КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 615645 томов
Объем библиотеки - 958 Гб.
Всего авторов - 243262
Пользователей - 112970

Впечатления

Влад и мир про Зубов: Одержимые (Попаданцы)

Всё по уму и сбалансировано. Читать приятно. Мир системы и немного РПГ.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Наумов: Совы вылетают в сумерках (Исторические приключения)

Еще один «большой» рассказ (и он реально большой, после 2-х страничных «собратьев» по сборнику), повествует об уже знакомой банде нелегалов и об очередном «эпизоде» боестолкновения с ними...

По хронологии событий — это уже послевоенный период, запомнившийся многолетней борьбой «с очагами сопротивления» (подпитываемых из-за кордона).

По сюжету — двое малолетних любителей (нет Вам наверно послышалось!)) Не любители малолетних — а

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Наумов: 22 июня над границей (Исторические приключения)

Ну наконец-то автор решил «сменить основную тему» с «опостылевших гор» на что-то другое... Так, несмотря на большую емкость рассказов (при малом количестве страниц), автор как будто бы придерживался некоего шаблона, из-за чего многие рассказы «по своему духу» были чем-то неуловимо похожи (хотя они никак между собой не связаны — ни по хронологии, ни по героям или периоду). Но тут автор, (все же) совершенно внезапно «ушел», от «привычных

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Наумов: Конец Берик-хана (Исторические приключения)

Очередной «микроскопический» рассказ (от автора), повествующий о том, как четко задуманный замысел (засады, в которой казалось все продуманно до мелочей) может разрушить один единственный человек (если он конечно «не найдет себе оправданий» и не сбежит).

В остальном — все та же «романтика гор», конница «в пыльных шлемах» (периода «становления Советской власти» на отдельно-восточных территориях) и «местные разборки» в стиле

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Сиголаев: Шестое чувство (Альтернативная история)

Последнее «на сегодня» произведение цикла ничем глобально не отличается от предыдущей части... Все та же беготня по подворотням (в поисках ответов), все та же смертельно-опасная «движуха»... Правда место «нового ОПГ» (в прошлой части это были сатанисты-шпиЙоны), заняла (ни больше, ни меньше) — целая «наркомафия» (с неким синтетическим наркотиком). Наш же герой (как всегда) естественно, сходу влезает во все это (неоднократно получая по

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Шу: Последняя битва (Альтернативная история)

эх... мечты-мечты...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Есаул64 про Леккор: Попаданец XIX века. Дилогия (Альтернативная история)

Слабо... Бессвязно... Неинтересно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Современная австралийская новелла [Патрик Уайт] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Современная австралийская новелла

ЕЩЕ ОДНА ВСТРЕЧА…

«Западная Австралия, треть континента. Есть где развернуться, есть где расти. Старая дорога дощатый настил — ведет на побережье Скарборо. Белые дюны, белый песчаный берег; изгибаясь, накатывают валы прибоя, и восточный ветер сдувает с гребня волны холодное облачко брызг… Уилуна, земля обетованная для безработных в годы кризиса, — там, на руднике, жили и кормились до восьмисот человек. Изнуряющий, знойный, голодный путь на север, от Микаттары к Наллагайну и мраморной гряде Марбл-Бар, и поросшие жесткой колючей травой холмы Пилбары. Запах этой мокрой травы, когда кончается долгая сушь и настает время дождей. Пот и тяжкий труд в стригальнях. Стоянки гуртовщиков, ночные переходы…»

Эти строки из великолепного рассказа Дональда Стюарта «Кондамайнский колоколец» всколыхнули в моей памяти воспоминания об Австралии, где мне посчастливилось не раз побывать. На меня будто повеяло ароматом «душистых смол и сандалового дерева» от привального «костра на темной, сумеречной равнине после долгого иссушающего дня», будто привиделись мне, «отблески костра, играющие на грузе — высоченной горе тюков шерсти, и погонщик, что, сидя у огня, стряпает нехитрый ужин, и совсем рядом, где бродят и щиплют траву верблюды», послышалось «низкое, звучное „динь-дон”» колокольцев на их шеях…

Этот погонщик вызвал в моем воображении других, таких похожих на него погонщиков и гуртовщиков из сборников рассказов «Пока закипает котелок», «По дорогам и обочинам», «Шапка по кругу» Генри Лоусона (1867–1922), великолепного мастера новеллы, классика австралийской литературы, у памятника которому мы всякий раз, как приезжали, подолгу простаивали, словно не чувствуя отвесных, нещадно палящих лучей австралийского солнца. Его фигура создателя реалистической новеллы высится у истоков этого жанра, который стал в Австралии национальным, необычайно популярным, берущим свое начало от устного рассказа, побасенок, анекдота. Широкое, преимущественное развитие этого жанра можно объяснить суровыми, драматическими обстоятельствами австралийской истории. От устного рассказа австралийская новелла унаследовала свойственный ему демократизм, бесхитростную доверительную интонацию, идущую от прямого контакта со слушателями, такими же стригалями, пастухами, гуртовщиками или сельскохозяйственными рабочими, которые имели только сезонную работу и все их нехитрые пожитки умещались в мешке за плечами. Они вынуждены были пешком тащиться по пыльному проселку в зной и по непролазной грязи в дождь из штата в штат, нередко ночевать прямо на голой земле, согреваясь у дымных привальных костров.

И не случайно мне вспомнились теперь слова великой австралийской писательницы Катарины Сусанны Причард, которая радушно принимала нас у себя, в небольшом тихом домике на тенистой улочке Аделаиды: «Я всегда любила и люблю трудовой народ Австралии; люблю перекинуться словечком с погонщиками волов и лесорубами, со старателями, горняками, добывающими уголь и опалы, с рыбаками и ловцами жемчуга, с чернорабочими, бредущими по дорогам, скотоводами, гуртовщиками и сезонными работниками, фермерами и садоводами, учителями, жокеями и фабричными рабочими.

И однако в Австралии есть то, что я всегда глубоко ненавидела. Горько видеть безработных и их жен, живущих в лесах западных областей Австралии, в хижинах, которые они смастерили из мешковины и сучьев и которые не спасают женщин и детей от дождя, наталкиваться на заброшенные фермы и слушать повести о трагической борьбе за существование в сельских районах страны, наблюдать на золотых приисках за мужчинами, женщинами и их детьми, изнемогающими от зноя и пылевых ураганов в своих лачугах, знать, что в нашей богатой и прекрасной стране сотни австралийцев, молодых и старых, находятся на грани отчаяния из-за того, что не могут найти работу…»

Катарина Сусанна Причард (1884–1969), создательница первых в Австралии социальных романов «Черный опал», «Погонщик волов», трилогии «Девяностые годы», «Золотые мили» и «Крылатые семена», в своих произведениях утверждает права простого народа на достойную человека жизнь, на счастье. В них писательница проследила постепенное возникновение рабочего класса, рост индустриального пролетариата, на который оказали свое воздействие освободительные идеи Великой Октябрьской революции. Пробуждение солидарности, взаимной поддержки, объединение в профсоюзы происходило в Австралии более замедленными, чем в России, темпами; их тормозил сам уклад жизни фермеров, характер землепользования, вынуждавший селиться обособленно друг от друга. Сила реализма писательницы — в правдивом изображении будней трудового народа, его забот и радостей. К. С. Причард — член Коммунистической партии Австралии с первого дня ее образования — четко определила свою социальную позицию по отношению к простому люду. Она воспела стойкий, мужественный характер австралийцев — нации, сложившейся из переселенцев из Англии и других стран. Это они получили гордое имя пионеров. Да, именно пионеров, людей с нелегкой судьбой, тяжким трудом отстаивавших у буша — непроходимой чащобы австралийских зарослей — клочки земли, которые едва могли прокормить их семьи. Этому первому поколению фермеров посвящен и рассказ Джона Моррисона «Пионеры», которым открывается сборник.

Джон Моррисон — один из замечательных новеллистов, последователей «лоусоновского», демократического направления в австралийской литературе. У него много рассказов о моряках и докерах, сезонных рабочих и фермерах, где тонкий психологический рисунок образов органично вплетается в социальную ткань произведения. Широко известны его великолепная повесть «Черный груз», рассказы «Тонны работы», «Битва цветов», «Тебе, Маргарет».

К «патриархам» жанра, последователям Лоусона, относят и Алана Маршалла, Дональда Стюарта, Дэла Стивенса. Я не стану раскладывать писателей и их рассказы в сборнике по полочкам, втискивать их в рамки какой-то схемы. Думаю, это и не нужно. Откройте сборник на любой странице — и вас захватит сама жизнь, со всеми ее сложностями, перипетиями, поднятая до уровня истинного искусства.

Об Алане Маршалле, писателе с мировым именем, Национальном президенте Общества дружбы Австралия — СССР, замечательном человеке и нашем друге, очень популярном у нас в стране, у детей и взрослых, о его произведениях написано и сказано немало.

Мне навсегда запал в душу облик мягкого, немного застенчивого Алана Маршалла, его радушие, с каким он принимал нас у себя, запомнился его скромный деревянный домик где-то в пригороде Мельбурна, полки на стенах с подарками из Москвы, от его друзей-аборигенов и святая святых — книги, книги…

В 1977 году издательство «Прогресс» выпустило сборник произведений Алана Маршалла к юбилею писателя — ему исполнилось семьдесят пять лет.

В наш сборник вошли три его рассказа. Один из них был уже опубликован — это рассказ «Сынок». «Он понравился мне тем, — пишет Джон Моррисон,[1] — что автор обращается в нем к самому значительному явлению человеческой жизни, искренне и проникновенно рассказывая о нем образами моей родной страны — Австралии. Трудно было бы сделать это лучше в столь краткой форме. Правда, по сравнению с этим рассказом «Рождение человека» Максима Горького кажется потрясающим, панорамным. Однако я надеюсь, что даже поклонники замечательного горьковского рассказа почувствуют в небольшом наброске Алана Маршалла подкупающую теплоту и правдивость».

Невыразимо горько читать об ушедших «на покой» старых людях, их печальная судьба, их бесконечное одиночество хватают за душу в рассказах «Дан Мэннион» и «Старая миссис Билсон» Алана Маршалла и «Капитан» Джеффри Дина. Рассказы поражают своей глубиной, беспощадной правдой жизни.

К писателям старшего поколения относят и Патрика Уайта, Хэла Портера, Питера Кауэна. Они не только продолжили реалистические традиции Лоусона, но и раздвинули художественные рамки жанра рассказа, обогатили его идеями, вызванными к жизни социальными потрясениями, жестокой депрессией 30-х годов, а затем мощным развитием капитализма.

Новелла «На свалке» Патрика Уайта, известного советскому читателю по роману «Древо человеческое», потрясает своей глубокой метафоричностью. Свалка как бы олицетворяет бездуховность мещан, «преуспевающих безнадежников», самодовольного советника Хогбена, его жены и ведущего скотское существование семейства мусорщика Уэлли. Изгоями, отверженными считают они тех, кто умеет по-настоящему любить, способен помочь другому в беде. Финал оптимистичен: на этой «свалке» ханжества и лицемерия, среди моральных нечистот, унижающих человеческое достоинство, выбивается слабый росток — едва зарождающееся чувство любви между сыном мусорщика и дочерью советника Хогбена.

Рассказ «Трактор» Питера Кауэна — о жестокости, тупости закоснелого собственника Кена, поднявшего на ноги полицию и устроившего настоящую охоту на беззащитного, больного человека, испортившего его трактор. Вина этого несчастного только в том, что он пытается уберечь свою хижину от сноса при расчистке земли, противостоять технике, наступающей на последние островки дикой природы. Романтичен, необычайно привлекателен образ жены Кена, молодой учительницы Анны, предупредившей преследуемого человека о грозящей ему опасности.

Австралийцы любят природу, любят свой буш, динго и кенгуру. Сторонников их защиты от безжалостного истребления под знаменем буржуазного прогресса с каждым днем становится все больше и больше. Эта проблема занимает не только Питера Кауэна в рассказе «Трактор», но и Дэла Стивенса (писателей разных идейно-художественных принципов), у которого в рассказе «Динго» она служит обличению обывателя, считающегося только со своими узкособственническими интересами.

Самого щедрого комплимента, пожалуй, заслуживает рассказ «Первая любовь» Хэла Портера, писателя с безупречным художественным вкусом, необычайной свежестью восприятия, редкой способностью оригинальными стилевыми средствами достоверно передать неизмеримо-бездонную глубину первого в жизни мальчика большого чувства и беспощадно-острую боль первого разочарования. Рассказ «горчит» еле уловимой, тонкой иронией.

Память моя до сих пор хранит встречи с Джудой Уотеном, гостем которого мне довелось не раз быть. Его верный друг, жена, энергичная, светловолосая, на невероятной скорости, лихо и ловко вела машину по трудным, с крутыми поворотами дорогам, и у меня ни на минуту не возникало чувства, что эта лихость может грозить всем нам бедой.

Джуда Уотен — большой оптимист, но и он иногда впадает в уныние. Вспоминается мне, как однажды в Сиднее он провожал меня на самолет и в ожидании его мы долго кружили по зданию аэропорта. Подойдя к какому-то киоску, Джуда Уотен скользнул взглядом по разноцветным обложечкам «карманных», дешевых детективов, издаваемых в Австралии в несметном количестве, и с горькой усмешкой сказал: «Жаль, что нас кормят такой вот подслащенной отравой — „литературой", не имеющей ничего общего с жизнью. А настоящих писателей издают редко, до нелепости ничтожными тиражами».

Джуда Уотен — писатель-реалист, известный прогрессивный общественный деятель. В сборник вошли три его рассказа: «Нет на них управы!», «Игра в войну» и «Любовь и бунт». Рассказ «Нет на них управы!» — о жизни городских обывателей. Выбившийся в люди Альберт Сэмпсон — чужой своим детям, он не может найти контакта с ними. Отцы и дети — извечная проблема. Но в рассказе это не столько конфликт поколений, сколько конфликт, в котором бездуховность, ограниченность отцов встречает отпор со стороны детей, не желающих стать преемниками их мещанского уклада жизни и образа мыслей.

«Игра в войну» — рассказ о мальчишке, который обижен на своего дядю-ветерана за то, что он вовсе не такой, как герои в его любимых кинофильмах, а разочарование это он чувствует особенно остро, потому что у него нет отца и дядя Том — единственный, кто может поддержать его авторитет среди мальчишек. Рассказ написан с тонким пониманием детской психологии, с искренней теплотой и участием.

С известной прогрессивной журналисткой и писательницей Джустиной Вильямс, общественным деятелем, неоднократно избиравшейся федеральным секретарем Товарищества писателей Западной Австралии, я встретился, когда она находилась в Москве. Ее рассказ «Белая река», давший имя целому сборнику, получил первую премию на юбилейном конкурсе в Австралии в 1971 году, В основу его лег один из эпизодов борьбы мелких фермеров против разоряющих их банков во время жестокой депрессии 1930-х годов. На том, начальном этапе борьбы это был еще наивный социальный протест, который, как вылитые фермерами в канаву сливки, потом вольется в единую мощную реку осознанной, организованной борьбы против монополий.

В другом замечательном, уже опубликованном рассказе «Плачущие холмы» Джустнна Вильямс выступает в защиту аборигенов. Повествование ведется от первого лица. Фермеру Кену ничего не стоило бы подстрелить аборигена, который посмел в одно с ним время охотиться на кенгуру, и только вмешательство батрака — сельскохозяйственного рабочего, выбившего из его рук ружье, спасает этого человека от гибели. Он «не имеет никакого права находиться на чужой земле», заявляет Кен, потомок первых поселенцев-колонизаторов, запамятовавший, что именно его предки отобрали у аборигенов их исконные земли.

Появление в литературе Австралии первого писателя-аборигена Биримбира Вонгара вызвало у нас серьезный интерес к его творчеству. Переведены два рассказа из его книги «Дорога в Бралгу» (1978), один из них — остросоциальный, сатирический рассказ «Могвои, дух-отступник» — опубликован издательством «Прогресс» в сборнике «Новые рассказы Южных морей», другой — «Проводник» — напечатан в «Литературной газете» и вошел в этот сборник.

Рассказ «Такой же человек» Дональда Стюарта, искренний и теплый, вызывает сострадание к судьбе аборигенов; он перекликается с циклом рассказов Алана Маршалла «Мы такие же люди».

Общая тональность рассказов сборника связана в основном с проблемами 60–70-х годов. О иих говорят как писатели среднего поколения — Уильям Невил Скотт, Том Хангерфорд, Элизабет Джолли, так и более молодые авторы, пришедшие в литературу совсем недавно, например Питер Кэри и Мэри Тейчен.

Об отчуждении личности, о безысходном одиночестве человека в обществе потребления, которое оказывает разлагающее влияние на души людей, обесценивании моральных ценностей рассказывают эти писатели.

Большое впечатление произвели на меня рассказы Уильяма Невила Скотта «Маски» и «Как научиться жить», Тома Хангерфорда — «Тетя в ящике».

С болью читаешь великолепный рассказ о несбывшейся мечте рабочего-эмигранта, приехавшего из Англии в надежде на то, что он разбогатеет, купит ферму, обзаведется семьей… («Земля Билла Спрокета», Элизабет Джолли).

О попрании элементарных прав человека, о беззащитности его перед «законом», где правит денежный мешок, достоверно рассказывает Олаф Руэн («Домик возле парка»).

Глубоко потрясает антивоенный рассказ «На западе — ветряная мельница» об уже немолодом американском солдате, хорошо усвоившем «науку убивать», убивать не размышляя, о солдате, которого перебросили самолетом из Америки охранять «рубеж». «Никто нигде не объяснил, идет ли рубеж на всем протяжении по прямой, или то, что видно с поста, лишь часть огромного кругового ограждения; никто не потрудился упомянуть, какова общая протяженность рубежа… никто не объяснил ему, где он находится, и карт никаких не было, и про него самого вспомнили только через пятнадцать часов».

Рассказов много, и все они хорошие, наполнены острым социальным, а нередко и политическим содержанием, психологически достоверны, написаны в индивидуальной для каждого автора манере, различными средствами художественной выразительности, многозначны по форме.

Я не хочу пересказывать их здесь, дабы не лишить читателя удовольствия, не навязать ему каких-то ассоциаций. Пусть рассказы говорят сами за себя.

И вот подошла к концу еще одна моя встреча — на этот раз заочная — с писателями и их творчеством, с литературой милой моему сердцу Австралии, такой далекой и такой близкой…

Анатолий Софронов

Джон Моррисон

Пионеры

На пустынных землях Центральной Виктории, где-то между Вибой и Динсдейлом, среди глухих зарослей затерялась небольшая ферма. Там и свела меня судьба с этим человеком.

В тот злополучный зимний вечер я застрял на проселочной дороге у изгороди его участка. Мне бы следовало с самого начала благословлять его, как вовремя явившегося ангела-хранителя, ибо в нем воплощался мой единственный шанс выбраться из этой глуши до ночи или хотя бы на следующий день. Признаю, тут нечем гордиться, но, честно говоря, я разозлился на него еще до того, как мы встретились.

Его дом стоял недалеко. Окруженный надворными постройками и кучкой деревьев, он был ясно виден всего в нескольких сотнях ярдов за темнеющими выгонами. В какой-то миг, когда после надсадных взревываний мотора машину засосало еще глубже, я бросил взгляд в сторону дома и вроде бы различил фигуру на веранде. Но когда хозяин дома наконец соизволил выйти и поинтересоваться моей судьбой, я уже увяз всерьез и надолго и не был склонен ликовать при его появлении, на что он, безусловно, мог рассчитывать. Впрочем, его вид и манеры тоже не располагали к приветливости.

Он подошел, тяжело ступая, и привычным жестом положил крупные руки на верхнюю проволоку изгороди, почти не скрывая торжества и удовлетворения. Понять его было нетрудно: он жаждал общения. Именно этой жаждой, не меньше чем добротой, объясняется традиционное гостеприимство обитателей зарослей. Тут все было в порядке вещей, однако этот человек уж слишком неприкрыто выражал свои чувства. Он вовсе не собирался выходить на дорогу, чтобы как следует разобраться в обстановке. Он даже не посчитал нужным выразить мне сочувствие. Я застрял намертво и, значит, до утра был в его власти. В результате я ощущал себя не как спасенный мореплаватель, а скорее как барахтающаяся в паутине муха, к которой уже подобрался паук.

— Сейчас поздновато, мистер; ничего, утром мы вас в два счета вытащим.

Он дал мне понять, что у него есть лошадь, которая вывезет меня и даже не заметит, как ее впрягли в машину.

Действительно, мне оставалось только надеяться на его лошадь. Выбора у меня не было. Я поблагодарил, выразил надежду, что не слишком обеспокою его жену, и мы двинулись к дому.

Если неврастеник — это человек, поглощенный исключительно собственной персоной, то, очевидно, он был неврастеником. Но по крайней мере он относился к разряду жизнерадостных неврастеников. Лет ему было, наверное, под семьдесят, и в движениях его уже чувствовалась предательская скованность. Но энергии его мог позавидовать иной двадцатилетий. Несмотря на вечернюю прохладу, на нем была только фланелевая рубаха без рукавов, какие носят футболисты-профессионалы. Он загребал на ходу руками, точно веслами, шагал по-крестьянски широко и размашисто, своими большими башмаками словно сокрушая землю под ногами. Ему явно не терпелось поскорее доставить меня в дом. От спешки он немного запыхался, по это не мешало ему говорить. Он жаловался на трудную жизнь, но всякий раз, когда он оборачивал ко мне массивную круглую голову, я видел, как поблескивали из-под обвисших полей шляпы маленькие острые глазки. Лицо у него было грубое, с крупными чертами и обветренное до красноты. Разговаривая, он часто кривил рот и тогда становился похож на большого рычащего пса. В общем, он вполне гармонировал с окружающим суровым ландшафтом и надвигающейся ночью. Владения его представляли собой ровную, почти без деревьев полосу земли, ограниченную с одной стороны низкой грядой размытых сумерками холмов, а со всех остальных сторон — стеной серебристых эвкалиптов.

К тому времени, как мы подошли к усадьбе, у меня уже сложилось определенное мнение о его характере, и я сомневался, сможем ли мы провести вместе вечер, не разругавшись. За несколько минут он успел три раза довольно резко поставить меня на место.

Первый раз это произошло, когда я предложил ему сигарету; он заявил, что никогда в жизни не курил.

— Никогда не видел в этом проку. Уму непостижимо — вкалывают люди до седьмого пота, чтоб заработать денег, идут в лавку, покупают на них щепоть сушеной травы в папиросной бумаге и — нате вам! — тут же ее сжигают! По мне, так это просто блажь, мистер.

Второй раз — когда, минутой позже, я решился высказать предположение, что погода вроде бы налаживается.

— Налаживается? — Некоторое время он шагал молча, видимо сраженный этим новым свидетельством моего скудоумия. — К концу месяца она наладится, не раньше. Луна-то рожками вверх взошла. Пожили бы с мое на земле, мистер, так знали бы, к какой это погоде.

Третья стычка произошла, когда неподалеку от дома я увидел двух орлов, распятых на проволоке изгороди. Мы приблизились, и на меня пахнуло смрадом от их разлагающихся останков.

— Клинохвостые, — кратко пояснил он, открывая калитку. — Прошлую неделю четырех прикончил.

Высказать свою точку зрения значило нарываться на новую отповедь; я предпочел вежливо промолчать и только кивнул.

Однако он оказался довольно проницательным; затворив за мной калитку и пройдя всего пару шагов, он вдруг обернулся.

— Вы случаем не из этих, не из натуралистов?

— Из натуралистов? Нет, я не натуралист.

— Что-то вы насчет орлов смолчали. Или пожалели?

— Мне не нравится смотреть на мертвых орлов.

— А мне не нравится смотреть на мертвых ягнят!

— А как насчет мертвых кроликов? И крольчат. Ведь орлы…

— Против кроликов есть миксо.[2] Верное дело, мистер. Теперь хоть всю ферму из конца в конец пройдешь — ни одного кролика не сыщешь.

— После миксо?

— После миксо. Спасибо ребятам из ГОНПИ,[3] хорошую штуку придумали.

«Правильно, — подумал я, — но, когда те же ученые убеждают вас не истреблять орлов, вы не слушаете».

Итак, его самолюбие было удовлетворено, а я оставил свое мнение при себе. Меня только начало раздражать это упорно повторяемое «мистер».

— Пора, пожалуй, познакомиться, — сказал я. — Боб Джонсон.

Он остановился как вкопанный и резко протянул руку. Пожатие у него было прямо борцовское.

— Боб Джонсон, да? Подходящее имя, простое, как у меня. Буду звать тебя Боб, если ты не против. А я — Рой Дэвисон — для тебя просто Рой. В наших краях я человек известный — кого хочешь спроси. Люди говорят, мы, мол, и в сыромятне его шкуру отличим. — Он вплотную приблизил свое лицо к моему. От него исходил запах сильного, здорового мужчины. — Не обессудь, Боб, ничего особого я тебе не обещаю. Мы с хозяйкой одни и живем по-простому.

— Я и сам так живу. Я совсем чужой вам человек, а вы пригласили меня к себе — и на том спасибо.

— Верно сказано! — Отпуская, он напоследок сильно тряхнул мою руку. — Каждый может поделиться только тем, что имеет.

Он двинулся дальше, и вскоре мы уже входили во двор фермы.

Пока мы шли, я все поглядывал вперед — не мелькнет ли свет в окнах. Я, конечно, не ожидал тут электричества, и все же теперь, при виде слабого отблеска, сиротливо мерцавшего только в одном окне, я приуныл. Да и вся открывшаяся мне картина была на редкость удручающей. На несколько минут я остался один — хозяин ушел запереть цыплят — и получил возможность оглядеться.

Усадьба пряталась в тени оставленных для защиты от солнца деревьев и издали казалась ничем не примечательным жилищем мелкого фермера. Но при ближайшем рассмотрении меня поразила царившая вокруг атмосфера безжизненности. Словно передо мной в миниатюре декорация города-призрака из ковбойского фильма. В сумерках это производило и вовсе жуткое впечатление. Казалось бы, обычное беспорядочное скопление надворных построек и загонов, какими с годами обрастает у нас в Австралии каждая ферма. Но слишком все пусто, слишком прибрано, слишком тихо. При нашем приближении залаяла собака, но окрик хозяина заставил ее замолчать. И снова ни звука. Я был бы рад услышать пофыркиванье пасущейся лошади, кудахтанье кур, устраивающихся на ночь на насесте, увидеть какую-нибудь повозку на дворе. И ничего! Меня окружала унылая тишина — печальное свидетельство старческого изнеможения, угасания жизни, утратившей смысл. Конца. Действующая ферма всегда полна бодрящих запахов: парного молока, коровьего навоза, сена, пеньковых мешков. Здесь же — ничего похожего. Тут преобладал дух затхлости и пыли, ржавчины и истлевающей кожи. Запах вещей, которыми больше не пользуются, просачивающийся сквозь закрытые двери.

Особенно жалкое зрелище являл собой дом. Такой убогой, невзрачной лачуги я не встречал ни на одной старой ферме. Что за хозяйка здесь живет, подумалось мне, если она не посадила ни одного цветочка под окнами? И что за хозяин, который, пусть даже в этих засушливых местах, не удосужился вскопать под цветник хотя бы клочок земли?

Дом не многим отличался от простой хижины с односкатной крышей. Дверной проем прямо посередине фасада, четыре грубо отесанных столба поддерживают веранду, которая лишь на пять-шесть дюймов возвышается над утрамбованным грунтом. Подобное жилье поселенцы наскоро сколачивали себе на первых порах, когда все силы у них отнимала расчистка земли. И, не заходя внутрь, я уже представлял себе его планировку, она одинакова повсюду в зарослях. Четыре комнаты, две передние разделены узким коридорчиком, ведущим в столовую. Возможно, есть еще задняя веранда с дощатой умывальной в углу, возможно. Лампа горела в одной из задних комнат. Единственное окно в дальнем конце глухой стены. Оно в упор глядело на такую же глухую стену расположенного всего в нескольких ярдах сарая.

Старик вернулся. Он, конечно, сообразил, что я осматриваю его хозяйство, и, видно, решил помочь мне сделать правильные выводы, прежде чем мы войдем в дом.

— Теперь-то у нас тут затишье, Боб. Но чтоб ты знал, — он снова пригнул голову к моему лицу, глаза сузились в щелки, в словах, вылетавших из перекошенной прорези рта, звучала непререкаемая самоуверенность, — раньше моя ферма была из лучших в округе!

— Сами выбирали участок?

— Сам. Я, как это у вас называется, пионер. Сам и землю расчищал. — Он вытянул руки ладонями вверх. От долгих лет тяжкого труда пальцы искривились, они словно и сейчас сжимали черенок лопаты. — Вот этими руками. Когда мы сюда приехали, кругом сплошной лес стоял. Землю только-только отдали под заселение.

— Бульдозеров тогда не знали?

— Никаких тебе бульдозеров! — Он одобрительно хлопнул меня по плечу. — Топор, ручной корчеватель; домкрат — и огонь. Голову в землю, зад кверху — и тяни лямку, не разгибаясь с рассвета дотемна. Нынешние юнцы такой работы и не нюхали. Не удивительно, что кругом теперь одни слабаки.

— Значит, сейчас вы практически на покое?

— Считай, так. Только я, пока на ногах, бездельничать не стану. Силы уж не те, это верно. Раньше, бывало, всю землю засевал пшеницей, да еще молочное стадо имел в придачу. Теперь овец держу — немного, только чтоб быть при деле.

— А коров?

— Не держу. Одну только, для дома. Тут у меня зять под боком. Вообще-то толку с него мало, но корову поудоистее он нам всегда подбирает.

— Я так понял, что дети ваши живут отдельно?

— Три дочери было. Повыходили замуж и разъехались. Остались только мы с хозяйкой. Бычка она мне так и не принесла.

Эти последние, проникнутые застарелой горечью слова, очевидно, вырвались у него помимо воли. Он уже тронулся было с места, но снова остановился.

— Ты не пойми, будто я ее обвиняю. Она последнее время что-то прихварывает. Словом, сдавать стала, не в пример мне. Я уж стараюсь ее не перетруждать. Встаю, сам себе завтрак готовлю и всякое такое. Да мне не привыкать — после женитьбы всю жизнь бабы на шее.

Продолжая говорить, он зашагал к дому.

— Осторожно, тут ступенька. Как войдем, держись за мной.


Я не ошибся — именно так: четыре комнаты — из них две передние разделены коридором, ведущим в столовую…

Хозяйка оказалась женщиной довольно заурядной внешности, но и тут уже при первом знакомстве не обошлось без неожиданностей. Впрочем, свет керосиновой лампы имеет свойство драматизировать то, что электричество просто освещает. Прежде всего бросалась в глаза ее миниатюрность, особенно по сравнению с мужиковатым великаном супругом. При нашем появлении она неподвижно стояла у дальнего края стола, на котором горела старинная лампа на длинной ножке. Сгорбленная и седая, с иссохшим озабоченным личиком, хозяйка выглядела намного старше Роя. Она чуть раскраснелась и тяжело дышала, словно едва успела справиться с каким-то трудным делом. Я не мог знать, как она одевается, когда в доме нет посторонних, но все же догадался, что сейчас она постаралась принарядиться. Она надела темное платье — не то синее, не то зеленое, при том неярком освещении трудно было разобрать — из добротной материи и хорошо сшитое. Но оно местами помялось и сидело мешковато, как всякая одежда, спешно извлеченная из нижнего ящика комода. От ее только что причесанных блестящих волос по комнате распространялся слабый аромат кокосового масла; он приятно освежал чуть затхлый воздух в доме, построенном на низком, уже начавшем оседать фундаменте.

Во всем этом, однако, не было ничего особенно неожиданного. Удивило меня другое: взгляд хозяйки, устремленный на мужа. Вскинув голову и плотно сжав губы, за которыми угадывались стиснутые зубы, она смотрела на него расширенными глазами, словно он только что совершил нечто предосудительное. Не тем ли, что привел меня в дом? Взгляд длился всего долю секунды. Женщина просто не ожидала, что я появлюсь сразу же вслед за Роем. Я захватил ее врасплох, это было ясно по тому, как она смутилась, когда Рой стал нас знакомить.

Если Рой и заметил что-либо, то не показал виду. И тут же поверг ее в еще большее замешательство — причем, по-моему, умышленно, — отметив необычность ее туалета.

— Боже праведный, Ада, к чему это ты так вырядилась? Проезжий человек у нас переночует — только и всего. Это мистер Джонсон. А это моя жена, Боб.

Она улыбнулась, но скованность ее не исчезла. Видно было, что она не только подавлена, но и просто отвыкла от общения с чужими людьми. Она не двинулась с места, и я сам подошел к ней. Пальцы у нее оказались тонкие и сухие, но мою руку она сжала крепко и задержала в своей.

— Нам здесь все слышно с дороги, — сказала она старчески надтреснутым голосом. — Мы сразу поняли, что кто-то попал в беду.

Я попросил ее не слишком хлопотать из-за меня. Она начала было извиняться за скромное угощение и ночлег, которые меня ожидают, но Рой не дал ей докончить.

— Все это я уже ему говорил. Господи боже, он и сам понимает, что мы его заранее не ждали. Чтоб ты знал, Боб, — у нас пища простая, зато добрая. Такой холодной баранины отведаешь, какой в жизни не едал.

— Может, ты бы сначала устроил гостя? — улыбка сбежала с лица миссис Дэвисон. — Наверное, ему надо умыться с дороги.

— Само собой, надо умыться. Пошли, Боб. Я покажу, где что.

Я полагал, что из вежливости мне следовало обменяться еще хоть парой фраз с хозяйкой, но Рой отмахнулся от нее едва ли не с большей бесцеремонностью, чем если бы она служила у него в экономках. Он зажег фонарь «молнию», и я, уходя, успел лишь извиниться и постараться взглядом выразить ей сочувствие.

Громадная фигура Роя и скудный свет фонаря подчеркивали тесноту помещения. В короткие минуты мы прошли через коридор, столовую и переднюю спальню к ванной; все это напоминало передвижение внутри разделенного перегородками ящика. Я не мог отделаться от мыслей о трех девушках, которые родились и выросли в этом доме.

Стены спальни до высоты примерно в четыре фута были обшиты крашеными досками, так же как и потолок. Верхнюю часть стен покрывали обои с сентиментальными узорами в цветочек, вышедшие из моды вместе с вышитыми салфеточками для кресел и высокими ботинками на пуговицах и теперь поблекшие и закопченные. На истертом линолеуме перед железной кроватью с медными шарами лежал драгетовый коврик с каймой. В комнате стоял гардероб, туалетный столик, плетеный стул и обитый кретоном табурет — возможно, просто распиленный пополам бочонок. Мебель была разнокалиберная. Над кроватью висела вставленная в рамочку цитата из Библии: «Я есмь свет мира». Еще были две фотографии: одна, семейная группа, — на стене против изголовья, другая, поясной портрет молодой женщины, — на туалетном столике, рядом с небольшой полированной шкатулкой и морской раковиной, полной разных булавок и шпилек.

Без сомнения, хозяева уступили мне свою спальню, но, когда я попытался протестовать, Рой отмахнулся от меня с той безапелляционностью, которая, как я теперь понял, была его характерной чертой.

— Уж это не твоя забота, Боб. О нас не беспокойся. Мы гостю всегда рады. Случалось тебе спать на перине?

— Никогда.

Он протянул руку и похлопал по постели: — Вот и понежишься хоть раз в жизни. Я б за эти ваши капоковые[4] матрасы гроша ломаного не дал. Сейчас сведу тебя в ванную, только вот зажгу тут лампу.

Он извинялся за небогатое свое гостеприимство, но было до смешного очевидно, что, с его точки зрения, мне нечего больше и желать. Его буквально распирало от самодовольства.

— Бьюсь об заклад, и с такими вот вещами тебе вряд ли приходилось иметь дело, — он согнулся над стоявшей на туалетном столике маленькой жестяной лампой, по-стариковски суетливо и старательно регулируя пламя.

— Очень редко, Рой. У нас они только на случай, если погаснет электричество.

— Вот тебе и причина, почему там развелось столько психов да очкариков. Я тебе точно скажу — в моем доме мне электричества не надо, пусть его хоть до самого крыльца дотянут.

— Но ведь электричество нужно не только для освещения.

— Это-то как раз и отбило у меня охоту с ним связываться. Давным-давно я едва было не поставил тут небольшой генератор, свой собственный. Подумывал завести маслобойню. Дочки-то уж от дома отбились, и нам с Адой трудновато стало управляться с хозяйством. И что б ты думал? Только я про то заикнулся, как жена взяла меня в оборот. Сперва ей позарез понадобился электрический утюг. Потом электрический чайник — надоело, вишь ты, поутру огонь разжигать ради одной чашки чаю. Дальше — тостер. Само собой, фонари кругом — перед домом, за домом, это чтоб нам в потемках не бродить по двору с фонарями. Ничего особого, заметь. Никаких тебе плиток либо холодильников. Об этом речи не было. Все по мелочам, только чтоб малость жизнь облегчить. — Он снова взялся за фонарь, собираясь вести меня дальше. Глаза его сузились, почти спрятавшись среди морщин. А рот опять недобро ощерился.

— А я тебе так скажу — все зло в мире с этого пошло. Каждый легкой жизни ищет. До того люди докатились — не знают, куда время девать. Короче, спохватился я — вовремя беду почуял — и положил этому конец. Нет электричества — не о чем и спорить. Купил бензиновый движок для маслодельни — и баста. Во всяком случае, от дойки я жену освободил. Стал один управляться. Она, правда, до сих пор меня пилит — да уж такая их женская порода, сам знаешь.

Верно, подумал я; но и мужскую породу я, кажется, знаю не хуже.

Я вынул кое-какие туалетные принадлежности из небольшой сумки, которую прихватил из машины, и двинулся за хозяином. Оказалось, что нам надо опять пройти через столовую; хозяйка при этом не проронила ни слова. Только глянула на меня с робкой улыбкой и продолжала хлопотать у плиты. Стол был накрыт, и в комнате аппетитно пахло горячими лепешками.

К моему удивлению, дверь ванной открывалась прямо в столовую. И так мала была эта ванная, что Рою пришлось сначала войти одному, поставить фонарь на полочку, очевидно специально для него предназначенную, и снова выйти, прежде чем туда смог протиснуться я. Ни крана, ни раковины я не обнаружил. На полу стояло ведро с водой, и оттуда он наполнил жестяной тазик, помещавшийся в оцинкованной железной ванне с облупившейся местами белой эмалью. Однако все было безукоризненно чистое, в том числе полотенце, которое чуть пахло нафталиновыми шариками. Меня не оставляла одна и та же мысль: здесь, в этом доме, выросли три девушки; где же они спали? И почему не осталось даже следа от их пребывания под родительским кровом?

Пока я мылся, неловко согнувшись над ванной, Рой и его жена разговаривали в столовой. Нас разделяло лишь несколько футов, и я отлично слышал их голоса.

— Ты не собираешься дать гостю горячей воды? Я вон сколько согрела.

— Бога ради, Ада, угомонись. Всего-то надо пыль с рук смыть. Зачем ему горячая вода?

— Хоть предложил бы для приличия. Вечер-то холодный.

— Не беспокойся. Парень молодой, обойдется.

— Когда он хочет уехать?

— С утра, как вытащим машину. Он должен попасть в Мельбурн к полудню.

— Думаешь, тебе удастся ее вытащить?

— Еще бы! Сама пойдет, как запрягу в нее Капитана. Не то он ее надвое разорвет.

— Капитана надо еще сыскать. С утра ведь темно будет.

— Пестрый его живо пригонит. Куда ты девала банку со смазкой?

— Она на заднем крыльце. Там, где ты ее оставил утром.

Весь диалог велся в раздраженном тоне, как будто эти двое не имели ни малейшей охоты разговаривать и лишь крайняя необходимость вынуждала их к этому.

Внезапное молчание воцарилось, как раз когда я вышел из ванной. Оба вдруг замерли в позах напряженного внимания; стоя лицом к лицу, они сосредоточенно прислушивались к чему-то за стенами дома. Слышно было, как муха пролетит. Издалека, с шоссе — с того самого, откуда мне ни в коем случае не следовало съезжать, — доносилось слабое жужжание мотора.

— Похоже, это Карсоны, — неуверенно проговорила Ада.

— Карсоны еще час назад проехали, — возразил Рой.

— Значит, Джордж Миллс возвращается. Он проезжал в город утром.

— Мотор не тот. По звуку больше похоже на Энди Фергюсона.

— Дженсены — вот это кто! — победоносно провозгласила Ада и, показывая, что она считает вопрос решенным, вновь повернулась к плите, добавив уже спокойным тоном: — Ширли говорила, что им надо на этой неделе съездить в город.

Тут Рой заметил меня и без лишних церемоний велел мне поторапливаться:

— Боб, ты теперь знаешь, где твоя комната. Наведи глянец и давай сюда, к столу. Мы ждем.

Никаких секретов в этом насквозь прослушивающемся домике не могло быть. Не успел я выйти, как Рой вернулся к разговору о проехавшем грузовике. До меня отчетливо доносилось каждое слово.

— Ширли сказала, зачем им нужно в город?

— Я не расслышала. Ты же знаешь, телефон последнее время работает неважно.

— С кем она говорила?

— С Мэй Родни. Предупреждала, чтобы Мэй сегодня не заходила, потому что днем их не будет дома.

— Да, Ширли не станет особенно откровенничать, если почует, что кто-то слушает на линии.

Очевидно, подслушивание разговоров по общему телефонному проводу составляло их единственную реальную связь с внешним миром. Далековато я ушел от своей машины — можно сказать, в другую эпоху.

Взгляд мой случайно скользнул по семейной фотографии, той, что висела на стене, — и она заворожила меня. Шестеро мужчин, трое сидят и трое стоят, перед дощатой хижиной, на фоне высокого строевого леса. Все здесь говорило о давно прошедших временах и было строго официально: примитивная композиция, ненатуральные позы людей, их одежда. Они, видимо, облачились в свои лучшие воскресные костюмы; синие короткие пиджаки, тщательно отглаженные брюки с узкими отворотами, наглухо застегнутые рубашки, котелки. Типичные фермеры из глубинки, как на подбор, и притом из породы воителей. Вряд ли мне когда-либо попадалась на глаза более воинственная с виду компания. Хоть бы одна улыбка на шестерых. Шесть сжатых ртов, шесть железных подбородков, шесть пар холодных глаз, свинцово сверлящих фотокамеру. Стоять перед этими молодцами было все равно как под дулами винтовок взвода карателей. Все как один — крупные мужчины, с явственными чертами фамильного сходства. Братья. Я поднял лампу повыше, но, сколько ни вглядывался, не смог выделить среди них Роя.

Едва оторвавшись от этой устрашающей семейки, я взял с туалетного столика другую фотографию. Да, это она, подумал я, та женщина, чей голос только что произнес в столовой: «Можешь разрезать мясо».

Фотография представляла собой на редкость удачный портрет очень привлекательной девушки. На ней была блуза, а может, платье, по-видимому, из черного бархата, с открытыми плечами — кажется, это называется «вырез лодочкой», — без воротника и без какого-либо украшения. Ракурс был найден весьма умело. Я вообразил себе другую фотографию этой же девушки, в профиль и с поднятой головой. Такой портрет эффектно подчеркнул бы необычайно высокую линию шеи, грациозно поднимающейся над обнаженными плечами. Он, несомненно, запечатлел бы выражение наивной мечтательности, предвкушения счастья. Но было бы утеряно нечто более важное. На снимке у меня в руках девушка смотрела сверху вниз, обернувшись ровно настолько, чтобы видны были оба глаза. Выражение лица ее представляло восхитительное сочетание удивления и радости, как будто девушка только что заметила вас и мгновенно потянулась к вам всей душой. Широко распахнутые глаза, чуть поднятые брови, полураскрытые губы, тронутые предчувствием улыбки. Все черты младенчески округлые, как у куклы. Но в очертании упрямого девичьего подбородка безошибочно угадывалась нынешняя Ада. Такую женщину можно убедить, но не принудить; побороть, но полностью подчинить — никогда.

Что это вырвалось тогда у Роя: «Бычка она мне так и не принесла»…

Я и не заметил, как, отойдя от столика, очутился у кровати. Той самой, на которой она «принесла» ему трех «телок». Трижды она лежала тут, в душной комнате, а Рой отправлялся за врачом или акушеркой. Как он принимал весть о том, что опять родилась девочка? А братья Дэвисоны карающим оком взирали на нее со стены…

А ведь она и сейчас не сложила оружия. Из столовой ко мне донеслось:

— Ты разве не собираешься надеть чистую рубашку?

И его высокомерный, чуть приглушенный голос снова одергивал ее:

— Занимайся своим делом, Ада. Готовь на стол. С рубашкой я сам разберусь.


Хозяйка не пожалела сил, ужин удался на славу, но Рой не позволял мне расслабиться ни на минуту. И я тут ничего не мог поделать. Едва мы сели, он завел речь про лошадей, и остановить его не было никакой возможности.

Холодная баранина, «какой я в жизни не едал», маринованные зеленые помидоры, соус чатни, отличный хлеб, свежее масло, горячие лепешки — и лошади в виде обязательного дополнения.

— Надежней Капитана я в жизни коня не имел, а у меня их тьма перебывала. В ценах на лошадей разбираешься?

— Боюсь, что очень слабо.

— Так вот, он мне обошелся в десять фунтов. Десять фунтов — и это когда за самую паршивую лошаденку давали все тридцать.

— Почему же такая дешевизна?

— Плохо выездили его, всего-то и дела. И в дурных руках был: хозяин ни шута в лошадях не смыслил. — Он отправил в рот очередную порцию еды и, торопливо прожевав, проглотил. — Иду я как-то в Вибе по Главной улице и вижу — перед лавкой стоит этот малый и держит коня. Ей-богу, ухватил за узду у самой морды и держит, будто сроду лошадей не видал, а там рукой подать — коновязь, куда все лошадей привязывают. Мне это как-то чудно показалось, потому что конь уж больно смирный с виду, почти что стоя спит. Даже не дергался. Меня взяло любопытство, я решил потолковать с тем парнем. Он и говорит, что коня этого ни привязать, ни поставить нигде невозможно. Вроде как задняя тяга у него. Мне-то это дело не в новинку, попадались и такие. Привязать-то его можно, да только сунешься к нему опять, он как наляжет на вожжи или веревку со всей мочи, вот и попробуй отвязать. И заметь — не брыкается. Только вытянет шею, насколько вожжи пускают, упрется — и ни с места. Встречается такой изъян у лошадей. Короче, кончилось тем, что купил я этого коня. Хозяин уж с ним намучился по самую завязку…

Рой вел повествование не спеша, и до самой сути было еще далеко. Он сидел напротив меня, а Ада — в торце стола, между нами. Она не отрывала глаз от тарелки, всем видом выражая кроткое терпение. Если бы не она, меня бы, наверное, развлекла эта история. Рой оказался умелым рассказчиком, несмотря на оттенок самолюбования, проступавший в каждой его фразе. По крайней мере можно было не сомневаться — это все не выдумано. А закончил он описанием сценки, которая показалась мне весьма забавной и, главное, типично австралийской.

— Я выбил из него дурь. Выбил раз и навсегда в каких-нибудь полчаса, — он сделал паузу, отрезал несколько кусочков мяса и один за другим нанизал их на вилку. — Вверх по ручью в полумиле есть глинистый скользкий обрывчик, а на нем — эвкалипт чуть отступя от края. Так вот, надел я на коня узду покрепче, отвел туда, да и привязал к эвкалипту крупом к ручью. Ровной площадки как раз хватило, только чтоб ему встать. Отошел я чуток, потом поворачиваюсь и иду к нему. Он, ясное дело, налегает на узду. Он, надо тебе сказать, битюг здоровенный, но и дерево не тростиночка! И как же он тянул! Разрази меня гром — хоть линейку прикладывай от копчика носа до хвоста. Передними ногами чуть не в дерево уперся, задние — под брюхом, а круп-то уж над ручьем завис. Только белки глаз у коня сверкают. А узда как струна натянута, тронь — зазвенит. У меня, конечно, был при себе острый нож; обождал я, пока он таким манером всей тяжестью на узде повис. И — рубанул сплеча…

Я не мог сдержать улыбку, но сам Рой и глазом не моргнул.

— Боб, этот битюг три раза перевернулся в воздухе, пока не плюхнулся в воду. С места не сойти, если вру. Небось померещилось, что дерево с корнем вывернул. До того очумел — на этот берег не сообразил выбраться. Рванул прямо через ручей и не останавливался, пока не наткнулся на первую изгородь. Клянусь богом, это вправило ему мозги. Хочешь — верь, хочешь — нет, а после этого коня впору в детскую коляску запрягать.

Ничего удивительного.

И пошли одна за другой истории про лошадей. Про того же Капитана, потом про Сигару, про Тягача, Рыжуху…

Довольно любопытные это были истории. И я слушал бы с удовольствием, если бы Рой так упорно не исключал Аду из участия в разговоре. Ведь то, о чем он вел речь, было и ее жизнью, но он, похоже, напрочь вычеркнул жену из своих воспоминаний, ни разу не улыбнулся ей, ища отклика, не обратился за дружеской поддержкой. Для него за столом нас было только двое. Ада со своей стороны не делала попыток вмешаться. По всей видимости, она давно свыклась с подобным положением. Впрочем, свое отчуждение она переносила с достоинством, и даже еле уловимая насмешка сквозила в ее склоненном лице. Очевидно, мое присутствие придавало ей сил; она чувствовала, что я все понимаю и держу ее сторону. Мне вспомнились слова Роя: «Топор, ручной корчеватель, домкрат — и огонь…»

А Ада? Ведь он сказал — когда мы сюда приехали…

Мое внимание привлекли вилка и нож Роя. Вилка, со стертыми длинными зубцами и ручкой из черной кости, вероятно, сохранилась от старого прибора для разделки мяса. А ножом, очевидно, пользовались раньше при свежевании туш — от лезвия остался лишь небольшой остроконечный треугольник, плотно обмотанный бечевкой. Должно быть, эти предметы служили Рою с самого начала супружества. Рачительный хозяин, привыкший беречь вещи — те, ценность которых доступна его разумению. Мне не понравилось, как он основательно вытирал тарелку куском сухого хлеба, отодвигал ее от себя и, выпрямившись на стуле и расправив плечи, оглядывал стол, примериваясь к следующему блюду. Все это слишком отдавало самодовольством и самоуверенностью собственника.

Для своего возраста Ада тоже ела с завидным аппетитом. Пожалуй, слишком торопливо, но с определенным слегка суетливым изяществом.

Я многократно пробовал вовлечь ее в беседу — если это можно было назвать беседой, — но всякий раз Рой не давал ей раскрыть рта. Я похвалил ее лепешки — наградой мне был мимолетный благодарный взгляд. Но развить эту тему нам не удалось — вмешался хозяин и перехватил нить разговора.

— Что верно, то верно, Боб, — за эти самые лепешки она получала призы на всех выставках, от Вибы до Динсдейла. А коли не она, так получал я, за скот. Небольшое стадо, заметь, зато высший сорт. Был как-то у меня бык джерсейской породы…

Один раз, ясно сознавая, что иду на риск, я спросил Аду о дочерях.

— Они все замужем, разъехались, — почти бесстрастно отвечала она.

— И внуки есть? — улыбнулся я, надеясь перевести разговор в безопасное русло. Я не смотрел на Роя — я и так знал, что он начеку.

— У нас их одиннадцать, — ответила Ада. — Но мы редко их видим. — Она хотела добавить что-то, но Рой снова перебил ее.

— Здесь поблизости только одна живет. А другие две в город перебрались. Я от них вестей не получаю. — Он не сделал особого ударения на слове «я», но оно и так прозвучало многозначительно.

— Вы, кажется, упоминали, что один зять живет по соседству, — Я говорил уже наугад, просто чтобы заполнить паузу. Что-то не давало покоя этим старикам… Мое положение между двух огней становилось все затруднительнее.

Ада взяла свою пустую тарелку и встала из-за стола. Рой забарабанил пальцами по скатерти.

— Сказать по правде, Боб, не повезло мне с зятем. Сам понимаешь, чего хорошего ждать, коли у мужика одна выпивка на уме. По мне — хуже нет пьянства да — лени. А нашего-то бог и тем и другим наградил. Если не в пивной — так где-нибудь забор подпирает, отрывает других от дела. Откуда такие берутся — ума не приложу.

— Все хорошо в меру, — осторожно заметил я. — Я, например, сам не прочь пропустить стаканчик при случае…

— Сроду капли в рот не брал. И не стану, хоть ты меня режь.

— Мне и среди пьющих попадались достойные люди.

— А мне — только среди непьющих! Пиво да скачки — проклятие нашей страны, они нас и погубят.

— Ну уж и погубят! Не так у нас все плохо, — теперь я сознательно шел на спор, но ожесточение, с которым он принял мой вызов, меня поразило.

— Не так плохо? — даже морщины вокруг его сощуренных глаз задрожали. — Ты это серьезно? Я поднял шесть сотен акров земли, своими руками. А нынче полно мужиков, которые в жизни топора в» руках не держали. И это у нас — послушай, Боб, ты мне можешь растолковать, как получилось, что в такой стране, как наша, люди болтаются без дела — ищут себе работу?

— Конечно, могу.

— По-твоему, они и впрямь хотят работать?

— Я в этом уверен.

Он вперил в меня негодующий взгляд, Ада вернулась за стол и стала намазывать маслом лепешку. А Рой, казалось, недоумевал, стоит ли продираться сквозь непролазные дебри моей тупости. Я прикидывал, насколько далеко может зайти спор; наконец он заговорил.

— Ладно, мистер, расскажу тебе для примера про один случай. У нас здесь они тоже шатаются — те ловкачи, что вроде дела ищут. А сами бегают от него, как от огня. Так вот, ставлю я раз изгородь там, у проселка, гляжу — плетется один такой. Я его приметил, еще когда он с дороги свернул; он и рта раскрыть не успел, а я уже смекнул, чего от него ждать.

«Привет, хозяин! — кричит он во всю глотку. — Нельзя ли здесь подзаработать?»

«Работы навалом, — отвечаю. — А насчет заработков слабо».

«Как так?» — интересуется.

«Я, — говорю, — рабочих не нанимаю, потому доходы не те. С такой фермы капиталов не наживешь. А ежели желаешь поработать, я тебе дело подыщу — только за харчи…»

— Веришь ли — его всего аж передернуло, словно бы ему в душу наплевали.

«Как, — спрашивает, — без денег?»

«Без денег», — отвечаю.

«Да ты, видать, очумел, приятель, — говорит. — Пошли со мной, я тебе сам повыгоднее дельце подкину. Тебе и работать не придется. Таскай мою поклажу да ворота отворяй — а уж кормежку я тебе обеспечу!»

Меня разбирал смех, но Рой даже не улыбнулся.

— Ты можешь смеяться, Боб, только работать их силком не заставишь, уж ты мне поверь. И он не зря языком трепал, заметь. По роже видать было, что он живет — как сыр в масле катается.

Все же история эта несколько разрядила обстановку; слово за слово — и Рой снова вернулся к своим лошадям. Когда Ада встала, чтобы убрать со стола, он тоже поднялся. Я спросил разрешения закурить, и хозяйка тотчас подвинула мне блюдце.

— Пепельниц у нас в доме нет, мистер Джонсон. — По лицу ее скользнула улыбка, уже ставшая как бы неким тайным знаком нашего сообщничества.

— И никогда не водилось, это точно, — с нескрываемой гордостью подтвердил Рой.

Он вышел, принес ведро воды и наполнил чайники на плите. Потом, к моему изумлению, встал рядом с Адой у раковины и принялся вытирать посуду. Он делал это ловко, как нечто привычное и естественное. Без сомнения, одна из тех мелких уступок жене, которые позволяли ему воображать себя заботливым мужем. Зато его замечание насчет отсутствия водопровода в доме было уже не столь естественным. Оно слишком запоздало и прозвучало как попытка оправдаться.

— Тебе, верно, не часто случалось попадать в дом, где нет водопроводных кранов?

— Если говорить честно, это первый раз, — И чтобы у него не оставалось сомнений относительно моей точки зрения, я добавил: — А я, между прочим, немало поездил по зарослям.

Ада сделала движение, чтобы обернуться, но вовремя удержалась. Думаю, она хотела взглядом выразить мне одобрение.

— Еще бы, теперь все себе кранов понатыкали, — он язвительно хмыкнул. — А потом верещат, будто свиньи недорезанные, как грянет засуха да воды в баках не станет. А мне вот, представь, всегда воды хватало. Верно, Ада?

— Да, верно. — Я не мог видеть ее лица, но, судя по тону, она мысленно добавила: «Осел ты старый!»

Не знаю, как это получилось, но у нас с Адой установился некий тайный контакт, о котором Рой и не подозревал.

— Будешь сам воду в дом носить, поневоле станешь каждую каплю беречь — я так считаю. Водопровод — это для тех, кто легкой жизни ищет. Этак недолго и позабыть, откуда она, вода, берется. Нет, ты выйди да постой у бака, пока ведро наполнится, — хочешь не хочешь, а задумаешься. И не забудешь вовремя кран завернуть. Я сам вырос в Малли,[5] а там с водой туго…

Он принимал из рук жены вымытую посуду и убирал в простенький шкаф без дверок. Каждый предмет — на специально отведенное место. Тарелки — шеренгой вдоль задних стен полок, чашки — на вбитые снизу крюки. Ножи, вилки, ложки — все в раз и навсегда определенные гнезда; похоже, он заодно пересчитывал посуду. Мне, в моем тогдашнем настроении, все это представлялось пустопорожней мелочностью, ребячеством. Если бы только Ада имела возможность высказаться…

Но нет, ей говорить не полагалось. Покончив с делами, хозяева снова сели за стол. По тому, с какой обстоятельностью Рой поправлял фитиль лампы, я понял, что нам предстоит долгое бдение. Это напоминало торжественные приготовления к карточной игре с крупными ставками или к спиритическому сеансу. Минуты шли, и обстановка на самом деле становилась все более нереальной. Снаружи не доносилось ни звука. Даже ветер улегся, и дом не поскрипывал под его порывами. Много я отдал бы тогда за любой самый немудрящий домашний звук — хоть за мурлыканье кошки.

Ада достала вязанье, и я сделал еще одно — как оказалось, последнее — усилие завязать общую беседу.

Я спросил:

— Для внуков?

— Да, конечно, — она подняла на меня улыбающиеся глаза. — На детях одежда так и горит, а в магазине все уж очень дорого.

— И намного хуже! Разве может что-нибудь покупное сравниться с вещью ручной вязки? Это, очевидно, для девочки?

