от ярости.


Поскольку Дракон не мог позволить войти ни одной из целительниц, Уилла врачевала одна девчушка, которой было велено высосать хвори из его тела, чтобы они перешли к ней. Он пытался остановить девушку, как только у него появились на это хоть какие-то силы, но Дракон пресек все попытки. Уиллу стало очень стыдно и тошно, когда он увидел, как девушка ковыляет прочь.

— Скажи мне, кто это сделал, — прошептал Дракон, — и мы отомстим.

— Нет.

Послышалось длительное шипение, как будто где-то глубоко в груди Дракона открылся клапан.

— Ты шутить со мной вздумал?

Уилл повернулся лицом к стене:

— Это мое дело, а не твое.

— Все, что касается тебя, — мое дело.

Слышалось постоянное тихое урчание, бормотание, гул мотора, который сходил на нет, как только человек переставал обращать на него внимание и прислушиваться. Отчасти это была вентиляционная система, потому что воздух внутри никогда не пребывал в покое, хоть иногда и казался каким-то пресным. Остальное — это голос самого Дракона, которым тот давал понять, что жив. Уилл прислушался к этим механическим звукам, гаснущим в глубине туловища тирана, и у него возникло видение — утроба Дракона без конца и края. Казалось, вся ночь уместилась в этом темном металлическом каркасе, она простиралась не вширь, а вглубь, нарушая все законы природы, звезды мерцали где-то на уровне дальних конденсаторов и бака с горючим, где-то там была и растущая луна, может быть застрявшая в редукторе.

— Я не буду говорить об этом, — уперся Уилл. — Все равно я ничего тебе не скажу.

— Скажешь.

— Нет!

Дракон замолчал. Кожаная обивка кресла слабо поблескивала в приглушенном свете. Уилл почувствовал боль в запястьях.


Исход был предрешен. Как бы Уилл ни старался, он не мог противиться зову кожаного кресла с подлокотниками, ожидавшими его запястий, чтобы вонзить в них свои иглы. Дракон проник в него, узнал все, что ему было нужно, и на этот раз выходить не стал.

Уилл шел по улицам деревни, оставляя за собой огненные следы. Его переполняла злоба сидящего в нем Дракона.

— Выходите! — ревел он. — Давайте сюда ваших зеленорубашечников, всех, или я сам за ними приду! Я обойду все улицы, все дома! — Он схватился за дверь одного из домов, дернул и сорвал ее с петель. Загоревшись, она упала на землю. — Здесь прячется Спилликин! Не дожидайтесь того, чтобы я сам пришел за ним!

Чьи-то руки, состоящие из одной тени, швырнули Спилликина лицом вниз под ноги Уиллу.

Спилликин был тощий как жердь, безобидный парень, который любил побродить по болотам. Он взвыл, когда огненная рука Уилла схватила его за предплечье и рывком поставила на ноги.

— Следуй за мной, — холодно приказал Уилл-Дракон.

Удвоенный гнев был так велик, что против него никто не мог устоять. Уилл раскалился, как бронзовый идол, за ним тянулся шлейф жара, сжигая на своем пути растения, опаляя фасады домов, охватывая пламенем волосы тех, кто не успевал убежать.

— Я — ярость! — кричал он. — Я — кровная месть! Я — правосудие! Утолите мой голод — или вас ждут мучения!

Зеленорубашечников, разумеется, выдали. И конечно, среди них не оказалось Безымянного.

Их поставили перед Драконом на площади Тирана. Они стояли перед ним в грязи, опустив головы. Только двое из них оказались так неосторожны, что дали застать себя именно в зеленых рубашках. Остальных притащили полуголыми или в домашней одежде. Все они были в ужасе, один даже описался. Их семьи и соседи последовали за ними на площадь и теперь оглашали ее жалобными воплями. Уилл одним взглядом заставил их замолчать.

— Ваш повелитель знает ваши истинные имена, — сурово сказал он зеленорубашечникам, — и может убить вас одним словом.

— Это правда, — сказала Яблочная Бесси. У нее было бесстрастное, каменное лицо. А между тем Уилл знал, что один из зеленорубашечников — ее брат.

— Хуже того, он может заставить вас впасть в такое сумасшествие, что вам покажется, будто вы в аду, и терпеть вам вечно адские мучения.

— Это правда, — сказала колдунья.

— И все же он не обрушил на вас весь свой гнев. Вы не представляете для него никакой опасности. Он презирает вас, как существ незначительных.

— Это правда.

— Только одному из вас он хочет отомстить. Вашему главарю — тому, кто называет себя Безымянным. Так вот, ваш милостивый повелитель предлагает вам следующее: а ну, встаньте ровно! — Они повиновались, и он указал им на горящую головню. — Если ко мне доставят Безымянного, пока горит этот огонь, вы свободны. Если нет, вы испытаете все мучения, какие только сможет изобрести для вас изощренный ум Дракона.

— Это правда.

Кто-то, не из зеленорубашечников, кто-то другой, тихо и часто всхлипывал. Уилл не обращал на это внимания. Сейчас в нем было больше Дракона, чем его самого. Странное чувство — быть под контролем. Ему понравилось. Как будто ты — маленькая лодочка, которую несет бурное течение. Река эмоций подчиняется собственной логике, она-то знает, куда течет.

— Ну! Живо! — крикнул он.

Зеленорубашечники вспорхнули, как стая голубей.

Не более чем через полчаса вырывающегося Безымянного приволокли на площадь. Бывшие соратники скрутили ему руки за спиной, а рот завязали красной банданой. Он был избит — не так сильно, как Уилл в свое время, — но тщательно, со знанием дела.

Уилл прохаживался перед ним туда-сюда. Зеленые, цвета листвы, глаза на черном, вымазанном в глине лице горели чистой, святой ненавистью. Этого мальчика не укротить, не сломать. Это была противоположно заряженная сила, анти-Уилл, дух мщения во плоти, перед которым стояла единственная вожделенная цель.

За Безымянным в шеренгу выстроились старики и неподвижно ждали. Угрюмый двигал челюстями, как древняя черепаха. Казалось, он додумывает какую-то особенно глубокую мысль. Но он не проронил ни слова. Молчали и старая Черная Агнес, и дряхлая Колдунья-Охотница, чьего повседневного имени не знало ни одно живое существо, и Ночная Бабочка, и Лопата, и Энни Перепрыгни Лягушку, и Папаша Костяные Пальцы, и все остальные. Из нестройной толпы слышался лишь невнятный шепот и бормотанье, но ничего, что можно было бы разобрать, расслышать, за что можно было бы наказать. Надо всем этим бормотаньем иногда раздавалось жужжание крыльев и смолкало, как цикада тихим летним днем. Но никто не взлетал.

Уилл все ходил туда-сюда, как леопард в клетке, пока Дракон внутри него раздумывал над самым подходящим наказанием. Порка только укрепила бы Безымянного в его ненависти и решимости. Отрезать ему ногу — тоже не выход, он уже потерял одну и все же остался опасным и отчаянным врагом. Заточить в тюрьму? Но в деревне не было достаточно ужасной тюрьмы для Безымянного, разве что сам Дракон, но он вовсе не хотел пускать к себе внутрь такого дьявола.

Единственным выходом была смерть.

Но какая смерть? Удушение — слишком быстро. Костер — неплохо, но площадь Тирана окружали хижины с соломенными крышами. Утопить его можно было только в реке, а, значит, этого не смог бы увидеть сам Дракон, а он желал, чтобы наказание осталось в памяти его подданных неразрывно связанным с ним. Конечно, он мог приказать прикатить на площадь бочку и наполнить ее водой, но тогда в страданиях жертвы было бы что-то комическое. К тому же, как и в случае с удушением, все произошло бы слишком быстро.

Дракон думал долго. Наконец он остановил Уилла перед скрюченным Безымянным. Он заставил Уилла поднять голову и сделал так, чтобы драконий огонь блеснул в его глазах.

— Распните его.

К ужасу Уилла, жители повиновались.


Это заняло несколько часов. Незадолго до рассвета мальчик, который когда-то был Паком Ягодником, другом Уилла, потом умер, потом вновь воскрес, чтобы покарать Уилла, — испустил дух. Он шепотом передал свое истинное имя почтенной родственнице — Матушке Ночи, после чего тело его обмякло, и утомленные жители деревни наконец смогли разойтись по домам спать.

Позже, покинув наконец тело Уилла, Дракон сказал:

— Ты хорошо проявил себя.

Уилл лежал без движения в кресле пилота и ничего не ответил.

— Я награжу тебя.

— Нет, господин, — ответил Уилл, — ты уже и так слишком много сделал.

— Гм-м. А знаешь ли ты, каковы первые признаки того, что раб окончательно примирился со своим рабским положением?

— Нет, господин.

— Хамство. По этой самой причине я не стану тебя наказывать, а, наоборот, как уже сказал, награжу. Ты очень вырос у меня на службе. Ты созрел. И теперь тебе уже недостаточно собственной руки. И ты получишь это. Иди к любой женщине и скажи ей, что она должна делать. Я разрешаю.

— Это дар, в котором я не нуждаюсь.

— Рассказывай! У Большой Рыжей Марготти три отверстия. И она ни в одном из них не откажет тебе. Входи во все по очереди, в любом порядке. Делай что хочешь с ее сиськами. И прикажи ей, чтоб была веселая, когда видит тебя. Вели ей вилять хвостиком и скулить, как собачка. Пока у нее есть дочь, у нее нет выбора. В общем, у тебя полная свобода в отношении моих подданных обоих полов и всех возрастов.

— Они тебя ненавидят, — сказал Уилл.

— И тебя тоже, моя радость, и тебя, моя прелесть!

— Но тебя — за дело.

Последовало долгое молчание. А потом Дракон сказал:

— Я знаю твои мысли лучше, чем ты сам. Я знаю, что ты хотел бы сделать с Рыжей Марготти, как ты хотел бы с ней обойтись. Говорю тебе, в тебе больше жестокости, чем чего бы то ни было. Это зов плоти.

— Ты лжешь!

— Разве? А ну-ка скажи, ты, бедная жертва: когда ты приказывал распять Безымянного, приказ исходил от меня, это было мое желание и мой голос. Но способ… разве не ты выбрал наказание?

До этого момента Уилл апатично лежал в кресле, глядя в металлический потолок. Теперь он сел прямо, и лицо его побелело от потрясения. Он рывком поднялся и повернулся к двери.

Дракон, увидев это, усмехнулся:

— Хочешь уйти от меня? Ты и правда думаешь, что тебе это удастся? Ну что ж, попробуй! — И Дракон открыл дверь. Холодный безжалостный утренний свет наполнил кабину. Ворвался свежий ветер и принес запах полей и лесов. Уилл с отвращением ощутил собственный кислый запах, которым пропитались все внутренности Дракона.

— Ты нуждаешься во мне больше, чем я когда-либо нуждался в тебе, — уж об этом я позаботился! Ты не можешь сбежать от меня, а если бы даже и смог, голод пригнал бы тебя обратно, а в первую очередь даже не голод, а… твои запястья. Ты желаешь меня. Без меня ты пуст. Иди! Попробуй сбежать! Посмотрим, куда это тебя приведет.

Уилл задрожал.

Он распахнул дверь и выбежал наружу.


Первый закат вдали от Дракона Уилл провел так: когда солнце село, его вырвало, а потом случился приступ поноса. Скрючившись от боли, жалкий и зловонный, он провел всю ночь в чаще Старого Леса. Иногда он выл и катался по земле. Тысячу раз ему приходила мысль вернуться обратно. И тысячу раз он говорил себе: «Еще не время. Потерпи чуть-чуть, а потом можешь сдаться. Но пока не время».

Его тянуло вернуться, тоска накатывала волнами. Стоило ей схлынуть — и он думал: если день продержаться, то на следующий будет уже легче, а на третий — еще легче. Потом болезненное желание вернуться накатывало снова, эта черная жажда, гнездящаяся в его плоти, эта ломота в костях, и тогда он уговаривал себя: нет, еще не время. Надо потерпеть еще несколько минут. А там и сдаться можно будет. Скоро. Но не сейчас. Еще немного.

К утру самое страшное было позади. Когда забрезжил рассвет, он выстирал одежду в ручье и повесил ее сохнуть. Чтобы согреться, он ходил туда-сюда и пел «Песни любви Верлина Сильвануса», те из пятисот стихов, какие смог вспомнить. Наконец, когда одежда была уже только чуть-чуть влажной, он нашел большой дуб, который давно присмотрел, и достал из дупла заранее припрятанную бельевую веревку. Взобравшись чуть ли не на самую вершину огромного дерева, он привязал себя к стволу. Там, слегка покачиваясь на слабом ветру, Уилл наконец заснул.

Через три дня Яблочная Бесси пришла поговорить с ним туда, где он прятался. Та, что говорила правду, склонилась перед ним в поклоне.

— Господин Дракон просит тебя вернуться, — сказала она официально.

Уилл не стал спрашивать почтенную колдунью, как она нашла его. Мудрые женщины знали свое дело и никогда не делились тайнами ремесла.

— Я вернусь, когда буду готов, — ответил он. — Я еще не закончил свои дела.

Он тщательно сшивал листья дуба, ольхи, ясеня и тиса иголкой, мастерски изготовленной из шипа, и нитками из травинок, которые он разделил на волокна. Это была нелегкая работа.

Колдунья нахмурилась:

— Ты всех нас подвергаешь опасности.

— Он не станет разрушать себя из-за меня одного. К тому же он ведь уверен, что я обязательно вернусь к нему.

— Это правда.

Уилл невесело усмехнулся:

— Ты не обязана и здесь заниматься своим ремеслом, досточтимая госпожа. Можешь говорить со мной так, как говорила бы с любым другим. Я больше не человек Дракона.

Взглянув на нее повнимательней, он впервые увидел, что она не так уж намного старше его. В мирное время он мог бы вырасти довольно быстро, и когда-нибудь, года через два или, быть может, через пять, мог бы предъявить на нее права, по законам… свежего дерна и ночи. Всего лишь несколько месяцев тому назад ему стало бы неуютно от этой мысли. Но теперь в своих размышлениях он зашел так далеко, что она его не покоробила.

— Уилл, — осторожно начала колдунья, — что ты задумал?

Он показал ей свою новую одежду:

— Я стал зеленорубашечником.

Пока шил, он сидел без рубашки. Уилл разорвал ту, в которой служил Дракону, и тряпки использовал на трут, когда нужно было развести огонь. А теперь вот изготовил себе новую — из листьев.

Облачившись в свое хрупкое одеяние, Уилл посмотрел Той, Что Говорит Правду, прямо в глаза:

— Ты можешь солгать.

Бесси испугалась.

— Только один раз, — сказала она и инстинктивно прикрыла обеими руками живот. — И плата за это высока, очень высока.

Он встал:

— Надо ее заплатить. Давай-ка раздобудем где-нибудь лопату. Пришло время грабить могилы.


Вечером Уилл наконец вернулся к Дракону. Площадь Тирана была оцеплена колючей проволокой. На столбе установили громкоговоритель, провода вели к металлическому туловищу Дракона, так что в отсутствие своего лейтенанта король мог разговаривать с подданными.

— Иди ты первая, — сказал Уилл Яблочной Бесси, — тогда он поверит, что я не желаю ему зла.

С обнаженной грудью, в своих одеждах и широкополой шляпе колдуньи, Бесси вошла в ворота, опутанные колючей проволокой (угрюмый сторож открыл их перед ней и тут же за ней закрыл), и оказалась на площади.

— Сын Жестокости, — склонилась она перед Драконом в глубоком поклоне.

Уилл встал за воротами, в тени, съежился, опустил голову, засунул руки поглубже в карманы. Он почти беззвучно произнес:

— Вверяю себя твоей воле, о Великий. Хочешь, я буду твоим пугалом. Хочешь — заставь меня пресмыкаться, ползать в пыли — только пусти меня обратно!

Колдунья раскинула руки и снова поклонилась:

— Это правда.

— Можешь подойти. — Голос у Дракона был изможденный, но, усиленный громкоговорителем, звучал победоносно.

Старый охранник с кислым лицом открыл для него ворота, как чуть раньше открыл их для Колдуньи. Понуро, как приблудный пес, возвращающийся в единственное место, где его подкармливают, Уилл перешел площадь. Он помедлил около громкоговорителя, коротко коснулся столба дрожащей рукой и тут же быстро сунул руку в карман:

— Ты победил. Окончательно и бесповоротно. Ты победил.

Его самого удивило, как легко получились у него эти слова, как естественно они вырвались из него. Он даже почти ощутил в себе желание подчиниться тирану, принять от него любое наказание, снова благодарно взвалить на себя его гнет. Тоненький голосок внутри победно пищал: «Как это просто! Как просто!»

Действительно, это было опасно просто. Осознав, что какая-то часть его действительно этого хочет, Уилл покраснел от унижения.

Дракон с усилием открыл один глаз:

— Итак, мальчик…

Ему показалось или голос Дракона и правда был не так силен, как три дня назад?

— Ты понял, что это такое — остро нуждаться в чем-то. Ты тоже страдаешь от собственных желаний, как я. Я… я… ослабел, это очевидно, но не так сильно, как ты. Ты думал доказать мне, что это я нуждаюсь в тебе, а доказал обратное. Хотя у меня нет ни крыльев, ни снарядов, хотя мои энергетические ресурсы почти на нуле, а если я подожгу свои двигатели, то обреку на смерть себя и деревню, все-таки я из племени могучих, и нет во мне ни жалости, ни раскаяния. Ты думал, я стану унижаться перед мальчишкой? Плясать под дудку такой жалкой дворняжки, как ты? Тьфу! Ты не нужен мне. Никогда не смей думать, что… что ты мне нужен!

— Позволь мне войти, — захныкал Уилл. — Я сделаю все, что ты скажешь.

— Ты понимаешь, что должен понести наказание за свое непослушание?

— Да, — ответил Уилл. — Накажи меня, пожалуйста. Унижай и оскорбляй меня, умоляю тебя.

— Ну, раз ты об этом сам просишь, — люк Дракона с шипением открылся, — да будет так.

Уилл неуверенно сделал шаг вперед, потом еще два. Потом побежал прямиком к люку. Прямо к нему — но перед самым люком резко свернул в сторону.

Теперь он видел перед собой безличное железо — бок Дракона. Уилл быстро достал из кармана именной камень сержанта Бомбаста. Его маленький ярко-красный близнец уже лежал у него во рту. К одному пристала могильная грязь, другой был очень странным на вкус, но Уилл не обращал на это внимания. Он дотронулся камнем до железного бока, и тут же истинное имя Дракона без всяких усилий вплыло в его сознание.

И тогда он вытащил из кармана эльфийский каменный наконечник и изо всех сил ударил им Дракона в бок, а потом провел по обшивке длинную белую царапину.

— Что ты делаешь? — в тревоге воскликнул Дракон. — Прекрати немедленно! Люк открыт и кресло ждет тебя! — В его голосе зазвучали соблазняющие нотки. — Иглы стосковались по твоим запястьям. Как и я сам стоско…

— Балтазар, сын Ваалмолоха, сына Ваалшабата, — выкрикнул Уилл, — приказываю тебе умереть!

И свершилось.

В одну секунду, без всякого шума, король-Дракон умер. Вся его мощь и злоба превратились в ничто, в груду металла, обрезки которой можно было бы продать, пустить в переплавку на нужды Войны.

Чтобы выразить свое презрение, Уилл изо всех сил ударил кулаком по корпусу Дракона. Потом он плюнул на него, с яростью и остервенением, и некоторое время смотрел, как слюна стекает по черному металлу. И наконец он расстегнул штаны и помочился на поверженного тирана.

И только тогда Уилл поверил, что тиран мертв, окончательно и бесповоротно.

Яблочная Бесси — больше не колдунья — молчаливая и потерянная стояла на площади за его спиной. Она беззвучно оплакивала свое отныне бесплодное чрево и невидящие глаза. К ней и направился Уилл. Он взял Бесси за руку и отвел в ее хижину. Он открыл перед ней дверь. Он посадил ее на кровать.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросил он. — Воды? Поесть?

Она покачала головой:

— Иди. Дай мне оплакать нашу победу в одиночестве.

Он ушел, спокойно закрыв за собой дверь. Теперь ему некуда было больше идти, кроме как домой. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где это.

— Я вернулся, — сказал Уилл.

У Слепой Энны был испуганный вид. Она медленно повернулась к нему, пустые глаза наполнились тенью, старушечий рот в отчаянии открылся. Она медленно, как лунатик, встала, сделала несколько шагов вперед, коснулась Уилла пальцами вытянутых рук, потом бросилась к нему на шею и разрыдалась.

— Слава Семерым! О, слава Семерым! Благословенные, благословенные, милосердные Семеро! — Она все рыдала и рыдала, и Уилл впервые в жизни понял, что на свой угрюмый, молчаливый лад тетка наивно и преданно любит его.

Итак, на один сезон жизнь опять стала обычной. А осенью через деревню прошли войска Всемогущего, сжигая траву на своем пути и ровняя с землей дома. Впереди них шествовал Ужас, и жителям деревни пришлось бежать, сперва в Старый Лес, а потом в лагеря для беженцев через границу.

И наконец их погрузили в вагоны для скота и вывезли в далекую Вавилонию, что в Стране Фей, где улицы вымощены золотом, а башни-зиккураты упираются в небо и где Уилла ждала судьба гораздо более необычная, чем он мог бы даже мечтать.

Но это уже другая история, для другого дня.

Нина Кирики Хоффман ЖУТКИЙ ЗМЕЙ[8]

Нина Кирики Хоффман родилась в Сан-Габриэле, Калифорния, а выросла в Санта-Барбаре. Первый рассказ писательницы под названием «Вечеринка» («А Night Out») был опубликован в антологии «Истории лунного света» («Tales by Moonlight») под редакцией Джессики Аманды Сальмонсон. В 1992 году вышел первый из девяти романов Хоффман «Дитя древнего города» («Child of an Ancient City»), написанный в соавторстве с Тэдом Уильямсом. За ним последовал роман «Нить, что связывает кости» («The Thread that Binds the Bones»), удостоенный премии Брэма Стокера, и роман, номинированный на премию «Небьюла» и Всемирную премию фэнтези, «Молчаливая сила камней» («The Silent Strength of Stones»). Затем вышли книги «Красное сердце воспоминаний» («А Red Heart of Memories»), «За гранью снов» («Past the Size of Dreaming»), «Движение костей» («А Stir of Bones») и роман, номинированный на премию Джеймса Типтри-младшего и Мифопоэтическую премию, «Пригоршня небес» («А Fistful of Sky»). После этого Хоффман обращается к научной фантастике и выпускает книгу «Катализатор. Роман о контакте с пришельцами» («Catalyst: A Novel of Alien Contact»), номинированную на премию Филипа Дика. Потом вновь возвращается к жанру фэнтези и пишет роман «Духи, которые бродят в тени» («Spirits that Walk in Shadow»), вошедший в число финалистов Мифопоэтической премии и премии «Индевор» («Endeavour»). Среди недавно изданных произведений романы «Крах света» («А Fall of Light») и «Порог» («Thresholds»). Более двухсот пятидесяти рассказов писательницы номинировались на Всемирную премию фэнтези и премию «Небьюла» и печатались в сборниках «Наследие огня» («Legacy of Fire»), «Привлечение неприятностей и прочие странные склонности» («Courting Disasters and Other Strange Affinities»), «Общие нити» («Common Threads») и «Путешественники во времени, призраки и другие пришельцы» («Time Travelers, Ghosts, and Other Visitors»).

Помимо творчества, Хоффман сотрудничает с журналом «F&SF», преподает писательское мастерство в колледже и работает с молодыми авторами. Хоффман живет в Юджине, штат Орегон.


После смерти матушки отец женился еще раз, и такой скверной женщины свет еще не видывал.

Сначала мы с сестрицей Мазери об этом даже не подозревали. Пока мачеха не забеременела, она была по-своему добра к нам. Только наша родная матушка никогда не занималась с нами тем, чему учила нас мачеха. Мы ездили с ней в лес на охоту, учились стрелять из лука и метать ножи. Мне тогда было восемь, а сестре — десять лет.

— Вам это пригодится, — говорила мачеха. — Хоть у вас королевское происхождение, ты, Мазери, не можешь рассчитывать на удачную партию в замужестве, и тебе, Перри, вряд ли удастся выгодно жениться.

Пока она не заколдовала нас, я думал, что мачеха учит нас, потому что в жизни нам эти навыки пригодятся. А потом у меня было время поразмыслить, и я понял, что просто она делилась с нами своим собственным печальным опытом. Мачеха родилась в другой стране, и в ее жилах текла королевская кровь. Отец наш тоже был голубых кровей, как и наша матушка, кузина короля. Но вскоре после женитьбы на мачехе отец поссорился с королевой, поэтому всех нас сослали в Твердыню Потерянной надежды — продуваемый всеми ветрами северный замок — и приказали присматривать за дикими морями и истреблять разбойников. Кому взбредет в голову грабить нас здесь, когда мы едва могли прокормиться на этой земле? Зимы тут тянулись суровые, а долгожданное лето пролетало быстро. Время плодородия земли было настолько короткое, что мы едва успевали сделать запасы на длинную студеную зиму. Даже звери в здешних краях были тощие и озлобленные. Варвары разоряли земли южнее, где попадались золото и железо, а в погребах хранилось больше нашего, да и женщины не были такими холодными.

Но все же отец ответственно относился к своим обязанностям и вместе со своими голодными и безропотными солдатами обходил дозором побережье и всегда был начеку. А дома почти не бывал.

Сначала мачеха томилась без придворной жизни, а потом привязалась ко мне и к Мазери. Она не сошлась ни с кем из здешних жителей — всем она казалась чересчур странной, потому что у нее были миндалевидные глаза и такой сильный акцент, что слова в ее устах звучали как не пойми что. Она разговаривала лишь с нами, а отец большую часть времени проводил в разъездах, да и ночами редко бывал в замке.

Мачеха учила нас иноземным заклинаниям и тому, например, как завязывать узелки в волосах, чтобы приворожить возлюбленного, и как отвадить поклонника с помощью узелков в его волосах. Еще она рассказывала нам о свойствах трав: как с их помощью усыплять и смягчать нрав, как придавать блеск глазам и волосам. Сестрицу Мазери она обучала всевозможным хитростям для придания красоты, и, поскольку мы с сестрой были неразлучны, я тоже выучился всему этому, хотя многое совсем не подходило мальчику и принцу. Еще мы научились шить и готовить.

Я думал, что она любит нас. И полагал, что она учит Мазери так, как наставляла бы собственную дочь. Что до меня, то я знал: она относится ко мне как к довеску, от кого все равно не отвяжешься, но тем не менее порой она ерошила мне волосы, небрежно целовала в щеку и иногда хвалила, когда мне удавался какой-нибудь трюк. Ей особенно нравился мой дар обращения с огнем, который я заставлял плясать в темноте и сиять там, где никакого света отродясь не бывало.

Через три года после замужества мачеха забеременела, и все резко переменилось. Она стала нас избегать, больше не заходила в наши комнаты утром, не помогала Мазери одеться и причесаться. Сестра просила меня помочь заплести косы и застегнуть все пуговки и за это зашивала мне порванные на коленях брюки и протертые на локтях рубашки, которые изнашивались и рвались часто. Теперь мачеха не покупала мне новой одежды, а я все рос и рос.

Мы не понимали, отчего мачеха вдруг перестала заботиться о нас, до тех пор пока у нее живот не вырос. Я ждал появления младшего братца или сестрицы, на ком смогу практиковать то, чему выучился от мачехи, а пока Мазери оттачивала свое мастерство на мне.

Однажды, когда мачеха была на седьмом месяце беременности, она позвала нас к себе и объявила:

— Пора вам, дети, отправляться ко двору и там продолжить воспитание.

Интересно, как мы можем поехать ко двору, если королева изгнала нашу семью. Может, мачеха переписывалась с кем-то из придворных и таким образом испросила нам прощение и место? Ни я, ни Мазери вопросов не задавали, ибо научились ни о чем не спрашивать мачеху. Она могла быть доброй, но и жестокой тоже, когда бывала не в духе.

— Перри, ты станешь пажом, а потом рыцарем, а Мазери будет придворной дамой. Пойдемте пройдемся. Перед отъездом я хочу вас благословить.

Мы вышли из замка, оставив позади зубчатые стены, пошли по дороге, ведущей к южным поселениям, и углубились в лес, где жители замка заготавливали дрова. Несмотря на беременность, мачеха ходила быстро и ловко. На развилке она выбрала северный путь, ведущий к гавани, потом свернула на узкую тропу, которая привела нас на вершину возвышавшегося над морем утеса.

Мы стояли и смотрели на воду. Над безбрежным серым простором низко висели облака, а в просветы между ними лились лучи солнечного света, расцвечивавшие море серебристыми бликами. Вздымались серые волны, на гребнях вскипала пена, которую срывал ветер и швырял брызгами в небо. Влажный воздух пах солью.

Интересно, когда мы вернемся домой? Я подумал: раньше я так скучал по нашему прежнему дому возле королевского замка, где нам жилось так привольно и просто, где нас вкусно кормили, в саду росли фруктовые деревья и слуги улыбались. Теперь же, многое узнав от мачехи, я научился любить эту суровую землю. Если мне сопутствовала удача, я мог стрелой сбить утку, а камнем — зайца. Я различал травы и знал, какие годятся в пищу, а какие — на изготовление мазей и настоек для лечения болезней. Я знал несколько слов на языке огня и мог воспламенить уже обуглившееся полено. Еще я понимал шепот в стенах замка и слышал истории о тех, кто жил здесь много лет назад. В длинные темные зимние ночи я научился понимать язык снега и слышал, как падающие снежинки ведут сказания о небесах. Здесь тоже был мой дом.

Мачеха достала серебряную волшебную палочку. Мы с Мазери, взявшись за руки, стояли перед ней. Как она нас изменит? Может, сделает меня сильнее, а Мазери станет еще краше и пуще придется ко двору наших кузенов? Или одарит меня красноречием истинного дипломата, а Мазери — музыкальным даром? Или превратит наши лохмотья во что-то более приличное, чтобы не стыдно было показаться в королевских чертогах? С тех пор как мачеха забеременела, нам с Мазери никак не удавалось ни одежду уберечь от износа, ни волосы от спутывания, несмотря на все наши навыки в обращении с иглой и другие искусства.

— Оставьте же свое человеческое естество, горемычные дети мои, — шепнула мачеха и три раза стукнула меня палочкой.

Случилось нечто ужасное и странное. Во мне пробудилось что-то громадное и через желудок выглянуло горящими оранжевыми глазами. Оно захохотало, причем смех вырвался из моего горла. Потом оно выползло у меня изо рта — существо с темно-серебристой головой, блестящей и заостренной. Уж не знаю, как такое возможно, но в течение краткого мига я все еще оставался собой и глядел на этого змея, который через рот вылезал у меня из горла, и дивился тому, как мог он уместиться во мне, коль скоро был больше, чем я сам. А потом я уже смотрел другими глазами, и тело, которое в последнее время у меня росло не по дням, а по часам, растворилось в чешуе и гребне дракона.

Вот палочка мачехи трижды коснулась Мазери.

У меня перед глазами метнулась здоровенная серебристая чешуйчатая морда. От нее тянулось нечто длинное, наделенное собственной жизнью. От удивления я даже разинул рот, и — о ужас! — он раскрывался все шире и шире: я ощущал собственную пасть, которая провалом разверзлась у меня в голове и вела в глотку, растянувшуюся аж до самого хребта. Мелькал кончик моего собственного языка, который оказался длинным и черным, по-змеиному раздвоенным на конце.

В ветре я учуял целую сотню запахов: приближающийся снег, морскую соль, влажные слежавшиеся листья лесной подстилки, поднимающийся над замком дым, кровь зарезанных свиней, корица, мускус и амбровый запах мачехи. И что-то еще, какой-то маслянистый, рыбий запах. Я наклонил тяжелую голову и одним глазом взглянул перед собой. На камне билась, разевая и закрывая рот, крупная рыбина размером с человеческое дитя.

Рыба! Я был голоден, в моем нутре клокотало пламя, но что-то меня остановило. Запах сестры.

Из горла у меня вырвалось шипение.

Мачеха попятилась назад и рассмеялась:

— Ба! Перри, ты хорош. Странно все это. Вообще-то, я ожидала увидеть мышь!

В горле взревел огонь. На миг я закрыл рот, собирая пламя на языке, а потом разинул пасть, собираясь дыхнуть на мачеху.

Она выставила вперед волшебную палочку и загородилась ею от меня.

— Нет! — вскричала она. — Нет! — И снова трижды коснулась меня серебряной палочкой. — Да превратится противостояние в повиновение! Перри, теперь ты принадлежишь мне, мне! Впредь будешь выполнять мои приказания. Нельзя причинять мне вред!

Я ощутил сковавшие меня невидимые цепи, которые стальным капканом стиснули волю. Пришлось проглотить собственный огонь.

— Поручаю тебе исполнить вот что. Охраняй дерево. — Она махнула рукой вниз по направлению к побережью, где раскинул могучие ветви древний дуб. Дерево было таким старым и жило здесь так долго, что море подточило утес, на котором оно выросло; несколько корней свисали с низкого обрыва и тянулись к крохотному полумесяцу пляжа под ним. — Будешь жить здесь. Смотри, чтобы никто не смел приблизиться к дубу, и убивай каждого, кто дерзнет. Вот так, мой добрый, благородный Перри.

И мачеха потрепала меня по голове.

Как же мне хотелось обжечь ей руку! Только она не пострадала, несмотря на то что тело мое изнутри дышало жаром.

— Что касается тебя, Мазери, то и тебя я не ожидала увидеть такой. Я думала, что ты превратишься в кошечку и я смогу взять тебя домой. Но теперь ты не сможешь стать моим домашним питомцем, так что отправляйся восвояси. Перри, кинь ее в море.

Я с трудом мог осознать, в кого превратился, тем более едва уразумел, что вот эта огромная рыба — моя сестра. При этом я не должен был ничего понимать, кроме приказаний мачехи. Я протянул к ней лапу и впервые увидел свою драконью конечность: пальцы стали длиной с прежнюю мою руку и заканчивались похожими на темные драгоценные камни когтями; чешуйчатую ладонь покрывали линии сгибов. Я осторожно коснулся сестрицы, моя чешуя легла на ее серебристые чешуйки, и я поднял ее настолько бережно, насколько смог, ведь, выполняя приказы мачехи, я все равно мог рассчитывать силу. Я поднес сестру к самому обрыву и забросил в море так далеко, как только смог. Наверное, теперь она может дышать в воде и умеет плавать.

Затем я отвернулся от мачехи и по ведущей вниз с утеса к морю тропе побрел на своих четырех лапах к дубу, который она велела мне охранять. Сзади за мной волочился остроконечный хвост.

Мачеха рассмеялась.

— Хороший мальчик! — крикнула она.

Я даже не обернулся.


Я расположился у подножия дерева, обвив толстый ствол новым, длинным телом. Дуб спел мне успокаивающую приветственную песнь, и хотя слов я не понял, но общий настрой оценил.

Сверху доносился какой-то запах. Я чуял: пахнет корицей. Где-то в кроне дерева пряталось нечто принадлежащее мачехе.

Землю вокруг дуба усыпали желуди. В бытность мальчиком я их не ел, но теперь я так проголодался, что решил попробовать. Я набрал целую пасть маленьких твердых плодов и сразу понял, что для драконьих зубов такая пища не годится, но все же один разгрыз. Во рту стало горько. Из горла пыхнуло пламя и изжарило желуди прямо на языке, и тогда — ах! — тогда они распались на две половинки и стали гораздо вкуснее: немного напоминали овсянку и печеные каштаны. Много я собрал желудей, поджарил и съел, а потом снова свернулся у подножия дерева.

Ночь выдалась стылая, но холода я не чувствовал, а понял это потому, что с каждым выдохом из ноздрей вырывался пар. Я заснул еще до восхода луны.

Наутро я почувствовал, что окоченел от холода — не потому, что замерз, скорее, тело мое начало превращаться в камень. Я принялся разминать мышцы, которые самому мне были незнакомы. Сколько у меня ребер? И вот хвост, например, работает, но как это происходит? Как я могу заставить его шевелиться? Больше ли у меня теперь суставов в пальцах? Как вышло так, что мышцы вокруг носа заставляют шевелиться новые для меня усы? Пока я двигался и потягивался, на опушке леса показались люди.

— Эй! — окрикнул я их. Кто это там? Сын пекаря Фон? И дочь мельника Кики? — Фон, Кики! — позвал я. — Э-ге-гей!

Только из горла у меня вместо слов вырвались столб пламени и рычание.

Фон и Кики взвизгнули и убежали.

Бог ты мой!

Но я, по крайней мере, согрелся. Я потянулся, пошевелился и пыхнул пламенем. В животе стало тепло, и все мышцы заработали, словно заново смазанные.

В утробе моей урчало, из пасти вырывались маленькие языки пламени. Я поискал на земле желуди и понял, что вчера вечером съел почти все. Пришлось отправиться на поиски пищи.

Рядом с дубом был невысокий утес, нависший прямо над океаном. Всего лишь в десяти футах внизу о его подножие бились волны. Там было очень мелко и совсем нечего есть. Пришлось наведаться в лес.

Там тоже росли дубы. Я покинул свой пост и неторопливо побрел туда. Набрал целую пасть желудей, поджарил, разгрыз и проглотил. Когда я подошел к кусту, из-под него выскочил заяц, а я от удивления разинул пасть и полыхнул огнем. Ох, как хорош аромат жареной зайчатины! Очень аппетитный. Я подбежал к готовому блюду и тут же его умял. Пойман, убит, приготовлен одним махом! Хоть одна из новых способностей меня порадовала. Я хотел еще поохотиться, но урчание в животе успокоилось, и дерево призвало меня назад.

Я свернулся кольцом вокруг дуба и лежал, глядя на море.

Вот она, моя нынешняя жизнь: вечно лежать у дерева. И уходить лишь тогда, когда допекает сильный голод. Причем чем дальше от дуба я уходил, тем хуже себя чувствовал. Иногда, во время высокого прилива, я свешивался вниз и мне удавалось поймать неосторожную рыбину; порой я дышал на воду до тех пор, пока рыбы не всплывали, и тогда поймать их было просто.

Когда я провел в облике дракона четыре дня, на берегу появилась Мазери.

Она подплыла к берегу. Раньше таких больших рыб возле утеса я не видел. Сначала, приметив в мерцающем сполохе под водой крупную добычу, я встрепенулся: мою утробу вечно терзал голод и я всегда был готов снова поесть. Потом я учуял сестрицу и стал ждать. Во время неусыпного бдения у дерева я то и дело думал о ней, задаваясь вопросом: пережила ли она превращение, последующий полет и соударение с бурным морем?

Она подплыла совсем близко и выбросилась на сушу. Тревожно наблюдал я за ней и недоумевал: не хочет ли она покончить жизнь самоубийством прямо у меня на глазах и не нужно ли мне поспешить вниз и спихнуть ее обратно в воду? Но тут запах сестры изменился, и сама она тоже. Мазери вновь обернулась человеком и голая, дрожащая, со спутанными волосами, лежала на полумесяце маленького пляжа. Она судорожно вздохнула и села, потом встала. Повернулась ко мне и, пошатываясь, попятилась назад.

— Братец? — шепотом спросила она.

«Мазери», — мысленно позвал я сестру. Говорить я не отважился, потому что помнил, как при попытке заговорить с Фоном и Кики я лишь напугал их огнем.

— Это в самом деле ты? — Она медленно двинулась вперед. — Брат?

Я понурился и отвел взгляд. После обращения в дракона я не задумывался о своей внешности, а лишь знакомился с новым телом и размышлял, как бы снова обернуться человеком. Хотя стоит ли становиться самим собой теперь, когда мачеха так открыто меня ненавидит? Отца месяцами нет дома. К чему возвращаться? В деревне мы с Мазери подружились с несколькими ребятами и порой тайком удирали поиграть с ними, когда мачеха склонялась над книгами заклинаний. И что же? Я попытался поздороваться с ними, и чем это закончилось… Мне оставалось лишь сторожить дерево и охотиться.

— Братец, — позвала Мазери. Она встала у подножия обрыва и протянула ко мне руки. — Подними меня.

Как ты отважна, сестрица, что не боишься оказаться лицом к лицу с драконом! Я протянул к ней лапы, взял за талию, поднял и поставил на землю.

— Ох! — сказала она. — Теперь ты дракон.

И она прислонилась к моему боку.

Я отвернулся.

— Мазери… — попытался сказать я, но получилось лишь зашипеть и испустить маленькие языки пламени.

— Не можешь говорить? Не много же она тебе оставила! Братец, милый братец, — она погладила мои пышные брови, — пока она касалась палочкой твоего плеча и собиралась заняться мной, я успела произнести оградительное заклятие, поэтому один раз в неделю становлюсь сама собой. Но я не знаю, как снять наложенные на нас чары. — Она присела рядом и прижалась ко мне, обнимая, хотя не исключено, что мой спинной гребень кололся. — Оставайся пока здесь. Я схожу домой и посмотрю, что можно стащить.

— Мазери! — Но из пасти моей вырвалось только пламя.

Сестра потрепала меня по плечу и заверила:

— Не волнуйся! С помощью заклятия я стану невидимой. Мне нужно взять что-нибудь из одежды, а еще гребень, чтобы тебя причесать. Ну и на кухню я заодно загляну.

Мазери убежала, оставив меня в тревоге ожидать ее возвращения.

Она вернулась, когда солнце уже было на полпути к горизонту. На ней было платье, в котором она работала в саду, и грязная рубашка горчичного цвета, и несла она целых два узелка. Один из них промаслился и пах потрясающе вкусно.

— Вот, — развернула она сверток и достала три зажаренных целиком цыпленка. — Бедная повариха! Меня она не видела, зато заметила, что цыплята пропали. Какой крик она подняла!

И сестра положила еду на землю прямо передо мной. Каждого цыпленка я брал в пасть, пережевывал вместе с костями, потом еще немного поджаривал и с жадностью глотал, отчего голова моя покачивалась вверх-вниз.

Мазери с интересом и абсолютно без страха глядела на меня. Не уверен, что на ее месте я бы смог вот так спокойно смотреть на пожирающего мясо дракона.

Когда я покончил с едой, Мазери развернула второй сверток и сказала:

— Вот твоя флейта, Перри. Знаю, что сейчас ты не сможешь на ней играть, но мне не хотелось оставлять ее этому ребенку, что родится у мачехи. А это мамино ожерелье, которое нравилось мне больше всех, и кое-что из одежды. В море она мне не понадобится, но я собираюсь каждую неделю тебя навещать в день, когда обращаюсь в человека, поэтому спрячу все на дереве. Тебе ведь нужно охранять дуб, верно? Учти: кивок я понять могу.

Я кивнул.

— Интересно, зачем ей это понадобилось, — проговорила Мазери.

Дерево мне нравилось. Оно нашептывало мне истории о деяниях королей и королев, принцев и принцесс, колдунов и неразумных юных дев, отважных рыцарей и трусливых шутов, о говорящих животных и о растениях, которые могли ходить. Отчего дубу были известны сказки людей? Почему он рассказывал их мне? Ответов на эти вопросы я не знал, но сказки скрашивали одиночество. Я знал, что высоко среди ветвей спрятано нечто пахнущее мачехой, но никак не мог рассказать Мазери об этом.

— Может, она просто хотела убрать тебя из дому, но, сдается мне, мотивы у нее были совсем другие. Ведь она просто могла приказать тебе убраться подальше от замка. Мачеха никогда не поступает необдуманно. Как бы то ни было, я, по крайней мере, знаю, где тебя искать. А теперь займемся твоей шевелюрой.

Я с удивлением узнал о том, что у меня, оказывается, есть волосы. В новом обличье я себя не видел, разве что, изогнув длинную змеиную шею, мог рассмотреть хвост и заднюю часть туловища да передние лапы. Еще я мог разглядеть морду со свирепо топорщащимися чешуйчатыми усами, которые были куда как толще моих волос в бытность человеком. Чего только я не улавливал ими: движение воздуха, изменение погоды и кое-что такое, о чем я понятия не имел.

Но волосы? С чешуйками?

Мазери достала из узелка серебряный гребень.

— Опусти голову, — попросила она.

Я положил свой длинный-предлинный подбородок на передние лапы и прикрыл глаза. Сестра погладила меня по голове и сказала:

— Ох, Перри, у тебя повсюду крохотные драгоценные камни. Ты такой красивый!