— Да, для Мойриной, — она показала мне вязанье. — Мальчику это вряд ли подойдет, правда?

Но Рой решил, что уже дал жене выговориться и пора пресечь нашу болтовню. Перегнувшись через стол и как бы отделяя меня от Ады, он указал заскорузлым пальцем на вязанье жены:

— Изо дня в день твержу ей — брось ты эту дурость. Все вечера сидит, портит себе из-за них глаза, хоть дети куда лучше нас живут. А они и спасибо ей не скажут.

— Ты не хуже меня знаешь, что они мне благодарны, — резко возразила Ада.

— Не слишком-то они стараются выказать свою благодарность!

— А что, по-твоему, они должны делать?

— Выбрать время и проведать нас, Ада. Только и всего, проведать, хоть иногда.

Она хотела что-то добавить, но передумала. Только вскинула голову, бросила ему предостерегающий взгляд и снова углубилась в вязанье. Это было похоже на отчаянный призыв не посвящать постороннего в семейные неурядицы, но Рой вовсе не собирался с ней считаться.

Он долго вздыхал, отдувался, передвигал блюдце-пепельницу на середину стола и обратно, облизывал губы — словом, всячески демонстрировал, что хоть он и сдерживается, но и его терпение имеет предел.

— Понимаешь, Боб, — наконец вымолвил он, — дочери — мое больное место…

Я попробовал его остановить:

— Зачем вы об этом? В каждой семье…

— Нет, не в каждой! Не в каждой семье одни бабы! Веришь ли — двое девчонок, с того дня, как уехали, ни разу не переступали порога моего дома! Редко-редко когда Мойра наведается, да и та б не появлялась, если б нужда не заставляла.

— Та, у которой муж пьет?

— Если б только пил. Отец ему исправное хозяйство оставил, а он, того гляди, все пустит по ветру. Да и чего ждать от мужика, раз он в лошадях ничего не смыслит!

Я едва не поддался искушению заметить ему, что в наш век тракторов это не столь уж важно, но сдержался, радуясь, что разговор коснулся менее опасной темы. Старик снова все свое внимание сосредоточил на мне.

— Знаешь, как он мне однажды удружил? Послушай. Была у меня лошадка, я ее для объездки держал. Гнедая кобылка в черных яблоках. Одна из самых удачных моих покупок. Почти даром мне досталась. Хозяин тоже пустой малый был, несамостоятельный. Не слушалась вожжей, он и отступился, сбыл ее с рук. Взял, значит, я ее и стал с ней работать, и вышла из нее не лошадь — загляденье. Невелика была кобылка, заметь, зато с норовом — только держись. И смышленая. Понимала меня с полуслова. И так привязалась — куда ни забредет, только свистни — она уж тут как тут. А натянешь поводья — стоит, как в землю врытая, что хочешь удержит. Как-то был у меня жеребчик сбоку привязан, он возьми да встань на дыбы и приземлился обоими передними копытами за оглоблю. Положеньице — не приведи господи! И веришь ли — пустяком отделался, спасибо моей кобылке.

Он еще долго нахваливал эту лошадь, прежде чем приступил к тому, ради чего начал рассказ.

— Я бы эту кобылку и за восемьдесят монет не отдал. И знаешь, что получилось? Этот милый зятек — он, правда, тогда еще только метил в зятья — опоил мне лошадь! Загубил, все равно что своей рукой взял топор да вышиб из нее мозги. Выпросил у меня кобылу — съездить в Вибу. Вообще-то я своих лошадей никому не даю — не в моих это правилах. Да только девицы мои тогда уж больно взбрыкивать стали. — Рой со значением посмотрел на Аду, безмятежно продолжавшую вязать. — Ну, я и согласился, чтоб сохранить мир в доме. И что же этот недоумок выкинул? Гнал ее вовсю целых пятнадцать миль до Вибы, в самую-то жару, потом пустил в загон к парню, которого едва знал, а сам завалился в пивную!

Я прекрасно понимал, что главное еще впереди, и он, как всякий хороший рассказчик, выжидал, предоставляя мне возможность безуспешно строить догадки и исподволь разжигая интерес к предстоящей развязке. Под его долгим, немигающим взглядом я поежился.

— До того ему приспичило глаза залить — последний ум отшибло. Он, само собой, смекнул, что и моей кобылке надо попить. Это он сообразил. Да больно туго у него с соображением. Решил — пропущу пару кружек, а там вернусь и напою ее, когда охолонет. А того не подумал, что кобылка-то сама станет искать где напиться. Будь у него хоть капля понятия о лошадях, так не поленился бы проверить, нет ли на том выгоне воды. Лошадь ведь запаленная была. Ну об остальном нетрудно догадаться. Нашла она воду. Там в дальнем конце выгона пруд был, добралась до него кобылка и напилась вволю… Когда он туда вернулся, ей уж ничем было не помочь. А еще удивляются люди, с чего я пьяниц на дух не терплю. Я ее любил, ту кобылку.


Я мог бы многое простить Рою за эти слова, не будь тут Ады. А она продолжала вязать, опустив голову, с чуть заметной усмешкой на губах. Я представил себе, что ожидало злосчастного будущего зятя, когда он вернулся и сказал Рою о случившемся. Или эта тяжкая обязанность выпала на долю Ады? И сколько еще ей пришлось вынести? При трех взрослых девушках в доме, без сомнения, вертелось немало молодых людей. Что за сцены, наверное, разыгрывались тут! Сколько бурных объяснений и угроз; сколько потребовалось от Ады выдержки и изворотливости — кто знает? Что-то новое открывалось для меня в этом изборожденном морщинами лице, склоненном над спицами. Не ожесточение, нет — скорее уверенность в себе. Мне вспомнилась девушка в бархатной блузе на фотографии в спальне; ее упрямый подбородок…

— Боб, тебе ясно теперь, откуда у меня злость на пьяниц?

Я осторожно кивнул. Я хотел одного — пусть бы он говорил про лошадей, а остального не касался:

— Лошади, пожалуй, похожи на детей. С той разницей, что так и не становятся взрослыми. Нам постоянно приходится думать за них.

— Если тебе не попадется какая-нибудь вроде той моей кобылки. — Он помолчал немного, раздумывая над моими словами. — Это ты верно подметил. Приглядывать за ними нужно. Недосмотришь — недолго до беды.

На миг воцарилась тишина. Но при первых же его словах стало ясно, что мне не удалось отвлечь его от воспоминаний. Прошлые обиды не давали старику покоя, и он упорно не желал говорить ни о чем другом. И вот — еще одна семейная драма, вторая дочь, опять бестолковый ухажер и опять — загубленные лошади.

— Как раз во время жатвы это получилось. Мне надо было взять кого-то в помощь на пару недель, а этот молодчик, — снова искоса брошенный взгляд на Аду, — все равно околачивался поблизости. Пусть, думаю, поработает, хоть малый прок от него будет. Вот раз утром посылаю его загнать табун. А кони, скажу я тебе, были — во всей округе таких не сыскать. Как работали! Бывало, падут на колени, не хуже волов — а тянут. Ладно, пошел он. Выпас большой, от дома коней не видать, и я велел ему сесть на старого серого пони, что тут же стоял, во дворе.

— И что ж ты думаешь — этот олух, разрази его гром, погнал коней галопом! Здоровенных тяжеловозов — галопом! Я услышал их из амбара и выскочил наружу, когда они уже показались из-за поворота ручья и шли во весь опор. Не иначе он хотел перед Агнес покрасоваться. Девицы как раз все рядом копошились, в коровнике. Сам молодчик на пони был где-то в хвосте, в клубах пыли затерялся — мне не видать. Бросил я все и бегом навстречу — сейчас, думаю, перехвачу его и задам жару. Но все это еще цветочки, ягодки впереди. Знаешь, что за штука — маллийские ворота?

— Знаю. Короткий щит, вроде рамы, а на нем металлические стойки с колючей проволокой.

— Верно. Мы этот щит вставляем в петли на столбах изгороди — и готово. Такими вот воротами я и закрывал тот загон. Когда уходишь и их открытыми оставляешь — как этот парень сделал, чтоб дать коням дорогу, — непременно надо развернуть их в сторону на полкруга и прислонить к ограде. Боже упаси их на земле плашмя оставить! Сколько скотины на моих глазах из-за этого покалечилось, запутавшись в проволоке, — не счесть. В общем, сам понимаешь, о чем я…

— Кони напоролись на эти ворота?

— Весь табун! Вожаком у меня был крупный гнедой с бельмом на глазу, он, когда не взнуздан, иной раз пошаливал. Ничего страшного бы не случилось, кабы тот молодчик не пустил их галопом. Знаешь, когда гонишь табун, в лошадей вроде бес какой вселяется. Вырвался вперед мой Гнедко, наяривает — аж земля под ним прогибается. Гляжу я, и чует мое сердце — сейчас Гнедко понесет. Я век свой с лошадьми, их норов знаю. Как головой замотал Гнедко да пошел с дороги в стороны шарахаться — и все его мысли уж у меня будто на ладони. Эх, думает, шабаш, на сегодня отработал — ну и разгуляюсь я! И рванул назад к ручью, а за ним весь табун. Ну, особой беды в том не было. Это ж тебе не скаковые лошади, серый их завернул играючи. Но когда он их снова направил к дому, они уж шли не прямиком в загон, а растянулись наискось, вдоль ограды…

— А ворота лежат на земле?

— То-то и оно — ворота! Вижу — лежат, а сделать ничего не могу! Все равно мне туда не поспеть. Кричал, сколько сил хватило, — не докричался… — Старик содрогнулся и прикрыл глаза. В первый раз я всей душой был на его стороне.

— Четыре ряда колючей проволоки! Веришь ли — мочи не было смотреть, глаза сами зажмурились. Слышу — удар, крик, и проволока звенит, как струна натянутая. Открыл я глаза. Вижу: Гнедко уж готов, напоролся, изо всех сил рвется, и с каждым рывком та проволока проклятая все выше ему ноги опутывает. А остальные кони в кучу сбились, и с налету двое передних тоже рухнули на гнедого. Еще двое — прямо по ним копытами — и оземь. Одна только кобыла старая, хитрющая, сообразила обойти их стороной. Не приведи господи, Боб, еще когда такое увидеть! — Рой, не помня себя, вскочил со стула. — Когда я прибежал, один конь вырвался из свалки — мечется кругами по лугу, а кровища у него с боков и ног ручьями хлещет. А еще двое бьются в проволоке, заживо себя на куски кромсают. Четыре ряда колючек — это пострашнее бойни будет! Первое, что я сделал, — крикнул, чтоб сбегали за ружьем. Двоих пристрелил сразу, а потом и третьего, после того как его осмотрел. Никогда уж у меня не было больше такого табуна.

Старик сел. Его трясло.

Я спросил:

— А что тот малый?

— Дал тягу. Бросил пони на дальнем пастбище и дунул прямиком через заросли. Знал, что у меня ружье. Два года в округе не показывался. Потом — вернулся. Я, само собой, об этом прослышал, да только не дали мне с ним рассчитаться — сразу явился констебль из Вибы и предупредил, что держит меня под наблюдением. Да и все кругом глаз с меня не спускали.

Он умолк. Слышалось лишь тиканье часов да позвякиванье спиц в руках у Ады. Было бы лучше, если бы они хоть на минуту замерли, эти спицы. Казалось, они насмешливо вторили словам старика: «девицы уж больно взбрыкивать стали» — «надо было взять кого-то в помощь на пару недель» — «хотел покрасоваться перед Агнес…» Все сводилось к одному: «Бычка она мне так и не принесла». И каждый из нас троих, сидящих за столом, отчетливо сознавал это.

Мне захотелось сказать что-нибудь старику в утешение.

— Сознайтесь, Рой, ведь вас предупреждали не зря. Для вашего же блага…

— Не зря? — Он горько усмехнулся. — А как же! Молодчик-то недолго тут задержался. Три недели — и был таков. И Агнес с ним. Ночью сбежала. Он ведь с ней все время переписывался. Только я про то не ведал. И больше мы их не видели — ни его, ни дочь.

И опять повисло гнетущее молчание. Я мысленно искал подходящую тему для разговора, а сам поглядывал на часы, с тоской ожидая, Когда же хозяева отпустят меня спать. Ада, похоже, собралась вязать всю ночь. Я уже понимал, что и ее в глубине души, подобно неизлечимому недугу, неотступно гложет обида. Между ними шла скрытая борьба за меня, это началось, едва я переступил порог их дома; и на какой-то момент симпатии мои склонились в сторону Роя. Упорное молчание Ады становилось подозрительным. Она, верно, считала, что Рой сам губит себя в моих глазах. Изредка взглядывая на меня, она всякий раз выбирала для этого время с тонким расчетом.

Мойра — Агнес. А что сталось с третьей дочерью? И о чем говорят между собою эти двое, когда они здесь одни и никакой посторонний звук не доносится к ним с дороги?

Я наудачу принялся расспрашивать Роя, сколько лошадей из табуна выжило, когда они снова смогли работать и как он их лечил. Оказалось, я попал в точку, потому что Рой постепенно успокоился и охотно переключился на предмет своей особой гордости — выхаживание больных животных. Тогда каждый фермер был сам себе лекарем, но Рой, ясное дело, и тут перещеголял всех. По его словам, он управлялся не только со своей живностью, но и помогал многим менее умелым соседям.

— Как у кого беда — бегут к Рою Дависону. Любую хворь у скотины вылечивал, ей-богу.

Он извлек откуда-то ветеринарные таблицы, целый комплект; отлично выполненные многоцветные таблицы, с оригинальным набором подвижных пластинок, изображающих различные органы, — для каждого домашнего животного по отдельности. Таблицы были потрепанные и явно очень старые, но еще вполне пригодные для пользования.

— Достались мне от заезжего старика немца, давным-давно. Веришь ли, старикан по этим картинкам мог корову на части разрезать, а после сшить заново!

Вполне вероятно. По таблицам легко было определить место каждого органа.

— Зовут меня раз посмотреть корову, сосок у ней затвердел. Это дело нехитрое. Но у этой, Боб…


Больше часа слушал я рассказы о его ветеринарных подвигах. Я не силен в анатомии и понял далеко не все, но каждый из этих рассказов мог служить свидетельством неисчерпаемых возможностей человека, его поразительной изобретательности и упорства. Животные кормили людей в те времена, когда единственное, на что мог надеяться мелкий фермер, — это прокормить себя и своих домочадцев. Болезнь животного становилась настоящим бедствием. Я словно воочию видел перед собой эти незабываемые картины: целые семьи, в тревоге собравшиеся вокруг обезножевшей лошади или напоровшейся на сук овчарки, и Роя, скачущего в ночь, чтобы помочь соседу при трудном отёле.

И ни разу — за одним исключением — жена его не проронила ни звука. Исключением был момент, когда она, цыкнув на Роя, заставила его замолчать, и мы, все трое, долго прислушивались к гулу мотора на дороге. Очевидно, это было единственное, что одинаково волновало и мужчину и женщину, единственное их общее развлечение. На этот раз поле битвы осталось за Роем.

— Джордж Миллс возвращается из города, — уверенно объявил он.

Ада, после краткого размышления, нехотя кивнула. И снова замелькали спицы.

А торжествующий Рой продолжил прерванное повествование о болящих животных. Он рассказывал о том, как ему удалось спасти жеребчика «с песком в брюхе». Историю эту Рой излагал, не смущаясь подробностями, со всей грубоватой откровенностью исконного сельского жителя. Он объяснил мне, что в безводной местности лошадь, пасущаяся на сухой стерне, заглатывает уйму песка. В некоторых случаях песок не извергается и постепенно накапливается в желудке.

— Ну и глыба, скажу я тебе, была у этого жеребчика в брюхе — с футбольный мяч, — руки его описали круг. — Хоть катай ее, а твердая — как эта доска, — он постучал костяшками пальцев по столу. — Когда меня позвали, он уж не поднимался. Прямая дорога на живодерню. Глянул я на него — и вмиг понял, что тут надо действовать круто — и не мешкая. А чуть поодаль от того места, где он лежал, Два кряжистых дерева росли, доволокли мы его туда кое-как всем скопом. Я крикнул, чтобы дали веревки, и мы привязали жеребчика к тем деревьям — спина на земле, а все четыре копыта в воздухе торчат. Я велел хозяйке сбегать в дом и принести скалку. Все стали ко мне с расспросами приставать — зачем да к чему, — но я им посоветовал делать что сказано, а уж мозгами шевелить — моя забота. Дали мне скалку. Ну как, слышал когда про такое средство, а, Боб?

— Никогда!

— Да я я не слыхивал — а ведь сработало! Беру скалку — и давай разминать ту глыбу, мяч тот, наподобие как здоровый кусок теста раскатывают. Нелегкая, скажу я тебе, работенка. Пришлось порядком попотеть, но как стала та глыба мягчать, я сразу понял, что дело идет на лад. Думаешь, он не бился? Еще как, да что он мог поделать, связанный, да еще вверх копытами! И так я его мял, пока глыба и вовсе распалась, пропала, вроде как по кишкам рассосалась. И тут, пока он еще вверх брюхом лежал, я ему вкатил здоровенную дозу слабительного и не развязывал, пока не подействовало. А потом дал ему встать. Пронесло — и вся недолга.

Да, именно так, не брезгуя никакими подробностями, с грубоватой откровенностью исконного сельского жителя. Не думаю, однако, чтобы Аду это смутило. Еще одно подтверждение его толстокожести. Она знала, что я за ней наблюдаю и непременно замечу, как она поморщилась и поджала губы.

— Веришь ли, Боб, — тот жеребчик наутро уж в упряжке ходил. Как по-твоему, из этих, из ученых ветеринаров хоть кто бы до этого додумался?

— Сильно сомневаюсь, Рой.

— А если и додумался, навряд ли стал бы из кожи лезть. Не та порода пошла — уж больно боятся руки замарать.

Я оставил этот очередной выпад без внимания, но вскоре раскаялся, потому что следующая же реплика Роя опять навела его в конце концов на мысли о семейных неурядицах.

— И все, что мне за это перепало, — вместо «спасиба» скирду сожгли.

Как раз тут мне следовало смолчать, ибо этими словами он явно ставил точку, а не начинал новое повествование. Но удивленное «то есть как сожгли?» вырвалось у меня раньше, чем я успел прикусить язык.

— Сожгли, со всем моим запасом сена.

Я притих, дожидаясь объяснения. Рой рассматривал свои пальцы, нервно постукивавшие по столу. А Ада настороженно следила за мужем, и ее иссохшее личико выражало нетерпение. Она не хотела, чтоб он прерывал рассказ. Она даже позабыла про вязанье, не слышно стало позвякиванья спиц, и тишина в комнате от этого сделалась еще напряженнее.

Дольше молчать было нельзя, и я заметил:

— Представляю, Рой, какой это страшный удар для фермера.

— Удар? — он тяжко вздохнул, — Хуже не придумаешь. Как вспомню — сердце кровью обливается.

— И не надо вспоминать в таком случае. — Я взглянул на часы на каминной полке, потом на хозяев. — Не знаю, когда у вас, добрые люди, принято отходить ко сну…

— Договаривай, раз уж начал, — вдруг бросила Рою Ада. Она сложила вязанье и, явно торопясь оставить нас вдвоем, добавила с наивной хитростью ребенка: — По правде говоря, у меня уже глаза слипаются. Мистер Джонсон, вы не будете возражать, если я вас покину?

Рой продолжал сидеть, когда мы с Адой встали. Из его слов я уже знал, что Ада имеет обыкновение ложиться спать раньше его, но сегодня причина была не в этом. Рой жаждал продолжить разговор, и она просто решила ему не мешать. Но свою мелочную войну они продолжали до последней минуты. Стоило Аде сказать, что она встанет утром приготовить мне завтрак, как Рой тут же встрепенулся:

— Завтрак? Что, разве завтра день какой особый? Я сам всегда с завтраком управляюсь, так?

— Но у нас мистер Джонсон…

— О мистере Джонсоне я сам позабочусь, Ада.

На этот раз, поскольку яблоком раздора был я, мне удалось довольно легко остановить их. Я сделал это со всей возможной деликатностью, и Ада как будто смирилась, хотя и не могла скрыть разочарования. Надо думать, она возлагала большие надежды на утро, когда Рой будет занят по хозяйству и мы ненадолго останемся с ней с глазу на глаз.

В обращенной ко мне прощальной улыбке и судорожном пожатии сухонькой старческой руки была безмолвная мольба о сочувствии.

— Приятно, когда в доме гость. К нам ведь редко кто-нибудь заглядывает.

— Вы были очень добры ко мне, миссис Дэвисон.

— Надеюсь, утром вам удастся благополучно вытащить машину. Если когда-нибудь еще случится быть в наших краях…

Я, разумеется, обещал. Я уже дал себе слово послать ей какой-нибудь маленький подарок, безделушку, которая бы украсила ее бедный туалетный столик. Но обещание заехать относилось к числу тех, какие даешь, заранее зная, что они не будут выполнены. Я, конечно, не предполагал когда-либо встретиться с ней снова. Ада вышла; слышно было, как она чиркнула спичкой, зажигая лампу. Потом за перегородкой все стихло.


Ничто не могло показаться более неожиданным, чем первые слова, которые произнес Рой, когда мы остались одни.

— Что-то она сегодня плоха, Боб. Боюсь, как бы не занедужила.

Я удивился, потому что в голосе его как будто звучала неподдельная тревога.

— Наверное, просто засиделась слишком поздно, — ответил я. — У нее действительно был усталый вид.

Он покачал головой.

— Нет, с этого ей ничего не станется. — И добавил, уже с обычным пренебрежением: — Она бы и сейчас не ушла, не помяни я про то сено. Ей это — нож острый.

Он погрузился в раздумье, давая мне время поразмыслить над ответом. Взвесив все еще раз, я решил, что это проявление заботы о жене больше похоже на уловку, с помощью которой он рассчитывал вернуть разговор к сгоревшей скирде. Впрочем, кто знает. Когда люди так долго живут вместе, между ними порой складываются весьма странные отношения. Вполне допустимо, что Ада и Рой стали столь же необходимы друг другу, как Дарби и Джоан,[6] — но только на свой лад.

— Так, может быть, не стоило ворошить прошлое?

— Прошлое? — Он зло вскинулся. — Для меня это все живое, как вчера было. Полторы сотни тонн сена, да еще в самую сушь, когда на выгонах живой былинки не сыщешь. А у меня семь лошадей и в кармане хоть шаром покати. Черт побери, я такого натерпелся — врагу не пожелаю! И знаешь, кто это сделал?

— Хозяин больного жеребчика?

— Он самый! А почему — знаешь?

Я покачал головой.

— Я, вишь ли, шуганул его из дома да ружьем маленько пугнул, и имел на то полное право, заметь. Это уж много позже получилось после того, как я жеребчика отходил. Конь-то, правду говоря, не его был, отцов. Но ездил на нем он, и за помощью ко мне он прибегал. Высокий такой был парень, а по годам еще сосунок, семнадцати лет, вот я его и пожалел. Бросил все дела — уж больно переживал парень за коня. Спас, значит, я его любимца, и к концу недели он на этом жеребчике приехал благодарить меня. Ясное дело, пригласили его пообедать. С того и пошло. Завел шашни с Роз, моей меньшой.

Вдруг он остановился и повернул голову к двери, через которую вышла Ада. Мне тоже вроде послышался там шорох. Рой не старался понизить голос и, конечно, не хуже меня знал, что Ада нас слушает. Нисколько не смущаясь этим, он заговорщицки подмигнул и кивнул мне — не обращай, мол, на нее внимания — и продолжал:

— Боб, ей тогда всего семнадцать сровнялось. И история с Агнес меня подкосила — года не прошло, как та сбежала. Какой родитель стерпит такое?

— А парень что из себя представлял?

— Пустой малый. Ветер в голове. Отца родного и того в грош не ставил. С гнильцой был парень, я это доподлинно вызнал. Уезжал из дому, потолкался среди стригалей на овечьих фермах и поднабрался там чего не след, короче — из молодых, да ранний. Чего он раз выкинул — ладно, сперва доскажу, что у нас тут получилось. Сам поймешь, каков был фрукт. Я ему с самого начала велел держаться подальше от дочки, и Роз предостерег тоже. Она, правда, уперлась — и ни в какую, но должен же отец по силе возможности дочерей от греха беречь, раз наплодил себе на шею. Беда в том, что мне здесь вечно палки в колеса вставляли. — Он снова подмигнул и многозначительно кивнул на дверь спальни. — Все стакнулись, чтоб мне голову задурить. Долго они меня за нос водили, хоть я глаз с них не спускал. В общем, не стану входить в подробности, наверняка сам в этих делах разбираешься, не маленький. Как-то вечером я его наконец застукал. Не скажу, чтоб у них там дошло до чего серьезного, но дочке уж давным-давно полагалось спать. Парня я, конечно, выгнал, и с треском. При мне было ружье, и я для острастки пустил в землю заряд дроби, когда он дунул со двора. А следующей ночью моя скирда полыхнула.

— И вы уверены, что это он?

— Уверен? Еще бы — да он сразу после того застрелился!

— Как — застрелился?

— Насмерть. Пустил себе пулю в лоб. Я так понимаю, он не в себе был, когда сено поджигал. Спохватился — да поздно. И струсил. Знал, что я его из-под земли достану. Вот и решил опередить меня, чуть не полголовы себе снес. Мы нашли тело на дальнем участке, когда уж прошло порядочно времени. Даже видать было, как он это сделал. Так и лежал у бревна, с которого свалился, а в спусковом крючке кусок палки торчит. Мы б его нипочем не нашли, если б не запах.

— А Роз?

— Ушла Роз. Уехала в город. Агнес нам про это телеграмму отбила. Так и жила у Агнес. На работу устроилась, а после вышла замуж за какого-то парня из Управления общественных работ. Кажется, они теперь в Гилонг переехали.

Сомневаюсь, чтобы сам Рой сознавал, сколько тоски заключало в себе это «кажется». Трудно было определить, какие чувства владели им. Весь его запал иссяк. Он сидел, сдвинув брови, целиком погрузившись в прошлое. Мойра — Агнес — Роз — и Ада, которой сегодня что-то занедужилось. Все это складывалось в одну логически закономерную картину, но как объяснял ее себе Рой, я догадаться не мог. Лицо его казалось высеченным из камня.

— Рой, я вижу, этими разговорами вы вконец себя расстроили, — мягко сказал я. — Не лучше ли вам лечь спать?

Он вышел из своего оцепенения.

— А ведь и верно. Пойду, пожалуй, посмотрю, как там жена.

На этом кончились рассказы Роя, и завершить тот безотрадный вечер суждено было Аде.

В последнюю минуту Рой передумал, зажег фонарь и вышел, сказав, что ему надо проведать больную овцу. Не успели стихнуть его шаги, как я услыхал позади себя движение и, обернувшись, увидел в полуоткрытой двери спальни Аду. Она знаками подзывала меня.

— Тс-с, мистер Джонсон!

Я подошел; она протянула руку и вцепилась мне в запястье. Она была босиком, в пальто поверх ночной рубашки. На меня вновь пахнуло ароматом кокосового масла.

— Мистер Джонсон! — глаза ее гневно сверкнули. — Он был хороший мальчик! Слышите — он был хороший мальчик! — она встряхивала в такт мою руку, словно вдалбливая в меня эти слова.

— Да, миссис Дэвисон.

— И они не делали ничего дурного. Я своих девочек воспитывала в строгости!

— Я в этом ни минуты не сомневался, уверяю вас, — я все пытался высвободить руку, опасаясь, что Рой вернется и станет свидетелем этой сцены.

— Они все рады были избавиться… вырваться из этого дома.

— Понимаю.

Где-то во дворе хлопнула калитка, и Ада разжала руку. Уже скрываясь за дверью, она ткнула в мою сторону трясущимся пальцем:

— Он убил того мальчика, убил!

Минутой позже я лежал на перине, а поверх черной спинки железной кровати меня неотрывно сверлили взглядами братья-каратели. Несгибаемые Дэвисоны.

Рой и Ада… До сих пор не знаю, чей образ больнее тревожит мне душу.

Перевод И. Щорс

Дональд Стюарт

Дорога

Утреннее солнце рьяно высвечивало прямую красную полосу дороги, прорезавшую неоглядную равнину, только на горизонте дорогу будто съедала пыльная дымка. Мотор работал как часы, и, глядя на сверкающий утренний мир, Тэрри пел, не разжимая губ. В такое утро вести тяжелый послушный грузовик — одно удовольствие. Тэрри выехал — с марганцевого рудника на самом рассвете и радовался каждой миле пути. Далеко на юге плоскую равнину замыкала цепь холмов, насупленных и молчаливых в ярком солнечном свете; год проходил за годом, а им было все равно, зима стоит или лето, весна или осень.

Так-то вот, двадцать восемь тонн марганцевой руды и грузовичок, которому эта ноша по плечу; пролетит двенадцать месяцев, выплатит он за грузовик все до копейки, если ничего не стрясется, и сколько еще лет будет на нем работать и работать. Синдикат, владевший рудником, вывозил марганец в Порт-Хедленд, так что сидеть без дела ему вроде не придется. Куда лучше жить здесь, на северо-западе, и гнать тяжело груженную машину за двести миль, чем перебиваться случайными заработками где-нибудь на юге. Нет, что ни говори, давненько ему не выпадала такая удача.

Далеко впереди сквозь тонкую завесу пыли, затенявшую горизонт, проглядывал лесистый берег какой-то речонки.

— Доеду до деревьев, проверю шины и разомну ноги, — сказал Тэрри самому себе, и едва договорил, как руль ушел у него из-под рук, и все четыре передние колеса вывернулись на сторону, точно взбесились.

Тэрри изо всех сил нажал на тормоз, выключил мотор, и кузов вернулся в горизонтальное положение. Он посмотрел на свои дрожащие руки и выругался.

— Рулевое управление полетело, — вслух сказал он.

Грузовик замер, и в наступившей тишине его голос прозвучал пугающе громко.

Тэрри дотянулся до дверцы, толкнул ее и выбрался из машины. Одного взгляда на передний мост было достаточно. Колеса стояли поперек дороги, покрышки на тех, что были с его стороны, разлетелись в клочья, ободья зарылись в твердую красную землю и еще подрагивали.

Тэрри попятился и медленно, с душой выругался, внутри у него будто опустело, остались только бессильная злоба и тупая усталость. Ждать… неделю за неделей, месяц за месяцем ждать, пока снова замаячит надежда расплатиться, свербило у него в мозгу, а глаза обшаривали длинный кузов машины с тяжелым грузом на дне и чудовищно развороченный нос.

— Да, хорошие дела! — сказал он наконец и покачал головой.

Только одно теперь можно сделать, значит, надо делать, а не раздумывать. Сил у него достаточно, надо захватить еду, воду и дойти пешком до Варравагине. Миль тридцать, может, чуть больше или чуть меньше. Из Варравагине можно связаться с Порт-Хедлендом, а тогда… да, что тогда? Нужно точно знать, что сломалось, что необходимо для ремонта, без этого и говорить не о чем.

Прошел почти час, пока Тэрри, неловко держа в пальцах записную книжку и огрызок карандаша, составил список. Вконец обескураженный, он только и мог, что вздохнуть. Все его надежды, похоже, рухнули. С привычной расчетливостью он достал из корзины с провизией пару коробок сардин, пачку галет и рассовал консервы по карманам брюк. Неудобную, громоздкую пачку галет сунуть было некуда, и Тэрри решил нести ее в руках. Из багажника над массивным бампером надо было еще достать бурдюк с водой, тогда можно идти. Табак, спички, курительная бумага уместились в оттопыренном нагрудном кармане, больше ему вроде ничего не нужно.

В мягких башмаках на резиновой подошве Тэрри шел по дороге легким, пружинистым шагом. Пройдя ярдов сто, он оглянулся. Грузовик казался маленьким, чужим. И внезапно беспредельность простиравшейся вокруг равнины оглушила Тэрри, ему стало тоскливо и одиноко, он почувствовал себя пленником огромного, пустого слепящего мира, выстланного жесткой серо-зеленой неприглядной травой и накрытого голубым колпаком безоблачного неба, незрячего и равнодушного. Тэрри переложил бурдюк в левую руку, галеты в правую и снова зашагал по дороге… и увидел быка. Рыжий с белым бык стоял посреди дороги футах в шестидесяти от него. Тэрри остановился в недоумении, потом покорно кивнул.

— Ну да, как же иначе. Скотоводческая страна. Значит, должен быть скот.

Тэрри засмеялся… бык взревел, забил копытом, и Тэрри вспомнил, что рассказывали про здешних быков. Он повернулся и бросился бежать, галеты полетели в одну сторону, бурдюк в другую. Тэрри бежал со всех ног, ему не хватало сил даже выругаться, не то что о чем-нибудь подумать, он был целиком во власти страха перед бело-рыжим чудовищем, а чудовище гналось за ним, с грохотом ударяя копытами по дороге. Наконец Тэрри добежал до грузовика, горло полыхало огнем, легкие, казалось, вот-вот разорвутся; не помня себя от страха, он вскарабкался в кабину и рухнул на сиденье. Когда дыхание вернулось, Тэрри поднял глаза и увидел быка: тяжело переваливаясь, он шел к грузовику. Через каждые несколько шагов бык останавливался, наклонял тяжелую голову и мычал, отчего у Тэрри перехватывало дыхание, а при взгляде на огромные расплющенные копыта, попиравшие землю, мороз бежал по коже. Бык медленно подходил все ближе, Тэрри уже отчетливо видел тяжелую белолобую голову, загнутые назад рога-кинжалы и налитые кровью глаза, едва на выпадавшие из глазниц. Бык подошел совсем близко и стал недоверчиво обнюхивать грузовик, а Тэрри как завороженный не спускал глаз с тонких прядей слюны, свисавших будто серебряные нити с влажной лоснившейся морды.

— Скотоводческая страна, — прошептал он, — хорошо я придумал: прошагать тридцать миль до Варравагине! Один удар таких рожек, и поминай как звали.

Бык зашел за правый борт грузовика, Тэрри высунулся из кабины и смотрел, как тяжело колыхался зад удалявшегося великана… зловещие заостренные рога еще долго маячили на дороге.

— Он-то скоро уйдет, а я что буду делать? — Тэрри беспокойно заерзал на сиденье. — До Варравагине тридцать миль, кто знает, сколько быков встретится по дороге? Раз у меня две ноги, а не четыре, лучше, наверное, дождаться какой-нибудь машины.

В полдень бык еще пасся в четверти мили от грузовика, и Тэрри не знал, куда себя деть от беспокойства. В кузове был бачок с водой, достаточно консервов, галет, сыра и табака, но что толку сидеть, как курица на насесте, в сломанном грузовике за тридцать миль от человеческого жилья?

К вечеру он отважился отойти от грузовика ярдов на пятьдесят и поспешно вернулся назад. С земли мир казался чересчур огромным, бездушным и угнетающе безразличным к любому двуногому существу, ко всему живому. Тэрри смотрел на быка, щипавшего траву, на заходящее солнце и курил папиросу за папиросой, пока не свело рот, потом поужинал холодным консервированным мясом с галетами, выпил воды и увидел, что солнце уже зашло, а западный край неба грозно почернел. Горизонт обложило тучами, но Тэрри знал, что о дожде нечего беспокоиться. «Дождь идет, когда никто не ждет», — говорили в этих краях; если черные тучи на западе предвещают дождь, значит, по местным приметам, дождя не будет. Тэрри кое-как улегся на сиденье, и, когда ночь внезапно сменила день, до него донесся хриплый грозный рев быка. Тэрри вздрогнул. На этой огромной равнине пеший человек — козявка, муравей в чащобе травы, а бык — гора, что стоит горе сокрушить муравья! Тэрри снова сел, достал табак, бумагу, закурил и приободрился. Чего мне бояться, уговаривал он сам себя. Здесь никто не ходит пешком, здесь ездят на машинах, на грузовиках, на лошадях, летают на самолетах… так что надо сидеть спокойно и никуда не ходить! Сидеть спокойно и ждать, пока по дороге проедет грузовик, вот и все. За ближайшие сутки-другие два-три грузовика наверняка проедут.

Еще час Тэрри любовался звездами и слушал, как постанывает грузовик в холодных руках ночи, и вдруг вскочил: во рту горело от омерзительного привкуса говядины с водой. Тело покрылось холодной испариной, и, хотя Тэрри рассмеялся, когда страх отпустил его так же быстро, как нагрянул, он не сразу пришел в себя.

— Так дело не пойдет, — громко сказал Тэрри, и в темноте кабины его голос дребезжал, как сорванная струна, — подумаешь, лопнул один цилиндр, нечего раскисать из-за такой ерунды. Конечно, хорошо бы прямо сейчас, в эту минуту, увидеть фары какого-нибудь грузовика.

Тэрри ненадолго засыпал, потом ни с того ни с сего просыпался и, чертыхнувшись, снова засыпал, а среди ночи совсем проснулся… шел дождь, потоки воды яростно хлестали землю, с устрашающим грохотом барабанили по крыше кабины. Тэрри включил фары: по дороге медленно катился поток жидкой грязи, на обочинах, рядом с травой, пузырилась желтая пена, свет фар упирался в сплошную полосатую стену дождя. Тэрри не сводил глаз с дороги, он видел, что вода медленно прибывала, и знал, что твердая корка на равнине уже набухла. Он понимал, что к утру земля совсем раскиснет, и, когда додумал эту мысль до конца, застонал. Под тяжестью двадцати восьми тонн руды грузовик начнет оседать, он увязнет в красной жиже по самые дифферы, по самые оси, и над месивом, жидкой грязи будет торчать только невысокий кузов. В полном безветрии дождь лил не переставая, и где-то глубоко в мозгу у Тэрри зашевелилась дурацкая мысль: а как бык, как скот? Он засмеялся и подумал, что животные прозорливее людей, у них, наверное, хватило ума подняться на холмы, не дожидаясь, пока начнется этот идиотский дождь. Тэрри выключил фары, он сидел, вслушивался в грохот ливня и не мог унять дрожь; наконец откуда-то издалека донеслось ленивое ворчание грома, неярко вспыхнула молния. Значит, непогоде скоро конец, подумал он с облегчением. Стихнет гром, перестанут сверкать молнии, тогда и дождь остановится. Тэрри сидел, ждал.

Всю ночь он сидел и ждал конца дождя, а когда забрезжил рассвет, выглянул из кабины, посмотрел на размокшую землю и увидел, что дождь как шел, так и идет.

Под тяжестью груза колеса машины уже начали зарываться в грязь, и к середине дня, когда задул холодный ветер и дождь начал стихать, Тэрри понял, что застрял: он знал, что не сможет тронуться с места, пока земля не высохнет. Голодный, продрогший, он с тоской забился в угол кабины и представил себе, как будет сгружать руду, а потом откапывать грузовик. Пока дорога снова не станет проезжей, в этих местах не появится ни один грузовик, ни одна машина. Он застрял, и грузовик застрял… и каждый месяц будет подходить очередной срок платежа.

Как только появились первые голубые просветы, Тэрри заставил себя встать. Нужно поесть, хоть галеты с сардинами, или мясо, или еще чего-нибудь.

Только бы распогодилось!

Пока Тэрри рылся в сумке с продуктами, пытаясь спасти несколько подмокших пачек распухших галет, он понял, что еды ему хватит, нет, с голоду он не помрет, дожидаясь, пока подоспеет помощь. А вот курево скоро выйдет. После сильных дождей по такой дороге недели две не проедет ни одна машина.

В конце концов Тэрри отказался от спасения галет и решил впредь собирать окурки — лучше окурки, чем совсем без табака. Взбираясь в перекошенную кабину с покатым полом, он проклинал всю скотину, всех быков и все дороги на свете.

© D. Stuart, 1973

Перевод Ю. Родман

Такой же человек

Изможденный старик, спутанные волосы, седая щетина бороды. Кожа да кости, а кости, как спички, грязная рубашка кое-как заправлена в грязные брюки. Обтрепанные концы брюк едва доходят до середины костлявой голени, лодыжки, кажется, вот-вот переломятся, широкие мозолистые ступни вывернуты наружу. Из рукавов рубашки торчат тонкие красивые руки с небольшими ладошками и длинными пальцами. Круглое, без выражения лицо, ноздри приплюснутого носа, будто шалаш для защиты от солнца и пыли, темные блестящие глаза спрятаны под нависшими бровями. Желтоватые белки глаз затуманены вереницей лет. Широкий, четко очерченный рот с квадратными белыми зубами в розовых распухших деснах. Прокуренная кострами кожа цвета сухого чайного листа покрыта тонким слоем пыли и застарелого пота. За ухом из-под свалявшейся пряди волос выглядывает серовато-зеленый катышек пережеванного табака, смешанного с золой. Изможденный босой старик со спутанными волосами — огородное пугало — стоит перед входом в мою палатку и ждет. Старик Каркоолиоо, старик Чарли.

— Что скажешь, Чарли, как дела?

— Здравствуй, молодой брат.

— Будь по-твоему, начнем по всем правилам, если тебе так нравится. Здравствуй!

— Здравствуй! Это хорошо сначала говорить «здравствуй!». Это хорошо, молодой брат…

Чернокожий старик не решается сказать, что ему надо — табаку, муки, а может быть, спичек или «чайных листочков совсем немного». Загрубелый большой палец ноги проводит в пыли линию, подернутые влагой глаза оглядывают палатку, гребень холмов за лагерем, гору пустой породы у шахты, а в мозгу позади глаз идет напряженная работа: поиски нужных слов.

— Мы все, черные братья, мы как раз подумали… Да, как раз подумали…

Долгая пауза, прямой неотступный взгляд из-под нависших бровей. Ни тени приниженности, угодливости, только мольба о понимании.

Я кивнул.

— Прекрасно, Чарли, очень хорошо.

Взгляд Чарли расстался с дальними холмами, скользнул по изрытой крабами роще чахлых, приземистых эвкалиптов, задержался на пустой тоскливой равнине, бесприютно раскинувшейся под одноцветным небом, и вернулся к повседневности: к очагу, покосившейся кузнице, к бакам с водой, куче искривленных, кое-как нарубленных веток.

— Мы так подумали. У нас, у черных братьев, есть одна старая женщина, совсем, совсем старая. Раньше, давно раньше, у нее был дурной глаз, у этой старой женщины.

Пауза.

— Как ее зовут, эту женщину?

— Ее зовут… белые братья зовут ее Полли, по мы… мы зовем эту женщину по-правильному: Джамбоогахдее. Так что эта Полли, эта старая женщина, она Джамбоогахдее.

Я немного подождал, но Чарли молчал.

— Будь по-твоему, Чарли, но ты все-таки скажи, что случилось с Полли, с этой совсем старой женщиной?

— Сейчас скажу, молодой брат. Сначала я скажу про Полли. Ее мужчина, ему давно конец. Он был оттуда, с севера, далеко. Там пустыня. Он был хороший. А Полли, она из племени ниангамада, она родилась не здесь, нет, она родилась в Вакукарликарли. Трое ребят у нее было, двое мужчин, одна женщина. Двое мужчин, Тоби и Кикер, они далеко, там, в Моолиеме. Они никогда не смотрели как нужно за старой матерью, никогда, эти двое мужчин. Плохие люди, обманщики, совсем плохие, старая мать не нужна, совсем не нужна. А дочь, Тжоорахндее, она далеко, в Рой-Хилле, там где-то. Сколько времени ничего не слыхали про дочь. А ты знаешь этого мужчину Билли? Не того старого Билли, нет, не того. Большого Билли, вот кого. Выходит, наша старая Джамбоогахдее, она ему, выходит, тетка. Теперь ты знаешь, кто эта старая женщина?

— Знаю, — ответил я. — Теперь знаю.

— Это хорошо. Старая Джамбоогахдее совсем плохая стала, очень плохая, она не притворяется, она верно плохая. Она все лежит, встать не может, ноги совсем плохие.

Чарли наклонил голову набок, время остановилось. Брови насуплены — мучительное недоумение.

— Четыре дня. Нет, подожди, может, уже две недели, нет, не должно быть две недели, никак не должно быть, сейчас я подумаю, нет, не могу сказать.

Слепящее летнее солнце обжигает красную землю, мы спускаемся вниз к высохшему руслу реки, где черные братья устроили жилища в тени деревьев, утопающих в пене светло-желтых цветов с медвяным запахом, тощие собаки встречают нас ворчанием.

Джамбоогахдее худо, я вижу, что ей худо. Старая, почти слепая, она долго упорно крепилась, но выносливость человеческой плоти не беспредельна. Из-за какого-то давнего несчастья ее правая нога короче левой, руки с годами превратились в высохшие птичьи лапы, невесомые кости стали ломкими, как палочки. Она уже никого не узнаёт. Она уже не в силах говорить, около нее стоят две женщины: одна пожилая, другая помоложе, обе озабоченные, встревоженные.

— Она совсем не ест, бедная старая женщина. Мы смотрим за ней, как надо смотрим, все равно не ест.

Пожилая женщина — толстая и некрасивая: всклокоченные сальные волосы, из-под бесформенного заношенного платья выпирает расплывшееся тело, ноги по щиколотку в красной пыли, что постоянно осыпается с крутых склонов пересохшего речного русла. Женщина помоложе, худая и грязная, испуганно смотрит на нас, не произнося ни слова. Слепящий свет, черные, резко очерченные тени, старая Джамбоогахдее лежит под одеялом на смертном ложе из кучи земли, две женщины со скорбным взглядом не спускают с меня глаз, и Чарли, старый Каркоолиоо, будто онемев, стоит рядом и терпеливо ждет.

— Я пригоню грузовик, мы отвезем ее в больницу. Одна из женщин пусть поедет с нами и ты, Чарли, тоже.

Нескончаемая дорога до больницы, нескончаемая жара, я прекрасно понимаю, что Джамбоогахдее уже не нужна никакая больница, и никакая еда, и никакой костер ее не согреет, и никто на свете ей не поможет, и они все понимают это не хуже меня.

Вернувшись из больницы, мы сидим с Чарли в тени на корточках, разговариваем о том о сем, и в стене отчуждения появляется брешь. Чарли рассказывает, как трудно приходится чернокожим на этом свете.

— Никогда не знаешь, что хорошо, что плохо, — говорит он.

Белые люди очень сильные, они все знают и никого не жалеют, чернокожим трудно понять, как живут белые. Машины на колесах, машины без колес, белые люди умеют читать и писать, умеют летать по небу, сколько у них всяких инструментов, и деньги у них есть, и работа, а друг друга они обижают, каждому хочется быть первым, черные люди совсем не такие, нет, они все одинаковые, все друг другу помогают, у них не бывает, чтобы один попал в беду, а другой на его беде разбогател, так жили отцы и деды, так чернокожие живут и сейчас.

— Белые захватили эту землю. Черным пришел конец.

Чернокожий старик понимает, что племя его гибнет, что ему не на что надеяться; глубокий старик, настоящий человек, великий человек для своих соплеменников; вся мудрость чернокожих хранится в его голове со впалыми висками, вся мудрость его земли, его народа, все крупицы мудрости, что этот старик накопил за свою долгую жизнь; и он знает, какую участь уготовили белые его собратьям. Чернокожий старик понимает, что восторжествовал безжалостный закон белых, закон грубых, бессердечных, корыстных, жестоких, ненасытных белых людей и ему, чернокожему старику, не на что надеяться. Чарли уходит вниз, к реке, и в неярких лучах заходящего солнца я отчетливо вижу призрак гибели у него за спиной.

При свете керосиновой лампы я читаю газеты, купленные в городе. Новости из моего мира.

Потом бросаю газеты под койку и встаю. Ночь теплая и тихая; неуклюжий совенок пролетает над моей головой, потревожив крыльями неподвижный воздух. Я стою у палатки, и мне кажется, что я понимаю, какие чувства обуревают Каркоолиоо и его соплеменников, ввергнутых в непостижимый, враждебный, неоглядный мир белых. Растерянность — вот их удел и мой тоже.

Изможденный чернокожий старик Каркоолиоо, оглушенный, потерявший способность изумляться. Глубокий старик лицом к лицу с новым миром, уничтожившим все, чем он жил.

Я передергиваю плечами и ухожу в палатку. Бедняга Чарли, растерянный Чарли, такой же человек, как я.

© D. Stuart, 1973

Перевод Ю. Родман

Кондамайнский колоколец

Западная Австралия, треть континента. Есть где развернуться, есть где расти. Старая дорога — дощатый настил — ведет на побережье Скарборо. Белые дюны, белый песчаный берег; изгибаясь, накатывают валы прибоя, и восточный ветер сдувает с гребня каждой волны холодное облачко брызг. Крутизна Дарлингского хребта, а у подножья, на реке Кэннинг, тихие заводи в тени чайных деревьев, и завитки синего дыма, что поднимался над нашими кострами, — среди лета, после школы, мы пекли в золе картошку. Потаенные ручейки в чаще голубых эвкалиптов — тут, у кого хватало сноровки, можно было поймать саламандру. Уилуна, земля обетованная для безработных в годы кризиса, — там, на руднике, жили и кормились до восьмисот человек. Изнуряющий, знойный, голодный путь на север, от Микаттары к Наллагайну и мраморной гряде Марбл-Бар, и поросшие жесткой колючей травой холмы Пилбары. Запах этой мокрой травы, когда кончается долгая сушь и настает время дождей. Пот и тяжкий труд в стригальнях. Стоянки гуртовщиков, ночные переходы на отличных конях — лучших не сыскать в целом свете, пять месяцев, а то и полгода на перегонном тракте от Берега девяностой мили до Микаттары, откуда уже начинается железная дорога. Джимбелба, промываешь песок в лотке, и на дне вдруг блеснет золото. Верблюжьи караваны, и караваны ослов и огромные повозки, высоко нагруженные тюками шерсти. Темнокожие аборигены — мастера объезжать лошадей, и афганцы, торгующие вразнос всякой всячиной; пустынные заводи под зимним небом, безымянные лагуны, обрамляющие плато Кимберли, там оглушает разноголосый птичий гомон и лани пугливо озираются, сходясь на водопой. Дым душистых смол и сандалового дерева в Бруме — и тучи москитов облепляют тебя, едва дым отнесет ветром.

Привал у костра на темной, сумеречной равнине после долгого иссушающего дня; вечерняя звезда низко над горизонтом — и та кажется жаркой, а до ближайшего колодца плестись еще десять миль. Прославленный Кулгарди, легендарный Калгурли и еще города — призраки далекого прошлого. Их названия — как звон золотых колокольчиков. Кураауэлайи и Черный флаг. Йандикуджина, Ручьи-у-головы, Ирингаджи и Минута-в-минуту. Талауанна, Лалла Рук и Гряда живучих.

Отчего же все это возвращается ко мне, отчего память возвращает дни, которые у моих давних темнокожих друзей зовутся порою подроста?

Отчего? Да просто от низкого мелодичного звона кондамайнского колокольца, недавно я снова держал его в руках. В старину кузнецы на славу работали такие колокольцы из прочного полотна пилы, хитро изгибали его, искусно приделывали свободно качающийся язычок — и у каждого колокольца был свой, особый, на другие не похожий голос.

Где-нибудь на далекой окраине, в затянутом паутиной темном углу сарая, где хранились когда-то седла и сбруя, или в полуразвалившейся овчарне кто-нибудь изредка находит старинный кондамайнский колоколец на высохшем, ломком от времени кожаном ремешке; и, если человек этот достаточно стар, ему вновь привидится остановленная на ночлег повозка. Привидятся отблески костра, играющие на грузе — высоченной горе тюков шерсти, и погонщик, что, сидя у огня, стряпает нехитрый ужин, и совсем рядом, где бродят и щиплют траву верблюды, послышится ему низкое звучное «динь-дон», и, прежде чем повесить обратно на крюк старинный колоколец, он вновь почувствует себя молодым и сильным, как в далекие дни, когда водил верблюжьи караваны.

Если же он молод — тот, кто найдет в сарае кондамайнский колоколец, — он внимательно оглядит находку, подивится, какой этот колоколец большой и под стать величине тяжелый, как свободно раскачивается язычок, и о изумлением услышит неожиданно громкий и чистый звон; по, по молодости лет, ничего он не увидит и закинет колоколец обратно в темный угол. Его слуху привычен рев огромных дизельных грузовиков, грохот тяжелых колес, вертолеты, легкие самолеты и межконтинентальные реактивные лайнеры; его память не хранит ни одного морозного утра на Пик-Хиллской дороге, где верблюды ночь напролет кормятся жесткой травой и колючим кустарником, а поутру становятся хитры, уж до того хитры — не шевельнутся, чтоб не выдать себя. Ему не случалось застывать на месте, и вслушиваться, и ждать, чтоб из моря колючих зарослей все-таки донеслось одинокое «динь» кондамайнского колокольца — это один из верблюдов наконец повернул голову и выдал всю упряжку. Он выйдет из темного сарая или из-под навеса для повозок на яркое солнце, этот молодой человек, думая о вездеходах и алмазных сверлах, о платформах, несущих сотни тонн груза по нескончаемым стальным рельсам; ему неведомы верблюды и ослы, что в давние, невозвратные годы тащили повозки по всем дорогам австралийской пустынной глуши, неведомы четвероногие твари, что каждую ночь бродили с кондамайнским колокольцем на шее в поисках скудной пищи среди колючих кустов и трав. Никогда он не видел, как угасает костер и чернеет, заслоняя звезды, высоко нагруженный воз, ему незнакомы теплые ночи, и в ночи — смутный звук, когда спросонок ворохнется, подаст голос птица или цикада, и отдаленный чистый звон кондамайнских колокольцев. Он не просыпался с первыми проблесками рассвета, чтобы подстеречь их звон и помянуть добром старинного квинслендского мастера, что сработал первый кондамайнский колоколец — чудо-колокольчик, чей звон раздавался на всех пустынных дорогах, где погонщики со своими упряжками тащились в пыли или храбро пробивались через моря непролазной грязи.

Многое переменилось с тех пор. Мы далеко ушли — мои сотоварищи и я, мы постарели, и нет больше вьючных ослов и верблюдов. Их потомки одичали и уже не работают на человека, а вольно бродят в глухих пустынях Западной Австралии. Многие из нас жалеют о том, что их не стало, но порою, глядя на дизельные машины со стальным сердцем, так стремительно и в такую даль уносящие огромный груз, я спрашиваю себя — может быть, бессловесные ослы и скупые на жалобу верблюды ничуть не жалеют, что избавились от своих цепей?

© D. Stuart, 1973

Перевод Н. Галь

Алан Маршалл

Сынок…

Она стояла возле расщепленного молнией дуба, заслоняя рукою от солнца глаза. Отсюда поросшие кустами солончаки просматривались на много миль вокруг, но белого, движущегося вдалеке пятнышка — крытого парусиной фургона — нигде не было видно.

Зной был вязкий, осязаемый. Он плавал в воздухе, как сироп в воде. Он давил на ее обнаженные руки. Ни звука, ни шороха. В небе — ни облачка.

Она была измучена, она ждала ребенка.

Два дня назад она видела, как дугообразная крыша фургона, в каких обычно ездят скотоводы, исчезла в роще акаций, на пути к дому миссис Кланси, муж которой занимается перевозкой шерсти, — это двадцать миль по поросшим пыльно-серыми кустами солончакам. Миссис Кланси — их ближайшая соседка и, говорят, отличная повивальная бабка. Все на равнине знают ее.

Женщина опустила руку. Она надеялась, что муж вернется на другой день. А прошло уже два. Ей было страшно. Время родов приближалось. Вчера у нее были сильные боли, Она непрестанно плачет. Сколько надо мужества, чтоб вынести это!

Женщина устало обернулась. Маленький домик из сосновых бревен впитывал зной — в нем стало тесно, душно, воздух был спертый. Самое прохладное место — под кроватью. Она уже лежала там утром.

Три голубя, хлопая крыльями, опустились на забор у дома. Клювы их были раскрыты; в водоемах — ни капли. Птицы сидели, склонив головы набок. Она знала, что едва войдет в дом, как они полетят к собачьей миске пить воду.

Женщина раздвинула куски мешковины, висевшие у входа вместо занавесок, и потревоженные мухи облаком кружащихся точек поднялись за ее спиной. Медленно двигаясь по комнате, она стала готовить себе ужин.

Воду приходилось беречь. Стоявший на телеге возле двери двухсотгаллоновый бак был почти пуст, и, хотя она высыпала в него две пачки соли, чтобы очистить воду, когда ее привезли из большого, вырытого в пяти милях от дома пруда, вода в нем по-прежнему оставалась мутной.

Женщина процедила ее через белую тряпку. Молока к чаю не было. Она разболтала в воде яйцо. Наконец вода закипела, и она села за стол в раскаленном как печь доме, медленно прихлебывая чай и размышляя.

Минувшую ночь она не сомкнула глаз и с раннего утра всматривалась в равнину, ожидая увидеть фургон. Равнина была пустынна.

К полудню жара стала еще нестерпимее. Ее усталые от напряжения глаза видели лишь пелену мерцающего марева, которое поднималось с иссохшей земли. Песчаный холм у края равнины, покрытый чахлой травой, плыл в прозрачных волнах миража. У пасущихся на склоне холма овец были ноги гигантов.

Потом нахлынула боль, и женщина подумала: «Вот, начинается».

Она чувствовала холодный пот, разливающийся по телу, ее бил озноб. Она вошла в дом и легла на кровать. Потом встала и принялась ходить по комнате.

И тут она услышала веселое тявканье рвущихся от радости с цепи собак и скрип старых колес фургона. Она подошла к дверям.

— Ну как у тебя? Все ли в порядке? — встревоженно крикнул ей муж, подъехав к воротам.

Она кивнула. Миссис Кланси вылезала из фургона — спина ее была черна от налипших на нее мух. Она вытерла потное лицо, заторопилась, бормоча что-то успокаивающее, и, обняв вышедшую навстречу женщину, повела ее к дому.

— Как раз вовремя, как раз вовремя, — шептала она самой себе.

Мужчина повел лошадь в сарай распрягать. Спина и шея ее блестели от пота. Тонкими струйками стекал он по ногам, темными круглыми каплями падал с боков на землю.

А в доме молодая женщина, прильнув к пожилой, умудренной опытом миссис Кланси, полной, приземистой, с добрым материнским лицом, говорила:

— Как я боюсь…

— Ну-ну, милая. Бояться не надо. Увидишь, все обойдется. Господь милостив к нам, — женщинам равнины. — В голосе ее звучала ласка.

Она принялась хлопотать, согрела воду и склонилась над дрожащей от страха и озноба женщиной.

Вошел муж. Молодая женщина взглянула на его встревоженное лицо и через силу улыбнулась ему. Он хотел чем-нибудь помочь. Но миссис Кланси приказала ему выйти во двор.

— Вот почему я за то, чтоб иметь детей, — сказала она. — Если мужчина когда и холит жену, то как раз в эту пору. Никогда они не бывают добрее и заботливее.

Женщина скорчилась от боли на краю кровати.

— Тебе надо сейчас больше ходить, пока не придет твое время, милая. Все обойдется — ты же такая большая и крепкая. Ходи, ходи по комнате — так надо.

Женщина опять принялась ходить. Когда подступала боль, она цеплялась за железную спинку кровати и раскачивалась из стороны в сторону, беззвучно шевеля губами. Лицом она прижималась к кнуту, висевшему в изножье. Едва боль отхлынула и она с трудом перевела дыхание, ей почудился запах акации, исходивший от рукоятки.

Женщина опять стала ходить. Она остро чувствовала в эти минуты свое одиночество. Мужа не было рядом с ней, казалось, он где-то так далеко. Ей было бы намного легче, если бы тут была мама…

Жара в доме стояла нестерпимая, по комнате надоедливо кружили мухи. Шагая взад-вперед, женщина с ужасом ждала, что вот-вот она погрузится в пучину боли. И у нее не хватало мужества поторопить приближение этой сотрясающей тело муки.

— О боже! — только шептала она.

— Не, борись с этим, милая, — погладила ее руку миссис Кланси.

Немного погодя она сказала:

— Ну, приляг-ка лучше, милая.

Но молодую женщину это испугало.

— Не могу я лежать! — выкрикнула она. — Еще рано!

— Нет, милая, ты приляг, приляг.

— Мне хочется стать на колени прямо на пол…

По щекам ее текли слезы.

Мягко взяв ее за плечи, повивальная бабка повела ее к кровати, бормоча слова утешения.

Женщина лежала, разглядывая сильно провисший над кроватью ситцевый полог. Там копился песок, нанесенный туда пыльными ветрами, и ткань растянулась, словно под тяжестью недвижного тела. С каждым летом его накапливалось там все больше, и она боялась, что ситец прорвется и ее засыплет песком. Джон давно обещал выбрать его оттуда.

Повивальная бабка привязала к спинке кровати два полотенца.

— Когда станет худо, ухватись за них.

Когда станет худо! Она слабо улыбнулась. Когда станет худо…

— О, боже мой!

Миссис Кланси села рядом с ней.

Сквозь слепящую боль, которая будто выла, рычала и как молния вспыхивала в комнате над ее широко раскрытыми, невидящими глазами, она откуда-то издалека слышала голос повивальной бабки:

— Ну-ну, милая. Бояться не надо. Господь милостив к нам, женщинам равнины. Ну, ну, держись.

В замужней жизни молодой женщины не было минуты, когда бы ее не одолевали заботы и всякие думы: заболела собака, не несутся куры, мужнины тревоги… А теперь не существовало ничего, кроме ее собственных мук. Едва становилось чуть легче, она неотступно думала только о том, что вот-вот опять начнутся схватки. А силы ее и мужество с каждым разом таяли.

Когда приступы боли становились острее, она судорожно сжимала в руках полотенце — в мозгу ее лихорадочно вспыхивали обрывки мыслей, отдельные слова. В измученном теле было как бы два человека — один страдал и стонал, другой взирал на это с мрачным спокойствием.

— Не могу больше… Не могу… Сейчас закричу… Ой, боже мой… Ой! Я плачу… жарко… мама… Позовите маму… Больно, больно, БОЛЬНО!

Женщина исходила криком. Она чувствовала, как страшная боль захлестывает ее, погружая разум в кромешную тьму.

— Не бойся, милая. Господь милостив к женщинам равнины. Теперь уж скоро.

— Не могу! Больше не могу!

И она провалилась во тьму, где не было ничего, потом опять услышала будто вопли демонов, и снова стала куда-то падать… Боль отступала, и женщина, обессиленная, лежала, и ей было невыразимо страшно при мысли о новой схватке, еще раз и еще…

— О, миссис Кланси, — шептала она, — я не могу больше. Не могу. Лучше умереть. Лучше умереть…

А мягкий, почти материнский голос утешал ее:

— Ты же такая большая и крепкая. Не бойся. Господь милостив к женщинам равнины. Теперь уж совсем скоро.

А боль нарастала. Сначала схватки повторялись через полчаса, потом стали все чаще и чаще. Боль нарастала с такой силой, становилась все невыносимее, пока в сознании женщины не осталось ничего, кроме боли, во всем мире — ничего, кроме боли, невыносимой бесконечной боли…

Во дворе, за домом, три бродячие эму ощипывали кустарник, слышались хриплые крики ворон, а деревья и кусты стояли неподвижно в знойном мареве — их опаленные зноем листья и пересохшие ветви изнывали по свежему ветерку, терпеливо ожидая, когда наконец свершится чудо рождения.

Долгий летний день глядели они на дом, и вот, когда на фоне вечернего неба четко проступили силуэты одиноких смоковниц, из комнаты, в окне которой пылал закат, вдруг пробился тонкий крик. Легкий ветерок ласково погладил ветви деревьев. Акации шевельнули поникшими листьями, дубы мягко, с облегчением вздохнули. А ветерок коснулся их и помчался дальше по кустам, над равниной, неся к горизонту радостную весть.

В маленькой комнате, освещенной алыми лучами солнца, прозвучал голос миссис Кланси.

— Сынок у тебя…

Женщина на кровати услышала ее словно издалека, все еще погруженная во тьму, полную призрачных теней, и слова эти отдались в ее существе торжеством и гордостью.

Ей почудилось, что произнесла их вовсе не эта пожилая женщина с тяжелой обвисшей грудью и багровым, вспотевшим от напряжения лицом. Радостно звучал в них другой голос — голос возвращенного ей мира — деревьев, кустов и раскаленного солнца. Это они, замерев, напряженно ждали, когда она наконец даст жизнь мужчине — малышке, который скоро станет играть под их ветвями. И они приветствовали ее сына, эти одинокие дети равнины.

Перевод Г. Шведова

Старая миссис Билсон

Мы с Джо часто уходили за усадьбу Маклеода и ставили там силки на кроликов. Неподалеку от нас во ржи маячила тощая фигура миссис Билсон. Над головой синело небо, пологий холм ощерился частоколом и казался западней, куда ветер гнал убегавшие от него облака. Их тени осеняли попутно старуху Билсон и мчались дальше. А старуха, постояв немного, шла к стогу сена у нижней изгороди и опять останавливалась, вызывая переполох в курином семействе, облюбовавшем этот стог под жилье.

Она была совсем старая, седая и, как жердь, прямая и тощая.

— Все говорят, что она сумасшедшая, — сказал я Джо. — Я сам слышал. А как по-твоему?

Джо сидел на траве и выдирал из чулок репьи.

— А по-моему, не такая уж она сумасшедшая, — ответил Джо, оторвавшись от своего занятия. — Просто она все забывает. А ты не заметил? Но это еще не значит, что она того.

— Да, не значит, — ответил я.

Я и сам то и дело все забывал.

Иногда мы наведывались к миссис Билсон; она жила со своей дочерью и батраком по имени Пуддин Сэмпсон, который делал на ферме всю работу. Он здорово играл на губной гармонике, иной раз так начнет наяривать «Дом мой, милый дом» или «Веселую ласку» — ноги сами идут в пляс. Была у него смешная привычка чесаться спиной о первый попавшийся столб, как есть жеребец, которого заедают слепни. Это, говорил он, рубаха у него очень кусачая.

— Новые фланелевые рубахи всегда кусаются, — объяснил он мне как-то. — Ну, конечно, из простой фланели, не из «докторской». «Докторская» — другое дело. Она как губка пот впитывает. В ней не простудишься и вообще…

Уж конечно, после такого объяснения мы с Джо не упускали случая высказать свою просвещенность по части фланелевых рубах.

— Самые лучшие — из «докторской» фланели, — авторитетно заявляли мы, если вдруг речь заходила об этом предмете. — В такой рубашке не простудишься и вообще.

А работал Пуддин у миссис Херберт по очень простой причине: лень вперед него родилась. Ведь у миссис Херберт и делать-то было нечего. Подоить шесть коров да накормить двух-трех свиней — спина не переломится. Мы с Джо помогали Пуддину, и отношения у нас были самые наилучшие.

Миссис Херберт жила в старом домишке, который не стоял на земле, а сидел, нахохлившись, как клуша. По дороге к загону мы частенько заглядывали к ней. Просто как добрые соседи. «Как поживаете, миссис Херберт?» — вежливо здоровались мы. «Вежливость стоит дешево, а ценится дорого», — любил говорить Джо. Нас не надо было долго упрашивать, и мы оставались посидеть полчасика. Иной раз миссис Херберт угощала нас лепешками.

Если мы засиживались, из дальней комнаты выходила миссис Билсон, матушка миссис Херберт. Они жили вместе, да еще Пуддин, которому была пристроена комнатушка к сараю. В хозяйский дом он заходил только затем, чтобы поесть. А поесть он, замечу вскользь, очень любил.

Семья миссис Херберт тоже, кажется, жила в этом домишке. Потом старик Херберт умер, все куда-то подевались, и миссис Херберт доживала свой век с матушкой миссис Билсон.

При гостях миссис Херберт разговаривала с матерью, как с малым ребенком. Подойдет к ней, положит руку на плечо и засюсюкает:

— Вот сюда, мамочка, осторожно, не упади. Садись в это кресло. Подожди, я поставлю его поближе. Ну вот, теперь садись. Так тебе хорошо? Посиди с нами немножко. Я сейчас налью тебе чаю. А это Алан и Джо зашли нас проведать. Ты ведь их знаешь? Видела возле нашего загона? Это — Алан, а это — Джо.

Слова были добрые, а взгляд ее глаз совсем к ним не подходил. И мне всегда казалось, что говорит она не для миссис Билсон. Если гостями были мы, значит — для нас. Только притворялась, что для миссис Билсон. И миссис Билсон понимала это, но виду не показывала. Просто сидела в кресле и молчала.

Иногда миссис Херберт заводила речь о миссис Билсон, как будто ее тут и не было. А та только смотрела на нас внимательно через стол.

— Никак не могу понять, чего это ее так тянет на скотный двор. Целый день там торчит. Старики все любят чудить. Ходят, кружат на одном месте, остановятся ненадолго, по сторонам посмотрят. Вот и маме это очень нравится. Потом идет к стогу. Там ищет яйца. Если найдет хоть одно, сразу несет его мне. А так домой не спешит. Да ведь и то сказать — других радостей у нее нет. Пусть себе ходит. Я только не люблю, когда она лазит к свиньям в загон.

Тут миссис Херберт забывает про чай и держа чайнрн в одной руке, вперяет взор в миссис Билсон, точно хочет спросить, чего ради та на старости лет лазит к свиньям. Потом, тряхнув головой и вспомнив про чай, восклицает;

— Ах, как все-таки беспомощны эти старики!

Миссис Херберт говорит и говорит все в том же духе, а миссис Билсон смежает веки, прячась, точно улитка от грубого прикосновения, в темную глубину своего безмолвия. Вот такой я ее и запомнил — сидит в кресле, веки сомкнуты, как будто чужая, — потом вдруг встанет с кресла и, буркнув: «Как же, беспомощны!», удаляется к себе.

Старая миссис Билсон вовсе не была беспомощной. Мы с Джо знали ее гораздо лучше, чем миссис Херберт. Мы часто с ней виделись, когда ставили силки у кроличьих норок вдоль изгородей. Она сама перелезала через забор, могла придержать ногой петлю силка, отточить томагавком колышек, да так ловко.

А миссис Херберт было почему-то приятно считать свою матушку беспомощной. Иногда их навещала миссис Роджерс, та, что жила дальше по шоссе, в миле от миссис Херберт. Она приезжала за яйцами и другой снедью и была чересчур разговорчива. Вплывет в комнату, усядется поудобнее и заведет свое.

— А как сегодня чувствует себя ваша матушка?

— Неплохо. Она у нас молодцом. Конечно; ревматизм дает себя знать. Но у стариков кости всегда ломает.

Миссис Херберт любила поговорить о болезнях, особенно о старческих недугах миссис Билсон. Но миссис Роджерс не поощряла ее в этом.

— А выглядит она прекрасно, — прерывала она миссис Херберт на полуслове.

— Еще бы, — снова брала инициативу в свои руки хозяйка. — Я ведь слежу за ее питанием. Так что на здоровье ей грех жаловаться. Вот с головой у нас просто беда. Мама совсем ничего не помнит. Разговаривать с ней невозможно. Ты ей одно, а она тебе другое… — Последние слова миссис Херберт прозвучали как обвинение.

— Да, вам с ней нелегко. Хорошо еще, что она может пока сама себя обслуживать.

— Да, слава богу. Мне бы очень не хотелось отправлять ее в дом призрения.

— Пока не начала бродяжничать, и не нужно.

— Ну конечно. За яички с вас два шиллинга. Приезжайте через недельку. Напасу побольше — куры опять стали нестись.

Расплачиваясь за яйца, миссис Роджерс не сводила сурового взгляда со старухи. Хотела понять, совсем миссис Билсон чокнутая или нет, объяснил мне потом Джо.

— А я ее часто вижу — гуляет одна по полям, — изрекала она наконец прокурорским тоном.

— Да, она иной раз уходит из дому, — спешила объяснить миссис Херберт. — Любит побродить по скотному двору, ничего тут страшного нет. Только начнет темнеть — она уже дома. Там коровы, свиньи, ей интересно. Далеко никуда не уходит. Да и кругом все ее знают. Я из-за этого никогда не волнуюсь. И мальчики вот приглядывают за ней. Правда ведь, Джо?

Мы киваем и говорим, что глаз с нее не спускаем. Хотя, если по-честному, это она не спускает с нас глаз.

— Не говорите старой ведьме, где я, — как-то попросила она, спрятавшись за свинарник и затягиваясь окурком, которым мы ее угостили. — Глаза у нее как у ястреба. «Не ходи туда, не делай то, причешись, смотри не вляпайся в коровью лепешку, не лезь в свинячий навоз», — передразнила она миссис Херберт.

— Ну разве скажешь на миссис Билсон, что она может ругаться как извозчик, — заметил как-то Джо.

— Почему это она так ненавидит свою дочь? — изумлялся я.

— Кто ее знает! — пожимал плечами Джо, — Наверно, в молодости сама любила командовать. А теперь не может. Должна подчиняться. Это кому хочешь не понравится. Я тоже не выношу, когда мне приказывают. Наверно, и миссис Билсон не выносит.

— А разве миссис Херберт ей когда-нибудь приказывает?

— На людях, может, и не приказывает. По-моему, миссис Билсон решила восстать против миссис Херберт. Что-то она замышляет. Потому, видно, и пропадает здесь целыми днями. Вот увидишь, не сегодня-завтра она покажет нам, кто здесь хозяин. Послушай только, что она бормочет.

Но миссис Билсон и не думала восставать. Она, по-моему, просто боялась миссис Херберт. Вообще, когда она была с нами, все время хотелось как-то утешить ее. Говорила она слово за слово, будто камни выкатывала. Катит, катит на нас, а потом вдруг повернется и начнет катить в другую сторону.

— Были дни, — вдруг начинала говорить миссис Билсон, — я колола дрова, доила коров, растила детей и делила кров с самым гнусным из негодяев…

При этом она качалась из стороны в сторону, всхлипывала и была такая несчастная.

— Не надо было мне возить мальчишек на ту ярмарку… Но они так любили куда-нибудь ездить. Ах, какие же они были тогда хорошие!.. — Она вдруг запрокинула голову и зло, пронзительно закричала: — Пропади она пропадом! — И горько заплакала. Лицо у нее сморщилось. Она плакала, причитала, а глаза опасливо поглядывали в сторону дома.

Мать Джо рассказала ему, что жизнь у миссис Билсон не больно-то веселая. Имела она четверых сыновей, и пришлось им всем сбежать от сумасбродного отца. Сбились все, наверное, с пути истинного, предполагал Джо. Но у нее оставалась еще дочь. И когда старик Билсон помер, дочь перешла жить к ней. Скорее всего, потому, что парень, за которого она вышла, позарился на ферму старухи. Но потом, и он умер, и остались мать с дочерью вдвоем.

Мне всегда было любопытно, о чем миссис Билсон думает, а Джо больше интересовало, что она делает.

— Ну хорошо, — говорил мне Джо, — по-твоему, миссис Билсон знает, что миссис Херберт считает ее сумасшедшей. Почему же тогда она не подойдет к ней и не скажет: «Глупая старая ведьма, ты считаешь меня сумасшедшей. Да ты сама давно спятила!»

Вот что миссис Билсон должна была сделать, по мнению Джо.

— По-моему, — говорил я, — миссис Билсон вполне нормальная старуха. Только иногда на нее находит. Но вообще-то она понимает все, что вокруг делается. Могу спорить, она умнее многих не таких старых.

— Да, ты, наверное, прав, — соглашался Джо и тут же добавлял: — И все-таки, что ни говори, она немножко того.

Вот так мы с Джо и обсуждали миссис Билсон. Хотя она сидела рядом. Но вид у нее был совсем отсутствующий. Мы угощали ее окурками… Не знаю, откуда Джо их брал в таком количестве. Но в кармане у него была жестянка, всегда полная окурков. Усевшись в сено, я иногда пытался вовлечь миссис Билсон в наш разговор.

— Миссис Билрон, а миссис Билсон, во что вы в детстве играли?

Если на миссис Билсон находило, она только буркнет в ответ что-нибудь и смотрит куда-то вдаль поверх загона.

— Видишь, — говорил мне Джо. — Она сегодня не в настроении. Пусть лучше отдыхает. Может, еще очнется.

— Но ведь она любит разговаривать. Сразу взбодрится, а я бы хоть целый день ее слушал, — говорю это, а миссис Билсон с меня глаз не спускает. Смотрит, смотрит, потом как вскрикнет, подняв глаза к небу:

— Ах, я бы сделала для нее все! Все что угодно!

— Ну вот, пожалуйста, — качает головой Джо. — Теперь она завелась надолго. Ей только волю дай.

— Говорю тебе, Джим Билсон, — продолжает свое миссис Билсон, — пусть ты большой и толстый, я этого не потерплю. Наври хоть с три короба, все едино — гореть тебе в адском пламени!

— Знаешь, что интересно, — сообщает мне Джо, — мама сказала, что помнит Джима Билсона, хотя была совсем маленькая. Здоровенный был парень и очень красивый.

— Мне всегда так хотелось дочку, — вздыхает миссис Билсон, — Одну-единственную, чтобы покоила мою старость.

— Хотела дочку, — говорит Джо, — она у нее и есть.

Только какой от нее толк. У миссис Херберт одна забота — как бы в голове у миссис Билсон вши не завелись.

— Звали ее Роуз Бакли, — ведет свое миссис Билсон. — Ты ври, Джим, да не завирайся. Думаешь, не знаю, что ты по вечерам в пятницу делаешь в кабачке.

— Послушай, что я тебе расскажу, — шепчет мне Джо. — У нас дома есть старая фотография, снятая на спортивном празднике. На ней стоят какие-то дядьки, и с ними Джим Билсон. А рядом эта самая Роуз Бакли. Она была служанкой в кабачке. Там еще моя бабушка со всеми вместе снята.

— Ну вот, и взяла ее. Вырастила. Взяла ее… взяла… — все повторяет миссис Билсон, как будто вспоминая что-то ускользающее из памяти.

Я дотронулся до ее руки. Она выпрямилась и торопливо оглянулась: нет ли поблизости ее тюремщицы.

— Старая ведьма нас ищет?

— Нет, она уже вернулась в дом, — успокоил ее Джо. — Миссис Билсон, мы с Аланом идем воровать у Форстера яблоки. Пойдете с нами?

Когда мы звали миссис Билсон с собой за яблоками, она вскакивала на ноги, готовая тут же ринуться в это опасное предприятие. По-моему, она боялась, что если хоть немного помешкает, то одумается и никуда не пойдет. А Джо был уверен, что миссис Билсон мечтала всю жизнь лазить по чужим садам, но все как-то не удавалось, и теперь она рвалась наверстать упущенное.

Отправляясь за яблоками, мы все трое преображались. Говорили шепотом, как завзятые лиходеи, крались вдоль изгороди, точно свора собак, выпущенная на овец. Мы шли пригнувшись, я пошире расставлял костыли, чтобы уменьшиться ростом. Мы скакали в траве, как зайцы. Миссис Билсон всегда верховодила. Она была вожаком. Мы слушались ее беспрекословно. Так уж получалось само собой. Конечно, вначале у Джо был свой план, у меня свой. Он говорил: будем делать то-то, а я предлагал совсем другое. Но миссис Билсон сразу брала быка за рога. Вытянув длинную шею и глядя на нас сверху вниз, она решительно заявляла:

— Тебя, Алан, эта собака хорошо знает. На кусок хлеба, лезь под забор и тихонько подкрадись к сараю, где лежат яблоки. Примани пса и веди его сюда. Пока я буду его гладить, вы с Джо мигом наберете полные карманы.

Все шло всегда как по маслу. Нам чертовски везло. Я знал в наших местах всех собак. Только один раз нас заметили. Это был старик Блю Харви. Ну и орал же он — как бешеный бык! Мы с Джо бросились наутек. «Помните, — всегда учила нас миссис Билсон, — каждый за себя, когда кругом бичи щелкают. Если вас заметили, удирайте».

Без миссис Билсон мы бы с Джо пропали. Мы бежали за ней, как два щенка, а она, уж поверьте, умела бегать. Неслась сломя голову, задрав юбки выше колен и изогнувшись, как вопросительный знак. Совсем не стеснялась голых ног. «Не могу я видеть ее ноги, — сказал мне однажды Джо. — Они такие ужасно тонкие. Вот-вот сломаются. Не понимаю, как она может на них ходить».

Если мы не теряли ее из виду, можно было считать — удерем.

Перепрыгнув через забор, как заяц, она мчалась во весь опор дальше. Если платье цеплялось за гвоздь, она дергала посильнее — и вспоминала о дыре, только когда была в безопасности, укрытая спасительным стогом сена. Да и то ненадолго.

— Когда я была маленькая, — говорила миссис Билсон, — мы носили столько юбок, что не могли лазить через забор. Другой раз приходилось тащиться до калитки целую милю.

И вот мы сидим под стогом сена и едим яблоки. Миссис Билсон рядом, но мысли ее где-то далеко. Мы разговариваем о ней, будто ее здесь нет. Говорим не тихо, не громко, а захотим вернуть ее с небес на землю, немного повысим голос, и все. И она сразу же отзывается, встрепенется, вскочит на ноги и начинает ходить туда-сюда, туда-сюда. Не ходит, а как бы стелется по земле, как лиса.

Помню, однажды я отстал со своими костылями. Миссис Билсон скакала через луг, похожая на большого кузнечика. Джо поспевал за ней в двух шагах. Когда я добежал до стога, из-за него торчали одна над другой две головы. Сколько в ней было жизни, в миссис Билсон! Это было видно по глазам. И соображала она быстро, и двигалась быстро.

— Мама! Мама! Пора домой, — несся со стороны дома голос миссис Херберт. — Чай остывает. Мама, да где ты? Ты слышишь меня?

Мы брели к дому, и с каждым шагом миссис Билсон на глазах старела, дряхлела. На пороге черного хода стояла миссис Херберт и выговаривала матери:

— Где ты была? У тебя такой замученный вид. Не забывай, тебе уже семьдесят шесть. Если не угомонишься, до восьмидесяти не дотянешь. Почему ты никогда не слушаешься? Ведь ты убиваешь себя! — Потом обратилась к нам: — Как она сегодня? Далеко забрела? Опять какую-нибудь чепуху молола?

— Когда она с нами, она всегда рассуждает здраво, — сказал я.

— В грязь не лезла?

— Нет, что вы, — заверил миссис Херберт Джо. — Она чистюля, каких мало.

Мы всегда очень следили за тем, чтобы миссис Билсон, упаси бог, не перепачкалась в навозной жиже свинарника. От этого миссис Херберт приходила в неописуемую ярость. Коровий навоз она еще могла стерпеть, но, увидев на платье матери свинячье дерьмо, она прямо заходилась.

— Опять ты лазила к свиньям в загон! Посмотри, как ты изгваздалась. Не смей больше подходить к свиньям. Сколько раз тебе говорила! — Тут она поворачивалась к нам: — Пожалуйста, мальчики, не пускайте ее туда. Мне приходится скребком чистить ее платье.

Миссис Херберт страдальчески морщилась, когда слышала из наших уст «свинячье дерьмо», особенно в присутствии матери. И мы с Джо старались не оскорблять ев слуха. Но на другой день, встретив миссис Билсон на скотном дворе, Джо спросил, почему ее дочь так раздражается, услыхав, как мы говорим: «свинячье дерьмо».

— Потому что старая ведьма совсем из ума выжила, — отвечала миссис Билсон.

По-моему, она не очень-то любила миссис Херберт. Не то чтобы ненавидела, нет. А просто презирала.

Мать Джо много рассказывала ему про миссис Билсон.

— Не осуждай старуху, спаси ее господь, — сказала она как-то Джо. — Только я одна знаю о ней всю правду. А из меня ее щипцами не вытащишь.

И тут она рассказала Джо, что знала о старухе. А Джо рассказал мне. История была печальная. И Джо не мог долго хранить ее в тайне.

— Мне бы хотелось умереть, лежа в траве, — сказала нам однажды миссис Билсон, сорвав пучок травы и прижав его к лицу.

Джо было неприятно это слышать. Он был католик и к смерти относился очень серьезно.

— Мы с Джо будем сильно горевать, если вы умрете, — сказал я.

— А то как же, — согласилась она. Потом вдруг рассмеялась: — И никто никогда не узнает правды. Мне бы очень хотелось рассказать вам, мальчишкам. Но дело в том…

Джо, нахмурившись, взглянул на нее, опустил голову и, дотронувшись до ее плеча, сказал:

— Моя мама нам все рассказала. Мы знаем, что миссис Херберт не дочь вам. Только не расстраивайтесь, что мы это знаем.

Миссис Билсон выслушала эти слова очень спокойно. Сидела и смотрела куда-то вдаль. Я почувствовал, что мы сейчас лишние. Тихонько толкнул Джо, мы встали и ушли.

Нас никогда не стесняло присутствие миссис Билсон. Она была нашим другом, такая же, как мы.

— Знаешь, почему мне нравится миссис Билсон? — спросил меня как-то Джо..

— Почему?

— Потому что при ней можно говорить что хочешь. Как будто она вовсе и не взрослая.

И я это чувствовал. Я даже как-то сказал ей:

— Если вам захочется по-маленькому, миссис Билсон, скажите, и мы отвернемся. А то, не дай бог, грех случится, нам всем от миссис Херберт не поздоровится.

Миссис Билсон обрадовалась — не описать. Весело так улыбнулась и говорит:

— По-моему, уже захотелось.

Встала, отошла за стог и сделала что надо.

Миссис Билсон просто невозможно было не любить.

— Как хорошо ранней весной, — как-то сказала она, — Особенно когда ты совсем молодая. Коровы лежат на траве, жуют жвачку. Вечером выйдешь на задний двор стряхнуть после чая скатерть и слышишь, как шумно они вздыхают. Вечером далеко слышно. А ночи еще холодные. Люблю я холодные весенние ночи. Так хорошо!


Та ночь, когда ее нашли мертвой возле загона, была очень холодная.

— Она была белая как снег, — сказал нам Пуддин. — Лежит навзничь, лицо застыло, а глаза смотрят в небо. Как почуяла, что смерть близко, ушла из дому. Да так тихо ушла, что никто и не слышал. Уж на что я чутко сплю — муха пролетит, просыпаюсь — и то не услышал.

Мы с Джо стояли у загона с силками в руках, а миссис Билсон не ждала нас. Ее больше не было. И на всем свете у нас не осталось никого, с кем мы могли бы поговорить, как говорили с ней.

Перевод И. Архангельской

Дан Мэннион

В тысяча девятьсот четырнадцатом году, когда землю поразила великая засуха и на привольных пастбищах целыми стадами умирали от голода и жажды коровы и овцы, хрипя и корчась в пыли, Дану Мэнниону было семьдесят восемь лет. И какие же это были долгие семьдесят восемь лет. От одиночества он уже давно привык разговаривать сам с собой, иногда по ночам кричал что-то звездам, чей слабый свет с трудом пробивался сквозь ветви сосен, под которыми стоял его дом, или фонарю у ворот церковной ограды, который тихо покачивался на железном столбе в туче ошалело вьющейся мошкары. Лицо у Дана было точно поле, разоренное тайной нескончаемой войной, в широко раскрытых глазах навеки застыл вопрос.

Он жил в лачуге, которую сколотил себе сам из досок от старых ящиков и ржавых листов рифленого железа. Лачуга прилепилась у ограды крошечного выгона за церковью, под четырьмя соснами-великанами. Ветви сосен сплелись над ее крышей, будто руки борцов, схватившихся из-за нее в поединке. Враги молча стояли в своем яростном объятии, и лишь ветер исторгал из них протяжные вздохи и стоны. Земля у их корней была устлана толстым, мягким слоем хвои; осенью, когда зарядят дожди, из-под хвои вылезали огромные грибы, они появлялись на рассвете поднимая на себе из тьмы целую шапку игл.

Казалось, и сам домишко тоже вылез из земли, как гриб. От него слегка пахло плесенью, на крыше лежал ворох опавших иголок. У двери стояла деревянная скамейка, и душными вечерами, когда на западе полыхал закат, Дан Мэннион садился на нее и, глядя на багровое небо, медленно отрезал от плитки прессованного табака тонкие, завивающиеся стручки, растирал их в ладонях, набивал трубку и плотно уминал табак пальцем. Потом чиркал спичкой, раскуривал трубку и, окутываясь в сумерках дымом, погружался в свои заветные мечты о ферме, которую он когда-нибудь купит. На этой ферме всегда стоит лето и перепадают теплые, благодатные дожди, в густой траве пасутся тучные породистые коровы и мериносы, они время от времени поднимают головы и глядят в сторону реки, где Дан Мэннион ставит своими ловкими, могучими руками забор, через который не пробраться ни одному хищнику. Орудуя ломом, он играючи опускает в ямы столбы надежного забора, который оградит и защитит его владения, его собственность…

Дан любил работать и уже почти пятьдесят лет копил деньги, которые он зарабатывал. Те, кто нанимал Дана, ценили его, как ценят верного пса. Вот на кого можно положиться, говорили они, вот кто не подведет, не обманет, работает не за страх, а за совесть, и в будни и в праздники, днем, ночью… Славный, безотказный Дан Мэннион, мечтающий о ферме, где на берегу реки будут пастись тучные коровы и мериносы!

Случалось, он во месяцу-полтора работал на какого-нибудь богатого фермера, окучивал картофель, тесал колья, рубил дрова, и хозяева щедро ему платили. Ему давали новенькие чеки, вырывали их из книжки и прямо на его глазах подписывали. Он знал все подписи хотя сам не умел ни читать, ни писать, да это было и не важно: ведь каждая подпись завершала этап в его жизни, была наградой, венчавшей его труд. Рядом с подписью стояло число, месяц и год, и эти даты Дан тоже научился различать, потому что с каждой было связано какое-нибудь важное воспоминание. Все до единого чеки он хранил в стальной шкатулке, которая запиралась на ключ. Ключ был привязан к ручке шкатулки на шнурке, и шкатулку можно было отпереть, не отвязывая ключа. И шнурка как раз хватало, чтобы вставить ключ в отверстие, и, хотя он туго натягивался, когда ключ поворачивали, замок все-таки отпирался. Дан Мэннион открывал шкатулку в те ночи, когда позволял себе думать о ферме, которую он однажды купит на собранные чеки. Иногда он вынимал из шкатулки аккуратно связанную пачку и рассматривал чеки один за другим, вспоминал слова, которые говорили хозяева, вручая ему их:

— Спасибо, Дан, что бы мы стали без тебя делать!

— До чего же хорош забор, Дан. Золотые у тебя руки…

И когда Дан Мэннион вспоминал такие похвалы из уст людей, которые ездили в легких лакированных колясках на чистокровных рысаках, он чувствовал себя счастливым. На первом чеке в его шкатулке стояло первое октября тысяча восемьсот шестьдесят седьмого, на последнем — тридцатое июня тысяча девятьсот четырнадцатого года. Иногда за мелкую работу с ним расплачивались наличными, и их он тратил на табак и на еду, не приобщал к хранящимся в шкатулке чекам, которые в один прекрасный день дадут ему свободу и богатство. Фермеры радовались, что чеки Дану Мэнниону не уменьшают их счетов в банке, и наперебой старались заполучить его к себе. Он никому не отказывал, наоборот, он сам всегда искал работу.

А потом настал тысяча девятьсот четырнадцатый год, и землю поразила засуха. Стада умирали возле высохших прудов на растрескавшейся глине, в тени безжизненно поникших деревьев, и в неподвижном, раскаленном воздухе стоял запах пыли и тления.

Фермеры уже не могли больше нанимать батраков, даже Дана Мэнниона. Они глядели, как умирает скот, и ждали животворного дождя, а дождь так и не проливался. Что было делать? Лавки перестали отпускать им в кредит, банки не выплачивали денег… им казалось, что там, на выжженных пастбищах, умирает не только их скот — умирают и они сами.

Хозяева, на которых раньше батрачил Дан Мэннион, знали, что сейчас он ночи напролет бродит по округе. Его видели на пустынных пастбищах за много миль от лачуги под соснами, он стоял над умирающим животным смутной, едва различимой в темноте тенью, потом шел к другому, третьему, и в свете фонаря, который он нес, мелькали тени его ног. Он тащил за собой самодельную тележку на двух колесах, с осью из погнувшегося лома, которым он, бывало, поднимал с земли столбы забора, чтобы поставить их в яму. На эту тележку он складывал шкуры коров и овец, которых он убивал. Когда он видел, что животное вот-вот издохнет, он склонялся к нему с ножом, у горла мелькала сталь, животное корчилось в судорогах… он ждал, когда судороги стихнут. То, что он делал, было для них милосердием, и все равно он страдал. Их предсмертная агония, их сдавленный, захлебывающийся хрип преследовали его до самой лачуги за церковью. Дома он бросался на топчан, но и во сне измученный мозг не отдыхал, его и во сне мучили видения все тех же издыхающих овец. День за днем красное на рассвете небо раскалялось добела, и Дан уже не говорил сам с собой — он молился. День за днем он разглядывал свою аккуратно связанную пачку чеков, которую он отдаст, когда придет время, за ферму на берегу прохладной реки.

Выручку от продажи шкур он в шкатулку не складывал, эти деньги он расходовал на табак и на еду. А в шкурах недостатка не было. Скота с каждым днем умирало все больше, животные вдруг начинали шататься, падали и бились в судорогах, уходя из жизни, где их так терзали жажда и голод. Тогда из темноты выступал Дан Мэннион и наклонялся над теплым еще телом, точно священник, пришедший отпустить грехи. Но вот корчи стихали, нож быстрым, точным движением вспарывал шкуру, руки хватали края, оттягивая ее от плоти. Дан заходил с другой стороны, переворачивал тушу на спину, на бок и резал, резал, резал в серебряной лужице под звездами. Он становился ногами на шкуру и наконец отделял ее от туши, а потом оттаскивал ободранное, с торчащими к небу ногами животное из лужи крови в пыль. Шкуру он аккуратно свертывал мездрой внутрь, клал на тележку и привязывал веревкой, потом впрягался в тележку и начинал свой долгий путь домой. Дома он посыпал шкуры солью, снова свертывал их и складывал у сосны, где утром их заберет скупщик.

После изнурительного путешествия домой в тягостной духоте ночи ему больно сдавливало грудь. И прежде чем обрабатывать шкуры солью, он входил в свой домишко, размешивал в стакане ложку чайной соды и выпивал это «лекарство», в которое так свято верила, он помнил, его мать.

Однажды утром кто-то из фермеров постучался к Дану, чтобы попросить его сделать запруду, но Дан не ответил на стук, и тогда соседи позвали доктора.

— Сердце не выдержало, — сказал доктор, выходя из лачуги. — Умер.

На похороны съехались в своих блестящих, вымытых колясках окрестные фермеры.

— Говорят, он накопил тысяч пятьдесят, а то и больше, — сказал мистер Поллард мистеру Коллинзу. В шкатулке Дана Мэнниона хранилось немало чеков с подписями обоих.

— Не сомневаюсь, — ответил мистер Коллинз, оглядывая крошечный выгон. — Наверное, где-нибудь здесь их и зарыл. Старики обычно зарывают деньги в землю, никому их не доверят. Что ж, мне пора. Счастливого вам Нового года!

— Спасибо, — сказал мистер Поллард. — Вам тоже.

© A. Marshall, 1975

Перевод И. Архангельской

Дэл Стивенс

Динго

— А вам скоро все равно придется расстаться с вашим динго, — заявляет мне мой сосед Свинберн через забор, разделяющий наши владения. — Что поделаешь, это ведь азиатский волк…

— Никто из специалистов не считает, что динго — азиатский волк, — говорю я. — Хранитель отдела млекопитающих в Австралийском музее классифицирует динго как Canis familiaris, разновидность dingo — то есть обыкновенной собаки. Другой известный специалист считает маловероятным сам факт, что динго ведет свое происхождение от северного волка.

— Ну уж нет, волка я по виду отличу, — заявляет этот жирный коротышка, — и мне наплевать, что болтают всякие длинноволосые профессора. Я-то сам вырос в лесу.

Жена моя Марта говорит, что порой я бываю несносным — особенно если меня вывести из себя. Я, еле сдерживаясь, говорю:

— Ну, а что касается ваших опасений, то они напрасны. Динго на вас не бросится — пока он смотрит на вас как на гамма-животное. Разумеется, до тех пор, пока вы ведете себя как гамма-животное.

Мне вдруг показалось, что он вот-вот перелезет через дощатый забор и кинется на меня с кулаками.

— Вы кого, собственно, обзываете животным? Прошу поосторожней, — возмущается он. Его багровая физиономия и жилы на шее раздуваются, как у лягушки.

А это была всего-навсего цитата из Лоренца[7] которой я запустил в него. Был у меня такой период в жизни, когда я интересовался вопросами поведения животных.

— Я вовсе не обзываю вас животным, — говорю я. — Только объясняю, кем считает вас динго. На меня он смотрит как на альфа-животное, альфа — это греческая буква «А». Я в его понятии являюсь вожаком стаи. На мою жену Марту он смотрит как на бета-животное. Бета — это буква «Б», а гамма — «С». Ну а вот вы и ваша жена и дети для него, возможно, гамма- или дельта-животные. Дельта — это «Д». До тех пор пока вы ведете себя как гамма- или дельта-животное, с вами все будет о’кей. Динго будет с вами считаться.

Его, казалось, почти убедил этот аргумент — или, во всяком случае, сбил с толку.

— То, что вы сказали насчет гамма, — неуверенно произносит он, — вы сами верите этому?

— Я дам вам книгу, почитайте, — отвечаю я.

— Что ни говорите, у него достаточно мощные челюсти, — говорит он, указывая на Реда, который улегся у моих ног и не сводит с меня доверчивых глаз. Челюсти у него в самом деле мощные, а белые, будто отполированные клыки довольно-таки длинные. Голова, пожалуй, слишком крупна, а уши толстоваты у основания, чтобы Реда можно было назвать красавцем, а вот ладное рыжевато-коричневое тело и крепкие лапы были воплощением силы.

— Вовсе не мощнее, чем у немецкой овчарки, — говорю я.

На Мэншен-стрит есть две овчарки; конечно, утверждение несколько притянутое, но вполне сойдет.

— Возможно, — отвечает он явно с сомнением.

— Не скажи я, что Ред — динго, вы бы так не волновались, — говорю я, — я ведь мог назвать его просто дворняжкой.

— Что вы меня убеждаете, думаете, я динго не распознаю? — Тон его снова делается угрожающим.

Не успеваю я ответить, как его доберман-пинчер, по своему происхождению явно продукт Северного побережья, выбежав из дому, начинает задирать Реда. Собаки прыгают и мечутся по обе стороны забора, пинчер и рычит и лает, а Ред только рычит. (Динго на воле не лают. Прирученные, некоторые из них научаются лаять, но Ред так и не научился.) Ред бегал напористо, его рыжевато-коричневая шерсть вся так и лоснилась, а пушистый хвост с белым кончиком был задран кверху. Наблюдать за ним одно удовольствие: бежит он ровно, легко и может бежать без устали часами.

— Вот об этом я и толкую, — говорит Свинберн, — ваш азиатский волк может загрызть мою собаку.

— А от кого больше шуму? — спрашиваю я. Агрессивность пинчера под стать задиристости его хозяина.

— Ну при чем тут шум? — говорит он. — Глядите, как он крадется, прямо по-волчьи.

— Что ж, это инстинкт врожденный, — поясняю я. — У динго он вырабатывался тысячелетиями во время охоты на эму и кенгуру. Он крался незаметно, чтоб не спугнуть добычу.

— Значит, ваш волк крадется, готовясь напасть, так, что ли?

— Ну не обязательно, — говорю я. — Не более чем ваш. А вот если бы одна собака вторглась на территорию другой, тут, конечно, началась бы драка. Но они не думают этого делать.

— Ваш свободно перемахивает через забор, — говорит он. — Я сам как-то видел. Он может загрызть мою собаку и разделаться с курами.

— Только не на вашей территории, — отвечаю я. Я начинаю терять терпение. — Никогда Ред и носа не сунет к вам. Он знает, что это не его владения.

— Выходит, у него что, какие-то моральные устои имеются, так, что ли? — Свинберн повышает голос: — У этого вот дикого пса…

— У них у всех есть моральные устои, хотя это термин антропоморфический. Ни дикие, ни домашние собаки обычно не вторгаются на чужую территорию.

— Это по-вашему, — говорит Свинберн. Лицо его багровеет. — Я вас предупреждаю, пусть он лучше сюда не суется. А если сунется, я его пристрелю. Закон на моей стороне.

Я настолько обозлился, что иду в дом и выношу молоток. И начинаю отдирать доски у забора.

— Эй! Что вы делаете? — кричит он. — Это же мой забор. Я не шучу, сказал, что пристрелю вашу азиатскую дворняжку, и сделаю это.

— Ред — чистокровный динго, — почти рычу я. Я вне себя, а тут еще гвозди как назло не поддаются. — Забор-то наш.

Я отдираю четыре доски, но, как я и предсказывал, собаки вовсе не собираются пролезть в дыру и кинуться на противника, а продолжают носиться вдоль забора, каждая по своей стороне. Так я наглядно иллюстрирую теорию Лоренца.

— Запугивают друг друга, только и всего, — говорю я. — Можете убедиться сами. Куражатся. Всласть покуражатся и успокоятся.

— Возможно, — отвечает Свинберн и на этот раз с сомнением в голосе.

— Давайте-ка выведите своего пса на улицу, — говорю я. — А я — своего. Они встретятся посреди улицы, обнюхают друг друга, но драки не будет. Не из-за чего им драться. Ни тот ни другой не претендуют на проезжую дорогу. А вот тротуар — тут уж другое дело.

— А я не собираюсь рисковать, — говорит он, подзывает своего пинчера и отправляется восвояси. — Может, вы и правы, и вашему динго следует сидеть дома и не выбегать за пределы вашего сада.

Вам, возможно, покажется, что это прозвучало примирительно. Однако тут был скрытый сарказм. В то время я увлекался австралийской флорой. Купив участок у подножия холма, я построил дом, не тронув ни деревья, ни кусты. Мне хотелось, чтоб мой сад представлял собой первозданные австралийские заросли, и-потому я оставил в том виде, в каком создала природа, все то, что другие жители Мэншен-стрит считали «мусором». Насадил полевых растений — варатас, похожие на красные факелы; нежные, словно восковые цветы-звездочки и дикий шиповник; издающие пряный запах боронип; полевые бархотки и изящные по форме клеомы. Все это отвечало моему новому увлечению так называемым «furyu» — слово, которое часто употребляют, когда говорят о чем-то сугубо японском. Его можно перевести как нечто «сделанное со вкусом», но японцы вкладывают в это слово более емкое значение, примерно такое: «плыть по ветру», следовать природе, первозданной материи и ее предписаниям. Перенося это на австралийскую почву и приспосабливая к нашим понятиям, я принимаю природу такой, как она есть, и учусь наслаждаться неброской красотой австралийских диких кустарников и полевых цветов.

Соседи не одобряли моих пристрастий. На своих участках они завели лужайки, разбили сады, уходящие вниз уступами, клумбы с многолетними и однолетними растениями. Они вырубили большую часть деревьев и насадили экзотические растения. По их мнению, мой «сад» позорит улицу. И такого же мнения они были о нашем невысоком, неприметном доме, теряющемся на фоне стройных эвкалиптов и других домов из песчаного камня. Они отдали предпочтение бунгало в стиле модерн, обнесенным верандами.

Куда больше мы пришлись бы им ко двору, если бы поселились на Мэншен-стрит в дни моего увлечения азалиями и камелиями. В прежнем доме мы с Мартой занимались декоративным садоводством — прокладывали аллеи по строгому плану и так далее. И большую часть наших насаждений составляли азалии и камелии. Я стал знатоком по части азалий и даже принял как-то участие в дискуссии на страницах специального журнала о том, правы или нет ученые, утверждающие, будто Розовая жемчужина (Azura Karami) действительно была прародительницей видов растений с розовыми цветами.

Но это было в прошлом, и хотя мне по-прежнему нравятся азалии, моя любовь к ним на том и кончилась. К сожалению, далеко не всем дано оценить дикую флору Австралии. Как-то раз, когда мы вернулись домой поело недельного отсутствия, мы обнаружили на нашем участке тонны две всякого хлама. Со стороны улицы у нас нет забора, и кто-то, очевидно, решил, что это пустырь. Дом наш расположен у подножия холма и с улицы почти невидим. Правда, этот некто мог бы обратить внимание на обилие полевых растений. Он свалил ржавые банки, всякую железную рухлядь, тряпье и прочий мусор даже туда, где рос шиповник.

Мы и в самом деле не вписываемся в Мэншен-стрит по многим причинам. Первая — это моя профессия журналиста и писателя. К тому же мы с Мартой увлекаемся теперь Шагалом; наше прежнее увлечение Рембрандтом было бы принято здесь куда благосклоннее.

А тут еще этот автомобильный психоз. У соседей по одной, а то и по две машины, а мы не видим в этом необходимости и считаем, что можно прекрасно обойтись и такси либо взять машину напрокат. Когда же до них наконец дошло, что нам вполне по средствам иметь машину, а мы просто не хотим, они расценили это как нечто вовсе не присущее австралийцам или что-то в таком духе.

История с собакой лишь утвердила их в этом мнении, и Свинберн, судя по всему, пытался подлить масла в огонь.

— Ну чего ты злишься? — упрекнула меня Марта, когда я вошел в дом.

— Осел толстозадый! — сказал я.

— Ты его все равно не образумишь, — заметила Марта.

— Знаю. Просто я хотел немного позабавиться.

— Как бы там ни было, а нам, вероятнее всего, придется расстаться с Редом, — сказала Марта.

— Каким же это образом? — спросил я.

В этом была вся загвоздка. Я вовсе не собирался отдавать его в зоопарк, как мне советовал кое-кто из обитателей Мэншен-стрит. Динго — животное свободолюбивое, общительное и умное, и было бы жестокостью посадить его в клетку. В то же время отпустить его на волю я не мог — ему всего только год, и он еще не приучен сам добывать себе пропитание. В естественных условиях его научила бы этому мать, но Ред попал ко мне еще щенком. Мой друг зоолог привез его в Сидней и, когда выяснилось, что его жена не захотела держать в доме динго, отдал его мне.


До следующей субботы мы со Свинберном не видимся. В субботу он опять окликает меня через забор.

— Может, и справедливо то, что вы говорите про своего динго в настоящий момент, но ведь природа обязательно себя проявит, — говорит он. — Охотничий инстинкт слишком силен. Не моих, так чужих кур он в конце концов передушит.

— Ред не умеет охотиться ни на домашних птиц, ни на кого бы то ни было, — отвечаю я. — Ему это ни к чему. Он у нас голодный не сидит.

— Врожденные инстинкты устойчивы, — заявляет Свинберн.

— Нам с вами неизвестны его врожденные инстинкты, — отвечаю я.

— Это же дикая собака.

Теряя терпение, я говорю:

— Профессор Конрад Лоренц, считающийся одним из всемирно известных авторитетов по части собак, утверждает, Что динго — потомки домашних собак, завезенных сюда аборигенами. Он указывает, что чистопородный динго часто имеет белые чулки на лапах либо белую звездочку на лбу и почти всегда у него кончик хвоста белый. Никакой закономерности в распределении этих отметин нет, добавляет он. К тому же они никогда не наблюдаются у диких животных, а у домашних животных встречаются довольно часто.

— А видел ли когда-нибудь этот ваш иностранный профессор динго на воле? — спрашивает Свпнберн.

Я не могу уловить, какое отношение имеет его вопрос к моему пересказу из книги Лоренца, но отвечаю, что, хотя Лоренц, насколько мне известно, никогда не бывал в Австралии, он разводил динго и занимался их изучением.

Свинберн внезапно меняет тему разговора.

— Вам, видно, все известно о животных и птицах, — говорит он. — Может, вы знаете способ заставить петуха перестать петь? Мой петух кукарекает по ночам и беспокоит кое-кого из соседей. Он откликается на кукареканье других петухов, обитающих по ту сторону долины. (Там расположены фермы.) Живя на такой улице, как Мэншен-стрит, приходится считаться с соседями.

Намек в мой адрес, но я пропускаю его мимо ушей.

— Думаю, что да, — говорю я.

— Хотелось бы услышать этот способ, — говорит он елейным тоном.

— Нужно считаться с соседями, как вы правильно заметили, — отвечаю я в тон ему, — а заставить петуха молчать по утрам очень просто. Петух, как вы знаете, чтобы запеть, должен вытянуть шею. Прикрепите кусок жесткого холста над насестом чуть повыше петушиной головы. Когда петух станет вытягивать шею, он упрется головой в холст и не сможет кукарекать.

Он поверил и, уточнив кое-какие детали, сказал, что испробует этот способ. Почти полдня он с сыном-подростком занимался приготовлениями. Должен сказать, что подготовка велась самым тщательным образом. Минут десять они ловили белого леггорна, а потом, поставив его лапами на землю и удерживая в таком положении, измерили его рост. Они тщательно отмерили жесткую холстину, надбавив еще пару дюймов, а затем стали о чем-то советоваться, все поглядывая в мою сторону. Я в это время высеивал семена полевых бархоток. Я уже не раз побывал в расположенных поблизости зарослях, изучил почву и места, где растут эти цветы, собираясь посадить их в своем саду.

Наконец Свинберн подходит к забору.

— Извините, что беспокою, — начинает он. Вот это уже иной разговор. — Но у меня в курятнике не один насест.

— Выберите самый верхний, — говорю я. — Ваш петух, без сомнения, альфа-птица.

Когда работа окончена, Свинберн приглашает меня на кружку пива. Но он, как видно, не изменил своего мнения о моем динго, поскольку он и его жена с жаром начинают рекламировать мне достоинства длиннохвостого попугая.

— Знаете, попугай великолепно чувствует себя в домашних условиях, — говорит Свинберн. — Наш Джой так забавно болтает.

Попугай, самец, голубого цвета разных оттенков, сидит на руке у хозяина; в то время как миссис Свинберн нежно улыбается, глядя на своего любимца, птица красуется и охорашивается, а затем, опустив крылья, делает попытку совокупиться с большой красной рукой Свинберна.

— Чудной, не правда ли? — спрашивает миссис Свинберн. — Он делает это в определенные часы.

«Вот бедняга», — думаю я.

— Ничего удивительного, — говорю я вслух.

— Что вы имеете в виду?

— Ничего, — отвечаю я. — Я имею в виду, что это чудесно.

— Мне говорили, что эти попугаи на воле не говорят, — заявляет миссис Свинберн.

— Нет, — подтверждаю я, — только когда их посадят в клетку. — Я воздерживаюсь, не высказываю своего мнения о мимикрии, вызванной неудовлетворенным сексом, подавленной жизненной энергией.

Незаметно, чтобы Мэншен-стрит смягчила свое отношение к Реду, — Свинберн, директор-распорядитель обувной фабрики, выступал от имени обитателей нашей улицы, как один из ее альфа-членов. Я был уверен, что и другие соседи говорили между собой то же, что и он.

Как-то вечером спустя несколько дней они мне все это высказали в открытую. Ко мне зашла миссис Фиттер. Если Свинберн — альфа-мужчина, то она — альфа-женщина. Ее отец — мануфактурный король, построивший огромный особняк с декоративными наличниками, где и проживало семейство Фиттеров, в распоряжении которого было два автомобиля.

— Я к вам от имени женщин-матерей на Мэншен-стрит, — начинает она. Миссис Фиттер — крупная темноволосая женщина, чуть усатая. — Они обеспокоены тем, что динго может броситься на их детей, когда они идут мимо собаки по дороге в школу, а она лежит в придорожной канаве.

Тут она явно передергивает. Почти всех детей отвозят в школу на машинах.

— Никогда он на них не бросится, — заверяю я ее. — В канаве он лежит потому, что это граница принадлежащей ему территории. Подобно нам, людям, животные по-своему тоже землевладельцы.

— Более того, он лает на них, — говорит она, явно хватая через край.

— Динго вообще никогда не лают, — вежливо замечаю я, но внутри у меня все кипит. Марта делает мне предостерегающие знаки.

— И на машины тоже лает, — не унимается миссис Фиттер, — мне пришлось объехать его стороной, чтобы но задавить. А по морде у него течет слюна.

— Хорошо развитые слюнные железы, только и всего, — замечаю я. — Уверяю вас, он ни на кого не набросится, но, во всяком случае, выход очень прост. Ваш пес, шнауцер, миссис Фиттер, владеет тротуаром, примыкающим к вашему дому, или он так думает, что владеет. Я уважаю его права и не ступаю на его тротуар, и мы с ним очень хорошо ладим.

Не слишком-то тактичный ответ, но я и не стремлюсь быть тактичным.

Когда миссис Фиттер удаляется, Марта говорит:

— Последние дни Ред и вправду гонялся за машинами.

— Но не лаял? — спрашиваю я.

— Нет.

Через три дня к нам вечером явился молодой полицейский. Миссис Фиттер пожаловалась, что Ред свернул шею одной из ее кур.

— Она это сама видела? — спрашиваю я.

— Нет, но она уверена, что это мог сделать только ваш динго, — говорит полицейский.

— Хорошо, констебль, я не хуже вас знаю закон, — говорю я. Не хочется, но приходится немного хитрить… — Каждой собаке разрешается укусить один раз — второй раз запрещается. Я не допускаю мысли, что это Ред свернул шею курице. Это могла сделать любая другая собака с нашей улицы. И дальше, Ред совсем не обязательно динго. Он может быть и простой дворняжкой. Я не знаю его происхождения. Его нашел мой друг где-то в глуши и привез в Сидней.

Полицейский уходит, но на другой день вечером появляется снова.

— Миссис Фиттер говорит, вы сами признаете, что ваша собака — динго, — заявляет он.

— Ничего я не признаю, — говорю я, снова стараясь навести тень на плетень. — Я назвал собаку динго, не имея точного подтверждения этому, а просто на меня такой стих нашел. Разве я не могу позволить себе немного пофантазировать? Мне забавно считать, что мой Ред — динго.

Он слегка обескуражен, а я продолжаю:

— Я не знаток по части динго, да и никто на нашей улице этим похвастать не может. А вы-то сами видели когда-нибудь чистокровного динго?

— Думаю, что да — в зоопарке, — отвечает он неуверенно.

— Вот именно, — говорю я, — И откуда вам знать, что это был чистокровный динго, а если итак, могли бы вы отличить динго от добермана-пинчера, например?

— Доберман — что, сэр?

— Собака у мистера Свинберна такой породы — доберман-пинчер. А у миссис Фиттер шнауцер. Конечно, по мнению специалистов, у них много общего. Говорят, манчестерский терьер еще более похож на добермана-пинчера и что только настоящий знаток отличит их. Ну, а если говорить о дворняжках, то отличить их куда труднее…

Я все разглагольствую, а констебль спешит ретироваться с растерянным видом, мы же с Мартой буквально помираем со смеху.

Однако обстановка осложняется. Если я не отучу Реда выбегать на проезжую часть дороги, миссис Фиттер или кто-то другой не свернет в сторону, объезжая его.

И я последовал совету Лоренца.

Если вы хотите отучить пса гоняться за машинами, выстрелите ему в зад из катапульты небольшим камнем, когда он увлечен погоней. Собака будет застигнута врасплох. Она не видела, что это сделали вы, и воспримет удар как кару свыше. Подход, так сказать, антропоморфический, но вы понимаете, что я хочу сказать: собака запомнит его на всю жизнь, и это отучит ее от такой привычки, и у вас не будет необходимости повторять свой эксперимент снова.

Назавтра я остался дома. Час ушел у меня на то, чтобы соорудить исправно работающую катапульту, и еще минут двадцать мне пришлось попрактиковаться. И вот все готово. Курс «лечения» в это утро ограничился для Реда двумя выстрелами, которые, я знал, были не слишком болезненны. К дороге и к канаве он теперь и близко не подходил. Ободренный успехом, я решил отучить его валяться на тротуаре. Мне это тоже удалось.

Я понимал, однако, что это лишь отсрочка. Я должен был вернуть его на волю. Отдать его в зоопарк или избавиться от него как-то иначе — такую альтернативу я уже отверг. Свинберн в тот день вернулся домой раньше обычного.

— Вижу, вы упорно стоите на своем, продолжаете держать у себя своего азиатского волка, — говорит он.

— Canis familiaris разновидность dingo, — поправляю я его. — Нет, я не собираюсь его держать. Я верну его на волю.

— Но динго задирают овец.

— Где нет овец, там они этим не занимаются.

— Овцы есть везде, — упрямо говорит Свинберн.

— Австралия — страна большая, — парирую я. — Найдется место, где он сможет жить, как ему нравится. Но прежде чем выпустить на волю, его надо обучить охотиться.

— На кого, на диких животных?

— На кого, же еще?

— Тут уж вам придется иметь дело с защитниками фауны.

— Кролики не находятся под защитой закона, — говорю я.

— Кролики — вредители, такие же, как динго!

Однако они не дали мне времени привести свой план в исполнение. Мне приходила в голову мысль, что они могут подложить Реду приманку с отравой. Но трудно было поверить, что они так его ненавидят. Кроме того, класть приманки с ядом — противозаконно, а большинство обитателей Мэншен-стрит были людьми законопослушными. Нет, они не отравили Реда. Они расправились с ним иначе. Как-то раз Ред удрал в заросли, и владелец птицеводческой фермы по ту сторону долины застрелил его из ружья, не нарушив при этом закона.