Уши у меня дрогнули, и она их тоже погладила. Не знаю, какие были у меня уши, но они явно сильно отличались от человеческих — они казались длиннее, подвижнее и могли поворачиваться. По своему желанию я мог насторожить уши, изменить угол их наклона и повернуть. Раньше я даже не подозревал о том, что можно навострить уши и расслышать звуки, о которых я понятия не имел. Сверху доносились гудение и жужжание пролетавших надо мной даже самых крохотных насекомых; со стороны моря из-под текучих вод слышался шуршащий звук передвигающегося на дне песка; в лесу шелестели касавшиеся друг друга листочки. Человеком я начал изучать язык огня, снега и голоса прошлого. Теперь я слышал все это гораздо лучше, но пока что не смог перевести новые слова огня и снега. Вот свое дерево я понимал прекрасно. Может, на самом деле все деревья разговаривают, только раньше я об этом не догадывался, ибо слух у меня был несовершенный. Когда я в следующий раз отправлюсь на охоту, я…

Мазери водила по моей голове гребнем, который вдруг коснулся чего-то зудящего, и я наслаждался, ведь так приятно наконец-то поскрести чешущееся местечко. Зубцы гребня скользили по макушке. Я даже постанывал от удовольствия. Из пасти вырывались маленькие клубы дыма.

Мазери расчесывала меня и тихонько приговаривала:

— Никогда не забывай о том, кто мы на самом деле, братец. Никогда не забывай, как бы ни старался поработить тебя твой зверь. Никогда не забывай, кто мы.

С каждым прикосновением гребня во мне рождалось новое воспоминание: наша родная матушка (мы тогда еще жили при дворе) одевает нас с сестрой, чтобы представить королю, и дает мне мятный леденец, чтобы я успокоился и дал вычесать колтуны из волос. Рядом стоит уже наряженная шестилетняя Мазери, такая красивая в темно-синем бархатном платье, с ожерельем из мелких жемчужин и с завитыми локонами. Отец, который сажает нас по очереди на лошадь в седло перед собой и катает по лугу в наших родных землях на юге. Лошадь сильно трясет, и папа учит меня привставать и опускаться в такт ее аллюру. Он дает мне в руки повод, хотя сам все равно тоже придерживает коня, и я понемногу перестаю бояться, что упаду, и учусь общаться с животным с помощью повода и шенкеля. Холодным зимним утром повариха угощает нас горячими булочками с маслом.

Мазери зачерпнула ведром морской воды и вымыла мне голову. У меня и мысли не было умываться, с тех пор как я превратился в дракона. Эти приятные процедуры привнесли в мою душу необыкновенный покой. Несмотря на то что я перестал быть человеком, мне, вероятно, стоило заботиться о чистоте. Я помнил, как зимой, чтобы помыться, наливал из больших кувшинов в медную ванну у камина горячую воду, от которой исходил пар, и там смешивал с холодной, а потом залезал туда и изо всех сил дрыгал ногами и руками, хорошенько перемешивая воду, чтобы она стала приятно-теплая.

Теперь мне не нужно было греть морскую воду — она нагревалась от соприкосновения с моей горячей шкурой. Мазери касалась меня ласково, и это меня успокаивало.

— Перри, — позвала меня Мазери, в то время как я с удовольствием погрузился в воспоминания о жизни в облике человека, — мне нужно идти. Через неделю я приду снова. Сторожи вещи до моего возвращения.

Сестра разделась, завернула в узелок гребень, флейту и платье и забралась на дерево, чтобы спрятать сверток вместе с ведром на нижних ветвях. Она поцеловала меня в щеку и нырнула в море с утеса. Я поспешил к обрыву, чтобы видеть, как она покрылась серебристой чешуей, вытянулась и рыбой ушла в глубину.

Я так насытился тремя жареными цыплятами, что больше дня не испытывал голода. Я лежал под деревом, переваривал и слушал сказки, что нашептывал мне дуб. Сторожил.

Через несколько дней появился рыцарь, который ехал по тропе прямо ко мне. У него было копье. Прежде мы с ним не встречались. Кто он такой и куда направляется? Может, путешественник? Зачем ему ехать ведущей вдоль утеса тропой? Или он просто по берегу направляется в следующую деревню? Зачем ему копье? Зачем оно нужно, если он не собирается принять участие в турнире?

— Эй ты, гнусный змей! — крикнул он, когда приблизился ко мне на расстояние пятидесяти футов. Он сильно натянул поводья, потому что вспотевший от ужаса конь то и дело вставал на дыбы и храпел, широко раздувая ноздри. — Я пришел тебя убить!

Когда он появился, я как раз вспоминал урок истории с нашим старым наставником еще до вынужденного отъезда на север. У камина в нашем прежнем доме сидели мы с Мазери и учитель, который нарисовал иллюстрации к уроку. Делал это он искусно, у него отлично выходили и грифоны, и короли, и коты. Не сразу мне удалось вынырнуть из воспоминаний и понять, что рыцарь обращается ко мне.

— Не приближайся! — крикнул я. — Оставь меня в покое. Я никогда не причинял вреда человеку.

Только получилось, что я сказал неправду, ибо вместо крика из моей пасти вырвалось пламя, которое лизнуло коня. Животное сбросило рыцаря и умчалось прочь.

Рыцарь лежал на земле, копье сломалось. Он с трудом поднялся на ноги. Одна рука беспомощно повисла вдоль тела. Он застонал. Я чуял его страх и боль — кисловато-горький запах вперемешку с запахом крови. Он отстегнул меч и взял его в левую руку.

— Злое, мерзкое чудище! — прорычал рыцарь. — Я избавлю от тебя Землю!

И тут я предал все человеческое в себе и всецело отдался существу дракона. И сделал так, что лжецом на сей раз оказался этот вот рыцарь. Из пасти у меня с ревом вырвалось пламя и опалило его прямо в доспехах. Он задымился и с криками повалился на землю. Огонь мне самому никакого вреда не причинял. Я бросился к поверженному врагу, наступил лапой ему на голову и раздавил череп.

Потом я очнулся и увидел, что натворил. Я презирал себя и лег, свернувшись возле дерева, терзаемый тошнотой. Только что я убил героя. Все те сказки, которые нашептывал мне дуб, заканчивались победой героя над драконом, ведьмой или колдуном, после чего ему доставалась прекрасная дева, с которой он рука об руку шел в счастливое будущее. Я был злым драконом, и я победил. Это неправильно.

Как мог я убить и остаться в мире с собой? Я желал смерти.

Зловоние печеного рыцаря доконало меня, и я отправился в лес, вырыл яму — весьма странно, что мои когти оказались годны для этой задачи, — и притащил туда мертвеца. Я похоронил его глубоко, засыпал землей и на могиле нацарапал крест. Потом вернулся к своему дереву.

Я долго не мог уснуть. Живот сводило от омерзения, он вечно напоминал о себе, бурлил и изрыгал всполохи пламени. Наконец я немного успокоился и смог услышать дерево, которое рассказало мне необычную историю о храбром молодом драконе, который дрался не на жизнь, а на смерть с Чудовищным рыцарем и победил.

Я проснулся все еще в подавленном состоянии духа, но чувствовал себя уже лучше. Дерево рассказало мне много сказок, в которых героем оказывался дракон, и я постепенно перестал терзаться от совершенного мной злодеяния.

На следующей неделе опять пришла Мазери. Я хотел ей обо всем рассказать, но вместо слов у меня вырывалось пламя, и я мог только кивать. Она оделась и поспешила в замок, откуда принесла мне большой кусок говядины, которую я приготовил собственным огнем и съел. Потом сестрица снова причесала меня гребнем и вымыла голову, и я припомнил все самое лучшее, что было прежде в нашей жизни. Она ничего не рассказала мне о подводном мире, а мне так хотелось узнать, каково ей там.

Так шли дни за днями. Я сторожил дерево, ждал, когда придет Мазери, и охотился, забираясь все дальше и дальше в лес. Один за другим являлись рыцари, дракон подчинял меня себе, и я убивал их. Но зато потом я непременно вспоминал о том, что я человек, и хоронил их как мог. О, если бы у меня получилось с ними заговорить! Тогда бы я спросил, зачем они хотят меня убить, кто они такие и кто направил их сюда, так далеко от дорог.

Когда я убил уже шестого рыцаря, я стал пытаться приспособить горло и пасть к человеческой речи. Дерево слушало, как я стараюсь превратить шипение в шепот, ищу и нахожу слова. Теперь я непременно заговорю со следующим рыцарем, перед тем как он атакует меня. Я целыми днями отыскивал и проговаривал нужные слова.

Когда в следующий раз пришла Мазери, я прошептал ее имя.

— Перри! Ты можешь говорить! Как здорово! — Она обняла меня за голову.

— Мазери, я убил шестерых рыцарей.

Сестра отстранилась и посмотрела на меня. Она отошла в сторону. Я подумал, что теперь ее потерял. Она никогда со мной не заговорит. Как же мне убить себя? Треснуться головой о дуб? Спрыгнуть с высокого утеса и разбиться о скалы? Умереть с голоду?

Мазери вернулась.

— Как же такое случилось? — спросила она.

Я рассказал сестре о первом рыцаре, о том, как напугал его лошадь, как он набросился на меня с мечом и мне пришлось зажарить его. Поведал об остальных, которые также отказались спастись бегством, несмотря на то что я сперва просто пугал их огнем и только потом обдавал пламенем их самих. Я старался их испугать и заставить убраться восвояси, пытался жестами дать понять, чтобы они удирали. Но вместо этого они выхватывали мечи и нападали на меня с жуткими криками, а потом — я их убивал. И страшно мучился.

Мазери причесала меня гребнем и вымыла голову, и я вспомнил о том, что я — человек. Воспоминания о прежней жизни стали не такими отчетливыми и мерцали в отсветах огня. Сестра шепнула мне:

— Ты не виноват, братец. Они пришли сразиться с тобой и вынудили тебя так поступить.

В тот день Мазери не поцеловала меня на прощание.


Седьмой рыцарь остановился и выслушал мою речь.

— Я не хочу убивать тебя, — сказал я. — Пожалуйста, уходи.

— Твоими устами говорит дьявол, ты искушаешь меня, хочешь, чтобы я забыл о долге! Мерзкая тварь! — завопил он и бросился на меня.

Конь седьмого рыцаря был лучше вымуштрован и не стал брыкаться, когда пламя лизнуло его в первый раз. Невинному животному я не желал смерти. Я дыхнул ему на ноги. Когда у него на шкуре опалились волоски — я почуял едкий запах паленой шерсти, — конь вздыбился, сбросил рыцаря и убежал. Рыцарь умудрился не упасть, а приземлился на ноги, может, оттого, что доспехи у него были легче, чем у всех остальных. Он выхватил меч.

— Неужели ты не хочешь избавить меня от необходимости тебя убивать? — спросил я.

— Дома меня называют трусом. Я хочу доказать, что это не так. Не смей больше со мной говорить!

— Тогда хотя бы скажи, как тебя зовут, чтобы я нацарапал твое имя на могиле.

— Молчи, змей!

И он бросился на меня. Так же как случалось и прежде, все человеческое покинуло меня, и я полностью превратился в дракона. Страшный зверь изрыгал пламя и обдавал рыцаря жаром. Но тот пробился через первую огневую преграду и нанес дракону удар по шее мечом. Чудище взбесилось, получив длинную, хотя неглубокую рану. Оно дышало огнем снова и снова.

— Погоди! — вскричал рыцарь, превратившийся в кучку осевшей на землю обожженной плоти. Меч давно выпал из его покалеченных рук, щит тоже горел поодаль, раскаленные доспехи жгли и терзали тело. — Подожди, — попросил пощады рыцарь, но он уже был так плох, что все равно не мог бы выжить.

Дракон не слушал рыцаря, но я, погребенный где-то глубоко в его чреве, услышал и попытался нас остановить. Только дракон не подчинился и выдохнул длинный столб пламени, который начисто сжег рыцарю лицо. Из разодранного горла вылетел и замер последний вопль поверженного врага. Дракон истоптал мертвое тело рыцаря — единственного, кому удалось ранить нас. Не много от него осталось, чтобы похоронить.


Восьмым рыцарем был мой отец. Он спешился и привязал коня на опушке леса. Может, он научился у всех предыдущих, чьих коней я заставил спасаться бегством. Он опасливо приближался, настороженно поглядывая на обуглившиеся пятна на земле. Потом собрался с духом и смело зашагал прямо ко мне.

— Вот я и нашел тебя здесь, среди моих земель! Ты, мерзкий змей! — крикнул он. — Я наслышан о том, какие опустошения ты учинил в мое отсутствие! Ты самая настоящая чума! Губитель доброго люда! Убийца лучших рыцарей королевства! Пришло время тебе расстаться с жизнью. — И он обнажил меч.

— Отец, — произнес я.

Он было отшатнулся и замешкался, но потом снова двинулся вперед.

Я опустил голову на лапы.

— Отец, — прошептал я, — я не хотел их убивать. Но они никак не желали уходить. Они не слушали меня. И потом я не мог с собой совладать. Если кто-то наносит удар, ты ведь тоже станешь защищаться?

В моем голосе слышалось шипение, из горла вырывался дым, но все же отец понял меня и остановился.

— Кто ты такой, змей, чтобы называть меня отцом? — вскричал он.

— Я Перри. Перегрин Твердыни Потерянной надежды. Сын твой. Пока ты был в отъезде, мачеха заколдовала меня и Мазери. Она захотела отделаться от нас, когда у нее появился собственный ребенок. Отец…

Сначала он ничего не сказал, а потом поднял забрало шлема и утер лицо тыльной стороной одетой в перчатку руки.

— Не дьявол ли смущает меня такими речами? — спросил он.

— О отец! Пожалуйста, поверь.

— Перри? — С лязгом железных доспехов он рухнул передо мной на колени. — Знаю, я слишком редко бывал дома, но как-никак в Тайной бухте промышляли разбойники, и пришлось отразить первую атаку и выстоять еще две. Геневра не присылала вестей, потому мы не спешили. Но, вернувшись домой, я вас не нашел. Она сказала, что отослала вас на воспитание ко двору. В деревне только и говорят что о драконе, который охотится на побережье. Рассказывают о рыцарях, которые отправились сразиться с ним и не вернулись, лишь кони их прискакали без седоков. Геневра не хотела, чтобы я шел сюда. Она сказала, что ты могучий дракон и убьешь меня. Она умоляла послать вместо меня воинов и говорила, чтобы они сражались с тобой копьями и стрелами с алмазными наконечниками. Только как мог я послать кого-то другого и запятнать свою честь? Перри!

Я взглянул на него. Он смотрел мне прямо в глаза, напряженно сведя брови:

— Ты правда мой сын? Или это всего лишь злой обман?

— Отец, — я снова опустил голову и закрыл глаза, — убей меня, если ты должен это сделать. Я постараюсь не биться с тобой. Если можешь, попроси жителей деревни не рыбачить в гавани. Мазери превратилась в макрель и лишь раз в неделю становится человеком и приходит ко мне. Если тебе нужны доказательства, приходи сюда в субботу и увидишь своими глазами. Но что бы ты ни делал, остерегайся мачехи. Не говори ей, что виделся со мной. У нее родился сын, и, может, теперь ты ей тоже не нужен.

Во время одного из еженедельных набегов на замок Мазери разузнала о нашем маленьком братце по отцу. Все говорили, что он славный мальчуган.

Опершись на меч, отец поднялся на ноги:

— Я обдумаю то, что ты мне рассказал. — Он снова утерся перчаткой. — Я так устал от битв.

Он повернулся и пошел назад, к своему коню, подвел его к поваленному дереву, сел верхом и уехал.

На следующий день из замка на крепком пони прискакал паренек, швырнул в моем направлении мешок и скорее помчался прочь, не успел я и слова молвить. Я подкрался к свертку и развернул его когтями. По запаху я уже знал, что там что-то очень вкусное. Копченый окорок. Такой же вкусный, как все то, что приносила мне Мазери. Я поел и остался доволен.

На следующий день тот же парень бросил мне мешок с жареными цыплятами, а через день — с жареной говядиной.

А еще через день настала суббота. Из воды вышла Мазери, оделась, как обычно, достала гребень и ведро и стала умывать и чистить меня.

— Перри, Перри, — говорила сестрица, — как прошла у тебя неделя?

— Отец вернулся, — поведал сестре я.

Она выпрямилась и перестала водить гребнем.

— Вернулся? — переспросила она.

— Он явился меня убить, но я заговорил с ним, и он ушел. Я рассказал ему, что ты приходишь ко мне. А как прошла неделя у тебя, сестрица? — так спрашивал я ее каждую неделю с тех пор, как снова смог говорить, и она неизменно пожимала плечами и говорила, что счастлива настолько, насколько возможно в нынешнем положении.

— Хорошо, — отвечала она. — Я вышла замуж.

Я поднял голову и повернулся к ней так, чтобы видеть ее обоими глазами:

— И кто же… За кого ты вышла, сестрица?

— Его зовут Силверфин, он подводный принц. Я должна тебе признаться, Перри, потому что не знаю, как долго смогу тебя навещать. У Силверфина при дворе есть волшебница, которая может навсегда превратить меня в рыбу. Муж очень беспокоится за меня оттого, что я так волнуюсь за тебя. — Сказав это, она прижалась к моему боку.

— Отец кормит меня, — сказал я. — Может, тебе уже можно за меня не волноваться.

— Меня беспокоит то, что ты забудешь о том, кто ты на самом деле.

— Может, это даже неплохо. Наверное, для меня лучше насовсем потерять в себе человека. Тогда меня не будет волновать то, что однажды явится рыцарь и убьет меня.

— Не говори так.

Она водила гребнем, возвращая мне воспоминания. Я припомнил вкус леденцов на ярмарке в честь сбора урожая в тот день, когда мне разрешили полить яблони во фруктовом саду вином, чтобы они порадовались вместе с нами и на следующий год дали хороший урожай. И запах воска, когда мы вечером зажигали первые свечи и усаживались у матушкиных ног, готовясь слушать, как она нам почитает после ужина.

— Тебе нельзя забывать о том, кто ты, — нежно напевала мне Мазери. — Никогда не забывай об этом.

Только сама-то она собралась позабыть. И решила позволить волшебнице навсегда оставить ее в новом теле и тем самым потерять себя. Так ради чего мне не забывать в себе человека?

Я услышал лязг железа и почуял запах дыма, болот и пота, возвестившие о приближении отца. Мазери всполошилась и вскочила. Я удержал ее когтем за лодыжку.

— Может, это твой последний шанс поговорить с ним! — сказал я. — Пожалуйста, останься.

На опушку вышел отец. Он был без шлема, но в доспехах.

— Мазери! — вскрикнул он и побежал к нам. — Мазери!

Сестрица высвободилась из моих лап, выронила гребень и ведро и прямо с обрыва нырнула в море. Отец что было силы помчался к утесу, и я за ним следом. На поверхности воды плавало платье. А от сестрицы остался лишь серебристый след там, где она скользнула под воду, когда уплыла.

Отец тяжело опустился на землю подле меня и вздохнул:

— Почему она убежала?

— Не знаю. На дне морском она встретила любовь. Сегодня она пришла сказать, что, быть может, больше не вернется.

Он взял гребень, которым расчесывала меня Мазери, и двумя руками поднес к носу. Мог ли он учуять ее? Скорее, гребень пах мной: дымом и землей, на которой я спал и лежал, а еще дубом, который нашептывал мне сказки и посыпал меня желудями и листьями.

— Перри, — наконец сказал отец, — теперь я окончательно поверил тебе. И собираюсь поговорить с женой.

— Осторожнее, отец. Смотри не позволяй навредить себе.

Он кивнул со словами:

— Сын мой, я не первый день воин. Я тоже силен.

Он поднялся и ушел. Я подумал, что надо было мне пойти с ним. Превратившись в дракона, я стал гораздо сильнее, чем в бытность мальчиком. Может, я смогу защитить отца.

Но потом я припомнил последнее заклинание, наложенное на меня мачехой: я должен ей подчиняться. Она приказала сторожить дерево. Предположим, я смогу побороть этот приказ и приду в замок с отцом. Что, если она велит мне броситься на него? Вынудит убить собственного отца?

Еще одну ночь я провел под своим деревом и слушал рассказы о героях, что возвращаются домой. В одолевшей меня дремоте я не заметил, были они рыцарями или драконами.

Наутро пришел отец и притащил мачеху. Волосы у нее были всклокочены, а платье — перепачкано.

— Ну же, женщина, — приказал отец, подтаскивая ее нос к носу ко мне, — верни мне моего мальчика.

И он оттолкнул ее от себя прочь, мачеха полетела вперед, споткнулась, но потом вновь обрела равновесие и остановилась.

— Ах, Перри, какой ты вырос большой. Тебе идет быть драконом. — Она улыбнулась мне. Потом распрямилась и достала из рукава серебряную палочку. — Но отец хочет, чтобы ты опять стал мальчиком. Так что извини. Надеюсь, ты не возражаешь.

И она трижды ударила меня палочкой по лбу, что-то при этом нашептывая. Я вздрогнул и затрясся, рассердившись и испугавшись одновременно. Я разинул пасть, готовую выдуть столб пламени, но вместо этого изрыгнул мускулистого юношу с блестящими влажными волосами. Я закашлялся и поперхнулся, и вот опять меня посетило то же чувство: я, то есть весь дракон, с ног до головы украшенный драгоценными каменьями, растворился и преобразовался в этого человека, что родился из меня. Я словно являлся двумя существами сразу, в ушах звенело и гудело, все было не то и не так, а потом, по мере исчезновения драконьей самости, я почувствовал себя чуть лучше. И встал на ноги, сжимая голову руками.

Отец снял плащ и накинул мне на плечи, завернул в него. Через миг появилась устойчивость в животе и в зрительном восприятии. Я попытался вновь обрести себя, только вдруг исчезли почти все запахи и добрая половина звуков. Мне казалось, что я плаваю в каком-то странном баке с воздухом, который находится за пределами реального мира.

— Вот, ничего с ним не случилось, — сказала мачеха. — Смотри, как он вырос, теперь он стал красивым юношей!

— А теперь верни мне дочь, — сказал отец.

— Конечно-конечно.

Мачеха подошла к самому обрыву, поднесла к губам маленький серебряный рог и протрубила.

Я ни звука не услышал, но чувствовал так, как мог бы уловить драконьими ушами. Человеческие уши не могли поворачиваться. Глубокая обида терзала меня. Мы с отцом стояли рядом с мачехой и смотрели на море. Вскоре приплыло столько рыб, что вода стала серебристой. Они шли косяком бок о бок настолько близко друг к другу, что по их спинкам можно было бы зайти далеко в море, даже не замочив ноги.

— Мазери? Где Мазери? — спросила рыб мачеха.

Мы тоже разглядывали рыб в поисках моей сестрицы.

— Здесь, — отозвалась находящаяся поодаль рыбина.

— Подплыви поближе, — велела мачеха, — иначе я не смогу снова превратить тебя в девушку.

— Ты, мачеха, уже однажды превратила меня. И никогда более я не позволю тебе коснуться меня. Оставь меня!

— Мазери, ты хорошо подумала? — спросил отец.

— Она навлекла на меня беду. Я для тебя мертва, отец, и в том ее вина! — выкрикнула сестрица и уплыла.

Все рыбы последовали за ней.

— Я сделала все, что в моих силах, Кендрик, — заявила мачеха. — Ты же видишь. Упрямица своенравна и домой не вернется. Но у тебя теперь опять есть сын. Разве этого мало?

— Да, Геневра, мало. Ты заслуживаешь тех же страданий, что выпали на долю моих детей.

Он забрал у нее волшебную палочку, связал руки за спиной и повел в лес.

— Кендрик! — взвыла мачеха. — Я мать твоего сына.

— Этого недостаточно, чтобы простить твои злодеяния. Я и раньше растил лишенных матери детей, — напомнил отец.

Тут они ушли уже далеко, и я перестал их слышать.

Я подумал, что отец лукавит. Без матери мы прожили год, а потом он привел в дом мачеху.

Все изменилось и стало совсем другим. Я прислонился к стволу дуба и огляделся по сторонам. Теперь мои глаза были выше над землей, а уши и нос потеряли чувствительность. Я попытался мобилизовать свой внутренний огонь и закашлялся. Изо рта у меня вырвались лишь какие-то невнятные звуки. Смогу ли я быть счастлив таким? Даже дуб лишился дара речи; шепот колышущихся на ветру листьев перестал складываться в слова.

Что ж. В бытность драконом я никак не мог сделать то, что мне ужасно хотелось. Больше я не чуял запаха корицы, день и ночь напоминавшего мне о том, что наверху находится нечто принадлежащее мачехе. Но теперь я мог залезть на дерево. Так я и сделал: скинул отцовский плащ и полез вверх, все выше и выше, пока ветви были довольно толстыми и могли выдержать мой вес. Я вновь пожалел о том, что не могу улавливать запахи чувствительным кончиком языка, как делал раньше, когда информация из воздуха поступала прямо мне в рот и затем в мозг. Я решил действовать на ощупь и прощупал всю крону руками, которые вскоре исцарапал в кровь. Как вообще можно здесь что-то спрятать? Может, мне просто показалось.

Но тут я ее нашел, спрятанную в вилке меж ветвей, которые разрослись и почти сомкнулись вокруг нее, — маленькую деревянную шкатулку с инкрустацией из слоновой кости в форме лилий на крышке. Я потянул ее на себя. Сначала мне показалось, что ветви так разрослись, что коробочку достать не удастся, но затем в дереве что-то дрогнуло — ступнями ног я ощутил это в коре дерева, также почувствовал руками, которыми держался за ветви, и еще в воздухе. Дуб подался совсем чуть-чуть, чтобы я смог вынуть шкатулку.

Где-то вдалеке послышались треск и гул пламени. Визг, а потом крик. И опять. Я осторожно стал слезать, сжимая шкатулку в одной руке. Спрыгнув на землю, я сел на отцовский плащ и раскрыл ее. Внутри было что-то черное, противное и сморщенное. Я захлопнул крышку. Без тошноты взирать на содержимое шкатулки было невозможно.

Из леса доносились крики, запах дыма и горящего мяса. То же самое мясо я готовил в оболочке доспехов побежденных рыцарей.

— Нет, Кендрик, нет! — вопила мачеха и выла от боли.

Я вздрогнул, хотя знал, чем занят отец.

Я подумал, что он ведь даже не знает, в чем истинное ее преступление. Я мечтал вновь согреться собственным огнем и долгими зимними ночами слушать сказки моего дерева. Она сперва даровала мне это, а потом отняла.

Я раскрыл шкатулку, в которой лежало сердце мачехи. До тех пор пока сердце ее было невредимо, умереть она не могла. Чистая показуха, кричит она только для форсу.

Я взял сердце мачехи в руку и сдавил в кулаке.

Патриция Маккиллип ИЗГНАНИЕ ДРАКОНА ХОРСБРЕТА[9]

Патриция Маккиллип родилась в 1948 году в Салеме, штат Орегон. Она училась в университете штата Калифорния в Сан-Хосе и в 1971 году получила диплом бакалавра, а в 1973 году — магистра английского языка. В 1973 году Маккиллип выпустила две детские книги «Тром Эррила из Шерилла» («The Throme of the Erril of Sherill») и «Дом на Пергаментной улице» («The House on Parchment Street»). В 1975 году ее первый роман, замысловатое молодежное фэнтези «Забытые звери Элда» («The Forgotten Beasts of Eld»), получил Всемирную премию фэнтези. Переключившись на мейнстримовскую детскую литературу и выпустив роман «Ночной дар» («The Night Gift»), Маккиллип возвращается к молодежному фэнтези в своей трилогии «Мастер загадок» («Riddle of Stars»).

Затем писательница публикует роман с элементами магического реализма для взрослых «Выход из тени» («Stepping from the Shadows»), а также молодежную научно-фантастическую дилогию «Блеск Луны» («Мооп-Flash») и «Луна и Лик» («The Moon and the Face»). После вышли в свет научно-фантастический роман «Бегство дурака» («Fool's Run»), молодежное фэнтези «Заколдованное море» («The Changeling Sea»), а также фэнтезийная дилогия «Колдунья и лебедь» («The Sorceress and Cygnet») и «Лебедь и жар-птица» («The Cygnet and the Firebird»). В 1995 году была выпущена «Книга Атрикса Вулфа» («The Book of Atrix Wolfe») — первое из череды отдельных фэнтезийных произведений, отличающихся замысловатым слогом и изысканным стилем: «Зимняя Роза» («Winter Rose»), «Песнь для василиска» («Song for the Basilisk»), «Башня в Каменистом лесу» («The Tower at Stony Wood»), удостоенный Всемирной премией фэнтези роман «Омбрия в тени» («Ombria in Shadow»), «В лесах Серры» («In the Forests of Serre»), «Алфавит из шипов» («Alphabet of Thorn»), «Магия Ода» («Od Magic»), «Лес солнцестояния» («Solstice Wood») и «Колокол в Сили-Хэде» («The Bell at Sealey Head»). Рассказы Маккиллип представлены в сборнике «Изгнание дракона» («Harrowing the Dragon»). Недавно вышел в свет новый роман писательницы «Барды Костяной равнины» («The Bards of Bone Plain»). В 2008 году Маккиллип была награждена Всемирной премией фэнтези за вклад в развитие жанра.


Давным-давно на краю света находился кольцевидный остров под названием Хорсбрет. Он состоял целиком из золота и снега. Это была сплошная желтоватая гора — мрачный, ледяной, просоленный морем остров, где зима царила двенадцать месяцев из тринадцати в году. На один месяц, когда на севере мира перекрещивались два солнца, на вершине Хорсбрета таял снег. Хладостойкие деревья стряхивали с веток снег, жадно впитывали солнечный свет и теплый воздух и тянулись к солнцу. На крышах домов в приисковом поселке таяли сосульки, а туннели в снегу, которые жители прокапывали от дома к таверне, магазину и прииску, протаивали до земли. Вытекавшая из недр горы река, весь год скованная белым панцирем, одевалась в голубое и, весело журча, бежала к морю. Тогда рудокопы собирали все то золото, что они при свете факелов добывали в ледяном мраке рудника, и везли его вниз по реке, а потом через пролив на материк, чтобы обменять на пищу, меха, инструменты и жидкий огонь, чаще всего называемый «драконьим следом», потому что он отливал золотом и имел горький привкус, как застывшие желтые капли на камнях, наверняка оставленные драконом. После трех глотков этого напитка — в оживленном городе, где порт замерзает только на короткий период, люди носят роскошные одежды, а зимой передвигаются на санях, запряженных лошадьми, и видят звездное небо, поскольку зима не зарывает их в снег, как в могилу, — после трех глотков этого напитка жители прииска клялись, что никогда больше не вернутся на этот проклятый Хорсбрет. Но золото, скрытое в темных тайниках острова-горы, являлось им во сне и манило их обратно.

Две сотни лет, с тех самых пор, как остров получил свое название, зимы сменяли одна другую, а рудокопы так и жили уединенной, богатой, но ненадежной жизнью на самой верхушке гранитно-ледяной глыбы, проклиная холод и радуясь ему, поскольку он отпугивал от острова других. Они копали гору, пьянствовали, сочиняли небылицы, рожали детей и отправляли их на материк в раннем детстве, чтобы они получали образование и оставались там, где люди живут по-человечески. Но всегда находилось несколько таких, которые возвращались на остров, гонимые врожденной тягой к огню, льду, камню — и к вечной погоне за золотом в темных недрах горы.

И двое шахтерских отпрысков вернулись из большого мира и разрушили остров.

Ничего подобного они не замышляли. Младшей из них была Пека Крао. Проведя пять лет на материке, она затосковала в школе и вернулась на остров, к прииску. Она была крепкой и здоровой для своих семнадцати лет девушкой, с черными глазами и черными волосами, заплетенными в две косы. Она любила каждый уголок на Хорсбрете, даже его сырые, ледяные шахты в середине зимы и скрежет инструментов, прорубающих путь к золоту. Она обладала сверхъестественным чутьем: казалось, она чует золото, просто прикасаясь кончиками пальцев к камню. Шахтеры прозвали ее Золотой Удачей. Вдобавок она владела рецептом изготовления «драконьего следа»: этот полезный навык, наряду с немногочисленными другими, она освоила на материке. Чудесным образом жидкий огонь терял свою горечь в ее приготовлении: он превращался в густую золотистую жидкость со смолистым привкусом, заставлявшую золотоискателей забывать о натруженных мышцах и сочинять удивительные сказки, которые уносили их в неведомые миры на всю долгую зиму.

Однажды вечером в туннеле между домом ее матери и таверной, на перекрестке, она повстречала Гонителя Драконов. Ей было известно все, чего следовало опасаться в здешних краях: рокота в недрах горы, угасания факела в шахте, расщелины в снежном покрове, треска льда под ногами. Со всем остальным она сумела бы справиться с помощью доброго слова или крепкой руки. Она не испугалась, когда луч ее светильника внезапно выхватил его из темноты. Но что-то в нем заставило ее остановиться: так замирает на месте животное при встрече с чем-то необычным, что поражает и озадачивает.

Он был совершенно седой с редкими золотистыми прядями цвета «драконьего следа». Глаза у него были бледно-голубые, как небо на заре в период пересечения солнц. В луче светильника он так и переливался всевозможными цветами: золотая рукоятка ножа и медная пряжка, красные с костяными наконечниками шнурки на плаще, серебристо-голубые нити в перчатках. Толстый меховой плащ был плохо виден, но она чувствовала, что стоит незнакомцу пошевелиться, как на плаще тоже заиграют яркие краски, оживляя ледяную тьму. Вначале ей показалось, что человек очень стар, но при свете светильника она убедилась, что отметины и шрамы у него на лице говорили, скорее, о нелегком жизненном опыте, а на самом деле он всего лет на десять-двенадцать старше ее.

— Кто ты такой? — не выдержала она.

Зимой на Хорсбрете не увидишь таких ярких расцветок, здесь все цвета наперечет: снег, отсыревший мех, кожа, огонь и золото.

— Я ищу отца, — сказал он. — Его зовут Лул Ярроу.

Она уставилась на него, пораженная тем, что такие яркие цвета, оказывается, имеют местные корни.

— Он погиб. — Он слегка расширил глаза, отчего взгляд стал менее колючим. — Он провалился в расщелину в туннеле. Во время пересечения солнц его вырубили из обледеневшего снега и похоронили. Шесть лет тому назад. — На миг отвернувшись, он бросил взгляд на ледяные глыбы утрамбованного снега. — Зи-ма. — Он произнес это слово, разломив его пополам, словно сосульку. Потом, вздохнув, поправил свою поклажу. — Что, на этом ледяном клыке все еще готовят «драконий след»?

— Конечно. Как тебя зовут?

— Рид Ярроу. А тебя?

— Пека Крао.

— Пека. Ну конечно. Помню, когда я уходил, ты пищала у кого-то на руках.

— Выглядишь ты лет на сто постарше, — заметила она, все еще в замешательстве направляя на него светильник, хотя уже порядочно замерзла. — Подумать только, ты продержался семнадцать лет вдали от Хорсбрета. Как это тебе удалось? Мне хватило пяти лет. Слишком много людей, чьих имен я не знаю, пытались рассказать мне о том, что не имеет никакого смысла. К тому же там плоская земля и пустое небо. Ты вернулся к золоту?

Он обвел взглядом грязно-белый свод снежного туннеля, низко нависавшего над головой.

— Звезды в небе — золотые следы от полетов дракона, — тихо сказал он. — Я Гонитель Драконов. Я обучен изгонять драконов из норы. Я вернулся сюда именно для этого.

— Сюда? Но на Хорсбрете нет драконов.

— Хорсбрет — это сердце дракона. — Улыбка мелькнула в его глазах, словно блики огня на льду.

— По мне, так это больше похоже на сказку.

Она поежилась, ощутив холодок в сердце.

— Это не сказка. Я знаю это наверняка. Я проследил путь этого дракона за много столетий по древним книгам, легендам, рассказам о смертях и ужасе. Он здесь — спит, свернувшись кольцом вокруг сокровищ Хорсбрета. Стоит вам потревожить его, и вы погибнете. Если я изгоню его, кончится эта вечная зима.

— Я люблю зиму. — Голос ее прозвучал едва слышно среди толстых снежных стен, но он расслышал ее.

Он поднял руку и слегка коснулся низкого свода над головой:

— Возможно, тебе понравилось бы зимнее небо. Ночью там бездна света и тайных знаний.

— Я люблю закрытые пространства, где тьма и свет неразрывно связаны друг с другом. — Она покачала головой. — И знакомые лица. И сказки, порожденные «драконьим следом». Если ты дойдешь со мной до таверны, тебе покажут, где похоронен твой отец, и устроят на ночь, а потом ты сможешь уйти.

— Я пойду с тобой в таверну. Расскажу там одну историю.

— Насчет дракона? — Она отвернулась. Светильник почти прогорел, и ее начал донимать холод. — Никто тебе не поверит.

— Ты ведь веришь.

Согреваясь в таверне «драконьим следом», она молча слушала, как он рассказывал о драконе кучке людей с грубыми, обожженными стужей лицами. Даже при ярком освещении он мало чем напоминал отца, разве что широкими скулами да золотистыми прядями в шевелюре. Когда он снял просторный меховой плащ, оказалось, что его одежда мало чем отличалась от одежды обычного рудокопа, и только наличие в ней ярких тонов говорило о богатстве и путешествиях в дальние страны.

— Своей зимой, — убеждал он слушателей, — вы обязаны дракону. Неужели вы никогда не задавались вопросом, почему зима на острове длится в два раза дольше зимы на материке, расположенном всего в двадцати милях от вас? Вы живете в зоне дыхания дракона, в его ледяных испарениях, и снежный панцирь, которым покрывается от этого остров, в этом смысле схож с испепеляющим пламенем какого-нибудь другого дракона. Всего на один месяц в году, во время перекрещивания солнц, он размыкает свое кольцо и уползает с острова в море для спаривания. Именно в это время его ледяные владения начинают оттаивать. Он возвращается и снова сворачивается кольцом вокруг горы, состоящей изо льда и золота. И вот уже его дыхание замораживает воздух, сковывает льдом реку, загоняет вас в ваши дома, замыкает золото в горе, а вы проклинаете вечный холод и пьете до следующего сезона спаривания. — Он замолчал. В таверне царила абсолютная тишина. — Я побывал в самых удивительных частях света, где еще холоднее, чем здесь, и два солнца никогда не пересекаются, и там я видел этих чудовищ. Они древнее самих камней и белее старого льда, а шкура у них железная. Они порождают зиму, и убить их невозможно. Но их можно прогнать в такие дальние места, где они не представляют ни для кого угрозы. Я прошел для этого специальную подготовку. Я могу избавить вас от вечной зимы. Изгнание дракона — дело опасное, и обычно за него платят хорошие деньги. Но я выслеживаю этого дракона уже много лет по легендам и тем разрушениям, которые он оставляет за собой. И вот именно здесь, у себя на родине, я обнаружил его — одного из древнейших представителей этой породы. Все, что мне от вас нужно, — это проводник.

Он замолчал и ждал ответа. Пека, чувствуя, как похолодели ее ладони, обхватившие стакан, услышала, как кто-то шумно глотнул. Из кухни доносились голоса, но и они смолкли; слышно было, как трещат поленья в очаге. Некоторые из рудокопов ухмылялись, другие с довольным видом ожидали продолжения рассказа. Его не последовало, и Кор Флинт, копавший гору уже пять десятков лет, сплюнул «драконий след» в огонь. Пламя на мгновение взметнулось ядовито-золотым языком и опало.

— Климат зависит от пересечения солнц, — вежливо сказал он, словно учитель, внушающий начатки знаний малышам, у которых еще не выпали молочные зубы.

— Только не здесь, — сказал Рид. — Не на Хорсбрете. Я знаю это наверняка.

Амбрис, мать Пеки, наклонилась в его сторону.

— Как это может быть, — спросила она с любопытством, — чтобы сын рудокопа стал Гонителем Драконов?

У нее было симпатичное морщинистое лицо, а черными волосами и медлительно-вдумчивой речью она напоминала Пеку. Пека видела, как Гонитель Драконов колебался, выбирая вариант ответа. Встретившись глазами с Амбрис, он сделал выбор и перевел взгляд на пламя в очаге:

— Я покинул Хорсбрет, когда мне исполнилось двенадцать лет. Когда мне было пятнадцать, я увидел дракона в горах к востоку от города. До этого я намеревался вернуться на остров, на прииски. А тут я начал изучать драконов. Первый дракон, которого мне довелось увидеть, переливался красными и золотыми красками в лучах солнца; тень его распространялась на несколько холмов. Мне захотелось приманить его, как сокола. Мне хотелось летать вместе с ним. Я продолжал изучать их, встречался с учеными, которые исследовали природу драконов, учился различать их разные породы. В северных пустынях я видел дракона черного как ночь. Его чешуя отливала серебром, и он изрыгал серебристое пламя. Я видел, как в его пламени гибли люди, и я наблюдал за тем, как его изгоняли. Он живет теперь на крайнем юге мира, во мраке.

Мы следили за всеми известными драконами. В зеленом поясе мира, где много рек и гор, лесов и пастбищ, я видел, как целый шахтерский поселок превратился в пепел от огненного дыхания огромного дракона, настолько яркой окраски, что он казался солнцем, которое обрушилось на землю. Девушка, которую я любил, должна была проследить за ним до его норы в пещере глубоко под рудниками. Я видел, как она погибла там. Я сам едва не погиб. Теперь этот дракон заперт в глубине горы, запечатан словом и камнем. Тот самый дракон, который гнался за мной. — Он замолчал, потягивая «драконий след». Затем посмотрел не на Амбрис, а на Пеку. — Теперь ты понимаешь, какая опасность грозит всем вам? А что, если однажды ваш дракон расслабится и проспит сезон спаривания, убаюканный совместным теплом двух солнц? Вы ведь не знаете, что он кольцом окружает весь этот остров. А он не знает, что вы на его острове воруете у него золото. А что, если вы нагрузите свои лодки золотом и поплывете вниз по реке — и вдруг его огромное белое туловище вздымается поперек вашего пути как стена? Или того хуже, вы видите, как он открывает глаз, сверкающий, словно третье солнце, и обнаруживает, что вы украли у него золото? Он вытянется вокруг острова во всю длину, стиснет его кольцом и раздавит вас всех, а потом дохнет ледяным дыханием и превратит весь остров в ледяную глыбу, холодную, как его сердце, и уже не заснет вовеки.

Снова воцарилась тишина. Пека почувствовала, как по позвоночнику у нее прошла дрожь, словно ветер пробежал по нему пальцами, как по дудочке.

— Твоя сказка, — сказала она, — становится все интереснее. — Она отпила глоток «драконьего следа» и договорила: — Мне нравится сидеть в теплом, уютном месте и слушать сказки, в которые не обязательно верить.

— Это похоже на правду, детка, — пожал плечами Кор Флинт.

— Это и есть правда, — сказал Рид.

— Может, и так, — сказала она. — Может, тогда тебе лучше не будить этого дракона.

— А вдруг он неожиданно проснется? Зима погубила моего отца. Дракон может погубить всех вас в разгар зимы.

— Опасностей много. Камень обрушится, наводнение случится, ледяной ветер налетит. Дракон — это всего лишь еще одна опасность среди многих, неизбежность которых нужно принимать.

Он внимательно глядел на нее:

— Однажды я видел дракона с крыльями нежно-голубыми, как весеннее небо. Ты когда-нибудь встречала весну на Хорсбрете? А ведь могла бы.

— Ты их любишь, — сказала она, отпив еще глоток. — Судя по твоему голосу, ты их любишь и ненавидишь одновременно, Гонитель Драконов.

— Я их ненавижу, — сказал он спокойно. — Проведешь меня в недра горы?

— Нет. Мне надо работать.

Он пошевелился, и одежда заиграла на нем красными, золотыми, серебряными и нежно-голубыми оттенками. Пека допила «драконий след», и он запылал у нее внутри, словно расплавленное золото.

— Это всего лишь сказка. Все твои драконы — это пестрые узоры в наших головах. Не буди дракона. Разбудишь дракона — уничтожишь ночь.

— Вовсе нет, — сказал он. — Тогда ты увидишь настоящую ночь. Этого ты и боишься.

— Возможно, на самом деле и нет никакого дракона, — передернул плечами Кор Флинт.

— Ну, весна-то есть, — сказала Амбрис с мечтательным видом. — Иногда с материка доносится ее аромат, и я… И я удивляюсь. Но, вообще-то, после тяжелого рабочего дня, сидя у жаркого очага и потягивая «драконий след», можно поверить во что угодно. Особенно в дракона. — Она залюбовалась золотистым напитком в стакане. — Пека, это ты готовила? Что ты туда кладешь?

— Золото.

В глазах Рида мелькнуло выражение, от которого у нее подступили слезы. Она снова наполнила стакан:

— Огонь, камень, мрак, запах дыма, запах ночи, похожий на аромат холодной коры. Тебя это не трогает, Рид Ярроу.

— Очень даже трогает, — невозмутимо сказал он. — Это лучший «драконий след», какой мне доводилось пробовать.

— И еще я кладу туда сердце дракона, — она заметила, что он слегка вздрогнул, и от этого по нему пробежали волны искристо-ледяного цвета, — если это и есть Хорсбрет.