— Искренне сожалею о гибели вашей собаки, — не без злорадства говорит мне Свинберн.

— Не пойму, зачем ему приспичило удирать в заросли? — недоумеваю я.

— Видите ли, уж мне-то известны повадки динго, — вкрадчиво замечает он, и глаза его при этом так и сияют от удовольствия, — скорее всего, он погнался за сукой. Вам следовало бы получше знать повадки животных.

И тут мне все становится ясно. Он подговорил того фермера. Эти, на Мэншен-стрит, все делали по закону. И ничего доказать я все равно бы не смог.

— Лучше уж держать в доме попугая, — говорю я, так и кипя весь от злости. — Секс у него подавлен, вот он и пытается совокупиться с вашей рукой. — Только я употребляю более крепкое словцо. — Все прекрасно и замечательно, и к тому же они умеют говорить.

Потом я пожалел, что не сдержался. В другой раз, когда попугай проделывал эти свои штучки на руке его жены, Свинберн свернул ему шею.

Вскоре после этого мы продали свой дом. Период моего увлечения дикой австралийской флорой подошел к концу.

Перевод Н. Ветошкиной

Джуда Уотен

Игра в войну

Все его звали Культяпой, иногда Культяшей, потому что левая рука у него была короче правой и почти не действовала, а настоящее имя его было Джеки — так называла его мать. Дом Ингейтов беда не обходила стороной: отец умер, когда Джеки был еще малышом, и отца своего он совсем не помнил. Дядя Том, единственный брат отца, находился в Германии, в лагере для военнопленных. Дядю Тома Джеки считал героем и жаждал его возвращения. И хотя Джеки не помнил его лица, он беспрестанно говорил о своем дяде и хвастался им перед всеми соседскими мальчишками.

Джеки и его мать жили в деревянном домишке неподалеку от бойни и кожевенной фабрики. Рядом было несколько пустырей, где обычно собирались мальчишки. Они играли в футбол и крикет или дрались. Но однажды Ингейт-Культяпа предложил играть в войну. И с тех пор мальчишки, собираясь на пустыре, стали формировать армии.

Культяпа объявил свою армию партизанами. Он был главнокомандующим, адъютантом он назначил Дика Томпсона, добродушного толстого мальчика, который считался очень хорошим борцом, и еще три-четыре мальчишки были рядовыми.

Как-то раз они заняли сарайчик позади заброшенной хибары, а вражеская армия пыталась взять его штурмом. Обе стороны пустили в ход палки, камни и жестянки из-под джема, собранные со свалки неподалеку.

Потом наступил день, когда были вырыты окопы и зажжены костры, чтобы в сумерках видеть лица врагов. Мусор пылал так ярко, что на пустырь сбежались мальчишки с других улиц. Некоторые приехали на самокатах домашнего производства. И у каждого на голове было что-нибудь из военного реквизита — бескозырки без лент, стальная каска или шерстяной шлем «балаклава». Культяпа носил пилотку, которую ему подарил летчик, живший на той же улице, что и он.

Все сражения выигрывал Культяпа. Но уж очень яростно он играл, думали мальчишки, которым здорово доставалось от летящих в них камней. Культяпа был самым метким и драчливым из всех мальчишек этого района, хотя дрался он одной рукой.

Вскоре мальчишки затосковали о более мирных играх. Даже толстому Дику, который так лихо работал кулаками, хотелось поиграть в футбол, а не воевать изо дня в день. Но он побаивался Культяпу. Что, если тот набросится на него и отдубасит своей здоровой рукой? Он, Дик, не переживет такого позора. И потому он вовсю расхваливал Культяшу, делал все, что прикажет ему командующий, и старался изо всех сил, чтобы никому из мальчишек не уступить своей должности начальника штаба партизанской армии.

Однажды днем большинство мальчишек не явилось на пустырь, где маршировали обе армии, то и дело задирая друг друга. Мальчишки убежали почти за милю, на другой пустырь, играть в футбол. Культяпа со своей армией пустился за ними вдогонку. Он кричал: «В атаку!» — и, ворвавшись на пустырь, стал молотить футболистов кулаком.

Несколько мальчиков принялись уговаривать Культяпу.

— Слушай, давай не будем больше играть в войну, — взмолились они. И предлагали ему комиксы, солдатские пояса, жестяные шлемы и даже пачку сигарет.

Культяпа, с укороченной, болтавшейся левой рукой, почти профессионально выбросил вперед кулак правой и презрительно ухмыльнулся им в лицо.

— Подумаешь, трусишки несчастные! Верно, Дик?

Его адъютант надменно хмыкнул.

— Я думаю, мы вдвоем запросто отдубасим этих шестерых. Как вы считаете? — воинственно повернулся к мальчикам толстый Дик, не теряя, впрочем, своего добродушного вида.

Ответа не последовало. Ребята потупились, разглядывая свои башмаки. Но один смышленый мальчишка сунул руку в карман и вытащил американский военно-морской значок.

— Ну, вот что, Культяпа, — начал он. — Возьми это и дай нам поиграть в футбол. Мне этот значок не нужен. На, бери. Настоящий военный значок.

Культяпа не подал виду, что он польщен. Он взглянул на редкостный предмет равнодушным и недоверчивым взглядом эксперта и с притворной неохотой взял его. Он подержал значок на ладони, как бы взвесив его и собираясь отдать обратно, и наконец приколол его к отвороту куртки.

— У моего дяди Тома, — сказал он, — на куртке полным-полно таких значков. И медалей тоже. Он лучший солдат в армии. Только целое войско немцев могло взять его в плен. Они его окружили пулеметами и всяким другим оружием.

Облегченно вздыхая, мальчики стали было отходить в сторону. Культяпа моргнул Дику и окликнул их:

— Эй, все назад! Вы мне нужны!

Мальчики остановились, робко глядя на своего командира.

— Делайте, что я велел, — сказал Культяпа тоном и языком своего любимого киногероя. — Сказано вам — воевать, значит, будете воевать. Вот так.

Культяпа и Дик зашагали к дому Ингейтов. Не взглянув в сторону миссис Ингейт, которая возилась на кухне, мальчики прошмыгнули прямо в комнату Культяпы. Ему не терпелось показать Дику свое новое приобретение — коллекцию военных фотографий, вырезанных из газет и наклеенных на страницы старого задачника.

— Это мне подарил мистер Джонс с нашей улицы, — с гордостью сказал Культяпа.

Дик медленно перелистывал страницы. Взгляд его задержался на фотографии трофейной японской сабли.

— Вот бы мне эту саблю, Культяша, — сказал он, подняв раскрытый задачник.

— Я бы и сам от такой не отказался. — Культяпа помолчал. — Но знаешь, Дик, еще больше мне хотелось бы заполучить хоть одну кривую турецкую саблю. Мистер Джонс говорил, что в прошлую войну турки бились такими саблями. Ну, ты знаешь — в ту войну. Когда воевал твой дед. Такая сабля — вжик! — и рассекает пополам волосок на лету.

— Как думаешь, привезет твой дядя нару немецких сабель? — с надеждой спросил Дик.

— Наверняка, — убежденно сказал Культяпа. Как будто дядя ему написал об этом из немецкого лагеря военнопленных. — И вот увидишь, он еще захватит и пару немецких касок. Ты знаешь каких.

Они с Диком поделят пополам все немецкие трофеи, Культяпа ничуть не сомневался.

Но дядя Том Ингейт, приехавший во время школьных каникул, когда кончилась война, не привез никаких сувениров — ни военных трофеев, ни сабель, ни касок. Он даже не был похож на солдата. Он был невысокий, худой и сутулый. Его темные волосы серебрились на висках. После освобождения из лагеря военнопленных в Германии он какое-то время пролежал в больнице в Англии, но все еще чувствовал себя плохо.

Культяпа не отставал от него. Он забрасывал его вопросами о сражениях.

— Я только в одном и участвовал, — сказал дядя Том. — И мало что видел. Ты о сражениях знаешь больше, чем я.

Он был неразговорчив. Почти все время он, казалось, был погружен в свои мысли. Он сидел в кухне на стуле, слегка наклонившись вперед и положив костлявые руки на колени. Так он привык сидеть часами в лагере для военнопленных.

Мальчишки со всей улицы потешались над Томом. Осмелев, они поддразнивали Культяпу:

— А мы-то думали, что он привезет сабли!

— И каски!

— Это все прибудет на следующем пароходе, — отвечал Культяпа. — Вы что, мне не верите?

— Когда увидим, тогда поверим, — смеялись мальчики и убегали.

— Твой дядя, наверно, только с мышами воевал! — закричал через улицу кто-то из ребят.

— Единственную медаль, что он получил, только на заднице и носить! — крикнул другой.

Культяпа быстро вытащил из кармана рогатку. Он не зарядил ее камнем и не пульнул, он и воспользовался ею как кнутом. Держа ее над головой, он погнался за мальчиком, оскорбившим его дядю. Мальчик бросился в проулок между домами, но Культяпа его догнал. И вернулся с торжествующей улыбкой.

— Ну, теперь он будет знать, — сказал он Дику, который за все это время не произнес ни слова.

— Да, — сказал Дик.

Культяпу не так уж радовала его победа. В душе он ненавидел своего дядю. Но ему хотелось спасти хоть что-нибудь после этого крушения. За обедом он сказал дяде Тому:

— Ты мне еще не рассказал про свои медали.

— Откуда ты взял, что у меня есть медали?.. Вот смотри. Меня призвали на военную службу…

И тут дядя Том, не переставая есть, опять о чем-то задумался. Покончив с обедом, он уставился на стену, разглядывая нечто незримое для других. Казалось, будто он силится что-то вспомнить.

— Какой-то странный тут запах, — вдруг сказал он.

— Не чувствую никакого запаха, — сказала миссис Ингейт, — А ты, Джеки?

— Я тоже, мама, — ответил он.

Дядя Том втянул в себя воздух.

— Пахнет вроде паленым мясом, — сказал он.

— Это, наверно, с бойни, — пояснила миссис Ингейт. — Мы уже так привыкли, что не замечаем никаких запахов.

— Мне на секунду вспомнился запах, стоявший в нашем лагере, — сказал Том. — Говорили, что где-то поблизости жгут трупы. Русских пленных, которые там умирали. Мертвых-то мне не приходилось видеть. Но я видел, как голодали живые. Охранники бросали им куски конины, вывалянные в земле. Не многим удалось выжить.

В эту ночь Культяпе плохо спалось. Рано утром он побежал в кухню, но дядя Том уже куда-то ушел.

— Твой дядя пошел в больницу показаться доктору, — сказала миссис Ингейт. — Он очень плохо себя чувствует.

Культяпа вышел на улицу. Он сел на край тротуара и принялся читать комикс. День был душный и влажный, очевидно, надвигалась гроза. Небо заволокли тяжелые серые тучи.

Когда появился дядя Том, улица была почти пуста — только трое пожилых пенсионеров стояли неподалеку от дома Ингейтов да Культяпа сидел на краю тротуара. Увидев дядю, Культяпа вскочил и бросился ему навстречу. На лице Тома Ингейта было страдальческое выражение.

— До чего упрямы бывают люди, — сказал он Культяпе. — Меня опять кладут в больницу. Я сказал этому лекарю: дайте мне возможность вернуться на работу. Там, среди товарищей, мне станет гораздо лучше. А он говорит — нет.

Пенсионеры закивали ему, когда он подошел к своей калитке. Он остановился и рассказал им про доктора.

— Если я вскорости не вернусь на работу, — сказал он, — то я уж никуда не буду годиться.

Старички ему посочувствовали.

— Это у тебя пройдет, Том, — сказал один из них.

— Я воевал на англо-бурской войне, — сказал другой. — Когда я вернулся, я весил всего восемь стоунов.[8] А раньше во мне было двенадцать. И не мудрено — сколько времени я не видел приличной пищи. А здесь я снова набрал весу. И чувствую себя не хуже, чем любой из молодых.

Том Ингейт был так расстроен неудачей, что снова и снова принимался рассказывать о своем разговоре с врачом.

Культяпа отвел от него глаза. Дядя позорил его перед всеми.

А небо темнело все больше. Над домами завихрился серый столб пыли, и жаркая улица стала остывать под первыми каплями дождя.

— Дядя, пойдем домой, — нетерпеливо сказал Культяпа, дергая его за полу пиджака.

Но Том не обращал на него внимания. Он все говорил и говорил, а старики только кивали, не успевая вставить ни словечка. Том как будто решил наверстать время, проведенное в молчании, и полностью излить свою душу.

— А я доктору говорю, что…

Но тут в небе вспыхнула яркая молния, над крышей дома громыхнуло, и раскаты грома прокатились вдоль улицы.

Том Ингейт замер на полуслове, будто увидев перед собой привидение. Дрожа всем телом, он вбежал на веранду, заколотил в дверь и колотил изо всех сил, пока миссис Ингейт не впустила его в дом.

— Бедный малый, видно, худо ему приходится, — сказал один из стариков.

— Война никому не приносит добра, — заметил другой.

— Даже генералы не выдерживают, — подтвердил третий пенсионер.

Культяпа злобно смотрел на дверь. Дядя вел себя, как напуганная девчонка, — этого он никогда ему не простит. Скоро все будут перемывать дяде Тому косточки, а он, Культяпа, станет посмешищем для мальчишек. Похоже было, что дядя нарочно все делает так, чтобы Культяпа стал посмешищем их окраины. Культяпа не хотел возвращаться домой, пока там находится дядя Том. Но ближе к обеду голод загнал его в дом.

Том Ингейт, видимо, уже успокоился.

— Не знаю, что на меня нашло, сынок, — сказал он мальчику. — Должно быть, нервы шалят, как говорят доктора.

Культяпа словно и не слышал его. Покончив с едой, он ушел в свою комнату.

Утром, когда он вышел в кухню, дяди не было — он ушел в больницу. Мать встретила его строгим взглядом.

— Почему ты не вышел попрощаться с дядей? — спросила она. — Почему ты так плохо к нему относишься?

Культяпа не мог объяснить почему. И во всяком случае, у него не было охоты откровенничать с матерью. Это было для него чем-то глубоко личным. Но миссис Ингейт догадывалась о том, что происходило у него в душе.

— Ты с самого начала представлял себе все неправильно, — сказала она. — Никто не возвращается с войны таким, как герои в твоих любимых кинофильмах.

Культяпа вышел из дома, не дав ей договорить то, что она хотела. На улице его поджидал Дик Томпсон. Культяпа испытующе поглядел на него, но толстый и добродушный Дик ни словом не обмолвился о дяде Томе.

— Что сегодня будем делать, Культяша? — спросил он.

— Не знаю.

— Может, прошвырнемся в город? — предложил Дик. — На пару пирожков у меня хватит. Пошли, а?

Культяпа помотал головой.

— А ты вроде хотел пойти…

— Нет, — перебил его Культяпа.

— А может, пойдем искупнемся?

— Давай, — согласился Культяпа.

Мальчики, разговаривая, пошли по улице.

— Как думаешь, — смогу я когда-нибудь играть в футбольной команде с моей уродской рукой? — спросил Культяпа.

— Еще как, — быстро ответил Дик. — Папа мне рассказывал про одного однорукого шкета, он играл в городской команде.

— Ну да, — сказал Культяпа.

— Ей-богу, правда, — сказал Дик.

Мальчики, весело переговариваясь, сели в трамвай, идущий к пляжу. День стоял ясный и теплый. Ласково светило солнце, его лучи золотили улицы и бросали теплые отсветы на темные фасады домов.

Перевод Н. Треневой

Нет на них управы!

В последние годы Том Сэмпсон доставлял Альберту, своему отцу, немало беспокойства.

— Я хочу поговорить с ним по душам, — сказал Альберт своей жене Эллен.

— А что, Том — мальчик как мальчик, — возразила жена. — Он честный. И никому не мешает.

— Да, как раз! — воскликнул Альберт. — Так уж он не мешает, когда со своими дружками раскатывает взад-вперед по улице на вонючих мотоциклах! Уж эти мне его патлатые дружки! Есть там один — выглядит так, будто месяц не мылся.

Жена только пожала плечами, продолжая возиться на кухне. А он все оттягивал очную ставку с сыном, вплоть до той субботы, когда он пришел домой после партии в гольф. Альберт Сэмпсон был одним из тех удачливых франтоватых дельцов на пятом десятке лет, чьи интересы почти целиком сосредоточились на гольф-клубе, где они проводили день-два в неделю.

Войдя в дом он увидел в гостиной Тома, сидевшего у телевизора. Тому исполнилось двадцать три года, он был рослый и улыбчивый и любил всяческие развлечения. Одет он был небрежно, но не по-домашнему.

Альберт Сэмпсон вошел в гостиную. Стоял теплый вечер, окна были распахнуты настежь, в соседнем доме гремел телевизионный голос, расхваливавший новую марку сигарет. Издалека, от идущего вдоль холмов шоссе, доносился беспрерывный гул машин, и от этих тревожных почему-то щемящих душу звуков некуда было деться. Альберт всегда удивлялся способности молодых не обращать на это внимания.

Альберт Сэмпсон поглядел на Тома, и на его гладко выбритом суховатом лице появилось выражение оскорбленного достоинства и гнева.

— Знаешь что, Том, если ты и твоя компания не прекратите гонять по улицам на мотоциклах, можешь искать себе другое жилье. Я не желаю, чтобы о нас судачили.

— А чего о нас судачить, — сказал Том.

— Много ты понимаешь, — сказал отец. — Ни черта ты не понимаешь, как и вся нынешняя молодежь.

Он пошел было к двери, но, что-то вспомнив, обернулся и метнул на Тома яростный взгляд.

— Не забудь, что я сказал!

— Не забуду, — ответил сын.

Выходя из гостиной, Альберт Сэмпсон думал о том, что ни этот отличный дом, ни великолепный участок не произвели никакого впечатления на Тома, старшего из трех его детей. K сожалению, Том подрастал в менее благополучные времена, он учился в ремесленной школе и получил специальность техника по моторам. Что ж, в этом нет ничего плохого. Альберт Сэмпсон и сам был техником, специалистом по радиоприемникам и телевизорам. Но его сын — простой рабочий и даже не помышляет устроиться получше, ведь такая глупость — отказаться от возможности купить гараж в конце Главной улицы. А он готов был дать ему на это деньги.

Торговое предприятие Альберта Сэмпсона — радиоприемники и телевизоры — процветало. Вскоре после того, как он вернулся из армии, отслужив свой срок на Среднем Востоке и в Новой Гвинее, Сэмпсон сделал вклад в банк и приобрел новый магазин в новом районе на окраине Мельбурна, откуда открывался вид на дальние холмы. В те времена там расстилались пустыри с кое-где протоптанными тропинками и несколько улочек. Теперь там не осталось ни клочка свободной земли. Главная улица, где находился его магазин, была оживленным торговым центром с магазином самообслуживания поблизости. Меньше чем в миле оттуда вырос поселок, где аккуратными рядами выстроились сотни оцементированных домов разного цвета — красновато-серые, светло-зеленые и просто серые.

Лучшие дома стояли на холме. Альберт Сэмпсон приобрел один из лучших, если не самый лучший дом в этом изысканном районе, который иногда называли «Новым Туреком». Дом был в псевдовикторианском стиле с красивым садом, который расхваливали обитатели других домов на этой улице. Это были люди солидные — известный строитель, химик, директор бисквитной фабрики и секретарь одной из правительственных канцелярий. Трое из них тоже были членами гольф-клуба.

Мысли о сыне не покидали Сэмпсона и утром. Он садился завтракать раньше всех, даже по воскресеньям. И прежде, чем отправиться в гольф-клуб, он любил почитать за столом вчерашнюю вечернюю газету «Геральд».

Жена вставала еще раньше. Она поливала цветы, потом ставила на плиту чайник и накрывала стол к завтраку.

— Я говорил с ним, Эллен, — сказал он.

— Да, он мне сказал.

— Вот как?

— Ничего дурного в этом нет, ведь правда? — сказала она.

Эллен была крупная, кроткая женщина; жизнь была к ней необычайно милостива. Для дочери мелкого портного из Футскрея все складывалось лучше, чем она могла вообразить. И она не понимала, почему тревожится ее муж, когда у него все так хорошо.

Дети стали сходиться в кухню, когда Альберт Сэмпсон доел яичницу с ветчиной и прочел почти всю газету. Первым пришел Джек, студент, изучавший в университете искусство и юридическое право. Ему недавно исполнилось двадцать лет; у него была реденькая бородка и прическа на неофлорентийский манер — челка на лбу и короткие завитки сзади.

Потом появилась Полин, любимица отца, студентка педагогического колледжа. И хотя она носила какие-то немыслимые ультрамодные платья, это не вызывало беспокойства у Альберта Сэмпсона, который, как бы оправдывая ее, говорил: «Девчонки — они все такие».

Вскоре пришел Том в полном снаряжении мотоциклиста — голубая парусиновая куртка, обтягивающие джинсы и кожаные сапоги на меху. На пустой стул он осторожно положил свой шлем, защитные очки и транзистор.

— Ты словно из какого-то фильма, — сказал Альберт Сэмпсон.

— Так теперь одеваются все мотоциклисты, — ответил Том.

— Дико одеваются, вот все, что я могу сказать, — заявил Альберт.

— Наши родители тоже считали, что мы одеты очень странно, — заметила Эллен Сэмпсон, стоявшая у плиты.

— Возможно, — сказал Альберт Сэмпсон, — но в наше время…

— Ох, перестань, — перебил его студент Джек.

— Да ешьте же, наконец, — сказала не отходя от плиты Эллен.

Альберт Сэмпсон опять уткнулся в газету, потом обратился к жене: — Помнишь, я тебе рассказывал про того юнца, что хотел открыть магазин радиоприемников и телевизоров почти рядом с моим? Так вот, я взял да купил этот дом.

Он засмеялся.

— Стало быть, зарезал конкурента, — сказал Джек. — Прямо скажем, высокий моральный кодекс.

— Ты набрался высоких идей в университете, — резко сказал Альберт Сэмпсон, — но это тебе не мешает защищать человека с довольно мерзким моральным кодексом. Нисколько не мешает, верно?

На этот раз вмешалась Полин.

— Не поддавайся на провокацию, папа, — сказала она.

— Не буду, — улыбнулся он дочери. «Какая красавица, — подумал он. — Свободно могла бы получить первый приз на конкурсе красоты».

— Ну что ж, пора в дорогу! — сказал Том, вставая, и взял со стула шлем, очки и транзистор.

Вся семья прислушалась к треску мотоцикла. У Тома был великолепный мотоцикл, делавший больше ста тридцати миль в час.

Надеюсь, с ним ничего не стрясется, — смягченно сказал отец. Он почему-то почувствовал прилив нежности к старшему сыну. Сейчас мотоциклисты стали для него более приемлемыми, чем студенты.

— Том достаточно благоразумен, — сказала мать.

— Чего нельзя сказать о студентах.

Новый дружок Полин, Питер Бэйли, тоже был студентом. Однажды вечером он заехал за ней. Густые космы волос падали на заросшее бородою лицо, на шее висели бусы.

Когда юная пара уехала, Альберт Сэмпсон сказал жене:

— Я думал, что навидался всего на свете, но такого странного существа, как этот Бэйли, я еще не видел.

— Да нет, он ничего, — сказала жена, — Хочет стать адвокатом, как его отец.

Юноша казался ей вполне подходящей партией для дочери, хотя он, быть может, об этом и не помышлял, во всяком случае сейчас. Почти все молодые люди уже женаты, подумала она.

На улице Питер Бэйли сказал Полин:

— Ну и тип твой старик. Он, должно быть, один из последних динозавров.

Она любила отца и тотчас же вступилась за него. Обида не прошла и после театра, и они снова стали ссориться. Потом, на студенческой вечеринке, Питер отошел от Полин, предоставив ей разговаривать с высоким папуасом, Джоном Мэйпуном, аспирантом медицинского факультета. Джону было двадцать четыре года. У него были черные густые волосы, большие темные глаза и ослепительной белизны зубы. Последний год он прожил в Мельбурне.

— Первый раз в жизни я попал в большой город, — сказал он.

Родился он на каучуковой плантации. Его отец собирал млечный сок из каучуконосных растений. В детстве Джон бродил по плантации, собирая самые яркие листья под оголенными деревьями с белесыми искривленными ветвями.

— К нам иногда приезжали дед с бабушкой, — сказал он. — Они принадлежали к полукочевому племени и жили примерно так, как в каменном веке.

В колледже Полин прослушала несколько лекций о Новой Гвинее. Ее зачаровала эта страна. Но почему он выбрал медицину?

— Я не хотел ходить в школу, когда был мальчишкой. Но меня отдали в школу общества миссионеров, и я был в восторге от всего, чему там учили. Так что учился я прилежно. Когда я кончил школу, мне дали возможность поступить в университет. Сначала из-за политики «белой» Австралии я поехал на Фиджи.

— У меня нет времени обсуждать расовую дискриминацию, — перебила Полин.

— В конце концов мне разрешили приехать сюда, — продолжал он.

Уходя с вечеринки, они условились встретиться еще раз. Он работал в больнице, и они стали встречаться в его выходные дни.

— Ты должен прийти к нам, — сказала она однажды. — В воскресенье ты свободен? Приходи к ленчу.

— В воскресенье? Приду.

На следующее утро перед уходом в колледж она сказала, что познакомилась с врачом-папуасом и пригласила его в воскресенье к ленчу.

— Ну что ж, хорошо, — сказала Эллен Сэмпсон.

В тот же день попозже Эллен сказала мужу:

— В воскресенье к ленчу придет дружок Полин.

— Тот театрал, — уточнил он.

— Нет, не он, — сказала Эллен. — Какой-то новый. Папуас. Он врач.

Альберт Сэмпсон помолчал. Во время войны он был в Папуа и в Новой Гвинее. Его дочь — и папуас! Папуас расхаживает по их улице… все представления Сэмпсона о темнокожих и его понятия о зле смешались воедино.

— Нет уж, к себе мы его не пустим, — заявил он.

— Но я сказала — пусть приходит, — возразила Эллен.

— Ну так я сам ей скажу. Вне дома пусть делает что хочет, но дома хозяин — я.

В тот же вечер за ужином он сказал:

— Послушай, Полин, я не желаю видеть у себя в доме этого типа.

Полин встрепенулась.

— Но почему, папа?

— Как я сказал — так и будет, — ответил отец, — Я не желаю объяснять, почему да отчего.

— Он такой славный, — сказала Полин. — Он врач.

— А мне дела нет, кто он такой, — сказал отец.

— Но, папа…

Полин умолкла, опустив полные слез глаза.

— Ну-ка не распускай нюни и будь благоразумной, — сказал отец. Единственное, что его смутило, — это слезы дочери.

— Подаешь молодежи прекрасный пример терпимости, — вмешался Джек.

Вот это и было нужно Альберту Сэмпсону, чтобы вновь обрести свою непреклонность.

— Хватит, я тебя уже послушался, — огрызнулся он.

— Не понимаю, чего ты злишься, папа, — вмешался Том. — Она же говорит, что он славный малый.

— Ты сам не лучше этих студентов, — сказал отец.

— Ну, так в воскресенье я не буду завтракать дома, — заявила Полин.

В комнате воцарилась такая тишина, что слышно было дыхание Альберта Сэмпсона. Затем хлопнула входная дверь.

Он взглянул на жену, но ничего не смог прочесть на ее лице. Ему стало не по себе, но все же он вызывающе поглядел на мальчиков. Покончив с ужином, они тотчас же встали из-за стола.

Потом Альберт Сэмпсон сидел рядом с женой перед телевизором, но никак не мог сосредоточиться на экране, и, надеясь прогнать ощущение неловкости, он повернулся к ней и спросил:

— Ты считаешь, что я погорячился?

— М-м… пожалуй, да… Времена ведь меняются.

Ему не хотелось продолжать разговор, и он не мог сосредоточиться на телевизионной драме, которая, очевидно, начала увлекать его жену. Он решил немного посидеть в саду. На небе светились редкие звезды, и над тишиной медленно плыла маленькая луна.

Он просидел в саду гораздо дольше, чем намеревался, небо заволокли облака, и уже не было видно ни звезд, ни луны. Он встал и пошел в дом.

— Нечего идти у них на поводу, — пробормотал or про себя, но никак не мог отделаться от внутренней тревоги и обрести всегдашнюю уверенность.

© Judah Waten, 1975

Перевод Н. Треневой

Любовь и бунт

Клерк, сидевший за первым столом, работал в этом государственном учреждении почти что двадцать пять лет. Ему недавно исполнилось сорок три года; он поступил на государственную службу, когда ему еще не было пятнадцати. За все эти годы мало что изменилось в его работе, и вообще жизнь его текла без перемен. Всего лишь три раза ему пришлось поволноваться, и каждый раз причина была одна и та же — новый заведующий отделом решил пересадить служащих за другие столы. Клерк, о котором идет речь, привык к своему столу, и мысль о том, что этот стол сменят на другой, была для него непереносима. Его полированный стол просто сиял на фоне государственной мебели, тускло-коричневой и облезло-желтой.

Звали клерка Элвин Ньюберри. У него было рыхлое белое лицо и поредевшие иссиня-черные волосы. Он до сих пор был не женат и жил вместе с родителями в уютном домике за аккуратно подстриженной кипарисовой оградой. Родители тоже в свое время работали на государственной службе. До ухода на пенсию отец служил инспектором в одном из правительственных ведомств, а мать до замужества была учительницей. Элвину, единственному своему отпрыску, они отдали всю любовь, на какую были способны; они не отказывали ему ни в чем — разумеется, насколько позволяли их скромные средства, — и старались, чтобы он получил образцовое воспитание, как и подобает сыну учительницы и сотрудника одного из правительственных ведомств.

Во всем здании вряд ли можно было найти служащего, поглощенного своей работой больше, чем Элвин Ньюберри. Когда он, с помощью штемпелей, похожих на маленькие молоточки с резиновыми цифрами на одном конце, проставлял на страницах гроссбухов разные суммы, когда он писал краткие уведомления о просроченных платежах или заглавными буквами выводил слово «выбыл» на папках, уже не интересующих канцелярию, он как бы погружался в невероятно увлекательный мир и сидел как прикованный за своим рабочим столом с утра до начала шестого и позже всех вставал со стула. Государственная служба была его жизнью — другой жизни он не знал.

Каждый день начинался с того, что Элвин доставал из сейфа нужный гроссбух и клал на свой стол. Потом он брал нужный ему штемпель с полочки, где стояли в ряд штемпеля, двадцать одна штука с цифрами от единицы до двадцати. Он прижимал резиновый штемпель к пропитанной красными чернилами подушечке, затем ребром ладони смахивал со страницы гроссбуха мельчайшие пылинки и неизгладимо и навеки запечатлевал в соответствующей графе уплаченную сумму! Рядом лежала стопка квитанций: свидетельства о подлинности суммы, обозначенной в гроссбухе. Если Элвину случалось заметить хоть малейшее расхождение в цифрах, на лице его появлялось выражение глубокой озабоченности, и он немедленно принимался составлять срочную докладную записку заведующему отделом о небрежности такого-то клерка из другого отдела. Наконец, удовлетворенный своим посланием, которое он переписывал несколько раз, он запечатывал его в большой конверт с грифом его отдела и опускал в ящик, висевший на двери снаружи. Во второй половине дня мальчишка-рассыльный вынет конверт и вручит адресату.

Курьеры и сидевшие за ближними столами молодые клерки потихоньку хихикали над Элвином. Однажды, вдруг поняв, что над ним насмехаются, он молча смерил насмешников гневным взглядом. Он не мог уразуметь, почему они избрали его мишенью для шуток, но в то же время смутно догадывался, что это, наверно, как-то связано с его увлеченностью работой и полным равнодушием к постоянным разговорам о повышении жалованья и сокращении рабочего дня.

И все же Элвин был уязвлен и обрел самоуважение только тогда, когда заведующий отделом, мистер Эдуард Фаусетт, остановился у его стола и знаком пригласил его пройти в свой застекленный со всех сторон кабинет.

Оба они поступили на службу одновременно, хотя мистер Фаусетт был на несколько лет старше Элвина. За стеклянными стенами начался разговор; клерки украдкой поворачивали головы в их сторону. Встретив ничего не выражающий взгляд заведующего отделом, они быстро наклонялись над бухгалтерскими книгами. Казалось, от взгляда заведующего не ускользало ничто. Со своего вертящегося кресла он озирал всю канцелярию, клерков за письменными столами, и машинисток за пишущими машинками, и полированную стойку с узорчатой железной решеткой, отделявшую клерков от клиентов, которые забрасывали их вопросами. К стеклянному кабинету заведующего вели несколько ступенек, и все пути вели к его столу; даже канцелярские запахи запахи пота, пудры, духов, чернил и сандвичей с яичницей и луком просачивались внутрь через чуть приоткрытую дверь.

Мистер Фаусетт питал большую симпатию к старым своим сослуживцам, которые без малого четверть века: работали в том же помещении, что и он. Из всех этих людей, поступивших на службу в одно и то же время, один только Эдвин безнадежно застрял в своей колее. Министры приходили и уходили, чиновники сменялись, высокие чины всех родов проходили через департамент, подымаясь вверх по служебной лестнице, и сам мистер Фаусетт надеялся вскоре заменить начальника, он метил на место одного из заместителей, который, по выражению клерков, «чахнул за своим столом». «И что-то надо придумать для Элвина», — решил мистер Фаусетт.

— Как ты отнесешься к тому, чтобы перейти к стойке, Элвин? — спросил он.

— К стойке, — взволнованно повторил Элвин.

— Ну да, к стойке, — сказал мистер Фаусетт.

— Вы очень добры, — сказал Элвин.

— Да нисколько, — ответил мистер Фаусетт.

Элвин поднялся, собираясь уйти; мистер Фаусетт медленно встал и окинул своих подчиненных холодным, бесстрастным взглядом. Потом, лукаво улыбнувшись Элвину, вдруг зазвонил в колокольчик, всегда стоявший у него на столе, под рукой. Колокольчик звенел точь-в-точь так, как звенит колокольчик на дверях мелочной лавки где-нибудь на окраине города, но, услышав этот звон, две молоденькие машинистки сразу перестали болтать и хихикать, и тотчас же привычно застучали их машинки.

Неделю спустя мистер Фаусетт опять остановился возле стола, за которым сидел Элвин. Мистер Фаусетт принял окончательное решение, а Элвин, видимо, нет.

— С завтрашнего утра я перевожу тебя за стойку, Элвин.

— Вы думаете, я справлюсь, Эдуард? — спросил Элвин, не в силах представить себе, как он сможет работать не за своим столом и без всяких бухгалтерских принадлежностей.

— Возможно, что и нет, — рассудительно произнес мистер Фаусетт. — Но все же попробуй.

— Еще раз спасибо, Эдуард.

И все-таки у него так не лежала душа к работе у стойки, что он справлялся кое-как. Разговаривая с незнакомыми людьми, он то и дело запинался, противоречил сам себе и часто призывал мистера Фаусетта, который выходил из своего стеклянного кабинета, чтобы помочь ему советом.

Но он оказался неспособным учеником. Стоило мистеру Фаусетту отойти, как Элвин встряхивал головой, тщетно стараясь вспомнить то, что ему только что втолковали. А запоминать приходилось очень много. Мистер Фаусетт всегда казался суровым, но в то же время умел быть приветливым и доброжелательным. Мистеру Фаусетту нравилось внушить какому-нибудь просителю, что он мог бы категорически отказать в его просьбе и передать его дело прокурору, однако он этого не сделает, во всяком случае сейчас, и даст ему возможность поправить свои дела, хотя, вероятно, он этого не заслуживает. Элвин не следовал примеру своего начальника — он иногда забывал класть отчеты в папку с особым шифром.

Особенно трудны для него были переговоры с женщинами. Однажды утром, когда какая-то молодая женщина, задолжавшая банку, просила отсрочки платежа и вдруг расплакалась, Элвин с трудом сдержал слезы, лицо его искривилось от жалости, правой рукой он нервно потирал лоб и не мог выговорить ни слова.

И вдруг он услышал за спиной хихиканье молоденьких конторщиц. Элвин покосился на них через плечо, словно актер, опасающийся, не освищет ли его публика.

Молодые женщины появились в отделе недавно. Они сидели за длинными столами, раскладывая в алфавитном порядке квитанции на получение денег — работа, которую прежде делали мужчины. Женщины хватались за любой предлог, чтобы бросить работу, поболтать и похихикать. Приметив Элвина, они стали часто о нем говорить и подшучивали над ним, когда он проходил мимо. Когда Элвин отказался наконец от работы у стойки и вернулся за прежний свой стол, он старался не смотреть в сторону женщин. Если б он мог забаррикадироваться от них стеной из толстых гроссбухов, он бы непременно это сделал.

Однажды вечером, после обеда, когда служащие приступили к сверхурочной работе, одна из молодых женщин, пообедавшая в соседнем отеле и опоздавшая на работу, внезапно остановилась перед столом Элвина. Даже не взглянув на него, она вынула из сумочки крохотное зеркальце и губную помаду, неторопливо сняла шляпу, пригладила волосы, накрасила губы и, наивно склонив головку набок, бросила на него дразнящий и волнующий взгляд. Потом вдруг прижала к губам тонкие пальчики с красными, наманикюренными ногтями и послала ему воздушный поцелуй. Молодые женщины за столами дружно захохотали, и только возмущенный звон колокольчика из стеклянного кабинета мистера Фаусетта заставил их умолкнуть. Элвин почти уткнулся пылающим лицом в какую-то подшивку. И весь вечер до конца работы он не поднимал глаз от подшивок, которым вскоре предстояло отправиться в подвал вместе с остальными «скончавшимися» папками.

Но с тех пор эта молодая женщина не выходила у него из головы. Звали ее Джун Смитуик. Не в силах удержаться, он то и дело украдкой бросал на нее взгляды. А она всегда их перехватывала. Иногда она чуть заметно улыбалась ему; иногда дерзко подмигивала и со смехом оборачивалась к своим подругам. Он слышал ее смех, но не обращал на него внимания; какая-то внутренняя сила заставляла Элвина ловить ее взгляды.

Однажды он вообразил, что она к нему неравнодушна. Быть может, даже влюблена. Это, конечно, невероятно, и все же мысль эта льстила и радовала. Ему казалось, что молодые люди, которые насмехались над ним, смотрят теперь на него уважительно и вообще совсем иначе. Быть может, они догадались, что он завоевал сердце Джун? Но это, конечно, не удержит их от попыток покорить ее. Элвин их прекрасно понимал. Конечно, в Джун Смитуик было нечто такое, что притягивало мужчин. Она вся такая нежная и округлая, кожа у нее казалась золотистой, а волосы цвета темного меда. От нее веяло ароматом крепких духов; она часто вынимала пудреницу, приглаживала волосы и проводила по губам помадой. Даже у самых хмурых старых клерков прояснялись лица, когда она проходила мимо их столов.

Однажды зимним утром она пришла очень бледная и пожаловалась на головную боль.

— Ты бы пореже выходила по вечерам, Джун, — сказала одна из ее подруг.

Днем у Джун Смитуик начался озноб, хотя она и другие девушки сидели, прислонясь спиной к горячим батареям отопления. Каждый раз, когда открывалась какая-нибудь дверь, в комнату врывался холодный воздух, и клерки ворчали и чертыхались. Тусклый серый свет просачивался сквозь единственное окно, выходящее в небольшой дворик, окруженный высокими кирпичными зданиями. Казалось, одному только мистеру Фаусетту было уютно в своем стеклянном кабинете с горячими батареями.

Близилось время утреннего чая, когда Джун вдруг обхватила голову руками и уронила ее на стол. Все мгновенно бросили работу. Элвин первый вскочил со стула и подбежал к ней, но, не зная, что делить, стоял и смотрел на нее, пока двое сотрудников не подняли ее на ноги и не увели из комнаты. В полной растерянности Элвин вернулся к своему столу. Он прилежно листал страницы лежавших перед ним толстых гроссбухов, но в глазах его мелькала скрытая тревога.

Все утро, пока Джун лежала в дамской комнате, он беспокойно ерзал на стуле, или вставал из-за стола и ходил по комнате, пли нерешительно останавливался в проходе, устремив взгляд на «женский» стол. Но как только Джун вернулась, Элвин снова принялся за работу с легким сердцем и в праздничном настроении. Он улыбался про себя от восхитительно радостного ощущения в душе.

Однажды, когда она приблизилась к его столу, он сказал дрожавшим от волнения голосом:

— Надеюсь, вы себя лучше чувствуете, мисс Смитуик.

— Да, спасибо, гораздо лучше, — ответила Джун. — Спасибо, что вы старались помочь мне, Элвин, — непринужденным тоном продолжала она. — Право же, все это пустяки, — И Джун улыбнулась.

Ее улыбка показалась Элвину такой очаровательной, что все вокруг поплыло перед его глазами, словно он хватил добрую порцию хмельного.

На следующий день он несколько раз смело подходил к столу Джун, хотя и говорил мистеру Фаусетту, что он завален работой. Почти касаясь щекой ее щеки, он наклонялся над ней, чтобы дать какой-то важный совет.

Через несколько дней он преподнес ей плитку шоколада.

— Какой вы милый, Элвин, — сказала она, и на губах ее затрепетала легкая улыбка.

Он густо покраснел и бросился к своему столу. Он сел, но вместо того, чтобы раскрыть очередной гроссбух, стал думать о будущей своей жизни. Ему непреодолимо хотелось сделать Джун предложение. Но он недаром прослужил все эти годы на государственной службе; ему была чужда беспечность, свойственная рабочему люду. Пока он не продвинется по службе, жениться ему нельзя.

Он решил поговорить со своим старым другом, мистером Фаусеттом. Он встал из-за стола и направился к стеклянному кабинету. Краешком глаза он увидел озорную улыбку на лице Джун. Он нервно заморгал, и шаги его стали неуверенными. Решимости его как не бывало, его доводы в необходимости повышения по службе казались совсем неубедительными. И в конце концов, мистер Фаусетт дал ему возможность повышения, переведя его за стойку, а он с этой работой не справился. И к тому же с чего он взял, что Джун хочет выйти за него замуж?

И все же он вошел в стеклянный кабинет и изложил свою просьбу.

— Я уверен, — сказал Элвин, — что неплохо справился бы с работой в отделе корреспонденции.

Мистер Фаусетт сочувственно выслушал его, но все же не удержался и напомнил Элвину, что он не справился с работой у стойки.

— Я потому говорю об этом, — сказал он, — что это может обернуться не в твою пользу. Ты же знаешь, как трудно уговорить наше начальство.

— Знаю, — безнадежно вздохнул Элвин. — Но мне так нужно повышение. Прибавка к жалованью. По личным причинам… — добавил он и беспомощно развел руками.

Он не смог продолжать и отвел глаза, чтобы не видеть сочувственного взгляда мистера Фаусетта.

— Я сделаю все, что смогу, — сказал мистер Фаусетт. — Я сегодня с ним поговорю.

На следующий день мистер Фаусетт остановился возле сидевшего за столом Элвина и что-то шепнул ему на ухо. Элвин встал и пошел вслед за мистером Фаусеттом к двери. Они спустились на первый этаж и подошли к кабинету начальника департамента.

Начальник, пожилой человек с копной серебристо-седых волос, смерил Элвина взглядом, повернулся на своем вращающемся стуле, поглядел вверх, на высокий потолок, и отпустил несколько добродушных шуточек насчет отдела мистера Фаусетта. И наконец его выцветшие глаза остановились на Элвине.

— Я с радостью поддержал бы ваше повышение по службе, Ньюберри, и перевел в отдел корреспонденции, — сказал он. — Но при нынешнем положении дел я далеко не уверен, что мы можем лишить отдел мистера Фаусетта человека с вашим опытом. — Он взглянул на заведующего отделом. — Послушайтесь моего совета, Ньюберри, и подайте ваше заявление через несколько месяцев. Поймите, что я должен думать об отделе в целом.

Элвин сидел очень прямо, не сводя глаз с начальника.

— Все зависит от того, переведут ли меня в отдел корреспонденции сейчас.

Начальник откашлялся. Неожиданно изменившимся голосом, в котором появились жесткие нотки, он сказал, что сообщит свое решение в конце недели.

Вернувшись, Элвин принялся за работу с удвоенной энергией, ни одна секунда его рабочего времени не проходила зря — он беспрерывно заносил в гроссбухи поступившие суммы, писал докладные записки о неправильных платежах и подшивал бумаги в папки. Но его точила тревога. Он ждал решения начальника. И время от времени его начинали терзать сомнения в том, что Джун к нему неравнодушна. Надо было пригласить ее куда-нибудь вечерком и сделать предложение, корил он себя. Тогда бы все стало ясно. А теперь он то и дело устремлял на нее пристальные взгляды, надеясь прочесть на ее лице, что она всецело принадлежит ему. Но ничего такого на ее лице он не увидел.

Джун Смитуик лениво развалилась на своем стуле с подушечкой на сиденье и шепотом переговаривалась со своими соседками, которые обращались к ней, как к первой даме королевского двора. В сумрачно-свинцовой атмосфере конторы прозвенел приглушенный взрыв смеха. Джун помахала рукой Элвину, и он быстро опустил глаза на свой стол.

Курьер принес ему письмо от Начальника. В двух строках Начальник уведомлял, что в настоящее время повышение в должности не представляется возможным, и советовал ему возобновить свою просьбу попозже, к концу года.

Элвин, еде переводя дыхание, бросился к мистеру Фаусетту.

— Тут я ничем не могу помочь, Элвин, — сказал заведующий отделом. — Боюсь, что вам придется набраться терпения.

— Но я не могу ждать полгода, — сказал Элвин.

Мистер Фаусетт только пожал плечами.

Элвин Ньюберри, вернувшись к своему столу, кипел от возмущения. «Неужели я не заслужил внимания, — думал он. — Ведь я никогда еще ничего не просил». Он обдумывал разные планы и наконец решил написать письмо Начальнику. Он вытащил из ящика своего стола целую стопку бумаги со штампом «Срочная докладная записка» и начал писать. Лист за листом он исписывал своим аккуратным почерком, и каждый лист летел в корзинку для мусора. Он забыл о своей работе, его гроссбух лежал на столе нераскрытый, в голове его сталкивались противоречивые мысли, он старался найти слова, которые убедили бы Начальника изменить свое решение. Наконец он составил письмо, перечитал его несколько раз, прежде чем запечатать конверт.

«Начальнику Департамента.

Сэр!

Убедительно прошу Вас передать мое дело на рассмотрение в Апелляционный суд. Я уверен, что, если все факты, изложенные в моем прошении, станут известны Суду, моя просьба будет удовлетворена. Жду положительного ответа.

Остаюсь уважающий Вас

Элвин Ньюберри».

Начальник отказался передать его прошение в Апелляционный суд. Согласно пункту 86 закона, Начальник имеет право отказаться от передачи дела на рассмотрение Суда. Он посоветовал Элвину заняться этим попозже, как он ему уже говорил.

Несколько минут Элвин молча смотрел на это письмо, потом решил, минуя Начальника, обратиться прямо в Суд и вопреки правилам написать своему депутату в парламенте. Никогда в жизни он еще не вел себя так напористо, но ведь и в таком положении он еще никогда не бывал. Но ох какой далекой и неприступной казалась Джун в ту минуту, когда он протянул руку, чтобы взять перо и написать в Суд и Члену парламента! Стопка бумаг на краю стола заметно выросла, а проволочная корзинка для докладных записок была пуста. Гроссбух лежал на полке сбоку стола вместе с сандвичами, мылом, полотенцем для рук и флакончиком со слабительным порошком.

Но даже когда Элвин отправил свои письма, вместо одной стопки квитанций стало уже две, проволочная корзинка оставалась пустой, штемпели так и стояли на полочке, а нераскрытый гроссбух покрылся мельчайшим белым порошком от несварения желудка.

Все это мистер Фаусетт заметил издали и подивился про себя, что же делает клерк. Утром, проходя мимо стола Элвина, он шутливо спросил:

— Что, работа вам осточертела, Элвин?

— Я готовлю заявление для подачи в Суд, Эдуард, — сказал Элвин. — Это дело трудоемкое. Много писанины.

— Верно, верно, — сказал мистер Фаусетт, встревоженный поведением сослуживца. — Но вы уверены, что вы на правильном пути?

— Я хочу добиться справедливости, — сказал Элвин. — Начальника необходимо проучить.

Мистер Фаусетт не верил своим ушам. Если уж Элвин говорит такие вещи, значит, мир перевернулся. Мистер Фаусетт задумчиво пошел в свой стеклянный кабинет. Строго говоря, ему следовало бы построже обойтись с Элвином за то, что тот стал работать кое-как. Но мистеру Фаусетту этого не хотелось. Рано или поздно Элвин придет в нормальное состояние.

Начальник позвонил, когда мистер Фаусетт сидел в своем кабинете, раздумывая об Элвине. Начальник только что узнал о письме Элвина к Члену парламента и заодно и о его апелляции в Суд, что было противозаконно, так как Суд не станет рассматривать дело без разрешения на то Начальника. И вообще, все это равносильно неподчинению. Это особенно серьезный случай, поскольку дело касается такого опытного государственного служащего, как Элвин Ньюберри. Он намерен уволить его на неделю, а потом решить вопрос о его будущем.

Мистер Фаусетт кашлянул.

— Быть может, вы сначала побеседовали бы с нам, сэр, — начал мистер Фаусетт.

— Нет, — отрезал Начальник.

Приказ об увольнении вступит в силу во второй половине дня. Он пошлет мистеру Фаусетту официальное уведомление, а мистер Фаусетт сообщит о нем Ньюберри.

Когда принесли приказ, мистер Фаусетт не подошел к столу Ньюберри, как обычно, а послал за ним курьера. Избегая встречаться взглядом с Элвином, он вручил ему бумагу от Начальника.

Элвин медленно прочел холодные казенные слова, предававшие его позору, и положил бумагу на стол. Сделав над собой небольшое усилие, он твердым голосом произнес:

— Вот, значит, как со мной поступают после стольких лет службы.

— Мне очень неприятно, Элвин, — сказал мистер Фаусетт, и сказал очень искренне. Он всегда старался не думать плохо о Начальнике и оправдывать его в душе, но сейчас ничего не мог с собой поделать. И все же, как бы отнесся к неподчинению он сам, если б стал депутатом или, быть может, со временем даже Начальником?

— Когда-то я думал, что у нас есть права, — сказал Элвин, — Я ошибся.

Он умолк. В комнате стало так тихо, что он отчетливо слышал свое жесткое дыханье. Тишина длилась больше минуты. И вдруг Элвин схватил письмо Начальника со стола и, разорвав его на мелкие клочки, швырнул в корзинку для мусора, стоявшую возле вертящегося стула, где сидел мистер Фаусетт. И, встав из-за стола, Элвин вышел из стеклянного кабинета.

Не сказав никому ни слова, Элвин сорвал со спинки стула свой старый и рваный рабочий халат и, затолкав его, а потом и все остальное свое имущество в портфель, быстро встал из-за стола. Он бросил тоскливый взгляд на Джун, понявшую, что происходит нечто необыкновенное.

— Куда вы уходите, Элвин? — спросила Джун, подойдя к нему.

— Отлучусь на время, — сказал он. — Надеюсь, ненадолго. Потом все расскажу.

— Я сама хотела вам кое-что сказать, — проговорила Джун.

— О! — воскликнул он. В мозгу его сверкнула радостная мысль, что сейчас она скажет о своей любви к нему. Но это только ухудшит его положение.

— Подождите, я очень спешу, Джун, — сказал он. — До свиданья.

Он не смог втолковать своим родителям, что произошло. Это просто невероятно, что именно Элвина хотят уволить. Пока он не получил письма от Начальника, приказывающего прибыть для расследования его дела, он старался не разговаривать с родителями и не встречать их укоризненные взгляды.

В то утро, когда было назначено расследование, он торопливо отправился к месту своей бывшей службы и пришел на четверть часа раньше, чем ему было назначено. Стоя в вестибюле, он здоровался со своими сослуживцами, наблюдал за проходившими мимо людьми, и его томила тоска по своей канцелярии. Не в силах побороть свое желание, он поднялся к узорчатой железной решетке и стоял, глядя внутрь, на мучительно знакомую обстановку. Он надеялся увидеть Джун, но на стуле за ее столом сидела другая, совсем незнакомая девушка. Ни минуты не колеблясь, он направился к боковой двери канцелярии и вошел. Его бывшие сотрудники положили свои авторучки и поздоровались с ним. Он кивнул, словно второпях, и пошел прямо к своему прежнему столу. Делая вид, будто что-то разыскивает, он быстро обшарил ящик, часто поглядывая в сторону «женского» стола. Он решил, что Джун, наверно, в дамской комнате, но ждать он больше не мог. Сейчас начнется расследование. Он взглянул на противоположную стену — там на железном кронштейне висели часы. Меньше чем через пять минут он должен быть в кабинете Начальника. Он побежал в стеклянный кабинет. Мистер Фаусетт обрадовался Элвину и посоветовал ему покаяться в своей ошибке.

— Ты не обижайся, Элвин, но я уверен, что, если ты будешь вести себя разумно. Начальник восстановит тебя в должности.

— Я буду требовать справедливости, — заявил Элвин, напряженно разглядывая сквозь стекло клерков и женщин-помощниц. — Что-то я нигде не вижу Джун Смитуик, — вдруг сказал он.

— Разве ты не знаешь? — спросил мистер Фаусетт. — Она уволилась.

— Ушла! — воскликнул Элвин. И вспомнил, что она пыталась что-то ему сказать.

— Она нашла себе другое место, — сказал мистер Фаусетт.

— Ну что ж, — сказал Элвин. — Мне, пожалуй надо идти.

— Желаю удачи, — сказал мистер Фаусетт.

— Ушла, — бормотал про себя Элвин, подымаясь по лестнице. Не так уж трудно было бы ему узнать, куда она ушла. Тот же мистер Фаусетт сказал бы, если б он его спросил. Только вряд ли он спросил бы.

В минуту искренности он признался себе, что он себя обманывал. Она ушла, ничего не попросив ему передать, ни привета и ни слова о своем новом месте. Он почувствовал пустоту в сердце и в то же время — некоторое облегчение. Теперь ничто не связывает его с прежней работой.

Он разговаривал с Начальником и его заместителем с искренним раскаянием, и вместо того, чтобы произнести те гордые и смелые слова, что он произносил про себя во время увольнения, он признался, что нарушил правила, вымаливал прощение и просил, чтобы его взяли на прежнее место.

Начальник, недолго пошептавшись со своим заместителем, охотно предоставил Элвину прежнее место.

Элвин вернулся к своему столу и приступил к работе. Две стопки квитанций быстро растаяли, проволочная корзинка беспрерывно заполнялась докладными записками, а штемпели, похожие на молоточки, сновали по страницам гроссбухов. Но Элвин теперь уже не делал больше, чем от него требовалось. Теперь он даже бросал работу, чтобы послушать о предстоящем собрании государственных служащих, которые требовали сокращения рабочего дня. Теперь он старался не смотреть на «женский» стол. Его тайна была погребена глубоко в его сердце, он не хотел пробуждать воспоминания. Но это было почти невозможно. Когда ему случалось поднять глаза от стола, он неизбежно встречался со взглядами женщин, сидевших за сортировочным столом.

Проходили месяцы, и он против своей воли стал замечать, как часто сменяют одна другую молодые женщины.

Из тех, кто был при Джун, осталось совсем мало. Некоторые вышли замуж. Элвин помнил девушек, которые обходили столы и собирали деньги на подарки уезжающим товаркам.

Однажды, весенним утром, на стуле, где раньше сидела Джун, он увидел новую молодую девушку. Было в ней что-то такое, что почему-то напоминало ему Джун, хотя внешне она ничуть на нее не походила. Это была рослая, дюжая женщина, светловолосая, широкобедрая и полногрудая. Он посматривал на нее все чаще и чаще, по в отличие от Джун она не отвечала ему взглядами. Только однажды она бросила на него незаинтересованный, равнодушный взгляд, отвергший его навсегда. Но даже это не охладило его интерес. Верный служащий государства, он однажды испытал, что такое любовь и что такое бунт, и никогда уже не смог стать прежним.

Перевод Н. Треневой

Патрик Уайт

На свалке

— Э-эй!

Он крикнул из дому, но она так и не перестала колоть дрова во дворе. Взмахивала правой рукой, все еще сильной, мускулистой, хотя тело у нее уже начинало рыхлеть. Правая взмахивала, а левая висела свободно. Удары приходились слева, справа. С топором она управлялась ловко.

Потому что как же иначе? Нельзя ведь все валить на мужчину.

— Эй ты! — Это Уолт Уэлли снова окликнул ее из комнат.

Потом Уолт показался на крыльце в старой, замызганной кепке, которую он стащил на распродаже экипировки бейсбольной команды «Янки». Мужчина еще хоть куда, хотя брюшко у него уже начинает выпирать над поясом.

— Опять разыгрываешь из себя черт-те кого? — сказал он, оттягивая посвободнее майку в проймах. Посвободнее — на этом был основан весь уклад жизни у них в доме.

— Да ты что? — возмутилась она. — Ты за кого меня принимаешь? За дубину стоеросовую?

Глаза у нее были сверкающей голубизны, кожа как смуглая кожура персика. Но когда она улыбалась, дело было хуже — раздвигаясь, губы обнажали слюнявые десны и пеньки темных гнилых зубов.

— Женщины любят, когда их именуют, — сказала она.

Никто никогда не слыхал, чтобы Уолт называл жену по имени. Никто никогда не слыхал, как зовут эту женщину, хотя ее имя значилось в списках избирателей. А звали ее вот как — Исба.

— Когда что их минует? — спросил Уолт. — А знаешь? Завелась у меня одна мыслишка в уме.

Его жена встряхнула головой. Волосы у нее были своего, естественного цвета — вернее, выгорели на солнце. Все ее ребятишки унаследовали материнскую масть, и, когда они, золотисто-смуглые, стояли кучкой, откидывая со лба свои непослушные вихры, их можно было принять за чалых лошадок.

— Ну, какая там еще мыслишка? — спросила она, потому что ей надоело стоять, ничего не делая.

— Возьмем-ка парочку холодных бутылок и уедем на все утро на свалку.

— Застарелая она, твоя мыслишка, — проворчала его жена.

— А вот и нет! На свалку, да не на нашу. В Сарсапарилле мы с самого рождества не были.

Она пересекла двор, ворча что-то всю дорогу, и вошла в дом. Навстречу ей из-за дощатой обшивки ударил запах стока вперемешку с вонью давленого боггабри и гнилой груши. Может, потому, что Уэлли торговали старьем, их жилье, того и гляди, тоже готово было развалиться.