Дракон ворвался в ее мысли, с крыльями, покрытыми инеем, и с ледяным сердцем хранителя зимы. Она затаила дыхание, представив себе, как он свернулся кольцом вокруг них и видит собственные сны. По жилам у нее словно пробежал огонь, а золотистый напиток в руках превратился в преступную тайну.

— Я не верю этому, — сказала она. — Это сказка.

— Да сходи ты с ним туда, детка, — примирительно сказала мать. — Может, там и нет никаких драконов, но не можем же мы допустить, чтобы он погиб во льду, как его отец. К тому же, а вдруг и вправду наступит весна?

— Весна бывает только на равнинах. Не стоит будить то, чего нельзя будить. Я знаю.

— Откуда? — спросил Рид.

Она не сразу нашла нужные слова, впервые в жизни пожалев, что не владеет красноречием жителей равнин.

— Просто чувствую, — ответила она. Он только ухмыльнулся. Она откинулась на спинку стула, возмущенная и слегка испуганная. — Ладно, Рид Ярроу, ты ведь все равно пойдешь туда, со мной или без меня. Утром я проведу тебя на берег. Может, тогда ты послушаешься меня.

— Ты ничего не видишь за пределами своего снежного убежища. — Он был непреклонен. — Утро уже наступило.

По самой глубокой штольне они выбрались наружу и очутились на заснеженном склоне горы. Над головой нависало свинцово-серое небо, и сквозь туман, окутавший берега острова, смутно виднелось море — сплошное белое пространство неподвижного льда. Гавань на материке была заперта ледяным замком. Пека представила себе корабли, вмерзшие в лед, словно птицы. Мир выглядел безотрадной пустыней.

— В недрах горы, по крайней мере, у нас есть огонь и золото. А здесь даже солнца нет.

Она вынула кожаную фляжку с «драконьим следом» и хлебнула, чтобы согреться. Потом протянула фляжку Риду, но тот отказался:

— Мне нужна ясная голова. Да и тебе тоже, не то мы непременно упокоимся во льду на дне какой-нибудь расщелины.

— Понятно. Я не допущу этого. — Она закрыла фляжку. — Если тебя это волнует.

— Нет, не особо волнует. — Он посмотрел на нее словно издалека. — У тебя действительно тонкое чутье?

— Да.

— В твоем возрасте я тоже полагался на чутье. Теперь я вообще мало что чувствую.

Он двинулся вперед. Она посмотрела ему вслед, удивляясь, как ему удается сдерживать ее при том раздражении, которое он в ней вызывал. Поравнявшись с ним, она резко окликнула его:

— Рид Ярроу.

— Да.

— У тебя два имени. Рид Ярроу и Гонитель Драконов. Гора дала тебе твое простое имя. Другое, цветистое, ты получил от внешнего мира. Одно имя позволяет разговаривать с тобой, а второе — как сказка на дне бутылки с «драконьим следом». Может, ты сумел бы понять меня, если бы не взял с собой на Хорсбрет свое прошлое.

— Не так уж сложно тебя понять, — рассеянно ответил он. — Все, что тебе нужно, — это торчать здесь во тьме и пить «драконий след».

Она перевела дыхание.

— Ты говоришь, но не слушаешь, — сказала она. — Совсем как эти жители равнин.

Он ничего не ответил. Дальше они шли в молчании по замерзшему руслу реки. Мир словно вымер, но ее дыхание не оседало инеем на меховой опушке капюшона, что служило для нее предвестием конца зимы.

— Пересечение солнц должно начаться месяца через два, — с удивлением заметила она.

— Во-первых, я не житель равнин, — внезапно заговорил он, снова удивив ее. — Во-вторых, меня заботит судьба рудокопов, судьба Хорсбрета. Она так меня заботит, что ради этого я решил выступить против ледяного дракона, пустив в ход все свое искусство. Разве будет лучше, если я оставлю вас в опасности, во власти жестокого холода влачить жалкое существование среди снега и камня, чтобы вы жили полной жизнью один-единственный месяц в году?

— Мог бы спросить нас.

— Я и спросил.

— Куда он денется, если ты прогонишь его с Хорсбрета? — вздохнув, спросила она.

Он не сразу ответил. При дневном свете одежда его не переливалась разными цветами, хотя Пеке показалось, что вокруг его заплечного мешка мерцает какое-то цветовое излучение. Он блеснул глазами и опустил голову, в памяти его ожили воспоминания.

— Он отыщет какое-нибудь дальнее уединенное место, где одни камни и нет золота. Он может обвиться вокруг пустоты и видеть сны о прошлом. Однажды, далеко на севере, в стране льдов, я неожиданно наткнулся на ледяного дракона. У него даже кости просвечивали сквозь крылья. Я мог бы поклясться, что он отбрасывал белую тень.

— И тебе не захотелось убить его?

— Нет. Он мне понравился.

— Тогда почему ты…

Но он вдруг резко обернулся и взглянул на нее едва ли не со злобой, словно его внезапно вырвали из сна:

— Я пришел сюда, потому что вы живете у источника смертельной угрозы. И мне нужен проводник, а не слепень.

— И тебе понадобилась я, — грубо отрезала она. — Вовсе тебя не заботит Хорсбрет. Ты думаешь только об этом драконе. Даже по твоему голосу это понятно. А что такое слепень?

— Спроси у коровы. Или у лошади. Вообще у любой живности, которая не может жить на этом проклятом, насквозь промороженном куске льда.

— И все же, что тебе дался этот остров? Броди себе по всему белому свету. Зачем тебе дракон, обвившийся вокруг крошечного островка на краю мира?

— Потому что он великолепен и смертельно опасен, а обвился он вокруг моей родины. И я не знаю — не знаю, что случится и кто из нас останется на острове.

Она уставилась на него в изумлении. Он посмотрел ей прямо в глаза:

— Я очень искусен в своем деле. Но это очень могучий дракон.

Она круто развернулась, подняв вихрь снега:

— Я возвращаюсь. Сам ищи дорогу к нему. Надеюсь, он тебя сожрет.

— Тебя истерзает любопытство, — остановил он ее. — Оно будет терзать тебя всю оставшуюся жизнь. Ты будешь сидеть во тьме, пить свой «драконий след» двенадцать месяцев из тринадцати в году и гадать, что со мной случилось. Гадать, как выглядит ледяной дракон при свете зимнего дня, во всей красе своего полета.

Она остановилась. Потом, пыхтя от ярости, все же пошла вслед за ним. Они погружались все глубже во тьму и туман. На ночь они устроили ночлег, поужинали сушеным мясом и «драконьим следом» у костра на снегу. Ночное небо было таким же гнетущим, как и дневное, и не было звезд. Проснувшись все в том же сером тумане, они отправились дальше. Вокруг веяло холодом. Их стеной окружал лед, желтоватый, как старая слоновая кость. Они вдыхали пронзительный солоноватый запах моря. Русло древней реки уткнулось в непроходимую скалу. Они обогнули ее и направились вниз по замерзшей реке. Кругом глыбы льда засверкали, как драгоценные камни, переливаясь голубым, зеленым, красным и золотым цветом, словно в сокровищнице великана. Пека остановилась и уставилась на них. Рид заметил с каким-то горьким удовлетворением:

— Драконий след.

— Драконий след, — выдохнула она. Голос на морозе звучал еле слышно. — Ледяные драгоценности, упавшие с неба звезды. Здесь ты можешь рассказывать мне все что угодно, и я поверю этому. Странное ощущение.

Она открыла фляжку и отпила солидный глоток «драконьего следа». Рид тоже потянулся к фляге, но только прополоскал рот и сплюнул. Он был бледен, вокруг глаз проступили круги от усталости.

— Как по-твоему, на какой глубине мы находимся?

— Близко к уровню моря. Нет никакого дракона. Сплошной туман. — Она содрогнулась от окружавшего их безмолвия. — Воздух совершенно неподвижный. Как камень. Мы вот-вот должны выйти к морю.

— Сначала мы выйдем к дракону.

Они спустились с холмов, похожих на обледенелые россыпи драгоценных камней. Река в этом месте разбивалась на множество нитей, напоминавших тончайшую филигрань изо льда и камня. Вокруг висел туман, настолько холодный, что обжигал легкие. Пека прикрыла рот мехом и дышала сквозь него. То ли из-за тумана, то ли из-за «драконьего следа», которым она время от времени согревалась, вокруг нее появлялись странные тени, мелькали лица и громадные крылья. Щемило сердце, ноги казались тяжелыми, как валуны, так что она едва передвигала ими. Рид кашлял, но упрямо, хотя и с трудом, продвигался вперед, как человек, который идет против ветра. Река еще больше расширялась перед впадением в море. Спотыкаясь, они теперь спускались сквозь туман, и холод пробирал до костей. Рид исчез из виду. Потом Пека снова наткнулась на него, когда он остановился. Туман разошелся на полосы у них над головой, и она увидела странное черное солнце, занавешенное покровом из серебристой паутины. Пека смотрела на все это в замешательстве, а тем временем паутина сдвинулась вверх, и черное солнце пристальным взглядом уставилось на нее. Она услышала, как стучит у нее в груди сердце — и на этот стук эхом отзывался пульс тумана и всего окружающего пространства: то билось ледяное сердце Хорсбрета.

От удивления она широко раскрыла рот, сделав большой глоток воздуха. Они стояли перед входом в пещеру, дышавшую клубами ледяного тумана. По зернисто-белым стенам свешивались похожие на колонны сосульки. Посредине торчали не то кристаллы кварца, не то молочно-белые зубы. За завесой тумана простиралась белая громада, извилистая, как земляной червь, и твердая, как камень. В облаках и клубах тумана Пека не могла различить, где кончается зима и начинается дракон.

Она ахнула. Огромное серебристое веко опустилось, как пергаментный свиток, и поднялось снова. Из глубин пещеры донесся едва различимый гул, смутный, полусонный вопрос: «Кто?»

Она услышала рядом дыхание Рида.

— Видишь шрам у него под глазом? — тихо произнес он. Она разглядела рваную отметину под черным солнцем. — Я знаю имя Гонителя, который нанес ему эту рану триста лет назад. А еще у него сломан верхний клык. Он зубами и крыльями ухватил и поднял на воздух целую крепость, построенную из мрамора. И я знаю заклинание, которое раскололо тогда этот зуб. Посмотри, какая у него чешуя на крыльях. Словно присыпана серебристым инеем. Он древен как мир. — Рид обернулся к ней. Из-за седых волос, влажных от тумана, он казался воплощением зимы. — Тебе лучше уйти теперь. Здесь опасно.

— Наверху ничуть не безопаснее, — прошептала она в ответ. — Давай вернемся вместе. Слышишь, как бьется его сердце.

— У него вместо крови золото. Только один из Гонителей видел ее и остался в живых.

— Пожалуйста. — Она вцепилась в его мешок.

В воздухе замелькали разные цвета: зеленовато-желтый, малахитовый, опаловый. Снова послышался неясный гул из глубин пещеры; в глазу дракона мелькнула тень. Рид стремительно схватил Пеку за руки.

— Оставь его, пусть он спит. Его место здесь, на Хорсбрете. Разве ты не понимаешь этого? Разве ты не понимаешь? Он создан из золота, снега и тьмы.

Но Рид не смотрел на нее. Его взгляд, устремленный, как и черное солнце драконьего глаза, куда-то далеко, блуждал в неизвестных ей воспоминаниях в поисках верного расчета. А за его спиной наполовину погрузился в снег кривой коготь, похожий на лунный серп.

Пека отошла от Гонителя, живо представив себе, как окровавленный лунный серп вонзается ему в сердце, а разъяренный дракон стискивает в своих кольцах Хорсбрет, уничтожая на нем все живое.

— Рид Ярроу, — прошептала она. — Рид Ярроу. Пожалуйста.

Но он не услышал.

— Дракон острова Хорсбрет, — заговорил он, и ему ответило эхо, отражаясь от ледяных стен. — Дракон острова Хорсбрет, чьи крылья — иней, чья кровь — золото. — (По хребту дракона пробежала легкая рябь, стряхнувшая снег.) — Я проследил весь твой разрушительный путь, от твоего появления в мире, где нет времени и нет смены времен года, до этого дня. Ты спал на этом острове на одну ночь дольше, чем следовало. Хорсбрет — это не сон дракона, он принадлежит миру живых, и я, опытный и титулованный Гонитель Драконов, бросаю тебе вызов ради его освобождения. — (С дракона осыпалось еще больше снега, и обнажились сверкающая чешуя и блестящие ноздри. Ритм его туманного дыхания изменился.) — Я знаю тебя, — продолжал Рид слегка осипшим на морозе голосом, преодолевающим ледяное безмолвие. — Это ты принес белую гибель рыбачьему острову Клонос, десяти Гонителям в Иниме, зимнему дворцу древнего владетеля Цюирша. Я изгнал девять ледяных драконов, возможно, твоих отпрысков, из этого мира. Я искал тебя много лет, и вот я вернулся туда, где был рожден, и обнаружил тебя здесь. Я предстаю перед тобой во всеоружии знаний, опыта и тайной мудрости. Покинь Хорсбрет и навсегда возвращайся туда, где ты был рожден, или я изгоню тебя в ледяной мрак на окраине мира.

Дракон смотрел на него не моргая, окруженный неизмеримой толщины ледяным покровом. На мгновение от его дыхания перестал исходить пар. Затем он со стуком захлопнул челюсти, разбросав осколки льда. Он встряхнулся, освобождаясь из-под тяжести ледовой мантии. Белая голова вздымалась все выше и выше, и лед разлетался во все стороны с грохотом и треском. Сквозь серый туман с неба смотрели на Рида два черных солнца. Прежде чем дракон взревел, Пека рванулась с места.

Она очутилась на ледяном уступе над головой у Рида, сама не зная каким образом. Рид исчез в густом тумане. Туман превратился в пламя, и она видела сквозь него только красную тень Рида. Семь лунных серпов взметнулись из снега и обрушились на Рида, вспарывая воздух. Странный голос окликнул его по имени. Он отшатнулся и произнес заклинание. Когти миновали его, глубоко вонзившись в снег.

Пека сидела в своем убежище. Она прижимала к груди флягу с «драконьим следом», чувствуя, как по металлическим стенкам сосуда отражаются удары ее сердца. В горле саднило: это ей принадлежал тот странный голос. Она открыла флягу и сделала несколько глотков. По жилам пробежал огонь. Ледяное облако вздыбилось над Ридом. Он что-то произнес и тут же очутился в десяти футах от того места, где только что стоял, и смотрел, как туда обрушилась и распалась на куски ледяная глыба.

Пека совсем вжалась в ледяную стену. С этой высоты она видела застывший во льду хаос моря. Ледяной панцирь окрашивался то зеленым, то призрачно-оранжевым цветом. Радужные потоки света обвивали дракона, опутывая крылья. Чешуя покрылась пламенем, и небольшая кость, размером с руку Рида, с треском сломалась. Потом ледяное дыхание дракона заморозило и раскололо радугу. Рид на мгновение замешкался, и коготь снова хлестнул его. Кончик когтя задел вещевой мешок, и он лопнул и взорвался разноцветными огнями. Дракон прикрыл глаза, а Пека закрыла лицо ладонями, защищаясь от яркой вспышки.

Она услышала, как Рид вскрикнул от боли. Затем он как-то очутился рядом и выхватил у нее из рук флягу с «драконьим следом».

Он дрожащими руками открыл крышку. Одна из кистей сморщилась, как от ожога, и была покрыта серебристым налетом.

— Что это такое было? — прошептала она.

Он облил золотистым напитком обожженную руку и сунул ее в снег. Огни начали гаснуть.

— Пламя. — Он тяжело дышал. — Драконье пламя. Я не успел с ним справиться.

— Как же ты носишь его в мешке?

— Оно упрятано в кристаллы, свернуто. Это будет даже труднее, чем я предполагал.

Пека чувствовала, как слова, которых она никогда не говорила раньше, просятся у нее с языка.

— Ладно, — твердо сказала она. — Я подожду.

Он взглянул на нее, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то, словно какое-то страшное воспоминание.

— Ты можешь по льду перебраться отсюда на материк.

— Сам можешь перебираться на материк, — ответила она. — Это мой дом. Есть дракон, нет дракона — здесь вся моя жизнь. А теперь здесь не будет жизни. Ты его разбудил. Обжег ему крыло. Сломал кость. Сказал ему, что на его острове живут люди. Из-за тебя Хорсбрет погибнет.

— Нет. Это будет величайшее из моих достижений.

С этими словами он покинул ее и мгновенно появился, словно горящий факел, на голове у дракона, прямо между его глазами. От его лица и рук веером разлетались серебристые искры. Он говорил, и слова его загорались, вспыхивали и таяли в воздухе. Голос дракона рокотал, словно гром, а шкура содрогалась и ходила волнами. Его когти вспарывали лед, оставляя на нем глубокие трещины. Воздух сотрясался, как будто по земле что есть силы колотил невидимый отсюда драконий хвост. Затем дракон мотнул головой и швырнул Рида на скалу. Пека зажмурилась. Но Рид легко приземлился, выхватил один из кристаллов и послал струю пронзительного золотого света, целясь дракону прямо в сердце.

Пека с трудом поднялась на ноги, сдерживая рыдания. Но тут дракон махнул хвостом и скинул Рида на снежный сугроб в двадцати футах. На несколько минут все вокруг покрылось ледяным туманом, так что Пека ничего не могла разглядеть. Она выпила, чтобы унять дрожь. Наконец в белом вихре вспыхнул зеленый огонь. Она снова села и приготовилась ждать.

С моря надвигалась ночь. Но Рид по-прежнему рассеивал тьму ослепительными цветными лучами, направляя их в серовато-белое, испещренное рубцами и шрамами туловище дракона. Он принялся распевать бесконечную песнь, убаюкивая дракона так, что туман, исходивший из утробы чудовища, постепенно редел и рассеивался. Пека сама едва не заснула под эту колыбельную, но держалась, наблюдая, как Рид незаметно, но неуклонно подбирался все ближе и ближе к дракону. Колыбельная, несомненно, была дракону знакома, и потому он не стал дожидаться окончания. Внезапно он мотнул головой и сомкнул челюсти, но промахнулся. Рид успел отскочить во тьму, и драконьи зубы лязгнули в пустоте. Потом Рид завел другую, заунывную и зловещую песнь, от которой срывались и падали сосульки над головой Пеки. Вдруг в пасти дракона с треском сломался клык, и чудовище издало пронзительный вопль. Дракон расправил одно из прозрачных перепончатых крыльев, и оно простерлось над морем до самого горизонта. Но чудовище остановилось и снова дохнуло на Рида, заставив его закашляться. Над ними заклубился зловонный пепельно-серый туман. Пека закрыла лицо руками. Снизу до нее доносились звуки, напоминавшие то каменный обвал, то треск дерева в огне. Слышался гулкий рев дракона, похожий на удар камня о камень и сопровождаемый мелодичным звоном падающих сосулек и глухими проклятиями. Из хаоса цветных огней вынырнул Рид и распластался на выступе рядом с Пекой.

Лицо его покрывали свежие царапины, должно быть, от сосулек, а седые волосы были все в крови. Он удивленно посмотрел на нее рассеянным взглядом:

— Ты все еще здесь.

— А где же еще? Ты побеждаешь или проигрываешь?

Он взял пригоршню снега и протер лицо:

— У меня такое ощущение, что я сражаюсь уже тысячу лет… Иногда мне кажется, что в его воспоминаниях я смешиваюсь с другими Гонителями, древними битвами, неведомыми краями. Он не помнит, кто я такой, и знает только, что я не даю ему спать. Видела размах крыла? Однажды я сражался с красным драконом, и у него были крылья такой же величины. Они пламенели на солнце. Этот улетит еще до рассвета.

— Ты уверен?

Она совсем окоченела и ерзала на своем месте.

— Он слишком стар и медлителен. И не выносит яркого золотого света. — Рид помолчал, со вздохом стряхнул снег с ладоней и прислонился щекой к ледяной стене. — Я тоже устал. Из кристаллов у меня остался только один, для того чтобы погасить в нем источник тумана, драконью сущность. После этого исход битвы предрешен.

Она молчала, но он, казалось, читал ее мысли:

— В чем дело?

— Ты пойдешь на поиски других драконов. А у меня только этот и был.

— Но ты же не знала…

— Какая разница, знала или не знала я о его существовании? Теперь-то я знаю. Он лежал тут каждую зиму, свернувшись кольцом вокруг нас, а мы жили в теплой тьме, при свете очага или костра. Он отгораживал нас от всего мира. Разве это так уж плохо? Разве на равнинах есть нечто, без чего нельзя прожить?

Он помолчал, морщась не то от боли, не то в замешательстве.

— Это опасное существо, разрушитель.

— Зима тоже опасна. И гора — иногда. Но в них есть и красота. Ты набрался таких знаний и опыта, Рид Ярроу, сын рудокопа, что забыл о простых вещах. Ты ведь когда-то любил Хорсбрет.

— Ребенком — да.

— Сожалею, что привела тебя сюда, — вздохнула она. — Лучше бы я осталась наверху, с рудокопами, в эту последнюю мирную ночь.

— Мирные времена вернутся, — сказал он, но она лишь безнадежно покачала головой:

— Мое чутье молчит.

Она ожидала, что он усмехнется, но он напряженно свел брови. Неожиданно он коснулся ее щеки обожженной рукой:

— Порой до меня почти доходит то, что ты пытаешься сказать. Но тут вмешиваются знания и опыт, и я не слышу тебя. Я рад, что ты не ушла. Если я погибну, ты останешься одна против обезумевшего дракона. Но все же я рад.

Высоко над его плечом взошла черная луна, и Пека вскочила на ноги. Рид скатился с выступа, в клубящийся туман. Пека отвернулась от слепящего черного блеска. Синие огни пронизали туман, черная луна внезапно пропала с неба, и Пека перевела дух.

Потоки золотого сияния разлились в предрассветном небе, словно лучи восходящего солнца, которые Пека видела только раз в году в течение месяца. Оцепенев от страха и холода, Пека замерла на своем уступе и впервые за последний час увидела Рида. Он стоял прямо перед драконом, вытянув вперед обожженную руку. На ладони у него светился кристалл, до того ледяной и мертвенно-белый, что Пека при взгляде на него почувствовала, как смертельный холод стиснул ей сердце.

Ее бросило в дрожь. Все суставы свело, словно сковало льдом, а по жилам, казалось, заструился холодный туман. Она с трудом вдохнула колкий морозный воздух, затем потянулась к фляге с «драконьим следом» — рука еле двигалась, а пальцы не гнулись вовсе. Дыхание дракона сделалось хриплым и прерывистым. Глаза его скрылись под серебристыми веками. Развернутое крыло лежало на льду, словно спущенный парус. Он разинул пасть и еле слышно шипел, но голову отдернул назад, подальше от руки с кристаллом. В тишине было слышно, как медленно-медленно бьется драконье сердце.

Пека заставила себя подняться, она шла, и под ее ногами крошились сосульки. В бледном свете наступавшей зимней зари она увидела начало и конец гигантского кольца, охватившего Хорсбрет. Дракон с огромным усилием пошевелил кончиком хвоста позади Рида и с легким стуком уронил его наземь. Рид стоял неподвижно, и теперь единственным цветом, которым он обладал, была холодная, безжалостная синева его глаз. Пека остановилась, пошатываясь, на краю уступа, и мир запечатлевался в ее памяти во всех подробностях: серебристая чешуя на туловище дракона; пальцы Рида в серебристых ожогах; его седые, как у старика, волосы; чистейшая белизна драконьей шкуры. Два могучих противника, два порождения зимы стояли насмерть лицом к лицу. По всему телу дракона пробежала рябь, голова откинулась назад, и Пека увидела, как широко раздвинулись его челюсти. Она разглядела сломанный зуб, осколки которого сверкали, как драгоценные камни, когда она ненароком задевала их киркой. Пека содрогнулась. Заметив ее, дракон устало и сердито зашипел.

Она смотрела на него, не в силах ни сочувствовать, ни бояться. Крыло на льду зашевелилось. Рид поднял голову. Он был страшно бледен и изможден до предела. Но в его холодном взгляде светилось торжество, поразившее ее, как тот мертвенно-белый кристалл, что он держал на ладони.

Она отступила назад, в туман, понимая, что Рид изгоняет не старого, усталого ледяного дракона, а кого-то другого из глубин своей памяти, кого-то, кто никогда не покорится.

— Ты, тупоголовый дракон! — закричала она. — Как ты смеешь вот так запросто уступать Хорсбрет? И кому — какому-то Гонителю Драконов, который носит в себе еще более страшную стужу, чем ты? — Казалось, ее сердце забилось в унисон с сердцем изнуренного, почти покоренного дракона. Она упала на колени, не зная, понимает ли он ее слова или только слышит их. — Представь себе Хорсбрет, — умоляла она, выбирая слова, которыми можно было бы согреть их обоих. — Очаг. Золото. Ночь. Сны, зимние сказки, безмолвие. — На нее обрушился клуб тумана, и она кашляла, пока слезы на замерзли у нее на щеках… Она услышала, как Рид произносит ее имя необычно суровым голосом, и это напугало ее. Непослушными пальцами она откупорила флягу с «драконьим следом», отпила большой глоток и снова закашлялась, ощутив, как кровь быстрее заструилась по жилам. — Неужели в тебе совсем не осталось огня? Зимнего пламени?

И вдруг перед ней предстал яркий образ золота: золото в сердце дракона, жаркое золото «драконьего следа», жесткое золото драконьей крови. Рид снова произнес ее имя голосом, подобным треску льда. Она зажмурила глаза, протягивая руки, словно в бреду. Когда он позвал ее в третий раз, она опрокинула содержимое фляги прямо в глотку дракону.

Тяжелые веки над глазами поднялись, глаза, обведенные белыми кругами, расширились. Она услышала судорожный глоток. Голова опустилась, и из нутра дракона вырвался странный звук, похожий одновременно на рычание и плач. Потом он снова разинул пасть и дохнул золотым пламенем.

Волосы и брови Рида мгновенно покрылись огненно-золотым налетом, и он нырнул в сугроб. Дракон еще раз зашипел на него. В сторону моря от него побежал огненный поток. Гигантский хвост яростно колотился; по льду во все стороны побежали глубокие трещины. Обледеневшие скалы покрылись испариной; ледяные столбы оседали и падали. Уступ, на котором стояла Пека, обрушился, и она покатилась вниз в лавине льда и камней. Все огромное белое драконье кольцо пришло в движение, разворачиваясь перед ее глазами. В воздухе громадной аркой развернулось сначала одно крыло, потом другое. Дракон с шипением дохнул на гору и страшно взревел, но изрыгнул лишь пламя из нутра, где прежде таилась зимняя стужа. Ледяной панцирь раскалывался на глазах. Выбираясь из-под снега, Пека ощущала, как все шатается и ползет у нее под ногами. Ветер трепал ее волосы, распахивал полы толстой куртки. Затем он с грохотом обрушился на нее и опрокинул на снег. В вышине дракон, развернув крылья чуть ли не на всю ширь острова, дохнул на море огнем, и ледяной панцирь начал таять.

Рид вытащил ее из-под снега. Под ногами у них ломался снежно-ледяной покров. Рид молчал, и она решила, что он сердится, хотя с опаленными бровями он выглядел довольно забавно. Рид подталкивал ее, направляя в сторону моря. Вокруг них летали искры. Лед подался под ногами, и она, поскользнувшись, ухватилась за шероховатый край льдины. В лицо ей летели соленые брызги. Ледяные обломки горы падали в море вокруг них и образовывали мелкие водовороты. Дракон кружил над горой, расплавляя ледяные скалы и утесы. Они с шумом обрушивались в воду и отгоняли от берега большие льдины. Гора разваливалась на части, и ледяные глыбы отрывались, обнажая скалу, изрытую множеством шахт.

— Ты только посмотри, что я натворила. Только посмотри, — заплакала Пека.

Рид фыркнул в ответ. Ей показалось, что она видит отсюда фигурки людей на вершине скалы, взирающих на гибель острова. Переполненное море стремительно несло льдины к материку. Река оттаяла и извилистым бледно-голубым потоком устремилась вниз, к морю. Дракон уже летел над материком, дохнув пламенем на гавань, и пустующие корабли — без груза и команды — закачались на волнах.

— «Драконий след», — пробормотал Рид.

Их нагнала трехметровая волна, обрызгала и выбросила на середину пролива. Пека увидела первые лодки, в стремительном потоке спускавшиеся с вершины горы. Рид сплюнул соленую морскую воду и покрепче вцепился в края льдины:

— Я потерял все свои кристаллы, весь драконий огонь — все, что у меня было. Из-за тебя все это теперь на дне морском. Ты хоть соображаешь, сколько труда, сколько лет…

— Посмотри на небо. — (Оно простиралось над ней, бледное и непостижимо пустое.) — Разве я смогу жить под таким небом? Где еще можно найти темный, уютный уголок, полный золота?

— Я управлял этим драконом. Он уже был готов уйти потихоньку, не унося с собой половину Хорсбрета.

— И как теперь жить на этом острове? В нем не осталось никакой тайны.

— Четырнадцать лет я изучал драконов, их привычки, их свойство летать, виды пламени, условия жизни и разрушительную силу. Я собрал все сведения, какие только мог. И никто…

— Ты только посмотри на эту тоскливую равнину…

— И никто, — закричал он, — не сказал мне, что дракона можно изгнать, влив ему в глотку «драконий след»!

— Ну, мне об этом тоже никто не говорил!

Она свернулась рядом с ним на льдине, слишком усталая, чтобы по-настоящему сердиться. Она наблюдала, как все больше лодок с рудокопами, среди которых были дети и ее мать, устремлялось вниз, к материку. Потом она заметила дракона: бледный на фоне зимнего неба, он казался каким-то хрупким и изысканным, уносясь вдаль в потоках собственного пламени.

Ее тоскующее сердце потянулось вслед за этим пламенем, которым она наделила дракона. Она заметила, что Рид вдруг замолчал. На его усталом израненном лице появилось давно утраченное выражение: он с любопытством наблюдал, как дракон, похожий на пылающую комету, летит над миром в поисках зимы. Рид тихо вздохнул и спросил подозрительно:

— Так что ты кладешь в этот «драконий след»?

— Все подряд.

Он посмотрел на нее, потом повернулся и взглянул на Хорсбрет. Сердце его сжалось.

— По-моему, мы не пощадили даже останки моего отца, — сказал он, ни к кому не обращаясь. В этот миг он больше походил не на Гонителя Драконов, а на изгнанника, потерявшего отца.

— Да, я знаю, — прошептала она.

— Ничего ты не знаешь, — вздохнул он. — Ты только чувствуешь. Чувствуешь драконье сердце. Мое сердце. Хорсбрет разрушен не от недостатка знаний или опыта, а из-за чего-то другого, что я упустил, а ты говорила об этом. Принимать неизбежное — вот в чем глубинная мудрость.

Она взглянула на него, смущаясь оттого, что он понял ее.

— Нет во мне никакой мудрости. Так, везение — или невезение.

— «Мудрость» — этим словом равнинные жители называют твое чутье. Ты во все вкладываешь душу: в «драконий след», в драконов, в золото. И это оборачивается чудом.

— Ничего я не вкладываю. И я не понимаю, о чем ты, Рид Ярроу. Я всего лишь рудокоп. Поищу другие прииски…

— У тебя собственный золотой прииск — в твоей душе. Можешь стать кем угодно. Необязательно изгонять драконов — ты можешь стать Хранителем. Ты ведь любишь все, что любят они.

— Да. Покой, тишину, уединение…

— Я мог бы показать тебе драконов в их прекрасных тихих, спокойных, уединенных убежищах. Ты могла бы научиться говорить с ними на их языке.

— Я и на своем-то не умею как следует говорить. И я ненавижу равнины.

Она уцепилась за льдину, глядя на приближающийся берег.

— Мир — это всего лишь остров, окруженный драконом звезд и ночи.

Она покачала головой, не осмеливаясь взглянуть на него:

— Нет, не буду тебя больше слушать. Вспомни, что случилось, когда я в последний раз слушала твои сказки.

— Ты всегда слушаешь саму себя, — сказал он.

Серые волны повернули льдину, направляя Пеку к берегам мира, который приводил ее в смятение. Она все еще пыталась возражать что-то, когда льдина пришвартовалась к опаленным сваям гавани.

Орсон Скотт Кард ЗАДИРА И ДРАКОН[10]

Орсон Скотт Кард родился в 1951 году в Ричленде, штат Вашингтон, детство и отрочество его прошли в Калифорнии, Аризоне и Юте. Помимо писательской деятельности, Кард проводит занятия и семинары, осуществляет постановку спектаклей и преподает английский в Университете Южной Виргинии. Обладатель четырех премий «Хьюго», двух премий «Небьюла», восьми премий журнала «Locus» и Всемирной премии фэнтези, Кард написал более сорока романов и шестидесяти пяти рассказов. Наиболее известны его научно-фантастические романы «Игра Эндера» («Ender's Game»), «Тень Эндера» («Ender's Shadow»), «Голос тех, кого нет» («Speaker for the Dead») и фэнтезийная серия «Сказания о мастере Элвине» («The Tales of Alvin Maker»), которую открывает роман «Седьмой сын» («Seventh Son»). Кард также пишет романы в жанре магического реализма, произведения на основе библейских сюжетов, документальные книги, стихи, пьесы и сценарии. Среди множества сборников его рассказов можно выделить «Карты в зеркале» («Map in a Mirror») и «Собиратель грез» («Keeper of Dreams»), подводящие определенную черту в литературной карьере писателя. В начале 1980-х Кард выступал в качестве составителя двух антологий о драконах: «Драконы света» («Dragons of Light») и «Драконы тьмы» («Dragons of Darkness»). Недавно вышел новый роман «Тайная империя» («Hidden Empire»). В ближайших планах автора молодежный роман «Задира и дракон» («Bully and the Beast»), основанный на повести, представленной ниже.


Паж, запыхавшись, вбежал в графские покои: он давно уже не опаздывал на хозяйский зов. Граф считал, что паж всегда должен быть поблизости; любая задержка бесила вельможу, и тогда пажа могли отправить на конюшню.

— Я здесь, ваше сиятельство! — выпалил паж.

— «Ваше сиятельство», — передразнил граф. — Опять тащился нога за ногу?

Граф глядел в окно, держа в руках бархатное женское платье, затейливо расшитое золотом и серебром.

— Похоже, надо созвать совет, — сказал он. — Но до чего же не хочется выслушивать болтовню и гогот моих рыцарей. Они наверняка рассердятся, как думаешь?

Прежде граф никогда не советовался с пажом, и тот растерялся.

— С чего бы рыцарям сердиться, мой господин? — наконец ответил паж.

— Видишь этот наряд? — Граф отвернулся от окна и помахал платьем перед носом пажа.

— Да, мой господин.

— И что ты о нем скажешь?

— Богатый наряд, мой господин. Но важно еще, кто его наденет.

— Я заплатил за него одиннадцать фунтов серебром.

Паж кисло улыбнулся. Рыцарь средней руки тратил в год ровно половину названной суммы на оружие, одежду, пищу, кров над головой, и при этом у него еще оставались деньги на женщин.

— И это платье — далеко не единственное, — сообщил граф. — Я купил много таких.

— Но для кого, мой господин? Вы собрались жениться?

— Не твое дело! — загремел граф. — Ненавижу тех, кто сует нос, куда не просят!

Он снова повернулся к окну: в сорока футах от стены замка рос могучий раскидистый дуб, ветви которого затеняли солнце.

— Кстати, какой сегодня день? — спросил граф.

— Четверг, мой господин.

— Я про день спрашиваю, дубина!

— Одиннадцатый после Пасхи.

— Опять просрочил с уплатой дани, — проворчал граф. — Надо было уплатить еще в Пасху. Скоро герцог обязательно хватится, что моих денежек нет.

— Так почему бы вам не заплатить?

— Чем? Меня хоть вниз головой повесь — не вытряхнешь ни фартинга. Да что там дань герцогу! У меня вообще не осталось денег. Ни оружейных, ни подорожных, ни конских. Зато, парень, у меня есть роскошные наряды!

Граф уселся на подоконник.

— Герцог может явиться не сегодня завтра, прихватив самое лучше средство для выколачивания налогов.

— Что же это за средство?

— Армия, — вздохнул граф. — Давай, парень, созывай совет. Я знаю своих рыцарей: без шума и злословия не обойдется, но в бой они пойдут.

Паж в этом сомневался:

— Они очень рассердятся, мой господин. Вы уверены, что они будут сражаться?

— Еще как уверен, — сказал граф. — А если не будут, герцог их убьет.

— За что?

— За нарушение присяги, которую они мне принесли. Не мешкай, парень, собирай совет.

Паж кивнул. На душе у него было невесело. Он тревожился не столько из-за графа (сегодня этот сумасброд обошелся с ним еще мягко, мог бы и похуже), сколько за себя. Люди герцога наверняка ворвутся в замок, перевернут все вверх дном, станут насиловать женщин, графа упрячут в темницу, а пажу дадут пинка под зад и велят убираться в родительский дом.

Но служба есть служба. Выйдя от графа, паж двинулся по замку, громко выкликая:

— Граф созывает совет! Всех благородных рыцарей приглашают на совет к его сиятельству!


Борка послали за элем в холодный погреб под кухней замка. Пройдя вдоль рядов бочек, он выбрал одну и взвалил ее на плечи. Нельзя сказать, что он поднял бочку играючи, но под ее тяжестью даже не согнулся. Наклонив голову (потолок здесь был очень низким), Борк медленно двинулся вверх по ступенькам. Такую бочку могли поднять только двое обычных мужчин, и то с сопением и кряхтеньем, а на перетаскивание нескольких бочек в графском замке раньше тратили добрую половину дня. Однако Борк был великаном или, во всяком случае, считался таковым по меркам того времени. Сам граф едва дотягивал до пяти футов, а Борк был выше его на целых два фута и имел силу быка.

Завидев его, люди расступились.

— Ставь сюда, — велел повар, занятый приготовлением обеда. — Только не урони.

Парень не уронил тяжеленную бочку и не рассердился на воркотню повара, считавшего Борка тупицей и растяпой. Эти слова великан слышал всю жизнь, едва ли не с трехлетнего возраста, когда стало ясно, каким он вырастет. «Сила есть — ума не надо». Рослых и сильных всегда считали тупицами и растяпами, и в этом была доля правды. Борк был настолько силен, что нередко совершал то, о чем и не помышлял, — не по худому умыслу, а случайно.

Однажды учитель военного дела, восхитившись силой Борка, предложил научить его драться на тяжелых боевых мечах. Борку тогда исполнилось двенадцать, но мальчишка легко размахивал увесистыми взрослыми мечами.

— А теперь давай нанеси мне удар, — велел Борку учитель.

— Меч-то острый. Больно будет, — простодушно заметил юный великан.

— Не беспокойся. Я не подпущу тебя близко.

За свою жизнь этот человек обучил искусству сражения как минимум сотню рыцарей, но никому из них не удавалось его достать. Поэтому, когда Борк замахнулся тяжелым мечом, учитель и не подумал заслониться щитом. Он никак не мог предвидеть, какой чудовищный удар нанесет ему этот мальчишка, но меч Борка легко пробил щит. Сам того не желая, Борк отсек учителю левую руку по самое предплечье — еще немного, и меч вонзился бы тому прямо в грудь.

Да, неуклюжим парнем рос этот Борк! Трагический случай с учителем положил конец его мечтам стать рыцарем: оправившись, калека потребовал, чтобы Борка отправили на кухню или кузницу. Пускай себе рубит пополам говяжьи туши и тащит к огню. Если дать ему топор побольше, не пройдет и получаса, как он свалит здоровенное дерево, а за день обеспечит замок дровами на целый месяц.

Паж наконец добрался и до кухни:

— Слушай, повар, граф созывает рыцарей на совет. Им понадобится эль. Много эля.

Повар смачно выругался и запустил в пажа морковкой:

— У графа семь пятниц на неделе! Вечно добавит мне работенки.

Когда паж скрылся, повар повернулся к Борку:

— Волоки бочку в зал, да поживей. Только не урони по дороге.

— Не уроню, — пообещал Борк.

— Не уронит, как же! — пробормотал повар, рассерженный капризами графа. — Силы как у быка, но и ума не больше.

Борк потащил бочку в большой зал. Там было холодно, хотя снаружи вовсю светило солнце. Впрочем, во всем замке было холодно и мрачно: поскольку на дворе стояла весна, дрова берегли.

Рыцари неторопливо сходились в большой зал и усаживались на длинные скамьи вокруг массивного щербатого стола. Они не забыли прихватить с собой кружки: на советах графа эль всегда лился рекой. В детстве Борк любил смотреть, как рыцари упражняются с оружием, но, повзрослев, понял, что кружками они владеют лучше, чем мечами. Да и застолья кажутся им куда привлекательнее войны.

— А-а-а, Задира Борк пожаловал, — приветствовал его один из рыцарей.

Борк слегка улыбнулся. Он давно научился не обижаться на это прозвище.

— Как поживает конюшенный Сэм? — язвительно спросил другой рыцарь.

Борк покраснел и молча побрел обратно на кухню. От нечего делать рыцари вовсю смеялись над его скудоумием.

— Откуда же взяться мозгам, если у него все в рост пошло, — заявил один из графских вояк.

— А жрет он, должно быть, как лошадь, — отозвался другой, скривив губы в ехидной усмешке. — Наверное, поэтому минувшей зимой и разразился таинственный падеж среди овец.

Раздался взрыв хохота, который сопровождали громкие удары кружек по столу.

Вернувшийся на кухню Борк весь дрожал. Ему никуда было не скрыться от насмешек рыцарей, они доносились даже сквозь каменные стены.

— Не серчай на них, парень, — сказал повар. — Они ж не со зла, просто подтрунивают.

Борк кивнул и улыбнулся. Так было всегда: над ним постоянно подтрунивали, и Борк знал, что иного отношения не заслуживает. Люди вправе были обращаться с ним жестоко, ведь не зря его прозвали Задирой Борком!

Когда Борку было три года, он уже выделялся среди других детей ростом и силой. Тогда у него был единственный дружок — красивый деревенский мальчишка по имени Мигун, обожавший играть в рыцарей. Из лоскутов, кусков кожи и полосок жести этот парнишка смастерил себе доспехи, а из сломанных вил, найденных возле свиного хлева, сделал копье.

— Ты будешь моим боевым конем, — объявил Борку Мигун.

Взобравшись на спину приятеля, он часами ездил на нем, и Борк ничуть не возражал: ему очень нравилось быть рыцарским конем. По сути, то был предел его мечтаний, хотя потом Борк удивлялся, как это он позволил навязать себе столь унизительную роль. Однажды Сэм, сын конюшенного, принялся высмеивать неказистые доспехи Мигуна. Дело кончилось дракой на кулаках, и Сэм до крови расквасил Мигуну нос. Тот застонал так, словно был при смерти, и Борк решил расквитаться за друга. Сэм был старше его на целых три года, но это не помешало Борку как следует отколотить обидчика.

С тех пор Сэм страдал косноязычием и часто падал. Челюсть, которую в нескольких местах сломал ему Борк, плохо срослась, и он оглох на одно ухо.

Когда Борк понял, что натворил, ему стало страшно и стыдно, однако Мигун уверял, что Сэм получил по заслугам.

— Сэм старше меня и выше на целую голову, — говорил он Борку. — Вспомни, кто первым начал драку. Он и есть настоящий задира, а задир надо наказывать.

Несколько лет подряд Мигун и Борк были грозой всей деревни. Мигун постоянно лез в драку, и вскоре деревенские мальчишки научились не связываться с ним. Если Мигун не мог справиться с противником, он звал на помощь Борка. Правда, после драки с Сэмом юный великан уже никого не бил так жестоко, и все равно мальчишкам крепко от него доставалось, что очень нравилось Мигуну.

А потом Мигуну надоело играть в рыцарей, он забросил доспехи, отпустил на все четыре стороны своего боевого коня и свел дружбу с недавними врагами. Тогда-то Борка и начали звать Задирой. Именно Мигун убедил деревенских ребят, что единственный злодей в деревне — Борк, и однажды тот подслушал разглагольствования бывшего приятеля:

— Он вдвое сильнее любого из нас, но дерется только потому, что никто не может дать ему отпор. Борк — трус и задира. А задир надо наказывать.

Мигун был прав, Борк это знал и с тех пор не мог избавиться от чувства стыда. Он помнил испуганные взгляды мальчишек, с которыми дрался — пусть не по своей воле, а защищая друга; помнил их глаза, умоляющие о пощаде. Однако Мигун истошно кричал и корчился от боли, и Борк, подавляя ужас, налетал на очередного обидчика. В конце концов Мигун вышел сухим из воды, но Борку до сих пор приходилось расплачиваться за детские грехи, и он расплачивался, молча снося насмешки рыцарей, день за днем терпя одиночество, выполняя тяжелую работу, чтобы его сила служила людям, а не причиняла вред.

Но это не означало, что Борк был доволен своей участью. Вот и сейчас из-за насмешек рыцарей у него на глаза навернулись слезы, и это заметил повар.

— Никак реветь вздумал? Брось, парень, — сказал повар. — Только соплей в суп напустишь. А если уж тебе приспичило лить слезы, иди отсюда куда-нибудь!

Так Борк оказался возле дверей большого зала, решив с тоски поглазеть на рыцарей. Трудно сказать, случайно он там оказался или нет, но, как любят выражаться летописцы и сочинители баллад, Борк ступил навстречу своей судьбе.

— И куда же подевались деньги на уплату дани? — недовольно спросил один из рыцарей. — По-моему, грех жаловаться на прошлогодний урожай. Вашему сиятельству хорошо заплатили за проданное зерно.

Рассерженные рыцари — зрелище не из приятных, но они были вправе сердиться и требовать ответа: ведь это им, а не кому-то другому предстояло биться с людьми герцога. Само собой, они не собирались успокаиваться, пока им не скажут правду.

— Друзья мои, — начал граф. — Мои верные, преданные друзья. На свете есть нечто более важное, чем деньги. Я потратил все свое серебро на то, что важнее всякой дани, важнее мира и долгой жизни. Я потратил его на… красоту. Не на создание красоты, а на ее украшение.

Рыцари молча слушали, потому что, несмотря на свирепость и грубость нрава, каждый из них понимал истинную красоту. Поклонение красоте считалось неотъемлемым качеством рыцаря.

— Моим заботам был доверен драгоценный камень, по своему совершенству превосходящий любой бриллиант. На меня легла обязанность создать для этой драгоценности такую достойную оправу, какую только можно купить за серебро. Мне трудно объяснить это, я могу лишь показать.

Граф позвонил в серебряный колокольчик. За его спиной неслышно открылась потайная дверь (таких дверей в замке было несколько), и в зале появилась высохшая старуха. Граф что-то прошептал ей на ухо, старуха поспешно скрылась в потайном ходе.

— Кто она? — посыпались вопросы.

— Нянька моих детей, заменившая им мать. Как вы помните, моя жена умерла в родах, но до сих пор никто из вас не знал, что наш ребенок остался жив. Все думали, что у меня есть лишь двое сыновей, но теперь я раскрою секрет: у меня не двое, а трое детей, и третий ребенок — не сын.

Граф видел, как рыцари наморщили лбы, силясь разгадать эту загадку. Неудивительно: ведь сегодня они долго упражнялись в полном боевом облачении, да еще на весеннем солнцепеке.

— Мой третий ребенок — дочь.

— А-а-а, — облегченно вздохнули уставшие от умственных усилий рыцари.

— Поначалу я прятал ее, ибо мне тягостно было видеть напоминание о горячо любимой жене, умершей в родовых муках. Через несколько лет я справился с горем и решил взглянуть на дочь, которая оказалась необыкновенно красивой девочкой. Признаться, такого красивого ребенка я еще никогда не видел. Я назвал ее Брунгильдой и с той поры всей душой ее полюбил. Я стал самым заботливым отцом на свете, но не позволял дочери покидать ее покои. Конечно, сейчас вы спросите — почему?

— Конечно, спросим, — хором подтвердили несколько рыцарей.

— Моя дочь росла такой красавицей, что я боялся, как бы ее не похитили. Правда, я ежедневно ее навещал и говорил с нею. С годами Брунгильда становилась все прекраснее, но то была уже красота не ребенка, а юной девушки. И это прекрасное создание было вынуждено носить старые платья, оставшиеся от матери. Мое сердце буквально обливалось кровью, ведь красота Брунгильды достойна фламандских кружев, венецианского бархата, флорентийских шелков и самых лучших драгоценностей. Сейчас вы сами увидите, куда и на что я потратил деньги, — и, поверьте, они были потрачены не впустую.

Потайная дверь снова отворилась, и старуха ввела в зал Брунгильду.

Борк, стоя в дверях зала, громко вздохнул. Но никто его не услышал, потому что все рыцари тоже громко вздохнули.

Граф не преувеличивал: взорам собравшихся предстала редкая красавица. Ее походка была бесшумной, ее ниспадавшие до плеч темно-рыжие волосы напоминали огненный водопад. От долгого затворничества лицо Брунгильды стало бледным, но, когда она улыбнулась, ее улыбка напомнила луч солнца в ненастный день. Никто из рыцарей не решился долго глядеть на ее стан, поскольку им безумно захотелось заключить девушку в объятия. Почувствовав это, граф сказал:

— Должен предупредить: тот, кто дотронется до нее, будет иметь дело со мной. Брунгильда — девственница и девственницей выйдет замуж. Даже если бы некий король предложил мне половину своего королевства, чтобы провести с нею ночь, я счел бы это оскорблением.

— Приветствую вас, господа рыцари, — с улыбкой произнесла Брунгильда.

Голос ее был подобен шелесту листьев под летним ветерком. Рыцари, сраженные ее красотой, дружно упали на колени.

Но, пожалуй, никого так не поразила красота Брунгильды, как Борка. Едва девушка появилась в зале, неуклюжий великан позабыл обо всем на свете и уже не видел ничего, кроме ослепительно прекрасной Брунгильды. Такое случилось с ним впервые. Нет, Борк не мечтал обладать этим совершенством; он хотел, чтобы это совершенство безраздельно властвовало над ним. Борк жаждал до конца своих дней служить Брунгильде, лишь бы та улыбнулась ему. Ради нее он был готов умереть, только бы услышать напоследок: «Я не возражаю, чтобы ты меня любил».

Если бы он был рыцарем, он облек бы свои чувства в возвышенные слова. Но Борк был неотесанным деревенщиной, поэтому чувства родились в его сердце раньше, чем разум сумел их оценить и найти пристойную форму для их выражения. Не замечая никого, кроме Брунгильды, он двинулся прямиком к ней, и его тень показалась рыцарям тенью пролетевшей над головами смерти. Потом испуг графских вояк сменился злобой — и неудивительно! Этот кухонный увалень взял в свои ручищи изящные белые ручки Брунгильды.

— Я люблю тебя, — сказал Борк, даже не пытаясь скрыть струящихся по щекам слез. — Позволь мне на тебе жениться.

Несколько рыцарей все же не растерялись, грубо схватили Борка и потащили прочь, чтобы наказать за неслыханную дерзость. Но великан легко их всех расшвырял. Рыцари разлетелись в разные стороны и тяжело рухнули на каменный пол, но Борк даже не обернулся, его взгляд был прикован к Брунгильде.

А девушка с нескрываемым удивлением смотрела на него. Нет, не облик Борка ее поразил; она сразу заметила, до чего же парень неказист и нескладен. И в произнесенных им словах тоже не было ничего особенного. Брунгильде с детства твердили, что такие слова говорят все мужчины и потому незачем обращать на них внимание. Больше всего Брунгильду поразила неподдельная искренность на лице Борка. Такого она еще никогда не видела, и это зачаровало ее.

Граф пришел в ярость. У него на глазах деревенский увалень коснулся божественных рук его дочери! Зрелище было просто невыносимым.

Но увалень обладал изрядной силой. Чтобы оторвать его от Брунгильды, придется затеять настоящее сражение. Рыцари будут только рады проучить негодяя, однако… А вдруг в суматохе пострадает его бесценное сокровище — его дочь? Нет, это животное надо одолеть не силой, а хитростью.

— Послушай, дружище, — с напускной веселостью произнес граф. — Ты что ж, не успел увидеть мою дочь, как уже сватаешься к ней?

Борк пропустил эти слова мимо ушей.

— Я буду тебя охранять, — пообещал он девушке.

— Как его зовут? — шепотом спросил граф у ближайшего рыцаря. — Имя вылетело у меня из головы.

— Борк, ваше сиятельство.

— Мой дорогой Борк, — с прежним напускным дружелюбием сказал граф, — при всем уважении к серьезности твоих намерений должен заметить, что моя дочь — благородного происхождения, а ты даже не рыцарь.

— Так я им стану, — ответил Борк.

— Тут одного желания мало, дружок. Ты должен совершить какой-нибудь отважный поступок, тогда я смогу посвятить тебя в рыцари, а уж после поговорим обо всем остальном. А пока ты даже не имеешь права брать мою дочь за руку. Почему бы тебе, как разумному и честному парню, не вернуться на кухню?

Борк и виду не подал, что слышит графа, а продолжал глядеть в глаза девушки. Брунгильда сама нашла выход из щекотливого положения.

— Борк, отныне я на тебя рассчитываю, — сказала она. — Но сейчас, если ты не вернешься на кухню, мой отец разгневается.

«Она права, — подумал Борк. — Она тоже ко мне неравнодушна, если не хочет, чтобы я из-за нее пострадал».

— Только ради тебя, — сказал потерявший голову Борк.

С этими словами он повернулся и вышел из зала.

Опустившись на стул, граф шумно вздохнул:

— Давно нужно было от него избавиться. Мозгов — как у ягненка, а нрав — как у бешеного быка. Пусть сегодня ночью кто-нибудь исправит мою оплошность. Дождитесь, пока он заснет, иначе всякое может случиться. А нам перед битвой раненые ни к чему.

Напоминание о битве протрезвило даже тех, кто допивал пятую кружку эля. Старуха приготовилась увести Брунгильду.

— Нет, не в потайную комнату. Отведешь ее в ту, что рядом с моей спальней, — сказал граф. — Хорошенько запри дверь, выставь двойную охрану, а ключ оставь у себя.

Когда старуха увела девушку, граф оглядел рыцарей и сказал:

— Теперь вы знаете, ради чего, вернее, ради кого я опустошил казну. Я не мог поступить иначе.

И никто из рыцарей не сказал графу, что он потратил деньги зря.

Уже под вечер к стенам замка явился герцог со своим войском и стал требовать дань. Ни граф, ни его рыцари не ожидали от герцога такой прыти. Платить дань граф, разумеется, отказался, и герцог послал ему традиционный вызов на бой. Однако силы были неравны: у герцога было в десять раз больше воинов, и граф ответил на вызов дерзостью, предложив взять его замок штурмом. Остроумие господина дорого стоило посланцу графа, тот вернулся назад с кожаным мешочком, в котором лежал его отрезанный язык.

По сути, битва уже началась, и за этим первым актом жестокости последовали другие.

Караульный, скучавший на южной стене замка, поплатился за недостаток бдительности: лучникам герцога удалось незаметно проскользнуть к раскидистому дубу и так же незаметно забраться на его ветви. Метко пущенная стрела навсегда избавила караульного от скуки, и, когда его труп рухнул вниз, в замке почуяли неладное, но было уже поздно.

Не менее дюжины лучников осыпали стены замка тучей стрел, и ни одна из них не пролетела мимо. Благородные рыцари не особо спешили лезть под стрелы, пока косившие только оруженосцев. Наконец граф приказал всем покинуть стены. Поскольку двуногие мишени исчезли, лучники герцога начали стрелять по четвероногим — по коровам и овцам, толпившимся в открытых загонах возле замка. Защитить несчастную скотину было невозможно, и к сумеркам в загонах не осталось ни одной живой коровы и овцы.

— Что теперь делать? — сокрушался повар. — Сейчас тепло, и мясо быстро стухнет.

— А ледник у тебя на что? — рассердился граф. — Это наш запас продовольствия, и ты отвечаешь за него головой. Еще не хватало во время осады умереть с голоду.

Всю ночь Борк не смыкал глаз, разделывая туши и перетаскивая их в ледник. Поначалу графские крестьяне, схоронившиеся в замке, пытались ему помогать, но быстро устали. Пока они тащили до ледника одну говяжью тушу, Борк успевал обернуться трижды.

Видя, как трудится Борк, граф сказал рыцарям, чтобы его не трогали до утра.

За всю ночь Борк сумел лишь пару раз ненадолго вздремнуть, но едва он засыпал, как повар будил его и приказывал продолжать работу. Когда рассвело и лучники герцога возобновили обстрел, неубранными оставались лишь двадцать овечьих туш. Они остались в дальнем загоне, у Борка не хватило времени туда добраться. Повар доложил об этом графу.

— Ты с ума сошел — выкидывать столько мяса! — накинулся на него граф.

— Но если Борк пойдет за этими баранами, его убьют.

Граф выразительно посмотрел на повара:

— Либо ты пошлешь туда Борка, либо пойдешь сам.

Повар не знал, что Борку вынесен смертный приговор, и постарался спасти парня. Он взял кастрюлю попрочнее, обернул голову Борка тряпкой и надел на него этот импровизированный шлем. Вместо щита повар дал ему массивную крышку от самого большого котла.

— Это все, чем я могу тебе помочь, — сказал повар.

— Но как же я стану таскать овец? — изумился Борк. — Щит будет мне мешать!

— Граф приказал не оставлять снаружи ни одной туши. А если пойдешь без щита — тебя прихлопнут как муху.

Борк призадумался. Задачка была не из легких, да и времени на ее решение не оставалось.

— Вот что я думаю — твоя крышка меня все равно не убережет. Надо сделать так, чтобы лучники вообще перестали стрелять.

— И как это сделать? — спросил повар, но Борка уже не было рядом.

В кузнице парень взял тяжелый топор.

— Не вовремя ты собрался за дровами, — проворчал кузнец.

— Сейчас как раз самое время, — ответил Борк.

Он взял топор в правую руку, крышку от котла — в левую и вышел во внутренний двор. Лучники герцога сразу выпустили по нему несколько стрел, но те ударились в крышку, не причинив Борку вреда. Борк добрался до ворот и потребовал, чтобы опустили подъемный мост. Скрипя цепями, мост опустился, великан вышел за ворота и направился прямо к дубу, на котором засели лучники.

Герцог издали наблюдал за происходящим, стоя возле ослепительно-белого шатра с желтым гербом. Завидев Борка, герцог спросил:

— Кого это они выпустили: человека или медведя?

Приближенные молчали. Они и сами не знали, что это за существо.

Лучники не переставая стреляли по Борку, но чем ближе он подходил к дубу, тем труднее им становилось целиться и тем лучше защищала его крышка котла. Добравшись наконец до дерева, парень поднял крышку над головой и принялся рубить дуб. Что ни удар — то фонтан щепок. Даже одной рукой Борк рубил намного сноровистее и быстрее, чем обычный дровосек — двумя.

Борк был поглощен работой и не заметил, как его левая рука слегка опустилась, но вражеский лучник немедленно воспользовался этой оплошностью. Стрела просвистела мимо «щита» и вонзилась Борку в руку.

Борк едва не выронил «щит», но сохранил присутствие духа. Вонзив лезвие топора в землю, он пристроил крышку котла так, чтобы она покоилась на топорище и упиралась в ствол дуба. Прикрыв себя таким образом, Борк принялся осторожно вытаскивать стрелу. Но наконечник оказался зазубренным, и Борк, обломив древко, протолкнул обломок в рану, а потом выдернул его с другой стороны. Ему было нестерпимо больно, но он знал, что стрелу во что бы то ни стало надо извлечь. Превозмогая боль, Борк вновь прикрылся своим «поварским щитом» и продолжал рубить. Белая впадина, опоясывавшая ствол могучего дерева, становилась все глубже. Из раненой руки текла кровь, однако Борк продолжал махать топором, и вскоре кровотечение остановилось.

Люди графа, следившие за ним со стены замка, поняли, что его затея не настолько безрассудна, как им сперва показалось. Решив помочь парню, они открыли стрельбу из луков. Густая листва надежно скрывала лучников герцога, но несколько стрел все же попало в цель. Раненые рухнули на землю, там их прикончили стрелы. Остальные лучники, испугавшись, постарались как следует укрыться.

Между тем участь дуба была предрешена. От каждого удара топора он вздрагивал все сильнее и наконец заскрипел и покачнулся. Дровосеки научили Борка рубить дерево так, чтобы оно упало в нужную сторону. Срубленный дуб рухнул вдоль южной стены замка, лишив вражеских лучников возможности перебраться через ров, а когда они попытались прорваться к своим, люди графа всех их перестреляли.

Один из раненых, понимая, что ему не спастись, решил отомстить Борку за себя и за своих товарищей. Выхватив нож, он в дикой ярости кинулся в бой, и у великана не оставалось иного выхода, кроме как взмахнуть топором… и убедиться, что человеческое тело куда мягче древесины.

Герцог, видя, как неизвестный гигант разрубил его лучника пополам, удивленно воскликнул:

— Откуда у графа это чудовище? Где он только отыскал такую зверюгу?

Перепачканный своей и чужой кровью, Борк побрел к подъемному мосту. Вскоре мост опустился, но не для него: из ворот замка выехал граф с полусотней рыцарей, доспехи которых ярко блестели на солнце.

— Я решил дать герцогу бой, — заявил Борку граф. — Ты тоже должен сражаться, и, если останешься жив, я посвящу тебя в рыцари.

Борк опустился на колени.

— Благодарю вас, ваше сиятельство! — радостно произнес он.

Граф в легком замешательстве посмотрел на него, а потом громко скомандовал:

— Тогда вперед! В атаку!

Борк даже не заметил, что рыцари не выстроились в боевой порядок; повинуясь приказу, он двинулся навстречу вражескому войску. Граф поглядел ему вслед и улыбнулся.

— Ваше сиятельство, прикажете ехать за ним? — спросил один из рыцарей.

— Не торопись. Пусть сперва герцог с ним разберется, — ответил граф.

— Но ведь Борк срубил дуб и спас ваш замок.

— Да. Он отчаянный храбрец, — согласился граф. — И отчаянный упрямец. Ему втемяшилось в голову добиться руки моей дочери. Мне это вовсе не нужно.

— Если мы поможем Борку, мы сможем победить. Но если он погибнет, герцог убьет нас всех, — сказал другой рыцарь.

— Есть кое-что поважнее победы, — тоном, не терпящим возражений, заявил граф. — Сможете ли вы жить с чистой совестью, если Брунгильда — это воплощение совершенства — достанется такому мужлану, как Борк?

Рыцари молча глядели, как Борк в одиночку приближается к вражескому войску.

Борк шагал по полю, не сомневаясь, что за ним следуют доблестные рыцари графа. С раннего детства он восхищался сияющими доспехами рыцарей и их замечательным оружием. Значит, они умеют не только пировать в замке, раз не побоялись… Но почему за спиной не слышно топота копыт? Обернувшись, Борк увидел, что рыцарские доспехи по-прежнему блестят у ворот замка. А до воинства герцога оставались считаные шаги — и тут Борку стало страшно.

Он не понимал, почему враги до сих пор не утыкали его стрелами. Нет, они не воздавали должное его храбрости. Просто его приняли за рыцаря. Если бы герцог знал, что к ним идет вовсе не рыцарь, а всего-навсего деревенский парень, подручный повара с графской кухни, труп Борка уже валялся бы посреди поля. Недоразумение спасло великану жизнь.

— Эй, сэр! — окликнули Борка. — Вы хотите вызвать одного из нас на поединок?

Только теперь Борк понял, какую великую честь оказал ему граф. От исхода поединка зависел исход всей битвы!

Сумеет ли он оправдать такое доверие? Отогнав сомнения, Борк проговорил:

— Да, я пришел, чтобы вызвать одного из вас на поединок. Пусть самый сильный и храбрый выйдет биться со мной.

— Среди нас нет таких великанов! — крикнули Борку люди герцога.

— Зато у меня нет доспехов.

В подтверждение своих слов Борк стянул с головы кастрюлю и отшвырнул ее прочь. Потом шагнул вперед, ожидая, когда же из толпы воинов герцога выйдет его противник. Но рыцари расступились перед ним; люди в латах отходили вправо и влево, а Борк шел все дальше, пока не приблизился к самому герцогу.

— Ты и будешь моим противником? — спросил герцога Борк.

— Я — герцог. Странно, что никто из моих рыцарей не решился с тобой сразиться.

— Значит, ты тоже отказываешься от поединка?

В мужественном голосе Борка прозвучал упрек. Ему казалось, что именно так должен говорить с противником настоящий рыцарь.

Герцог обвел взглядом своих людей: все они беспокойно переминались с ноги на ногу, стараясь не встречаться с ним глазами.

— Я принимаю твой вызов, — ответил герцог.

Он считался человеком мужественным и смелым, но и его пугала мысль о поединке с таким великаном. Однако он знал: если сейчас он дрогнет перед этим богатырем, он не лишится ни титула, ни владений, зато потеряет честь.

Герцог обнажил меч и двинулся навстречу Борку.

Такая решимость восхитила Борка. Этот человек сознавал, что может погибнуть в опасном бою, но не отступил. Раз среди его рыцарей не нашлось добровольцев, он не заставил их сражаться за себя, а сам пошел в бой.

«Почему бы и графу не проявить такое же мужество?» — подумал Борк.

Он решил сделать все, чтобы оставить герцога в живых; с него хватило крови убитого лучника. Чувствовалось, что герцог благородный человек и только злая ирония судьбы свела их в поединке. «Я не хочу враждовать с таким человеком», — решил Борк.

Герцог стремительно ринулся в атаку, но Борк сбил его с ног обухом топора. Герцог застонал от боли, на его доспехах появилась глубокая вмятина. Должно быть, Борк сломал ему ребра.

— Почему бы тебе не сдаться? — спросил Борк.

— Лучше убей меня!

— Если ты сдашься, я не стану тебя убивать.

Герцог удивился, его рыцари начали перешептываться.

— Даешь слово?

— Клянусь!

Предложение было очень необычным.

— И что ты собираешься со мной сделать? Потребовать за меня выкуп?

Подумав, Борк покачал головой:

— Нет, выкупа мне не нужно.

— Тогда почему ты хочешь оставить меня в живых? Почему не убьешь, чтобы разом избавить своего графа от врага?

Боль в груди мешала герцогу говорить, но, поскольку кровь горлом не пошла, он надеялся, что все обойдется.

— Графу нужно лишь одно: чтобы ты ушел и перестал требовать дань. Если ты пообещаешь это сделать, даю слово: всех вас отпустят с миром.

Герцог и его рыцари молча выслушали предложение Борка. Оно показалось им слишком щедрым — настолько щедрым, что серьезно задевало их честь. Но герцог только что пытался отстоять эту честь, и не кто иной, как Борк, свалил его одним ударом. Поэтому, если странный великан предлагает им убраться восвояси, стоит ли с ним спорить?

— Хорошо. Даю слово, что впредь не буду взимать с графа дань и немедленно уведу отсюда своих людей.

— Что ж, в таком случае я передам графу добрую весть, — ответил Борк и, повернувшись, зашагал обратно.

— До сих пор не могу поверить, что такой грозный рыцарь проявил такое великодушие, — признался своим рыцарям герцог. — С его помощью граф мог бы стать королем.

Люди герцога осторожно сняли со своего господина доспехи и принялись перевязывать ему грудь.

— А я с его помощью завоевал бы весь мир, — сказал герцог.

Увидев, что Борк возвращается, граф удивленно процедил сквозь зубы:

— Живуч!

Интересно, что Борк скажет о храбрых рыцарях, не поддержавших его в трудную минуту?

— Ваше сиятельство! — крикнул Борк, подойдя поближе. — Они сдаются!

От радости ему хотелось размахивать руками, но он слишком устал.

— Что? — Граф вопросительно взглянул на приближенных, думая, не послышалось ли ему. — Никак Борк сказал, что они сдаются?

— Именно, — подтвердил один из рыцарей. — Он их победил.

— Проклятие! — вскричал граф. — Я этого не вынесу!

Рыцари недоуменно уставились на своего господина.

— Если кому и следует одержать победу над герцогом, так это мне! Мне, а не какому-то жалкому простолюдину! Мне, а не великану с тараканьими мозгами! Вперед, в атаку!

— Зачем? — удивленно воскликнули рыцари.

— Я сказал: в атаку!

Граф пришпорил коня, и тот сперва понуро двинулся по полю, а потом поскакал все быстрее и быстрее.

Борк повидал достаточно рыцарских состязаний и турниров, чтобы понять: его господин решил напасть на герцога. Может, граф не расслышал? Как бы то ни было, атаку надо остановить. Борк дал клятву герцогу, а клятвами не бросаются. Недолго думая, он кинулся наперерез лошади вельможи.

— А ну, прочь с дороги, дуралей несчастный! — закричал граф.

Но Борк и не подумал посторониться, и взбешенный граф решил смять его лошадью.

— Я не пущу вас! — закричал Борк. — Герцог сдался!

Граф лишь скрипнул зубами и пришпорил коня; он крепко сжал копье, готовясь нанести удар.

Но мгновение спустя он повис в воздухе, судорожно цепляясь за копье, которое Борк поднял над головой. Рыцарям поневоле пришлось забыть об атаке и поспешить на помощь господину.

— Ваше сиятельство, — почтительно произнес Борк, — думаю, вы меня не расслышали. Герцог и его люди сдались, и я дал слово, что, если они откажутся от дани, им позволят уйти с миром.

Находясь на высоте пятнадцати футов над землей, граф счел за благо не спорить с Борком.

— Я и вправду тебя не расслышал, — сказал он великану.

— Мне что-то не верится. Зато теперь вы меня слышите? И отпустите герцога и его рыцарей?

— Ну конечно, дружище Борк. Но сперва ты меня опусти.

Борк так и сделал.

Граф с герцогом заключили мировую, и герцог со своими рыцарями отправился домой, не переставая удивляться милосердию рыцаря-великана.

— Да какой он рыцарь! — брякнул кто-то из слуг.

— Что? Он не рыцарь?

— Нет. Обыкновенный деревенский недотепа. Я тут у одного крестьянина, бывало, кур воровал, он мне и рассказал про этого парня.

— Так, значит, он не рыцарь, — растерянно произнес герцог.

Потом лицо его побагровело, и рыцари предусмотрительно отступили на несколько шагов, зная, каким бывает герцог в гневе.

— Ловко нас обманули, — сказал кто-то, желая ублажить господина и смягчить его ярость.

После недолгого молчания герцог вдруг улыбнулся и сказал:

— Если он не рыцарь, графу давно следовало бы посвятить его в рыцари. Этот человек обладает не только силой, но и врожденным благородством. Вы согласны?

Рыцари были согласны.

— Не каждый дворянин так верен своему слову, — добавил герцог.

Конечно, гордость его была уязвлена, но он совладал с собой. В конце концов, они возвращались домой, пусть без дани, но и без потерь. У герцога все еще болели помятые ребра, но думал он сейчас не об этом. Перед его мысленным взором стояла картина: граф, ухватившийся за копье, которое Борк воздел вверх. Зачем великан это сделал? Была ли то неуклюжая шутка? Или некое предостережение? Герцогу оставалось лишь гадать.

Графу казалось, что все катится в тартарары. Он вовсе не хотел устраивать празднество, но все-таки пришлось, и благородные рыцари упились до безобразия. И не только они. Ради такого события в большой зал замка допустили даже крестьян, которые вволю налились дармовым элем и теперь горланили не хуже рыцарей. Все это само по себе было скверно, но хуже всего было то, что рыцари даже не пытались делать вид, будто чествуют графа. Нет, они устроили сборище в честь Борка.

Граф забарабанил пальцами по столу. Никакого внимания. Господам рыцарям не до него!

Сэр Альвишар возле очага лапал двух деревенских потаскушек. Сэр Сильвис мочился в кувшин с вином и гоготал во все горло. Из-за его смеха граф едва слышал голоса сэра Брэйга и сэра Умляута. Эта парочка пела и плясала прямо на столе, в такт пению сбрасывая на пол тарелки. Нельзя сказать, что граф не любил шумных пиршеств, но сегодня все лавры достались Борку — этому проклятому верзиле, выставившему его на посмешище перед людьми герцога… Нет, еще того хуже — перед самим герцогом.

Граф услышал глухое рычание, похожее на рычание приготовившегося к прыжку голодного волка, а когда шум в зале ненадолго приутих, вдруг понял, что рычание вырывается из его собственной глотки.

«Надо взять себя в руки, — подумал он. — Ведь в выигрыше в конечном счете все же остался я, а не Борк. Герцог убрался, теперь не я буду платить ему дань, а он мне. Молва разлетится быстро: граф-де победил герцога. На этом, как ни крути, и зиждется власть. Например, кто такой герцог? Человек, который может победить графа. А кто такой граф? Человек, который может победить барона. А барон — тот, кто может победить всего лишь рыцаря. Но как зовется тот, кто может победить герцога?»

— Вы непременно должны стать королем, — сказал высокий и статный молодой человек, появившийся рядом с графом.

Герцог, невольно вздрогнув, поднял на него глаза. Неужели тот малый прочел его мысли?

— Будем считать, что я тебя не слышал.

— Нет, вы меня слышали, — возразил юноша.

— Такие слова попахивают государственной изменой.

— Только если король сумеет вас победить. Если же победа достанется вам, никто и не заикнется о государственной измене.

Граф присмотрелся к незнакомцу: темные волосы, расчесанные аккуратнее, чем волосы обычного крестьянина, прямой нос, приятная улыбка, подкупающая грация движений. Однако улыбка юноши была фальшивой, и глаза выдавали, что в нем есть что-то порочное. И опасное.

— Ты мне нравишься, — сказал граф.

— Я рад.

Но, судя по голосу, юноша был вовсе не рад. Он явно успел соскучиться среди пьяной суеты.

— По правде сказать, мне следовало бы тебя придушить, и немедленно, — заявил граф.

Молодой человек улыбнулся еще шире.

— Кто ты такой? — осведомился граф.

— Меня зовут Мигун.

— Странное имя.

— В этом виноваты мои родители.

— Хорошо, будем считать так. И кто же ты такой, Мигун?

— Я лучший друг Борка.

Борк. Опять Борк! От этого великана сегодня просто нет спасения!

— Вот уж не думал, что у Задиры Борка есть друзья.

— Всего один друг. И это я, можете сами у него спросить.

— Интересно, могу ли я считать друга Борка и своим другом? — спросил граф.

— Я представился вам как лучший друг Борка. Но не сказал, что я хороший друг. — Мигун улыбнулся и подмигнул.

«Этот мерзавец умеет идти напролом», — подумал граф, но не прогнал Мигуна.

Граф махнул Борку, веля подойти, а когда тот приблизился и опустился на колени, граф с раздражением увидел, что, даже стоя на коленях, великан выше его.

— Этот человек называет себя твоим другом, — сказал граф.

Борк пригляделся и узнал Мигуна, который сразу расплылся в лучезарной улыбке и посмотрел на Борка с искренней любовью. Правда, взгляд Мигуна был не только любящим, но еще и голодным, и хищным, но великан не разбирался в таких тонкостях. Сегодня он наконец-то насладился восхищением и уважением со стороны рыцарей, — восхищением, которого раньше не знал, — а теперь еще встретился с приятелем детских лет. Услышав, что Мигун назвался его другом, Борк разом простил все прежние обиды и ответил улыбкой.

— Надо же, наконец-то мы снова встретились, — радостно сказал Борк. — Мы и вправду друзья, Мигун — мой лучший друг.

Напрасно граф пристально всматривался в глаза Борка: они были полны неподдельной любви к Мигуну. Это озадачило графа, ведь он быстро сумел раскусить Мигуна — у подобного человека не могло быть друзей. Но Борк явно остался слеп к его коварству, и граф даже пожалел великана. Хороша была у Борка жизнь, раз он считал этого ушлого деревенского выскочку своим другом!

— Ваше величество, — прервал раздумья графа Мигун.

— Не зови меня так.

— Я лишь слегка опережаю события, но скоро вас будет звать так весь мир.

Графа поразила непоколебимая уверенность Мигуна, по спине вельможи даже пополз холодок, и он передернул плечами, словно отгоняя призрак:

— Вспомни, Мигун, я выиграл всего одно сражение. Я по-прежнему сильно стеснен в деньгах, а моя армия состоит из горстки вшивых рыцарей.

— Если вам чуждо честолюбие, подумайте о вашей дочери. Если она останется дочерью графа, она в лучшем случае сможет выйти замуж за какого-нибудь герцога. Даже с ее удивительной красотой это будет считаться большой удачей. Но если она станет дочерью короля, она сможет выйти за любого принца. И красота послужит ей таким приданым, что ни один принц не осмелится требовать большего.

Граф подумал о своей прекрасной Брунгильде и улыбнулся.

Борк тоже улыбнулся, ибо и он подумал о красавице.

— Ваше величество, — продолжал подзуживать Мигун, — сделав Борка своей правой рукой, а меня — своим советником, вы через год-другой непременно станете королем. Сами подумайте, кто дерзнет сопротивляться армии, во главе которой будем стоять мы трое?

— А зачем лезть вперед всем троим? — спросил граф.

— Вы хотели спросить, зачем вам лезть вперед? Мне казалось, это и так ясно. Но ваш вопрос только доказывает, как вам необходим советник. Видите ли, ваше величество, вы человек добропорядочный, богобоязненный, образец добродетели. Вам и в голову не придет, добиваясь власти, плести интриги, шпионить и делать гадости своим врагам. Однако короли вынуждены действовать подобным образом, иначе они быстро лишаются короны.

Граф никак не мог собраться с мыслями. В глубине души он сознавал, что уже давным-давно действует именно так, как говорит Мигун, но слова юноши словно заворожили его. Слушая его, граф и впрямь начинал верить, будто он — образец добродетели.

— Ваше величество, вы останетесь чисты, а весь позор падет на меня. Вы будете источать благоухание свежести, а от меня будет исходить смрад гниения. Поверьте, будь жива моя мать, я бы, не задумываясь, продал ее в рабство, лишь бы помочь вам взойти на престол. Я взялся бы сыграть в карты с самим дьяволом и облапошил бы его прежде, чем тот успел бы сообразить, что случилось. Я бы, не задумываясь, нанес удар в спину любому вашему врагу.

— Но мои враги не обязательно должны быть твоими врагами, — недоверчиво заметил граф.

— Ваши враги всегда будут моими врагами. Я буду предан вам всегда и во всем.

— И прикажешь поверить, будто твоя преданность бескорыстна?

— Почему же бескорыстна? Вы будете щедро мне платить.

— Согласен, — сказал граф.

— Вот и отлично, — отозвался Мигун, и они пожали друг другу руки.

Граф обратил внимание, что ладони Мигуна мягкие, как у женщины; руки этого прощелыги явно не знали крестьянского труда и ратного ремесла.

— И чем ты до сих пор зарабатывал на жизнь? — спросил граф.

— Воровством.

Судя по улыбке Мигуна, это могло быть шуткой, но его прищуренные глаза подтверждали, что новоиспеченный советник говорит правду.

— А как же я? — простодушно спросил недоумевающий Борк.

— Разве ты не слышал? — удивился Мигун. — Тебе надлежит быть могучей правой рукой короля.

— Но я ни разу не видел короля.

— Так взирай на него! — с пафосом ответил Мигун. — Вот твой король.

— Какой же он король? — снова не понял Борк. — Он всего лишь граф.

Эти слова глубоко задели графа. «Всего лишь граф». Ничего, это дело поправимое.

— Ты прав, Борк, — стараясь не раздражаться, ответил он. — Сегодня я всего лишь граф. Но кто знает, что принесет завтрашний день? Речь сейчас не об этом. Ты ведь помнишь, что я обещал посвятить тебя в рыцари? Теперь ты должен поклясться, что будешь всегда и во всем верен мне и беспрекословно исполнишь любое мое повеление. Согласен?

— Конечно, согласен! — обрадовался Борк. — Спасибо, ваше сиятельство.

Он встал и крикнул во весь голос, обращаясь к своим новым друзьям и соратникам:

— Господин граф посвятил меня в рыцари!

Ему ответили приветственные возгласы, рукоплескания и топот ног.

— Но самое главное — теперь я могу просить руки Брунгильды!

На сей раз рукоплесканий не было, раздался только тревожный шепот. Если этого деревенщину сделали рыцарем, он на законных основаниях мог добиваться руки Брунгильды. В это с трудом верилось, но такова графская воля.

Графа тоже не привели в восторг слова Борка. Но что он мог поделать? Нельзя же взять слово назад, тогда он будет опозорен в глазах собственных рыцарей. Граф начал было длинную витиеватую речь о том, что его-де неправильно поняли, но быстро умолк. Борк выжидающе глядел на него, ожидая, когда тот подтвердит свое обещание.

И тут на помощь графу пришел Мигун.

— Эх, Борк, — печально произнес он так громко, чтобы его все услышали, — неужели ты не понимаешь? Его величество посвятил тебя в рыцари из чувства благодарности, но, раз ты не король и не принц, ты не можешь с ходу взять да попросить руки Брунгильды. Чтобы завоевать такое право, ты должен совершить какое-нибудь храброе деяние.

— Но разве сегодня я не доказал свою храбрость? — спросил Борк.

У него до сих пор болела раненая рука, и только эль позволял ему держаться на ногах после тяжелой бессонной ночи и изнурительного дня.

— Ты действовал храбро, но, поскольку ты вдвое выше и в десять раз сильнее обычного человека, этого недостаточно, чтобы завоевать руку Брунгильды. Чтобы стать достойным ее, ты должен совершить подвиг, десятикратно превосходящий все, что ты нынче совершил.

Борк даже не мог представить себе такого подвига. Разве он, защищенный от стрел лишь кастрюлей на голове и крышкой от котла, не свалил в одиночку могучий дуб? Разве он не заставил отступить вражескую армию и не освободил графа от дани? Что же может десятикратно превосходить такие деяния?

— Не отчаивайся, — успокоил Борка граф. — Впереди еще множество битв, и ты обязательно совершишь славные подвиги, превзойдя все совершенное тобою сегодня. Теперь, друг мой, ты посвящен в рыцари, тебе дарована привилегия каждый вечер обедать за моим столом. А когда мы двинемся в бой, ты будешь сражаться рядом со мной.

— Он должен первым встретить врага, — шепнул графу Мигун.

— Впрочем, Борк, я окажу тебе еще большую честь: ты первым встретишь врага, защищая честь моего графства.

— Не скромничайте, ваше величество, — снова шепнул Мигун.

— Нет, не графства. Моего королевства. Слушайте все! Отныне вы служите не графу, а королю!

Эти слова всех ошеломили. Возможно, трезвомыслящего человека они заставили бы призадуматься, но в зале не оказалось ни трезвых, ни мыслящих людей. Выпитый эль помутил рассудок уставших от празднества рыцарей, и они тупо вытаращили на графа воспаленные глаза. В колеблющемся свете факелов граф показался им исполненным королевского величия, к тому же рыцари предвкушали грядущие сражения, которые их совершенно не пугали. Разве не одержали они сегодня славную победу, не пролив ни капли крови? Кровь Борка в счет не шла. Рыцари, конечно, не отважились бы сказать этого вслух, но втайне все пришли к единому мнению: «Борк — это всего лишь Борк. Что бы там ни говорил граф, Борк — чужак и чужаком останется». Следовательно, парнем можно затыкать все опасные дыры.

Кровь, запекшаяся на рукаве Борка, ценилась так же дешево, как и его жизнь.

Поэтому рыцари щедро накачивали великана элем до тех пор, пока тот не захрапел, уронив голову на стол. Борк и не подозревал, как жестоко его обманывают, суля возможность посвататься к Брунгильде. На какое-то время он даже забыл о своей возлюбленной; главное — он стал рыцарем, героем, и, что еще важнее, у него наконец-то появились друзья.


Спустя два года граф сделался королем.

Свой путь к королевскому трону он начал, сражаясь с другими графами, но вскоре его притязания возросли, и он принялся нападать на герцогов и других крупных вельмож. Стратегия его оставалась неизменной: он отправлялся в бой с полусотней рыцарей, облаченных лишь в легкие доспехи. Все его воины были конными, только Борк передвигался пешком, но сильные ноги помогали ему не отставать от конного отряда.

Когда воинство графа оказывалось у стен замка, принадлежащего очередному противнику, вперед выходил Борк, и трое оруженосцев подавали ему новый топор со стальным топорищем. Его доспехи тоже были новыми и прочными, способными выдержать почти любой удар. Если вокруг замка имелся ров, Борк переходил его вброд, а если рва не было, просто подходил к воротам и начинал их крушить. Покончив с воротами, Борк брал увесистую железяку и принимался раздвигать прутья решетки, сгибая их так легко, словно они были сделаны из теста. Мало-помалу в решетке появлялась брешь, достаточная, чтобы в нее въехал конный рыцарь.

Сделав свое дело, Борк возвращался к графу и Мигуну.

Пока Борк возился с воротами и опускающейся решеткой, никто из людей графа не произносил ни слова, только лучники оставались начеку и зорко следили, чтобы сверху в Борка не плеснули кипящим маслом или горячей смолой. Это придавало великану уверенности, но опасность попасть под поток горячей смолы была невелика: графская армия появлялась всегда так внезапно, что, пока Борк крушил ворота и гнул прутья решетки, масло и смола не успевали нагреться.

— Согласны ли вы сдаться его величеству королю? — спрашивал защитников замка Мигун.

И те, видя, как легко великан Борк сокрушил их твердыню, как правило, сдавались. Иногда кто-нибудь пытался дать отпор, но такое случалось редко, да и отпор бывал чисто символическим. Однако по настоянию Мигуна замок такого вельможи подвергался разграблению, а его семейство бросали в темницу и держали там до тех пор, пока бунтарь не выплачивал солидный выкуп.

К концу второго года граф, Борк, Мигун и графская армия двинулись на Винчестер. Король (настоящий король) сбежал из замка и нашел пристанище в Анжу, где климат был мягче и теплее. Графа короновали, вся знать принесла ему присягу, после чего новый король представил благородному собранию свою дочь Брунгильду. Само собой разумеется, она именовалась теперь принцессой.

Винчестерский замок пришелся новому королю не по вкусу, и он вернулся в свое родовое поместье, откуда и управлял государством. К замку потянулась нескончаемая вереница претендентов на руку Брунгильды, туда же спешили все, кто мечтал устроиться при дворе или выхлопотать себе какую-либо должность; этот люд заполнял гостиницы и постоялые дворы, появившиеся рядом с деревней. В королевскую казну потекли деньги. Правда, большая их часть оседала в сундуках Мигуна, умевшего снимать сливки. Мигун искренне полагал, что с короля довольно и четвертой части всех поступающих в замок богатств.

Поскольку воевать стало не с кем, Борк повесил доспехи на крюк и вернулся к мирной жизни. Конечно, теперь никто уже не заставлял его таскать из погреба бочки с элем.

Борку отвели одну из лучших комнат замка — далеко не у каждого рыцаря было такое жилье. Кое-кто из рыцарей по-настоящему с ним сдружился, и вечерами новые приятели звали его на кружку эля, днем — на охоту. Охотиться с Борком было к тому же очень удобно: он всегда тащил на себе пару оленей, избавляя рыцарей от необходимости запасаться вьючными лошадьми. Великан был счастлив, как никогда.

Но однажды к замку прилетел дракон, и прежняя беззаботная жизнь закончилась навсегда.

В тот день Мигун опять явился в покои Брунгильды. Туда можно было попасть разными путями, а Мигун хорошо изучил все ходы и переходы замка, поэтому всякий раз ему удавалось пробраться к красавице незамеченным.

Сегодня, после очередных богатых подарков и льстивых уверений, Брунгильда почти уступила домогательствам молодого и обаятельного королевского советника… Но тут откуда-то послышались громкие испуганные крики.

Сгорающий от желания Мигун продолжал расстегивать на Брунгильде платье, но девушка оттолкнула его и подбежала к открытому окну, чтобы узнать, в чем дело.

Посмотрев вниз, она не увидела ни пожара, ни вражеского войска. Но вдруг гигантская тень закрыла солнце, и Брунгильда, запрокинув голову, взглянула на небо. Мигун, остававшийся сидеть на постели, успел увидеть лишь громадные когти… В комнате на мгновение потемнело, и дракон, подхватив Брунгильду, унесся прочь вместе с потерявшей сознание принцессой.

Когда Мигун подбежал к окну, дракон уже летел на север, крепко сжимая в когтистых лапах безжизненное тело Брунгильды.

Мигуна охватил ужас. Кто мог предвидеть, что в замок прилетит дракон? Советник ругал себя последними словами: с исчезновением Брунгильды рушились все его честолюбивые замыслы. А ведь как тщательно он все продумал и рассчитал! Сперва соблазнить Брунгильду, потом жениться на ней — и на законных основаниях стать королем. Вместе с драконом улетали надежды Мигуна на трон.

Но не таким человеком он был, чтобы стенать и рвать на себе волосы. Житейская сметка не позволила Мигуну надолго пасть духом: он быстро оделся и через потайной ход покинул комнату Брунгильды.

Вскоре молодой советник появился в другом коридоре и стал колотить в запертую дверь.

— Брунгильда! — кричал он. — Ты меня слышишь? Что с тобой? Отзовись!

Вскоре появились рыцари, а затем и король.

Его величество стенал, всхлипывал и в бессильной ярости крушил все, что попадалось под руку. Дверь в покои Брунгильды мгновенно вышибли, король бросился к раскрытому окну.