Уолт Уэлли прочесывал свалки. Правда, кроме него, тем же занимались и другие ловкачи. Но если говорить о том, что может пригодиться человеку, так более верного глаза на такие вещи ни у кого не было: использованные батареи и скрипучие кровати, коврик, на котором пятен сразу и не заметишь, проволока и еще раз проволока, настольные и стенные часы, только и дожидающиеся мига, когда их снова пустят догонять время. Задний двор у семейства Уэлли был завален предметами и коммерческого, и вполне загадочного назначения. А лучше всего там был ржавый котел, в котором близнецы устроили себе домик для игр.

— А как насчет того самого? — крикнул Уолт и толкнул жену боком.

Она чуть не ступила в дыру в прогнившем полу кухни.

— Насчет чего того самого?

Полудогадка вызвала у нее полусмешок. Потому что Уолт умел играть на ее слабости.

— Насчет того, чтобы поваляться.

И тут опять началась воркотня. Волоча ноги по дому, она почувствовала, что одежда раздражает ей кожу. Лучи солнца падали своей желтизной на серые вороха незастеленных постелей, превращали в золото хлопья пыли по углам комнат. Что-то угнетало ее, какой-то груз давил ей на грудь всей своей тяжестью.

Ну, конечно! Похороны!

— А знаешь, Уолт, — сказала она, как всегда сразу меняя тон. — Ты неплохо придумал. По крайней мере мальчишки не будут озоровать. Не знаю только, снизойдет ли до нас этот паршивец Ламми.

— Дождется он, оторву я ему башку, — сказал Уолт.

— Да у него переходный возраст.

Она стояла у окна с таким видом, точно ей было известно решительно все на свете. Это похороны настроили ее на торжественный лад. Вся покрылась мурашками.

— Хорошо, что ты надумал съездить на свалку, — сказала она, направив уничтожающий взгляд на красно-кирпичное здание по ту сторону шоссе, — Что меня вконец расстраивает, так это когда покойника мимо моего дома несут.

— Вынос-то не отсюда, — успокоил он жену, — Ее в тот же вечер вывезли. Хоронит «Персональное обслуживание» Джексона.

— Хорошо, что она отдала концы в начале недели. В пятницу-субботу не очень-то персонально тебя обслужат.

Миссис Уэлли стала готовиться к поездке на свалку. Обдернула платье. Сунула ноги в туфли.

— А она-то, поди, думает: гора с плеч. Но виду не подает. Ведь как-никак сестра. Дэйзи, наверно, все кишки у нее вымотала.

Тут миссис Уэлли вернулась к окну. Точно почувствовала. Ну, конечно! Вон она! Опять полезла в почтовый ящик, будто не все оттуда уже выгребла. Лицо миссис Хогбен, склонившейся над кирпичной стойкой, в которую был вцементирован почтовый ящик, выражало все, чего ждут от удрученного тяжелой потерей человека.

— Дэйзи была ничего, — сказал Уолтер.

— Дэйзи была ничего, — согласилась с ним его жена.

И вдруг ее кольнула мысль: а вдруг Уолт, вдруг Уолт с ней…

Миссис Уэлли поправила прическу. Если бы ей не хватало того, что было дома — а вспоминающие глаза подтвердили, что вполне хватало, — она, может, и сама ступила бы на ту же дорожку, что и Дэйзи Морроу.

По другую сторону шоссе послышался голос миссис Хогбен.

— Мег! — позвала она. — Маргарет!

Но как всегда, крикнула так, куда-то, без всякого направления. Сегодня ее голос звучал пожиже.

Потом миссис Хогбен ушла.

— Меня как-то взяли на похороны, — сказала миссис Уэлли, — И говорят: загляни в гроб. Хоронили жену одного дядьки. Он был сам не свой от горя.

— Ну и заглянула?

— Так, для виду.

Уолт Уэлли пыхтел в жаркой комнате.

— Как ты думаешь, когда от них начинает идти тяжелый дух?

— Тяжелый дух? Этого там не допустят, — решительно ответила его жена. — От тебя от самого идет тяжелый дух. И что ты не помоешься, Уолт?

Но его дух все-таки был приятен ей. Этот дух проводил ее из тени в яркую солнечную полосу. Они смотрели друг на друга, а их тела делали свое дело. Лица у обоих светились уверенностью в непреложности жизни.

Уолт щипнул ее за левый сосок.

— Завернем по дороге к «Быку» и возьмем там те самые холодные бутылочки.

На сей раз он сказал это шепотом.


Миссис Хогбен крикнула еще раз-другой. Прохлада комнат ударила ей в лицо сразу за кирпичной кладкой входа. Она любила прохладу, но не холод, а сейчас ее ознобило, и очень уж внезапно. И она заныла чуть слышно, жалуясь на то, сколько всего человеку приходится терпеть, а тут еще и смерть. Хотя умерла ее сестра Дэйзи, миссис Хогбен оплакивала не сестру, а свою смерть, которая только и ждет, когда можно будет пожаловать за ней самой. Она крикнула: «Ме-ег!» Да разве кто-нибудь придет тебе на помощь! Она остановилась и стала рыхлить землю у корней алюминиума. Ей всегда надо было что-нибудь делать. Работая, она чувствовала себя лучше.

Мег ее, конечно, не слышала. Она стояла среди кустов фуксии, выглядывая из их зеленой сени. Она была тоненькая и веснушчатая. И уж сегодня-то, наверно, выглядит ужасно, потому что мама велела ей надеть школьную форму ради парадного выхода на похороны тети Дэйзи. При таких обстоятельствах она не только казалась, но и на самом деле была худее обычного. А еще эта миссис Айрленд, которая только и печется что о спорте, запретила ей косолапить и велела следить, чтобы носки были врозь, Не то так и вырастет с вывернутыми внутрь коленками.

Мег Хогбен и выглядела и чувствовала себя ужасно. Лицо у нее было зеленое, там, где борьба между светом и тенью не ляпала ей пятен на кожу, а кисточки фуксии, с дрожью касавшиеся ее ничего не ведавшей щеки, не вливали в эту щеку хоть немножко своей крови, полосуя ее переливчато-красным. Одни лишь глаза не меняли цвета. Они были серые, но не совсем обычного оттенка. Лорра Дженсен, сама голубоглазая, говорила, что глаза у Мег как у подслеповатой кошки.

Не то шестеро, не то семеро ее одноклассников — Лорра, Эдна, Вэл, Шерри, Сью Смит и Сью Голдстейн — держались на каникулах дружной компанией, хотя иной раз Мег не могла понять почему. Во вторник вечером они пришли всем скопом к Хогбенам.

Лорра сказала:

— Мы решили съездить в среду в Барранугли, искупаемся в бассейне. У Шерри там есть знакомые ребята и еще двое военных. Они обещали покатать нас, когда мы приедем.

Мег не знала, радоваться ей или стыдиться.

— Я не смогу, — сказала она. — У меня тетя умерла.

— Аааааааа, — протянули их голоса.

И они тут же смылись, точно испугавшись заразы.

Но все-таки пробормотали что-то.

Мег почувствовала, что на время она приобрела некоторую значительность.

И вот теперь, в день похорон тети Дэйзи, она стояла среди кустов фуксии наедине со своей покойницкой значительностью. Ей шел пятнадцатый год. Она вспомнила золотое колечко, которое тетя Дэйзи обещала ей. «Когда меня не будет», — сказала тетя. И вот теперь это случилось. Мег беззлобно подумала, что вряд ли тете Дэйзи было время вспомнить о кольце и что мама, конечно, заберет его в придачу ко всему прочему.

И тут в кустах камфарного лавра, напротив, потряхивая выжженными солнцем волосами, появился этот Ламми Уэлли. Она терпеть не могла белобрысых мальчишек. И вообще всех мальчишек. И не терпела, когда нарушали ее уединение. Но больше всех не терпела этого Лама. А как он бросил в нее собачью какашку! Ей тогда всю шею свело. Ф-фу! Правда эта мерзость была совсем сухая и только скользнула по ней, но она тут же ушла в дом и заплакала, потому что бывают все-таки случаи, когда надо блюсти свое достоинство.

А теперь Мег Хогбен и Ламми Уэлли при встречах глядели прямо перед собой, не замечая друг друга.

Ах, у Мегги ножки-спички.
Не хочу такой я птички.
Голос Лама Уэлли, как папиросная бумажка на гребенке, вибрировал в кустах камфарного лавра, который Хогбены вот уже много лет рубили на дрова. Его нож полосовал кору лавра. Как-то раз жарким вечером он вырезал на стволе деревца «Я ЛЮБЛЮ МЕГ», потому что так принято делать, например, на стенах уборных и в вагонах, но это, конечно, ничего особенного не значило. Вырезал, а потом начал полосовать ножом темноту, точно вагонную скамейку в поезде.

Лам Уэлли притворился, будто не видит Мег Хогбен, торчавшую в кустах фуксии. В школьной форме. Вся будто скованная, еще хуже, чем в школе, вся коричневая, потому что сегодня хоронят ее тетку.

— Ме-ег! — крикнула миссис Хогбен. — Мег!

— Ламми! Куда ты, к черту, провалился? — крикнула его мамаша.

Она всюду его искала — в сарае, за уборной. Ну и пусть ищет.

— Лам! Ламми! Ах, чтоб тебе! — кричала она.

Ему это имечко было ненавистно. Кличет, точно сонливого мальчишку. В школе он велел звать себя Биллом — серединка на половинку: не так позорно, как Лам, и не так ужасно, как Уильям. Миссис Уэлли появилась из-за угла.

— Осипла, тебя звавши! — сказала она. — А знаешь, что папа придумал? Мы поедем на свалку у Сарсапариллы.

— Хм! — сказал он.

Но не плюнул.

— Что это на тебя находит? — спросила она.

Даже когда дети миссис Уэлли были вовсе неприступными, она любила трогать их. Прикосновение часто помогало мысли. Но ей нравилось и самое касанье. Она была рада, что у нее не девочки. Мальчики становятся мужчинами, а без мужчин шагу не ступишь, даже если они считают тебя дурехой или пьют лишнее, а иной раз и поколотят.

И теперь тоже она положила руку Ламми на плечо, стараясь добраться до него. Он был одетый, но мог быть и голым. Для таких, как Ламми, одежда лишнее. В свои четырнадцать лет он выглядел старше.

— Вот что, — сказала она с напускным раздражением. — Плясать вокруг тебя, неслуха, я не стану. Не хочешь, как хочешь.

И ушла.

Как только отец вывел из сарая старый рыдван, Лам тут же залез в кузов. Тут, в кузове, он по крайней мере будет сам по себе, хотя это вам не шикарный «кастомлайн».

Тот факт, что у семьи Уэлли, кроме пикапа, был еще и «кастомлайн», вызывал удивление у людей здравомыслящих. Красуясь на паспалуме[9] перед их халупой, он казался краденым, и так оно почти и было — третий взнос-то просрочен. Но что ему стоило скатать подальше, в Барранугли, и подремать на стоянке у гостиницы «Северная»? Лам мог бы простоять целый день, любуясь их двухцветной машиной. Или, растянувшись на заднем сиденье, щупать пальцами ее податливую плоть.

Сегодня едут в пикапе, поездка деловая. Костяк его ягодиц упирался в доски. Мясистая рука отца, высунутая из окошка кабины, вызывала в нем отвращение. А вот и близнецы выбрались из своего ржавого котла и лезут в кузов. Белобрысый Гэри — или это Бэрри? — свалился и ободрал себе коленку.

— Ах, чтоб тебе! — крикнула миссис Уэлли и тряхнула такими же белесыми волосами.


Миссис Хогбен видела, как эти Уэлли уехали.

— Подумать только — в таком районе, как наш! — который раз сказала она мужу.

— Все в свое время, Миртл. Доберемся и до них, — снова ответил ей советник Хогбен.

— Ну конечно, — сказала она, — если на то будут причины.

Ибо она знала, что у советников причины имеются решительно на все.

— Но такой домишке! И вдруг «кастомлайн»!

От раздражения она исходила слюной.

Ведь не кто другой, как Дэйзи, говорила: «Я хочу наслаждаться всем хорошим, что может дать жизнь». А умерла в убогом жилье, и у нее всего и было-то что одно-единственное ситцевое платьишко. А у Миртл кирпичный темно-бордовый дом — на потолках ни единого пятнышка от сырости, у нее стиральная машина, канализация, телевизор и «холден» кремового цвета, не говоря уж о муже. Советник Лесли Хогбен. И к тому же строитель по специальности.

Сейчас Миртл стояла среди своих владений и так бы и продолжала сокрушаться о «кастомлайне», за который Уэлли на расплатились, если бы не сокрушалась о Дэйзи. Миссис Хогбен оплакивала не столько смерть сестры, сколько ее жизнь. Но ведь все всё знали, и тут уж ничего не поделаешь.

— Как ты думаешь, придет кто-нибудь? — спросила миссис Хогбен.

— Я что, по-твоему, ясновидящий? — ответил ей муж.

Миссис Хогбен его не слышала.

Вчера, обсудив все как следует, она поместила в ««Геральде» объявление о смерти Дэйзи:

Морроу Дэйзи (миссис), скоропостижно, у себя дома,

Выставочное шоссе, Сарсапарилла.

Больше добавить было нечего. Поскольку Лесли на государственной службе, упоминать о родстве было нельзя. А то, что миссис да ведь к ней привыкли так обращаться с тех пор, как она сошлась с Каннингемом. Казалось, это в порядке вещей, потому что их отношения затягивались и затягивались. Успокойся, Миртл, говорила Дэйзи, мы поженимся, когда его жена умрет. Но первым умер сам Джек Каннингем. Дэйзи сказала: «Ничего не попишешь, так уж вышло».

— Как по-твоему, Осси придет? — спросил жену советник Хогбен, так растягивая слова, что ее это покоробило.

— Я об этом не думала, — сказала она.

А значит, думала. По правде говоря, она проснулась среди ночи и лежала вся холодная, окаменелая, представляя себе мокрый нос Осси.

Миссис Хогбен ринулась к ящику комода, который кто-то — во всяком случае, не она! — открыл и не задвинул. Она была худощавая, но жилистая.

— Мег! — крикнула она. — Ты почистила туфли?

Лесли Хогбен засмеялся, не раскрывая рта. Его всегда разбирал смех, когда он думал о прощальной причуде Дэйзи: сойтись с этим опустившимся, шелудивым заморышем Осси, подобрать его на выставочном пустыре! Впрочем, кому какое дело?

Никому, разве только ее родне.

Миссис Хогбен ужасала мысль, что Осси, вдобавок еще и католик, будет стоять у могилы Дэйзи — даже если никто его не увидит, даже если увидит только мистер Брикл.

Когда советник Хогбен вспоминал Осси Кугена, он в который раз с вывертом всаживал мысленно нож в свояченицу.

Теперь, может, он был и рад, что она умерла. Миниатюрная, меньше его жены ростом, Дэйзи Морроу была натурой широкой. Стоило только ей появиться, как она сразу заполоняла собой весь дом. Ей только дай возможность, наболтает всего с три короба. Дошло до того, что Лесли Хогбен не мог слышать ее смех. Прижался к ней однажды в коридоре. Он уж и забыл об этом или почти забыл. Как тогда Дэйзи хохотала! «Что мне — мужчин не хватает, чтобы я стала крутить с собственным зятем?» А разве он тогда действительно прижался к ней? Да не так уж сильно и, во всяком случае, не намеренно. Этому эпизоду было дозволено поблекнуть в памяти советника Хогбена, выцвесть, как выцвел коричневый линолеум у них в коридоре.

— Телефон, Лесли.

Это сказала его жена.

— Я не могу говорить. Я слишком расстроена.

И заплакала.

Оправляя брюки в шагу, советник Хогбен вышел в коридор.

Звонил старый приятель Хорри Ласт.

— Да… да… — говорил мистер Хогбен в телефонную трубку, которую его жена всегда протирала одеколоном «Аромат сосен».

— Да… В одиннадцать, Хорри… Из Барранугли… от джексоновского «Персонального». Да, мы это ценим, Хорри.

— Хорри Ласт, — доложил жене советник Хогбен. — Решил присутствовать приличия ради.

— Если никто другой, так хотя бы этот окажет честь Дэйзи — он тоже советник, — утешилась Миртл Хогбен.


А что было делать? Хорри Ласт положил телефонную трубку. Они с Лесли держались друг за дружку. Действовали сообща, когда надо было заручиться поддержкой более прогрессивно настроенных избирателей. Хогбен и Ласт способствовали развитию строительства в штате. Лесли построил дом Хорри. Ласт с женой продали свой Хогбенам. Если кое-кто распустил слух, будто Ласт и Хогбен сузили площадь Зеленого пояса, так ведь понимают ли эти «кое-кто», что сам термин допускает разные толкования?

— Что ты им сказал? — спросила его жена.

— Сказал, что приеду, — ответил ее муж, поигрывая мелочью в кармане.

Он был коротышка и стоял обычно, широко расставив ноги. Джорджина Ласт воздержалась от реплики. По общепринятым понятиям недурная собой, она будто была слеплена из нескольких плюшек, слипшихся на противне.

— Дэйзи Морроу, — сказал Хорри Ласт, — была не такая уж непутевая.

Миссис Ласт промолчала.

Он стал еще быстрей перебирать монеты в кармане, точно стараясь сбить из них пену. Хорри Ласт, заметьте, не раздражался на жену — она принесла ему в приданое небольшой земельный участок, что вызвало в нем интерес к недвижимой собственности. Но он часто подумывал о том, как бы завести на стороне интрижку с Дэйзи Морроу. Старикан Лесли Хогбен наверняка пошаливал с сестрой жены. Говорят, помог ей купить домишко. Затемно у Дэйзи всегда был свет в окнах. Почтальон оставлял ей почту не в ящике у калитки, а носил на веранду. Летом, когда контролеры ходят по домам проверять счетчики, она обычно приглашала их в комнаты выпить пива. Дэйзи умела располагать к себе людей.

Джорджина Ласт громогласно откашлялась.

— Ходить на похороны не женское дело. — И взяла с кресла джемпер, который вязала двоюродной сестре.


— Ты туфли так и не почистила! — возмутилась миссис Хогбен.

Нет, почистила, — сказала Мег. — Это пыль. И вообще, не понимаю, зачем чистить обувь! Все равно пачкается.

Как не идет ей эта школьная форма! И щеки запали, а она знает, она читала, что это бывает только от отчаяния.

— Нельзя отступаться от своих принципов, — сказала мпссис Хогбен и добавила: — Сейчас папа подаст машину. Где твоя шляпа, милая? Через две минуты мы выезжаем.

— Ой, мама! Шляпа?

Эта мерзкая панамка! Она уже год назад как стала мала ей, и все равно никуда от нее не денешься!

— Ты же в церковь в ней ходишь.

— Но мы ведь не в церковь.

— Ну, это почти то же самое. И вообще надо оказать уважение тете, — сказала миссис Хогбен, лишь бы поставить на своем.

Мег сходила в дом и вернулась в шляпе. Они прошли мимо кустов фуксии, мимо гипсовых гномов, на которых миссис Хогбен приучила свою дочку надевать пластмассовые мешочки при первых каплях дождя. Мег Хогбен видеть не могла этих противных старомодных чертяк, даже после того, как пластмассовые колпаки закрывали их физиономии.

В машине стало грустно, стало мечтательнее. Она глядела в окно, и тесная панама, торчавшая у нее на голове, утратила свои унижающие человека свойства. Всегда такой пытливый, взгляд ее серых глаз под темной челкой снова стал вбирать в себя все подряд, но, сколько она ни смотрела, ей было мало этого. Они проехали мимо дома, в котором, как ей сказали, умерла ее тетка. Маленький розовый домик с навесом, утопающий в гвоздиках, и правда стал какой-то безжизненный. А может, это слепящий солнечный свет обесцветил его. Как сияли те утренние часы, когда тетя Дэйзи ходила между цветочными грядками в тяжело обвисшем от росы халате и охапку за охапкой перевязывала бечевкой курчавые цветы. Голос тети, чистый, как утро. «Про туго перевязанные цветы, — громко говорила она, — не скажешь, что они негибкие, а, Мег, ну-ка, что они тебе напоминают?» Но до чего трудно отвечать на вопросы взрослых! Замерзший фейерверк, подсказала Дэйзи. Мег влюбилась в эту мысль, она любила Дэйзи. Не такие уж они замерзшие, осмелилась сказать она. Когда солнце падало на росистые цветы, они точно рассыпались и начинали кружиться вихрем.

Запах гвоздик с кружащихся соцветий, с их голубоватых холодных стеблей ворвался в затхлую машину и сразил Мег Хогбен. И тут она поняла, что напишет стихи о тете Дэйзи и о гвоздиках. И удивилась, почему такая мысль не приходила ей в голову раньше.

На этом участке дороги машина начала скакать по рытвинам, и ее пассажирам пришлось терпеть жесточайшие муки. Миссис Хогбен вдруг перестала взывать к Комиссии по дорожному строительству. Она гадала, не прячется ли тут Осси за опущенными шторами? А что, если он, что, если… Она полезла в сумку за вторым носовым платком. Предусмотрительность внушила ей, что надо взять два — чтобы использовать у могилы красивый с кружевной оторочкой.

— Они тут так нахозяйничают, — возопила она во весь голос, — что все сорняком зарастет.

Потом стала расправлять свой непарадный носовой платок.

Миртл Морроу всегда считалась натурой более тонкой душевной организации. Миртл понимала Библию. Ее вышивание, ее вязанные тамбуром салфеточки получали премии на местных выставках. И кто другой мог извлечь столько чувства из пианолы? Но любила цветы Дэйзи. «Вот мускусная роза», — совсем еще маленькой говорила Дэйзи, словно пробуя на вкус эти слова.

Поплакав, миссис Хогбен заметила:

— Девушки понимают свое счастье, только когда оно проходит, — Другие пассажиры ничего не ответили на такое заявление. Они знали, что этого от них не ждут.

Советник Хогбен вел машину по направлению к Барранугли. Шляпу он приладил еще дома. Снял улыбку с губ, увидев ее в зеркальце. Хотя он уже не решался выставлять на перевыборах свой прежний снимок, ему часто удавалось произвести впечатление и в настоящем своем плотском обличье. Но сейчас, при таких сложных обстоятельствах, советник Хогбен руководствовался чувством долга. Он вел, он вел машину мимо ретиноспераса, отягченного собственным золотом, мимо зарослей индийской сирени, перегоняющей свою розовую сладость в мучнистую росу.


Чета Уэлли затеяла спор на свалке — пить ли пиво сразу после приезда или подождать, когда начнет мучить жажда.

— Ну так держи его при себе! — Мамаша Уэлли повернулась к мужу спиной. — Зачем тогда холодным покупать, если дожидаться, пока оно согреется. И вообще, — добавила она, — я так и думала, что пиво у тебя только предлог для поездки.

— Аааа, перестань! — сказал Уолт. — На свалке мы дело делаем. С пивом ли, без пива. Верно я говорю? В любой день недели ездим.

Он понял, что она начинает дуться. Посмотрел на ее длинные груди, болтающиеся под платьем. Вот корова дурная! Он рассмеялся. Но бутылку откупорил.

Бэрри сказал, что ему хочется пить.

Послышался звук сердитого отсоса, когда губы его мамаши оторвались от горлышка бутылки.

— Только мне не хватает стоять и смотреть, как мой сынок, — проговорил ее мокрый рот, — превращается в алкоголика.

Глаза у нее пылали сейчас ярчайшей голубизной. Не потому ли Уолт Уэлли восхищался своей женой, что она до сих пор возбуждала в нем желание?

Но Ламми решил убраться от них подальше. Когда его мамаша начинала беситься и сыпать руганью, ему уж очень бросались в глаза корешки ее зубов, их гниющая коричневая мерзость. Если сам ругаешься, дело другое. Бывает, что без этого не обойдешься.

Сейчас он решил обойтись без этого и смылся, пробираясь между старыми матрасами и обувью, покоробленной солнцем. Ловушек тут было сколько угодно: ржавые консервные банки с зазубренными краями так и поджидали ни в чем не повинные щиколотки, горлышки разбитых бутылок будто готовились полоснуть по лицу. И он шел осмотрительно, откидывая ногами грязные листы асбеста, раздавил целлулоидную куклу. Кое-где мусор, казалось, брал верх над зеленой порослью. Натиск металла оттеснял ее в овраг. Но в местечках потаенных, влажных бунт не стихал: семена растений попадали в клочья серой растрепанной матрасной набивки, и груды поломанных стульев, мотки пружин, запутавшиеся в витках цепких побегов, поддавались более жизнестойкой силе. Где-то на обочине этого царства распада союзник в образе человека, прежде чем уйти, разжег костер, и теперь зелень успела почти придушить его, оставив только запах дыма, состязающийся с более тошнотворным смрадом медленного разложения.

Лам Уэлли ступал с бессознательной грацией. Хватит с него этой свалочной петрушки. Хорошо бы узнать, как люди живут в чистоте. Вот, например, Черный. У Черного, Блэка, все лежит на своем месте в кабине трейлера. И вдруг ему так захотелось побыть с Черным, что перехватило горло. Руки Черного, крутящие баранку руля, точно управляли всем миром.

Две-три полосы колючей проволоки отделяли сарсапариллскую свалку от сарсапариллского кладбища. Участки у различных вероисповеданий тоже были отдельные, но где какой, можно было узнать по фамилиям или по ангелам и прочим вещам, которыми украшают могилы. Там, где, наверно, был участок англиканской церкви, Альфред Герберт кончал рыть могилу миссис Морроу. Он докопался до глины, и работать стало труднее. Комки ее неохотно сползали с лопаты.

Если то, что говорят о миссис Морроу, правда, значит, хороша была! Лам Уэлли подумал: а что, если б он встретил её на тропинке в буше и она бы улыбнулась ему? По коже у, него пробежали мурашки. Ламми еще не бывал с женщиной, хотя притворялся, что было такое дело, чтобы не ронять своего достоинства среди мальчишек. Он подумал: а что, если бы с этой девчонкой, если бы с этой занудой Мег Хогбен? Наверно, кусалась бы. Ламми стало страшновато, и он снова вернулся к мыслям о Черном, Блэке, который никогда не говорил о таких вещах.

Потом он пошел дальше. Альф Герберт стоял, опершись о лопату: ему, наверно, хотелось поболтать. Ламми болтать не собирался. Он свернул в рябую под солнцем чащу зарослей — будто бы в тень. Лег под банксией и расстегнул брюки. Но скоро ему стало противно разглядывать самого себя.


Процессию, двигавшуюся из Барранугли в Сарсапариллу, вряд ли можно было именовать процессией: его преподобие Брикл, «холден» Хогбенов, «холден» Хорри Ласта следовали за катафалком Джексона, из тех, что поменьше. В данном случае похороны справлялись по дешевке — не было повода роскошествовать. В Сарсапарилле к ним присоединился мистер Джилл, восседавший на высоком сиденье своего старенького «шевроле». Им тоже было бы целесообразнее присоединиться к катафалку в Сарсапарилле, со вздохом подумал советник Хогбен. Присутствие старика Джилла объяснялось только тем, что Дэйзи долгие годы была его постоянной покупательницей. Бакалейщик не шибко преуспевал, Дэйзи говорила, что ходит к нему потому, что он ей симпатичен. Ладно, если для тебя это главное, пожалуйста, но что ты от этого выгадываешь?

Перед последней рытвиной, не доезжая кладбища, со свалки, извиваясь, пополз через дорогу выпотрошенный матрас. Это было похоже на какое-то чудовище, исторгнутое из тайников чьего-то воображения, куда человек порядочный не заглядывает.

— Боже мой! И где — на кладбище! — возмутилась миссис Хогбен. — Удивляюсь, куда комитет смотрит! — добавила она, не сдержавшись даже при муже.

— Ладно, Миртл, ладно, — сквозь зубы процедил ее муж. — Я взял это на заметку.

Что другое, а брать на заметку советник Хогбен умел.

— И такие вот Уэлли прямо у твоего порога! — простонала миссис Хогбен. — А что там происходит в жаркие дни на глазах у их ребятишек!

Катафалк въехал в кладбищенские ворота. Теперь он двигался по ухабистой дороге, под уклон, вдоль зарослей паспалума, переходящих в негустую траву. Листва на деревьях оборачивалась к ним серой изнанкой. Даже сорок не было слышно, ни одна не подбодрит христианскую душу. Но навстречу им вышел Альф Герберт — руки в желтой глине — и показал, как катафалку проехать между методистами и пресвитерианцами к англиканскому участку.

Тряска снова всколыхнула горе миссис Хогбен. Ее чувства произвели сильное впечатление на мистера Брикла. Он поговорил немного о дорогих и близких нашему сердцу. И когда помогал ей вылезти из машины, руки у него были добрые и профессионально мягкие.

Но Мег решила спрыгнуть сама. И приземлилась. Неприятно было услышать, как громко хрустнула ветка под ногами. Маме, наверное, такой хруст показался богохульством. А шляпа Мег цвета банана свалилась при этом с головы в густую траву.

У могилы всем было как-то неловко. Мужчины помогли нести гроб, а советник Ласт только мешал им из-за своего маленького роста.

И тут миссис Хогбен увидела — она увидела сквозь кружево своего носового платочка, увидела этого Осси Кугена по другую сторону могилы. Старик Джилл, что ли, его привез? Осси, не на все пуговицы застегнутый, стоял за кучкой желтой глины и шмыгал носом.

Никакими силами нельзя было осушить его нос. Дэйзи часто говорила ему: чего ты боишься, Осси? Когда я с тобой, тебе нечего бояться, понятно? Но ее уже нет. И теперь ему было страшно: Он боялся всех протестантов — всех, кроме Дэйзи. Так я ведь не такая, говорила она, меня ты к ним не причисляй. Я просто люблю то, что нам дано любить.

Миртл Хогбен была возмущена до крайности, хотя бы потому, что она читала в мыслях советника Ласта. Ей хотелось бы дать волю своим чувствам, если б это можно было сделать, не оскорбляя господа бога. Потом вверх по ногам у нее поползли муравьи, так как она стояла на муравьиной куче, и все эти несправедливости ознобом пробежали у нее по коже.

Дэйзи! — возопила она в тот день, когда все это началось. Ты в своем уме? Увидев сестру, она выбежала ей навстречу, оставив белый соус подгорать на плите. Куда ты его везешь? Он болен, сказала Дейзи. Не смей этого делать! — воскликнула Миртл Хогбен. Потому что ее сестра Дэйзи везла на тачке какого-то нищего старика. Люди выбегали из домов по всей Выставочной улице поглазеть на такое зрелище. Везя тачку сначала под уклон, а потом толкая ее в гору, Дэйзи стала как будто меньше ростом. Прическа у нее растрепалась. Не смей этого делать! Не смей! — кричала Миртл. Но Дэйзи посмела. И Дэйзи так и сделала.

Когда провожающие, всего несколько человек, и все в парадной одежде, столпились у могилы, мистер Брикл открыл требник, хотя, судя по его голосу, ему этого вовсе и не было нужно.

— Я есмъ воскресение и жизнь, — сказал он.

И Осси заплакал. Потому что он не верил в это, особенно после того, что случилось.

Осси смотрел на гроб, на останки того, что он знал. Ему вспомнилось, как он ел печеное яблоко, ел медленно, слизывая варенье с верхушки. И снова его поглотила темнота конюшни, где он, злосчастный, лежал в навозе, а она вошла в стойло и чуть не накатила на него тачку. Вам что здесь нужно? — напрямик спросил он. Мне нужно честного навозцу, вот за ним я и пришла, хватит с меня этих мудреных удобрений, сказала она, а ты что, болен? Я здесь живу, сказал он. И, заплакав, стал утирать сопли со своего мокрого носа. Дэйзи постояла и говорит: поедем ко мне… как там тебя… Осси, что ли? По ее голосу он почувствовал, что все так и будет. Пока он ехал в тачке вверх по склону, ветер резал ему глаза и раздувал его жиденькие космы. В прошлые годы он, случалось, находил у себя в волосах двух-трех вшей, и теперь, когда Дэйзи брала его к себе, ему хотелось думать или надеяться, что он от них избавился. Она толкала тачку, налегала на рукоятки, иногда наклонялась вперед, и он чувствовал ее тепло и как ее налитые груди касались его спины.

— Скажи мне, господи, кончину мою и число дней моих, дабы я мог удостовериться, долог ли век мой, — читал мистер Брикл.

Дабы я мог удостовериться, вот именно, подумал советник Хогбен, глядя на этого дряхлого Осси.

Который стоял, чуть слышно бормоча молитвы, как его учили еще в детстве.


Когда все это было на полном ходу, когда произносились все эти слова, которых, как Мег знала, тетя Дэйзи не одобрила бы, она отошла от могилы и подлезла под колючую проволоку, отделяющую кладбище от свалки. Она впервые попала на эту свалку, и сердце учащенно забилось у нее в боку. Она несмело пробиралась сквозь заросли буша. Под ноги ей попались старые подтяжки. Она споткнулась о закопченный примус.

Потом увидела Лама Уэлли. Он стоял под банксией, теребя пальцами ее вялый цветок.

И вдруг оба они поняли, что есть нечто такое, чего ни ей, ни ему не удастся больше избежать.

— Я здесь на похоронах, — сказала она.

В голосе у нее звучало… ну, чуть ли не облегчение.

— А ты часто сюда приходишь? — спросила она.

— Не-а, — хрипло проговорил он. — Сюда — нет. А на свалку — да.

Но ее вторжение нарушило предрешенный ход его жизни, и рука у него задрожала.

— А тут есть что посмотреть? — спросила она.

— Хлам, — сказал он. — Один хлам.

— А ты глядел когда-нибудь на мертвеца?

Потому что она заметила, что рука у него дрожит.

— Нет, — сказал он. — А ты?

И она нет. И вряд ли теперь поглядит. Дыхание у них снова стало ровное.

— А ты вообще что делаешь? — спросил он.

И хотя ей хотелось заткнуть себе рот, промолчать она не смогла. Она сказала:

— Я пишу стихи. И напишу о моей тете Дэйзи, о том, какая она была, когда срезала цветы рано утром, еще по росе.

— А что ты за это получишь?

— Ничего, — сказала она. — Наверно, ничего.

Но разве это было важно?

— А еще про что ты сочиняешь? — спросил он, открутив наконец вялый цветок банксии с ветки.

— Раз я написала, о вещах, что в шкафу! — сказала она. — Потом про сон, который мне приснился. Про запах дождя. Но оно получилось совсем короткое.

Тогда он посмотрел на нее. Он никогда еще не смотрел в глаза девушек. Эти были серые и прохладные, не то что горячие, перегоревшие глаза женщин.

— Кем ты хочешь быть? — спросила она.

— Сам не знаю.

— Канцелярская работа тебе, по-моему, не подходит.

— Что-о?

— Я говорю, не твое, по-моему, дело подсчитывать цифры, и возиться с книгами, и в банке, в конторе служить, — сказала она.

Он так вознегодовал, что даже не счел нужным ответить ей.

— У меня будет свой грузовик. Как у Черного, у мистера Блэка. У него — автоприцеп.

— Что?

— Ну, полуприцеп, — сказал он.

— А-а, — сказала она уже не так уверенно.

— Один раз Черный взял меня в рейс в Мэриборо. Ездка была трудная. Иногда гнали всю ночь. Иногда спали прямо в машине. А то останавливались на ночевку там, где сдают комнаты. До чего хорошо прокатились! Один город проедешь в ночной темноте, за ним другой.

Она все увидела. Она увидела, как люди стоят в дверях, точно оледенев в квадратах желтого света. В стремительном потоке ночи все человеческие фигуры застывают в неподвижности. Она чувствовала мохнатую темноту вокруг, когда автоприцеп брал с места и его скелет вспыхивал разноцветными огнями. А в кабине, где они сидели, все было прибрано, все на своих местах. Если скосить глаза, видно, как его белокурые волосы поблескивают, попадая под вспышки электрического света. Они везли коробки с зубными щетками, гребешками и разную мелочь — блокнот, в котором она напишет стихотворение, когда они сделают где-нибудь остановку и кругом будет пахнуть муравьями. Но к тому времени его руки так мастерски овладеют рулем, что остановки, кажется, никогда и не будет. Ну и не моя забота!

— А этот мистер Блэк, — проговорила она, поджав губы, — он часто берет тебя в рейсы?

— В дальний, в другой штат, взял только раз, — сказал Ламми, отбрасывая прочь цветок банксии. — В короткие рейсы иногда берет.

Сидя в кабине, они покачивались на ходу. Он ни с кем не был ближе, чем с, Черным, когда чувствовал во время толчков его ребра, и ждал возможности снова испытать этот легкий приступ благодарности и удовольствия. Ему хотелось, чтобы у него был полосатый спортивный свитер, как у Черного, и он еще заведет себе такой.

— Когда у меня будет свой автоприцеп, — сказал он, — я войду в дело вместе с Черным. Он мой лучший друг.

Она недоверчиво передернула плечами и тут же увидела темные руки с черными волосками на пальцах.

— Ну что ж, — сказала она отчужденно, — может, когда-нибудь так оно и будет.


На соседних могилах стояли коричневатые цветы в банках с темно-коричневой водой. Кое-где западный ветер повалил неустойчивые пластиковые букеты, и, хотя хуже с ними ничего не случилось, они валялись в поблекшем беспорядке на неприютных гранитных надгробиях.

Жара вызвала у советника Ласта зевоту. Он стал читать высеченные на плитах имена, по крайней мере те, что были на виду. Некоторые оказались полузабытыми. Раз он чуть было не засмеялся. Если бы мертвецы могли подняться и сесть у себя в могилах, у многих, наверно, нашлось бы, из-за чего повздорить.

— Посреди жизни нашей нас поджидает смерть, — сказал попик.

ДЖЕК КАННИНГЕМ

возлюбленный муж Флоренс Мэри,

прочитал Хорри Ласт.

Кто бы мог подумать, что Каннингем, прямой, как шелковый дубок, упадет, поднимаясь по дорожке к домику Дэйзи Морроу. Сколько раз Хорри наблюдал, как они посиживают на веранде, прежде чем уйти в дом пить чай. Они ни от кого не таились, потому что все всё про них знали. У Каннингема были хорошие зубы. Рубашка на нем всегда была белая, хорошо отутюженная. Интересно, которая из дам стирала на него? Флоренс Мэри, говорят, была больная. Дэйзи Морроу любила смеяться с мужчинами, но при Джеке Каннингеме она больше помалкивала, суля ему такое в минуты блаженства, что Хорри Ласт мог об этом только догадываться, так как его интимная жизнь проходила почти в кромешной тьме.

Господи боже, а потом Осси! Эта женщина, наверно, была извращенка, причем такого сорта, о каком даже и не слыхивали.

— И угодно было всемогущему богу по великой милости его призвать к себе душу… — читал мистер Брикл.

Так как было неясно, кому бросать землю, это сделал бакалейщик мистер Джилл. Послышался стук о крышку гроба.

Тогда опухшие глаза Осси уже по-настоящему залились слезами. Из мрака. Из мрака Дэйзи окликнула его: Осси, что с тобой? Ну что ты плачешь? У меня судороги, ответил он. Его корчило. Судороги? — сонным голосом переспросила она. Или тебе это только кажется? Может, не судороги, а что-нибудь другое? Может, и не судороги. Он был готов поверить ей на слово. После менингита он ведь стал не очень сообразительный. Знаешь что, сказала Дэйзи, иди ко мне в постель. Ос, я тебя мигом согрею. Он прислушивался в темноте к своему шмыганью носом. Аааа, я не могу, у меня не получается, хоть ты меня озолоти, сказал он. Тогда она замолчала. Он лежал, отсчитывая биение мрака. Нет, не так, сказала она — и не рассмеялась над ним, хотя он ждал этого, — и вообще, сказала она, по-настоящему так бывает только раз. Вот как надо. И он сразу разъял мрак, прильнул, прижался к ней. Он не знал, что это может быть так тихо, так ласково. Потому что Дэйзи не боялась. Она перебирала, все перебирала его волосы, точно сквозь них струилась вода. Судороги у него в ногах утихли. Под конец дыхание у них сравнялось. Задремали. И вот паренек Осси Куген снова спускался верхом с горы — позвякивание удил в голубом воздухе, запах пота из-под потника — к широкой струящейся реке. Он покачивался и струился вместе с течением мощной нескончаемой реки, погружая губы в темную прохладную воду, и хорошо бы, стоило бы утонуть тогда.

Среди ночи Осси проснулся, испугавшись, что вдруг расстояние отделило их. Но Дэйзи все еще прижимала его к груди. Если бы он был такой, как все. Горло у Осси задергалось. Но тогда Дэйзи стала бы как все. Он уткнулся носом в теплый мрак, и она снова приняла его.


— Стоит только сильно захотеть, и тогда всего добьешься, — твердо проговорила Мег.

Она вычитала эту истину из какой-то книги и не совсем уверовала в нее, но теории бывают иногда весьма кстати.

— Стоит только захотеть, — сказала она, выбивая каблуком ямку в каменистом грунте.

— Ну уж не всего.

— Нет, всего, — сказала она. — Всего, чего захочешь!

Она никогда еще не смотрела на мальчишек, не смотрела в самое их нутро, а теперь впервые в жизни смотрела мальчику в глаза.

— Ерунда это, — сказал он.

— Конечно, — сказала она, — всему есть свои границы.

Он нахмурился. Он снова насторожился. Она умничает. Да еще стишки сочиняет.

Но ради того, чтобы им лучше понимать друг друга, она была готова отказаться от своих умных рассуждений. И уже ничем таким не гордилась.

— А что, если ты женишься? Будешь разъезжать на грузовике по всей стране? — Думаешь, твоей жене это понравится? Торчать одной дома с кучей ребятишек.

— Некоторые ездят с женами. Черный берет с собой и свою хозяйку, и ребят. Конечно, не всегда. Но кое-когда все-таки берет. В короткие рейсы.

— Ты не говорил мне, что мистер Блэк женат.

— Всего не расскажешь. Во всяком случае, за один раз.

Женщины, которые сидели в кабинах автоприцепов, представлялись ему большей частью тоненькими и черненькими. Они редко отвечали на твои взгляды, а вытирали руки бумажными салфетками и смотрелись в маленькие зеркальца, поджидая своих мужчин. Поджидать им приходилось часто. Вот он идет от станции обслуживания к машине, к своему законному месту. Идет не спеша, чуть нахмурившись, потрагивая светлую поросль у себя на подбородке, не удостаивая женщину взглядом. Разве только искоса. А она — самая тоненькая, самая черненькая, самая независимая из всех, кто сидел в кабинах автоприцепов, выглядывая в окно.

Тем временем они прохаживались среди ржавых банок сарсапариллской свалки. Он сломал несколько веток и бросил обломки в траву. Она сорвала узкий листок и понюхала его. Ей очень хотелось понюхать волосы Ламми.

Но пришлось сказать только:

— Какой ты белокурый.

— Некоторые такими родятся, — признал он.

И стал обстреливать камень мелкими камешками. Она видела, что он сильный. От всех этих открытий, сделанных за такое короткое время, у нее задрожали колени.

Они с ревом мчались сквозь блистающий свет, кренясь на поворотах, кабину мало-помалу наполняют белолицые, белоголовые ребятишки, и младшего она бережет от тряски, поддерживая ладонью сзади за шею, как — сама видела — делают женщины. Озабоченная этим, она иногда забывала про Лама, а он останавливал машину, и она вылезала из кабины прополоскать пеленки в тепловатой воде и развесить их на просушку по кустам.

— Стишки сочиняешь и вообще, — сказал он. — Я таких умных в первый раз вижу.

— Умные, они такие же, как все, — жалобно проговорила она, боясь, что он не смирится с ее необычностью и с ее силой.

Теперь ей надо вести себя ужасно осторожно. Пусть не годами, но она старше Лама, только, нельзя, чтобы он догадался об этом — это ее тайна. Несмотря на всю его силу, на всю его красоту, она и сейчас и всегда должна быть сильнее.

— Что это у тебя? — спросил он и тронул ее.

Но тут же испуганно отдернул руку.

— Шрам, — сказала она. — Я открывала банку сгущенного молока и порезала себе кисть.

И впервые обрадовалась бледному рубчику на своей веснушчатой коже, надеясь, что это заполнит брешь, образовавшуюся между ними.

А он не сводил с нее своих строгих голубых материнских глаз. Она нравилась ему. Хотя и уродина, и умничает, и девчонка.

— Сгущенное молоко, да на хлеб, — сказал он. — Это можно есть и есть, пока не лопнешь.

— Да-а! — согласилась она.

И поверила в это всей душой, хотя такая мысль никогда раньше не приходила ей в голову.


На спинах парадной одежды иссиня-черным неровным узором роились мухи. Им всем уже надоело отгонять их, подергивая плечами. По мере того как Альф Герберт, покрякивая, сбрасывал в могилу тяжелые лопаты земли, пыль в воздухе все сгущалась, обещания накладывались одно на другое. Хотя они только и слышали, что ждите и ждите, Христос приидет и искупит грехи людские, — им показалось бы несуразным, если б он вдруг возник из зарослей кустарника и на алтарях из раскаленного песчаника совершил бы жертвоприношение, к которому никто их не подготовил. Тем не менее, стоя у могилы, они ждали, обученные покорно принимать все, что им навязывали, а жара притупляла в них остатки разума и вспучивала их австралийские пальцы до размера немецких сосисок.

Первая не выдержала Миртл Хогбен. Она разрыдалась, уткнувшись не в тот платок. Кто преобразит уничиженную плоть нашу? Таких слов ее чувство приличия не могло перенести.

— Спокойнее, — шепнул ей муж, поддерживая ее пальцем под локоть. Она покорилась мужниному сочувствию, как покорялась в их совместной жизни его более сомнительным желаниям. Ничего ей не требовалось, кроме мира и покоя и кое-каких сбережений на карманные расходы.

Женщина хлипкая, миссис Хогбен оплакивала сейчас все те обиды, которые ей пришлось перенести в жизни. Ведь Дэйзи приносила одно уничижение. Но было и понимание, да, были такие минуты. Ведь только девушки и понимают друг друга, девушки, но не женщины. Сестры, сестры! До того как жизнь раскидает их в разные стороны. И вот Миртл Морроу снова шла по саду, а Дэйзи Морроу обнимала сестру за плечи; воздух наполняли признания и запах бродящих давленых яблок. Миртл сказала: знаешь, Дэйзи, что мне хочется сделать? Мне хочется заткнуть лимоном тубу, на которой играют в Армии спасения. Дэйзи захихикала. Ты совсем спятила, Мирт, сказала она. Спятила, но никого не подвергла уничижению. И Миртл Хогбен стояла и плакала. Один раз, один-единственный раз ей захотелось столкнуть кого-то вниз с обрыва и посмотреть, какая у него тогда будет физиономия. Но Миртл никому в этом не призналась.

И миссис Хогбен оплакивала то, в чем она никому не могла признаться, все то, с чем она не могла совладать в себе.

По мере того как потекли более милостивые слова молитвы «Отче наш», которую она знала наизусть — «хлеб наш насущный», — ей следовало бы утешиться. Да, следовало. Следовало бы.

Но все-таки где же Мег?

Миссис Хогбен отделилась от остальных. Походка у нее была деревянная. Если кто-нибудь из мужчин заметит ее уход, подумают, что она слишком уж расчувствовалась или что ей понадобилось облегчиться.

А облегчить себя ей хотелось бы призывом: Маргарет, Мег, ты что, не слышишь меня, Ме-ег! — и протянуть это сердитым, визгливым голоском. Но священника не перекричишь. И она продолжала вышагивать. Похожая на цесарку, зацепившуюся своим пестрым шелковистым оперением за колючую проволоку.


Сделав еще несколько шагов, походив туда-сюда и немного дальше, они услышали голоса.

— Кто это? — спросила Мег.

— Мои папаша с мамашей, — сказал Ламми. — Ругаются из-за чего-то.

Мамаша Уэлли только что нашла две неоткупоренные бутылки пива. И где — на свалке! Скажите пожалуйста! Что-то подозрительно!

— Может, они с отравой, — предостерег ее муж.

— С отравой? Иди ты знаешь куда! — крикнула она. — Это только потому, что я нашла!

— Кто бы ни нашел, — сказал он. — Кому захочется пить горячее пиво?

— Мне захочется, — сказала она.

— С собой ведь мы привезли ледяное!

Он тоже начал покрикивать. Ее, бывало, иной раз заносило.

— А кто хотел припрятать то, что мы привезли? Пока оно горячим-прегорячим не станет? — крикнула она во весь голос.

Оба Уэлли, и муж и жена, обливались потом.

И вдруг Ламми понял, что девушку надо увести подальше отсюда. Хватит с него этих пьянчуг. Хорошо бы гулять со своей девушкой по лужайке, где трава скошена, вот как в Ботаническом саду, чтобы зеленый дерн пружинил под их неторопливыми ногами. Статуи указывали им путь сквозь слепящий свет, туда, где они наконец сели под огромными глянцевитыми листьями и стали глядеть на лодки, скользящие по воде. Достали бутерброды, завернутые в несколько слоев чистой папиросной бумаги.

— Грызутся как собаки, — пояснил Ламми.

— Не моя забота, — заверила его Мег Хогбен.

Сейчас все на свете было для нее: не моя забота — не моя, а может, моя?

Ничего не соображая, она шла вслед за ним мимо ржавой печурки, через весь смертоносный ковер свалки. То бегом, то скользя, чтобы не отстать. Цветы все равно увяли бы у нее в руках, даже если бы она не хваталась за них, стараясь сохранить равновесие. Где-то в этом лабиринте, открывшемся только им, она потеряла свою шляпу.

Когда они отошли подальше от злобной стычки и знойное затишье снова спустилось на них, он взял ее за мизинец — ведь это было вполне естественно после всего, что им пришлось пережить вместе. Несколько минут они шли, взявшись за руки и размахивая ими согласно раз и навсегда установленному закону движения.

А потом Лам Уэлли нахмурился и отбросил руку девушки.

Если она мирится с его поведением, значит, ей уже не важны его поступки, а важно только то, что он чувствует. В этом, наверно, вся и беда. Она все знает! Нет! Ей надо противиться до самой последней минуты. Держаться, цепляясь за воздух, как вот эта птица, чирикающая на ветках колючего дерева, под которым они остановились. И тут его пальцы взяли на себя всю власть. Юношеское тело поразило ее своей жесткостью. Дрожь, пробегающая по ее шероховатой коже, полотно белесого неба ужаснули его. До того как испуг и ожидание чего-то не растопили им губы. И они с благодарностью по глоточку стали пить друг друга. Запрокидывая назад голову между глоточками. Точно птицы, тянущие воду.


Осси уже перестал видеть лопату Альфа Герберта, сбрасывающего землю в могилу.

— Вот не знал, что мужчина может плакать на похоронах, — пробормотал советник Хогбен, хотя он был готов лопнуть со смеху.

— Если считать Осси мужчиной, — похмыкав, выразил свое мнение советник Ласт.

Но Осси ничего не слышал и не видел, одну только Дэйзи, все еще лежавшую на вздыбленной постели. У нее, наверно, оторвалась пуговица, потому что груди стояли торчком. Ему никогда не забыть, как они мучительно боролись тогда при тяжко-желтом утреннем свете. Ранним утром тело стало желтым, вялым. Что будет со мной, Дэйзи? Все решится, Ос, сказала она, как решается за всех за нас. Мне надо бы знать, что тебе ответить. Но дай я немного передохну, отдышусь. Тогда он стал на свои больные колени. Он прижался губами к шее Дэйзи. У ее кожи был странный привкус горечи. Широкая, сверкающая река, к которой с позвякиванием удил спускался с горы паренек Осси Куген, замедляла течение, превращаясь в густую желтую тину. И вот он, немощный, шелудивый старик, пытается освежить лоб в последней ее лужице.

Мистер Брикл сказал:

— Вознесем тебе великую благодарность за то, что соизволил ты избавить сестру нашу от пагубы этого грешного мира.

— Нет! Нет! — вырвалось у Осси, но ему так сдавило горло, что, несмотря на всю его горячность, его не услышали.

Насколько он понимал, никто не хотел избавиться от этого мира. Во всяком случае, ни он, ни Дэйзи. Когда зимними вечерами можно сидеть вдвоем у огня и печь картошку в золе.

Миссис Хогбен не сразу отцепила свой крепдешин от проволоки. Это все нервы, не говоря уже о том, что Мег не выходит у нее из головы. Пришлось рвануть платье посильнее, и, подняв голову, она увидела, что ее чадо вон там, на куче мусора, без малейшего стыда целуется с этим мальчишкой, сынком Уэлли. Что, если Мег станет второй Дэйзи? Отрицать не станешь, это у нее в крови.

Миссис Хогбен не то чтобы закричала, а издала некий звук своим раздувшимся горлом. Язык заполнил ей рот, так что словам в нем не осталось места.

Тут Мег взглянула на нее. Она улыбалась.

Она сказала:

— Да, мама?

Она подошла к колючей проволоке и пролезла сквозь нее, тоже чуть порвав себе платье.

Миссис Хогбен заговорила, и зубы у нее лязгнули:

— Нашла время! Твою тетку только что опустили в могилу. Впрочем, если кого упрекать, так именно ее.

Обвинения быстро следовали одно за другим. Отвечать на них Мег было нечем. Радость обезоружила ее, и с этой минуты она забыла, как надо защищаться.

— Будь ты помладше… — Миссис Хогбен понизила голос, потому что они уже подходили к священнику. — Я бы о тебя палку обломала, милочка.

Мег попыталась закрыть лицо, только бы не увидели, что у нее делается внутри.

— Что люди скажут? — простонала миссис Хогбен. — Что нас ждет впереди?

— Что, мама? — спросила Мег.

— На это ты одна можешь ответить. И еще кое-кто.

Тогда Мег посмотрела через плечо и увидела, что ненависть, о существовании которой она на некоторое время забыла, все-таки жива. И лицо ее сразу замкнулось, сжалось в тугой кулачок. Она готова была защищать все, что по справедливости нуждалось в ее защите.


Если бы даже ярость, горе, презрение, скука, безразличие и обида на несправедливость не занимали умы провожающих покойницу, вряд ли они почувствовали бы, что она стоит среди них. Восставшие из гроба — такое бывало (а может, и не бывало) в Библии. Фанфары света не вспыхнули в честь какой-то безнравственной женщины в ситцевом платье цветочками. У тех, кто знал эту женщину, она осталась только в отрывочных воспоминаниях, в какой-нибудь застывшей прижизненной позе. Могли ли они услышать ее призыв, да и услышав, стали бы разве внимать ему? И все же Дэйзи Морроу продолжала вещать:

Слушайте меня, слушайте все! Я не ухожу от вас, я оставляю только тех, кто хочет, чтобы их оставили, хотя и они все равно боятся — не потерять бы им частицу самих себя. Слушайте меня, преуспевающие безнадежники, вы, кто не спит по ночам, трясясь от страха, как бы не прозевать чего-нибудь, или ужасаясь при мысли, что и обретать-то им нечего. Придите ко мне вы, неудовлетворенные женщины, общественные деятели, встревоженные дети и шелудивые отчаявшиеся старики…

Слова всегда казались слишком большими для такой маленькой женщины. Теряя терпение, она откидывала назад волосы. И находила выход своей досаде в действиях. Так как ноги ее коренились в земле, ей бы и в голову не пришло противиться сейчас столь тяжкому грузу, и голос ее, всегда хрипловатый, продолжал проповедовать, слог за слогом глотая прах:

Истинно говорю вам, не будем мы терпеть муки, если не построим у себя в сердцах каморок, где бы хранились орудия ненависти. Неужто вы не знаете, мои дорогие, что смерть не есть смерть, если она не убивает любви. Любовь же пусть будет самым мощным взрывом, который нам дано испытать. Она вздымает нас в вихре, кружит, сотворяя миллионы других миров. И никогда не разрушает.

Из-под свежего холмика, который был бездарно сложен в форме ее земного тела, она продолжала взывать к ним:

Я принесу вам утешение, если вы позволите утешить вас. Понимаете ли вы меня?

Но никто ее не понял, потому что они были всего лишь люди.

Во веки веков. Во веки веков.

Листья всколыхнулись, потревоженные первым намеком на ветерок.

И вот мечтания Дэйзи Морроу положили возле ее узеньких запястий, упругих бедер и изящных лодыжек. Она покорилась наконец телесному распаду, который, как надеялись, сделает из нее порядочную женщину.

Она умерла, но не до конца.

Мег Хогбен так и не смогла истолковать заветов своей тетки, и она не увидела последних минут ее погребения, потому что солнце било ей в глаза. Но вместе с радостной дрожью воспоминания она снова почувствовала, как пушок коснулся ее щеки, как легкий ветер щекотнул влажные корни ее волос, и, садясь в машину, стала гадать, чего ей ждать впереди.


Ну вот, Дэйзи свалили в могилу.

Где-то по другую сторону колючей проволоки послышались спорящие голоса и звон разбитого стекла.

Советник Хогбен подошел к священнику и сказал ему все, что полагается говорить в таких случаях. Потом, став к нему боком, вынул из бумажника несколько купюр и тут же почувствовал себя свободным. Если бы Хорри Ласт был еще здесь, Лес Хогбен догнал бы своего приятеля и обнял его за плечи, чтобы выяснить, простилось ли ему неподобающее поведение некоего субъекта — не родственника, нет-нет, однако… Как бы там ни было, но Хорри уже уехал.

Хорри ехал, вернее, летел по низине, где свалка примыкала к кладбищу. Впереди в пыльной спирали показалась на секунду спина Осси Кугена.

Подвезти, что ли, этого идиотика, засомневался советник Ласт и, не останавливая машины, подумал: заслуживают ли наши добрые намерения хотя бы пол-очка, если они остаются невыполненными? Потому что сейчас было уже поздно останавливаться, а в зеркале Осси сворачивал с дороги к свалке, где, собственно говоря, этому подонку и место.

Вдоль всей дороги камешки, пыль и листья оседали на места, привычные для них в невзвихренном состоянии. Бакалейщик Джилл, человек медлительный, как правило державший мелочь в затасканном холщовом мешочке, смотрел на шоссе сквозь толстые стекла очков, восседая в своем высоком «шевроле». Он с облегчением убедился, что успевает вернуться домой к половине четвертого почти минута в минуту, и тогда жена нальет ему чашку чая. Во всех своих делах бакалейщик был пунктуален, порядочен, обстоятелен.