— Брунгильда! Дочь моя! Вернись! — кричал он.

Уносящий принцессу дракон к тому времени превратился в едва заметное пятнышко на небе. Отцовские призывы были тщетными, Брунгильда не вернулась.

Король рухнул на пол и обхватил голову руками. На него было страшно смотреть.

— Я лишился всего! — рыдал король. — В одно мгновение я все потерял!

«Так же как и я, — подумал Мигун. — Но я не стану проливать слезы, что с них толку?»

Чтобы скрыть досаду, Мигун выглянул из окна и увидел… нет, не дракона, а Борка, тащившего из леса два здоровенных бревна.

— А вот и рыцарь Борк, — сказал Мигун.

Король, несмотря на свое горе, уловил насмешку, прозвучавшую в голосе Мигуна. Он хорошо знал советника и понимал: если тот говорит таким тоном, это неспроста.

— При чем тут Борк?

— Если кто-то может одолеть дракона, то только сэр Борк, — пояснил Мигун.

— Верно, — согласился король, в душе которого проснулась надежда. — Кто еще, если не он?

— Вот только согласится ли он? — осторожно спросил Мигун.

— Обязательно согласится, ведь он любит Брунгильду!

— На словах — да. Но вправду ли он так вам предан, ваше величество? Кстати, почему Борка не было в замке, когда прилетел дракон? Почему он сразу не поспешил Брунгильде на выручку?

— Он рубил дрова на зиму.

— Дрова? Рубил дрова, когда жизни Брунгильды угрожала смертельная опасность?

Король пришел в ярость. До него не дошло, что Мигун несет полную чушь; сейчас он вообще ничего не соображал. Пылая гневом, король бросился к воротам замка, где и столкнулся с Борком.

— Ты предал меня! — закричал бывший граф.

— Я? — только и мог спросить Борк, который начал лихорадочно припоминать, в чем же он мог провиниться перед королем.

— Тебя не было в замке, когда нам так нужна была твоя помощь! Когда Брунгильде нужна была твоя защита!

— Простите, — пробормотал Борк.

— Что толку в извинениях? Ты поклялся защищать Брунгильду от всех и вся. А когда на нас напал по-настоящему опасный противник… Так-то ты отплатил за все, что я для тебя сделал? Спасая свою шкуру, побежал прятаться в лес!

— О каком враге вы говорите?

— О драконе. Можно подумать, ты не видел и не слышал его приближения! Уверен: ты раньше всех его увидел, потому и скрылся в лесу!

— Разрази меня гром, ваше величество, я ничего не знал о появлении дракона!

Только теперь Борк понял, что произошло.

— Так дракон… унес Брунгильду?

— Да, унес. Прямо из спальни, когда она бросилась к окну, чтобы позвать тебя на помощь.

Борк почувствовал, как на его плечи навалилась чудовищная тяжесть вины. Лицо великана стало суровым и мрачным, и земля задрожала под его ногами, когда он двинулся в замок.

— Принесите мои доспехи! — крикнул Борк. — И меч!

Спустя несколько минут он уже стоял во внутреннем дворе замка, и слуги помогали ему надеть тяжелую кольчугу, прилаживали нагрудник, подавали шлем. Для сражения с драконом одного меча было мало, и Борк прихватил массивный топор. Его щит был столь широк, что за ним могли бы укрыться два человека.

— Куда полетел дракон? — спросил Борк.

— На север, — сквозь зубы ответил король.

— Ваше величество, или я верну вам дочь, или погибну в битве с драконом.

— Невелика будет потеря, ведь это ты во всем виноват.

Слова короля жгли, словно раскаленным железом, но боль лишь придала Борку решимости. Взяв мешок с едой, приготовленный заботливым поваром, королевский рыцарь Борк покинул замок и, не оглядываясь, зашагал на север.

— Знаешь, мне даже немного жаль дракона, — сказал Мигуну король.

Мигун не ответил. Он-то видел, какие когти были у чудовища, схватившего Брунгильду! Эти когти были острыми как бритвы, и в громадных лапах дракона принцесса казалась маленькой тряпичной куклой. Если Брунгильда еще жива, сумеет ли Борк победить дракона?

Мигун прекрасно знал, что Борк заслужил славу задиры, расправляясь с теми, кто был меньше и слабее его. А как он поступит, встретившись с драконом, который впятеро его больше? Вдруг струсит и бросится бежать, как от него всегда убегали другие?

Такое вполне могло случиться. Но сэр Борк был единственной надеждой Мигуна заполучить Брунгильду и королевство, и проныра понял, что ему лучше проследить за великаном и убедиться, что тот хотя бы попытался сразиться с драконом.

Взяв шпагу и еду, Мигун покинул замок через боковые ворота и поспешил за Борком.

Спустя некоторое время в голову ему пришла жуткая мысль. Бой с драконом, несомненно, будет куда более храбрым поступком, чем все деяния, которые прежде совершил Борк. Если Задира одолеет дракона, вдруг он вздумает добиваться руки Брунгильды?

Мигуну не хотелось об этом и думать. Когда придет время, он решит, что делать. После того как Борк убьет дракона и спасет Брунгильду, у Мигуна останется предостаточно времени, чтобы придумать какой-нибудь хитроумный план.


Не успел Борк завернуть за поворот дороги, как увидел на обочине старуху — няньку Брунгильды, смотревшую за ней в раннем детстве, в ту пору, когда король еще назывался графом, и дочь его жила затворницей в замке. Старуха была сморщенной и дряхлой, но взгляд ее по-прежнему оставался острым, поэтому многие считали ее очень мудрой. Вообще-то, она не отличалась особой мудростью, однако кое-что понимала в драконах.

— Собрался воевать с чудовищем? — скрипучим голосом спросила старуха Борка. — Хочешь отбить у него Брунгильду?

Она зловеще захихикала, прикрыв рукой беззубый рот.

— Если кто и сможет одолеть его, только я, — ответил Борк.

— Никому его не одолеть.

— Я одолею!

— Даже не мечтай, хвастливый пень!

Борк молча прошел мимо.

— Эй, обожди! — послышался за его спиной старческий голос, похожий на скрежет напильника, каким снимали ржавчину с доспехов. — Куда именно ты собрался идти?

— На север, — ответил Борк. — Мне сказали, что дракон улетел туда.

— Если хочешь знать, сэр Борк Задира, север — добрая четверть мира. В сравнении с северными горами и равнинами твой дракон — просто букашка. Но если ты настоящий рыцарь, я подскажу тебе, как отыскать чудовище. Перво-наперво зажги факел и на каждой развилке дороги смотри, в какую сторону отклонится пламя, — туда и иди. Знаю, сейчас ты скажешь, что ветер может отклонить пламя не в ту сторону. Не беспокойся: огонь всегда ищет огонь, а в сердце каждого дракона пламя не угасает.

— Значит, дракон огнедышащий? — удивился Борк.

Он не умел сражаться с огнем.

— Огонь — это свет, а дыхание — ветер. Свет не может вырываться из пасти или ноздрей дракона. Если он и обожжет тебя, дыхание здесь будет ни при чем.

Старуха зашлась безумным кудахтаньем. Она и впрямь походила на курицу.

— Никто теперь ничего не знает о драконах.

— Но ты-то знаешь, — возразил Борк.

— Я давно живу на свете, оттого и знаю. А еще я умею отличать правду от небылиц. Запомни: драконы не питаются человечиной, листья и плоды — вот их пища. Но они убивают людей. Иногда.

— Зачем, если им не нужно человечье мясо?

— Сам узнаешь, — сказала старуха и заковыляла в лес.

— Постой! — окликнул Борк. — Сколько мне идти, прежде чем я найду дракона?

— Немного, — усмехнулась старуха. — Совсем немного, сэр Борк. Он поджидает тебя. И не только тебя, но и всех остальных дуралеев, которые захотят освободить непорочную девицу.

С этими словами старуха исчезла в лесу.

Борк зажег факел и при его свете шагал всю ночь, на развилках дорог сворачивая туда, куда отклонялось пламя. Великан даже не помышлял об отдыхе: разве можно спать, когда Брунгильда страдает в лапах чудовища? А пока Борк упрямо шагал на север, Мигун изо всех сил старался не уснуть и не потерять его во тьме.

Наступило утро, потом день; великан все шел и шел, следя за пламенем. Потом снова стемнело, но Борк шагал всю ночь напролет по старой заброшенной дороге, по которой давно уже никто не ходил и не ездил.

К утру он добрался до подножия высокого холма, увенчанного острыми каменными зубцами.

Борк остановился. Пламя факела взметнулось вверх, и тут в предутренней тишине великан услышал звук, от которого по спине его побежали мурашки, — то был крик Брунгильды. Несчастная кричала так, словно ее пытали.

Потом послышался ужасный рев, и Борк, отшвырнув дорожный мешок, начал карабкаться вверх. Еще не добравшись до вершины, он закричал, чтобы привлечь внимание дракона и помешать чудовищу истязать Брунгильду:

— Эй, дракон! Ты здесь?

Вскоре под ногами Борка задрожала земля — таким мощным был голос дракона.

— А где ж мне еще быть?

— Брунгильда с тобой?

— Ты говоришь об этой красивой кукле с сердцем гадюки и комариными мозгами?

Мигун, добравшийся до подножия холма, яростно стиснул зубы. Брунгильда была для него не только ступенька к королевскому трону, он и вправду ее любил — насколько он вообще способен был кого-то любить.

— Эй, дракон! — во всю глотку гаркнул Борк. — Приготовься к смерти!

— Ой как страшно, — отозвался дракон. — Ты напугал меня до смерти. О, что же мне теперь делать?

Когда Борк взобрался на вершину холма, уже совсем рассвело, из-за дальних гор медленно поднялось солнце. При ярком солнечном свете Борк увидел привязанную к дереву Брунгильду; его темно-рыжие волосы блестели, разметавшись по плечам, вокруг нее сверкали груды золота. Так велел обычай драконов — собирать и хранить богатства.

Между золотыми монетами извивался драконий хвост.

Борк пошел вдоль этого хвоста и наконец увидел самого дракона: тот жевал ствол молоденького деревца и ухмылялся. Крылья дракона были покрыты перьями, остальное тело защищала толстая шкура цвета серого гранита. Зубы дракона напоминали крючковатые зубцы гигантской пилы, когти его оказались в три фута длиной, острые, как шпага. Но страшнее всего были драконьи глаза: большие, карие, с длинными ресницами, они смотрели слишком ласково для такого монстра, однако из зрачков били лучи. Стоило Борку заглянуть в глаза чудовища, как лучи словно просветили парня насквозь, и, увидев, что лежит на душе у великана, дракон засмеялся.

На несколько мгновений светящиеся глаза заставили Борка позабыть обо всем на свете, но потом дракон шевельнул крылом и пощекотал Брунгильду.

Брунгильда, не выносившая щекотки, издала душераздирающий вопль.

— Не смей ее трогать! — закричал Борк.

— Трогать? — насмешливо переспросил дракон. — Я не собираюсь ее трогать.

— Так знай же, чудовище! — оглушительно заорал Борк. — Мое имя — сэр Борк, а прозвали меня Задирой! Я еще не проиграл ни одного сражения! Никто не осмеливается выступить против меня; даже звери лесные, завидев меня, убегают подальше в чащу!

— Представляю, как неуклюж ты на поле брани, — ответил дракон.

Борк продолжал живописать свои подвиги, зная, что рыцари любой поединок или большое сражение всегда начинают с хвастовства своей силой, дабы вселить страх в сердце противника.

— Одним ударом топора я валю громадные деревья! Я могу одним махом разрубить пополам целого быка! Я могу повалить бегущего оленя. Я легко прорубаю путь сквозь каменные стены и сквозь стены из крепчайших бревен!

— Да из тебя, должно, быть, получится отличный слуга! — задумчиво протянул дракон. — Но, наверное, ты запросишь непомерное жалованье…

Других рыцарей язвительный тон дракона привел бы в ярость, а Борк лишь слегка опешил, подумав, что зря распинается перед этой презренной тварью. Может, дракон труслив и откажется от поединка?

— Я пришел, чтобы освободить Брунгильду. Ты отпустишь ее добром, или мне придется тебя убить.

Дракон расхохотался — и хохотал долго и громко. Потом, вскинув голову, сверху вниз посмотрел на Борка… И доблестный рыцарь сэр Борк понял: он проиграл сражение. В глубине драконьих глаз он увидел правду. Горькую правду.

Борк увидел свои былые подвиги, увидел, как он крушит ворота замка и валит деревья. Только поступки эти больше не выглядели геройскими. Борк вдруг понял: когда армия графа штурмовала замки, рыцари прятались за его спиной, да при этом еще и смеялись над ним. Он вдруг понял, что король — человек слабый и порочный, а Мигун крутит им как хочет. Все, кого великан привык считать друзьями, просто втягивали его в свои игры, заставляли плясать под свою дудку, а на самого Борка им было наплевать.

Борк увидел, как смешно он выглядел, когда просил руки Брунгильды: верзила в грязной одежде, с нечесаными волосами, неуклюжий и неловкий, рядом с хрупкой, изящной красавицей. Но еще горше было ему узнать, что все намеки короля на возможный брак с Брунгильдой были всего лишь хитростью, призванной его одурачить. Борк вдруг понял то, о чем никто даже не подозревал: Брунгильда любит Мигуна, а тот уже давно домогается ее.

И наконец в глазах дракона Борк увидел свою истинную цену. Оказывается, за всю жизнь он по-настоящему сражался лишь однажды: когда раненый лучник герцога бросился на него с ножом. Все боялись Борка, потому что были меньше и слабее, но он ни разу не сталкивался с противником, который превосходил бы его ростом и силой.

А сейчас в глазах дракона Борк увидел свою смерть.

— Твои глаза слишком глубоки, — тихо промолвил Борк.

— Да, они глубоки, как колодец, и ты в них утонешь.

— Твой взгляд… — Борк замолчал, стараясь облечь чувства в слова.

— Мой взгляд прозрачен, как лед, и он превратит тебя в ледяную глыбу.

— Твои глаза… — снова начал Борк, но во рту его пересохло. С трудом сглотнув, великан проговорил: — Твои глаза излучают свет.

— И в каждом моем зрачке скрыта маленькая яркая звезда, — прошептал дракон. — И звезды эти зажгли твое сердце.

Дракон медленно приподнялся и слегка шевельнул кончиком хвоста, чтобы толкнуть Борка, но, хотя парня и зачаровали глаза чудовища, он вовремя заметил опасность.

— Ты решил меня убить, — сказал Борк дракону. — Но не надейся на легкую победу.

Он быстро повернулся, собираясь отсечь топором кончик драконьего хвоста, но не успел замахнуться, как хвост исчез. Дракон оказался проворнее.

Весь день Борк сражался с чудовищем и к вечеру выбился из сил, но дракон как будто просто играл с ним. Много раз Борку казалось: вот сейчас он поразит хвост, крыло или брюхо дракона, но каждый раз его меч и топор рассекали только воздух.

Наконец Борк рухнул на колени и заплакал. Он хотел биться дальше, но не мог встать. А дракон, похоже, даже не притомился.

— Ну? — спросило чудовище. — Надоело попусту махать железом?

Дракон коснулся хвостом спины Борка, а потом схватил его когтистой лапой. Борк не решался поднять голову и вновь посмотреть дракону в глаза — он уже знал, что там увидит. И все-таки он не мог просто так ждать смертельного удара, поэтому все же поднял голову, чтобы встретиться взглядом с драконом.

Совсем близко он увидел драконьи зубы. Одно движение — и ему откусят голову!

Борк закричал. Потом закричал еще раз, когда дракон взял его в зубы и поднял на несколько десятков футов. Борк заглянул чудовищу в глаза и увидел в них не голод и не ненависть — дракону просто нравилось с ним забавляться. Поняв это, Борк закричал в третий раз.

Великан почувствовал, как ворочается рядом тяжелый язык, когда, не разжимая челюстей, дракон спросил:

— Ну что, человечек, боишься смерти?

Надо показать этому чудовищу, что он умирает, не прося пощады. Борк лихорадочно пытался найти какой-нибудь дерзкий ответ. В балладах герои всегда погибали с красивыми и звучными словами на устах. Может, и его смерть будут воспевать в балладах? Но Борк не умел говорить красиво и звучно. И потом, откуда сочинители баллад узнают, какие именно слова он произнес перед смертью? Ведь дракон же им об этом не расскажет!

Борк вдруг подумал, что глупо и недостойно умирать с ложью на устах, пусть даже красивой.

— Дракон, я боюсь, — прошептал Борк, и это было чистой правдой.

К его удивлению, страшные зубы не вонзились в его тело, вместо этого Борк почувствовал, как его опускают на землю. Борк поднял забрало и увидел, что дракон от хохота катается по земле, хлещет хвостом по камням и громко хлопает когтистыми лапами.

— Мой дорогой друг, — сказал дракон, — а я-то думал, что никогда не дождусь этого дня.

— Какого дня?

— Сегодняшнего, — ответил дракон.

Он перестал смеяться, вытянул шею и пристально посмотрел великану в глаза:

— Я не стану тебя убивать.

— Спасибо, дракон, — сказал Борк, стараясь быть учтивым и вежливым.

— Не стоит благодарить меня, крошка-воин. Тебе не за что говорить спасибо. Думаешь, у меня очень острые зубы? Но насмешки твоих завистливых и полных досады друзей будут ранить тебя куда острее.

— Ты меня отпускаешь?

— Да. Можешь идти отсюда — или лететь, коли умеешь. Словом, возвращайся в свой замок. А хочешь знать, почему я решил тебя отпустить?

— Хочу.

— Потому что ты испугался и не стал этого скрывать. Всю жизнь я только и делал, что убивал не знающих страха отважных рыцарей. Ты был первым, кто испугался, посмотрев в лицо смерти. А теперь иди.

И дракон слегка подтолкнул Борка. Брунгильда, в немом изумлении наблюдавшая за битвой, крикнула вслед великану:

— Какой же ты после этого рыцарь? Трус! Я ненавижу тебя! Не бросай меня здесь!

Ее крики еще долго неслись вслед Борку, но наконец он отошел так далеко, что перестал их слышать.

Борка терзал стыд. Но еще сильнее стыда оказалась усталость. Добравшись до тенистого леса, парень повалился на траву и заснул.

Прятавшийся между скалами Мигун видел, как Борк покинул холм, как дракон снова принялся щекотать Брунгильду. Платье ее все еще было расстегнуто, и Мигуна охватило вожделение: Брунгильда была такой соблазнительной! Однако, если сам Борк не сумел вызволить ее, Мигуну нечего даже пытаться. Королевский советник вздохнул и начал думать, как бы половчее доложить королю о случившемся.

Прежде всего нужно было позаботиться о том, чтобы попасть в замок раньше Борка. Пока великан сражался с драконом, Мигун успел хорошенько выспаться и теперь быстро добрался до ближайшей деревушки, где украл осла и продолжил путь верхом. То засыпая в седле, то просыпаясь, Мигун ехал всю ночь и полдня. Борк еще не успел проснуться, как Мигун уже добрался до замка.

Король был взбешен. Король сыпал проклятиями. Король грозился казнить Борка.

— Не горячитесь, ваше величество, — сказал Мигун. — Не забывайте, что именно Борк вселяет ужас в сердца ваших подданных. Вся их верность зиждется на страхе. Борка нельзя убивать, иначе вашему царствованию придет конец.

Слова советника несколько умерили пыл короля.

— Хорошо, я сохраню ему жизнь, но из замка ему придется уйти. Я не потерплю рядом подобного труса. Надо же, он испугался! Да еще сказал об этом дракону! Как трогательно. Воистину у этого мужлана нет ни капли благодарности.

Когда уставший и грустный Борк вернулся домой, оказалось, что двери замка закрыты. Никто не объяснил ему — почему, да Борку и не нужны были объяснения. Он и так все понял: проиграв самое важное сражение в жизни, он запятнал рыцарскую честь.

Борку пришлось уйти в деревню. Люди снова презирали, не замечали или боялись его, но, когда требовалась его сила, о нем вспоминали, и великан работал за десятерых. Никто и не думал его благодарить — все считали, что Борк просто обязан так поступать, чтобы не быть дармоедом.

По вечерам Борк сидел в своей лачуге, смотрел на огонь в очаге, на дым, поднимавшийся к отверстию в крыше, и вспоминал вечера в замке среди друзей. Эти воспоминания не радовали его, от них становилось еще горше, ведь дружбе рыцарей пришел конец после первого же его поражения. Теперь прежние друзья, встречая его в поле или на дороге, только плевались.

Но, глядя на языки пламени, Борк не пытался переложить вину за свои беды на чужие плечи. Огонь напоминал ему о глазах дракона, а в танце пламени он видел себя — жалкого шута, дерзнувшего полюбить принцессу, деревенского недотепу, возомнившего себя настоящим рыцарем.

«Нет, я никогда не был рыцарем, — думал Борк. — Мне всегда была грош цена, и теперь я получаю то, что заслужил».

Горькие мысли отравляли его душу, и Борк ненавидел себя сильнее, чем его ненавидели другие.

Великан не мог забыть свою трусость: когда дракон сказал, что отпускает его, нужно было остаться и сражаться до последнего вздоха. Лучше погибнуть, чем влачить такое жалкое существование!

В деревню временами приходили слухи о доблестных рыцарях, пытавшихся вырвать Брунгильду из лап дракона. Все они геройски шли на битву и погибали как герои. Только Борк вернулся живым, и с гибелью каждого нового рыцаря его позор возрастал.

Наконец Борк не выдержал и решил, что вновь пойдет биться с драконом. Лучше умереть, чем дальше вести такую жизнь. Больше он не вынесет этих вечеров, не сможет видеть в пламени очага глаза дракона, а в них — беспощадную правду.

Но теперь Борк сознавал, что одной только силы мало: чтобы одолеть дракона, нужно умение настоящего воина.

К тому же осуществить задуманное помешала весна. Борк пахал и сеял, ходил за скотом — словом, как всегда, помогал односельчанам. Когда сев закончился, он отправился в замок. На этот раз ворота оказались открыты, однако Борк благоразумно решил не попадаться на глаза бывшим приятелям. Он двинулся прямиком туда, где жил однорукий учитель воинского ремесла — Борк не видел его с тех пор, как в детстве по неловкости отсек ему левую руку.

— Что, трус, явился за моей правой рукой? — холодно спросил учитель.

— Прости меня за то, что я когда-то натворил, — сказал Борк. — Тогда я был молодым и глупым.

— Ты и сейчас не больно-то поумнел. Проваливай!

Но Борк не ушел. Он долго просил учителя помочь, и наконец они договорились, что великан на все лето поступит к учителю в услужение, а взамен тот постарается научить его воинскому искусству.

Каждый день они уходили в поле, и Борк сражался с кустами, деревьями, камнями, но только не с учителем, который решительно отказывался подпускать к себе вооруженного великана. Потом они возвращались домой, и Борк принимался за работу: подметал пол, точил мечи, начищал до блеска щиты и чинил доспехи для учебных турниров. И все равно учитель никогда не был им доволен и постоянно твердил:

— Ты слишком туп, чтобы хоть в чем-то добиться успеха!

И Борк соглашался с ним.

За лето великан так ничему и не научился. Близилась осень, и односельчане позвали Борка помочь убрать урожай и приготовиться к зиме. Учитель не удерживал его:

— От тебя все равно никакого толку, ты слишком медленно шевелишься. Даже кусты проворнее тебя. Больше здесь не появляйся! Я по-прежнему тебя ненавижу, и лучше бы нам никогда больше не встречаться.

— Как скажешь, — ответил Борк и двинулся в поля, где крестьяне давно дожидались его помощи.

Коротая зимние вечера и по-прежнему глядя в огонь, Борк постепенно сообразил, что владение мечом не многим бы ему помогло. Силой оружия дракона не одолеть. Если бы его можно было победить на поле брани, дракон давно уже был бы мертв, ведь биться с ним отправлялись самые опытные воины. И все они погибли.

Борк решил попробовать другой способ.

Не дожидаясь наступления весны, он снова отправился в замок и по длинной узкой лесенке поднялся в башню, где жил чародей.

Великан постучал в дверь и услышал:

— Убирайся прочь. Я занят.

— Я подожду, — сказал Борк.

— Как хочешь.

Борк уселся и стал ждать. Только глубокой ночью чародей выглянул и увидел, что парень спит, прислонившись к двери. Когда дверь открылась, великан не удержал равновесия и чуть не сбил чародея с ног.

— Черт побери! Ты что, вообще отсюда не уходил?

— Нет, — коротко ответил Борк, потирая ушибленную голову.

— Тогда обожди еще немного.

Чародей провел великана в комнату, а сам пошел к дальней стене, где была небольшая дверца. В случае осады оттуда должны были выливать на головы осаждавших кипящее масло, но в мирные времена такие дверцы служили для других целей, и их петли не успевали заржаветь.

— Жди, — приказал гостю чародей.

Борк осмотрелся. Жилище чародея поразило его ослепительной чистотой, по стенам тянулись полки с книгами, на других полках стояли удивительные предметы, явно имевшие отношение к магии: хрустальный шар, череп, счеты, стеклянные колбы и трубки. Над глиняным горшком поднимался дымок, хотя под горшком не было огня. Борк разглядывал все эти диковины, пока хозяин не вернулся.

— Приятная у меня каморка, правда? — сказал маг. — А ты, стало быть, Задира Борк?

Борк кивнул.

— И зачем ты ко мне явился?

— Я… я хочу научиться магии. Такой, которая поможет мне победить дракона.

Чародей закашлялся и кашлял очень долго.

— Что с тобой? — удивился Борк.

— Здесь слишком пыльно, — объяснил чародей.

Борк снова огляделся, но не увидел нигде ни пылинки. Он принюхался: в воздухе и впрямь пахло пылью, у него даже защекотало в ноздрях, и он тоже начал кашлять.

— Странно. Пыли не вижу, а в горле скребет. Можно мне попить?

— Конечно. Внизу есть бадья с водой.

— Зачем же идти вниз, если у тебя здесь ведро с чистой водой?

— Нет, не трогай это ведро…

Но Борк уже зачерпнул ковшом воды и начал пить… Однако в горле его по-прежнему оставалось сухо, вода почему-то не утоляла жажду.

— Что это за вода такая? — спросил Борк.

Чародей со вздохом сел:

— В том-то и дело, дружище Борк. Как ты думаешь, почему король не зовет меня помочь ему на войне? Потому что все знает. Теперь и ты знаешь, а к четвергу, как говорят, и весь свет будет знать.

— Выходит, ты ничего не смыслишь в магии?

— Не мели глупостей! Никто не может превзойти меня в волшебстве! Стоит мне щелкнуть пальцами, и ты увидишь таких чудовищ, что твой дракон покажется тебе похожим на ручную зверюшку! Я могу сотворить роскошный стол, уставленный яствами, и при виде его любой повар позеленеет от зависти. Я могу наполнить пустое ведро чем пожелаешь: водой, вином, золотом. Но попробуй расплатиться этим золотом — и тебя назовут мошенником и прибьют. Зачерпни созданной мною воды — и умрешь от жажды.

— Стало быть, все это… ненастоящее?

— Именно. Иллюзия. Правда, иногда очень искусная, но все равно иллюзия. Магия заставляет тебя видеть то, чего на самом деле нет. Например, воду в этом ведре.

Чародей щелкнул пальцами. Борк заглянул в ведро и не увидел там ничего, кроме пыли и паутины. Он ошеломленно завертел головой. Жилище чародея вдруг стало совсем другим: исчезла безукоризненная чистота, исчезли полки с книгами и диковинные предметы. В углу стоял колченогий стол, на котором лежало несколько книг. Два-три грубо сколоченных стеллажа были забиты запыленными пергаментными свитками и полусгнившими объедками; ноги по щиколотку утопали в мусоре.

— Жуткое зрелище, — произнес чародей. — Для меня оно просто невыносимо.

Он еще раз щелкнул пальцами и вернул иллюзию:

— Так куда лучше, верно?

— Верно, — согласился Борк.

— Скажу без хвастовства: у меня изысканный вкус. Итак, ты просишь помощи, чтобы одолеть дракона. Увы, я бессилен тебе помочь. Мои иллюзии действуют только на людей, иногда на лошадей, но дракона не одурачат ни на миг. Понимаешь?

Борк понял, и ему стало еще горше.

Он вернулся в свою лачугу, подбросил дров в очаг и принялся смотреть на пляску огня.

Нет, великан не отказался от мысли сразиться с драконом, но теперь знал, что ему нечем одолеть чудовище, и понимал, что наверняка погибнет. Что ж, лучше умереть, чем жить Трусом Борком, Задирой Борком, смелым лишь с теми, кто послабее.

Зима в тот год выдалась необычно суровой и снежной. К февралю у всех кончились дрова, а холода и не думали отступать.

Крестьяне (которые теперь именовались королевскими крестьянами) отправились в замок просить помощи. Но король и сам страдал от холода, а его рыцарям приходилось спать вповалку в большом зале, где было теплее.

— Ничем не могу вам помочь, — развел руками король.

Оставалось одно: идти в лес за дровами. И тут люди вспомнили про Борка.

Великан выбрал десяток самых сильных и крепких мужчин, велел им одеться потеплее и повел в лес. Сам Борк шагал впереди, протаптывая путь. Несмотря на теплую одежду, мороз и ветер пробирали дровосеков до костей, но вскоре их согрела работа.

Борк валил одно дерево за другим, крестьяне ему помогали, и все-таки великан успевал обернуться быстрее других: он семь раз возвращался в деревню и перетащил туда большую часть заготовленных дров. Замок он не потрудился снабдить дровами, но, когда в крестьянских дворах появились высокие поленницы, королевские слуги сами пожаловали в деревню и забрали часть дров в счет податей.

Борк отличался могучим здоровьем, но после похода в зимний лес не выдержал и слег.

Его выхаживали всей деревней. Великан лежал, надрывно кашляя, и крестьяне всерьез перепугались, что он умрет. Только теперь до них дошло, сколь многим они обязаны этому человеку. Именно он спас их от зимней стужи, а сколько он помогал им в нелегком крестьянском труде! Разбойники и иные любители легкой поживы давно обходили деревню стороной, зная, что тут живет Борк. И в сердцах людей проснулась благодарность.

Борка благодарили и раньше, в графском замке, но то были жалкие крохи в сравнении с искренней благодарностью односельчан. Наверное, эти слова и поставили Борка на ноги. А потом у дверей его лачуги стали появляться подарки: то аккуратно ободранный выпотрошенный кролик, то полдюжины яиц, то теплые шерстяные чулки или нож по руке. Внешне односельчане оставались такими же, какими были: скупыми на слова и необщительными — но их подарки говорили сами за себя.

Весной Борк снова помогал с пахотой и севом и наконец-то чувствовал себя среди людей своим. Он понял, что в замке, среди рыцарей, он навсегда остался бы чужаком, поэтому больше не грустил о бесшабашных рыцарских пирушках. Тяжелый крестьянский труд, где сразу становилось видно, кто чего стоит, объединял людей крепче, чем пир за одним столом. И Борк перестал чувствовать себя одиноким.

Но к концу дня он возвращался в свою лачугу, разводил огонь — и в языках пламени вновь видел драконьи глаза.

Они все настойчивее призывали его, и теперь уже не одиночество толкало Борка в бой. Но что тогда? Гордость? Она была неведома Борку: он смирился с приговором королевской свиты, объявившей его трусом. Быть может, он до сих пор любил Брунгильду и хотел вызволить ее из лап дракона? Но чем больше Борк пытался убедить себя в этом, тем меньше в это верил.

Борк считал, что должен был погибнуть в битве с драконом, дарованная чудовищем жизнь тяготила его. Возможно, односельчане теперь и любили его, но сам Борк ненавидел себя за трусость.

Он уже собрался отправиться на битву с драконом, когда к королевскому замку подошла внушительная армия.

— Сколько их? — спросил Мигуна король.

— Мои лазутчики разошлись в своих оценках, — ответил тот. — Но, думаю, никак не меньше двух тысяч.

— А у нас в замке от силы полторы сотни воинов. Придется звать на подмогу моих графов и герцогов.

— Ваше величество, вы, должно быть, не поняли. Графы и герцоги как раз и стоят под стенами вашего замка. Это не вражеское вторжение, это бунт.

Король побледнел:

— Да как они посмели?!

— Очень просто. Они заметили, что Борка среди ваших рыцарей больше нет. Пошли слухи, что вы выгнали этого великана, и графы и герцоги навострили уши. Сперва все подумали, что это только слухи. Но когда вести подтвердились, знать решила свергнуть вас и вернуть старого короля.

— Измена! — закричал король. — А где же верность, в которой они мне клялись?

— Я остался вам верен, — заверил Мигун.

Отчасти он говорил правду. Однако Мигун успел связаться и с мятежниками — на тот случай, если им удастся свергнуть короля.

— Неужели ничего нельзя поделать? — в отчаянии спросил король.

— Нужно опровергнуть слухи. В этом — единственная ваша надежда. Противники должны убедиться, что Борк по-прежнему сражается на вашей стороне.

— Но ведь это не так. Я прогнал его два года назад. Даже дракон и тот не захотел связываться с жалким трусом Борком.

— По-моему, нужно вернуть Борка. Если вы этого не сделаете, мятежники захватят замок. Мои лазутчики донесли, что во вражеском стане уже вовсю обсуждают, на сколько кусков вас разрежут перед смертью.

Король медленно повернулся и в упор посмотрел на Мигуна. И глазах правителя горел гнев, но вскоре угас.

— Думаю, после того, как мы обошлись с Борком, вернуть ею будет нелегко, — сказал король, пристально глядя на своего советника.

— Совершенно верно, ваше величество.

— Поэтому этим займешься ты. Не мне же самому с ним объясняться! Именно ты вернешь Борка в армию.

— Я не могу! Борк ненавидит меня, и в этом нет ничего удивительного, ведь я столько раз его предавал.

— Даю тебе полдня, Мигун, чтобы вернуть его в замок, или… или я пошлю твои потроха заговорщикам, с которыми ты снюхался за моей спиной.

Мигун постарался сохранить невозмутимый вид, но слова короля застали его врасплох. Значит, король узнал-таки о его тайных переговорах! Значит, государь не такой уж простак, каким кажется.

— И на всякий случай я отправлю с тобой четырех рыцарей.

— У вас нет оснований мне не доверять, ваше величество, — кое-как взяв себя в руки, сказал Мигун.

— Надеюсь. А теперь иди и докажи свою верность делом. Убеди Борка вернуться, и твоя голова останется цела.

Четверо рыцарей окружили Мигуна и повели к лачуге Борка, однако внутрь вошел он один.

— Здравствуй, дружище, — произнес Мигун, стараясь говорить как можно искреннее.

Борк, молча сидевший возле очага, по-прежнему смотрел в огонь.

— Послушай, ты ведь не из тех, кто таит обиды.

Борк плюнул в очаг.

— Тебе не на что обижаться, — продолжал Мигун. — Наверное, ты считаешь нас неблагодарными? И скажешь, что мы жестоко с тобой обошлись? Кое в чем ты прав. А кое в чем сам же и виноват. Это не наша вина, что в битве с драконом ты струсил. Верно?

— Верно, Мигун. Но армия пришла сюда не по моей вине. Просто я проиграл свою битву, а ты — свою.

— Борк, мы с тобой дружим с трех лет…

Борк вдруг вскинул голову. Лицо великана, ярко освещенное пламенем очага, было таким суровым, что Мигун не осмелился продолжать.

— Два года назад я заглянул в глаза дракону и узнал, каков ты на самом деле, — сказал Борк.

Мигун не знал, правда это или нет, но ему стало не по себе. И все же королевский советник тоже обладал мужеством, только иного рода. Когда Мигун мог извлечь из своей смелости прибыль, он становился храбрым. А сейчас на кону стояла его жизнь.

— И каков же я на самом деле? Тебе только показалось, что ты узнал обо мне все. А еще подумай, Борк, когда это случилось? Два года назад? Человек меняется ежедневно, и сейчас я уже не тот, каким был раньше. И ты сейчас уже не тот, и ты нужен королю.

— Да какой он король? Мелкий граф, заполучивший трон благодаря мне. Мне на него плевать.

— Но ты нужен и твоим бывшим соратникам. Неужели тебе и на них тоже плевать?

— Хватит им прятаться за моей спиной. Пусть в кои-то веки повоюют сами.

Мигун застыл в растерянности. За два года Борк и в самом деле сильно изменился, прежние уловки с ним больше не годились.

Пока Мигун уговаривал великана, рыцари схватили деревенского мальчишку, шатавшегося возле жилища Борка: им показалось, что парень появился здесь неспроста.

Рыцари грубо втолкнули мальчугана в лачугу, и один из них сказал Мигуну:

— Должно быть, это вражеский лазутчик!

Тут Борк впервые засмеялся:

— Лазутчик? Ладно, рыцари его не знают, но ты-то, Мигун, вырос в этой деревне. Иди сюда, Лэгги.

Мальчишка торопливо подошел к Борку — рядом с ним он чувствовал себя увереннее.

— Лэгги — мой друг и, наверное, пришел ко мне по делу. Верно?

Мальчишка молча вытащил из-за пазухи рыбу. Она была не ахти какой большой, и, судя по мокрой чешуе, Лэгги поймал ее недавно.

— Ты сам ее поймал? — спросил Борк.

Парень кивнул.

— А сколько всего рыб ты наловил сегодня?

Лэгги показал на ту, которую принес.

— Всего одну? Тогда я ее не возьму. Отнеси домой, вам она пригодится.

Борк попытался вернуть подарок, но Лэгги попятился, не желая брать.

— Это тебе, — наконец выговорил мальчишка и выскочил вон.

Теперь Мигун знал, как вернуть Борка в армию.

— Твои односельчане, — пробормотал он.

Борк недоуменно посмотрел на него.

Мигун чуть было не выпалил: «Если ты не вернешься, мы сожжем деревню дотла, убьем всех детей, а взрослых продадим в рабство!» — но что-то удержало его от этих слов. Может, память о деревенском детстве? Нет. Мигун никогда не обманывал себя и знал, что его удержало совсем другое. Он представил, как сэр Борк идет в бой не во главе королевской армии, а во главе армии мятежников, как он проламывает ворота, как потом раздвигает прутья решетки… Сейчас не время угрожать великану!

Мигун решил испытать другой способ:

— Борк, если ты не вернешься в армию, мятежники обязательно победят. И неужели ты думаешь, что, захватив замок, они на том успокоятся? Думаешь, они пощадят твою деревню? Зря надеешься. Они будут вести себя так, как всегда ведут себя завоеватели: жечь дома, насиловать женщин, убивать детей и стариков, угонять мужчин в рабство. Они ненавидят нас всех, не только короля и рыцарей. Королевские крестьяне тоже им ненавистны, и, если ты откажешься помочь, твои односельчане погибнут. И кто будет в этом виноват?

— Я сумею их защитить, — угрюмо произнес Борк.

— Нет, мой друг. Если ты не станешь сражаться как один из рыцарей короля, мятежники не отнесутся к тебе по-рыцарски. Они утыкают тебя стрелами, даже близко не подпустив.

Мигун понял, что добился своего. Борк еще обдумывал его слова, но королевский советник мог больше не волноваться за свою шкуру. Он исполнил повеление короля.

Наконец Борк молча встал и пошел в замок. Там он облачился в свои старые доспехи, взял боевой топор и щит и прицепил к поясу меч. В полном облачении Борк вышел во внутренний двор замка. Рыцари при виде его разразились приветственными криками, как будто увидев лучшего друга. Но их радость была фальшивой, и они сами это знали. Борк даже не повернул в их сторону головы, и рыцари быстро смолкли.

И вот ворота замка открылись, выпустив Борка, а за ним последовала армия короля.

В стане мятежников поднялся переполох. Слухи оказались ложными: великан Борк по-прежнему сражался за короля. Мятежники поняли, что обречены, и большинство из них бежали в лес. Но некоторые все же остались на поле битвы, как и все зачинщики мятежа, понимая, что король не помилует их, даже если они сдадутся. Выстоять против Борка они не надеялись и все же решили доблестно погибнуть, а не умереть смертью трусов. Поэтому, когда Борк приблизился к их позициям, его встретила армия, хоть и малочисленная.

Мятежники выходили навстречу Борку по одному, как рыцари, отправлявшиеся сражаться с драконом, но не успевали взмахнуть мечом, как их поражал топор Борка, и головы летели с плеч, падали окровавленные разрубленные тела. Руки великана покраснели от крови: Борк умертвил не меньше дюжины врагов, а сам не получил ни царапины.

Мятежники, как отчаявшиеся звери, стали бросаться на противника по трое, по четверо, но все равно находили свою смерть. А когда они устремились на Борка всем скопом, толчея и неразбериха только помогли ему расправиться с врагами еще быстрее.

Положение мятежников становилось все отчаяннее. Доблестное сражение, на которое они рассчитывали, обернулось скотобойней. Когда число убитых достигло полусотни, мятежники сложили оружие и сдались на милость короля.

Теперь для короля наступило время выехать на поле битвы и не спеша, как и подобает победителю, проехаться перед пленными.

— Все вы будете казнены, и немедленно, — провозгласил король.

И вдруг понял, что его стаскивают с лошади, и увидел громадные ручищи Борка, сплошь измазанные кровью.

Борк вытер окровавленные руки о королевскую мантию, но его ладони остались липкими. И этими ладонями Борк обхватил королевское лицо:

— Никто из пленных не умрет ни сегодня, ни завтра. Вы сохраните им жизнь. Вы позволите им вернуться домой и уменьшите дань. Пусть живут в мире.

Король ясно представил, как его кровь смешается с кровью убитых Борком мятежников, и торопливо кивнул. Борк разжал ладони.

Король снова уселся на лошадь и громогласно произнес:

— Я передумал. Я всех прощаю и дарую всем свое королевское помилование. Можете возвращаться домой. Я не буду отбирать ваши земли, больше того, с этого дня ваши подати уменьшатся вдвое. Ступайте с миром, и, если кто-нибудь осмелится причинить вам зло, он поплатится жизнью.

Мятежники стояли не шелохнувшись. Тогда Борк закричал:

— Что стоите? Король объявил свою волю — вы свободны! Отправляйтесь же по домам!

И тогда мятежники разразились ликующими криками. Не умолкая, они кричали здравицы в честь короля и прославляли Борка.

Но Борк ничего им не ответил. Он просто снял доспехи, бросил на землю, вымыл топор в ближайшем ручье, после чего тщательно вымылся сам.

Обсохнув на ветру, Борк зашагал на север, хотя король и рыцари что-то кричали ему вслед. Великан больше не думал ни о короле, ни о рыцарях — он думал только о драконе, который поджидал его на вершине каменистого холма. Былое поражение не давало Борку покоя, и он решил смыть наконец с себя этот позор. Больше он никогда никого не убьет — он храбро закончит жизнь, растерзанный когтями и зубами дракона.

На обочине Борк вновь увидел ту же старуху.

— Что, хочешь убить дракона? — спросила она.

Ее голос стал еще более скрипучим.

— Мало тебе было первого урока?

Она ехидно засмеялась, глядя на Борка из-под руки.

— Нет, старуха, тогда я все понял. А теперь я собираюсь просто умереть.

— Зачем? Чтобы эти дурни в замке назвали тебя храбрецом?

Борк молча покачал головой.

— Односельчане и без того тебя любят, — продолжала старуха. — А о том, что ты совершил сегодня, будут сочинять баллады. Раз ты не ищешь ни любви, ни славы, зачем ты идешь в бой?

Борк пожал плечами:

— Не знаю. Похоже, дракон меня зовет. Я достаточно пожил и устал видеть в огне очага его глаза.

— Ну что ж, — кивнула старуха. — Думаю, ты будешь первым рыцарем, чье появление не доставит дракону радости. Можешь поверить, ведь я кое-что смыслю в драконах. Но ты, Борк, должен сказать ему правду.

— Я еще ни разу не видел, чтобы правда остановила меч, — возразил Борк.

— У дракона нет меча.

— Тогда не было, а теперь, может, есть.

— Нет, Борк, — прокудахтала в ответ старуха. — Ты сам знаешь, что нет. Вспомни-ка, чем больнее всего тебя ранил дракон?

Борк попытался вспомнить… Но ведь дракон не нанес ему ни одной раны, ни зубами, ни когтями. Только смял его доспехи, но сам Борк остался цел и невредим. И все же дракон нанес ему глубокую, незаживающую рану — он ранил Борка ярким пламенем своих глаз.

— Ему нужна правда, — продолжала старуха. — Скажи дракону правду, и ты останешься в живых!

Борк покачал головой:

— Я иду не затем, чтобы остаться в живых.

Оттолкнув старуху, он пошел дальше.

Но ее слова еще долго звучали в ушах великана. Значит, он должен сказать дракону правду? А почему бы и нет? Если дракон узнает правду, может, она ему пригодится. На этот раз Борк не спешил — не забывал хорошенько высыпаться, а поскольку не взял в дорогу еды, иногда сворачивал в лес, чтобы собрать ягод и диких плодов.

Через четыре дня он добрался до мест, где жил дракон. Ночью Борк хорошо выспался, а ранним утром подошел к знакомому холму. Борку было страшно, как и в прошлый раз, однако теперь предстоящая встреча с драконом не только пугала, но и будоражила его. Борк чувствовал, что конец его близок, и радовался этому.

Здесь все осталось по-прежнему: дракон ревел и рычал, Брунгильда душераздирающе вопила. Поднявшись на вершину холма, Борк увидел, что дракон щекочет Брунгильду крылом. Великана почти не удивило, что за минувшие два года Брунгильда ничуть не изменилась: ее платье было все так же расстегнуто, обнаженную грудь по-прежнему опаляло солнце и обдувал ветер, но ее кожа не обветрилась и не загорела. Борку показалось, что он сражался с драконом лишь вчера, и он с улыбкой вышел на знакомое плоскогорье.

Первой его заметила Брунгильда:

— Помоги мне! Ты будешь четыреста тридцатым рыцарем, решившим меня освободить. Это воистину счастливое число.

И тут она узнала Борка:

— А, это опять ты. Ну что ж, пока дракон сражается с тобой, я хоть отдохну от щекотки.

Борк ничего не ответил — он пришел сюда для того, чтобы сразиться с драконом, а не для того, чтобы освободить Брунгильду.

Дракон равнодушно взглянул на Борка:

— Мне пора спать, а ты мне мешаешь.

— Рад слышать, — ответил Борк. — Ведь ты уже два года мешаешь мне и спать, и бодрствовать. Помнишь меня?

— Конечно, помню. Ты единственный рыцарь, который меня испугался.

— Ты и в самом деле в это веришь?

— Не важно, верю я или нет. Хочешь убить меня?

— Едва ли я смогу это сделать, — ответил Борк. — Ты куда сильнее, а я не знаю даже, как сражаться с равным по силе. Самые сильные из моих противников были вдвое слабее меня.

Огоньки в драконьих глазах вспыхнули ярче. Дракон, сощурившись, внимательно посмотрел на Борка.

— Неужели? — спросил он.

— Да. И особым умом я не отличаюсь. Не успею я что-нибудь придумать, как ты уже угадаешь мои мысли.

Дракон сощурился сильнее, глаза его вспыхнули еще ярче.

— И ты не хочешь вызволить эту красавицу? — спросил он.

— Мне она больше не нужна, — ответил Борк. — Когда-то я любил ее, но то было давно. А сейчас я пришел, чтобы сразиться с тобой.

— Так ты ее больше не любишь? — спросил дракон.

Борк чуть было не ответил: «Нисколько», но вовремя прикусил язык. Он вспомнил слова старухи: дракону нужно говорить правду.

Борк постарался заглянуть в свою душу и понял: хотя дракон когда-то показал ему истинную сущность Брунгильды, прежние чувства не желали легко умирать.

— Я люблю ее, дракон. Но из этого ничего не выйдет, потому что она не любит меня. Страсть к ней еще живет в моем сердце, но я не стану домогаться ее.

Брунгильда слегка обиделась.

— Впервые в жизни слышу такую чушь, — капризно сказала она.

Но Борк не обратил на нее внимания: он не сводил взгляда с дракона, глаза которого теперь пылали ослепительным светом. Дракон так сильно сощурился, что Борк подумал: а видит ли он что-нибудь сквозь эти щелочки?

— Что, глаза болят? — спросил Борк.

— Думаешь, ты вправе меня расспрашивать? Вопросы здесь задаю я.

— Тогда спрашивай.

— Скажи, о чем я больше всего хочу у тебя узнать?

— Трудный вопрос, — ответил Борк. — Я ведь мало в чем смыслю, а тому немногому, что сумел узнать, научился у тебя.

— У меня? И чему же ты научился?

— Я узнал, что меня никто не любит. Те, в чьей любви я не сомневался, на самом деле лгали. Еще я узнал, что, хотя я большой и сильный, у меня мелкая душа.

Дракон мигнул, огонь в его глазах слегка потускнел.

— Ах! — вздохнуло чудовище.

— Почему ты вздыхаешь? — удивился Борк.

— Просто так. Неужели каждый вздох должен что-нибудь значить?

Брунгильда вся истомилась в ожидании битвы:

— Долго вы еще будете вести пустые разговоры? Рыцари, которые раньше сюда приходили, бились достойно. Сколько в них было мужества и отваги! А ты, Борк, просто стоишь перед драконом и болтаешь о том, какой ты несчастный. Почему ты не начинаешь сражение?

— Ты хочешь, чтобы я поступил, как другие рыцари? — спросил Борк.

— Да. Вот это настоящие храбрецы! — воскликнула Брунгильда.

— Они были храбрецами, а стали мертвецами.

— Только трус может так говорить, — сердито бросила она.

— Я и есть трус, — ответил Борк. — Все это знают. Как ты думаешь, почему я сюда пришел? Потому что от меня никакого проку. Кто я такой? Да просто безмозглый чурбан, способный лишь убивать людей по приказу короля, которого терпеть не могу.

— Не забывай, ты говоришь о моем отце! — возмутилась Брунгильда.

— От меня никакого проку. Если я погибну, всем будет только лучше.

— Тут я с тобой согласна.

Но Борк не слушал Брунгильду — кончик хвоста дракона вдруг прикоснулся к его плечу. Глаза дракона больше не пылали ослепительным светом, они почти погасли, но когтистая лапа потянулась к Борку.

Борк взмахнул топором, дракон увернулся — и сражение началось.

Как и в прошлый раз.

И так же, как в прошлый раз, под вечер дракон схватил Борка.

— Ты боишься смерти? — спросил дракон.

Этот вопрос он уже задал Борку два года назад.

Борк чуть было не ответил: «Боюсь», как и в прошлый раз, ведь этот ответ тогда спас ему жизнь. Но потом он вспомнил, зачем сюда пришел. Он заглянул в свое сердце и увидел: хоть его и страшит смерть, жизнь страшит его куда больше.

— Я пришел сюда, чтобы умереть, — сказал Борк. — Я по-прежнему этого хочу.

Глаза дракона загорелись, и Борк почувствовал, что когти, которые его держали, слегка ослабили хватку.

— Что ж, сэр Борк, я не могу оказать тебе эту услугу. Я не могу тебя убить.

И дракон отпустил его.

Борк не на шутку рассердился.

— Ты обязан меня убить! — закричал он.

— Это еще почему? — спросил дракон.

Словно забыв о Борке, он крошил лапами камни.

— Я хочу умереть от твоих когтей!

— У тебя нет на это права. Умереть таким образом — особая честь, — возразил дракон.

— Если ты меня не убьешь, я убью тебя!

Дракон зевнул со скучающим видом, но Борк не собирался отступать. Его топор вновь засвистел в воздухе, и дракону пришлось уворачиваться.

Сражение продолжалось в малиново-красных лучах предзакатного солнца. Но теперь дракон даже не пытался убить Борка, а лишь не подпускал его близко. Наконец великан выбился из сил; на душе его было скверно.

— Почему ты не сражаешься? — хрипло дыша, крикнул он дракону.

Дракон тоже порядком устал:

— Послушай, человечек, почему бы тебе не оставить эту затею и не вернуться домой? Я выдам тебе грамоту, в которой удостоверю, что сам попросил тебя уйти. Тогда уже никто не назовет тебя трусом. Уходи, оставь меня в покое.

Дракон раздробил несколько камней, лег и стал зарываться в крупный песок.

— Эй, дракон, — не уступал Борк. — Совсем недавно я был у тебя в зубах и ты хотел меня убить. Старуха говорила, что моя единственная защита — правда. Должно быть, я тебе соврал. Но когда и в чем? Объясни!

Дракон сердито поглядел на Борка:

— Она не имела права рассказывать тебе эти секреты. Они — для избранных.

— И в прошлый раз, и сегодня я говорил тебе только правду.

— Ты уверен?

— Значит, я в чем-то солгал? Да или нет? Отвечай!

Дракон отвел глаза. Огонь в них снова горел. Дракон поудобнее улегся на спину и стал сыпать себе на брюхо песок.

— Значит, солгал. Ну что я за дурень? Собираюсь говорить только правду, а вместо этого лгу!

Неужели глаза дракона опять померкли? Неужели и в последних словах Борка таилась ложь?

— Слушай, дракон, — не унимался великан, — если ты меня не убьешь или я не убью тебя, я брошусь со скалы. Какой смысл жить, если я даже недостоин умереть от твоих когтей?

Глаза дракона и в самом деле тускнели; чудовище перевернулось на живот и задумчиво уставилось на Борка.

— Когда именно я сказал ложь? — настаивал тот.

— Ложь? Разве я упрекнул тебя во лжи? — удивился дракон, но хвост его стал подбираться к Борку.

И вдруг Борку пришла в голову странная мысль. Похоже, дракон, как и Борк, — узник правды и своего внутреннего огня. Значит, чудовище не дразнит человека и не забавляется с ним. Но теперь Борку было уже все равно.

— Знаешь, мне больше не хочется доискиваться, где правда и где ложь. Убей меня, и всем станет легче дышать.

Глаза дракона погасли, когтистая лапа взметнулась в воздух и замерла возле лица Борка.

«С ума сойти! Понимать, что в твоих словах прячется ложь, но не знать, где именно ты солгал», — подумал Борк.

Хорошо, что он решил больше не допытываться.

— Убей меня, дракон. Лучше закончить столь никчемную жизнь, — сказал он. — Я так глуп, что даже умереть достойно не могу.

Драконьи когти слегка царапнули Борка.

— Скажи, человечек, ты боишься смерти? — в третий раз спросил дракон.

Борк понял, что сейчас все зависит от его ответа. Чтобы умереть, он должен солгать дракону, потому что, если он скажет правду, дракон снова его отпустит. Но чтобы солгать, надо точно знать, что считать правдой, а тут Борк совсем запутался. Он попытался вспомнить, где именно мог солгать, но так и не вспомнил.

Снова и снова он перебирал в памяти свои слова. Назвав себя недотепой, он сказал правду, ведь он и впрямь недотепа. И то, что он не может умереть достойно, тоже правда. Тогда в чем же он солгал?

Что он еще сказал? Что его жизнь не имеет смысла. Но разве это ложь? Он сказал, что после его смерти всем станет легче дышать. Неужели это — ложь?

Борк задумался: а что случится после его смерти? Разве миру станет от этого хуже? Если кого и огорчит его смерть — только его односельчан. Значит, помогать односельчанам и было смыслом его жизни?

Теперь Борк знал, как солгать:

— Если я умру, даже мои односельчане не будут горевать. Они прекрасно справятся и без меня.

Но драконьи глаза вспыхнули, и чудище отодвинулось.

Борк тяжело вздохнул. Значит, он сказал правду: если он умрет, односельчане горевать не будут. Эта мысль заставила его сердце больно сжаться. Еще одно, последнее предательство в длинной цепи предательств.

— Дракон, я не могу тебя перехитрить. Я совсем запутался и уже не знаю, где правда, а где ложь! Значит, меня никто не любит и я ошибался, думая, что хотя бы моим односельчанам будет небезразлична моя смерть. Не задавай мне больше вопросов! Просто убей — и дело с концом. Когда ты заставляешь меня видеть правду, все мои радости оборачиваются страданиями.

Борк думал, что теперь говорит сущую правду, но страшные когти вонзились в его тело, а длинные зубы приготовились разорвать ему горло.

— Дракон! — закричал Борк. — Я не хочу умирать вот так! Осталось ли хоть что-то светлое в моей жизни, есть ли хоть что-то, что твоя безжалостная правда не превратила в страдание? Что ты мне оставил?

Дракон пристально посмотрел на Борка:

— Человечек, я ведь уже сказал: я не отвечаю на вопросы, а только их задаю.

— Но я все равно спрошу. Скажи, зачем ты здесь? Все плоскогорье усеяно костями тех, кто не выдержал твоих испытаний. По почему там нет моих костей? Почему? Почему я не могу умереть? Почему ты все время меня щадишь? Я обычный смертный. Я изо всех сил старался совершить что-то достойное, но меня уже мутит от тщетных попыток распознать, где правда, а где ложь. Кончай эту игру, дракон. Я никогда не был счастлив и теперь хочу умереть.

Глаза дракона потемнели, он разинул пасть с длинными зубами. Борк понял, что снова солгал. С него довольно!

Но драконьи зубы были так близко, что Борк начал думать быстрее, чем обычно, и наконец-то понял, что такое ложь. Открытие было столь поразительным, что великан раздумал умирать.

— Нет! — крикнул он, схватившись за драконьи зубы, хотя они резали его пальцы. — Нет, — повторил Борк, слезы хлынули из его глаз. — Я все-таки был счастлив. Был!

Борк не замечал, что по его рукам течет кровь, — на него нахлынули воспоминания. Он вспомнил, как радовался, пируя по вечерам с королевскими рыцарями. Как приятно было ощущать усталость после работы в поле или в лесу. А разве можно забыть, как счастлив он был, победив в одиночку армию герцога? У Борка потеплело на душе, когда он вспомнил, как Лэгги принес ему рыбу. Он лгал дракону — каждый его день был полон маленьких радостей. Борк понял, как ему было радостно ложиться спать и вставать, ходить и бегать. Жарким летним днем он радовался прохладному ветерку, холодной зимой — теплу очага. То были настоящие радости. И дружба с рыцарями тоже была настоящей, хотя потом они и предали его. И любовь односельчан была настоящей? Неужели для него так важно, чтобы его помнили после смерти?

Борк понял, что пережитые боль и горечь не могут уничтожить радость. В его жизни было и то и другое; да, темных полос хватало, но случались и светлые. И возможно, светлых было даже больше.

— Я знаю, что это такое — быть счастливым, — сказал Борк. — Если ты оставишь мне жизнь, я снова буду счастлив. Я нашел смысл жизни, теперь я говорю правду. Слышишь, дракон? Я живу, в этом и есть смысл. Не так уж важно, радуюсь я или горюю, главное — я живу. Это правда! Я пришел сюда не для того, чтобы сражаться с тобой и погибнуть от твоих зубов. Я пришел, чтобы постичь смысл жизни и продолжать жить!

Дракон молча опустил Борка на землю, отодвинулся и свернулся клубком, прикрыв лапами глаза.

— Дракон, ты слышишь?

Дракон не ответил.

— Эй, посмотри на меня!

— Человек, я не могу на тебя посмотреть, — вздохнул дракон.

— Почему?

— Ты ослепляешь меня, — ответило чудовище.

Он опустил лапы, и теперь Борку пришлось закрыть глаза руками, ибо драконьи глаза сверкали ярче солнца.

— Я боялся тебя, Борк, — прошептал дракон. — В тот день, когда ты признался, что боишься меня, я сам испугался. Я знал, что ты вернешься и этот миг наступит.

— Какой миг?

— Миг, когда я умру.

— Ты умираешь?

— Еще нет, — ответил дракон. — Но ты должен меня убить.

Борк оглядел распростертого на камнях дракона. Ему больше не хотелось проливать ничью кровь.

— Я не хочу тебя убивать.

— Разве ты не знаешь, что ни один дракон не может жить после того, как встретит по-настоящему честного человека? Быть честным — единственный способ убить дракона. Но честные люди встречаются крайне редко, поэтому большинство драконов живут вечно.

Борк вовсе не хотел убивать дракона, но чудовище вдруг вскрикнуло, словно от невыносимой боли:

— Как ты не понимаешь? Во мне горит правда, которую отвергли рыцари. Приходя сюда, они цеплялись за свою ложь и ради нее умирали. Я все время страдаю от боли, которую причиняет мне правда. И вот наконец я встретил человека, сумевшего распознать собственную ложь. И что же? Ты обращаешься со мной еще более жестоко, чем те рыцари!

Дракон заплакал, из его пылающих глаз покатились горючие слезы.

Не в силах смотреть на страдания дракона, Борк схватил топор и отрубил ему голову. Огонь в глазах дракона сразу погас, а сами глаза становились все меньше, пока не превратились в два сверкающих бриллианта, в каждом из которых было по тысяче граней. Борк поднял драгоценные камни и спрятал в карман.

— Ты все-таки его убил, — сказала восхищенная Брунгильда.

Борк не ответил.

Он молча отвязал красавицу и отвернулся, чтобы та могла застегнуть платье. Потом взвалил драконью голову на плечо и зашагал домой. Чтобы не отстать от Борка, Брунгильде приходилось бежать. Так они шли целый день, и только поздно вечером, уступив мольбам Брунгильды, Борк сделал привал. Принцесса попыталась поблагодарить его за вызволение из плена, но Борк отвернулся, не желая слушать. Он убил дракона лишь потому, что тот хотел умереть. Только поэтому, а не из-за Брунгильды. Ради принцессы Борк ни за что не стал бы проливать чужую кровь.

Через несколько дней они добрались до владений короля. Их встретили радостными криками, но Борк не вошел в замок. Он положил возле рва отрубленную голову дракона и, перебирая бриллианты в кармане, зашагал в свою лачугу.

На дворе уже стояла ночь, и в его жилище было темно, но Борк вынул бриллианты, и они засветились ярким внутренним светом.

Не успел Борк как следует насладиться этим зрелищем, как в его лачугу явились король, Мигун, Брунгильда и десяток рыцарей.

— Я пришел тебя поблагодарить, — сказал король, по щекам которого текли слезы радости.

— Не за что, ваше величество, — ответил Борк, надеясь, что непрошеные гости уйдут.

— Борк, — продолжал растроганный король, — убийство дракона — подвиг, который по храбрости десятикратно превзошел все твои былые деяния. Теперь ты вправе просить руки моей дочери.

Борк удивленно посмотрел на короля:

— А я-то думал, ваше величество, что вы и не собирались выполнять свое обещание.

Король на миг отвел глаза, потом посмотрел на Мигуна и снова перевел взгляд на Борка:

— Как видишь, ты ошибся. Я верен своему слову. Брунгильда здесь, поэтому мы можем решить все без лишних проволочек.

Борк только улыбнулся, лаская лежащие в кармане бриллианты:

— С меня довольно того, что вы сдержали слово, ваше величество. Но я не стану просить руки Брунгильды. Пусть выходит замуж за того, кого любит.

Король был ошеломлен. За годы плена красота Брунгильды ничуть не увяла, из-за таких красавиц нередко вспыхивали целые войны!

— Неужели ты не хочешь награды за свой подвиг? — спросил король.

Борк долго думал и наконец сказал:

— Хочу. Подарите мне надел земли подальше отсюда. И пусть надо мной никто не будет властен: ни граф, ни герцог, ни король. И кто бы ко мне ни пришел: мужчина, женщина или ребенок, — пусть на моей земле они будут избавлены от любых преследований. А еще я хочу, ваше величество, никогда больше с вами не встречаться.

— И это все, о чем ты просишь?

— Все.

— Что ж, будь по-твоему, — сказал король.

Остаток жизни Борк провел на той земле, что даровал ему король. Надел был не ахти какой большой, но Борку его вполне хватало. К нему стали приходить люди, чтобы поселиться рядом, не очень много — по пять-десять человек в год. Так появилась целая деревня, с которой не взимали ни королевскую десятину, ни герцогскую пятую часть, ни графскую четверть.

Рождались и росли дети, не видевшие ни сражений, ни рыцарей, вообще не знавшие, что такое война. А поскольку они не знали войны, они не знали и ужаса на лицах воинов, которых мучили не столько телесные, сколько душевные раны. Борк едва ли мог желать большего, поэтому был счастлив.

Мигун тоже достиг всего, о чем мечтал. Он женился на Брунгильде, и скоро оба королевских сына погибли от глупого несчастного случая. Прошло еще немного времени, и умер старый король, отравившись за обедом. Новым королем стал Мигун. Всю жизнь он воевал и всю жизнь плохо спал ночами, боясь, что к нему подошлют убийц. Он правил жестоко и беспощадно, и многие ненавидели его. Но новым поколениям, не видевшим и не знавшим его, он казался великим королем.

О Борке новые поколения вообще ничего не знали.

А Борк не успел прожить и нескольких месяцев, наслаждаясь свободой, как к нему в хижину явилась немолодая сварливая женщина.

— И зачем тебе одному такой большой дом? — спросила она. — Ну-ка, потеснись.

Борк потеснился, и женщина поселилась в его хижине.

Чуда не случилось, сварливая женщина не превратилась в прекрасную принцессу. Она все время ворчала, бранилась и нещадно изводила Борка. Великан мог бы ее прогнать, но терпеливо сносил ее выходки, а когда спустя несколько лет ворчунья умерла, Борк понял, что она доставила ему больше радости, чем горя, и искренне оплакивал ее смерть. Но горе не заслонило теплых и светлых воспоминаний. Он перебирал свои бриллианты и вспоминал мудрую поговорку: «Горе и радость не взвешивают на одних весах».

Прошли годы, и Борк почувствовал приближение смерти. Смерть пожинала его, точно пшеничные колосья; поедала, как ломоть хлеба. Смерть представлялась Борку драконом, проглатывающим его по кускам, и однажды во сне он спросил у смерти:

— И каков я на вкус? Сладок?

Смерть — этот старый дракон — взглянула на Борка ясными понимающими глазами:

— Ты и соленый, и кислый, и горький, и сладкий. Ты обжигаешь, словно перец, и успокаиваешь, как целительный напиток.

— А! — сказал довольный Борк.

Смерть потянулась к нему, чтобы проглотить последний кусочек.

— Благодарю тебя, — сказала смерть.

— Приятного аппетита, — ответил Борк, не солгав и на этот раз.

Барри Молзберг CONCERTO ACCADEMICO[11][12]

Барри Молзберг начал свою карьеру в 1965 году в качестве сотрудника литературного агентства Скотта Мередита в Нью-Йорке и видел книжный бизнес с разных сторон: как читатель, писатель, издатель, литературный агент и критик. Молзберг стал публиковать рассказы в 1967 году, романы — в 1970-м и вскоре приобрел славу плодовитого писателя, который придерживается сардонического взгляда на наличие или отсутствие смысла в жизни и действиях отдельных людей. Иногда за подобную точку зрения его даже называли антифантастом. В числе наиболее значительных произведений Молзберга роман «После „Аполлона“» («Beyond Apollo»), награжденный премией Джона Кэмпбелла, а также романы «Мир Херовита» («Herovit's World»), «Ночь Герники» («Guernica Night»), «Галактики» («Galaxies») и «Воссоздание Зигмунда Фрейда» («The Remaking of Sigmund Freud»). Рассказы Молзберга представлены в одиннадцати сборниках, среди них — «Луч света. Рекурсивная научная фантастика Барри Молзберга» («The Passage of the Light: The Recursive Science Fiction of Barry N. Malzberg») и «В каменном доме» («In the Stone House»). За сборник критических эссе «Орудия ночи» («The Engines of the Night») писатель получил премию журнала «Locus». Следующий сборник «Завтрак среди руин» («Breakfast in the Ruins») в 2007 году также был удостоен премии журнала «Locus» и номинирован на «Хьюго». Молзберг со своей женой Джойс живет в Тинеке, штат Нью-Джерси.


В память о сэре Адриане Боулте[13]

Дракон вошел в концертный зал и неуклюже поволок свою трехтонную тушу в сторону дирижерского пульта как раз в тот момент, когда Симфонический оркестр Тарритауна[14] начал исполнение третьей части Девятой симфонии Воана Уильямса.[15] Глассоп, сидевший на третьем месте в ряду вторых скрипок — оркестр был организован по старинному антифонному способу, и вторые скрипки сидели полукругом напротив первых, — был первым, кто увидел его, но он продолжал сидеть спокойно, лишь слегка пригнул голову, удивленный видом зеленого чудовища, плавно двигавшегося по центральному проходу. Фалкс, дирижер, конечно, не заметил дракона, поскольку стоял к нему спиной, и Глассоп не нашел нужным сообщить ему об этом. Помещение было освещено тускло: для дневной репетиции не включали света; в полумраке чудовище походило на плывущего крокодила. Глассоп видел картинки в детских книжках и понял, кто перед ним. Он не был тупицей. Зверь определенно являлся драконом, и вид у него был весьма решительный, словно у него имелось здесь какое-то дело. Глассоп заиграл пиццикато,[16] прислушиваясь к мелодии фаготов, и попытался сосредоточиться на нотах. В этом деле необходимо умен, сохранять спокойствие; будучи захваченным врасплох, можно закончить как Никиш,[17] который уронил себе на ногу дирижерскую палочку и умер от заражения крови, ведь антибиотиков тогда еще не было. Стоит еще вспомнить Тосканини,[18] который вылетевшей из рук палочкой выбил глаз скрипачу.

— Извините, — произнес Шмитт, его сосед, — по-моему, к нам приближается какая-то рептилия?

Шмитт раньше играл в Филармоническом оркестре Осло, те, как он жаловался Глассопу, вторые скрипки сидели к дирижеру ближе первых, затем решил переехать к дочери и тратить пенсию в Америке. Это был суровый скандинав и не слишком хороший скрипач, но Глассоп знал, что он старателен.

— Это дракон, — сообщил ему Глассоп. — Такие живут в лесах и описываются в историях про королев.

— Не говорите глупостей, я знаю, что это такое, — сказал Шмитт. — Вопрос в том, откуда он здесь взялся.

Глассоп пожал плечами. Иногда лучшим ответом является молчание. Дракон остановился на полпути между дверями и сценой и поскреб лапой пол; взгляд его мутных глаз был прикован к духовой секции Симфонического оркестра Тарритауна. Фалкс постучал своей палочкой по пустому пюпитру и воскликнул: «Духовые, духовые!» Он кричал, пока музыканты не прекратили игру. Глассоп положил скрипку на колени и взглянул на дирижера — мужчину средних лет, жизнь которого была полна разочарований. Глассоп подозревал, что, хотя дирижер был женат на богатой наследнице и руководил полупрофессиональным оркестром в Уэстчестере,[19] на самом деле его амбиции простирались несколько южнее. Будучи помощником дирижера в Нью-Йоркском филармоническом, он как-то раз замещал Булеза[20] на детском концерте, но это было очень давно.

— Духовые деревянные, — сказал Фалкс, — этот мрачный отрывок играют совершенно не так. Вы должны играть легато,[21] должны вести за собой всех к флюгельгорну!

— Драконы, — пробормотал Шмитт. — Когда я был молодым, ходили слухи, что в лесах под Ригой живут драконы. Конечно, я уже далеко не молод, друг мой. Чувствуете, как от него пахнет?

Глассоп не слишком глубоко вдохнул, размышляя о том, что бы сказал его внук Зеке о драконе в концертном зале. Возможно, мальчишка вел бы себя так же невозмутимо, как Шмитт, а может быть, и не заметил бы диковинного зверя, подобно Фалксу. Дети сейчас слишком многое видят, сплошные убийства на MTV, так что драконами их не удивишь. Дракон, о котором шла речь, еще немного поскреб плиточный пол, затем неуклюже уселся на задние лапы, уставившись в спину Фалксу с внимательным и заинтересованным выражением. Слушал он так сосредоточенно, как будто это он играл на гобое.

— Это очень мрачная симфония, — продолжал Фалкс. — Воан Уильямс написал ее в пятьдесят восьмом, в последний год жизни. Ему было тогда восемьдесят шесть, он был болен и выглядел, по словам Колина Дэвиса,[22] как мешок с кирпичами. Мы должны понять человека, который знал, что одной ногой стоит в могиле, который видел смерть, так сказать, в качестве постоянного гостя в своем доме, пожилого знакомого, который и сам походил на мешок с кирпичами. Позже настанет время для струнных постичь природу севера, но сейчас деревянные духовые должны изящно ввести в зал старика. Понимаете меня?

Глассоп пожал плечами и уставился на четвертый стул в ряду первых скрипок, на котором сидела Гертруда, его возлюбленная. Гертруда играла в Симфоническом оркестре Тарритауна, как они говорила, чтобы заполнить свободное время и отвлечься от детей, которые медленно разрушали ее жизнь, но Глассоп думал, что он лучше знает, в чем дело, и может заглянуть ей прямо в душу. Она была на тридцать лет моложе его; большую часть струнной секции составляли беженцы от коммунизма или декаданса или пенсионеры капитализма, но она говорила, что у нее зрелое любящее сердце и она ничего не имеет против вторых скрипок или мужчин в возрасте. Если бы ее муж и дети умерли, как она сказала Глассопу в сакраментальной тишине укромной кабинки университетского кафе, она подумала бы о его предложении, о его страстном желании. Разумеется, в ближайшем будущем подобного не предвиделось, но опять же — кто знает?

Гертруда посмотрела на него и что-то сказала. «Дра-кон, — без труда прочитал по губам Глассоп. — Вы видите дракона?» Она взяла смычок, высоко подняла его и указала в зал. «Я сошла с ума? — прочитал Глассоп. — Это дракон?»

«Нет. Нет, вы не сошли с ума, — ответил Глассоп, покачав головой, затем кивнул. — Да, это дракон». Он повторил движение дважды, чтобы быть уверенным в том, что она поняла его правильно. Гертруда вздохнула, пожала плечами, снова подняла смычок. «Мы единственные? — спросила она. — Кто его видит? Кто видит дракона?» Глассоп пожал плечами. Откуда он мог знать? Ему было и без того нелегко поверить своим глазам, некогда было рассматривать окружающих. «Не знаю», — одними губами произнес он. Теперь настала очередь Гертруды пожимать плечами, затем она перевернула страницу, словно заканчивая разговор. Да, вот что бывает, когда чистая любовь настигает тебя и возрасте шестидесяти семи лет. Если ему повезет, он, подобно греческому философу, вскоре вырвет чудовище у себя из груди. Ну а пока разговор с Гертрудой, на которую была направлена его пылкая, хотя и бесплодная страсть, убедил его в том, что он не сошел с ума, что он действительно заметил дракона в проходе между рядами. Возможно, другие тоже его заметили. Возможно, весь оркестр прекрасно понимает, что происходит, но сохраняет полное спокойствие. Таковы были участники Симфонического оркестра Тарритауна. Они прошли через множество жизненных бурь, лишились родины, всего, что имели, и для двух третей музыкантов дракон в концертном зале представлял отнюдь не главную проблему в жизни.

— Сейчас неплохо, — сказал Фалкс. — Попробуем еще раз. С начала третьей части, пожалуйста. Помните, что, если мы будем играть последнюю часть аттакка,[23] вы должны заставить слушателей почувствовать переход. Воан Уильямс умер через три недели после премьеры, в ночь перед тем, как была сделана запись Боулта. Мы должны постараться не последовать его примеру.

Глассоп приложил скрипку к подбородку, прислушался к малому барабану Баметта, глядя на Леонарда Целлера, который выводил первые фразы на кларнете. Каким был для Воана Уильямса тот последний год, размышлял Глассоп. Восемьдесят шесть лет, и он все еще писал симфонии… Видел ли он драконов? Английская музыка полна рвов с водой, замков, рыцарей и единорогов, и, разумеется, там есть место и для дракона. У чехов — гоблины и водяные духи, у скучных скандинавов вроде Шмитта — в основном гномы. Но драконов трудно приписать какой-то одной нации, как большинство мифологических существ. Глассоп, повинуясь дирижерской палочке Фалкса, вступил в игру и начал свою сумрачную мелодию.

Внезапно дракон встал на четвереньки и заревел, затем поднял передние лапы и оказался на удивление высоким — наверное, в половину высоты потолка. Рев его был странно тонким, словно трель флейты, такой не ожидаешь услышать от страшного чудовища. Однако он заставил духовые смолкнуть, и Соломон, не успев поднять флюгельгорн, выронил его. Теперь уже было очевидно, что дракон видим: все члены Симфонического оркестра Тарритауна явно заметили его. Можно даже сказать, внимание музыкантов было приковано к происходящему. Фалкс оглянулся, уставился в зал, затем резко развернулся лицом к оркестру.

— О боже! — выговорил он. — О боже, какой он большой! — Он схватился за грудь, постучал по ней, выронил палочку. — По-моему, я сейчас упаду в обморок, — пробормотал он. — Это ужасная, жуткая неожиданность.

Дракон подошел к краю сцены и устроился на полу прямо под вторыми скрипками; ближе всего к нему оказался Глассоп. Сидя на четвертом месте с внешней стороны, Глассоп получил самый лучший обзор: он мог смотреть прямо в глаза монстру и одновременно перед ним открывался хороший вид на зал и оркестр.

— О боже! — воскликнул Фалкс, бросаясь сначала вправо, затем влево. — Никогда не видел ничего подобного.

Он упал на колени, пополз по сцене, нашел свою палочку, затем на четвереньках протиснулся под стульями первых скрипок и исчез за занавесом. Со стороны басов и двух первых скрипок, сидевших в конце ряда, раздались восклицания ужаса, затем они вскочили и последовали за Фалксом — возможно, проверить, жив ли он; но остальные сидели спокойно. Глассоп рассматривал дракона, огромного, милого крокодила с большими внимательными глазами и каким-то особенным добродушным изгибом рта. Животное дохнуло на них, и до Глассопа донесся аромат цветов — сладкий, давно забытый запах.

— О, какое удивительное событие! — произнес зачарованный Шмитт, двумя руками прижав к животу скрипку и не сводя взгляда со сказочного чудовища. — Магия, — сказал он таким тоном, словно только сегодня утром вернулся из страны фьордов. — Это магия.

Глассоп медленно, осторожно положил скрипку на пол. «Магия, — подумал он, — Шмитт прав. Это действительно похоже на магию». С его места животное казалось огромным, но почему то не страшным. Оно мирно дышало, распространяя запах цветов, и, когда Глассоп протянул руку, чтобы потрогать чешую, дракон мягко лизнул ему руку, внимательно глядя на него. Глассоп почувствовал, как его наполняет странное, чудесное чувство покоя.

Он осторожно поднялся, стараясь не споткнуться о скрипку, заводскую имитацию Амати, которая стоила не больше двенадцати сотен долларов, но с которой у него были связаны кое-какие воспоминания, подошел к дирижерскому пульту и осторожно, на негнущихся ногах, поднялся. Весь Симфонический оркестр Тарритауна — пожилые мужчины, старики, женщины средних лет, несколько человек неопределенного возраста и, разумеется, его возлюбленная Гертруда, уставшая от жизни, — уставились на него. Несколько человек из ряда первых скрипок последовали примеру Фалкса, среди деревянных духовых и басов тоже виднелись пустые места, но большинство из семидесяти трех членов оркестра остались на месте. Глассоп обнаружил, что испытывает странную, могучую радость, — такое чувство не посещало его уже много лет. В поисках поддержки он взглянул на дракона, который, наклонив голову, позволял Шмитгу чесать себя и что-то шептать на ухо, затем на Гертруду, одарившую его своей самой преданной улыбкой, как в кафе, а потом обратился к оркестру.

— В возрасте восьмидесяти шести лет, — начал Глассоп, — Ральф Воан Уильямс, великий британский композитор, которого Колин Дэвис находил старым маразматиком и сравнивал с мешком кирпичей, пережил чудеса, видел чудеса, и на восемьдесят седьмом году он написал самую прекрасную из своих девяти симфоний и дожил до премьеры. Он слышал чудеса, видел драконов, видел этих прекрасных мифических существ в своем сознании и писал яростные и юмористические строки. Разве мы можем довольствоваться меньшим? Приближаясь к старческому маразму, можем ли мы требовать от себя меньшего, чем требовал Ральф Воан Уильямс?

— Итак, — продолжал Глассоп, чувствуя себя великим, твердым, чувствуя себя на своем месте, наслаждаясь дыханием дракона, обволакивавшим его, — мы будем играть музыку вместе. В ми минор мы сыграем мелодию, которую слышал Ральф Воан Уильямс на болотах во время своих дальних прогулок. Гертруда, — сказал Глассоп, — я искренне люблю тебя, я, больной старик, и тебе дарую я благословение своего интеллекта и своей простой, безыскусной, хрупкой страсти. — Он взмахнул дирижерской палочкой. — С самого начала, — велел он. — Мы начнем симфонию ми минор с самого начала, с ее серьезной, нисходящей темы, и все тридцать семь минут будем играть величественно. Скрипки, готовьтесь вести.

Глассоп, в этот миг переставший быть жалким беженцем, поднял руки. Зазвучали скрипки. За спиной Глассоп слышал биение сердца дракона, который радостно раскрыл пасть, чтобы изрыгнуть огонь — чистый огонь своего живого дыхания, и Глассопу показалось, что под дугой, которую описывал смычок Гертруды, он видит таинственное болото, трость Ральфа Воана Уильямса и самого великого старика, который на языках драконьего пламени устремляется вперед, в вечность.

Джейн Йолен МАЛЬЧИК ДРАКОНА[24]

Обладательница многочисленных премий Джейн Йолен является автором около трехсот книг, большинство которых написаны для детей. Ее называют «американским Гансом Христианом Андерсеном». Джейн Йолен работала редактором, выступала в качестве профессионального чтеца. У нее трое взрослых детей и шестеро внуков. Самое известное произведение писательницы «Совиная луна» («Owl Мооп») было высоко оценено критиками и в 1988 году завоевало престижную награду — медаль Калдекотта. Йолен дважды удостаивалась премий Святого Христофора, премии «Небьюла» и премии Общества детских писателей (Society of Children's Book Writers), трижды получала «Аслана» — статуэтку Мифопоэтической премии, а также награждалась Всемирной премией фэнтези и премией Клубов мальчиков Америки (Boys' Clubs of America Junior Book Award) и входила в число финалистов Национальной книжной премии. Шесть колледжей присвоили писательнице почетную степень доктора. Среди ее произведений для взрослых — впечатляющий фэнтезийный роман на тему холокоста «Шиповник» («Briar Rose») и трилогия «Великая Альта» («Great Alta»). Рассказы и повести Джейн Йолен вошли в сборник «Давным-давно (она сказала)» («Once upon a Time (She Said)»). Все трое детей писательницы занимаются книжным бизнесом. Джейн Йолен надеется, что кто-нибудь из ее шести внуков продолжит семейную традицию.


Однажды ранней весной, в один из тех дней, когда ветер гонит бесконечные вереницы облаков по серому небу, мальчик нашел пещеру. Случилось это так: он заблудился среди болотистых пустошей, простиравшихся к северу от замка, когда отправился на поиски гончей сэра Эктора — той самой, что, почуяв зайца, часто срывалась с цепи. Так вышло и на этот раз: собака убежала, и теперь мальчик бродил и звал ее. Преследуя беглянку, он несколько раз переправился через извилистую речку и вымок почти по пояс. При этом особенно обидно было осознавать, что другим мальчишкам вода в этой реке едва доходила до бедер. Напоминание о маленьком росте еще сильнее расстроило мальчика.

Солнце стояло высоко в небе, в животе урчало, а лая гончей уже час как не было слышно. Наверняка негодница давно уже вернулась на псарню, где ее ждали теплая подстилка и миска с едой. Но мальчик отвечал за эту собаку и не мог вернуться в замок, не будучи уверенным, что на болотах ее нет. К тому же он заблудился. Ну, может, еще не совсем заблудился, но уже «начинал беспокоиться», как говаривал, бывало, главный ловчий — великан с обветренным лицом и выгоревшими волосами, целыми днями бродивший по лесам и пустошам.

Мальчик огляделся в поисках укрытия от полуденного солнца: на болоте, среди поросших мхом кочек и бурых луж, спрятаться было негде. Неподалеку он увидел холм со скалистой вершиной и решил попробовать взобраться на него, чтобы поискать там какое-нибудь убежище, а заодно и осмотреть окрестности. Раньше мальчик никогда не уходил один так далеко от замка, тем более на север, где среди болот водились ведьмы, поэтому теперь ему требовалось всерьез поразмыслить, как поскорее найти дорогу домой и как отыскать собаку. Если бы холм был выше, мальчик ни за что не рискнул бы подняться на него. Великий холм, что находился к северо-западу от замка, давно пользовался дурной славой, но этот бугорок вряд ли можно было заподозрить в чем-нибудь подобном. Зато с его вершины наверняка видны стены замка или хотя бы его самая высокая башня.

Поднявшись до середины холма, мальчик увидел пещеру.

С виду это была ничем не примечательная круглая черная дыра в скале, правда на редкость правильной формы, словно кем-то вырезанная в камне. Казалось даже, что ее края отшлифованы неизвестным мастером. Мальчик вошел внутрь. Двигаться пришлось осторожно: потолок был неровный, с множеством острых выступов. Постепенно глаза привыкли к темноте. И тут в тишине послышалось чье-то дыхание — негромкое, ровное, похожее на рокот, прерывавшийся мерными паузами.

Малыш затаился и, переждав немного, стал спешно выбираться наружу. Пятясь, он ударился обо что-то головой — раздался шум, многократно повторенный эхом. Мальчик тихонько выругался.

— Сто-о-о-о-ой! — раздался вдруг приказ.

Бедняга покорно остановился. Сердце его замерло.

— Кто-о-о-о-о ты-ы?

Каждое слово походило на долгий вздох, эхом отражавшийся от стен пещеры.

Мальчик прикусил губу и ответил дрожащим голосом, мало похожим на свой собственный:

— Я никто. Просто Артос. Приемыш из замка… — и торопливо добавил уважительное обращение к собеседнику: — сэр.

Низкий рокочущий звук, больше похожий на храп, чем на что-либо другое, был ответом. Этот звук показался мальчику совсем не опасным, так что он набрался смелости задать вопрос:

— А кто вы… — тут он опять помедлил, — сэр?

В темноте что-то щелкнуло, раздался странный шум. Потом вновь зазвучал голос собеседника, но он был громче раз в десять:

— Я великий мастер загадок! Я хранитель мудрости! Я слово и свет! Я был, есть и буду всегда!

Артос едва не оглох и кое-как устоял на ногах. Он выставил вперед правую руку, словно пытаясь заслониться от невыносимого шума. Когда раскаты громоподобного голоса стихли, мальчик спросил еле слышно:

— Вы отшельник, сэр? Или затворник? Или друид? Или одинокий кающийся рыцарь?

В ответ донесся оглушительный шепот, подобный порыву ветра:

— Я дракон!

— Ой! — сказал Артос.

— И это все, что ты можешь сказать? — упрекнул его голос. — Подумать только, ему говорят, что перед ним дракон, а он лишь ойкает.

Мальчик онемел от страха.

В темноте раздался долгий шумный вздох.

— Сядь, мальчик. Давненько никто не заходил в мою пещеру. Сижу тут — все один да один, даже поговорить не с кем.

— Но… но…

Вряд ли такое начало могло понравиться чудищу.

— Никаких «но», — прервал мальчика дракон.

— Но… — упорно продолжал Артос.

— Тихо, малыш. Я отплачу тебе, если ты выслушаешь меня.

Мальчик покорно сел. На самом деле его не слишком прельстила возможность обогащения. Он лишь немного успокоился при мысли, что не будет сразу съеден живьем.

— Скажи, Артос, что бы ты хотел получить в награду? Золото, драгоценные камни или мудрость?

Внезапный всполох огня осветил пещеру, и Артос увидел, что в ней полным-полно драгоценностей и всяких золотых вещиц. Но мальчик знал, что драконы хитры и коварны. Будучи от природы сообразительным, он тут же смекнул, чего нужно просить, чтобы спастись.

— Я выбираю мудрость, сэр, — ответил он.

Еще один всполох разогнал тьму.

— Отличный выбор, — одобрил дракон. — Мне как раз нужен был мальчик твоего возраста и разумения, чтобы передать ему мою мудрость. Слушай меня внимательно.

Артос сидел неподвижно, надеясь, что дракон по его поведению поймет, что он само внимание.

— Сегодня я научу тебя вот какой мудрости: «Старые драконы, как сухие колючки, могут больно ранить». А я очень старый дракон. Так что берегись меня.

— Да, сэр, — сказал Артос, вспомнив, что прежде слышал такую поговорку от жителей деревни, находившейся в стенах замка.

Правда, тамошние крестьяне в таких случаях говорили не о драконах, а о священниках. Дракону мальчик ничего об этом не сказал, только повторил:

— Я обязательно запомню, сэр.

— А теперь иди, — велел дракон. — И в награду за то, что ты так внимательно слушал, можешь взять вот этот камешек.

Опять раздался странный шум, и из темноты к Артосу потянулась гигантская лапа с четырьмя огромными пальцами (три из них были направлены вперед и один назад). Лапа нащупала что-то на полу пещеры, а потом длинный коготь указал мальчику на красный камень размером с луковицу.

Артос с опаской посмотрел на страшный коготь, потом, преодолев страх, быстро наклонился, схватил камень и бросился к выходу.

— Я буду ждать тебя завтра, — сказал дракон. — Приходи в час отдыха.

— Откуда ты знаешь, что у меня есть час отдыха? — спросил Артос.

— Когда ты станешь мудрым, как дракон, ты многое поймешь, в том числе и это.