Ведя машину с умеренной скоростью, он объехал матрас, выброшенный свалкой из-под колючей проволоки на середину шоссе. Странные вещи происходили иногда на этой свалке, вспомнил бакалейщик. Истошно кричали девушки, узкие длинные брюки которых были разорваны в клочья. Рука, отрезанная по самое плечо, в мешке из-под сахара, а тела к ней будто и не было. И все же кое-кто находил мир и покой среди здешних отбросов: пожилые бездомные мужчины, белесые, мертвые рыбьи глаза которых ничего не рассказывали об их прежней жизни; женщины с голубоватой кожей потребителей метилового спирта вечно торчали у дверей лачуг, сбитых из древесной коры и ржавого железа. Однажды какой-то доходяга залег в куче мусора, по-видимому решив сгнить там, да так и сгнил, задолго до прихода констебля, за которым послали для обследования того, что казалось на первый взгляд ворохом вонючего тряпья.

Мистер Джилл осторожно прибавил скорость.


Они катили по шоссе. Катили по шоссе, Лам Уэлли сидел в кузове пикапа один, на пустой клети, наклонившись вперед, зажав руки между колен, забыв, что это поза Черного. Сейчас он ни от кого не зависел. Лицо у него осунулось на ветру. Это ему нравилось. Было приятно. Он уже не злился на весь тот хлам, который они волокли домой: на ржавчину, чешуйками осыпавшуюся у его ног, на рулон покрытого плесенью войлока, норовившего забить ему ноздри мохнатой пылью. И даже на свое семейство в кабине у него за спиной, затеявшее то ли ссору, то ли спор — поди разбери.

На самом же деле они пели песню. Один из своих собственных ее вариантов. Они всегда пели на свои собственные слова, и двое младших подтягивали им:

Покажи мне дорогу домой.
Хоть устал я, но лягу с тобой.
Кружку пива я налил себе,
И родилась мыслишка в уме.
И вдруг мамаша Уэлли принялась лупить Гэри — или это был Бэрри?

— Ты-то что смыслишь? Тоже мне!

— Какая тебя муха укусила? — крикнул ее муж. — Глоточка не выпьешь, чтобы не взбеситься!

Она промолчала. Он понял, что сейчас начнется. Малыш заревел, но больше так — для порядка.

— Это все Ламми, чтобы ему пусто было, — заканючила миссис Уэлли.

— Чего ты на него взъелась?

— Отдаешь мальчишке столько всего — и любви, и заботы, а ему хоть бы что.

Уолт крякнул. Рассуждения на отвлеченные темы всегда ставили его в тупик.

Мамаша Уэлли плюнула в окно, но плевок вернулся к ней обратно.

— Ч-черт! — вскипела она.

И примолкла. Дело тут не в Ламми, если уж по-честному. А в чем, в ком? Да во всем. Спиртное! Зарекалась: больше в рот не возьму. А брала. И этот Ламми, чтобы ему пусто было, и кесарево, и все прочее. Больше не допущу до себя мужчину.

— Мужчинам этого не понять.

— Чего? — спросил Уолт.

— Когда кесарево.

— Э?

О чем с мужчиной говорить? Не о чем. Вот и ложишься с ним в постель. Большей частью навеселе. Так и на близнецов нарвалась, а ведь говорила — больше никогда в жизни.

— Перестань ты реветь, ради бога! — стала она увещевать малыша, приглаживая его взъерошенные ветром волосы.

Все на свете тоска зеленая.

— Любопытно, часто тут хоронят заживо? — сказала она.


Лихо беря повороты в своем кремовом «холдене», советник Хогбен чувствовал себя эдаким молодцом, но сдерживал свою удаль в последний момент, чтобы машину не заносило по ту сторону закона.

Они катили и катили по шоссе, машина приятно рвалась вперед, а углы огибала полукруглыми заворотами.

В тех случаях жизни, когда Мег Хогбен заставляла себя молиться, ища ответа на вопрос, что с ней происходит, у нее ничего не получалось, но она снова и снова, стиснув зубы, продолжала свои попытки. Сейчас ей так хотелось с любовью думать о своей тетке, но облик покойницы расплывался у нее перед глазами. Она человек несерьезный, в этом все дело. Но при каждой очередной неудаче пейзаж ласково заслонял собой все другие ее мысли. Они проезжали под телефонными проводами. Ей ничего не стоило бы перевести любой разговор на язык мира и тишины. Ветер, то обжигающий, то холодный, оставлял все неподвижное в покое: деревянные дома прочно стояли вдоль шоссе, стволы ветел высились у бурого блюдца плотины. Открытый взгляд ее серых глаз стал глубже, словно готовясь вобрать в себя все, что ей еще предстояло увидеть, почувствовать.

Как уютно было сидеть, подобрав под себя ноги, на заднем сиденье, когда папа и мама едут спереди.

— Я не забыла, Маргарет, — бросила ей мама через плечо.

К счастью, папу это не заинтересовало, и он ничего не спросил.

— У Дэйзи не осталось задолженности по дому? — осведомилась миссис Хогбен. — Ведь она была такая непрактичная.

Советник Хогбен прочистил горло.

— Выясним, на это нужно время, — сказал он.

Миссис Хогбен уважала мужа за то, что было, признаться, выше ее понимания: например, таинственное Время, Дела и совсем уж непостижимое — Главный Эксперт.

— Не понимаю, — сказала она, — как это Джек Каннингем сошелся с Дэйзи. Такой видный мужчина. Хотя Дэйзи вообще-то нравилась.

Они катили по шоссе. Катили по шоссе.

Когда миссис Хогбен вспомнила про золотое колечко.

— Как по-твоему, эти, из похоронного бюро, честные?

— Честные ли? — переспросил ее муж.

На такой вопрос трудно ответить.

— Да, — сказала она. — То кольцо, которое Дэйзи…

Обвинять рискованно. Когда она наберется храбрости, то пойдет в заколоченный дом. От одной этой мысли у нее сдавило грудь. Она войдет в комнаты и пошарит в дальних уголках комода, вдруг там комочек папиросной бумаги. Но заколоченные дома умерших пугали миссис Хогбен, в этом нельзя не признаться. Спертый воздух, свет, пробивающийся сквозь шторы сурового полотна. Точно воровать пришла, хотя этого и в уме не было.

А тут еще эти Уэлли догнали их.

Они катили и катили по шоссе, пикап и «холден», почти впритирку друг к другу.

— У кого никогда не бывает мигрени, — воскликнула миссис Хогбен, отворачиваясь от пикапа, — тот даже не представляет себе, что это такое.

Ее муж слышал это не в первый раз.

— Странно, что мигрени тебя все еще мучают, — сказал он. — Говорят, в известном возрасте это проходит.

Хотя они не намерены обгонять машину Уэлли, он сделает все, чтобы избавиться от такого соседства. Уолт Уэлли сидел за рулем согнувшись, но не настолько, чтобы не было видно волос, выбивающихся из-под расстегнутой на груди рубашки. Жена похлопывала его по плечу. Они пели песню на свои собственные слова. А десны у нее слюнявые.

И они катили и катили по шоссе.

— Меня сейчас стошнит, Лесли. — Миссис Хогбен проглотила слюну и полезла в сумочку за непарадным носовым платком.

Близнецы хохотали сквозь свои светлые лохмы.

Сидя в кузове пикапа, этот хмурый Лам смотрел в другую сторону. Мег Хогбен вперила взгляд куда-то далеко-далеко. Если промелькнула между ними хоть тень взаимного узнавания, ветер сразу сдул ее с их лиц. Мег и Ламми сидели каждый на своем месте, обняв свои острые, но такие уютные колени. Подбородки у них были опущены низко — ниже некуда. И глаза тоже смотрели вниз, точно они довольно всего нагляделись за один день и оба лелеяли то, что узнали.

Теплая сердцевинка обретенной уверенности друг в друге успокаивалась и затихала по мере того, как все нараставшая скорость заставляла ветер перебирать телефонные провода, изгороди и приминала головки серой травы, но они поднимались, все поднимались и поднимались.

Перевод Н. Волжиной

Хэл Портер

Первая любовь

Мой дед по отцовской линии был англичанином, военным и длинноносым. Он дважды был женат и имел семеро сыновей и четыре дочери. Мой дед по материнской линии был швейцарцем, длинноносым, возделывал землю, имел одну жену, но шестеро сыновей и шестеро дочерей. Поэтому в детстве я был хорошо обеспечен не только родными дядями и тетками, но и дядями-мужьями и тетками-женами. И так как все эти пары были чрезвычайно плодовиты, то мои детские годы были переполнены длинноносыми двоюродными братьями и сестрами всех возрастов, от хвастунишек подростков и болтливых молодых женщин до гуттаперчевых младенцев в чепчиках набекрень, как у разгневанной королевы Виктории. Сейчас мне кажется, что мои деды ввезли в Австралию не только плодовитость и длинные носы, но главным образом шум. А шум в этом случае мог возрастать, прикрывая оживление, граничащее со взрывом чувств, с бешенством, — пропади оно все пропадом! — с лихорадочно пылким обсуждением вопросов первостепенной неважности. Все мои родственники, от самого никчемного дядюшки до самой светской-тетки, от теток, выстаивающих очереди за бесплатным хлебом, до богатейших дядюшек, — все были подвержены стойкой беззаботности. Моя мать, провинциалка до мозга костей, была тем не менее легкомысленна, как дельфин, и жила, как ветряная мельница, вертевшаяся под попеременными порывами грызни и восторганий.

В этом бурном родственном водовороте я, мальчишка, был инородным телом. От каких-то предков я унаследовал менее кипучую кровь. Моя приверженность к благопристойным манерам была столь же сильна, как их привычка все делать урывками, кое-как, разговаривать во весь голос, играть в азартные игры и жить по-цыгански. Это полнейшее отсутствие сдержанности вынуждало меня держаться в стороне и скорее наблюдать, чем участвовать в их жизни. Но, как ни странно, espirit de corps[10] был во мне чрезвычайно силен. Однако я не был ни высокомерным, ни чопорным. Как у всех деревенских сорванцов, ворующих фрукты в чужих садах, колени у меня всегда были покрыты царапинами, похожими на японские иероглифы, а голые пятки так задубели, что я, наверно, мог бы ходить по горячим углям. Я плавал, как лягушка, ругался, как ковбой, и курил, как солдат. Однако эти мои способности и напускная жестокость были строга ограничены. Я не выходил за пределы. Другие члены семьи позволяли себе все, что угодно. Я, например, никогда не убивал змей так, как это делали дядюшка Фостер и мои двоюродные братья: они щелкали змеей, как хлыстом. Я обходился палкой. И кроме того, что я не стеснялся прибегать к предосторожностям в этом роде и часто удирал от шумной оживленности наших родичей, я еще и нарушал нелепые традиции. У всех моих двоюродных и троюродных братьев были собаки, обычно своенравные фокстерьеры или шустрые дворняжки. У меня была кошка. Я предпочитал ее сравнительную молчаливость и надменную независимость показному раболепию и шумной, неврастенической требовательности собак.

Надо ли добавить, что я носил очки и любил употреблять многосложные слова?

Клановый кодекс я нарушал не только своими поступками — я бунтовал против него невидимо, в душе. По крайней мере меня за это не бранили. Как все подростки, я верил, что змея с перебитым хребтом не может издохнуть до захода солнца, что если собака лизнет бородавку, то сейчас же вскочат еще несколько, а если поранить кожу между большим и указательным пальцами, то сразу же сомкнутся челюсти — и человек навсегда останется немым. Вместе со всей мальчишеской оравой я истово верил в привидения, в конец света и в Джека-прыгунчика. Потом все это как-то прошло. Будучи сторонником логики, я верил в Деда Мороза дольше, чем положено или допустимо для моих мальчишеских лет. Я не верил в бога, который, несмотря на все мои молитвы, надул меня — я так и не получил набора «Юный техник». К ужасу окружающих, я пронзительно выкрикнул богохульные слова в небеса. Для верующих я стал тем деревом, близ которого опасно стоять, когда сверкает молния.

Еще более странными и постыдными, чем богохульство, были эксцентричные мои поступки. Я так упивался причудами и вульгарностью родственников, что изменил обычной своей молчаливости и с ликованием заявил во всеуслышание о том, к чему мои родственники относились как к родимому пятну, которое лучше не выставлять напоказ. Сыновьям прачки, презрительным, с трауром под ногтями, я выболтал, что дочки швейцарского дядюшки, в порядке их рождения, были названы Роза Бона, Аделина, Селина, Марта, Мета и Ида. Я объяснил, что все эти имена, кроме того, что они кончаются на «а», еще и каждый раз становятся на одну букву короче. Мои братцы после безуспешных попыток заставить меня замолчать или отвлечься от этой темы мрачно глядели на меня, задрав носы, но я трещал без умолку, пространно сетуя на то, что нам не родили еще двух тетушек — последней тетке, сказочному существу по имени А, тете А, я бы радовался больше, чем своему любимому плум-пудингу из саго. Но вся наша семейка — я даже чертыхался, думая о ней, — вместо этих так занятно укорачивавшихся имен называла тетушек Бон, Адди, Лина, Мар, Мин-Мин и Долл. Меня, привыкшего к порядку во всем, это раздражало, как некий непорядок, точно так же, как страдало мое чувство собственности, когда мою мать называли не тетя Ида, а тетушка Долли. И, несмотря на многословные протесты тети Роры Боны и тети Аделины, я демонстративно не называл родственников уменьшительными именами. Я упорно не называл «дядя Уит», «дядя Гэт» и «дядя Тини» своих дядюшек по отцовской линии, которых в честь огнестрельного оружия окрестили Уитвортом, Гэтлингом и Мартини-Генри. Остальных сыновей моего военного деда звали Ланкастер, Энфилд, Снайдер и Маузер.

И хотя у меня было свое отношение к этим абсурдным именам, мои темпераментные родичи оказывали на меня магнетическое действие. Даже дикобразу его сородичи кажутся пушистыми и мягкими. Но я превзошел его — мои дикобразы-родственники представлялись мне атласными и нежными, как пуховка для пудры.

Все мои дядюшки и тетушки имели по крайней мере одно безудержное пристрастие, и даже сейчас, много лет спустя, в мои ностальгические зрелые годы я вспоминаю эти пристрастия с восхищением. Но — увы! — теперь я знаю, что под маской жизнерадостности и легкомыслия крылись всякие человеческие пороки: коварство, глупость, лживость, транжирство, самые разнообразные страдания и даже настоящие трагедии. И все же в те времена я буквально разевал рот, слушая или подслушивая их рассказы об их ярких и увлекательных деяниях. Эти легенды, которые они столь живописно рассказывали о себе и о других, так их возвеличивали, что они, герои и амазонки, маячили и мчались по краю моего умственного горизонта, отбрасывая тени длиною в милю, словно в лучах прожектора. Когда вся эта знать представала передо Мной во плоти, я готов был разинуть рот — в ту пору я еще не привык к разочарованиям. Действительность не расходилась с воображением. Но в семье я держался, как Три Мудрые обезьяны: «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу».

Нафабренные усы дяди Мартини-Генри, и его тросточка, и цепочка для часов с акульим зубом вместо брелока меня впечатляли не меньше, чем легенды о его приключениях в девственных лесах, или выложенные плюшем ларцы для трубок дяди Уитворта, или сад тети Розы Боны, полный таких крупных и пышных цветов, что их хотелось съесть. Меня пленяли их дома, где пахло свежесваренным клубничным вареньем, или политурой для мебели, или нарезанными лимонами, или одеколоном, или сбежавшим молоком, кошками и сигарами. Очевидно, где-то в мозгу или в подсознании сохраняются какие-то подробности прошлого, и я до сих пор помню запах турецких сигарет, которые курил дядя Маузер, и глицеринового мыла тетушки Селины, помню, в каком порядке были расставлены банки с чаем и давно уж перебитые вазочки с позолоченными ручками; я и сейчас чувствую под пальцами выпуклый греческий узор по краям десертных тарелочек тети Аделины и слышу, как певица Мельба завывает: «Дом, мой милый дом» — в похожей на шоколадного цвета вьюнок трубе граммофона тети Меты.

Я пользовался каждым случаем, чтобы наполнить копилку впечатлений. Я подбирал замечательные фразы, небрежно брошенные среди крошек от пирога, над блюдцами с чаем, я хранил лучезарные улыбки, перехваченные на лету во время пикников, — словом, я обламывал и похищал целыми охапками ветви в полном цвету из сада, где лето казалось нескончаемым и прекрасным. И каким же немилосердно долгим кажется теперь этот мертвый сезон.

Как все дети разветвленного, но обладающего стадным чувством семейного клана, мои двоюродные и родные братья и сестры, и я в том числе, проводили школьные каникулы где угодно, только не в наших шумных гнездах. Нами обменивались, как родственными приветами. Тех из нас, кто жил в пригородах, отгружали к тетям и дядям, живущим в деревне; деревенских же увальней переправляли гостить в город. Все дети — страшные барахольщики. Каждый возвращался домой с какими-нибудь предметами, почти ничего не стоившими, но драгоценными потому, что достались даром. Помню, мои сестры привозили домой пряжки от туфель, кучу мотков шелка для вышивания, костяные спицы, коротки от пудры, облезлых кукол и сломанные веера, все еще источающие запах давно вышедших из моды духов, название которых никто уже не помнил. Братья время от времени привозили заспиртованных в банках ящериц, пустые ящички из-под сигар, страусовое яйцо с резьбой, перочинные ножи с черепаховой ручкой и сломанными лезвиями, прямоугольную теннисную ракетку и, по какому-то торжественному случаю, старое банджо дяди Снайдера. Все это был хлам, но, словно туристские сувениры, он сохранял особое очарование, которого хватало, чтобы скрасить короткий промежуток между праздником и буднями.

Как единственный ребенок в этих шумливых перетасовках, который живо интересовался родней, я был прирожденным архивариусом и оказался белой вороной. Прошлое дяди Снайдера меня занимало куда больше, чем неиграющее банджо. Мне хотелось знать факты, даты, знать, как, где и почему, собрать как можно больше сведений о прошлом живых богов и богинь, которые вызывали у меня уважение.

Наверно, глаза у меня блестели не меньше, чем стекла очков, когда мне дарили карточки с меню званых обедов, масонских обедов и обедов у мэра или старые театральные программки, приглашения на выставки и свадьбы. Мир замедлял свое коловращение, узнав тот факт, что 24-го июня 1911 года тетя Аделина присутствовала на свадьбе. И то, что она до сих пор бывает на свадьбах, придавало моему воображению яркость и глубину. Открытки были особым зерном для моей неутомимой мельницы. Так как в конце девятнадцатого и в начале двадцатого века, в эту эру посылки и коллекционирования открыток, мои тети и дяди были молоды, мне пришлось натыкаться на множество рифов. Вот, например, такая любопытная находка — 13-го февраля 1913 года дядя Гэтлин, живущий на улице Виктории в Северном Уильямстоуне, получил некое послание на открытке, изображавшей негритянку Топси — голова с множеством косичек, похожая на булаву, утыканную шипами, лицо наполовину скрыто огромным полумесяцем — ломтем дыни, а вверху надпись: «Ужас до чего хорошо». Внизу, под пальцами ее босых ног, растопыренными, как пальцы пианиста, надпись кончалась словами: «…в Сент-Килде». На обратной стороне было написано лиловыми чернилами:

«Дорогой Гэт!

Полюбуйся на эту черномазую на обратной стороне!!! Сообщаю тебе, что в будущую субботу к трем часам вся наша теплая компания собирается в «Белом олене». Повеселимся так, что небу станет жарко!!! Котелок не надевай!!!

Гарри»

Я выпрашивал всякие открытки: Закат на Ниле, Мисс Вилли Берк, Мисс Зена Дэйр, открытки с наклеенными розами из бархата, открытки с кричаще яркими изображениями курортных пансионов или с остротами насчет тещи. Я ретиво охотился за любыми фотографиями — футболисты в полосатых красно-белых фуфайках, точь-в-точь столбики у парикмахерских; тетя Селина в шляпе из страусовых перьев величиной с тележное колесо, а на шее боа, как хомут; дядя Энфилд, который мне помнился как шар в отлично сшитом костюме, с моноклем в глазу; на карточке он щуплый, косоглазый подросток в бархатном костюмчике а-ля маленький лорд Фаунтлерой; тетя Мета — ненакрашенные губы, голые плечи, копна пышно взбитых волос и выпученные стеклянные глаза, как у восковых красавиц в шифоновых гнездышках за стеклами парикмахерских витрин.

Я с таким рвением и упорством продолжал свои домогательства, что моя родня перестала подтрунивать надо мной и даже поощряла мои старания. Меня уже считали чем-то вроде нотариуса. Тетушки после весенней уборки присылали мне целые пачки фотографий; дяди откладывали для меня неясные рыжие снимки («Я — в Леонгате, 1920») пли открытки, изображающие красноносых пьяниц, и раков, семафоривших клешнями из задних карманов их брюк. Все это они выудили из ящиков, где хранились сокровища прожитой жизни — портмоне, страховые полисы, галстучные булавки с опалами, первые любовные письма жен и разрозненные запонки. Меня прозвали профессором и с нежностью щипали меня за ягодицы. Благодаря мне археологические раскопки пикантного и хаотического прошлого стали привычным времяпрепровождением для моих дядей и теток.

Но увы!

На вершине моей крохотной славы, в невзрачном десятилетнем возрасте, я, пчеловод, ужаленный собственной пчелой, влюбился в фотокарточку. Я был глубоко, отчаянно и непоколебимо влюблен.

Эту фотографию я получил от тети Меты вместе с пачкой открыток. Не будь я один в доме, где никто не мог заглянуть через мое плечо, мне, наверное, не довелось бы испытать длительный экстаз, а потом — жестокое разочарование. Но я был один, когда явился почтальон; я в полном одиночестве вскрыл конверт с подарком и среди открыток, изображавших девиц из Варьете, среди любительских снимков — мои дядюшки в котелках, сидящие в повозках и двуколках, и тетки с муравьиными талиями на велосипедах или возле них — я, один в пустом доме, встретил свою судьбу. И то, что случилось в тот день, в ту минуту, уже нельзя было изменить.

Я увидел фотографию. Дверь в тот известный мне протухший мир бесшумно закрылась за моей спиной. Я очутился в преддверии рая. И золотой, сверкающий алмазами трон стал теперь моим. Я понял, что все мои тайные влюбленности были ненастоящими, были выдуманными, были ничем. И напрасно у меня замирала душа от теней — пусть даже одушевленных; от видений! — пусть даже самых радужных, от пустеньких существ, от обманчивой внешности, от облаков кисеи, платьев без женщин, мужских имен без мужчин. С любовью у меня было только шапочное знакомство.

На фотографии была девочка примерно моих лет.

Девочка была в платье с кринолином, и, поскольку она держала в руке пастушеский посох, украшенный большим бантом, я догадался, что она одета для костюмированного бала и изображает ту пастушку из детской песенки, что потеряла овечку. А может, она и есть та пастушка? Но по фотографии не угадаешь. Чуть сдвинутая набок овальная шляпа из лент и розовых бутонов, черные сетчатые митенки до локтя, крест-накрест зашнурованный корсаж — все вызывало во мне романтическое волнение. Но не это всколыхнуло мою душу, открыв в ней еще неведомые мне глубины и пространства, а свет ее глаз и улыбки. Мне даже в голову не пришло, что улыбка и взгляд адресованы стоявшему перед ней на треноге фотоаппарату, похожему на гармонику, который вместе с безымянным человеческим существом был скрыт под черной тряпкой. Нет! Эта слабая, обаятельная улыбка была предназначена — мне. Эти бездонные, но пронзительные темные глаза глядели прямо мне в душу. Шум голосов пронесся по лабиринтам моего сознания, вытеснив все прежние впечатления, наполнив их незнакомыми ароматами и восторженным криком: «Ты!»

— Ты!

Я подслушивал голоса вечности.

Вечность — жертва времени.

Едва наступила вечность, как я услышал голос матери у входной двери. Неторопливо, как матерый преступник, я спрятал фотографию во внутренний карман. Я помнил, что этот карман у меня слева и что божественное лицо нарочно повернуто внутрь. И ее глаза глядели прямо в мое сердце, которое представлялось мне красным, как червонный туз, округлым, как артишок, и сделанным из чего-то такого, что на ощупь было похоже на лепестки магнолии. Я согнал сияние со своего лица, жестом картежника собрал веером остальные фотографии, и, когда вошла мать, я воскликнул — о, прекрасно изображая невинное и простодушное дитя:

— Смотри, что мне прислала тетя Мета!

И ни слова о божестве, глядевшем в мое сердце, — ни одного слова. Я так ничего и не сказал матери. И фотографию, и свою любовь я скрывал семь лет. И — ни разу не выдал себя.

Но так как мои карманы и ящики стола подвергались материнскому осмотру, мне приходилось всегда быть начеку. Сейчас я даже не могу припомнить все тайники, куда я прятал свою любовь, если было невозможно носить ее при себе. Когда я вынужден был расставаться с ней и прятать под бумажную прокладку коробки из-под обуви, где держали шелковичных червей, в подпоротую обшивку гладильной доски или в тяжелую, как гробовая плита, Библию, которую никто не читал, мне казалось, что там ее нежная улыбка растаяла, а смелые глаза стали сонными.

То, что мое поклонение не проходило, а даже усиливалось, было (и осталось) удивительным, так как я с невероятной быстротой опережал ее годами. Во мне изменилось все, кроме моей восторженной влюбленности. А девочка не менялась, хотя ее прелесть приобрела другой смысл: ее глаза открывали мне новые истины, они мерцали, словно перламутровая пленка на черной нефти, и в то же время были неподвижны и таинственны, как бесконечность.

Я изменился. И все мои родственники тоже. С первого взгляда казалось, что их оживленность, бодрость, энергичная жестикуляция и жизнелюбие остались неизменными. Но если всмотреться, оказалось, что позолота изрядно стерлась или появились тонкие, как волосок, трещинки. Словно тарелки, которые передержали в горне для обжига, вид моих дядей и теток из тех, кто постарше, доказывал, что они слишком долго пробыли в горниле жизни. Чем больше набегало морщинок вокруг глаз, чем больше редели или покрывались сединой волосы, раздавались вширь или усыхали тела и клонились к земле — последнему своему пристанищу, — тем чаще я замечал, что они становятся все болтливее и шумнее. В их веселье появился оттенок вульгарной развязности, они беспрерывно хохотали, забывая, над чем и отчего; впрочем, это уже не имело значения. По-видимому, никто не решался спросить: «А почему, собственно, мы смеемся?» — и смех не умолкал. Все эти эпохальные светила, согревавшие мое раннее детство, приближались к закату по небу, багровевшему от сдержанного гнева.

Самой бойкой из этих угасающих светил была тетя Марта. Весь семейный клан давно уже прозвал ее Веселой Вдовой — довольно необычное прозвище среди множества супружеских пар. Мне то и дело доводилось подслушивать или выслушивать, что муж тети Марты был красив, обаятелен, богат, талантлив и так далее. Я пришел к выводу, что умершие непременно обладают всеми качествами, которых почти не бывает у живых, а если и бывает, то далеко не все. Можно подумать, что избыток хороших качеств является непременным условием для смерти. Это так трагично, повторяли все, что он умер через два месяца после свадьбы. Он и милая Марта, в один голос утверждали все, были отличной парой и безумно любили друг друга. Как я узнал, Марта сначала искала утешения в путешествиях, потом в путешествиях и портвейне, а в конце концов не столько в путешествиях, сколько в портвейне, и… тут голоса понижались, но я, напрягая слух, все-таки услышал… и в молодых людях.

Я видел ее не часто. Она всегда была вызывающе накрашена. Ее хриплые сарказмы были ужасны. От ее мехов, в которых поблескивали злые глаза лисьих морд, уткнувшихся носами в свои драгоценные туловища, пахло крепкими духами; под лайковыми перчатками выпирали кольца. Она курила нежно-голубые, желтые и сиреневые сигареты с золотым фильтром. Она стала позором семейного клана. Она была членом семьи, но к ней относились как к домашнему зверьку с какими-то странными пороками. Впрочем, добродетели так же неотвратимо старят и добродетельных: простодушие переходит в раздражительность, привычки — в наигранность, милые шалости — в назойливые чудачества.

Что до меня, то я был в той поре, когда в пушок на верхней губе втирают вазелин. Я стал пользоваться бриллиантином — для моих родителей это было равносильно курению опиума. Я страдал по кастовым знакам взрослых — по запонкам и наручным часам; в то короткое время я принадлежал к себялюбивой, жалеющей только себя, невыносимой породе людей, которая лелеет одиночество и скуку и в которой пробиваются мощные ростки всех главных пороков человечества. Я был юношей в угрюмом семнадцатилетнем возрасте.

Все мои пороки: заносчивость, неэстетичность, грязные мысли и абсолютная никчемность — находили прощение только у фотокарточки. Я невыносимо повзрослел, я впервые надел длинные брюки, и мать уже не обшаривала мои карманы с криком: «Долго ты будешь таскать этот мерзкий платок?»

Поэтому фотография могла спокойно лежать прямо у меня на сердце, в сафьяновом бумажнике, который подарил мне дядя Ланкастер. Глаза, в которые я семь лет так часто глядел, по-прежнему сияли лунным светом и по-прежнему сообщали мне пророческие истины; улыбающиеся губы, казалось, все еще шептали: «Ты!» — и сулили все подтверждения этому, весь покой, всю мудрость и всю любовь.

В то время, когда усы у меня еще не пробились, бриллиантин все еще был сущим проклятием для моей матери, на руке так и не было часов и каждый день сулил пытку скукой, — в то время в наш провинциальный городок приехала тетя Марта.

Однажды перед вечером, когда мы сидели за обедом, раздался телефонный звонок. Мать встала из-за стола и вышла к телефону. До нас донеслись ее восторженные восклицания. Она вернулась помолодевшая, с розовыми пятнами на щеках. «Расстроена», — определили мы по этим пятнам. Отца не было дома. Мать была в наших руках. Мы, все шестеро, с особым выражением уставились на нее. Мать мужественно выдержала наши взгляды.

— Тетя Марта приехала, — сказала наконец она довольно небрежным тоном, не садясь за стол. — И прекратите это. Немедленно. А то я скажу папе. Уберите это нахальное выражение с ваших нахальных физиономий.

— Мамочка, ты сядь, — заговорили мы. — Отдохни, мамочка. Соберись с мыслями. Не робей. Говори самое худшее, мамочка. А то мы скажем папе.

Мать не стала садиться.

— Прекратите, — сказала она. — Сию минуту. Или я закричу на весь дом, — Она как бы по рассеянности взглянула на часы. — Тетя Марта здесь проездом в Сидней. Ночевать будет в «Терминусе».

— А-га! — сказала моя двенадцатилетняя сестренка. — Она такая душенька, да? Она приехала навестить бедных родственничков?

— Нет, — отрезала мать. — Как ты смеешь, барышня? — И мать села, сложно ей больше ничего не оставалось делать. — Она говорит, что очень устала.

— Она такая до-обренькая…

— Прекрати! — крикнула мать. — Как ты смеешь Думать, что Марта… как вы смеете, мисс? У нее была такая трагическая жизнь… — Она попыталась было прослезиться, но вместо того удовлетворенно потрогала кончинами пальцев свои короткие, завитые сегодня волосы. И мысленно перебирала свой гардероб.

— Который час? Эти часы спешат, или отстают, или идут правильно? Мне придется ехать, надо же ее повидать.

«Мне очень хочется ехать, — перевели мы, — и я сгораю от любопытства».

Как старший сын и представитель главы семьи, я поехал с матерью.

Отель «Терминус» был замершим ульем. В гостиной, где несколько пальм создавали впечатление зачахшего зимнего сада, не было ни души, кроме тети Марты и какого-то молодого человека. Они сидели в глубоких плюшевых креслах, и, судя по их виду, сидели очень долго. Между ними стоял индийский медный столик с бутылкой и бокалами и пепельница с рекламой виски, полная окурков со следами губной помады и дымившаяся, как мусорная куча.

— Мои дорогие! — сипло воскликнула тетя Марта, тяжело вставая с кресла. И чуть тише, уголком рта, сказала: — Ты, дубина, встать надо, когда входит дама.

Из-под горизонтальной брови, одной над обоими глазами, молодой человек метнул на нее знакомый мне взгляд — такие же взгляды я метал на мать, когда она объявляла посторонним, что я пишу стихи или грызу ногти. Молодой человек со смазливым, но тусклым лицом неуклюже поднялся.

Все, что происходило потом, не представляет особого интереса.

Тетя Марта была изрядно пьяна. Несмотря на пятьдесят лет, фигура ее довольно хорошо сохранилась. Платье и туфли подобраны со вкусом, который стоит больших денег. Ее тускло-черные волосы были завиты барашком; краска и завивка, очевидно, тоже стоили немало денег.

Мы являли собою неслаженный квартет, но, чем бы ни был чреват этот вечер, тетя Марта и моя мать явно не думали об этом. Единственный тетин упрек молодому человеку быстро канул в молчание. Она представила его нам как Ивана такого-то, но сама с почти супружеской насмешливостью называла его «И-фаном». Казалось, ближе к ночи, неторопливо идя к постели, она могла бы остановиться и сказать: «О, господи! Мой И-фан! Чуть его не забыла!» — словно речь шла о зонтике. Должно быть, она забывала множество таких зонтиков.

Голоса сестер перекрывали друг друга, они болтали без умолку, и все о семье, о семье, о семье. Они хихикали, они даже взвизгивали. По диагонали сквозь их болтовню И-фан односложными словами знакомил меня с тяжелой атлетикой. Для меня это было китайской грамотой. Я сидел с каменным лицом. Он надвинул на глаза свою бровь, словно капюшон, и, скрывшись под ним, дул коньяк. Тетя Марта бокал за бокалом пила портвейн. Моя мать со словами: «Нет, нет, Марта! Больше ни капли, а то я на ногах не устою» — выпила вторую, третью, а затем четвертую рюмку коньяка. Мне было разрешено выпить два стаканчика имбирного пива.

Мое увлечение жизнью родственников с возрастом прошло, тетя Марта меня не только не интересовала, но даже вызывала скуку, стыд и отвращение. Передо мной был классический образец безнравственности. Что-то колыхалось в ее лице, похожем на обветшалую резину, оно гримасничало, подмигивало, от смеха собиралось в складки и все же было мертвым: Помада с извивающихся губ посередине стерлась, обнажив их лиловый цвет. Иногда в ее глазах вспыхивал темный пламень, но это была иллюзия — они у нее просто бегали. Они не решались остановиться под голубыми блестящими веками.

Все это мне смертельно надоело, и я попытался спугнуть мать, напомнив ей о себе и о позднем времени. Я вынул свой бумажник и развернул его жестом взрослого мужчины. Этот жест остановил мать на полуслове.

— Я хочу купить еще… — я не мог вспомнить ни одного названия спиртных напитков, — …еще бутылочку.

— Ах, какой проказник! — воскликнула тетя Марта. — Знаешь, Долл, он будет красавчиком, даже в очках. Милый мальчик, ты не должен тратить свое состояние на гадких богатых теток.

Она протянула руку, выхватила у меня бумажник и помахала им, держа за уголок большим и указательным пальцами. Это было не более чем старомодная игривость «под девочку», жеманство в стиле Лили Лэнгтри, но на меня оно подействовало, как землетрясение, я был просто уничтожен. Из бумажника на медный столик упала моя тайна, мое безмолвие, моя мечта и семилетнее обожание, фотография девочки с целомудренным взглядом и улыбкой — улыбкой моей первой любви.

Я был слишком потрясен, чтобы схватить ее, спрятать, спасти.

— А он — темная лошадка, Долл, — сказала тетя Марта, беря фотографию. — Казанова. Это его любовь! — Прищурясь, она разглядывала фотографию, держа ее на расстоянии вытянутой руки.

— Кто? Кто это? Кто? — Мать протянула руку.

Это была минута, когда впервые жизнь перестала казаться мне прекрасной.

Жизнь внезапно и свирепо оборачивает к нам свое лицо и широко распахивает глаза. И ничего нельзя в них прочесть, кроме уничтожения, и всеотрицания, и перспективы стать полным ничтожеством. Душевный покой — это ложь, такого не бывает. Боги повержены в прах. Украшенный драгоценными камнями трон из блаженных снов стал просто камнем на пустыре. Цветы, которые, казалось, усыпали твой путь, стали вовсе не цветами, а пожухлыми листьями, которые исступленно взлетали в пустоту, и кружились в пустоте, и, изнемогая, падали на землю. Так впервые осознаешь, что ты смертен и что единственное, чего никто у тебя не отнимет, — это смерть.

— Кто? — спросила тетя Марта, с мерзкой ухмылкой глядя на фотографию. — Гляди, Долл. Гляди на эту красивенькую хмурую чудачку.

— Где ты это взял? — спросила мать.

— Нашел. Я ее нашел, — сказал я голосом, охрипшим от ненависти и лжи. — Я нашел ее в ящике стола. Где раньше лежали старые фотографии. Сегодня днем.

Помнишь, Долл? — спросила тетя Марта, допивая свое вино, — На вечере у Лолли Эдвардс? Черт возьми, я ни за что не стану кричать на всех углах, как давно это было. А ты была Золушкой. Помнишь, Долл? Покажи И-фану, какой я была душкой.

И пьяная женщина с помутневшими от алкоголя глазами растянула дряблые мускулы накрашенного рта и хрипло захохотала, и сердце мое разорвалось.

Перевод Н. Треневой

Питер Кауэн

Трактор

Она видела, как он вошел в ворота и направился к замысловато украшенному дому в стиле загородной виллы, который вместе с сараями, загонами для скота и узкой полосой посаженных деревьев казался ей до удивления неуместным на этом голом склоне. Но он и родители гордились домом, ценили его комфорт, его современность, и ее первые насмешливые замечания наткнулись на такое искреннее непонимание, что она никогда больше о доме не говорила.

Он остановился у края веранды, и она поняла по его лицу, что он рассержен и сердится все больше и больше, наверное, от сознания собственного бессилия.

— Что случилось? — спросила она.

— У Мэкки встали два больших трактора, те самые, которые нужны для расчистки. Кто-то подсыпал в бензин песку. Один они завели, теперь за его ремонт придется заплатить сотни три-четыре.

— Кто же мог это сделать? — спросила она таким тоном, будто заранее знала ответ и понимала бесполезность своих слов.

— Нам это известно.

— Он ни за что не подошел бы к сараям — от них два шага до дома.

— Он и не подходил. Тракторы стояли на нижнем пастбище. Откуда они хотели начинать расчистку.

— А теперь не начнут?

— Не начнут. Пока не починят трактор.

Ее взгляд был устремлен на далекую стену низкорослых зарослей, которая с наступлением вечера становилась все темнее и темнее.

— Только это ему и нужно.

— Ему нужно досадить нам любым способом. Мы пока не сделали ему ничего плохого.

— Вы собирались начать расчистку за дальним пастбищем, где кончаются владения Мэкки. Он там живет.

— Он там живет?

— Ты сказал, что он живет там, в зарослях.

— Он живет, где ему вздумается. И вытаскивает затычки из цистерн, чтобы овцы остались без воды, ломает изгороди, если взбредет в голову, открывает настежь ворота загонов…

— По-твоему, он делает это нарочно?

— А по-твоему, нет?

— Как это все-таки жестоко! — сказала она.

— То, что он делает?

— Нет. Ты думаешь только о том, что делает он.

— Ничего не скажешь, он заставил нас призадуматься.

— Расчищать тракторами, натянув между ними цепь, — продолжала она, — уничтожать все на своем пути: кенгуру, всех маленьких зверушек, которые живут в зарослях, все деревья…

Он смотрел на нее, стараясь понять, почему она все это говорит.

— Мы расчищаем землю, — сказал он. — Это верно.

— Расчищаете, — повторила она. — Повсюду только и делают сейчас, что расчищают землю.

— Я не понимаю, Энн, что ты хочешь этим сказать.

Она поднялась с кресла, которое стояло у самых ступенек.

— Может быть, ему хочется, чтобы где-нибудь остался хоть один нетронутый клочок земли.

— Знаешь, — сказал он, — ты, наверное, слишком увлеклась своими уроками биологии. Или начиталась всякой ерунды о том, что нельзя убивать этих чертовых кенгов, и теперь думаешь, что какой-то полоумный негодяй, который поднимает руку на нашу собственность, чуть ли не…

— Чуть ли не… что?

— Не знаю, — сказал он, почувствовав насмешку. — Может быть, лучше нас всех.

— Нет. Наверное, он просто другой.

— Ну и пусть другой.

— Что ты собираешься делать?

— Вызвать полицию, — ответил он. — Они не очень-то любят утруждать себя, но на этот раз мы их заставим. — Он посмотрел на нее, догадываясь, что она намеренно притворилась спокойной, услышав его слова. — Мы его выкурим, если не сможем изловить другим способом.

Она быстро взглянула на него, и на мгновение он испугался.

— Ты этого не сделаешь!

— На этот раз его чересчур занесло, — упрямо сказал он.

Длинная узкая гряда облаков над темнеющей полосой зарослей становилась все более отчетливой и яркой — багровой на фоне умирающего дня. Он не отрывал глаз от ее лица, теперь оно казалось невозмутимым и отрешенным, как будто они и не произносили всех этих слов. Она была маленькая, худощавая, ее простые платья почему-то всегда казались нарядными, а она сама — сосредоточенно-спокойной. Ее темные волосы были откинуты назад, а четко обрисованные брови слегка приподняты, что иногда придавало насмешливое выражение ее серьезному лицу и плотно сжатым губам.

— Кен, я лучше поеду.

— Старики хотели попить с тобой чаю.

— Сегодня воскресенье. Завтра мне с утра на работу. Я должна еще кое-что сделать.

— Знаешь, если ты из-за этого разговора… — сказал он.

— Нет. Я просто устала. И мне еще нужно подготовить задания.

— Ну что ж.

Пока они ехали, она разглядывала длинные тени, которые отбрасывали на дорогу и на пастбища редкие деревья с раскидистыми ветвями: днем из-за жары все вокруг казалось менее отчетливым, чем сейчас, при вечернем освещении. Ей хотелось как-то преодолеть возникшую между ними отчужденность, объяснить ему, почему она предпочла уехать и не слышать неизбежных разговоров о том, что случилось. Но если бы она призналась, что в такие минуты боится навсегда остаться для них чужой, боится, что разногласия, которые сейчас еще нетрудно сгладить, в конце концов воздвигнут между ними стену, — им обоим стало бы только тяжелее.

Внезапно он спросил:

— Тебя это тревожит, да?

Она знала, что он говорит о том же самом, как будто читает ее мысли.

— Да, — сказала она. — Иногда.

— Все будет хорошо, Энн. Ты привыкнешь.

— Ко многому я уже привыкла.

— Теперь здесь все по-другому. Мы сделали эту пыльную землю плодородной. Дела идут хороню. У нас все есть, ты сможешь жить, как в городе.

— Я знаю, Кен.

— Но все-таки сомневаешься.

Ей показалось, что он умышленно старается перевести разговор на практические затруднения в надежде, что тогда ему по крайней мере удастся что-то доказать, потому что перед лицом их настоящих трудностей он чувствовал себя растерянным и беспомощным. Она знала, что он проницательнее, чем кажется, но его упрямство было, наверное, сильнее его самого. И она невольно жалела его за это.

— Сомневаюсь. Мне нужно время. Я ведь… я не собиралась здесь жить. Для тебя здесь все выглядит по-другому.

Над густыми низкорослыми зарослями замаячили темные силуэты больших деревьев. Вдали показались городские крыши.

— А с этим делом мы, наверное, как-нибудь покончим на следующей неделе, — сказал он.

Она подумала, что он намеренно не придает значения тому, чего, возможно, не понимает, и потому предпочитает уклониться, сделать вид, что раз с каким-то делом покончено, то вопрос исчерпан. Для него, может быть, исчерпан. Но он так откровенно боялся ее потерять. Она быстро коснулась его руки.

Он остановил машину почти в самом конце Главной улицы, около дома, где она снимала комнату. Она видела, что перед клубом, дальше по улице, стояли машины и неторопливо прогуливались люди.


Воздух был недвижим, темная улица дышала таким жаром, что казалось, изнурительный летний зной не спадет никогда. Он закрыл дверцу машины и сказал:

— Я должен по дороге заехать на пастбище. Это недалеко.

Она не ответила, и он продолжал, будто хотел предупредить ее возражения:

— Мне нужно кое-что захватить со склада.

— Его не нашли?

— Нет. Полицейские говорят, что он ушел. Но мы знаем, что он здесь, в зарослях. Он водит их за нос. Они искали его с воскресенья, а сегодня бросили. Вполне понятно, можно пройти в трех футах от него и не заметить. Да и следов нет.

— Чтобы так ловко прятаться, он должен прекрасно знать здешние места.

— Да уж наверное.

— Больше того: он должен научиться понимать их.

— У него как будто хватает на это времени.

Она улыбнулась.

— А у вас?

— Не знаю, что ты хочешь этим сказать. По-твоему, мы здешних мест не понимаем?

— Понимаете, но иначе. Вы перекраиваете их, чтобы сделать понятными.

— Опять сначала. — Он хлопнул рукой по рулю. — Мы никогда не договоримся. Может, ты хочешь жить в зарослях вместе с ним?

Она вдруг засмеялась.

— Прости, Кен. А сколько времени он здесь живет? Кажется, это вполне безобидный вопрос.

— Он бродит тут лет десять. Я помню его, еще когда ходил в школу. Он сумасшедший.

— Все, кто с нами несогласны, сумасшедшие, — сказала она.

— Так или иначе, на этот раз мы от него избавимся. Мы установили дежурство около тракторов и следим за шалашом — мы нашли его шалаш.

— Шалаш?

— Шалаш из сучьев. — Он говорил с явной неохотой. — Очень ловко сделан. Вполне годится для жилья. Мы застали его врасплох, он бросил съестное и приемник.

— Это совсем на него не похоже — приемник.

— Приемник не работает. Может, он и раньше не работал. А может, просто батарейки сели. Это мы узнаем. Но у него, наверное, много таких шалашей в зарослях. Хорошо, если он вернется в этот.

Машина свернула в ворота и выехала на проселок, который шел вдоль изгороди. Он погасил фары и сбавил ход.

— Иначе услышит. Свет тем более заметит.

Внезапно они оказались рядом с темными, густыми зарослями, и она увидела силуэты тракторов — большие, зловещие, причудливо сплетенные тени. К машине подошли двое. Один начал что-то говорить, но увидел ее и запнулся.

— Он приходил, Кен. Взял еду. Мы проглядели его.

У них за плечами торчали ружья, и она вдруг рассмеялась. Они смотрели на нее с удивлением, но пока еще без вражды.

— Это… это так смешно, — с трудом проговорила она.

— Ничего смешного, — сказал Кен.

Она понимала, что рассердила их.

— Он от нас не уйдет, — сказал один — Дон Мэкки, как она разглядела. — На этот раз он от нас не уйдет.

Мужчины напоминали ей школьных мальчишек во время перерыва на ленч, когда они возятся на площадке для игр и вдруг Затевают спор, который не могут тут же разрешить кулаками. Даже голоса звучат похоже, подумала она. Может быть, все это не так серьезно. Но когда те двое взяли из рук Кена ящик и отошли от машины, она снова увидела ружья у них за плечами и испугалась сравнения, которое пришло ей в голову.

— Долго они будут чинить трактор? — спросила она.

— До конца недели.

Кен не скрывал раздражения.

Она понимала, что унизила его в глазах друзей. Когда машина тронулась, она придвинулась к нему, и он на секунду задержал взгляд на ее маленьком сосредоточенном лице, смутно белевшем в сумраке машины.

— Мы прочешем этот кусок зарослей на той неделе. Надеюсь, он попадет между тракторами, когда они-по-, тащат цепь, и делу конец.

— Он вооружен?

— Да. Вооружен. Он уже много лет сам добывает в зарослях, что ему нужно. И берет у других. Сейчас он, наверное, опасен.

— Интересно, почему он ведет такую жизнь? — сказала она в раздумье.

— Этого теперь никто не узнает.

— Надо соблюдать осторожность.

— Нас там соберется несколько человек, как-нибудь уследим за ним.

— Пока еще он никому не угрожал?

— Не угрожал. Но он пока не брался за такие дела, полиция тоже пока не связывалась с ним. Теперь-то понятно почему. Он обвел их вокруг пальца.

— А заодно и вас.

— Согласен. И нас.

— Извини, Кен, — сказала она. — Просто… просто мне хочется, чтобы ты дал ему возможность как-то существовать.

— И делать, что ему вздумается.

— в конце концов, он не сделал ничего особенного.

— Только сломал трактор.

— Он, наверное, ненавидит тракторы, — сказала она, как будто забыла о муже и пыталась вслух разобраться в собственных мыслях.

— Тем более мы не можем допустить, чтобы он здесь оставался.

— Это верно, что вы непременно должны расчистить этот участок?

— Да. Мы каждый год расчищаем какой-нибудь участок. И получаем за это скидку с налогов. А при таких налогах, как сейчас, нам без скидки не обойтись.

— Значит, тот, кто хочет, чтобы здесь хотя бы ненадолго все осталось по-прежнему, просто не имеет права на жизнь?

Он посмотрел на нее, озадаченный.

— Осталось по-прежнему?

Возможно, это было не совсем то, о чем она думала, но она не сумела найти более точные слова. Ей было не так легко сказать, не так легко объяснить, что ее тревожит. Она вдруг с гнетущей отчетливостью увидела серые, растекающиеся во все стороны пригороды, изрезанные черными линиями дорог, сбитые в кучу городские строения, бесконечную вереницу маленьких домиков, облепленных безвкусными украшениями, вроде того дома, который построили он и его родители на длинном пологом склоне, уничтожив ради этого почти все, что на нем росло. Будто он — мучительно стучало у нее в голове — ненавидит эту землю, которую она, как ни странно, успела полюбить за то недолгое время, что провела в этих местах. И может быть, еще хуже: он даже не понимает, что делает, — сам орудие более могучей силы. Ослепленный гордостью. Ей казалось, что она узнала что-то, о чем не может ему рассказать, и это отдалило их друг от друга.

— А мы обязательно должны все изменять? — спросила она щупавшим голосом. — Все уничтожать, чтобы снова и снова что-то выращивать, что-то изготовлять, гнаться за скидкой? Вы истребляете даже какие-то жалкие несколько акров леса, где животные и птицы…

— Животные и птицы… — подхватил он. — Нельзя остановить прогресс.

— Ответ, на который нечего ответить. — Они подъезжали к ферме, вдоль дороги замелькали раскидистые деревья. — Значит, мы все должны смириться.

Он притормозил, чтобы въехать в ворота, и при свете фар она увидела фасад дома, как будто они свернули на одну из улиц пригорода. Как только он выключил мотор, их оглушила тишина. Мгновение они сидели не шевелясь, потом его рука мягко опустилась на ее плечи, и он привлек ее к себе — движение, выражавшее потребность в защите, которую испытывали они оба вопреки разъединявшим их словам.

— Может быть, — начал он с расстановкой, — все дело в том, что ты сумасшедшая, оттого ты мне так и нужна. Ты… ты — другая…

— Знаешь, Кен… Боюсь, дело в том, что я правда тебя люблю и… наверное, ты тоже мне нужен.

— Но ты предпочла бы обойтись…

— Возможно, предпочла бы.

— Ну и неразбериха.

— Может быть, все еще образуется, — сказала она и засмеялась вместе с ним.

В доме на минуту приоткрылась дверь, и свет выплеснулся на крыльцо — кто-то выглянул посмотреть на машину.


Они условились провести субботу и воскресенье на ферме, и она ждала, что он заедет сразу после Завтрака. Ее маленький чемодан уже стоял на крыльце, но его все не было, и она вернулась в комнату. Рассерженная его опозданием, она нехотя достала краски и занялась таблицами растений, над которыми трудилась последнее время. Сначала она делала зарисовки местных цветов, их причудливых семян и листьев только для того, чтобы помочь ученикам, но постепенно увлеклась и теперь каждую свободную минуту занималась поисками новых экземпляров. Многие из них она сначала даже не могла определить. А сейчас надеялась, хотя никому об этом не говорила, что ей удастся издать свои таблицы, если она сумеет зарисовать все растения нескольких областей.

Около девяти утра она услышала, что он подъехал. Когда машина тронулась, он сказал:

— Повалено несколько изгородей там, где кончаются владения Хэдли. У нас на этой неделе было столько дел, что мы туда не добрались, и овцы ушли в заросли. Большинство удалось вернуть.

— Но не всех?

— Не всех.

— Жаль, — сказала она, как будто овцы ушли по ее вине.

— Он знает, что мы собираемся начать расчистку в тех местах, и старается напоследок досадить нам чем только может.

Ей не хотелось возражать, чтобы он не подумал, будто она намеренно ищет ссоры, но слова напрашивались сами собой, и она не могла их не произнести — слишком легко он избегал главного.

— Ты в этом уверен, Кен? Ты уверен, что он просто мстит вам? И ничего больше?

— Конечно, уверен. До сих пор у него это неплохо получалось.

— И все дело только в мести?

— А в чем же еще? Он знает, что не остановит нас.

— Наверное, да.

— Ну, значит, я прав.

— Нет… может быть, просто все мы должны что-то делать. Во имя того, во что верим.

Он покачал головой.

— Думай как хочешь. Я знаю одно: эту землю нужно использовать.

— Согласна, Кен.

— Нельзя, чтобы все только мечтали. — Он рассмеялся, будто решил, что не стоит больше сердиться. — Угораздило же меня связаться с такой вот мечтательницей. Может, все еще образуется, как ты говоришь. Ты будешь мечтать. Я буду работать.

Она улыбнулась и, скрестив руки на груди, погладила плечи.

— Ты думаешь, мы сможем переделать друг друга?

— Придется рискнуть.

— Ну что ж. По-моему, мы еще достаточно молоды для этого.

— Мне надо будет ненадолго уйти сегодня и завтра. Мы должны попридержать его. Пока у нас еще есть овцы.

Под вечер он ушел, и Энн осталась на кухне помогать его матери. Старая женщина вызывала у нее чувство симпатии своим спокойствием и какой-то особой проницательностью, и они прекрасно ладили, хотя иногда Энн возмущалась смирением, с каким мать Кена относилась к решениям и взглядам мужчин, как будто она больше не осмеливалась задавать им никаких вопросов или, думала Энн, вообще никогда ни о чем их не спрашивала.

Кен вернулся и остановился на веранде поговорить с отцом; она слышала, как старик в раздражении повысил голос, но разобрала только несколько слов. Она вышла из кухни, и мужчины замолчали» Когда она подошла к ним, Кен сказал:

— Мы нашли еще один шалаш. Тед и Дон нашли, только на этот раз они тут же свернули и обошли это место стороной. На таком расстоянии, чтобы он не догадался об их присутствии. В тот раз мы сваляли дурака.

— Где это?

— Шалаш новый. Возможно, он еще его не бросил. На том участке, где начинается дорога к Мэкки. Прямо против дамбы. Около полумили к северу через заросли.

— Вон где!

— Да. На нетронутой земле. Где мы собирались строиться, — он взглянул на нее, как будто ждал возражений, — когда поженились.

— Что же вы думаете делать?

— Я говорю, что надо вызвать полицию, — сказал отец.

— В прошлый раз полицейские его упустили. — На мгновение он "встретился с ней взглядом. — Мы тоже. Это верно. Мы оказались не лучше. Из города наехали репортеры. Повсюду сновали фотографы. Как будто у нас здесь началось светопреставление.

— Такие вещи действительно случаются не часто, — сказала она. — Конечно, это событие.

— Они снова сделают из этого событие, если мы позволим. Но на этот раз все будет по-другому. До конца завтрашнего дня мы пальцем не шевельнем. Тогда он ничего не заподозрит, даже если заметит следы. В воскресенье вечером мы пропашем к северу от шалаша борозду и, если нам повезет с ветром, разложим огонь, чтобы выжечь весь кустарник до границы пастбища. У него, не останется другого выхода, как бежать через пастбище. Тогда мы сможем его изловить.

— Я думаю, это чересчур опасно, — сказал отец. — Вы спалите всю округу. Нельзя так делать.

— Мы все равно начинаем расчистку в этих местах.

— Нельзя устраивать такой пожар.

— Если мы попробуем подкрасться к шалашу, он наверняка услышит.

— Ничего, справитесь. Вас там достаточно.

— В зарослях он уйдет у нас из-под рук. Сколько нас ни будет. Сам знаешь. В зарослях за ним никто не уследит. На прошлой неделе полицейские привели собак. Следов они нашли больше чем нужно. А он гонял их взад и вперед как хотел. Нет, — добавил Кен, — поводил нас за нос — и хватит. Надеюсь, на этот раз мы с ним разделаемся.

Он повернулся к Энн — она неподвижно стояла рядом. Ей казалось, что он говорит слишком запальчиво, будто не до конца верит сам себе, и она подумала, что все не так просто, что он не знает, сумеют ли они осуществить этот план, и на самом деле еще не решил, стоит ли поджигать заросли. Может быть, если она и отец не будут настаивать, он с облегчением откажется от этой мысли. Она колебалась, и, прежде чем у нее хватило решимости открыть рот, он заговорил сам — наверное, чтобы не слышать того, что скажет она:

— Давай сейчас забудем об этом. После чая мы идем к Харрисам. У них сегодня праздник — день рождения Мэл.


Вечером собрались почти все, с кем она успела познакомиться. И все говорили об «отшельнике», как они его называли. Никто не сомневался, что его скоро поймают. Она прислушивалась к нелестным замечаниям по адресу полиции, которую, при всем ее могуществе, так легко дурачил этот человек, упорно скрывавшийся от всех и вся, и ей казалось, что тут они на его стороне. Кое-кто из более пожилых, с кем она заговаривала, утверждал, что видел его мельком много лет назад, когда он открыто брал еду на фермах. Другие говорили, что знают, как его зовут. Но чем дольше она находилась среди этих людей и прислушивалась к их разговорам, тем больше склонялась к мысли, что на самом деле он их совершенно не интересует. Они были уверены, что имеют право изгнать его, лишить крова, а в случае необходимости убить, точно так же как имеют право убить любое безрассудное, взбалмошное животное, например собаку динго или лисицу. Когда она пыталась разобраться в том, что они говорят, расспросить их, они смотрели на нее с удивлением, а иногда с подозрением, быть может раздумывая, годится ли такая учительница их детям. И она замечала, что их интерес к этой теме тут же иссякал, они предпочитали веселиться, как будто с отшельником уже было покончено. Под конец она поняла, что больше всего ее возмущает их безразличие, их вежливое Самоустранение, возмущает до такой степени, что она еле сдерживается, чтобы не наговорить им грубостей.

Они вернулись поздно, она переоделась и стояла у окна в своей комнате, не зажигая света. Молодая луна не могла совладать с густым Мраком, спустившимся на землю, и она не видела, где кончаются поля и начинаются заросли. Возмущение улеглось, ей стало тоскливо и страшно. Она пыталась увидеть мысленным взором человека, спящего темной ночью в жилище, которое они называли шалашом и которое ей представлялось чем-то вроде игрушечного домика, затерянного в густых зарослях. Но она не могла нарисовать себе его облик, ей только казалось, что воображение у него богаче, чем у его преследователей, и он восприимчивее их; наверное, с ним легко разговаривать и он понял бы, как она относится к его поступкам, к тому, за что его преследуют. И может быть, подумала она, он бы даже обрадовался, хоть ненадолго, что у него есть единомышленник. Она чувствовала себя предательницей, но не могла не думать о нем и вдруг с ужасом поняла, что будет вот так же стоять здесь у окна и смотреть, как огненные смерчи пожирают темные заросли, а этот человек, доведенный до последней степени унижения, будет метаться среди пламени. И хотя она не верила, что мужчины осуществят свой замысел, сейчас, в темноте, ей казалось, что злоба в конце концов вынудит их сделать то, чего так боится она и, наверное, они. А этого нельзя было допустить. Ее руки ощущали прохладу подоконника, слабые порывы ветра, залетавшего в окно, холодили кожу, она слышала, как ветер шумит в ветвях раскидистых деревьев позади дома.


В воскресенье днем Кен пошел договариваться с остальными. Его родители отдыхали, и она знала, что может уйти, не вызывая их вопросов: они привыкли, что она бродит вокруг фермы в поисках растений, которые ей нужно зарисовать. Она вышла из ворот позади дома и пошла через пастбища к проселочной дороге, которая вела в заросли и в лес. Из-за жары ей показалось, что это дальше, чем она думала.

Она шла вдоль изгороди, там, где начинался кустарник, надеясь, что он скроет ее в случае, если кто-то следит за дорогой. А если кто-нибудь встретится, она скажет, что ищет Кена. Впереди виднелась дамба — ровная красная насыпь с крутыми скатами, по одну сторону которой росло несколько чахлых деревьев, недвижимых на жаре.

У дамбы она передохнула. Развилка, где влево уходила дорога к Мэкки, осталась позади. Прямо перед ней далеко на север тянулись густые, нетронутые заросли, и ей вдруг не захотелось идти к изгороди в дальнем конце дамбы.

Она пригнула проволоку и перелезла на другую сторону. Сначала она пробиралась сквозь кусты, отыскивая между ними маленькие, почти незаметные просветы. Только через некоторое время, когда дамба и деревья скрылись из виду, ей пришло в голову, что таким способом невозможно Двигаться в одном направлении. Она не представляла себе, сколько прошла, и продолжала идти до тех пор, пока не решила, что одолела не меньше полумили, но едва она остановилась, как отчетливо поняла, что заблудилась.

Тонкие, торчавшие во все стороны веточки кустов с жесткими удлиненными листьями сплетались наверху в округлые зонтики. Они тянулись бесконечной однообразной чередой, высоко поднимая головы, и стояли так близко друг к другу, что не давали сделать ни шага. Она оглядывалась по сторонам и не могла понять, как ей удалось проделать такой путь. Заросли онемели от жары. По красноватой земле, по тонким стебелькам ползали муравьи, и грязно-серые холмики муравейников не раз заставляли ее делать крюк. Она смотрела под ноги, на жесткие ломкие прутья и опавшие листья — некоторые уже были склеены муравьями. Ей стало не по себе, и она снова пошла.

Справа, невдалеке от нее, над кустами возвышался островок редкого леса, и, хотя ей вряд ли стоило идти в эту сторону, она решила добраться до деревьев. Их кроны казались издали увеличенными копиями серых зонтов кустарника, обступившего ее со всех сторон насколько хватал глаз.

Под деревьями земля была плотно устлана корой и листьями. Она стояла на лоскутке тени и уговаривала себя, что не могла уйти далеко, что если постарается, то наверняка найдет дорогу назад. И в тиши зарослей она снова, как накануне вечером, подумала о человеке, которого пришла предупредить. Вчера ей казалось, что, если у нее будет возможность объяснить ему, он все поймет и, наверное, согласится уйти. Она не сомневалась, что они найдут общий язык, что к этим зарослям они, во всяком случае, относятся одинаково. И что ее слова будут услышаны. Сейчас, в раскаленной тишине, это были пустые мечты, не имевшие никакого отношения к действительности. Она жалела, что все это затеяла. Вот здесь он провел десять лет! Это не поддавалось ее разумению. Она почувствовала острую боль обиды и готова была заплакать, как ребенок.

Ей пришло в голову, что если она залезет на дерево, то сможет сориентироваться. Но на глянцевитых стволах не было ни сучка, и при второй попытке она упала и подвернула ногу. Она вцепилась в дерево, ей было страшно наступить на ногу, и она боролась со своим страхом, как будто надеялась усилием воли превозмочь боль, которая грозила ей пленом.

Она ничего не заметила и не услышала и все-таки подняла голову и слегка повернулась, не отрывая рук от гладкого ствола. Он стоял у самой опушки. Возможно, он все время был там. Или его привлек звук ее шагов.

— Я… я не видела вас, — дрожащим голосом сказала она.

Выражение его лица ничего ей не говорило. Его седые волосы были коротко острижены, вернее, обкромсаны и прилипли к голове потными прядями. Это слегка удивило ее, наверное, потому, что она представляла его иным. Он был очень худ, как будто солнце сожгло дотла всю лишнюю плоть на его костях, и его руки стали похожи на узловатые черные палки. У него было ружье, и она вдруг испугалась, что он убьет ее, если она не отгородится от него какими угодно словами, пока он еще не решил, что настиг одного из своих преследователей.

— Я пришла предупредить вас, — торопливо заговорила она, — они нашли ваш шалаш… они хотят сегодня загнать вас на пастбище…

Это было совсем не то, что она собиралась ему сказать. Его глаза оставались непроницаемыми. Они были очень темные, какие-то сверлящие, и она вдруг подумала, что они похожи на глаза животных или птиц своей настороженностью, особым умением различать и опознавать, которым она не обладала. Щетина давно не бритой бороды белела на его темном от загара лице.

— Я… если бы вы только согласились уйти, — сказала она. — Они хотят, чтобы вы ушли, больше ничего, они не понимают…

Ее слова умерли от жары и тишины. Она видела, как по его лицу ползают мухи.

— Я хотела помочь вам, — продолжала она, презирая себя за то, что ей так страшно.

Только пальцы, сжимавшие ружье, чуть шевельнулись. Его неподвижность невозможно было вынести. Вдруг она зарыдала — громко, безобразно, давясь слезами, закрывая руками лицо.

Он слегка попятился. В этом движении была какая-то не свойственная людям плавность, и она вспомнила аборигенов, которых видела однажды на севере, совсем не похожих на тех, которые переселились в город и стали такими же неуклюжими, как она. Человек двигался со странной неотвратимостью, как крадутся животные или колеблются от ветра тонкоствольные деревья в редком лесу. Она не видела, когда он ушел. Она смотрела на деревья, около которых он только что стоял, и плакала.


В конце дня до нее долетели звуки выстрелов, глухие и неправдоподобные, тут же растаявшие в тишине. Она пошла туда, откуда они доносились, и довольно скоро, совершенно этого не ожидая, оказалась на дороге, которая вела к дому Мэкки. Пройдя еще немного, она услышала голоса и закричала. Несколько человек вышли из зарослей на дорогу. Она бросилась к ним, но тут же остановилась. Немного дальше на дороге она увидела «Лендровер» и рядом полицейского.

— Мы хватились тебя, — сказал Кен, — обыскали все кругом… Тед нашел то место, где ты перелезла через изгородь, — и все…

— Эти выстрелы… я слышала их…

— Мы искали тебя. Его никто не видел. Он пытался обойти нас, а потом выстрелил в Дона… Нам тоже пришлось стрелять.

Она ничего не сказала, и он добавил:

— Нам пришлось это сделать, Энн. Мы послали за полицией. А где ты была? Как ты здесь очутилась?

Она не знала, что сказать ему.

— Наверное, искала тебя, — ответила она.

К ним подъехал «лендровер», и водитель открыл дверцу. Они возвращались назад по иссушенной, разбитой дороге, до которой уже дотянулись зыбкие тени сломанных кустов.

Перевод Ю. Родман

Олаф Руэн

Домик возле парка

Фрамуга разбилась вдребезги; и осколок стекла, пролетев через комнату, впился в щеку Джона.

Булыжник, величиной с половину кирпича, упал на кружевную скатерть, покрывавшую полукруглый журнальный столик возле окна, и осколки градом посыпались туда, где мгновенье назад стояла Андреа.

Из раны на виске, у самого глаза Джона, полилась кровь, она стекала по щеке на белый воротник рубашки; на какой-то миг в комнате все замерло, кроме этой маленькой, появившейся вдруг струйки.

Брат и сестра застыли на месте, вглядываясь в черноту ночи.

Легкий ветерок, влетев через зияющую дыру в окне, всколыхнул штору, Андреа повернулась и истерически закричала:

— Ты ранен!

Джон дотронулся до порезанной щеки и с изумлением посмотрел на окровавленные пальцы.

— Хулиганьё, — сказал он.

Он бросился к двери и распахнул ее. Из темноты проступили просторы парка, обрамленного высокими эвкалиптами и мрачными смоковницами. На вершине холма шелестел листьями ветер; на обнесенном белой оградой широком овальном стадионе было пустынно — лишь звезды да уличные фонари тускло освещали его.

— Может, это случайно, — робко, неуверенно сказала Андреа.

Она старалась видеть во всем только хорошее, и Джон пробормотал что-то, как бы соглашаясь, хотя знал наверняка, что никакой случайности здесь нет. Если бы это был крикетный мяч…

Никто не бежал по парку, у входа не видно ни одной машины. А может, она только что отъехала?

Из соседних кварталов доносился глухой шум редких автомобилей.

— Боже мой, всё в крови! — крикнула Андреа и бросилась за пластырем..

Когда она вытирала его лицо влажным полотенцем и накладывала пластырь, зазвонил телефон. Джон, сидевший на ручке кресла, чтобы сестре было удобнее, встал и взял трубку.

Хриплый, низкий и приглушенный голос сказал:

— Ну как, Дарби, доволен? Это только начало.

— Кто говорит? Кто это? — Джон поспешил прервать хриплый грубый смех.

В голосе появился металл.

— Можешь не сомневаться, не твой друг. И камушек этот — не с неба свалился. Это для тебя, Дарби. Мое дело — предупредить.

— Но я не… Послушайте! Кто это? Кто говорит?

Голос снова изменился, из трубки хлынул поток площадной брани. Остолбенев от изумления, Джон прикрыл рукой трубку, прежде чем повесить ее, — сестра стояла совсем рядом, за его спиной.

Не успел он сделать и трех шагов, как телефон зазвонил снова, машинально Джон снял трубку и услышал тот же голос.

— Знай, Дарби, — ты у меня в руках. Мне все известно про твоих баб; мне много чего известно. И камушек этот — первый. Погоди, дождешься второго. И передай своей сестрице…

Нецензурные слова сыпались в таком изобилии, что теряли свое значение. Они звучали странно, словно их произносил намеренно человек, не понимавший их смысла. Джон нажал на рычаг — брань прекратилась.

— Кто это? Кто это? — повторяла Андреа дрожащими губами, раскрыв широко глаза.

— Иди спать, родная. Успокойся. Я все выясню. Иди ложись, я принесу тебе молока.

— Может, это просто шутка.

«Ничего себе шуточка», — подумал он.

— Надеюсь, ты права, малышка. А теперь иди ложись.

Телефон зазвонил опять, когда он разогревал молоко на газовой плите. Он снял трубку, поднес ее к уху и сразу же нажал на рычаг, но трубку на место не положил.

Сестра позвала его, он принес ей чашку молока и поставил на столик возле кровати; Андреа схватила его за руку.

— Мне страшно, — шепотом сказала она, он погладил ее по плечу.

— Не беспокойся, дорогая, — бодро сказал он. — Я позабочусь обо всем.

— Неужели это сэр Джеймс? Неужели он подстроил все это? — спросила она и посмотрела поверх шторы — в бемском стекле фрамуги отражались возносящиеся к звездам огни особняка. — Мы стали ему поперек горла, ты же знаешь, что это за человек.

Он рассмеялся, но смех прозвучал натянуто.

— Сэр Джеймс не посмел бы. Не станет он рисковать своей репутацией, — сказал Джон.

Он поцеловал сестру в щеку и, выключив верхний свет, вышел из комнаты.

Ha следующий вечер, когда другой камень разбил еще одну фрамугу, у Андреа началась истерика.

Теперь они не появлялись на крытой веранде, выходящей в парк. Летом она служила укрытием от жары, но из предосторожности, несмотря на духоту, они оставались в гостиной.

Джон взял сестру на руки, успокоил ее и отнес в кровать, а потом вернулся, чтоб позвонить в полицию.

Бодрый голос с убийственной медлительностью расспрашивал его о подробностях происшествия.

— Пришлем машину, — сказал он.

Не успел Джон окончить разговор, телефон зазвонил снова. На этот раз он несколько минут слушал, как его поносят. Голос был не тот, что накануне, — брань для него была делом привычным. И на этот раз Джона обвиняли во всех смертных грехах, в том, что нормальные люди считают половыми извращениями, а Джон, как известно, был человеком нормальным.

Нажав на рычаг, Джон Дарби позвонил на телефонную станцию, и ему обещали переключить аппарат на одностороннюю связь, а до замены номера контролировать все звонки.

Двое прибывших полицейских действовали педантично, но по-деловому. Они осмотрели разбитые окна — первое временно закрывала асбестовая плита, возле другого на полу веранды все еще были разбросаны осколки.

— Здоровенный булыжник, — сказал один из полицейских, — с большого расстояния не кинешь.

— Значит, тот, кто бросал, рассчитал все как надо.

Джон был благодарен полицейским за то, что они не стали допрашивать сестру; и в лучшие времена Андреа стеснялась незнакомых людей, нервы у нее были не в порядке.

Любое нарушение заведенного уклада выбивало ее из колеи, и он уже договаривался о том, чтобы отправить Андреа на ферму к старшей сестре; это был вынужденный шаг — характер у его зятя был тяжелый.

Полицейские осмотрели участок.

— Они могли появиться откуда угодно, — сказал один из них. Он был прав. Овальная форма стадиона делала его доступным со всех пяти улиц.

— У вас возле дома нет наружного освещения, — сказал другой полицейский, как бы обвиняя.

Джон сделал попытку оправдаться.

— Но, позвольте, в этом не было необходимости. По вечерам, в хорошую погоду, я даже бегал по краю поля для тренировки — и света вполне достаточно, через дорогу на улице горят фонари. Но я непременно установлю наружное освещение. Перед входной дверью повешу лампу побольше.

— Вот это правильно, — одобрил полицейский, тот, что помоложе, а другой сказал:

— А я бы и сам не прочь потренироваться в беге.

— Я теперь не бегаю, — сказал Джон. — Не могу оставить Андреа одну.

Через пять минут после отъезда полицейской, машины примчалась «скорая помощь». Сидя у кровати сестры, Джон услышал вой сирены — сердце его упало: он понял, куда спешит эта машина.

Взвизгнув тормозами, «скорая помощь» остановилась перед большим, сверкающим огнями особняком, где царил сэр Джеймс, — у подъезда там всегда стояло несколько автомобилей, — а потом повернула к погруженному в темноту коттеджу Дарби.

Шофер выпрыгнул из кабины и побежал по дорожке.

— «Скорая помощь», — объявил он, когда властно прозвучал звонок и Дарби открыл дверь.

— Вас не вызывали, — возразил Дарби.

Шофер проверил адрес, записанный в наряде. Джон отрицательно покачал головой.

— Все правильно, рядом с парком… Других домов здесь нет?

— Это сделали нарочно. У нас тут неспокойно.

В эту ночь ему, видно, не суждено было заснуть. И когда в дверь постучали, он взял в руки палку. Перед ним стоял Билл Гейдж, сосед, живущий в доме у дороги.

— Зашел узнать, не нужно ли чего, — сказал он. — Звонил по телефону, но меня не соединили, пришлось отвечать на кучу разных вопросов, похоже, у вас тут какие-то неприятности.

— Неприятности — это точно, — шепотом сказал Джон.

— Я видел, как к твоему дому подъехала полицейская машина, а потом «скорая помощь».

Гейдж, глядя на осколки стекла, все еще не убранные с пола, хотел было пройти в знакомую уютную комнату, но Джон подтолкнул его к дверям и вышел за ним на тропинку.

Они остановились в тени под большой магнолией, и здесь Джон рассказал ему о событиях двух минувших ночей.

— Меня трясет как в лихорадке, — сказал он, — места себе не нахожу. Но нельзя подавать виду: Андреа — комок нервов. Бог даст, отвезу ее завтра к Мардж; хоть она будет в безопасности.

— Но кому понадобилось все это? Ты подозреваешь кого-нибудь? — спросил Билл. — Послушай, а может, это агенты по продаже недвижимости? Я слышал, они нанимают хулиганов, чтобы те выживали жильцов. Читал где-то о бандах, которые могут освободить любой дом. На Кингс-кроссе нанимают молодых ребят, чтобы эта шпана всю ночь напролет орала и буянила под окнами. А ведь агенты по продаже недвижимости обращались к тебе?

— Да. Но все было по закону. Ассоциация футболистов хотела устроить здесь свой клуб. Они не могли найти подходящего дома на территории парка.

— Как же, помню, они заручились поддержкой больших шишек.

Но они действовали в открытую, а потом сделал заход Дестрайн со своими миллионами. — Он кивнул головой в сторону особняка.

— Сэр Джеймс? На него это похоже. На каждом Шагу вопит о том, что твой домишко портит вид из его окон. А цену-то он предлагал приличную?

— Солидную. Но я не хочу уезжать отсюда. И когда я отказался, он взвился. С тех пор добрым соседом его не назовешь.

— А раньше у вас с ним все было в порядке? И зачем это ему понадобился твой дом?

Особняк Дестрайна стоял на просторном участке, окруженный тенистыми деревьями; к нему вели асфальтированные дорожки для подъезда машин.

— Он объяснял мне: надо будет вырубить большие деревья, сделать теннисный корт. И футбольная Ассоциация, пожалуй, сможет устроить здесь свой клуб. Да и сам он не прочь был выступить в роли щедрого патрона: эдакий благородный жест — на благо общества. Правда, разговоры эти он вел в прошлом году, до того как ему пожаловали дворянство.

— И он продолжает давить на тебя?

— Ну как тебе сказать, не то чтобы в открытую. С тех пор ко мне, правда, не раз обращались со странными предложениями. Месяца два подряд приставал какой-то тип с кукольным личиком, плел всякую сентиментальную чепуху.

Разговор с Биллом немного успокоил Дарби.

После ухода Гейджа к особняку собственной персоной подкатил сэр Джеймс. Он вылез из машины и вбежал в дом с видом человека, озабоченного важными делами.

Наутро, когда Дарби проснулся, в комнате воняло, как в хлеву. Бочки с навозом опрокинули прямо на крыльцо, и вонючая жижа через входную Дверь вползала в дом.

Он получил освобождение с работы, собрал вещи рыдающей Андреа и повез ее к сестре на ферму, жила она далеко, за девяносто миль.

По пути он заехал к электрику и ненадолго появился в чертежном бюро, где занимал должность старшего служащего — он имел право принимать самостоятельные решения при условии, что впоследствии их одобрит Совет директоров, и получал за свои труды весьма скромное вознаграждение.

В этот вечер он ужинал в городском ресторане. На обратном пути при виде «роллс-ройса» у соседских ворот Джон Дарби принял решение. Он поднялся к особняку по асфальтовой дороге и позвонил у входной двери. Сэр Джеймс открыл тотчас же; можно было подумать, что он ждал его.

— У меня возникли кое-какие неприятности, — начал Дарби; узкие, как у ящерицы, глазки сэра Джеймса были непроницаемы.

— Весьма сочувствую, Дарби, — сказал он. — Видит бог, весьма сожалею. В таких случаях трудно помочь. Когда за тобой начинают охотиться — плохо дело. Но вы меня удивляете. Я и понятия обо всем этом не имел.

— Я-то думал, что вы по крайней мере слышали вой сирен, — возразил Джон.

— Видите ли, я редко бываю дома. Особенно в последнее время. Вот и сейчас я должен бежать. — Он взглянул на часы, массивное изделие с множеством циферблатов. — Боже праведный, я уже опаздываю. Рад бы помочь вам, Дарби. — С этими словами сэр Джеймс захлопнул дверь.

Джон направился к своему домику, который все еще казался ему уютным и приветливым. Он остановился возле почтового ящика и вынул оттуда конверт без адреса, где лежал ключ от входной двери.

Он обошел дом сбоку, там, где чахлая живая изгородь отделяла крытую веранду от парка, — красные перышки каллистемона только-только начали проклевываться на свет божий.

Вверху на крыше, под карнизом, электрик установил несколько больших ламп. «Нельзя сказать, что красиво, зато будет светло, — подумал он. — И выглядит вполне внушительно».

Вечером, вынося мусор, он заметил, как на дорогу выскользнул «роллс-ройс».

Минут через двадцать третий камень врезался в третье окно. Джон бросился к новому рубильнику — поток света залил все вокруг; где-то в глубине парка мелькнул человек; петляя, он бежал к воротам, откуда доносился шум включенного мотора автомобиля; судя по звуку, машина была спортивная.

Джон выскочил на улицу и наткнулся на взволнованного Билла Гейджа.

— Я засек его, Джон. Я запомнил его номер, — взволнованным шепотом сказал Гейдж, — какой-то парень в спортивной машине; он только что проехал мимо с выключенными фарами. Ты устроил в парке настоящую иллюминацию!

— Как тебе удалось засечь его? — спросил Джон.

— Я заметил эту машину примерно полчаса назад. Хотел позвонить тебе, но вспомнил, что у тебя изменился номер телефона. Он ехал по дороге с выключенными фарами; когда машина остановилась, я, честно говоря, подумал, что какой-то тип приехал в парк поразвлечься со своей пташкой. Но он дважды просигналил фарами. И тогда я вернулся, чтобы посмотреть, в чем дело. Никакой пташки. Сидит один в машине за рулем. И тогда я записал его номер. Номер — Н. П., знаешь, бывают такие с инициалами владельцев. Н. П. — 1304. «Странно, — подумал я, — сидит за рулем один, сигналит». И тут на своем «роллс-ройсе» появился сэр Джеймс; развернулся на полном ходу — только его и видели. А потом я услышал звон стекла, увидел яркий свет в парке и как отъехала спортивная машина. Хорошо, что я следил за ним. Далеко он не уехал. Я слышал, как он остановил машину.

— Странно, не станет же он возвращаться, по крайней мере сегодня. — Джон подумал немного. — А может, он остановился, чтобы подобрать своего напарника.

— Похоже, он заехал на соседнюю улицу. Может, он еще там. Пойдем посмотрим. Кашу маслом не испортишь.

Брэндон Мьюс был небольшим тупичком, туда редко заглядывали люди, разве только в дни футбольных матчей — пройти на стадион и оставить свою машину.

Так и есть. Черная спортивная машина, одна из последних моделей, стояла в темном закоулке.

— У самого входа к Дестрайну, — многозначительно заметил Гейдж.

Они притаились в тени деревьев, не сводя глаз с проема, темневшего в высокой кирпичной стене.

Примерно через час оттуда вышел худощавый молодой человек. Он захлопнул за собой дверь и направился к машине.

Джон преградил ему путь; до Билла донеслись их голоса.

Потом Джон окликнул его:

— Билл, иди-ка сюда. Есть на что посмотреть.

Билл стал так, что незнакомец оказался прижатым к стене между ним и Джоном. Вблизи он оказался не таким уж молодым. Худощавый, одетый по моде человек с аккуратно уложенными волнистыми волосами.

— Ваша фамилия? — спросил Джон.

— Ричардсон. А ваша?

— Думаю, вам это известно. А как ваше имя?

— Ноэл. Ноэл Ричардсон, если угодно.

— А что вы здесь делаете?

— Приехал в гости к друзьям. Послушайте…

— Значит, ваш друг сэр Джеймс? Сколько же времени вы пробыли у него?

— Весь вечер. Можете проверить, если хотите. Я провел у него целый вечер. А по какому, собственно, праву вы учиняете мне допрос?

— Готов ответить. Видите ли, я — ученый. Изучаю лжецов. Билл, обрати внимание, перед нами человек, у которого отшибло память. В прошлый раз он отрекомендовался Андерсоном. Ноэлом Андерсоном. Я не ошибаюсь, мистер Андерсон?

— Я вижу вас впервые в жизни.

— Ноэл Андерсон. Тот самый, которому понадобился мой дом для овдовевшей матери. Больная престарелая мамочка мечтает провести остаток дней в доме, где она родилась, возле парка, где играла в детстве. У вас что, память отшибло? Разве вы забыли, что хотели купить мой дом? Кому он нужен, мистер Андерсон? Вашему другу, сэру Джеймсу?

— Не понимаю, о чем речь…

— Разделаем его под орех, — сказал Билл Гейдж, глядя на хлипкого Андерсона.

— Не тронь его. Посмотри, запомни его хорошенько, и пусть убирается на все четыре стороны.

— Не понимаю, с чего это вы так взъелись на меня, — сказал Ричардсон-Андерсон. Но удалился он весьма поспешно.

— Теперь все ясно, — сказал Билл, — это сэр Джеймс. Как пить дать. Денег у него — куры не клюют. И все подонки округи работают на него.

— И все-таки невероятно, что все это происходит чуть ли не в его собственном доме…

— Известный хапуга. Это ни для кого не секрет, — сказал Билл, — такая у него слава. Никто не должен стоять у него на дороге. Когда он скупал коттеджи на снос в Кеннигтоне, чтобы построить на этом месте универсальный магазин, говорили всякое… И потом этот громадный торговый центр на побережье.

— Но всему есть предел, — упрямо сказал Джон, — Он не имеет права нарушать закон, когда ему вздумается, и считаться только с собой.

— Но у него есть друзья в верхах. Они его в обиду не дадут.

— Со мной у него ничего не выйдет, — сказал Джон. — Не может он заставить меня делать то, чего я не хочу. Закон на моей стороне.

— Венок будет доставлен. Похоронных дел мастер явится в положенный день и час. Как в кинофильмах, — заметил Билл, но шутка не получилась.

Мимо пронеслась пожарная машина, она затормозила у ворот парка. Джон бросился туда. Билл следом за ним.

Пожарные бегло осматривали домик без малейших признаков дыма; один из них записывал что-то в свой блокнот; подъехала еще одна пожарная машина с небольшим прицепом.

Уличное происшествие привлекло зевак, но, когда стало ясно, что ничего особенного не происходит, люди начали расходиться.

Дожидаясь возвращения Джона, Билл перекинулся несколькими фразами с шофером пожарной машины; вскоре пожарные уехали.

— Туго тебе приходится, — сочувственно сказал он.

— Не знаешь, на каком ты свете, — согласился Джон Дарби. — Я опять позвонил в полицию. С минуты на минуту они будут здесь.

Полицейские не заставили себя долго ждать.

Пока Джон о чем-то говорил с ними, Билл стоял в стороне. Потом офицер, сидящий в машине слева, подозвал его.

— Вы видели парня в спортивной машине? Запомнили его номер?

— Н. П. — 1304, — сказал Билл, утвердительно кивнув головой.

— Тогда все просто, — сказал полицейский и вызвал по рации полицейский участок.

— Он назвал себя Ричардсоном, но его фамилия может быть и Андерсон, — добавил Джон, чтобы хоть как-то разрядить обстановку.

— Вполне возможно, — сказал констебль, положив микрофон. — Но машина зарегистрирована на имя Ноэля Петерсона, проживающего по Малберри-стрит, дом 18, квартира 27.

— Он самый, говорил, что его зовут Ноэл.

— Похоже на правду, если только он не угнал чужую машину. Мы проверим это.

— К тому же Малберри-стрит, — возбужденно сказал Джон, — находится за Кеннигстонским универмагом, принадлежащим Дестрайну. Там всего лишь один много-квартирный жилой дом; он тоже принадлежит Дестрайну.

— Предоставь это нам, — сказал полицейский, — Мы наведем справки.

— Но они творят бог знает что, — сокрушенно сказал Джон, — Вот уже четыре ночи я не смыкаю глаз.

— Следующую ночь ты проведешь спокойно, — сказал Билл Гейдж, и все с удивлением посмотрели на него; полицейский за рулем заерзал на сиденье.

— У Дестрайна завтра большое торжество — десятилетие со дня бракосочетания. Добрая половина политиканов явится отмечать это событие.

— Не торопитесь со своими домыслами, — строго сказал офицер. — Не вешайте всех собак на сэра Джеймса. Положитесь на нас. Это наша работа.

Торжество в особняке удалось на славу. Его не омрачали ни звуки сирен, ни звон разбитого стекла. За порядком наблюдали унылые, сонные полицейские — два наряда, — по одной машине на каждой улице.

На следующий вечер одна из этих машин остановилась у ворот Джона. За рулем сидел полицейский.

— Я проверил адрес, — с гордостью объявил Джон, — адрес владельца спортивной машины.

— Я же говорил вам, что мы разберемся во всем сами, — заметил полицейский, младший из тех двух, что приезжали накануне; он чувствовал себя не в своей тарелке.

— Да, но я сделал это так, что и комар носа не подточит. Петерсон, который проживает в этой квартире, и есть тот самый человек за рулем спортивной машины. Именно он называл себя Ричардсоном и Андерсоном. Он работает на магазин Дестрайна, и квартира его принадлежит Дестрайну. Вот где собака зарыта.

— Послушайте, — сказал полицейский, — мне велено кое-что передать вам: не лезьте на рожон. Прекратите, пока не поздно. Это совет людей сверху.

Джон уставился на него.

— О чем это вы?..

— Не лезь на рожон, старина. Тебя предупреждают.

Джон остолбенел. Потом повернулся — перед ним в глубине парка, в море огней сиял особняк. У подъезда — припавший к земле, будто готовый к прыжку, «роллс-ройс». Сквозь зашторенные окна пробивался красноватый свет. И вдруг, стоя у полицейской машины в пустынном парке, он остро ощутил свою беспомощность.

— Послушай — кто же меня предупреждает? — спросил он.

— Я же сказал — сверху. Это пока совет. Дружеский совет. Не больше. За этим я и приехал.

Боль беспомощности сменило отчаяние обреченности.

— Что же все это значит? — закричал Джон, хотя знал ответ наперед.

— Не лезь на рожон. Ничего не добьешься. Так и запомни, — сказал полицейский и включил скорость.

Перевод Ф. Лурье

Уильям Невил Скотт

Маски

Чтобы успешно торговать, нужно не так много: главное, верить в то, чем торгуешь, и вместе с товаром продавать самого себя — это написано во всех самых лучших учебниках по торговому делу. Но тут есть загвоздка: продавать себя можно по-разному.

Прежде всего, сказал этот малый (пусть его зовут Джо), продавать надо всегда и везде, хоть что-нибудь, да продавать, даже если у вас нет ничего, кроме себя самого. Вот, например, захожу я-с приятелями в пивнушку напротив, чтобы промочить горло, и что же из этого получается? Одну ставлю я, другую — еще кто-то, слыхали про двух педиков, ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха, а потом появляется дружище Коко, как насчет кокаинчика, или, может, лучше пропустить еще по одной, ах, черт, опять мой черед, через два часа один валяется на полу, все кидают по два куска, мелочь остается, и нам с лихвой хватает на всех, ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха, ух, дьявол меня разрази, жена вышибет из меня душу, давай, Коко, давай, Джо, запихнем-ка Берта в такси, а то его сцапают, ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха. И все это время я продаю приятелям товарец — развеселого пьянчужку Джо, и все это время знаю, что никакой я не пьянчужка, если вы понимаете, что я хочу сказать, хотя я с радостью опрокину кружку-другую пива, просто мне нравится, когда приятели говорят: «Нашему Джо ничего не стоит вылакать стаканчик, вы только посмотрите на него — силен, как господь бог»; это моя маска, и вот я заключил еще одну сделку.

Примерно раз в месяц мы с женой ходим в местную церковь, так вот, это не методистская церковь, хотя раньше я всегда ходил в методистскую, это пресвитерианская церковь, но мы все равно туда ходим, потому что до методистской на милю дальше и сюда нам удобнее. В церкви совсем не то, что в пивной, говорит Джо. Прежде всего, в церкви никто никогда не улыбается, там все очень торжественно, и, если рай похож на нашу церковь в воскресное утро, я не так уж уверен, что мне очень хочется очутиться в раю, зато я вполне уверен, что все остальные думают, как я, но папаша Петтерсон считается у нас важной птицей, и он наш клиент, и с моей прежней маской ничего не сделается, если он будет знать, что я хожу в его церковь. Потом, когда служба кончается, все бормочут слова гимнов, кроме тех, которые очень уж ценят свой замечательный голос и поют слишком громко, а органист забирает так высоко, что подпевать ему могут только сопрано, или евнухи, или кто-нибудь из Венского хора мальчиков, поэтому ты стоишь и потеешь, а сам думаешь, хорошо бы снять пиджак и как-нибудь выбраться на пляж. Наконец гимны пропеты и ты направляешься к выходу, но священник поджидает тебя в дверях — он хочет, чтобы ты через месяц произнес речь в Мужском клубе, и ты смеешься счастливым смехом и соглашаешься, хотя тебе легче залезть в одну бочку с колючей ехидной, но ты называешь его «падре», чтобы все знали, что ты был в армии, что ты бывший Солдат — с большой буквы! Это тоже маска, и вот я заключил еще одну сделку.

Конечно, говаривал Джо, эта благочестивая маска не подходит для наших ежегодных собраний, которые устраивают каждый раз в другом штате. Вроде последнего, которое состоялось в Сиднее, вот где действительно можно было погреть руки, а из Квинсленда послали только двоих, и я был одним из них. Ну, приятель, чего-чего там только не было! Я говорю, с такими показателями, какие я там выложил, мне нечего было беспокоиться, так что я мог позволить себе немного поразвлечься, если вы понимаете, что я хочу сказать, и пусть те, кто помоложе, считают, что я даю им отеческий совет. Я думал, я помру со смеху на парадном обеде, который фирма закатила в последний вечер перед отъездом домой. Тут уж правда чего-чего там только не было! Обед устроили в одном из больших отелей на Кроссе, спиртного можно было пить сколько влезет, а девочки танцевали с голой грудью, и старикан Питерсен, управляющий из Нового Южного Уэльса, запустил монеткой в одну из девочек и попал куда надо. Ох, ребята, ну и посмеялись же мы, а я опрокинул тарелку с яйцами на голову того парня, что приехал со мной, и все так хохотали — это был потрясающий вечер. Я договорился с одной девочкой, она должна была попозже зайти ко мне, но, видно, не поняла, где, моя комната, и не нашла меня, хоть я прождал ее целых два часа и даже велел коридорному принести две бутылки шампанского за счет фирмы. Шампанское, правда, я и сам выпил, так что оно не пропало, но меня потом рвало, и я почти не спал. В конце концов Питерсен отвез нас на аэродром, а то бы мы не успели на самолет домой. Он поручил парню, который приехал со мной, одно выгодное дельце и сказал ему:

— Ты должен стараться во всем походить на Джо. Добивайся таких же показателей, как у него, и все будет в порядке.

Я был горд, потому что так лепится маска, и, значит, я заключил еще одну сделку.

Конечно, мне не хочется, чтобы дети знали про это. Для них, могу вам сказать, у меня есть другая маска. Мать, конечно, трясется над ними. Мальчишка, маленький Джо, боялся прибоя, но я его вылечил. Теперь он плавает как рыба. Не то чтобы он часто купался, с тех пор как стал бродяжить по стране, но, конечно, когда дети вырастают, они уходят, это вполне естественно. Я тысячу раз говорил Эдди: все дело в том, что он слишком нервный, его надо почаще заставлять делать то, чего он боится, и вот, пожалуйста, он научился плавать. Я просто гордился им, когда видел, как он старается. Ему очень хотелось научиться. Он сжимал губы и медленно входил в воду, и вы видели, что ему отчаянно страшно. Нет лучшей закалки, чем побороть страх, это всегда в жизни пригодится. Конечно, он был нервным мальчонкой. В детстве его вечно мучали какие-то кошмары, но теперь он о них давно забыл. А малышка Черил не хотела учиться музыке, но я настоял, и теперь она нарасхват. Она может сыграть что хотите, услышит один раз какой-нибудь мотивчик по радио и тут же сыграет. Очень музыкальная. Когда она занималась музыкой, учитель без конца толковал ей про разные высокие материи, но теперь она и слышать ни о чем таком не хочет. Наверное, он слишком пичкал ее всякой премудростью. Так или этак, сейчас она прямо нарасхват, в субботу и в воскресенье ее почти никогда нет дома, а все потому, что я настоял, чтобы она училась музыке. Она прямо нарасхват. Мне не очень-то часто удается побыть с детьми, я вечно в разъездах по торговым делам, или у меня собрание, или я составляю отчеты, а когда попадаешь домой, надо еще отоспаться, но я рад, что могу сказать: я исполнил свой долг и мои дети гордятся мной. Мать вечно за них беспокоится, особенно за Черил, но, черт побери, нельзя же вечно держать их на привязи. Девочке уже семнадцать, говорю я Эдди, пусть живет своим умом. Если меня нет дома, Черил почти никуда не ходит, это мне в ней особенно нравится, и я еще больше горжусь ею, как подумаю: девочка так заботится о матери, что готова отказаться от собственных удовольствий и побыть дома, чтобы матери было не очень одиноко, когда старик отец в отлучке. Моим детям, вы уж поверьте, не надо ломать голову, у кого попросить лишнюю монету, когда нужно. И получить тоже — я не скупердяй. Молодым бываешь только раз, говорю я Эдди. Я немного скучаю без них, но мне, само собой, приятно, что онп нарасхват. Для них у меня добрая маска.

Я могу продолжать без конца. Но вот вам еще один пример — последний. Хозяин. На днях он сказал мне:

— Хорошо, если бы другие служащие больше походили на вас, Джо.

Эти самые отчеты нужно было приготовить во что бы то ни стало, и я знал, что приготовлю. Те, кто помоложе, думают только о себе, не то что зрелые люди, которые знают что почем, когда речь идет о деле. Я просидел четыре ночи, чтобы подготовить все эти цифры для Хозяина, по и он не остался в долгу.

— Не знаю, что бы мы делали без вас, Джо, — сказал он. — Кое-кому из молодых не мешало бы поучиться у вас, как надо относиться к фирме.

Он вытащил из ящика стола бутылку виски, и мы выпили с ним вдвоем, как будто я был влиятельным клиентом или членом правления. Для Хозяина у меня тоже есть маска, как раз такая, как нужно. Если хотите, я открою вам свой секрет, он очень прост. Все, что от вас требуется, — это только верить в товар, который нужно продать, а этот товар — вы сами. Вы должны верить в себя и тогда выиграете игру.

Конечно, минуты сомнений тоже бывают. Иногда беспокоишься, что продаешь себе в убыток, тогда лежишь в комнате в каком-нибудь мотеле, в маленьком городишке среди зарослей, лежишь и не можешь заснуть и все думаешь, как поправить дело. Удивительные вещи лезут в голову, когда не можешь заснуть. Я, например, часто думаю о войне. В нашем взводе была четверка: Мэк, Робби, Лофти и я. Тогда все было проще. Я хочу сказать, тогда надо было бороться с одним сильным врагом, а не с сотней мелких. Для этих трех мне не нужна была маска. Нельзя носить маску, когда вместе ешь, спишь, дерешься и, прямо сказать, живешь в той же шкуре, что твои товарищи. Они знают, что тебе страшно, что ты голоден, что от тебя разит, что тебя мучает жажда, потому что им тоже не слаще, они знают, что ты можешь потерять голову от страха или взбеситься от ярости, и ты знаешь то же самое про них, и никто никогда про ото не говорит, потому что тут не о чем говорить. Один здоровенный верзила из Иностранного легиона проткнул Робби штыком в Палестине. Я весь день сходил с ума. Лофти судьба настигла в Буне, и он двое суток подыхал на жаре. Почти все время без сознания. Мэк жив до сих пор, но мы теперь редко видимся. Он работает на железной дороге. В День анзаков мы обычно хорошо набираемся, пьем в память тех двоих, а говорить почти не говорим. Нам незачем говорить, мы и так все знаем друг про друга, хотя с тех пор мы оба здорово изменились. Может быть, мы придумали, какими мы были в те дни, и нам не хочется портить маски. И все-таки в армии во время войны жизнь была куда проще.

Только один смертный на земле думает обо всем так же, как я, — Эдди, — Иногда мне кажется, что это нехорошо: нельзя, чтобы какой-то человек разбирался до тонкости во всех пружинках, запрятанных в другом человеке, как разбирается во мне Эдди. Но бывают минуты, когда ни с того ни с сего проснешься в три часа ночи, и на душе скверно, и в голове свербит, что где-то ты свернул не на ту дорогу, что все планы и мечты, сколько их ни было, пошли прахом, и тебе горько, и страшно, и тошно оттого, что ты жулик, в такие минуты достаточно протянуть в темноте руку и прикоснуться к единственному живому существу, которому ты можешь довериться полностью в этом проклятом, несчастном, нелепом, страшном мире, и ты знаешь, что, как только она проснется и поймет, что с тобой (мне ничего не надо ей объяснять, можете не сомневаться), она утешит, и поможет, и поддержит, так что утром ты забудешь о горьких слезах, которые проливал в безрассудном отчаянии часа в три ночи, и снова пойдешь на улицу продавать себя всему свету, хорошо зная, что о твоей слабости не узнает ни одна живая душа. В этом и состоит жизнь. В том, чтобы продавать себя таким способом или другим. Еще одна сделка и еще одна маска.

Перевод Ю. Родман

Как научиться жить

Лоусон обещал зайти сегодня. Провернуть одно дельце. Да нет, я не про это дельце хочу рассказать. Лоусон теперь большой человек, фирма его процветает. А про дельце чего говорить — взятку нужно дать одному политикану; понятно, что лучше меня никто с таким поручением не справится. Тут другое занятно: на прошлой неделе я случайно наткнулся на Петтерсона, и оттого, что я снова встретился с Лоусоном и Петтерсоном, да еще почти одновременно, мне вспомнилась давнишняя история, двадцать три года с тех пор прошло, а помню, будто вчера все было.

Мы тогда служили на флоте. Я был уже старшиной, хотя прослужил всего пять лет. На флоте быстро повышали в чине, если, конечно, ты оставался в живых. Я попал в один из прославленных образцовых отрядов, где каждый — герой, потому что все остальные — покойники; короче, в отряд, куда заманивали добровольцев, у которых голова забита всякой дребеденью: наше победоносное знамя, честь и все такое. Я человек трусливый, поэтому еще дышал, когда большинство ребят, вступивших в отряд после меня, уже кормили рыб. Не говоря про везение, больше всего мне помогла выжить уверенность, что, заест пулемет или не заест, мне все равно придется в одиночку отбиваться от полудивизиона японцев. Морскому пехотинцу неоткуда ждать помощи, рассчитывать можно только на себя, вот мы и отрабатывали приемы безоружной борьбы не за страх, а за совесть и чистили пулеметы до потери сознания. Я так выкладывался, что скоро избавился от дребедени в голове и больше никогда не записывался добровольцем даже ради бесплатного пива, никогда не записывался, никогда!

В тот вечер я был в Сиднее и сидел в вонючем ресторанчике в самом конце Джордж-стрит, там, где эта улица выходит на набережную. В военные времена это была самая грязная часть улицы — как сейчас, понятия не имею, не бываю в таких местах. В те годы большинство моряков, когда получали увольнительную, шатались там всю ночь. Мы высаживались на набережной и, пока доходили до Королевского дома моряков возле Виньярда, так набирались, что дальше ноги не несли. В ту ночь я набрался заблаговременно и хотел протрезвиться, вот и сидел в этом тошнотворном заведении, пил бурду, которую официантка называла кофе, и выковыривал останки бифштекса с яйцом из комьев застывшего жира, разбросанных по стеклянной тарелке.

Свой хронометр я еще не спустил, так что мог посмотреть, который час. Стрелки показывали двенадцать, скорее всего ночи, так как из-под шторы видно было, что снаружи темно и идет дождь со снегом. Помните, мы тогда называли всю эту канитель со светомаскировкой «растемнением»? Была у нас такая любимая шуточка, потому что, чем дальше на север, тем меньше боялись света в городах. Я что хочу сказать: где-нибудь в Кэрнсе или в Таунсвилле никто особенно не беспокоится о затемнении, зато в Аделаиде, на другом конце континента, в самой удаленной точке от японцев, регулярно проводились учебные воздушные тревоги — один парень нам рассказывал. Ну и хохотали мы. В Сиднее от этого «растемнения» проку было, конечно, немного, разве что город казался еще тоскливее.

В забегаловке, где «сидел, народу собралось негусто. У двери расположились три крикливых американца, позади меня — два молоденьких красавчика. Красавчики с вожделением поглядывали в мою сторону, а я плевать на них хотел. Может, они все равно получали удовольствие от того, что пялились на меня, черт их знает, я никогда не связывался с красавчиками, я хочу сказать: никогда не вступал с ними ни в какие отношения, если они не пытались вступить в отношения со мной. Это я сострил. Улавливаете? Официантка, старая боевая кляча лет под сорок, видно, давно махнула на все рукой. Судя по походке, у нее здорово болели ноги. Я погрузился в размышления, как провести остаток ночи и не напиться, но тут вошли эти двое мальчишек и заняли соседний столик. Оба были в морской форме, на бескозырках ленточки с буквами КВМФА,[11] и с первого взгляда было видно, что они только что окончили военную школу и под пули еще не попадали. Хотя бы потому, что оба в такой час были как стеклышко, не говоря про их вид — растерянные, точно два младенца в клетке с тигром. Я помахал официантке и заказал еще чашку кофе.

Янки чувствовали себя не очень уверенно, они отпускали одну шутку за другой, но почти все снаряды били по одной цели: недалеко от них сидел солдат из союзных сил вторжения, спьяну он пытался поддеть на вилку пару вареных яиц, а яйца бегали по тарелке как живые. Иногда солдату удавалось подцепить их, но он все равно не мог донести добычу до своей жевалки. Яйца каждый раз шлепались на тарелку, густо перемазанную желтком. Солдат, казалось, не слышал американцев, я думаю, больше всего потому, что всей шкурой чувствовал их присутствие. И вдруг появилась эта баржа, эта блондинка — поплыла посередине комнаты, будто луна по небу, будто она царица Савская. Грудь у нее выпирала, как кливер при попутном ветре, бедра плясали, точно бочки на траверзе. Волосы были собраны в пучок на самой макушке, как тогда носили, а на платье болтались дешевые пластмассовые брошки из тех, что моряки делали на ночных вахтах и посылали домой своим девушкам. Она проплыла посреди комнаты, высматривая добычу, и плюхнулась напротив меня, видно решив, что остальной сброд еще хуже. Я понял, что одной заботой стало меньше: можно не ломать голову, как провести остаток ночи.

— Привет, Джек, — сказала блондинка. — Поздно ты сегодня гуляешь.

Я молча посмотрел на нее.

— Есть хочется. Как насчет ужина? — спросила она.

— Полный порядок, выбирай что повкуснее, — сказал я. — Для разнообразия можешь тут же расплатиться.

— Целый день ничего не ела. — Она перегнулась через стол и улыбалась во весь рот.

Меня обдало тошнотворным запахом джина и табака.

— Не повезло.

Я посмотрел на солдата, он бросил вилку и ел яйца руками. У него тоже одной заботой стало меньше. Янки угомонились и о чем-то тихонько переговаривались, поглядывая в нашу сторону. Меня это вполне устраивало. Я решил, что их-то и не хватает за моим столиком. Если уж надо марать руки об этакую красавицу, пусть этим занимаются янки.

— Ты не угостишь меня, Джек? Я была бы так благодарна.

— Попытай счастья у американцев, — сказал я. — Они уже достаточно выпили. Или вон у тех младенцев. С педиками, скорее всего, ничего не выйдет, они кормят только своих. Может, вон у того доблестного воина разживешься. Хотя платят им столько, что и себе на жратву еле хватает.

Она посмотрела на солдата. Тот вытирал заляпанную желтком тарелку хлебной коркой и атаковал этим орудием собственный рот. Выглядел он не очень привлекательно.

— Ну и сволочь ты, — сказала блондинка, — я честно хотела тебя отблагодарить, а ты…

— Попытай счастья у американцев, радость моя.

Один из янки встал и направился к нам. Когда он подошел, я его разглядел. Мы вместе проходили подготовку в учебном лагере. Неплохой был парень. Он тоже меня узнал.

— Привет, старшина. Неважная у тебя компания, — сказал он. — Здравствуй, здравствуй, Глэдис, — кивнул он моей соседке. — Вот уж не думал встретить тебя здесь. Пришла вернуть долг?

Ух, как она рассвирепела… в четверть первого ночи, в замызганном кафе с унылыми коричневыми стенами, где столики покрывали клеенкой, а в окна хлестал дождь со снегом, она просто запылала от ярости.

— Кто ты такой? В жизни тебя не видела!

— Хватит валять дурака, Глэдис. Ты меня облапошила и смылась с моими денежками. Пять месяцев назад, когда я первый раз оказался в этом проклятом городишке. — Он обернулся ко мне. — Ты, старшина, очень заинтересован в этой даме?

Я задумался. Не могу сказать, что мне нравятся американцы, но, когда инструкторы орали на нас благим матом, а мы под ружьем бегали вверх и вниз по холмам, провались они в болото, мне казалось, что у этого парня котелок варит.

— Могу тебе уступить, — сказал я. — Она хотела поужинать за мой счет, вот и весь интерес. А я хотел отделаться от нее. Так что действуй.

— Две сотни долларов. Все, что я получил за отпуск после Гвадалахары. Неплохой куш, старшина. Влететь в такую историю, да еще в этом чертовом городишке — хуже не придумаешь, поверь, старшина. Хорошо еще, я встретил знакомых ребят и перехватил деньжат. Две сотни долларов, Глэдис, больше мне ничего от тебя не нужно.

На мгновение она будто окаменела. Два педераста захихикали. Их нечасто угощали таким представлением.

— Говорю, в жизни тебя не видела, — повторила Глэдис, хотя каждому дураку было ясно, что она лжет.

— Зря ты, Глэдис, стоишь на своем, лучше отдай деньги добром, а то от тебя мокрое место останется, — спокойно сказал американец.

Он был зол как черт, но держал себя в узде. Одному нас научили в лагере, про который я говорил. Не выходить из себя, чтобы не наделать глупостей.

За столиком перед нами вояка разделался с яйцами, вытер руки серо-зеленым носовым платком — дар благотворительного фонда — и, покачиваясь, пошел за шинелью. Решил, что пора. Платить ему было не нужно — в таких заведениях платишь, когда приносят еду, или остаешься голодным. Но тут Глэдис крикнула:

— Не уходи! Он меня изобьет!

Солдат посмотрел на нее невидящими глазами.

— Так тебе и надо. Янки, что ли, изобьет? Бой с американцами… Пропади все пропадом.

И он ушел, может, подумал, что ему своих забот хватает. Американец одной рукой сжал Глэдис запястье, а другой открыл ее сумочку и вывалил на стол все, что там было. Бог ты мой, сколько хлама она таскала в сумке! Чего-чего она только туда не насовала — все на свете, кроме денег! Американец перерыл сумку, само собой, зря. С таким же успехом он мог искать воду в Сахаре. Тогда он ударил Глэдис по щеке, но не сильно.

— Размотала деньги, — прорычал он.

— Полиция! Полиция! — закричала Глэдис без особого энтузиазма. Два других американца блокировали дверь и телефон.

— Правильно, зови полицейских. Я им расскажу веселенькую историю, пусть явятся, тюрьма по тебе давно плачет, — зловеще прокаркал янки.

Один из педиков засмеялся. Американец обернулся.

— Послушай, ты можешь хоть разорваться от смеха, но не в свое дело не лезь.

До этой минуты двое мальчишек сидели не шелохнувшись. Точно одеревенели от изумления. Такого они никак не ожидали. Я вот что хочу сказать: мы посылаем ребятишек в школу, где им забивают голову всякой ерундой, и, — как только они получают клочок бумаги с надписью «Аттестат», вся эта наука вмиг улетучивается, а что такое жизнь — этому их никто не учит. Я думаю, в те времена они были мальчишки как мальчишки, просто у них нервы сдали с непривычки. Им, наверное, все уши прожужжали про благородного Галахада и других таких же идиотов, не говоря про всю остальную белиберду, а тут они увидели, как в эту игру играют на самом деле, и, само собой, растерялись. Американец снова залепил Глэдис пощечину. Один из мальчишек приподнялся.

Другой американец принял боевую позу, тогда я подумал, что лучше не допускать побоища. Я никогда не лез в драку очертя голову, всегда сначала прикидывал, есть ли расчет махать кулаками, из-за этого некоторые простаки частенько рвались показать мне свою храбрость. Вот тогда я приходил в ярость и приступал к делу, а уж если я что-нибудь умел делать, так это драться. Я что хочу сказать: единственное ремесло, которому меня обучили, — это ремесло убийцы. Я научился убивать голыми руками, убивать с помощью любого оружия — шесть лет наше достопочтенное общество готовило из меня убийцу, профессионального убийцу. Поэтому я взял за правило драться только в случае крайней нужды. И само собой, до сих пор придерживаюсь этого, правила, а если уж дерусь, то чужими руками, тем более что кругом полно недоумков, готовых за фунт стерлингов размозжить голову кому угодно.

Но в те времена я дрался сам, дрался до победного конца, и горе было тому, кто со мной связывался, потому что я пускал в ход обе руки, обе ноги и голову, я молотил своего противника, не жалея сил, и старался выбить из него душу. Само собой, я без труда свалил мальчишку, когда заметил, что он хочет вмешаться.

— Сядь на место, — заорал я, следуя лучшим традициям морского офицерства.

Мальчишка встал во весь рост.

Глэдис заскулила. Ни тени жалости не мелькнуло на лице американца. По-моему, он даже обрадовался. Есть такие люди — радуются, когда от их кулаков плачут. У меня брат такой. Давным-давно, мы еще сопляками были, наш дядюшка подарил моей младшей сестренке игрушечный замок с куклой у окошка. Внизу по цоколю шла надпись: «Рапунцель, Рапунцель, распусти волосы!», когда игрушку заводили и нажимали маленький рычажок сбоку, волосы куклы рассыпались по стене замка. Игрушка была немецкая, смастерил ее, наверное, какой-нибудь развеселый толстяк, а его сыновья в это время уничтожали евреев в газовых камерах или прижигали сигаретами половые органы пленных борцов Сопротивления. Мой брат возненавидел этот замок, потому что вместо томагавка получил в подарок йо-йо. Он сломал игрушку, а вину свалил на меня, а потом как вспоминал про свой подвиг, так покатывался со смеху. Американец чем-то на него смахивал. Он тоже потешался.

Мальчишка сел, но лицо у него, сделалось такое… Я знал, что это значит, и что написано на мордальоне у американца, тоже знал. «Слава или смерть!» — вот что, и большинство ребят с такими лицами отдавали концы или получали медаль, если оставались в живых. Только они редко оставались в живых. В воздухе запахло порохом, надо было что-то предпринять. Я подошел к столику, где сидели мальчишки. Американец снова ударил Глэдис, сильнее.

— Выкладывай, — прорычал он. — Две сотни долларов.

Глэдис застонала, щека у нее вспухла.

— Я не брала денег. Ей-богу, не брала, Люк.

Рассвирепевший американец встряхнул ее.

— Вспомнила мое имя наконец?

— Я не хотела брать деньги. Он меня заставил! — завопила Глэдис.

Заставил, наверное, сводник, на которого она работала. Фокус старый как мир. Подцепить парня с отпускными в кармане. Подсыпать кой-чего в вино, а потом сбежать с его кошельком и отдать деньги своему дружку. Такие фокусы проделывали еще во времена Александра Великого, можете мне поверить.

На этот раз мальчишка встал. Приятель пытался его удержать.

— Нас это не касается, — прошептал он. — Нас это не касается.

— Что верно, то верно, — сказал я. — Не суйся куда не просят.

Но я знал, что зря болтаю языком. Когда у мальчишек появляется в глазах такое выражение, что им ни скажи — все зря. Они слышат трубный глас и видят огненные знаки. Хотя этот все-таки сел.

Я подумал, что лучше переменить тактику.

— Послушай, приятель, здесь чересчур людно, — сказал я американцу. — Увел бы ты ее в переулок потемнее и отдул за милую душу. А то еще полицейский в окно заглянет.

— Это ты дело говоришь, старшина, — сказал американец. — А ну пошли, Глэдис.

Американец потащил Глэдис к двери. Тогда мальчишка вскочил, и я увидел, что на этот раз его не остановишь.

— Отпусти ее. У меня есть деньги, вот, бери, — сказал он. — Двадцать три доллара. Больше нет. Вот, бери. Отпусти ее.

Товарищ повис у него на локте, но мальчишка стряхнул его и встал перед американцем. Два других янки бросились к нему, а хозяин — к телефону, тогда один из янки вернулся и загородил собой аппарат. Хозяин остановился.

Я подошел к мальчишке.

— Не валяй дурака, — сказал я. — Она сама виновата. Деньги взяла? Взяла. И нечего лезть на стенку. Послушай лучше своего товарища. У него есть мозги в голове.

Но он будто не слышал.

И тут я его уложил. Решил, что лучше разбить ему челюсть, чем отдать на растерзание американцам, они бы так разукрасили его портрет, что родная мать не узнала. Короче, выбрал меньшее из двух зол, на свой вкус конечно. Но мальчишка не угомонился: лежа на дощатом полу, среди плевков и окурков, он все порывался подняться и догнать американцев. Такой уж он был человек, таким и остался. Его приятель сидел не шелохнувшись, даже когда я свалил мальчишку, и то не шелохнулся. Перепугался насмерть, думал, наверное, что настала его очередь. Американцы ушли и уволокли Глэдис, больше я их никогда не видел, а слышать про них слышал: кто-то рассказывал, что они попали в жуткую переделку во время высадки на Филиппины.

Я взгромоздил мальчишку на стул и шлепнул пару раз по лицу, он слегка протрезвел. Тогда я влил в него чашку кофе. Это полностью вернуло его к нам, грешным, он вскочил и бросился к двери.

— Поздно, — сказал я. — Все уже кончено, ничего ты теперь не сделаешь. Наплюй. Считай, что набрался опыта. Прости, что я тебе врезал, но ты лез под нож. Эти американцы — настоящие бандиты. Вроде наших коммандос. Брось валять дурака.

Слезы побежали у него по щекам.