Артос вздохнул.

— К пещере есть короткий путь с северного моста замка. Думаю, ты найдешь. И кстати, принеси мне мясной похлебки. Да смотри, чтобы там было побольше мяса!

Дракон убрал коготь, гигантская лапа скрылась во тьме.

— Да-да, непременно, — пообещал мальчик. — До завтра.

На самом деле возвращаться он вовсе не собирался.


На следующее утро в кузнице, случайно став свидетелем разговора аптекаря Старого Линна и оружейника Магнуса Питера, Артос вспомнил о своем обещании. Конечно, он не забыл о драконе: всю ночь в кошмарах ему снились оскаленные челюсти, гигантские когти, блестящая чешуя, слышались хриплое дыхание и зловещий шепот. Но о том, что он обещал чудищу, мальчик предпочитал не вспоминать, по-видимому считая это благоразумным. Наверное, он вообще забыл бы о данном дракону слове, если бы не препирательства аптекаря и кузнеца.

— В моей похлебке вечно нет мяса! — жаловался Старый Линн.

— А зачем тому мясо, кто точит лясы? — сразу полез на рожон Магнус Питер. — Кто трудится и сражается, тому и мясо полагается.

Оружейник называл себя «мастером мечей и речей». Раньше Старый Линн тоже был весьма остер на язык и постоянно высмеивал кузнеца, но однажды его хватил удар — случилось это в самый разгар пира, на котором весельчак развлекал какого-то заезжего короля. Старый Линн тогда упал лицом в плошку с супом. С тех пор бедняга не блистал остроумием и больше не рассказывал байки после обеда, как в былые времена. Кое-кто, посмеиваясь, говорил, что Старый Линн утопил свой ум в супе. Несмотря ни на что, несчастному разрешили остаться в замке, ведь у сэра Эктора были хорошая память и доброе сердце. Сплетники также твердили, что Линна держат при дворе по другой причине: якобы у него есть огромный шкаф, створки которого сплошь покрыты волшебными рунами, а внутри хранятся всякие травы и снадобья.

В то утро Артос пришел в кузницу, чтобы выменять красный камень, который ему дал дракон, на меч. Мальчик только начал объяснять оружейнику, зачем явился, и не успел показать ему свое сокровище, как на пороге показался Старый Линн и, даже не поздоровавшись, принялся жаловаться на жизнь. Он частенько заходил к кузнецу поплакаться. Эти двое знали друг друга очень давно, даже дольше, чем сэра Эктора. Несмотря на бесконечные склоки и препирательства, они слыли закадычными друзьями.

— Солому в моей подстилке меняют лишь раз в неделю, — ныл Старый Линн. — Мой горшок никто не выносит. Вино то и дело разбавляют. А теперь еще за столом отсадили от солонки.

Кузнец усмехнулся и вернулся к своим делам, приговаривая:

— Но ведь тебе дают ночлег, хотя ты этого больше не заслуживаешь. А свой горшок ты и сам можешь вынести. Каким-никаким вином тебя все же угощают, и, даже сидя далеко от солонки, ты видишь перед собой миску, полную похлебки.

Вот тогда-то Старый Линн и пожаловался:

— Но в моей похлебке вечно нет мяса!

Слово «мясо», многократно повторенное Магнусом Питером в его остроумных замечаниях, напомнило Артосу о данном обещании. Ведь именно мяса просил у него дракон напоследок.

Никем не замеченный, мальчик вышел из кузницы, так и не добившись от кузнеца обещания сделать ему меч, который позволил бы ему стать ровней другим ребятам. В руке Артос крепко сжимал драконий камень.


Он взял на кухне горшок с похлебкой, где плавали три куска мяса, и направился к северным воротам замка. Проходя мимо стражи, мальчик пытался выглядеть как можно более беззаботно, словно просто отправляется на прогулку. Сердце его отчаянно билось. На мосту Артос ускорил шаг — в зеленой воде рва он краем глаза заметил старую черепаху, которая пыталась взобраться на ржавый боевой шлем. Миновав мост, мальчик побежал.

Он мчался во весь опор по тропе, заросшей мхом и вереском, и очень старался при этом не расплескать похлебку. Он не пролил ни капли, даже когда перебирался через два огромных валуна, преградившие дорогу. На самом деле бегать по болотам и лазить по скалам было гораздо легче, чем выманивать горшок с похлебкой у поварихи. Артосу это удалось лишь потому, что Мэг неровно к нему дышала и налила ему похлебку в обмен на поцелуй. Оставалось надеяться, что при этом она не заметила, как предмет ее страсти задержал дыхание, чтобы не помереть от ее чесночного духа, и закрыл глаза, чтобы не видеть ее щетинистых усов. Зато после поцелуя повариха так разволновалась, что забыла спросить у мальчика, зачем ему нужен этот горшок. Но что, если дракон захочет есть похлебку каждый день? Неужели Артосу придется постоянно целоваться с Мэг? Мальчик решил пока не думать о страшном и продолжил путь. Дракон был прав: эта дорога к пещере оказалась гораздо короче, а единственными препятствиями на ней были те два валуна да еще редкие заросли терновника. Зато не приходилось опасаться, что вот-вот угодишь в трясину.

Мальчик добрался до пещеры даже раньше, чем обещал. Он осторожно вступил под темные своды. На этот раз драконьего дыхания не было слышно.

— Может быть, — подумал он вслух, приободрившись от звука собственного голоса, — хозяина сегодня нет дома? Тогда я, пожалуй, оставлю угощение и пойду.

— Сто-о-о-о-ой! — раздалось в тишине.

От неожиданности Артос едва не уронил горшок.

— Я принес похлебку! — крикнул он.

Мальчик и сам не понимал, зачем кричит. От страха он иногда переставал слышать себя и говорил либо слишком громко, либо совсем тихо.

— Тогда дай ее мне! — приказал голос.

Огромный коготь со скрежетом потянулся к мальчику.

Судя по форме и длине тени, это был коготь задней лапы дракона. Хорошо хоть, что пока дело обходилось без столбов пламени, лишь в дальнем углу пещеры мерцал какой-то огонек. Мальчик немного осмелел и попросил:

— Не могли бы вы, сэр, отдать мне потом горшок? Я должен вернуть его на кухню.

— Вместо горшка я дам тебе немного мудрости, — был ответ.

Артос почему-то вовсе не был уверен, что эта мудрость поможет ему избежать потных объятий Мэг.

— А горшок заберешь завтра, когда принесешь мне еще похлебки.

— Еще?! — в ужасе воскликнул Артос.

— Ещ-щ-щ-ще! — заревел дракон. — И побольше мяс-с-са!

Острый коготь опять потянулся к нему, как и вчера, и ловко поддел горшок за ручку. Раздался ужасный скрежет. Дракон поднял горшок и утащил в темную глубину пещеры. Потом мальчик услышал какой-то странный шум, словно чудище что-то искало среди своих сокровищ. Из тьмы вновь вынырнул коготь и пододвинул что-то к ногам Артоса.

Мальчик бросил взгляд на подарок дракона. Это оказалась книга, к тому же изрядно потрепанная. Рассмотреть ее как следует в полутьме пещеры было сложно.

— Вот она, мудрос-с-с-сть, — зашептал дракон.

Артос пожал плечами:

— Это же просто книга. Читать я и так умею. Отец Бертрам меня научил.

— У книги ес-с-с-сть душ-ш-ш-ша, — прошипело чудище.

— Она волшебная?

— Все книги волшебные, мой мальчик, — наставительно сказал дракон.

— Ладно, почитаю при случае, — пообещал Артос, поднимая книгу с земли. Потом, боясь показаться неблагодарным, добавил: — Спасибо.

А про себя подумал: «И правда, старые драконы, как сухие колючки…»

— В книге ты видишь лишь буквы, мой мальчик. Как большинство нынешних грамотеев, ты складываешь из них слова. Между тем тебе пора учиться читать между строк — inter linea.

Подойдя к выходу из пещеры, где было гораздо светлее, Артос открыл книгу на первой странице и стал читать. Он водил пальцем по строчкам и произносил вслух каждое слово. Когда страница закончилась, мальчик поднял взгляд от книги и разочарованно сказал:

— Тут между строк ничего не написано, сэр.

В темном углу пещеры раздался не то сдавленный смех, не то кашель.

— Между строк всегда что-то есть, но чтобы прочесть это, нужна великая мудрость.

— Зачем тогда мне эта книга, сэр? Я ведь не такой уж мудрый.

— Ты достоин ее хотя бы потому, что ты сейчас здесь.

— Здесь?

— Да, здесь и сейчас. Ты пришел сюда, хотя мог бы спокойно кормить гончих на псарне Эктора, или чистить денники, или потеть в кузнице, или хулиганить со своими дружками. Но вместо этого ты вернулся ко мне. Значит, ты хочешь обрести мудрость. — Дракон поскребся в темноте. — Ох-х!

После тяжкого вздоха наступила тишина, потом раздалось прерывистое хриплое дыхание, потом еще один вздох. Артос изо всех сил вглядывался во тьму, но не мог различить ничего, кроме редких всполохов пламени.

— С вами все в порядке, сэр?

Наступило долгое молчание. Артос соображал, стоит ему поспешить на помощь чудищу или лучше все же держаться на расстоянии. Может ли несмышленыш вроде него быть чем-нибудь полезен старому дракону? И когда мальчик совсем уже собрался спасать своего нового наставника, раздалось знакомое шипение:

— Да, малыш-ш-ш-ш.

— Что «да»?

— Да, я в порядке.

— Ну, тогда, — сказал Артос, начиная медленно пятиться к выходу, — спасибо вам, как говорится, за премудрость.

Яростный огонь взметнулся в глубине пещеры, языки пламени добрались до ног Артоса. Он в ужасе отскочил. Дракон все же был очень аккуратен: он явно хотел лишь напугать мальчишку. Впрочем, может, чудище всегда так забавлялось перед сытным обедом? Артос пожалел, что поутру не обзавелся мечом, и со всех ног бросился прочь из пещеры.

Вслед ему раздался голос дракона:

— Глупыш-ш-ш, это ведь не вс-с-ся мудрос-с-сть.

Артос остановился на безопасном расстоянии и осторожно спросил:

— Неужели есть какая-то еще?

— К тому времени, как я завершу твое воспитание, Артос, сын дракона, — Артур Пендрагон, ты научишься читать между строк не только в книгах, но и в душах людей.

За этим последовал громкий стон, потом яростный рык, потом — полная тишина.

Решив, что это вполне удачный повод удалиться, Артос побежал обратно к замку, прижимая книгу к груди. Среди множества разных мыслей, мелькавших в его голове, самая тягостная была связана с необходимостью рассказать Мэг о том, что он потерял горшок из-под похлебки. Мальчик подозревал, что ему грозит еще один отвратительный поцелуй.


Артос попробовал читать книгу, но вскоре понял, что в одиночку ее не осилит. Там оказалось полным-полно длиннющих предложений, в которых к тому же то и дело попадались слова на латыни и на всяких прочих языках. Возможно, именно эту сложность имел в виду дракон, когда говорил о «чтении между строк». Единственным, кто мог помочь мальчику в этом непростом деле, был Старый Линн, но он всегда появлялся лишь ближе к вечеру, как раз тогда, когда у Артоса возникало множество дел: он кормил собак, проверял путы охотничьих соколов, мыл полы в кузнице. Если бы отец Бертрам был жив, мальчик наверняка обратился бы к нему. Впрочем, вряд ли из этого вышел бы хоть какой-то толк. Драконова книга не походила ни на Библию, ни на комментарий к ней, а отцу Бертраму, помнится, не особенно нравились все прочие труды. Он то и дело проводил сожжения всяких небогоугодных книг. Даже часослов леди Мэрион, над которым четверо писцов работали почти целый год, и тот был предан огню, потому что в нем Адам и Ева изображались без приличествующих им фиговых листков. Артос знал об этом вполне достоверно, хотя сам ту книгу, разумеется, не видел. Зато, отдыхая на сеновале после обеда, он вполне отчетливо слышал, как Кай рассказывал эту историю своим друзьям, а ему об этом поведала одна из служанок, поднося еду, а та своими ушами слышала, как леди Мэрион жаловалась на происшедшее леди Сильвии. В общем, сомневаться в подлинности вышеупомянутого события не приходилось.

По-видимому, отец Бертрам и впрямь не стал бы помогать своему воспитаннику. Старый Линн — совсем другое дело. Он вполне сносно читал на трех языках: английском, латинском и греческом, а еще умел разбирать древние руны. Ходили слухи, что в его комнате полным-полно книг. Линн знал на память поэму «Зачатие Придери», которая очень нравилась Артосу своим величавым звучанием, и любил рассказывать истории о детях Лира, и о магическом котле, и о железном доме, и о том, откуда появился конь Брана. До того, как со стариком приключился удар, ему особенно хорошо удавалась «Битва деревьев». Ни один торжественный ужин в замке не обходился без того, чтобы Линн не прочел эту поэму. Среди воинов лорда Эктора было несколько ирландцев — они называли Линна «бардом», что на их языке означало «сказитель» (по крайней мере, Артос так понял из их долгих и путаных объяснений). Когда эти воины говорили о Линне, в их голосах звучало уважение и даже благоговейный страх.

Артосу всегда казалось, что старик его недолюбливает. Возможно, он не испытывал к мальчику открытой неприязни, но явно предпочитал бедному приемышу полноправных наследников. Линн был особенно благосклонен к сэру Каю, у которого, по мнению Артоса, мускулы росли гораздо быстрее, чем ум. Еще старик с удовольствием болтал с наглым драчуном сэром Бедвером и красавчиком сэром Ланкотом. Артос и сам был не прочь подружиться со знатными отпрысками — поначалу он пытался снискать их благосклонность, таская их заплечные мешки и помогая с учебой. Потом вся троица быстро повзрослела. Заметно обогнав приемыша в росте, они окончательно обнаглели. Однажды во дворе сэр Ланкот набросился на Артоса и стянул с него штаны, а сэр Кай и сэр Бедвер позвали служанок поглазеть на это зрелище. Именно после этого Мэг прониклась нежностью к несчастному. Артос же относился к поварихе с презрением, а своих бывших приятелей даже немного жалел, хотя они были старше, выше ростом и лучше устроены в жизни.

Однако, думал Артос, нельзя же вечно помнить обиды. Особенно если это мешает обрести мудрость. Сам он никак не мог прочесть книгу дракона и нуждался в помощи. Впрочем, Кай, Бедвер и Ланкот читали куда хуже его. Они с трудом разбирали слова в своих молитвенниках. Сэр Эктор вообще не знал грамоты. Значит, ничего не оставалось, как обратиться к Старому Линну.

Самое досадное, что в тот день после обеда аптекарь куда-то запропастился. Обыскав весь замок, Артос решил отправиться к кузнецу, давнишнему приятелю старика.


— Заходи, юный Арт, — приветствовал его на пороге Магнус Питер. — Вчера мы с тобой, кажется, не договорили. Ты, помнится, бормотал что-то насчет меча и камня?

Артос изо всех сил пытался придумать, как бы ему перевести разговор на другую тему и наконец узнать, где искать Линна, но кузнец был явно не из тех, кого легко сбить с толку. Он продолжал расспрашивать мальчика о причине вчерашнего визита. В конце концов Артосу не оставалось ничего другого, как снять с плеча сумку и достать оттуда свое сокровище. Мальчик положил его перед кузнецом на наковальню. Камень тихонько звякнул и ярко вспыхнул на солнце.

От волнения Магнус закусил нижнюю губу и отчаянно запыхтел:

— О небеса! Малыш, откуда у тебя такая красота?

Артос понимал, что, если скажет правду, его в лучшем случае просто объявят лжецом, а в худшем — еще и поколотят. Ему вдруг пришло в голову, что то же самое может произойти, когда он покажет свою книгу Линну. На этот раз мальчик предпочел солгать:

— Мне его дал… отец Бертрам, и вот я…

Дальше он ничего не придумал. По своей природе он был очень честен. Ему казалось правильнее молчать, чем врать.

— Ты до сих пор хранил его, — подсказал ему кузнец. — Ну, оно и понятно, в нашей деревне такую драгоценность и сменять-то не на что.

Артос молча кивнул, мысленно благодаря Магнуса Питера за то, что тот сам все придумал за него.

— И что ты хочешь за этот камень? — спросил кузнец с натужной веселостью, которую сам в себе почитал за хитрость.

Артос твердо знал, что, торгуясь с кузнецом, лучше прикинуться простаком, и потому сказал прямо:

— Мне нужен меч.

— Ну разумеется!

Тут Магнус Питер от души расхохотался, запрокинув голову и хлопая себя по ляжкам.

Так как двое других кузнецов, которых знал Артос, смеялись точно так же, мальчик сделал вывод, что этот смех является неотъемлемой частью их профессии.

Наконец мастер успокоился. Склонив голову набок, он вопросительно посмотрел на Артоса:

— Ну и?

— Я уже достаточно взрослый, чтобы иметь свой собственный меч, — заявил Артос. — Думаю, этого должно хватить на хорошее оружие.

— Насколько хорошее? — Кузнец, как обычно, принялся хитрить.

Артос присел перед наковальней, так что камень оказался на уровне его глаз. Словно обращаясь к своей драгоценности, а не к кузнецу, мальчик пропел куплет из песни Старого Линна:

Чтоб врагов рубить и сечь,
Мне нужен меч, волшебный меч…

Кузнец мечтательно вздохнул и сказал:

— О да! Это будет отличный меч! Тонкий клинок, каленая сталь. А пока я делаю его для тебя, мой маленький любитель старинных песен, ты придумаешь ему подходящее имя. Меч, за который отдан такой камень, должен называться по-особому.

Кузнец взял камень и высоко поднял над головой, любуясь его чистотой и блеском.

Артос тоже взглянул на свое сокровище. На миг ему показалось, что внутри камня бушует драконье пламя. Потом мальчик понял, что на самом деле это угли, горящие в горне, отражаются на гладкой поверхности.

— Возможно, — размышлял вслух Артос, — я назову его Inter Linea.

Кузнец улыбнулся:

— А что, мне нравится. Звучит красиво, хоть и не по-нашему.

Мастер сунул камень в карман и приступил к работе, а Артос отправился восвояси — у него еще были кое-какие дела в конюшне.

Каждый следующий день повторялось одно и то же: вместе со слюнявым поцелуем Мэг мальчик получал горшок похлебки. Сначала такой путь к мудрости казался Артосу несколько странным, но после недели бесед с драконом он понял, что за неприятности и неудобства ему воздается сторицей.

Дракон со знанием дела рассказывал о дальних землях, где люди ходят на головах, о подводных городах, где колокола храмов, возведенных на дне морском, звонят от набегающих волн. Артос учился отгадывать загадки, например вроде этой:

Он глубже, чем чаша, чернее, чем мрак,
Его из земли не достанешь никак.

Конечно, это колодец.

Дракон пел мальчику баллады о заросшей утесником и чертополохом земле скоттов — отважных воинов, которые нагишом со страшными криками бросаются в бой. В темной пещере Артос впервые услышал песни далекой холодной Норвегии, где живут викинги, что совершают далекие походы на своих кораблях-драконах — драккарах. А еще песни о любви, сочиненные под знойным небом Аравии, страны шелка и изысканных сладостей.

Потом дракон научил мальчика фокусу с драгоценным камнем и горшками. Пыхтя и фыркая, чудище огромной лапой двигало горшки до тех пор, пока у Артоса не начинала кружиться голова, так что он уже не мог сообразить, под которым из них лежит изумруд величиной с яйцо. Освоив эту игру, мальчик позднее использовал свое умение против Ланкота, Бедвера и Кая: он выиграл у своих приятелей столько золотых монет, что в конце концов едва не оказался бит. Если бы кузнец к тому времени уже отдал Артосу меч, хулиганы получили бы достойный отпор, но сладить с ними голыми руками было трудно. Поэтому мальчик пошел на хитрость: он предложил юным лордам сыграть втроем без него, а сам забрал выигрыш и ретировался. Пришлось, правда, оставить им чашки и горошину, которые он принес для игры, — ну, да невелика потеря.

Так день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем Артос набирался мудрости.

Свой меч он получил лишь с третьей попытки, через семь месяцев. Первые два клинка ему не понравились. Сначала кузнец сделал меч, который оказался Артосу не по руке. Зато Бедверу он очень приглянулся, и Магнус Питер несколько недель подряд так радовался монетам, полученным от молодого господина, что был не в состоянии начать ковать новый меч. Мастер мог лишь подковывать лошадей и делать засовы, вдобавок ему пришлось выковать огромный подсвечник по заказу леди Мэрион.

На рукояти второго меча кузнец сделал странной формы перекладину, которая, как он считал, должна была защищать руку рыцаря. Артосу показалось, что из-за этого меч тяжеловат, но Кай, который всегда был падок на всякие новинки, решил купить его. После этого Магнус Питер опять настолько преисполнился радости, что несколько недель подряд не мог делать ничего, кроме сошников и мотыг.

Третий меч не успел еще остыть после ковки, как его облюбовал Ланкот.

— У Кая и Бедвера есть новое оружие, теперь моя очередь, — заявил он и потянулся к мечу.

Артос стоял поодаль и наблюдал за происходящим. Только он хотел что-то возразить, как в кузницу вошел Старый Линн. Он выглядел совсем ослабевшим от болезни: ноги дрожали, волосы пожелтели, лицо сморщилось. Но голос барда был по-прежнему силен:

— Эй, кузнец, ты ведь дал слово кое-кому другому. Мне всегда казалось, что можно верить твоим речам.

— Не только речам, но и мечам, — не преминул блеснуть остроумием Магнус Питер.

Тогда Артос подошел к кузнецу и протянул руку. Тот вложил в нее меч, и мальчик принялся внимательно разглядывать его. В лучах света на клинке проявился странный узор, похожий на драконье пламя. Меч был отлично сбалансирован, и держать его оказалось очень удобно.

— Похоже, ему нравится, — сказал Старый Линн.

Кузнец пожал плечами и улыбнулся.

Мальчик обернулся, чтобы поблагодарить аптекаря за помощь, но тот уже покинул кузницу. Ланкот ушел с ним. Артос выглянул за дверь и увидел, как они идут под руку по тропинке к замку.

— Ну вот, теперь у тебя есть меч. Как там ты хотел назвать его — Inter Linea? А что до предыдущих двух, так они тоже были совсем не плохи, — проворчал кузнец.

— Кажется, тебе за них хорошо заплатили, — заметил Артос.

Мастер вернулся к наковальне; стук тяжелого молота прервал их беседу.


Аргос выбежал из замка, что-то радостно крича, так что черепаха, дремавшая на ржавом шлеме, подняла голову и сонно проводила его взглядом. Мальчик перемахнул через валуны, преграждавшие путь. С каждым походом к драконьему логову они казались все меньше. Вскоре обладатель нового клинка, что-то весело напевая, подошел к входу в пещеру.

— Эй, мой огнедышащий друг! — крикнул он, полагая, что отныне владение оружием дает ему право на некоторую фамильярность. — Эй, мой жаропыщущий учитель! Смотри, что у меня есть! Я выменял твой камень на меч, и это самый лучший меч на свете!

Ответа не последовало.

Артос вдруг подумал, что, быть может, у дракона сегодня плохое настроение и радостные вопли его совсем расстроили. Не зная, как загладить вину, мальчик стал пробираться вглубь пещеры.

Там царили холод и мрак.

Пройдя немного, Артос остановился. Вокруг стояло ледяное молчание. Дракона в пещере явно не было.

— Сэр? Господин дракон? Вы тут?

Он держался рукой за нависающие сверху глыбы, чтобы не упасть. Идти в кромешной тьме оказалось не так уж просто.

— Ой, вы, наверное, отправились куда-нибудь полетать, — осенила мальчика счастливая мысль, и он улыбнулся.

Это была единственная разгадка, которая пришла ему на ум, хотя раньше дракон никогда не рассказывал о своих полетах. Но ведь все знают, что у драконов есть крылья, а зачем еще они нужны? Артос снова рассмеялся и направился к выходу из пещеры.

— Я приду завтра, как обычно, — сказал он, надеясь, что волшебная пещера дракона сохранит его слова и передаст их хозяину по возвращении. — Завтра, — напоследок еще раз пообещал Артос.


Но все обернулось иначе. Так стоит одной нити застрять в ткацком станке, как весь узор на полотне нарушается.

На следующий день Артос не пошел в пещеру. Вместо этого он упражнялся в фехтовании на ивовых прутьях: сначала ему удалось одолеть Кая, а потом над ним одержали верх сначала Бедвер, а затем Ланкот.

Назавтра леди Мэрион послала их вчетвером на ярмарку купить ткани, украшения, подарки и всякую снедь для предстоящего праздника. Некоторые жители замка по-прежнему отмечали зимнее солнцестояние вместе с друидами, кое-кто из старых вояк продолжал пить бычью кровь и поклоняться Митре на тайных сборищах в подземелье, а кое-кто уже славил рождение Христа. Однако вне зависимости от веры все праздновали приход нового года и дарили друг другу подарки.

Артос впервые отправился в такое дальнее путешествие. Его приятели уже ходили на ярмарку в прошлом году вместе с Линном. На этот раз их отпустили без взрослых. Кай был так горд, что даже простил Артоса за то, что тот недавно побил его, и стал считать своим другом. Бедвер и Ланкот, от души поколотившие маленького приемыша, теперь тоже прониклись к нему расположением, ведь даже тогда, когда ивовые прутья «врагов» уже касались горла Артоса, а его руки и лицо покраснели от сильных ударов, он не плакал и наотрез отказывался сдаться, чем заслужил восхищение своих противников.

С блестящим мечом на поясе, в новых рейтузах из кладовых замка и с новоприобретенными друзьями Артос отправился в путь. В таких обстоятельствах он, разумеется, и не вспоминал о драконе. А если мальчик и не вполне забыл о нем, то лишь потому, что до сих пор чувствовал досаду, ведь его наставника не оказалось в пещере как раз тогда, когда он больше всего был нужен. Артос решил на несколько дней уподобиться Каю и бездумно радоваться всему тому новому, обладателем чего он внезапно стал.

В конце концов, какой особый прок от бесед с драконом? Всем известно, что драконы доживают последние годы. Ну и что, что это ожившее прошлое делится своей мудростью и оказывает помощь? Прошлое всегда забывается.


Румяные от радости и от мороза, мальчики возвращались домой. В их котомках было полным-полно всякой всячины. Остальную поклажу они погрузили на двух лошадей, которых вели в поводу.

Кай, накануне впервые познавший радости плотских забав со жрицей любви, чья репутация была гораздо притягательнее ее внешнего вида, теперь без конца хвастал своими подвигами. Бедвер и Ланкот одержали победу в состязании юных рыцарей до шестнадцати лет от роду: Бедвер оказался лучшим в поединке на мечах, а Ланкот точнее всех метнул копье. И хотя в течение всего путешествия Артос был душой компании, то и дело развлекая спутников чудесными историями, загадками и песнями, по дороге домой он стал гораздо молчаливее. Когда до замка оставался день езды, мальчик словно вовсе потерял дар речи.

Друзья старались его расшевелить, потешаясь над Мэг и его ужасом перед ней.

— Боишься этой старой перечницы? Точнее, чесночницы, ха-ха! — веселился Кай. — От Розмари хотя бы чесноком не разило.

Вышеупомянутую жрицу любви звали Розмари.

— Или боишься моего меча? — издевался Бедвер.

— Или моего копья? — поддержал Ланкот.

Артос продолжал хранить молчание, а приятели всячески пытались выяснить причину такого его поведения. Они пересказали все известные сплетни. Не забыли ни одной горничной, няньки и поварихи. Потом стали обсуждать знакомых рыцарей. Разумеется, друзьям и в голову не пришло заговорить о драконах, ведь они понятия не имели, что одно такое чудище живет неподалеку от замка. Артос ничего им об этом не рассказывал.

А ведь именно мысли о драконе беспокоили мальчика. С каждой милей он все отчетливее вспоминал темноту и тишину пещеры. По ночам Артосу снилась зияющая дыра в холме, похожая на пустую глазницу мертвого зверя.


Мальчики аккуратно распаковали подарки и отнесли их леди Мэрион. Та встретила гостей вином и пирогами в своих покоях, куда посторонние допускались не слишком часто. Пока приятели ели, менестрель хозяйки, довольно славный малый, если не считать явного косоглазия, спел несколько песен (одну даже по-норманнски). Артос лишь пригубил сладкое вино. Есть он не стал. А все эти песни он уже слышал раньше.

После заката они попрощались с леди Мэрион.

Теперь нужно было пойти к лорду Эктору и рассказать о поездке. Артос решил, что с этим делом друзья справятся и без него. Он проскользнул мимо Кая и побежал вниз по лестнице. Приятели кричали ему что-то вслед, но он не откликнулся. Он мчался со всех ног; вскоре эхо удивленных голосов совсем стихло.

Артос направился к воротам и колотил в них до тех пор, пока стража не подняла железную решетку, потом миновал мост и побежал дальше по темным лужам, покрытым тонким льдом.

На бегу он старался не выронить из-за пазухи припасенное угощение — два куска пирога, которые дала ему леди Мэрион. У Артоса не было времени выпрашивать у Мэг очередной горшок похлебки, поэтому он надеялся, что тминный пирог дракону тоже понравится. Разумеется, мальчик ни на минуту не сомневался, что чудище могло запросто обойтись и без его жалких угощений, ведь оно жило в пещере многие годы до того, как Артос нашел его. Дракону было важно не количество пищи — он радовался дару, принесенному по доброй воле.

Перелезая через валуны, мальчик больно ударился и негромко вскрикнул. Склон холма обледенел, и карабкаться по нему стало тяжело. К тому же Артос изрядно сглупил, оставив дома перчатки и фонарь.

Войдя в пещеру, он сначала приободрился, услышав какие-то звуки, но потом понял, что это он сам запыхался и эхо повторяет шум его дыхания.

— Дракон! — жалобно крикнул мальчик.

В ответ раздался короткий стон. В темноте мелькнул отсвет пламени, как от догорающего уголька.

— Это ты, сын мой? — раздался еле слышный шепот.

Голос дракона был так слаб, что эхо не могло повторить его слова.

— Да, дракон, — сказал Артос, — это я.

— Ты принес мне похлебку?

— Нет, только пару пирогов с тмином.

— Я люблю тминные пироги.

— Тогда я сейчас их отдам.

— Не-е-е-е-ет. — В слабом голосе едва можно было узнать тот грозный рев, который прежде так пугал мальчика.

Но Артос уже шел туда, откуда слышался шепот. В кромешной тьме он двигался на ощупь. Пройдя половину пути, он вдруг за что-то запнулся и упал на колени. Коснувшись пола пещеры, мальчик наткнулся на длинное кривое металлическое лезвие.

— Здесь кто-то был? Кто-то хотел убить тебя? — ужаснулся он.

Не дождавшись ответа, Артос продолжил ощупывать странный предмет: непонятная пластина крепилась к странной формы металлическому основанию.

С помощью осязания он понял то, что не мог ранее разглядеть во тьме. Рот сам произнес слова, которые разум не хотел слышать:

— Да это же коготь дракона!

Артос перепрыгнул через железную лапу и протиснулся в щель в скале, откуда исходил неясный свет. Там, в небольшой нише, на тюфяке из соломы лежал старик. Подле него в очаге догорал огонь, вокруг стояли шкафчики с разноцветными склянками: розовыми, зелеными, золотистыми. На стене висели странные шестерни с прикрепленной к ним рукоятью.

Старик приподнялся на ложе.

— Пендрагон, — сказал он, стараясь улыбнуться, — мой сын.

— Старый Линн, — сердито отозвался Артос, — никакой я не сын тебе.

— Жил когда-то один человек, — Линн начал рассказывать историю, не обращая внимания на гнев Артоса, — которому очень хотелось постичь Истину. Он бродил из края в край и везде искал ее.

Начало истории заинтересовало мальчика, так что он позабыл свой гнев и стал слушать.

— Он не нашел ее ни на морском берегу, ни в тихой долине, ни среди озер, ни в пустыне. Наконец Истина явилась ему темной ночью в пещере на вершине холма. Она предстала в образе дряхлой седой и беззубой старухи со слезящимися глазами. Но когда она позвала его в пещеру, ее голос звучал так мелодично и прекрасно, что наш герой тут же понял, что нашел Истину.

Артос нетерпеливо кашлянул.

Старик между тем продолжал:

— Он провел с ней год и один день и научился всему, что она знала. И когда пришло время уходить, тот человек сказал: «Госпожа Истина, мне пора вернуться домой, но я хочу отблагодарить тебя. Могу я что-нибудь для тебя сделать?»

Линн замолчал. Затянувшаяся тишина казалась непроницаемой, как стена.

— И что она сказала? — решился наконец спросить Артос.

— Она ответила: «Когда будешь рассказывать обо мне, говори всем, что я молода и прекрасна».

На мгновение Артос опешил, потом рассмеялся:

— Да уж, очень похоже на Истину.

Линн приподнялся и жестом пригласил мальчика сесть рядом. Артос сделал вид, что не заметил этого.

— Скажи мне, стал бы ты в течение семи месяцев слушать поучения старого аптекаря, страдающего припадками?

— Ты лгал мне.

— Нет, не лгал. Ты сын дракона.

Артос отвернулся от старика и тихо, но вполне отчетливо сказал:

— Я… не… твой… сын…

— Быть может, не я носил тебя в чреве, — сказал старик, — зато я принес тебя в замок сэра Эктора и ждал, когда ты захочешь обрести мудрость. Впрочем, тебя куда больше интересовали мечи и копья. Тут мне нечему было научить тебя.

Старик ослабел и тяжело вздохнул.

Артос не оглянулся и лишь сердито воскликнул:

— Но я верил в дракона!

Линн ничего не ответил.

— Я полюбил дракона.

Когда тишина в пещере стала оглушительной, Артос наконец обернулся. Старик неподвижно лежал на боку. Слезы сами собой покатились по щекам мальчика. Он подбежал к Линну, сел рядом и крепко обнял его. Старик тут же открыл глаза.

— Так ты принес мне похлебку? — спросил он.

— Я… — Артос всхлипнул. — Я принес пироги с тмином.

— Мне, конечно, нравятся тминные пироги, — сказал Линн, — но неужели тебе на этот раз не удалось стребовать похлебки у старой чесночницы Мэг?

От удивления Артос открыл рот:

— Как ты узнал о ней?

Старик улыбнулся, обнажив желтые зубы, и прошептал:

— Я великий мастер загадок! Я хранитель мудрости! Я слово и свет! Я был, есть и буду всегда!

Потом, помолчав немного, добавил:

— Я дракон!

Артос улыбнулся и взял старика на руки. Линн оказался совсем легким. Мальчику подумалось, что, вероятно, у старика все кости полые, как в крыльях у птиц.

Под дальним сводом пещеры была дверь, Линн велел идти туда. Проем украшали резные руны. Дальше вел длинный коридор с множеством дверей. Откуда-то издали доносилось протяжное пение.

Артос посмотрел на старика и прошептал:

— Да, я все понял. Ты и вправду дракон. А я мальчик дракона. Но я не позволю тебе умереть прямо сейчас. Прежде ты должен научить меня всем своим премудростям.

Старик широко улыбнулся, достал у Артоса из-за пазухи пироги, съел один из них сам, а потом заботливо и в то же время очень решительно запихал второй пирог мальчику в рот.

Марго Ланаган ЧУДЕСНАЯ ДЕВУШКА[25]

Марго Ланаган родилась в Ньюкасле, штат Новый Южный Уэльс, Австралия, и получила диплом бакалавра истории в Сиднейском университете. В течение десяти лет Ланаган являлась внештатным редактором, сейчас она зарабатывает на жизнь написанием технических текстов. Ланаган опубликовала нескольких фантастических романов для молодежи и подростков, среди них «Дикие игры» («Wild Game»), «Матросы с танкера» («The Tancermen») и «Проходя через Альберта» («Walking Through Albert»). Писательница также участвовала в двух подростковых межавторских проектах и выпустила три сборника рассказов: «Белое время» («White Time»), «Черный сок» («Black Juice»), получивший Всемирную премию фэнтези, и «Красные пики» («Red Spikes»). Недавно увидел свет фантастический роман Ланаган «Лакомые кусочки» («Tender Morsels»), удостоенный Всемирной премии фэнтези и вошедший в число призеров премии Принца. В настоящее время Ланаган работает над новым романом «Невесты с острова Роллрок» («The Brides of Roll-rock Island») и сборником «Урановое сырье» («Yellowcake»). Писательница живет в Сиднее, Австралия.


Я с яростью набросилась на комок теста, представляя себе, будто это голова Капитана; я награждала злобными тумаками появлявшиеся в нем «глаза» или «рот». Навлекла на них позор — молчать, затыкала я «рот». Я ему больше не дочь — за эти слова еще удар. Его дочь? Я принадлежала самой себе; я не была его вещью. Если я кому-то и обязана была повиноваться, так это Клепперу; ему принадлежало больше моего тела и души, чем отцу, — то, о чем отец не желал знать. Я была женой Клеппера во всем, кроме имени; часть его плавала внутри меня, медленно росла, готовя им еще больший позор…

Шлепок, вмятина — и я выбросила из головы мысли об этом. Редди рассказывала свою очередную историю, чтобы Амбер и Роупер не болтали за шитьем, — эта была о рыбачке и короле, и я тоже начала слушать, чтобы не думать о будущем, чтобы отвлечься от своих тревог и страхов. И вскоре меня захватила история бедной девушки: как надменно она вела себя с королем и как ей повезло, что он не повесил ее за это! Вдруг в дверях показался Капитан — сплошные кожаные доспехи и ярость. Он даже не снял шлема, потому что зашел в дом всего на минуту.

— Пошли со мной, — велел он. — Я тебе кое-что покажу. — Он набросился на меня так стремительно, что я не успела увернуться. Он схватил меня за руку, оторвал меня от моего занятия и вытолкал за дверь, не дав мне времени отмыть руки, облепленные тестом и мукой. — Я покажу тебе, что бывает с девками, которые не делают, что им приказано.

Редди привстала, Амбер и Роупер повернулись ко мне, словно близнецы, но я знала, что они не помогут, просто будут смотреть, открыв рты. Они никогда не спорили с ним, не задавали вопросов. Они не собирались меня спасать. Мы оказались на залитой солнцем улице, я — как была, в переднике, в муке. Я стряхнула руку отца, но он снова поймал меня за локоть, грубо, чтобы все видели, что он мой хозяин.

— Эта женщина, — пробормотал он таким тоном, словно родиться женщиной уже являлось преступлением. — Она поклоняется деревянным святым — ты их видела. Она простирается ниц перед этими чучелами. Одного этого достаточно для того, чтобы ее бросили в темницу.

По закону этим людям разрешалось следовать своим верованиям, их не трогали. Несмотря на то что наши боги, боги Аквилинов, были богаче и могущественнее — их истории и родословные были подробно записаны и изображены на стенах для тех, кто не умел читать, а вере в наших богов учили в церкви и школе, — поклонников святых не преследовали, им позволяли строить свои храмы, бормотать свои молитвы. Мы только смеялись над ними.

— Она была одной из нас, из верующей семьи, но нянька вложила ей в голову бредни о святых, совратила ее с пути истинного.

Ах вот какова причина его злобы!

— Ее накажут за это? — спросила я; я не знала, что говорил закон насчет наших людей, перешедших в веру святых, но не думала, что это является серьезным преступлением.

— Нет! — Он толкнул меня вправо, под галерею, и мы пошли вдоль колоннады; люди бросали на нас мимолетные взгляды, но были слишком заняты своими делами, чтобы заговаривать с нами. — Она оскорбила Короля своим отказом!

— Отказом в чем? — Я вырывалась не слишком сильно, чтобы не устраивать сцену. — Отпусти меня! Я пойду с тобой!

— Пойдешь, пойдешь. — Но он не выпустил мою руку. — Отказалась отдать ему себя. Свою руку или свое тело. Он предложил ей стать его женой или наложницей. Женой! После того, как она болталась по полям со своими овцами! Кто знает, какую заразу она там подцепила! Кто знает, с кем она там валялась! И вот наш Король говорит: я беру тебя, я спасу тебя, ты так красива, что я готов сделать тебя своей королевой или возлюбленной! Но она говорит «нет»! Она предпочитает иссохнуть на своих холмах, бормоча свою тарабарщину, молясь своим идолам! Сумасшедшая или, по меньшей мере, безрассудная девчонка. Однако ты сама увидишь. — Он тряхнул меня, и я зашаталась. — Ты увидишь, как наказывают за безрассудство и упрямство.

Мы шли по задворкам, по узким вонючим немощеным улочкам. Он толкал меня вперед. Мы проходили мимо борделей и казарм; солдаты курили, высунувшись из верхних окон, ухмылялись, пялясь вниз; старухи, сидевшие в дверях домов, окидывали нас пронизывающими взглядами. Затем мы повернули за угол и оказались перед тюрьмой, зданием без окон, окруженным стенами, увенчанными железными остриями и утыканными осколками стекла.

Стражник у входа отдал честь моему отцу, глядя прямо перед собой. На мгновение я ощутила горечь оттого, что принадлежу Капитану. Солдат отдал честь лишь званию моего отца; сам Капитан как человек был для него пустым местом. Я тоже была в его глазах пустым местом — посылкой или документом, который Капитан принес с собой на службу.

Мы вошли внутрь и зашагали во мраке, среди глухих каменных стен, углубляясь в недра тюрьмы, пока не затерялись в ней окончательно. Неужели он собирается посадить меня в тюрьму? Неужели запрет меня в камере, чтобы я усвоила его урок? Но я не собиралась усваивать его, меня не страшили ни стены, ни охрана, ни годы заключения.

В конце концов мы подошли к открытой двери; часовой выпрямился, увидев отца, но на меня взглянул с тревогой. Изнутри послышался свист кнута, похожий на негромкий разгневанный вопль, и звук шлепка по чему-то влажному.

В просторном помещении, несмотря на размеры, стояла духота. Ты сразу понимал, что здесь творились злые дела; орудия зла виднелись среди теней, а посредине комнаты, в свете факелов, собралась группа людей.

Они окружали какую-то женщину, державшуюся так прямо, словно она смотрела с вершины холма на далекий маяк. Она стояла спиной к нам; платье ее на плечах превратилось в лохмотья от ударов бича, лохмотья смешались с лоскутами плоти, кровь струилась на пол.

— Ноги, — приказал Король.

Его можно было распознать по тому, что он единственный из всех сидел и был почти неподвижен; если у этого сборища было два центра, то он был вторым.

Два солдата подняли юбки женщины, открыли грязные голые пятки и белые икры. Когда я взглянула на нежную кожу под ее коленями, у меня внутри все сжалось — такие тонкие морщинки были там, такие бледные голубые жилки.

— И ягодицы, — добавил его величество.

Среди сборища мужчин возникло какое-то движение — оно означало предвкушение, возбуждение. Солдаты подняли юбки еще выше, обнажив бедра и ягодицы; я думала только о том, что сейчас этой нежной, мягкой плоти коснется обжигающий удар плети. При виде обнаженного тела женщины мои собственные ягодицы сжались, ноги, казалось, ждали удара. Но женщина стояла прямо; она даже не дрогнула, словно в том, что они делали, не было ничего позорного для нее, словно сейчас ей не предстояло испытать дикую боль.

Они велели ей придерживать подол платья; первые удары оставили на ее теле алые следы, затем кожа лопнула, появились капельки крови. Женщина даже не поморщилась, не вскрикнула. В свете факелов блестела ее спина, покрытая бордовой коркой и влажными черными лоскутьями ткани; теперь полосы на ее ногах стали сливаться, образуя сплошное алое пятно, кровь выступила сильнее.

— Какая наглость! — прорычал Капитан, обращаясь к самому себе. Казалось, при этом он вспомнил, что обладает даром речи, грубо схватил меня за руку и встряхнул. — Видишь? Вот что делают с девками, которые не выполняют приказов!

Наши взгляды встретились, и я увидела, что он разозлен до предела, но это нисколько не тронуло меня. Он мог кричать на меня так громко и так долго, как ему заблагорассудится, но крики его больше не имели надо мной власти. «Я буду встречаться с кем захочу, — говорила я. — Я выйду замуж за того, за кого захочу. Мне нужен Клеппер, а не какой-то тупоголовый легионер, который когда-то оказал тебе услугу».

— Хватит, — прозвучал в застойном воздухе холодный голос Короля, и в полной тишине раздавалось лишь тяжелое дыхание солдат, которые по очереди бичевали женщину. — Дайте мне взглянуть на нее, — приказал он.

Она не стала ждать, пока они толкнут ее, — она опустила юбки и, развернувшись в луже собственной крови, встала лицом к нему. Солдаты хотели было схватить ее за руки, как Капитан — меня, но Король небрежным жестом велел им отойти. В свете факелов блеснули его тяжелые кольца с огромными алыми и синими, как оперение зимородка, камнями.

Они отступили назад; женщина стояла в центре, высокая, сияющая, и на пару мгновений у меня перехватило дыхание: я поняла, почему Король захотел взять ее в жены. Передо мной был образец красоты Аквилины: широкий лоб, прямой нос, полные губы, волевая челюсть, сила и мягкость, слившиеся воедино. У нее были широко открытые ясные зеленые глаза; они смотрели на Короля, как мне показалось, с несколько насмешливым выражением. Я мгновенно влюбилась в нее — из-за того, что они с ней сделали, и из-за того, что она воспротивилась им. «Но он же Король! — думала я. — Чем таким она обладает, что не желает выполнять волю Короля? Почему она не ослеплена им, почему твердо стоит на своем?» Мне хотелось узнать это для того, чтобы понять, как действовать самой.

— Что ты можешь сказать, пастушка? — В голосе Короля звучала сталь, потому что он видел, как и все мы, что она победила — победила с помощью своей красоты и чувства собственного достоинства.

— Мне нечего сказать, господин, — безмятежно произнесла она.

— Ты сошла с ума, девчонка?! — воскликнул один из придворных. Я видела этого человека раньше. Он мне не нравился — сплошные кожа да кости и лицемерие. — Ты что, рехнулась от боли, как ты смеешь смотреть на Короля и так нагло улыбаться?

Она удивленно оглянулась на царедворца, затем снова пристально взглянула на его величество:

— Уверяю вас, я вполне в своем уме.

— Тогда ты выйдешь за меня замуж, — заявил Король, и голос его на миг смягчился, стал более нежным, в нем послышалось нечто…

Я подумала бы, что это мольба, если бы передо мной не сидел король Аквилинов, который никого ни о чем не просил — ни прелатов, ни военачальников, ни султанов, ни принцев, присланных к нему из далеких стран.

— Не выйду, — возразила она. — Как я уже сказала вам, мое тело и душа принадлежат…

— Твоему повелителю, — с отвращением перебил ее господин Кожа-да-Кости. — Да, девчонка, мы это уже слышали. — Взмахом руки он приказал ей снова повернуться к нам спиной. — Давайте сильнее, парни! Пусть у нее мясо с костей отвалится!

Она охотно повернулась. И в этот миг у меня и у всех присутствовавших вырвался вздох изумления. Несмотря на то что юбка ее была залита кровью, несмотря на то что она стояла по щиколотку в алой луже, плоть ее под обрывками платья была белой и чистой, словно плеть не касалась ее. И когда солдаты подняли ее юбки, ее икры, бедра и ягодицы предстали перед нами целыми и невредимыми, нежными и белыми, как прежде.

Мы все замерли, пораженные увиденным; солдаты смотрели на женщину, разинув рты, аристократы прижали ладони к губам. Затем все по очереди отвернулись от чудесным образом заживленных ран и взглянули на его величество. Что он будет делать? Какая сила стояла за этой женщиной, кто смог уничтожить следы ударов, нанесенных ей? Кто продемонстрировал Королю свое могущество и как Король собирается одолеть его?

— Бросить ее в котел, — очень тихо произнес он. Вот видишь, отец, какая угроза может таиться в тихом голосе? — Сварим из нее суп.

И снова атмосфера в камере изменилась: возбуждение усилилось, люди, казалось, даже повеселели. Все деловито бросились выполнять приказ нашего Короля, олицетворения нашей Церкви, Бога и святых. Я никогда не видела, как выполняют приказы, как он играет нами, словно пешками, сидя среди комнаты, подобный пряхе, которая, нажимая на педаль, приводит в движение свое колесо.

Побледневший Капитан оттащил меня назад, к стене:

— Это какое-то чудовище!

Он смотрел, как вызванные слуги бегут за дровами.

— Она одна из нас, — возразила я. Ее блестящие волосы, волосы Аквилины, облегали ее голову и были переброшены на грудь, чтобы окровавленный кнут не перепутался с ними. — И она — само чудо. Если действительно ее Повелитель…

Он с силой ударил меня по лицу.

Я смотрела на него; щека моя горела, на глазах от боли выступили слезы. На лице у него ясно читались слабость и страх, смешанные с яростью. «Не думай, что я не могу тебя заставить», — говорил он мне. Но я не просто «думала»; я это знала. Мои сестры могли лишь склониться перед ним и делать то, что он велел, но я… Когда дело касалось меня, он поддавался слабости. И нежности. Я знала, что смогу сделать по-своему.

— Мы должны поклоняться ей, как чуду, — сказала я бесстрастно, холодно, глядя ему прямо в глаза.

— Мы должны ее убить, и побыстрее! Она — демон! Чем дольше она живет, тем больше таких дурочек, как ты, она сбивает с толку! Ты сейчас увидишь, — прошипел он, приблизив ко мне лицо, — какой она станет красавицей, вся красная, покрытая волдырями. Ты увидишь, к чему приводят упрямство и уверенность в том, что тебе все дозволено!

Котел был готов не сразу, хотя из кухонь городского совета принесли кипяток. Это был огромный сосуд; в нем можно сварить сразу несколько человек, подумала я. Солдаты развели такой сильный костер, что деревянные леса, шедшие вокруг края котла, начали тлеть, и туда послали человека с приказом смачивать их и не обжечься самому. На всех окружавших меня лицах, кроме лица Короля и самых важных сановников, подражавших ему, было написано изумление, любопытство и даже алчность. Я не могла сказать, чего они ждали с таким нетерпением, — страданий Аквилины или замешательства Короля. Некоторые подавляли радость. Но каково бы ни было настроение людей, находившихся в помещении в эту минуту, главным оставался живой интерес к тому, что должно было сейчас произойти с этими двумя, с женщиной и Королем, и какой вред они должны были причинить друг другу. Меня радовало то, что женщина стояла к нам спиной и ничего этого не видела — не видела, с каким нетерпением люди ждали ее мучений и как они старались, устраивая ее казнь.

Стражники подвели женщину к веревочной сети, подобной той, что используется для поимки обезумевшего быка. Ее заставили встать посредине, собрали вместе углы сети, перекинули их через потолочную балку и подняли женщину, затем сеть подъехала к котлу и остановилась рядом с кипящей водой, над которой поднимался пар. Король и его приближенные взошли на мостки по деревянным ступеням; один из придворных обернулся и жестом пригласил нас следовать за собой. Положение моего отца было достаточно высоким, и он, толкая меня перед собой, полез вверх и вдавил меня в толпу; мы прижались к перилам, не позволявшим нам упасть в пузырившуюся воду, в котел, полный тьмы и отсветов факелов.

— Ты видишь, какая судьба ожидает тебя, девчонка, — произнес Король, и перешептывания, возникшие при виде кипящей воды, стихли.

Из сети не донеслось ни звука.

— Отвечай его величеству! — рявкнул какой-то придворный.

— Его величество не задал мне вопроса, — холодно произнесла она; я не видела ее лица из-за переплетения веревок. Но голос ее звучал ясно, четко и звучно по сравнению с бормотанием солдат. — Да, — ответила она. — Я вижу свою судьбу там, в этой воде, в этом огне, — такого ответа вы хотите?

И я заметила зеленый глаз, пристально глядевший на нас.

— Ты знаешь, девчонка, какой ответ мне нужен, — сказал Король; в этот момент он выглядел невероятно красивым и благородным. Он окинул ее яростным и в то же время нежным взглядом, словно не мог поверить в то, что собирался с ней сделать, словно готов был помиловать ее, стоило ей только продемонстрировать страх или нерешительность. — Выйди за меня замуж, и ты будешь жить. Если откажешь, я опущу тебя в кипяток.

— Если третьего пути нет, опускайте сеть, ваше величество. Потому что ни мое тело, ни моя душа не принадлежат мне, и я не могу отдать их вам.

И ее пальцы, сильные, ловкие, покрытые загаром, вцепились в веревки; она готовилась к казни.

Солдаты убрали крюк с сети, и она начала вращаться в клубах пара. В комнате воцарилась полная тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев, бульканьем и плеском воды. Женщина, сидевшая в сети, подняла голову и прислушалась, словно ребенок, играющий в прятки, который ждет, когда его придут искать и начнется веселье.

Король дал знак. Какой-то человек, стоявший рядом, передал его солдатам, и они начали опускать сеть.

Его величество наверняка был очень недоволен, потому что женщина, которой предстояло свариться заживо, не издала даже писка, не говоря уже о воплях или мольбах о милосердии. Она исчезла в кипятке беззвучно, словно репа или пучок травы, и вода сомкнулась у нее над головой. Темные волосы всплыли и еще несколько мгновений извивались на пузырившейся поверхности, среди веревок. Затем над булькающей водой остались лишь канаты, и в лицо нам всем повалил пар.

— Довольно, — произнес Король и взмахом усыпанной бриллиантами руки велел вытаскивать тело из котла.

Вокруг раздавались негромкие вздохи облегчения, возбужденное перешептывание — люди предвкушали удовольствие виден, то, что осталось от несчастной. Но мой отец, Капитан, стоял неподвижно, молча, положив руки на перила и сжав кулаки, и смотрел, как варится тело женщины.

Ее подняли, но мы не сразу смогли разглядеть ее, потому что от сети шел пар, с нее лилась вода; затем среди веревок показался какой-то комок. Человек с палкой, на конце которой был крюк, поймал узел и подтащил его к мосткам; люди отступили назад и спустились по ступеням, чтобы освободить место для сети.

Но мы с отцом остались на месте; лишь один ряд людей отделял нас от того места, куда опустили сеть. Между веревками торчала маленькая белая нога.

— Ты же сказал, что она сварится и станет красной, — прошептала я, обращаясь к Капитану.

Нога коснулась настила и продолжала висеть, словно мертвая, но затем прикосновение, казалось, разбудило ее, и женщина уперлась в доски; и в тот миг, когда сеть опустили и она упала вниз, из спутанных веревок поднялась пастушка, чудесная девушка, и взглянула на нас. Вокруг нее клубился пар от веревок, от ее тела, побывавшего в кипятке.

— Хвала моему Господу и Госпоже и всем святым за чудесные дела их! — раздался ее ясный, радостный голос из этого облака, и затем она вышла, целая и невредимая, несмотря на то что ее только что вытащили из котла с кипятком и что ее одежда и волосы еще были влажными от обжигающей воды.

Все отшатнулись — в ужасе и изумлении, — и Капитан оттащил меня назад, чтобы я не вздумала самовольничать и сделала как все; меня же охватило искушение выйти вперед, рассмеяться и в восторге захлопать в ладоши.

А что же Король? Я заметила, как блеснули его глаза, заметила в них искру гнева, тут же погасшую, — такого же гнева, что бушевал в груди Капитана, шипевшего мне в ухо. Затем лицо прекрасного человека снова стало неподвижным.

— Принесите мне мантию и маску, — приказал он, и на слове «маска» его голос превратился в рычание. — Принесите сосуд со спиртом. Тростник, ножи — вы знаете, что мне нужно.

Он не смотрел на тех, кому отдавал приказание; взгляд его был прикован к улыбавшейся женщине, окутанной паром.

Придворные взглянули на Кожу-да-Кости, который стоял немного впереди; лицо его выражало тревогу, казалось, он хотел что-то сказать. Но Король не пошевелился и продолжал рассматривать пастушку, словно охотник, заметивший молодого оленя и натягивающий тетиву. Господин Кости шагнул назад, к колебавшимся, молчавшим слугам, не сводя взгляда со своего повелителя.

— Вы слышали приказ его величества, — отрывисто бросил он через плечо.

Люди, находившиеся рядом с нами на платформе, обменивались взглядами, режущими, словно ножи, колючими, словно дротики; в самом воздухе чувствовалась угроза. Мрачное лицо Капитана было неподвижно, и в глазах его я могла рассмотреть отражение пара, поднимавшегося над женщиной, но остальные придворные и слуги были напуганы и не в состоянии были молчать и стоять неподвижно.

— Куда нам идти? — прошипел кто-то. — Здесь безопасно?

Король шагнул к внешним перилам, и люди рассеялись, словно вспугнутые мухи. Он взглянул вниз, на просторное помещение; здесь было много места для зрителей — вокруг столба, у колеса, по сторонам от ямы.

— Там, вдоль стены, — сказал он, сделав широкий жест.

— Вдоль всей стены, господин? — с сомнением в голосе переспросил господин Кости, затем покорно добавил: — Очень хорошо.

— Что он делает? Что он собирается делать? — прошептала я, и голос мой был едва слышен из-за шороха одежд, шарканья ног и бормотания окружавших нас людей.

Король молчал.

— Он делает так во время битвы, — объяснил Капитан бесстрастным, ничего не выражавшим голосом. — Только Король обладает такой силой; жрецы будят это, когда обрядят Короля.

— Какой силой?

Я слышала множество самых причудливых историй: о том, что Король может летать, или призывать гром и молнию, или заставлять ураганы пригибать вражеских солдат к земле, словно пшеничные колосья.

Но Капитан молча смотрел. Никому, казалось, не хотелось спускаться с нашей платформы. Внизу суетились люди, прибежали слуги из замка с охапками тростника — подумать только, всего-то безобидного зеленого тростника — и, повинуясь приказам, раскладывали его на каменных плитах пола. Господин Кости руководил ими очень спокойно, говорил тихим голосом, возможно надеясь, что Король передумает и прикажет ему остановиться, и не желая прослушать приказание.

Они разложили на полу тростник в виде фигуры очень толстого, приплюснутого скорпиона с короткими лапами и хвостом. Затем принесли несколько мешков небольших ножиков с узловатыми рукоятками, гладкими, похожими на пальцы скелета, и короткими лезвиями с одним остро отточенным краем, напоминавшими рыбьи плавники. Когда-то я видела, как один человек рисовал в пыли странную фигуру и шептал что-то при этом, но он стер ее, когда я спросила, что это такое. Вокруг головы скорпиона разложили дюжины этих ножичков, наподобие короны, и еще двойную линию вдоль спины, затем — вдоль хвоста. Пока слуги работали, Король наблюдал за ними с помоста, сжав губы, а промокшая пастушка стояла у него за спиной, окруженная сетью и ореолом ужаса, гордо выпрямившись, сложив за спиной руки. На лице ее не было заметно признаков высокомерия или страха. Она ни с кем не встречалась взглядом, не произнесла ни слова, явно была поглощена своими мыслями и собиралась с силами. Ее окружала стена растущего страха и безмолвия, нарушаемого лишь звоном ножей о камень и бормотанием Кожи-да-Кости.

Наконец фигура на полу была готова; к платформе приблизился жрец, с какой-то темной массой в руках. Это был старый жрец, не хрупкий телом — все жрецы Аквилинов сильны, — но иссохший и превратившийся почти в скелет после жизни, полной лишений и слепящего света факелов.

— Подожди, я сейчас спущусь, — сказал Король, и вокруг нас с отцом пронесся вздох ужаса и неуверенности — легкий, тут же смолкший ветерок.

Стоя на верхней ступени, Король обернулся и крикнул:

— Привести ее!

В моем охваченном страхом мозгу пронеслась безумная мысль о том, что он имел в виду меня, но он, разумеется, говорил о таинственной женщине.

— Идите за мной. — Он окинул взглядом сборище придворных, и я спряталась за плечом какого-то человека, чтобы Король не заметил и не выгнал меня. — Встаньте, как мужчины, рядом со своим Королем и богом.

Капитан оттащил меня назад, и остальные, недоверчиво поглядывая друг на друга, шаркая, двинулись к лестнице и начали спускаться. Солдаты схватили женщину за руки. Почувствовав их прикосновения, она очнулась от своих грез, но не стала вырываться и позволила им отвести себя вниз, словно ей оказывали какую-то любезность, а не вели на казнь. Когда стражник тащил ее мимо меня, люди расступились, и она меня увидела, мой перепачканный в муке передник, закатанные рукава, остатки муки и теста на пальцах, болтающиеся тесемки моего домашнего чепца.

Я слегка поклонилась ей; она это заметила. Я уверена, что она разгадала все мои мысли и услышала слова, застрявшие у меня в глотке, — их было слишком много, и я не в силах была выдавить ни звука. Она сильно удивилась, увидев меня здесь — фигурку в домашней одежде, совсем неуместную в тюрьме, — она приостановилась; стражник позволил ей помедлить, и на лице ее едва не расцвела улыбка. Взгляд ее упал на руку Капитана, вцепившуюся в мой локоть, на его побелевшие пальцы. Она едва заметно кивнула мне, а в следующее мгновение двинулась дальше, и по доскам настила за ней потянулся мокрый след от юбок. Я почувствовала себя так, словно меня благословили. Мне казалось теперь, что каждое мгновение жизни приобрело значение и важность, и я почувствовала, как близка была смерть этой пастушки и как невероятно чудо, позволившее ей избежать его.

— Мы останемся здесь! — рявкнул Капитан.

Он поволок меня в угол платформы и загнал туда, встав у меня за спиной. Я почувствовала себя уязвимой, стоя так у всех на виду, уязвимой для гнева Короля, для зла, которое могло произойти внизу. Я закрывала своим телом собственного отца, который когда-то называл себя моим защитником, который вставал на мою сторону в ничтожных стычках с моими сестрами, с моей матерью, с моими друзьями. А теперь он стал моим врагом из-за этой истории с Клеппером; он хотел, чтобы все несчастья мира тяжким бременем легли мне на плечи, как наказание за то, что я осмелилась пойти против него.

Все смотрели на жреца. На лице его было написано такое высокомерие, какое может изобразить лишь жрец, без страха быть осмеянным. Он принял у Короля пустую бутыль из-под спирта и положил ее в деревянный ящик, точно подогнанный под ее размеры. Он развернул темную ткань, которую держал в руках, и с большой тщательностью обрядил в нее Короля. Из чего она была сделана? Ткань казалась бесплотной, словно тень или вуаль, но в ней виднелись какие-то комки и узлы — некоторые расправлялись, некоторые оставались, как на лохмотьях нищих или на одежде людей, избитых плетьми, разрезанной в клочья и слипшейся от крови. Мантия была черной, а может, пурпурной.

Затем, когда ткань была накинута на плечи Короля, в руках жреца остался какой-то странный головной убор, который, видимо, прежде был украшен перьями, и потрепанная маска, похожая на череп или собачью морду, страшная и отталкивающая. Все эти предметы скрыли красоту нашего Короля, так что я могла узнать его лишь по осанке и походке да по спокойствию, отличавшему его от людей, прижимавшихся друг к другу, перешептывавшихся и переминавшихся с ноги на ногу. Его спокойствие, казалось, было материальным, словно дым или запах, и оно распространилось на его придворных, заставило их замереть на месте и превратило в каменные статуи стражников, только что выводивших из комнаты слуг.

Успокаивать меня и Капитана не было нужды, потому что мы и без того стояли неподвижно на своем помосте и едва осмеливались дышать. Мой взгляд отмечал малейшие детали: шевельнувшийся стебель тростника на камнях, блеск света, отраженного от лезвия ножа. Женщина, которую подвели к голове скорпиона, где было больше всего ножей, не шевелилась; я чувствовала, я почти видела, что пугающей неподвижности Короля она противопоставила свое спокойствие, но иное, светлое, прекрасное, разгоняющее страх, наполнявший комнату.

Несколько мгновений в помещении стояла полная тишина. Затем его величество сделал глубокий вдох; воздух вошел через отверстия маски, наполнил его грудь, прикрытую скомканной, неопрятной тканью.

И когда он заговорил, я не узнала его голос. Он был чудовищным, глубоким, этот голос, словно его порождали легкие кого-то другого, не Короля, да и вообще не человека. Эти легкие представляли собой огромные каменные пещеры, полные дыма; стены зала задрожали и, казалось, раздвинулись, когда зазвучал этот голос, и воздух зазвенел от угрозы, которую он нес.

Женщина смотрела на Короля; она не дрогнула при этом звуке, раздававшемся из-под маски, ее не тронула сила, наполнившая помещение и заставившая стонать камни.

А в следующую минуту я уже не видела женщину, не видела, что делает Король-чудовище, потому что тростник на полу с шуршанием и шелестом начал подниматься, ножи, блеснув, со стуком вставали торчком: некоторые — на острия, некоторые — на рукояти.

Затем они подпрыгнули, и у меня перехватило дыхание, но они не обрушились на нас. Те, что были разложены у головы скорпиона, сомкнули лезвия и принялись расти и звенеть друг о друга; те, что лежали на спине, подскочили, образовав дугу, и начали покачиваться. Стебли тростника переплелись, образовывая смутную фигуру: крокодилья голова, мускулистые плечи, мощные задние лапы, между ними — огромное брюхо, пока еще плоское. У основания помоста, на котором я стояла, возник хвост, усаженный ножами, — они шевелились и звенели, затем встали на места, и травяная шкура начала разглаживаться, отливая зеленым. Существо, занимавшее полкомнаты, ожило, виден был пульс, порожденный огромным волшебным сердцем, бившимся внутри чудовища, бока его то вздымались, то опускались при каждом выдохе. Оно, казалось, готово было сорваться с места, и его сдерживал — едва сдерживал — лишь голос Короля, звучавший из-под маски.

Когда превращение закончилось, тварь поднялась и села, и голова ее оказалась почти напротив меня; люди казались игрушечными фигурками рядом с ним, и пастушка была самой крошечной. От макушки до кончика хвоста чудовища тянулся ряд остроконечных ножей, превратившихся в позвонки, и когти у него были остры как бритвы. Множество зубов не помещалось в пасти, два нижних высовывались и торчали вверх, еще два верхних нависали над нижней губой, покрытой сверкавшей чешуей. Из ноздрей его вырывался зловонный пар, и существу, казалось, было безразлично, что ни придворные, ни солдаты не могут дышать. Все внимание напрягшейся твари с могучими лапами и ослепительно-желтыми глазами, как внимание кошки, завидевшей воробья, было приковано к стоявшей перед ним женщине. С моего места мне казалось, что она стоит между его двумя торчащими вверх блестящими клыками, словно жрец между двумя свечами.

Король что-то произнес, и тварь дохнула на женщину. Та моргнула, но и только; одежда ее спереди начала тлеть, прядь волос вспыхнула и, превратившись в горсточку белого пепла, упала на корсаж. Она безмятежно смотрела на ряды зубов — мы все смотрели, потому что в темном помещении они горели огнем, подобно факелам, — на язык, золотистый, изогнутый, потрескавшийся. Трещины были алыми и светились, словно уголья.

Король окончил свою кошмарную утробную речь. Гигантская ящерица ухмыльнулась, а может быть, она просто готовилась заглотить добычу. Она не бросилась вперед, как кошка, не стала играть со своей жертвой; одним движением она сцапала женщину, и мгновение спустя половина тела уже торчала у нее изо рта; еще мгновение, и несчастная исчезла, а тварь запрокинула голову, чтобы протолкнуть ее в горло, как делает птица, набрав в клюв воды. Шея твари раздулась, как будто она хотела показать нам, как движется добыча по ее узкому длинному пищеводу. Огненный язык коснулся чешуйчатых губ, кожа натянулась и обмякла, и раздался звук, которого я никогда не забуду — ящерица сглотнула, наслаждаясь поеданием жертвы, и опаленная плоть скользнула в ее желудок.

Капитан зашипел так сильно, что я почувствовала, как на шею мне брызнула слюна.

— Вот что бывает с девчонками, которые не выходят за того, за кого им приказывают!

Однако он дрожал от страха, а я была спокойна. Чушь, подумала я. Как будто сам Король устроил это представление только для меня, дочери одного из своих многочисленных воинов! Но я все равно была потрясена ужасом, происшедшим у меня на глазах, видом отца, брызгавшего на меня слюной. До меня дошло, как он разгневан; я поняла, какое это чудовищное безрассудство — отвечать отказом на требование Короля или отца. Я все-таки усвоила его урок: как бы ни был разозлен Капитан тем, что я отказала его глупцу-солдату, но, когда он узнает остальное, меня ждет нечто гораздо более страшное.

Но времени для размышлений не было: тварь подпрыгнула и попятилась, словно ее пронзили копьем. Изо рта у нее вырвался язык пламени; какой-то солдат загорелся и отлетел прочь, затем покатился по полу и рухнул в яму. Но о нем тут же забыли, потому что ящерица согнулась пополам, снова распрямилась и подняла голову к потолку, угрожающе нависая над нами. Она прыгала и била хвостом, рычала, плевалась огнем и дымом. Она рухнула на пол, извивалась и корчилась, одним взмахом хвоста разнесла колесо, обломки которого загорелись, выплюнула огненный шар, врезавшийся в стену и взорвавшийся. На стене осталось огромное черное пятно.

А потом кожа на брюхе чудовища раскрылась, словно чудовищный цветок, словно пожар, пробившийся сквозь крышу дома. Представьте себе проглоченную птицу, рыбу или четвероногую тварь, добавьте огонь, магию и громадные размеры желудка, а затем представьте себе, что из костра, из-за стены огня, из лужи драконьего желудочного сока, из дыма от его тлеющих угольев к вам шагает маленькая спокойная женщина.

При виде ее Капитана охватил еще больший ужас, чем после прыжков ящерицы.

— Нет! — прошептал он мне в ухо, но я отстранилась; меня наполняло ликование, я едва не кричала от радости.

Женщина сошла с подыхавшего чудовища, встала на лоскут его шкуры, похожий на ужасный обугленный ковер, и за спиной у нее раздавался последний хрип дракона.

— Господин! — сказала она, обращаясь к Королю и к той силе, что стояла за ним и сейчас проникла в его тело. — Вы видите, что противник равен вам и даже сильнее вас! Я говорила вам! — Она рассмеялась, и в камере, полной страха, где придворные с выпученными глазами сбились в кучу, чтобы увернуться от бившего хвостом чудовища, ясно прозвучал этот светлый, прекрасный смех — словно плеск воды, наполняющей чашу, когда вас мучит жажда. — Я говорила вам, господин: сила моего Повелителя и Повелительницы далеко превосходит мои силы и будет существовать еще долго после моей смерти. Если вы убьете меня, глупцы, это нисколько не заденет Их. И если вам это удастся, я скажу: если кто-то запомнит историю моей жизни или запишет ее на пергаменте или на тростниковой бумаге и люди будут перечитывать ее или даже слушать от других, сидя на коленях у няньки или стоя в толпе на рыночной площади, то все, кто узнает ее, будут благословлены и женщины их рода будут сильны, плодовиты и будут рожать легко. Моя вера чиста и сильна здесь и за гробом; это лишь край мантии Короля и Королевы, которые правят этим миром, от дна самых глубоких морей до звезд на небе, и всеми землями и существами на них.

Капитан, стоявший у меня за спиной, куда-то исчез; его место заняли другие люди, они теснили меня вперед, уставившись вниз, и пораженно разглядывали останки чудовища, горделивую женщину, бросавшую вызов Королю, тлеющий столб, охваченное пламенем колесо, мертвое тело обожженного стражника в яме.

А затем я увидела отца внизу лестницы; он протиснулся сквозь толпу, вытащил меч.

— Я избавлю вас от нее, ваше величество! — крикнул он.

Он широкими шагами направился к женщине; она смотрела, как он приближается, не двигаясь, без страха, словно мать на неразумного ребенка. Я была так уверена в том, что он будет унижен, потерпит поражение, а она победит, что в полном спокойствии ждала, когда он ударит ее. Меч разрубил ее позвоночник, и она упала, обливаясь кровью, хлеставшей из шеи; сердце ее еще билось, не зная, что голова отрублена; оно сокращалось и качало ярко-красную кровь на обугленную шкуру дракона, но ручей становился все слабее и наконец прекратил течь. Отец некоторое время стоял над телом; мы все стояли над ней, внимательно разглядывая ее, как разглядывал дракон, перед тем как ее съесть.

Но она просто умерла, эта пастушка, она была мертва; ее чудеса закончились.

Я вскрикнула пронзительно и громко, и крик мой разнесся по огромному помещению, полетел к дымящимся потолочным балкам. Кто-то схватил меня, чтобы я не свалилась вниз, перевесившись через перила слишком сильно, чтобы я не поползла к отцу и не разбила себе голову о камни у него на глазах.

— Она рехнулась, — произнес кто-то. — Нельзя было позволять ей смотреть на это — она лишилась рассудка от ужаса.

Но нет, рассудок мой был ясен, я страдала от ужасной ясности мысли, от ужасного понимания происшедшего, от сознания того, что чудесная девушка ушла из этого мира, а я по-прежнему была заключена в нем вместе с моим любовником, моим нерожденным ребенком и ожидающей меня карой, с моим разгневанным отцом… А она была свободна, растворилась в своей вере, она была там, во славе среди своих богов и святых. Как же я завидовала ей! Неизведанная ярость охватила меня, гнев на отца и на нее, ужасное горе я испытывала оттого, что девушка, увиденная мной совсем недавно, такая чудесная, была так быстро отнята у меня.

Люди попытались помочь мне спуститься, но я отбивалась от них. Им пришлось связать меня и нести вниз на руках; они торопились, потому что крыша горела, и Король со своими приближенными уже покинул зал. Отец встретил меня внизу, взял меня на руки и перекинул через плечо, словно мертвое тело. Я отбивалась, обливаясь слезами, извивалась, пока мы бежали мимо раздутого тлеющего трупа дракона, из которого текли ручьи черной крови, мимо тела и отсеченной головы святой женщины, которая смогла выйти из его брюха с помощью своей благодати. Она лежала на полу, неприкрытая; ей не суждено было быть похороненной по своим обрядам и обычаям, ей суждено было свариться в крови чудовищной ящерицы и быть засыпанной черепицей обрушившейся крыши. Балки переломают ее кости, огонь пожрет их.

Отец вынес меня наружу, в длинные тюремные коридоры, затем на улицу. Придворные, советники и солдаты бежали мимо нас, с криками, в толпу, в городской шум; вопли и топот заглушали мои крики, и никому не было дела до слез, струившихся из моих глаз на лоб и на кожаные доспехи Капитана и оставлявших на спине его длинные темные дорожки.

Элизабет Бир ОРМ ПРЕКРАСНЫЙ[26]

Элизабет Бир родилась в Хартфорде, штат Коннектикут, в 1971 году, в тот же день, что Фродо и Бильбо Бэггинсы, но на много лет позже. Ее первый рассказ был опубликован в 1996 году, затем после десятилетнего перерыва вышли пятнадцать романов, два сборника и более пятидесяти рассказов. За трилогию «Дженни Кейси» («Jenny Casey») Бир получила премию журнала «Locus» в номинации «Лучший дебютный роман», а также стала лауреатом премии Джона Кэмпбелла как лучший молодой писатель-фантаст в 2005 году. Ее рассказ «Береговая линия» («Tideline») в 2008 году был удостоен премии «Хьюго» и премии Теодора Старджона, а повесть «Расцвет шогготов» («Shoggoths in Bloom») в 2009 году завоевала премию «Хьюго». Недавно вышли романы «Холод» («Chill»), «Окруженный горами» («By the Mountain Bound») и повесть «Существа из кости и самоцветов» («Bone & Jewel Creatures»).


Орм Прекрасный пел во сне, пел для своих братьев и сестер, как поет само для себя море. Он не мог умереть. Но и жить так дальше тоже не мог.

Он спал на ложе из драгоценных камней и, услышав песнь своих предков, подумал, что ему все равно. Люди приближались; Орм Прекрасный чувствовал это нутром. Он подумал, что не будет сражаться с ними. Он решил просто запечатать гору — пусть они царапаются к нему снаружи как могут.

Он умрет здесь, в пещере-матери, и останется с Гармонией. Некому было наследовать ему, некому было занять место стража, а Орм Прекрасный был стар.

Поскольку он был последним стражем пещеры-матери, сокровищница его достигала гигантских размеров и переливалась всеми цветами радуги. Здесь были нефрит и лазурит — наследие Орма Изящного и Орма Блестящего, — и хризопразы, и бирюза, и полудрагоценный полевой шпат. Здесь было три потрескавшихся куска аметистовой трубки, массивные, как ствол дерева, и Орм Прекрасный старался не дышать на них огнем: от жара камни могли пожелтеть или стать серыми.

Ближе всего к нему покоилась груда бериллов — зеленых, как изумруды, зеленых, как яд, зеленых, как трава, — это были бренные останки его сестры, Орм Ослепительной. А за ней виднелось то, что осталось от ее супруга, Орма Великолепного, — угольно-черный лабрадор с серебристым и зеленым отливом. Песнь Великолепного, когда он умирал, была прекрасной и звучной, что было странно, если вспомнить, что перед превращением он сделался старой, едва ползающей громоздкой тушей.

Орм Прекрасный вытянул свою длинную шею среди великолепных останков родичей и задремал под их песни. Скоро он присоединится к ним, возвратится в мир согласия, где все они связаны множеством нитей. Сейчас их освещало только сияние, исходившее от него. Только его глаза помнили их блеск. И он тоже скоро потеряет способность светиться, и в пещере-матери воцарится тьма, и здесь будет звучать их музыка.

Он был светлым, самым светлым из своих родичей, бело-голубым, как снятое молоко, и таким же полупрозрачным. Однако, когда он выползал на свет, его чешуи переливались всеми цветами радуги — зеленым, синим и ярко-красным, таким ярким, что фигура его долго потом стояла перед глазами у человека.

Он давно уже не выползал на свет. Возможно, следует завалить пещеру сейчас, чтобы быть готовым заранее.

Да.

Покончив с этим, он улегся среди своих сокровищ, среди своих возлюбленных родичей, под горой, и думал свои драконьи мысли.


Но когда люди пришли, это оказались не шпионы-одиночки, а целые батальоны с собственными драконами. С железными драконами — желтыми металлическими чудовищами, которые скрипели и шипели, вгрызаясь в скалу. Кроме драконов, у них был огонь, которым они стреляли.

Послышался глухой удар, все задрожало, со сводов пещеры посыпалась пыль. Холодный зимний воздух, проникший в отверстие, разбудил Орма Прекрасного и оторвал его от полного песен сна.

Он поморгал светящимися глазами, поднял голову от окаменевшего поющего бока Орма Проницательного. Он услышал хруст камня, похожий на хруст измельчаемых костей, и наклонил голову, направив вперед уши и усики.

Песнь Гармонии наполнилась изумлением и тревогой.

Это случалось с другими. Их убивали, ловили, брали в плен. Разламывали на куски и уносили, и их воспоминания и сны исчезали навеки, их песни расчленяли на крошечные фрагменты, которыми украшали запястья, шею, корону. Но тем людям всегда можно было преградить дорогу каменной стеной.

А теперь они пришли сюда, в пещеру-мать, и не отступили, увидев ее запечатанной.

Так не пойдет. Люди напугали их всех.


Орм Прекрасный вылетел из горы, объятый бело-желтым пламенем. Желтый стальной дракон оказался едва ли крупнее его. Он загородил выход из туннеля; его лапа, усаженная зубьями, сгребала и пересыпала раскрошенный камень. Орм Прекрасный нанес ему удар лапой, выпустив когти, и, когда пролом в стене матери-пещеры освободился, он широко расправил крылья.

Холод пронизал его до костей, проник сквозь чешую. Из раздувающихся ноздрей не вырывалось пламя, и пар от его дыхания кружился в воздухе и превращался в иней. На склоне горы лежал снег, почерневший, грязный и изрытый ямами. Белые крылья Орма сверкали в лучах солнца, рождавших алые искорки. Хрупкая сталь завизжала и подалась под его когтями.

В клетке внутри механического дракона сидел человек. Он загорелся и начал издавать ужасные, немелодичные звуки. Орм Прекрасный схватил его и съел быстро, из жалости, дернув головой, как аист, поймавший лягушку.

Горло его расширилось, сжалось, разгладилось, сократилось. У него не было времени есть их хитроумную машину, к тому же огонь не мог повредить металл. Орм Прекрасный когтями разорвал железного дракона пополам и, протиснувшись между обломками, взмыл вверх.

Другие люди с воплями бросились бежать. У них были могучие машины, но железо не могло причинить ему вреда. Ни их пули, ни бур второго дракона с головкой, похожей на молот, не остановили его. Он погнался за ними, хватал их когтями и пожирал тех, кто разбился о скалы, вылетев из машин.

Потом полетел за оставшимися в живых и убил тех, кого смог догнать.

Когда он приполз обратно по туннелю к своим родичам, они пели все вместе, и песнь их была полна тревоги. Он присоединился к их песне, сплетению множества напевов, мелодия его слилась с их мелодиями. Орм Прекрасный был стар; ноты, которые он вносил в песнь, были насыщенными, сложными, легкими и нежными.

«Они придут снова», — сказала Орм Ослепительная.

«Они нашли пещеру-мать, и у них есть машины, с помощью которых они откопают нас, как барсука, спрятавшегося в своей норе», — пел Орм Ужасный — колонна черного с сиреневым нефрита.

«Здесь больше не безопасно, — пел Орм Блестящий. — Мы будем рассеяны, от нас ничего не останется. Песнь кончится, кончится».

Он пропел строку, которая заставила их смолкнуть. Гармония угасла, как костер, который задул ветер, и на миг Орму Прекрасному показалось, что тишина сдавила ему горло, словно проволока. Тишину нарушил нестройный хор, шум все усиливался, походя на звуки настраивающегося перед выступлением оркестра. — Гармония была испугана, члены ее спорили между собой.

Но Орм Утонченная повысила голос, и все прислушались к ней. Она много прожила на свете и давно умерла, и мудрость ее песен превосходила мудрость всех живущих и мертвых. «Пусть решает страж».

Кто-то согласился, затем еще кто-то, и голос за голосом присоединялись к хору.

Тогда Орм Прекрасный сел на задние лапы, помахивая хвостом; брюхо у него болело, но он попытался сделать вид, будто знает, как защитить Гармонию от людей, которые собирались откопать ее и растащить на куски по всему свету.

— Я подумаю об этом, пока перевариваю пищу, — сказал он и со вздохом улегся на бок.

Вокруг него раздавалась песнь Гармонии, означавшая согласие. В смерти они не забыли об основных потребностях живых.


Несмотря на то что от людей и их машин осталось мокрое место, Орм Прекрасный, набив брюхо железом и плотью, все же спал, приоткрыв один глаз. В темноте его шкура светилась, озаряя пещеру тусклым фиолетовым светом и мерцающими зелеными огнями. Гармония пела вокруг него, размышляя, пока он спал. Мертвые не отдыхали, им не снились сны.

Они только пели и все помнили.

Когда он проснулся, стая пела гармонично. Они слушали его пение, пока он спал, и, когда он потянулся — он снова стал стройным, зато увеличился в длину почти на ярд, — он услышал их песни и узнал от них то, что они узнали от его обеда.

Люди должны были прийти. Рудокопы, которыми пообедал Орм Прекрасный, знали, что за их смерть отомстят. Люди должны были прийти снова, но они напоминали муравьев со своим оружием и инструментами. А Орм Прекрасный был силен.

Но он был стар, и он был один. И скоро кто-нибудь наверняка вспомнит, что, хотя сталь не страшна племени Орма Прекрасного, осколок кремня или обсидиана мог снять его опаловую шкуру с опаловых костей.

Пещера-мать была заполнена трупами драконов, цепь песен и воспоминаний тянулась в глубь веков на целые эпохи. Гармония была богата голосами.

Орму Прекрасному не под силу было перенести их всех в другое место.

Орму Божественному, который был самым старым, выпала участь сообщить горестную весть, о которой все уже знали: «Ты должен покинуть нас, Орм Прекрасный».


Не существует закона, запрещающего драконам летать над Вашингтоном, однако нужно отметить, что появление Орма Прекрасного получило сильное неодобрение властей. Но, несмотря на это, он продолжал свой путь, не изрыгая пламени и не нанося сокрушительных ударов крыльями, и в конце концов ему удалось сесть на Национальной аллее, не уничтожив ни одного из атаковавших его самолетов.

Он осторожно приземлился на пространстве перед Национальным музеем естественной истории; ветер от зависшего над головой вертолета шевелил его усы. Газоны и тротуары были полны людей. Они с криками разбегались, представляя собой такую легкую добычу, что Орм едва не поддался искушению. В раздражении он забил кончиком хвоста, затем занялся чисткой когтей на передней лапе и некоторое время был вынужден постоять на трех лапах. После этого он смог взять себя в руки, сложил крылья и постарался не обращать внимания на сновавшие внизу куски мяса.

Вряд ли ему удастся произвести благоприятное впечатление на персонал музея, съев предварительно несколько сотрудников.

Он стоял молча, изучая по очереди свои когти и любуясь разноцветными отблесками яркого солнца на своей молочно-белой шкуре. Через пять минут, подняв голову, он обнаружил, что окружен кольцом людей; среди них было несколько женщин с блестящими металлическими предметами в руках, какие-то значки сверкали на темно-синей форме цвета содалита.

— Здравствуйте, — произнес Орм Прекрасный на языке своего обеда, повысив голос, чтобы его смогли расслышать сквозь рев вертолета. — Меня зовут Орм Прекрасный. Я хотел бы поговорить с хранителем музея.


Вертолет улетел, и в конце концов привели хранителя; хранителем оказалась женщина. Орм Прекрасный подумал: может быть, это из-за полузабытой легенды о предпочтениях его народа. Сопрано было особенно популярно среди его родичей в те дни, когда они более свободно общались с людьми.

Она медленно вышла из дверей, затененных белыми колоннами, спустилась по широким низким ступеням, окруженным экспонатами окаменевших деревьев, и остановилась за баррикадой из желтой ленты и деревянных козел, которую соорудили вокруг Орма люди в синей форме.

Он очень обрадовался, увидев, что они эвакуируют Национальную аллею.

На хранителе был темный костюм, каблуки ее стучали при ходьбе; волосы были собраны в пучок на затылке. В ушах ее поблескивали маленькие камешки — алмазы, холодные, никчемные, не умеющие петь.

— Меня зовут Кэтрин Сэмсон, — сказала она и нерешительно протянула свою крошечную мягкую ручку, затем попыталась было отдернуть ее, но, очевидно набравшись смелости, снова вытянула вперед. — Вы хотели поговорить со мной?

— Я Орм Прекрасный, — ответил дракон и осторожно положил ей на ладонь кончик когтя. — Я пришел просить тебя о помощи.

Она прищурилась, и он сообразил, что солнце светит ей в лицо. Хотя солнечный свет и не слепил ее бледные человеческие глаза, блеск чешуи наверняка был невыносим. Дракон расправил крылья, чтобы создать тень, и люди в синей форме, все как один, отступили назад — как будто они были Гармонией, подумал Орм Прекрасный. Но он знал, что это не так.

Однако хранитель осталась на месте.

Его голубоватые крылья были полупрозрачными, и в кожистой части левого зияла дыра — старый шрам. Сквозь дыру на туфлю хранителя падало неровное пятно света, но лицо ее было теперь скрыто в тени, и она опустила ладонь, которой закрывала глаза.

— Спасибо, — произнесла она. А потом, не сводя с него взгляда, отодвинула в сторону козлы. Один из людей в синем хотел было схватить ее, но он не успел поймать ее руку — она уже проскользнула в щель и стояла в тени Орма Прекрасного, запрокинув голову. На висках из прически выбивались мягкие пряди, которые напомнили Орму Прекрасному коричневатые усики Орм Ослепительной. — Значит, вам нужна моя помощь? Э-э-э… сэр?

Он осторожно опустился и, не складывая крыльев, оперся на локти. Хранитель была совсем близко и могла прикоснуться к нему, и когда он наклонил голову, чтобы рассмотреть ее как следует, то заметил, что она смотрит на него, высунув язык. В ответ он тоже на мгновение высунул язык, чтобы уловить ее запах.

Она испугалась. Но любопытство оказалось сильнее.

— Я сейчас все объясню, — сказал он. И рассказал ей о пещере-матери, о драгоценных останках его Гармонии, о людях, которые пришли похитить их. Он рассказал ей, что они мертвы, но они — сама память и, если их растерзают на куски и увезут, их песни и их воспоминания будут разрушены. — Это станет концом моей культуры, — объяснил он и сказал ей, что умирает.

Когда он говорил, то опускал голову все ниже и наконец почти шептал ей на ухо. В какой-то момент она положила руку ему на голову, между рогами, и наклонилась ближе; сейчас она, казалось, испугалась, сообразив, что прикасается к нему. Она медленно убрала руку и принялась пристально разглядывать свои пальцы.

— Что это за пение?

Она услышала его — венок из музыки, который принес с собой Орм, несмотря на то что здесь, в отсутствие Гармонии, музыка была тихой и слабой. Это хорошо.

— Это мое пение.

— И все… все твои сородичи — это всегда так бывает?

— У меня нет сородичей, — поправил он. — Да. Даже после смерти мы поем. Именно поэтому члены Гармонии должны оставаться вместе.

— Значит, когда ты сказал, что только ты…

— Я последний, — ответил Орм Прекрасный.

Она опустила голову, и он дал ей время подумать.

— Это будет очень дорого стоить, — осторожно произнесла она, потирая кончики