— Мы воюем, чтобы такого не было, — выдавил он из себя, обошел комнату и вернулся ко мне. — Такое только немцы делают. И японцы. Пусть эти парни на пашей стороне, это еще не значит, что они правы. Люди ни в чем не виноваты, все дело в идеалах. Почему ты меня остановил?

— Потому что не я, так они остановили бы, только еще покруче, — ответил я.

У его товарища, Лоусона, явно были мозги в голове. Он-то со мной согласился. А этот, Петтерсон, сел, уставился в чашку с кофе и замолчал.

С тех пор я частенько о нем слышал. Ни одна заваруха не обходилась без его участия. Бывают, знаете, такие дурачки: готовы в одиночку втащить пианино на третий этаж, если им приспичило поиграть. Войну он кончил со славой и кучей медалей, а через пять лет ему припаяли обвинение в подрывной деятельности за попытку создать комитет в защиту бывших воинов — он, видите ли, хотел, чтобы правительство выполнило обещания, что надавало солдатам во время войны, и не на словах, а на деле. Лоусон стал предпринимателем, мозгами его бог не обидел, осторожностью тоже, так что он быстро пошел в гору. Я тоже решил, что хватит работать на чужого дядю, и занялся посредничеством, сейчас могу получить для любого желающего все, что желающий пожелает, за соответствующую плату, разумеется.

На прошлой неделе я летал в Перт по делам одного скотовода и только вернулся, тут же, в аэропорту, когда шел за шофером к своей машине, кто-то хлопнул меня по плечу. Смотрю — Петтерсон. Седой, тощий. На правой щеке длинный шрам, идет прихрамывая. Я сразу его узнал. Предложил подвезти в город. И едва мы отъехали, Джордж, мой шофер, сказал, что за нами увязалась какая-то машина. Петтерсон рассмеялся.

— Успокойся, старшина, — сказал он. — Это из-за меня, ты тут ни при чем.

Он, оказывается, стал профсоюзным вожаком в Северной территории и борется за повышение заработной платы наших чернокожих братьев, к беспорядкам в Маунт Пае тоже, конечно, приложил руку, а в Сидней прилетел на какую-то конференцию. Тайная полиция считает его коммунистом, но, по его словам, это неправда. Много ли стоят его слова, не знаю.

— У тебя до сих пор голова забита всякой дребеденью? — спросил я.

Меня заливал пот: ребята из тайной полиции могли подумать, что я специально приехал в аэропорт встречать Петтерсона, и, хотя в случае чего у меня нашлись бы заступники, я мог здорово влипнуть. А Петтерсон просто надрывался от смеха. Я думаю, глаз у него был наметанный, очень ему было приятно, что я обливаюсь потом.

— Теперь ты, наверное, уже не кипятишься из-за всякой ерунды, — сказал я.

— Кстати, о ерунде, как только разделаюсь тут с делами, лечу в Западную Австралию, — ответил он. — Есть там артель аборигенов… измываются над ними дальше некуда, нужно помочь людям. Не научусь я жить, никогда не научусь, а может, все-таки научусь?

Через несколько минут он вышел из машины. И все еще скалил зубы. Нет, такие, какой, никогда не научатся, никогда. Я вот что хочу сказать: он ведь головастый. Выбери он любое дело, все пошло бы как по маслу. Почему он такой чепухе научиться не может — плевать по ветру.

И еще я не могу понять, почему он смотрел на меня с жалостью. Я своего добился. Чего ж меня жалеть? Конечно, он всегда был с поворотом. Я сказал про него Лоусону, когда он пришел договариваться об этом деле. Лоусон понял меня с полуслова. Он-то ходит по земле, этот Лоусон, настоящий делец. Богач из богачей. Петтерсон его, наверное, тоже жалеет.

Перевод Ю. Родман

Том Хангерфорд

Тетя в ящике

Сидя лицом к окну, ко всей кухне спиною, Валери подняла стакан и сквозь пиво стала смотреть на золотой свет перед собой. Спокойный, мягкий, размытый в тумане подпития. Именно таким — по цвету и очертаниям было то восхитительное чувство, в котором она словно плавала после третьей банки пива. Приятно было думать, что Джо сейчас на работе, ломает там над чем-то голову.

— Знай он, что я накачиваюсь с утра пораньше, он бы лопнул со злости, — сказала Валери, обращаясь к подруге, которая жила в двух кварталах от нее и сейчас заскочила ненароком, но намазана была так тщательно, словно собиралась встретиться с шахом. — Надо будет мне смотаться в самообслужку, купить еще пива, но это попозже. — И Валери свободной рукой отбросила волосы с красивого лба. — Боже, ну и вечерок был вчера!

— И конечно, именно тогда, когда я не смогла поехать. — Подруга погасила сигарету, вжав ее в пепельницу, закурила другую, но не протянула своей пачки Валери. — Могу сказать точно: сколько месяцев я не пропускала ни одного воскресного вечера в клубе, и вот в первый же раз, когда меня не было, вы устроили шумный шорох под звездами. — Она отпила немного пива. — После ленча Тед отправился за своей мамашей. Корова старая. Притащила в подарок мешочек лимонов со своего дерева. Расщедрилась. Ах да, и в придачу — кексы собственного приготовления. С тех пор как умер старик, она только и делает, что печет кексы, довольно-таки неважнецкие. Демонстрирует их, словно это королевские регалии. Она отпила еще пива. — Нет, нет, к чаю она не останется, ни в коем случае… Никакими силами ее не удержишь, чертову куклу. А сама проторчала почти до одиннадцати, черт ее возьми. По-моему, она все это заранее придумала — специально, чтобы не дать нам поехать в клуб.

— Ты скажи, а! — посочувствовала ей Валери.

Ленивое жаркое утро вливалось из сада в дом, и вместе с ним через открытые окна и дверь проникал шум соседних дворов, шум предместья, запах нагретой травы и едва уловимое волнующее дуновение бриза. Несмотря на царивший в кухне хаос, видно было, что все здесь нарядное, радующее глаз, этакий дорогой стандарт с картинки из журнала «Дом и сад». Женщины сидели возле холодильника.

— Лейон был? — как бы невзначай спросила подруга.

— А как же. — Валери оторвалась от созерцания золотого, облитого пивным светом мира, в который совсем было погрузилась, и лениво повернула голову. Позволила себе наконец опустить веки. — Он мужчина что надо. Мы с ним… Ну, танцев пять-шесть протанцевали. Дай-ка закурить, подружка.

— А Джо не сердится?

— О чем Джо не ведает, о том не горюет, — изрекла Валери.

Она закурила, отхлебнула пива, потом:

Слушай, а здорово, верно? «О чем Джо не ведает, о том не горюет», а? Людям деньги платят за то, что они придумывают такие вот штуки для телевидения.

— Ну, пошли им, — предложила подруга, — И все же на твоем месте я не была бы так уверена, что Джо ничего не заподозрил.

— Да он был косой и косел все больше.

— Ну… Всегда найдется добрая душа, которая постарается его на этот счет просветить. Тебе надо быть осторожной.

— Осторожной надо было быть пять месяцев назад, — сказала Валери. Она легонько провела ладонью по выпуклости, оттопыривающей передние полы грязноватого красного халата, и сделала выразительную гримасу: все, мол, ничего не попишешь.

— Да неужели?.. — Подруга подалась к ней, рот У нее приоткрылся, и сигарета упала на колени, рассыпавшись дождем искр. — Вот проклятье! Неужели… от него? От Лейона?

— Пошевели ты своими дурацкими мозгами. Мы с ним ни разу особенно далеко не заходили, не то что… — Валери с силой выдохнула дым прямо на тлеющий кончик сигареты, и он разгорелся вовсю. — Кстати, не потому, что я не хотела этого, если на то пошло, — добавила она с вызовом. — Слушай, мне всего двадцать семь. Хочется как-то развлечься. Три вечера в неделю Джо проводит со своей проклятущей шайкой, по воскресеньям возит меня в клуб и надирается там. Через ночь наваливается на меня и ждет, что я тут же прямо-таки взовьюсь ракетой. Так почему бы мне не потанцевать со стоящим мужчиной? И… не пойти дальше, если мне того хочется?

— Господи, да о чем тут говорить, — сочувственно подхватила подруга. — И они еще удивляются, почему мы поддерживаем это самое Женское освобождение.[12]

— Он мне заплатит за это. — И Валери погладила округлившийся живот, словно породистого щенка, — Через месяц-другой, поближе к делу, начну будить его часа в два ночи и орать, будто меня режут, — пусть покупает цветной телевизор. Хочет второго ребенка, так надо и мне от этого что-нибудь иметь.

— Да… Но ты и будешь иметь — ребенка, — отважилась возразить подруга.

— А я и первого-то не хотела. — Сказав это, Валери вдруг спохватилась: повернула голову к двери, ведущей в столовую, и, повысив голос, позвала: — Чарлин! Детка, что ты делаешь? — Она помолчала немного, ожидая ответа, потом попросила подругу: — Вынь еще пива, будь ангелом.

— А тебе разве можно? — подруга подняла брови и кивком показала на располневшую талию Валери, а сама тем временем уже отодвигала стул, чтобы встать.

— Хм, скажите на милость! Что же он думает, я теперь монашкой заделаюсь? Ну, давай, на дорожку.

Подруга уже успела вынуть из холодильника банку пива. Поставила ее на стол, открыла, наполнила оба стакана.

— Чарлин! — снова позвала Валери. — А, вот и ты.

Маленькая девочка показалась в дверях и вопросительно посмотрела сперва на мать, потом на ее подругу. Она была еще в пижаме, из-под синего халатика виднелись домашние туфли. Узкая в кости, лицо ясное, милое, такие же, как у матери, карие глаза и светлые, цвета меда, волосы. Девочка все смотрела на сидящих за столом женщин — так сосредоточенно, будто прислушивалась к чему-то.

— Да, мамочка!

— Ты что там делаешь? Что-то уж больно ты притихла, черт подери.

— Тетю жду.

Валери с шумом втянула воздух, поджала губы. Девочка глядела на нее с молчаливой серьезностью.

— Тетю! — взорвалась Валери. — Большая уже, пора бросать эти глупости. Вышла бы в сад, поиграла.

— А мне не с кем.

— Ну… на качелях бы покачалась.

— Я тетю жду. — Девочка говорила спокойно, но в ее голосе были упрямые нотки. — Скоро она?

— У, черт! — Валери метнула сердитый взгляд на часы в передней стенке электрической плиты. — Ну, через несколько минут.

Девочка так и засветилась в улыбке:

— Ты мне тогда скажешь? И включишь, да, мамочка?

— А когда кончится, ты выйдешь в сад и будешь там играть.

Девочка невозмутимо повернулась и исчезла за дверью столовой. Валери стала жадно глотать пиво, почти опорожнила стакан, потом выудила еще одну сигарету из подругиной пачки, лежавшей на столе. Она направилась к холодильнику, закуривая на ходу, и достала оттуда маслины и сыр. Маслины высыпала в неглубокую вазу, а нарезанный квадратиками сыр так и оставила на дощечке.

— Побалуем себя еще немножко! — ухмыльнулась она.

— Какое милое имя — Чарлин, — проговорила подруга; она взяла кусочек сыра и принялась деликатно от него откусывать, отставив мизинец изысканным жестом дамы из предместья.

— Никак не могли выбрать — Чарлин или Мерилин, по я решила — Чарлин. Понимаешь, чтобы не получилось два «М»: «Мерилин Макалинден». Ну, это, как бы сказать — очень уж актерское имя, а? — Валери вопросительно глянула на подругу, и та неопределенно повела плечами. — Он-то, конечно, хотел назвать ее Торой, в честь своей мамаши. Можешь себе представить — Тора!

— А как ты назовешь второго? — поинтересовалась подруга. — Ой, до чего вкусные маслины! Правда, я больше люблю черные. Надо будет купить на обратном пути. Хотя мне задерживаться нельзя. А то я еще дома ни за что не принималась.

— Господи, да ты посмотри, что у меня творится в кухне, — сказала Валери. — Я собиралась хорошенько убрать еще в субботу, но… Словом, скучать не пришлось. Заявились Од и Мерв — ты их знаешь? Отхватили новый «мерседес» — одному богу известно, на какие шиши. Потому что Джо работает с ним вместе, и уж мы точно знаем, что у них и как. Короче, домашние дела пришлось отставить. Тогда я решила сделать все в воскресенье, но Джо встал рано и укатил в Форрестфилд, думал продать там какому-то лопуху дом, а я решила воспользоваться случаем и понежиться в постели. Ух и взвился же он, когда приехал домой! Пока приготовишь ленч и перемоешь посуду, пора собираться в клуб. Мы купили пиццы в забегаловке рядом с пивной и рванули прямо в клуб. — Она оглядела кухню как-то неуверенно, словно очутилась в чужом доме. — Гос-споди. Не знаю. Иногда… Иной раз я сама не могу понять…

— А куда ты деваешь ее? — подруга кивком показала на дверь столовой. — Ну, когда вы уезжаете в клуб?

— A-а. Закутаю ее потеплее и кладу на заднее сиденье. Время от времени выскакиваю посмотреть. Спит как миленькая.

— А ты не боишься? Ну, ты же знаешь, столько детишек сгорает в запертых машинах и все такое.

— Вот еще мура собачья! Ну, один случай на миллион, а проклятущие газеты так это расписывают, будто целые семьи сгорают живьем изо дня в день. Шесть дней в неделю — по семье. А в воскресенье — по две. Эту я приучила ездить с нами, приучу и второго. — Валери уставилась на свой стакан. — Если будет девочка, назову ее Луламэй. Ну как?

— Мило, — ответила подруга и, водрузив маслину на квадратик сыра, отправила все это в рот.

— А если мальчик — Дуэйн, — не без гордости сообщила Валери. Решение это она приняла самостоятельно и, рассказав о нем подруге, почувствовала себя как-то уверенней: теперь мысль обо всех несделанных делах как-то меньше ее тяготила. И беспорядок в кухне казался не таким уж страшным. — Но только чтоб непременно писалось через «э», а не через «е». Совсем другое дело, правда?

— Ну, не знаю, — неожиданно возразила подруга. Секунду-другую она размышляла, склонив голову набок и потягивая пиво. — Ведь это можно отличить, только когда имя написано, верно? А если ты просто окликнешь его — ну скажем, чтобы шел домой, — кто будет знать, что пишется через «э», а не через «е»?

— Я, вот кто, — презрительно бросила Валери. Из-за того, что подруга поставила под сомнение ее выбор, в ней снова вспыхнуло раздражение. — А он пусть хоть треснет!

— Ты ему уже сказала?

— Ну, не все. Сказала только, что это ни в коем случае не будет имя которого-нибудь из его предков. Он по-прежнему настаивает на этой окаянной «Торе». А еще подсовывает папашино имя — Манро Норман Уиттейкер Макалинден, черт его дери! — Валери помолчала и снова окинула яростным взглядом кухню. Мойка забита посудой, остатки завтрака еще на столе. А там, за одной дверью — гостиная, которую она вот уже несколько дней не убирала и не пылесосила, за другой — спальня ее и Джо: постель не застлана, вещи мужа с прошлого вечера валяются на полу — на том самом месте, где он их сбросил. В прачечной рядом с кухней грязное белье за неделю, целая куча, из корзины выпирает. — А знаешь, — сказала Валери с таким обиженным видом, будто это не она, а кто-то другой не сделал всей домашней работы (или помешал сделать эту работу ей), — знаешь, раньше я стирала через день: день стираю, день глажу. А теперь… Не знаю… Проклятущий дом!

— Это все потому, что ты в положении, — утешила ее подруга. — Тебе нельзя надрываться. Пусть Джо наймет женщину — на один день в неделю. Он же зарабатывает хорошо, деньги есть.

— Ну да, то, что остается от выпивки и тотализатора, — пожаловалась Валери. — Но дело даже не в том. Ох ты Дьявол, я забыла. — Она бросила взгляд на часы, вделанные в электрическую плиту. — Секундочку, я только включу ей телевизор. — И Валери скрылась в столовой, а подруга принялась задумчиво озирать неопрятную кухню. Вернувшись, Валери плотно закрыла за собой дверь. — Чтобы не слышать этой проклятой трескотни, — пояснила она. Потом села за стол и уставилась на свой стакан, пытаясь поймать ускользнувшую нить разговора.

— Ты говорила, дело не в том, — осторожно пришла ей на помощь подруга.

— Ах да. Действительно, не в том. Нас у мамы было шестеро, но я помню: что бы ни случалось, порядок в доме всегда был образцовый.

— Но тогда их так воспитывали. Без конца внушали нм, что у жены одна забота — всячески ублажать мужа. Скажите на милость. Словно у каких-нибудь дурацких японок.

— А его мамаша? Ведьма старая. — И Валери допила пиво. — Казалось бы, пора угомониться хоть немножко. Что ни говори, ей уже за шестьдесят. Но нет, куда там. Черт, в любой день, в любой час пол на кухне так вылизан, хоть завтракай на нем. И всякий раз, как мы приезжаем, она твердит: «Ах, в доме такой беспорядок, вы уж не обращайте внимания». Меня так и подмывает заорать. И можешь не сомневаться, он не упускает случая попрекнуть меня этим.

В сознание их постепенно и мягко стал проникать, то повышаясь, то понижаясь, мелодичный голос профессиональной дикторши, он доносился из столовой и, хотя слов нельзя было разобрать, излучал тепло, понимание, чуткость.

Валери и подруга невольно умолкли, прислушиваясь, по тут голос сменился жестковато-ритмичными звуками рояля. И почти сразу до слуха их донеслось приглушенное топанье: девочка подпрыгивала и скакала по ковру.

— Это и есть номер той самой тети? Про нее говорила Чарлин? — спросила подруга, указывая головой на закрытую дверь столовой.

Валери кивнула.

— Одна из этих дур-дикторш, ведет обозрение для детей, что-то в этом роде. Сперва Чарлин называла ее «тетя в ящике». Теперь — просто «тетя». — Валери встала, подошла к холодильнику и распахнула дверцу.

— Нет, больше пить не буду, — запротестовала подруга. — Мне пора. По правде говоря, мне давно надо было быть дома.

— Откроешь своему гаду банку бобов, — объявила Валери, наливая пиво. — И вообще, не так уж ты задержишься из-за одного стаканчика.

— Ну, если ты настаиваешь… — подруга сдалась без уговоров, так же легко, как уступила в прошлый раз (и уступит в следующий). — Ты говорила о программе этой самой «тети», — напомнила она.

— Ах да: она велит им прыгать, и считать, и петь, и они слушаются. Чарлин, во всяком случае, слушается. А я могу орать на нее, пока не посинею, и никакого впечатления. — Валери поджала губы и презрительно подняла брови, показывая, какого она мнения об этой дикторше. — «А теперь, детки, давайте играть, будто мы большие лягушки. А что делает лягушечка? Скачет! Значит, так: на счет «раз, два, три» скачем по ковру, все вместе!» Стошнить может. Не знаю даже, стоит ли разрешать ребенку смотреть эту чушь. Валери кинула на закрытую дверь полный враждебности взгляд. — Эти мне старые девы из Эй-би-си. Попробовали бы, каково это — отмывать закапанную детскую попку. Попрыгали бы тогда. Каково это — войти в прачечную, а там на тебя пялится куча грязного белья, две недели копилось! Каково это — когда он наваливается на тебя, а сам так окосел, что уже ничего не может.

Ритмичная музыка становилась все громче, а топот Чарлин теперь почти не был слышен — его заглушали ликующие вскрики девочки. Подруга встала, пошла к двери в столовую.

— Можно мне взглянуть? Я ее не спугну.

— Давай. Не стесняйся.

Валери тоже поднялась и вслед за подругой подошла к двери, прижимая к груди стакан. В тот миг, когда они заглянули в столовую, музыка оборвалась. Девочка стояла к ним спиной и неотрывно глядела в угол, на экран телевизора. Оттуда в ответ ей с любовью улыбалось открытое интеллигентное лицо.

— Дети! Кто из вас хочет быть пони? Пусть каждый, кто хочет быть пони, поднимет руку. — Рука девочки упоенно взметнулась над головой, прямая и напряженная. — Так-так. Значит, все хотят! Вот ты — хороший мальчик. А ты — хорошая девочка. Ну, теперь руку можно опустить. — Рука Чарлин тут же повисла вдоль тела; девочка по-прежнему не сводила глаз с улыбающегося лица на экране и вся дергалась от волнения. — Так. А сейчас, как только я скажу: «Гоп… хлоп… шлеп!» — каждый из вас садится на пол, прямо перед телевизором. Приготовились? Гоп… хлоп… шлеп! — Чарлин как подкошенная плюхнулась на пол, не отрывая глаз от телевизора. — А теперь — кто хочет послушать сказку? Так вот: в некотором царстве…

И от древнего волшебства этих слов на Валери волною накатилась тоска — по огонькам свечей, которые она смутно помнила (а может быть, просто о них читала), по отблескам пламени на стенах и потолке, по прохладе чистых простынь и ночной рубашки, по запаху пудры, которым веяло от матери, когда та склонялась над нею, чтобы рассказать сказку или прочесть молитву на сон грядущий… Валери глубоко, прерывисто вздохнула, и девочка повернула голову. Она вся так и сияла, словно светилась изнутри.

— Мамочка… Вон тетя! — Чарлин опять повернулась и показала на улыбавшееся с экрана лицо. — Она мне сказала, что я хорошая девочка!

Валери захлопнула дверь и, проскочив мимо подруги, остановилась у кухонного стола.

— На меня она никогда так не смотрит. — На глазах у Валери выступили слезы и, подрожав на нижних веках, медленно покатились по щекам. Она плакала с неподвижным, застывшим лицом, словно и не сознавая, что плачет. — А я так стараюсь. Одному богу известно как. Я забочусь о ней. Я ей покупаю… Господи, да она одета лучше всех детей на нашей улице. Какие у нее штанишки, красные и синие, с бабочками. Я читаю ей на ночь: «Очень любит наша Мэри делать все наперекор» и еще «Вот теперь ложусь я спать». А она никогда… Никогда…

Перевод С. Митиной

Джустина Вильямс

Белая река

Вспоминая тот день, я больше не удивляюсь, почему я посмел тогда ослушаться отца там, на продуваемой всеми ветрами главной улице поселка — хотя вряд ли она вообще заслуживала такое название, — под сенью убогой лавчонки и пивной.

Я и теперь будто вижу перед собой сплошную стену угрюмых лиц, таких непохожих на лица знакомых мне добрых, веселых людей. И теперь чувствую, как обожгла мне ухо тяжелая рука отца. И теперь помню ту бесконечную белую реку, до того тягучую и густую, что почва не могла ее впитать, — необычную белую реку, вырвавшуюся на волю из-под руки отца. И свои слезы, скупые и горькие, исторгнутые из глубин моей души отчаянием, когда, я увидел, как эти люди, беспредельно любившие землю и обильно поливавшие ее своим потом, чтобы она кормила их, решились на такой крайний, отчаянный шаг.

Накануне того дня я работал на сепараторе, и отец выбранил меня за то, что я не очень-то внимательно слежу за отделением сливок. Он никогда не изменял своей привычке все делать на совесть. А тут работа на совесть окупала себя с лихвой — мы получали надбавку за жирность, а значит, еще несколько центов к чеку, которого ждали всегда с таким нетерпением.

От волнения у отца дрожали пальцы всякий раз, когда он вскрывал конверт. Он чувствовал на себе наши напряженные взгляды, понимал, как матери не терпится восполнить подошедшие к концу запасы продуктов, из тех, что при всем желании не вырастишь на поле, совсем недавно отвоеванном у Большого леса. Мешок сахара и мешок муки, да и сами мешки пойдут видело — из них получатся брючки для моей сестренки Дульси или тряпка для вытирания оловянных мисок. Совсем немного светлой патоки — тонкой струйкой она будет стекать по краю ломтя хлеба или золотиться в тарелке с овсянкой. Пару фунтов жира для зажаривания в нем кроликов, которых я на досуге ловил в силки — хотя досугом-то меня жизнь особенно не баловала. И еще соли для засола телки или свиньи, тайком забитых и поделенных между поселенцами. Я догадывался об этом, хотя нас, детей, обычно отсылали куда-нибудь на время, чтобы мы не проболтались потом инспектору, когда тот пойдет рыскать по округе.

Сливки были предметом особой заботы, мы дорожили каждой их каплей, чтобы как можно скорее наполнить ими пузатые бидоны. Даже детям сливок не давали. Однако это не мешало нам испытывать некую причастность к тому торжественному моменту, когда бидоны опечатывали свинцовой пломбой, ставили их на телегу и они пускались в тряский путь через влажный от испарений лес к железнодорожной станции, а потом на далекую маслобойню.

Мне повезло куда больше, чем моей худенькой сестренке Дульси и несмышленому младшему братишке Хью. Я работал на сепараторе, который был куплен на деньги, вырученные матерью от продажи яиц, и мог сколько душе угодно погружать палец в серебристый чан, вытягивая оттуда золотисто-янтарные петли сливок и отправлять их в рот, не без риска быть пойманным отцом — у него руки, похоже, так и чесались задать мне хорошую взбучку.

Стоя у сепаратора в деревянном сарайчике и подолгу перемешивая молочную массу, я с восхищением наблюдал игру солнечных лучей, заглядывающих то в ведра или миски с молоком, то в бочонок с водой, где скапливались комариные личинки, то в сделанное из канистры из-под керосина и распиленное по диагонали корыто для мытья посуды с двумя отделениями; потом, спохватившись, я вновь сосредоточивал внимание на том, чтобы крутить ручку сепаратора ритмично — тогда струя сливок получалась не слишком широкой и не очень тонкой. Рука у меня ныла от боли, будто в нее заползла белая змея из распростершего свои коричневое лапы папоротника, что рос у могучего, словно покрытого испариной дремлющего эвкалипта. Стараясь согреться, я изо всех сил тер голые, потрескавшиеся и оледеневшие от холода пальцы ног о деревянную скамейку и крутил, крутил, крутил…

Я научился различать сливки по запаху и цвету — каждый день они были разные: если коров пускали в сочную зонтичную траву, сливки получались пышные и густые, а когда они паслись на молодой травке, от сливок исходил нежный аромат, как от красного эвкалипта в цвету; если же коровы разбредались по ярко-зеленым полянам клевера среди долговязых белых скелетов эвкалиптов, с ободранной много лет назад вкруговую корой (из-за какого-то дурацкого закона, говорил мой отец), — сливки делались насыщенного желтого цвета.

По утрам перед школой я должен был подоить трех из десяти коров, наполнявших своим молоком пузатый чан и другие скрытые в чреве сепаратора емкости. Мать доила тоже трех коров, а отец — четырех; так мы втроем ухаживали за десятью коровами, предоставленными властями каждой. «ячейке», как это у них называлось. А Дульси и Хью разыскивали заблудившихся в зарослях коров и пригоняли их домой, а также раскладывали по кормушкам сечку для капризных животных, которых при дойке приходилось задабривать еще и сеном. Мои подопечные — Девонька, Курчавая и Лыска — были самыми кроткими и, пока я их доил, спокойно стояли у ограды загона, довольствуясь тем, что в награду за свою покладистость могли время от времени лизать шершавыми языками соль.

Я испытывал радость от того, что помогал родителям в их извечной борьбе за жизнь среди мрачного безмолвие зарослей. Я понимал, что у родителей иное, чем у меня, ко всему отношение. В хмуром и влажном от испарений Большом лесу, расчистка которого обошлась им так дорого, они видели только затаившуюся угрозу, тогда как меня приводило в восторг любое трухлявое бревно, где мог притаиться опоссум, любая речная заводь, где прячутся рачки, или болотце, источающее запах боронии, — я любил гулять по лесу и чувствовал себя в нем привольно, как дома.

Вот поэтому день, когда потекла та белая река, мне пережить было куда тяжелее, чем отцу. Теперь-то я знаю, что прав был он, но мне, двенадцатилетнему парнишке, понять это тогда было трудно. В фермерских общинных поселениях Западной Австралии происходила в те времена такая неразбериха…

Мы очень нуждались в мясе, а нам не разрешалось забивать домашнюю скотину. Все принадлежало таинственному существу в Перте, которое называли Сельскохозяйственным банком. В моем представлении Банк был страшным великаном-людоедом, он-то и управлял жизнью поселенцев. Он располагал правом отнять у нас то, что, как я думал, принадлежало нам. Отец пытался объяснить, в чем заключалось это «право»: каждая ферма, говорил он, все глубже увязает в долгах, так как цены на коров, на свиней, на яблоки и масло уже упали до минимума. К тому же бюрократические порядки мертвой хваткой держат поселенцев. Он проклинал управляющего, который производит переоценку ферм, и обзывал Мычащую Корову Митчелла никчемным старым болваном.

— Мычащая Корова? Это не тот, который премьер-министр? — Меня рассмешило его прозвище.

— Да, к несчастью. Будь прокляты члены правящей партии, это они убедили нас, безработных, поселиться тут, опасаясь, что мы станем зачинщиками смуты в городах.

У меня никак не увязывалось мнение отца о премьер-министре с тем впечатлением, которое он производил на меня, когда я смотрел на висящую у нас в школе фотографию: на ней он выглядел добрым дядей с брюшком, а по словам нашей учительницы, славился также своей любовью к детям.

Мои попытки разобраться в этом перевернутом вверх дном мире всегда кончались тем, что у меня начинала трещать голова и, убаюкиваемый ветром, шумящим в листве деревьев, я засыпал. На рассвете я просыпался снова полным сил и бежал к коровам, радуясь ласкающим лучам нового дня. Тонкий ледок хрустел у меня под ногами. Пока я доил, теплые лучи солнца золотым ореолом обрамляли коровьи холки. Я согревал озябшие руки в парном молоке, как только оно покрывало дно ведра. Я любил смотреть на обильную пену, которая, поднимаясь, приглушала пение струи, падающей в такт моим ритмичным движениям.

Я утыкался лбом в теплый, вздымающийся бок Девоньки, Курчавой или Лыски и тянул вымя, дергал и дергал соски, позабыв о боли в руках, и белый теплый пар от молока смешивался с моим дыханием. Душные испарения коровьего тела доносили до меня острый, такой земной запах прелой травы и сладкий аромат жвачки. Но вот тугое вымя обмякало — и молоко текло свободнее, а я начинал забавляться, устраивая с помощью струи маленькие дымящиеся кратеры на поверхности пены или направляя струю прямо в открытый в ожидании рот Хью. И отступал страх опоздать в школу, и я уже не тревожился о том, как бы другая корова не заупрямилась и не отказалась давать молоко. Я ощущал приятное тепло солнечных лучей, коснувшихся моих волос, согретого ведра, для устойчивости зажатого у меня между колен, — ведра, что вмещало белый сладкий плод моего труда. Хью уходил, но Хилер, мой пес, все сидел, свесив язык, ожидая, когда я кончу доить и отошлю корову из сарая, благодарно потрепав ее по холке. Хилер провожал корову до загона, а я усаживался доить Курчавую. Как хорошо, что мне не приходилось иметь дела со своенравными телками, которых доили мои родители, — с такими беспокойными созданиями, приходилось привязывать им заднюю ногу, чтобы они не опрокинули подойник и не сунули туда перемазанное в навозе копыто — а они частенько делали это по строптивости характера.

К тому времени мы уже прослышали о чудесном изобретении — доильной машине. От нечего делать выводя в грязи большим пальцем ноги замысловатые узоры, я часами ждал отца у лавки, слушая долгие разговоры об этом. Поселенцы недоверчиво качали головами: не станут коровы давать молоко машине, да и отсасывание может только повредить им вымя. Эти разговоры вызывали во мне еще большую гордость своим превосходным умением доить коров без всякой машины.

Однажды, когда я закончил сепарацию и бидоны, наполненные сливками, стояли, ожидая отправки, отец почему-то явно не спешил грузить их на телегу. А я-то втайне надеялся, что он разрешит нам, детям, прокатиться с ним немного по проселочной дороге. По особому, сырному запаху, исходившему от мешалки, я определил, что сливки «дозрели» и скоро начнут прокисать.

— Разве ты не повезешь сегодня сливки на маслобойню? — спросил я.

— Уж не собираешься ли ты мне указывать? — Рот отца был сурово поджат, и глаза смотрели на меня так холодно, что в испуге я отрицательно затряс головой.

— Да, не повезу. Поселенцы решили не поставлять сливок, пока им не повысят надбавку за жирность.

— Но мы же не получим своего чека!

— А мы и так его не получим. Банк объявил, что чеки будут удержаны в счет оплаты старых долгов. — Это непривычное слово у него будто застревало в горле. — Значит, банк будет прибирать к рукам наши денежки еще до того, как они дойдут до нас, — пояснил он.

— Но на что мы будем покупать продукты?

— А ни на что.

— Да, но ведь мы тогда помрем с голоду?

— Ну, травой-то мы кое-как прокормимся.

— Прекрати, Том, — вмешалась вошедшая в сарай мать. Она рассердилась на отца, как взъерошившая перья наседка, готовая защищать своего цыпленка. — Зря ты расстраиваешь сына. От этого легче не станет.

— Расстраиваешь, надо же такое придумать! Это не просто расстройство, моя милая. Я так зол, что у меня все нутро переворачивает. Они собираются согнать нас с обжитых мест, как тех, в Дании. Говорят, их было около трехсот человек. Но уж мы-то так просто не уйдем. Пусть тогда селят тут холуев, которые сдадут нашу землю скотоводческим фирмам. Общество поселенцев вынесло решение — угнать для начала коров в заросли, пусть там погуляют на воле.

— Это подействует на них, как красная тряпка на быка, — сказала мать. — И за что будет страдать бедная бессловесная скотина! Недоенная. Вымя у них чуть не по земле станут волочиться!

— Наш отказ сдавать сливки — это только первый шаг, — сказал отец. — Посмотрим, что они там в городе запоют, когда лишатся масла.

— Не понимаю, чем это поможет, — мать была в полном отчаянии, я это чувствовал. Она простерилизовала посуду и впервые отставила в сторону большой жбан сливок нам на ужин.

Уж сегодня-то мы набьем животы, подумал я, предвкушая сытную еду.

— Потерпи, Хильда, скоро ты узнаешь все наши планы, — отец заговорщически подмигнул мне. — Не мешало бы и тебе пойти со мной вечером на собрание.

— А позволь, кто же присмотрит за детьми?

— Возьмем с собой, поспят на телеге.

Из этого разговора мне стали известны кое-какие планы поселенцев; однако мало что дошло тогда до моего понимания.

К столбу небольшого дома, общины была привязана наша лошадь Блестка. Дульси и Хью уже спали, завернувшись в мешковину, — лежать на ней все равно что на досках, но укрываться ею было тепло. Я сидел рядом на телеге. Над дверьми висел фонарь «молния», тонкая полоска света прорезала тьму, тишину нарушали падающие на рифленую крышу дома плоды эвкалипта, они громыхали, будто ружейные выстрелы. Через неприкрытую дверь мне были видны собравшиеся внутри поселенцы с женами; они гудели как потревоженный улей. Из долетавших до меня отдельных слов я понял, что они обозлены выселением с фермы нашего соседа Фреда Коулриджа с семьей в одиннадцать человек. Раздавались выкрики: «Мы не допустим этого!», «Плевать нам на ответ управляющего», «Сожжем дома и пойдем маршем на Перт, чтобы добиться справедливости». Некоторые предлагали защищать фермы с оружием в руках. Когда заговорил мой отец, крики смолкли. Главное, сказал он, действовать сообща. Это единственный способ привести в движение ржавые колеса машины власти и заставить их оказать помощь людям, которых они выслали на общинные поселения, выбросили туда как на свалку, оставили на произвол судьбы.

Успокоенный звуками родного голоса, я уснул. Раз или два на обратном пути домой через душный от влажных испарений лес я просыпался и видел отца и мать, молча сидевших рядом, казалось, в полном согласии, — у них уже не было сил, чтобы тратить их на разговоры.

На следующее утро я с облегчением, но спокойно наблюдал, как отец запрягает Блестку и грузит на подводу бидоны со сливками. Он жестом поманил меня.

— Сегодня в школу не пойдешь, поможешь мне. Ты как-никак уже взрослый.

По дороге к Манджимапу отец молчал, а я не задавал вопросов, думая, что мы едем на маслобойню. По главной улице гулял сырой, холодный ветер, и на ней было тесно от повозок и подвод; лошади зябко жались в оглоблях, фермеры негромко переговаривались о чем-то между собой. Когда мы подъехали, они как-то сразу насторожились, наступила напряженная тишина.

— Моя идея, мне и начинать, — сказал отец. — Я буду снимать бидоны с телеги, а ты их опрокидывай.

— Опрокидывать? Бидоны со сливками? — Я не верил своим ушам.

— Выливай их в канаву! — Отец уже снял с подводы первый бидон.

— Нет! Ни за что! — Я представил себе утомительно долгие часы дойки, вспомнил, как немели от холода и усталости мои пальцы, болела рука, без передышки крутившая ручку сепаратора, представил себе и розовый чек за сливки, значивший для нас так много.

И тут рука отца, загрубевшая от мозолей, похожая на высохшую корягу, наотмашь ударила меня по уху. Всхлипывая от боли, я наклонился и перевернул бидон. Следом за мной стали опорожнять свои бидоны прямо на землю другие фермеры — и сливки смешались и потекли по ней единой, бесконечной рекой.

Откуда было мне, ребенку, знать тогда, что эта белая река, до краев наполнившая в тот злосчастный день 1936 года придорожные канавы Манджимапа, пролилась не напрасно?

© Fremantle Arts Centre, 1979

Перевод Н. Ветошкиной

Плачущие холмы

— Если тебе удастся подстрелить с десяток попугаев, поохотимся ночью с прожектором и прихватим этих птичек — приманку для лисиц.

Он знал, что мне не терпелось взять с собой винчестер-22.

Я уже управился со своими субботними делами на ферме, впереди был пустой, тоскливый остаток дня — никакой надежды на то, что попутная машина подбросит меня в Уонган, городишко в добрых двадцати милях от фермы.

— Возле поилок следы кенгуру, — сказал я.

— Голодно, видно, в горах. Наверняка они поживились и у Сэма Кью. Надо бы позвонить ему. Он, пожалуй, поедет с нами.

Винчестер висел над его столом, рядом с полкой, на которой лежало оружие аборигенов, но Кен намеренно задерживал меня — не торопился отдавать ружье.

Он снял с полки копьеметалку и протянул мне.

— Знаешь, откуда она? Нашел много лет назад, во время пахоты. И бумеранги тоже. Когда-то эти земли принадлежали аборигенам. Это они назвали Паши холмы Уонганскими, Замечал полосу тумана в горах и утром, и вечером?

Я кивнул. Не терпелось поскорее уйти, но слова Кена заинтересовали меня. Даже в самые жаркие дни, когда в воздухе ни капли влаги, этот туман поднимался неизвестно откуда.

— Старожилы говорят, «уонган» на языке аборигенов значит «плачущий». «Плачущие холмы».

— Туда я и отправлюсь.

— Смотри не перепутай, в какую сторону палить. — Наконец он протянул мне ружье и вынул из ящика стола пачку патронов. — Я покажу тебе самый лучший путь, — сказал он.

Когда мы вышли из дома, раздался отдаленный раскат грома. Над горами висела темная туча.

— Ничего страшного, — заметил Кен. — Пронесет…

Пожалуй, он был прав. Кен не то что я — знал все, даже самые пустяковые приметы погоды, но настоящая буря с проливным дождем, признаться, не помешала бы — природа с нетерпением ждала перемен, и дождь мог ублаготворить ее.

— Пройдешь мимо участка, где растет люпин, к белым эвкалиптам — там всегда полно попугаев. Ясно? Ну, хватит копаться, пошевеливайся!

Этот прохвост задерживал меня, когда я хотел уйти как можно скорее, а теперь погоняет, как скотину. Проглотив обиду, я пошел вдоль изгороди к дороге, которая пересекала темную полосу кустарника, опоясывающего внушительную ферму. И даже когда большой приземистый дом с кровлей, похожей на глубоко вдавленную крышку, скрылся из виду, у меня на душе продолжали скрести кошки: мысли вертелись вокруг Кена и награды, которой он, как приманкой, размахивал перед моим носом; — если я останусь, батрачить у него еще на год, он обещал дополнительный десятинедельный заработок и аренду одного из его участков на правах издольщика.

Нельзя было не признать: Кен умел обращаться с животными и машинами, но настоящей привязанности к земле у него не было; ферма для Кена — всего-навсего фабрика, производящая в огромных количествах пшеницу, шерсть, упитанных барашков и овес. Работал он, разумеется, не покладая рук — и от меня требовал того же. Глядя на наши истрепанные шорты и томно-синие, мокрые от пота майки, засаленные и пропыленные, трудно было определить, кто из нас хозяин если бы не властные нотки, звучавшие порой в его голосе. Но вечерами в большой душной кухне, где нас кормила его неприветливая жена с поджатыми губами, все было иначе: здесь мне давали понять, что меня выносят с трудом. И я спешил поскорее убраться в свою унылую, темную каморку.

На охоте я об этом забывал. Ружье на плече было продолжением моего «я». Вокруг столько интересного. Широкие поля плавно сбегали к горизонту; солончаковые пустоши искрились на солнце. Гора, словно окаменевший мамонт, поднималась вверх; ее тощий впалый бок был в прожилках белого известняка и красноватой охры.

Издалека я увидел сверкающую опереньем стайку попугаев с желтыми шейками, сидящих на ветвях эвкалипта. При первом же выстреле птицы взметнулись вверх зеленым облаком, но тут же опустились на засохшее дерево. Я выстрелил снова и увидел, как одна из них закружилась в воздухе и упала на землю в пене перьев. Стая с тревожным шумом вновь сорвалась с места и опустилась вдали. Вскоре, как я и ожидал, два попугая возвратились на разведку и закружились над подстреленной птицей. Я уложил их двумя меткими выстрелами, а когда подстрелил еще восемь попугаев, подобрал их за кончики крыльев и отправился домой. Зачарованный переливами синих и зеленых перьев, я не сразу заметил поджарую серую охотничью собаку, которая на бегу вырвала у меня из руки попугая и тут же принялась перемалывать его своими крепкими челюстями.

— Фу, Сластена, фу! — раздался позади меня чей-то окрик.

Но птица была уже растерзана в мелкие клочья.

Хозяин собаки стоял неподалеку, ухмыляясь; беспокойство выдавали лишь его глаза. На вид — почти чистокровный абориген. Непринужденная поза охотника; под истрепанными штанами — черные ноги, готовые в любую минуту сорваться с места; драная рубаха, покрытая красной пылью Уонгана, распахнута на груди, и солнце, как на негативе фотографии, высвечивает обтянутые черной кожей ребра. С плеча свисает старый винчестер на засаленной веревочной петле.

— Хотел немножко поохотиться на кенгуру, босс, — сказал он тихо, словно извиняясь.

— Я не босс. На кенгуру охоться сколько угодно. А овец не трогай.

— Само собой, босс.

— У тебя что, здесь лагерь неподалеку?

— Да. Вон там у ручья. Кенгуру в горах сейчас нечего пить. — Он подал собаке знак и скрылся в кустарнике.

Возвратившись на ферму, я остановился возле высокого сарая и аккуратно переложил попугаев. От мешков с семенами исходил резкий удушающий запах. Глядя на загоны для стрижки овец, комбайн, трактора, паяльную установку, я подумал: никаких наград Кена не хватит мне на собственную ферму.

— Неплохо, — пробурчал Кен. — Смотри, чтобы кошки не сожрали, прежде чем я сделаю из этих птичек приманку. Лис не проведешь… — Он стал наливать раствор стрихнина в пластиковую трубку, вставленную в птичий пищевод, — Если разрезать птицу посередке, они сразу же учуют запах яда, а так — заглотят ее целиком за милую душу, тут-то им и крышка, — Он громко расхохотался.

Было в этом, смехе такое, что я решил не говорить про аборигена, которого только, что встретил. Мы бросили попугаев в кузов машины и подключили прожектор к батарее. Кью появился, когда мы с Кеном допивали чай. Жесткое обветренное лицо. Мускулистое тело с намечающимся брюшком. Этого типа, пожалуй, придется величать мистером.

Кен будет вести машину, Кью — держать ружье, а я — наводить прожектор. До восхода луны оставался час темноты. Небо было чистое. Гроза, как и предсказал Кен, не разразилась.

— Держись крепко на ногах, — сказал Кен, — и как следует орудуй прожектором. Когда наткнемся на лису или кенгуру — не упускай из виду, пока мы их не пришлепнем. В кабине есть еще одно ружье — стукни по крыше, когда надо будет притормозить.

Шины заскрежетали по гравию. Грузовик ринулся в темноту и вскоре миновал первые ворота. Свет фары пронзил кустарник. Я попытался описать прожектором полукруг, осветить кусты вдоль забора — г корни низкорослого скрэба превратились в причудливые чудовища, извивающиеся из темноты.

Кен вел машину быстро, уверенно, рассчитывая неожиданным появлением ошеломить лису или кролика. Грузовик — петлял по пастбищам, подпрыгивая на старых бороздах, а я старался сохранять равновесие и направлять луч прожектора.

Справа от меня луч света выхватил земляной холмик, под которым была кроличья нора, а возле нее — кролик. Насмерть перепуганный, он застыл в ослепительном свете, полуприсев на задние лапы. Кью дубасил по крыше кабины. Заскрипел тормоз, Кью прицелился. Пуля угодила в лапу, кролик взвизгнул и перекувырнулся в облаке пыли. Кен выскочил из машины, ловко схватил животное и ударил его по загривку ребром ладони. Кролик захрипел. Потом жестом Кен приказал мне передать попугая.

— Подходящее место для приманки, — сказал он.

Кен вырыл ямку, положил туда птицу и быстро сровнял землю; был виден лишь зеленый кончик крыла.

— Муравьям до нее не добраться из-за песка, а лисица мимо не пробежит.

Кен снова включил мотор, и машина, подпрыгивая на корнях и камнях, рванула вперед. Ветер, словно живой, бил нас по лицам, колеса с грохотом подпрыгивали на ухабах.

Описывая прожектором новые и новые полукруги, я было начал сомневаться, что в этом мраке существует что-либо, кроме нас да сбившихся в кучу перепуганных овец. И вдруг неожиданно блеснул странный свет. Красными огоньками зажглись лисьи глаза. Я направил прожектор. Кью просигналил Кену, чтобы тот остановил машину, и потянулся за ружьем.

— Стреляй, да стреляй же! Чего копаешься? — в отчаянии вопил Кен.

— Ружье заело.

— Держи ее на свету! — с ожесточением продолжал орать Кен. — Я сам придавлю эту тварь!

Машина рванулась вперед. Кью повалился на дно кузова, его проклятья потонули в кромешной тьме. Я чудом сохранял равновесие и держал лису в луче света; она металась, пытаясь увернуться в сторону. Два раза лисе удавалось отпрыгнуть вбок. На третий, выбившись из сил, она застыла в ожидании; красный язык, словно маленькое пламя, трепетал в раскрытой пасти. Машина с грохотом надвигалась на нее, но лиса, ощетинившись, упрямо стояла на месте до тех пор, пока выстрел Кью не уложил ее.

— Оставь воронам! — приказал Кен и двинул машину дальше. Полная луна, поднимавшаяся из-за холмов, затрудняла охоту.

Но вскоре мы увидели двух перепуганных кенгуру — самца и самку, — бегущих впереди нас по едва различимой дороге. Они мчались рядом, миля за милей, а когда машина, настигла их — бросились в разные стороны в отчаянной попытке спастись. Кен решил преследовать самца, устремившегося к серебристой речной отмели, — он хотел преградить ему путь, не дать укрыться в спасительном убежище кустарника.

Расстояние между машиной и кенгуру быстро сокращалось. Я направил на него свет прожектора, боясь, что животное свернет в сторону. Кью выстрелил. Словно заколдованный, самец продолжал нестись вскачь. Но у зарослей кустарника он замешкался перед темным силуэтом и тут же рухнул на землю. Машина остановилась.

— Его взяла чья-то собака! — крикнул Кен. — Здесь наверняка шатаются аборигены.

— Я как раз хотел предупредить тебя об этом, — сказал Кью. — Говорят, они разбили в этих краях лагерь.

— Тише! — Кен прислушался, словно в ожидании выстрела.

Выстрел прозвучал. Сухой резкий звук в застывшем воздухе, эхом он откликнулся в уонганских горах, притаившихся под беспощадной луной. «Плачущие холмы», неожиданно вспомнил я.

— Странно, что тебе до сих пор не попадались эти ублюдки, — сказал Кен.

С облегчением я подумал о том, что умолчал о своей встрече.

Кен сделал знак Кью, тот включил прожектор и повернул его в сторону выстрела. В полосе света возникла фигура человека; он направлялся к лежавшему на земле кенгуру и собаке, сидящей рядом.

— Выходит, собака сшибла кенгуру, а черномазый его прикончил, — сказал Кью с разочарованием.

— Покажем ему, где раки зимуют? — усмехнулся Кен и с издевкой посмотрел на меня. Он вскинул ружье и прицелился в фигуру человека, все еще темневшую на фоне луны.

— Боже! Да ты не… — Я рванулся вперед и выбил из его рук ружье. А потом, удивленный, что выстрела так и не последовало, стоял, дурак дураком, и с горечью думал о том, что не видать мне никакой награды, на которую я так рассчитывал, и с грустью расставался с мечтой об аренде земли.

— Болван! — рассмеялся Кен. — Я просто хотел взять вас на пушку. Ружье-то и заряжено не было.

— А припугнуть его не мешало бы, — сказал Кью. — Уж если эти проклятые черномазые повадились в наши края — не иначе как за овцами…

— Не имеют никакого права находиться на чужой земле… — пробурчал Кен. — Ну ладно, поехали. Завтра, обещаю вам, и духу их здесь не будет.

© Fremantle Arts Centre, 1976

Перевод Ф. Лурье

Биримбир Вонгар

Проводник

Зачем меня заставляют в этом участвовать? Охотятся на зверя, на змею, но не на человека. Только белые никогда не возьмут в толк простых вещей — они готовы охотиться даже на своих.

Считать я не горазд и не знаю, сколько недель прошло с тех пор, как меня заставили повести их на охоту: ночевок было так много, что даже не вспомню всех мест, где мы останавливались. Мы уже почти перешли землю Мертвой Змеи, безводную пустыню. Солнце целый день палит голову раскаленным огнем. Мне-то ничего, я могу терпеть еще много недель, но белые, которые идут за мной, — сержант, скотовод и человек в темных очках — уже едва дышат. Еще день-два — и им крышка.

Хорошо бы сразу околели, тогда охоте конец. Да нет, я невезучий, ни на что такое лучше не рассчитывать. Но на этот раз удачи не будет никому. Мы все помрем тут, хоть единственный раз получится не так, как захотели белые.

— Эй ты! — Это сержант приказывает сделать остановку.

Все трое сбились в кучу под деревом, а я лучше останусь на солнце, чтоб не садиться с ними рядом. Солнце мне нипочем. Если ты родился в этих местах и кожа у тебя черная, солнце тебя только ласкает, как рука родной матери.

— Ну, долго нам еще гоняться за этим типом? Эй ты, або![13] — орет Темные Очки.

— Да он тебя не слышит, — отвечает ему сержант.

— Он, похоже, и говорить-то не умеет.

— Только лопочет кой-когда что-то на своем языке.

— Не мог ты, что ли, найти кого-то более пригодного для такого дела?

— Он никогда еще нас не подводил.

— Странная тварь. Как он вас понимает?

— Эти або знают, что от них требуется.

— Ну точно охотничья собака, — поясняет скотовод. — Покажешь след, дальше сам бежит.

Они не говорят, почему охотятся за бедным парнем, даже имени его не называют. Но меня не обманешь: я знаю — идут за Малу. Тут и большого ума не нужно, чтоб догадаться. Когда идешь за зверем, и то наперед обдумываешь, куда он может побежать, как лучше его изловить. А когда идешь за человеком, все знаешь наверняка: где его найти и спустя сколько времени. Если бы не я, а другой проводник, они поймали бы Малу в первый же день.

За что его ловят, что он, по их разумению, натворил? Молчат, потому что и сказать-то нечего. Белые насочиняли разных странных правил и называют их «законом». Попробуйте не нарушить ни одного из этих правил! Сколько себя помню, во сне и наяву мечтаю о том, как бы найти заклинание, чтобы избавиться от их правил и пожить по-своему. Но только посмей, и они тебе такого зададут, что небо с овчинку покажется.

Малу им не достанется. Уж я на этот счет позабочусь. Парню несдобровать, если его схватит Темные Очки. Не человек, а лезвие ножа, даже спит в башмаках и с пистолетом в руке. Невзначай мне случилось поймать его взгляд, когда он протирал очки, — чувство было такое, будто он полоснул меня плеткой и рассек мне кожу. Ох, не хотел бы я попасть к нему в лапы! Переломит человека надвое, ни за что ни про что, спокойно, ради забавы.

На высохшее русло падает тень от деревьев, и я хорошо различаю следы на песке. Идти лучше всего босиком. Босые ноги унесут беглеца хоть на край света, а белые могут преследовать его, лишь покуда башмаки у них целы. А башмаки снашиваются быстро по таким камням. Есть и еще один, общий враг — жажда: даже если ноги кое-как тащат, то пересохшее горло пригвождает к тени. Несколько часов без воды — и вы пропали.

Белые едва плетутся, выбились из сил. Их каблуки глухо стучат по каменистой земле.

— А что, далеко обогнал нас этот стервец? — спрашивает Темные Очки.

— Ничего, догоним, теперь уже скоро.

— Надеюсь, что скоро. Чертова пустыня. Долго мне не выдержать.

Сержанта одурачить нетрудно. Малу нам не догнать — идет уверенно, дорогу знает. Наверное, нашел и воду — вон как бодро шагает. У себя в родных местах черный человек не помрет от жажды. Расковыряй песок в сухом русле и найдешь лягушку, а то и две; рассеки ей брюхо, и оттуда брызнет вода. Пусть не слишком вкусная, не, если спасаешься от преследователей, привередничать не приходится.

Я и сам не ждал, что Малу так ловко пройдет по зарослям — ведь он не местный. Бот тут, на дне ямы, он разводил костер — пройдешь почти рядом и не заметишь. А чуть подальше — там горный сброс, крутой, высокий. Конечно, он залезал на него. Молодец — нельзя спать возле костра, когда за тобой погоня.

Похоже, у него не осталось спичек, и он разводил костер трудоемким способом. Для парня, выросшего в резервации, такое непривычно: не часто ему выпадает случай орудовать по старинке. Но я давно обучил его этому искусству, и он, видно, запомнил, как тереть палку между ладонями, под прямым углом к древесине, не отклоняясь ни вправо, ни влево. Боюсь только, что он не догадался обстругать палку, а корявая плохо трется. Огонь-то он добыл, да небось натер на руках волдыри. Он был еще мальчонкой, когда я учил его добывать огонь… Никто из нас тогда и понятия не имел о спичках.

— Только бы поймать его и получить треклятое вознаграждение, — говорит Темные Очки.

— Эти або хитры, как динго, дорогу с завязанными глазами находят, — как бы оправдывается скотовод. — Смотрите, он тут попугаем угощался.

— Да ты что! Это ножка ящерицы, а не птицы.

И оба ведь ни черта не смыслят: ножка лягушачья, стало быть, хозяйка этой ножки напоила Малу и накормила, и за него можно не беспокоиться.

Белые о чем-то спорят во все горло. Лучше, когда они молчат. Тогда я закрываю глаза, и мне кажется, что я тут наедине с животными и птицами — они человеку не страшны. Я закрываю глаза, и на меня находят воспоминания. Я слышу гул, долетающий из далекой Страны Мертвых. Дня два назад — нет, вчера — мне привиделось, будто я пляшу у колодца в горах. Будто все люди из края Мертвой Змеи сошлись туда — и старые, и молодые, и все мы пляшем, и от нашего топота поднялась туча пыли и заслонила солнце, и вдруг посреди дня настала ночь. И как я радовался, что вижу старых друзей, которых давно уже нет! Они все исчезли, как исчезают поутру звезды, — трудно даже припомнить, какая судьба постигла каждого из них…

Белые подгоняют меня — скорее! А я не люблю, чтобы мною командовали. Ничего, скоро сами поймете — в какую сторону ни иди, как ни торопись, а конец близок.

Мне хотелось бы снова очутиться среди пляшущих, но вызвать их всех вместе не так-то просто. Закрываю глаза и вижу наших ушедших, только поодиночке. Их много, очень много, но все являются мне порознь, а не вместе. Неужели я участвовал в охоте за всеми ними? Видно, что так. Духи не лгут. Хорошо бы рассказать им теперь, что пришел и мой черед, что я иду к ним, и даже не один.

Мы карабкаемся по крутому скалистому склону, здесь не побежишь. Кругом ни деревца, и солнце жжет, как камень, вынутый из горячей зоны. Нам еще идти и идти, но белые не сдаются, им все мерещится награда, только об этом и говорят. Интересно, сколько им обещано за поимку Малу? Немалые денежки, наверно, коль рискнули пуститься в такой трудный путь.

— Я свою долю целиком потрачу на пиво, — мечтает скотовод. — Устрою бассейн, залью пивом и буду там плавать.

Другие молчат. У них пересохли глотки, слова не выдавят. Я уже веду их не по следу, а в сторону, но они ничего не замечают, верят, что я веду их правильно. Мы приближаемся к горам, среди валунов видны деревья. Ох, и рассвирепеют же они, когда поймут, что им не вернуться! Темные Очки наверняка вытащит свой пистолет. Но мне теперь все равно. В резервации мне больше нечего делать, там от всех, кого переселили из края Мертвой Змеи, осталась лишь кучка старух; мужчины покинули нас, все до одного.

Зря они выбрали меня, чтобы ловить Малу: динго и то не охотится на родственников…

В воздухе ни ветерка, камни раскалены, как огонь, даже в тени на них можно изжариться. Сейчас, я думаю, полдень — солнце стоит высоко и пылает без милосердия. К вечеру все должно кончиться. Оно и к лучшему: не придется, вернувшись в резервацию, смотреть старухам в глаза. Каждый раз, когда я приходил с такой охоты, они глядели на меня с ненавистью. Вслух они не произносили ни слова, но в глазах у них я читал проклятие. А дети швыряли в меня камни и кричали: «Сгинь, сгинь, злой дух!» Когда я приближался, они отбегали и прятались, но потом опять принимались донимать меня криками, следуя за мной на безопасном расстоянии.

Хорошо, что с этим теперь будет покончено. Белые уже, кажется, получили свое сполна. Молчат и лежат неподвижно. А еще недавно страшно ссорились, кричали и вопили. Мне пришло в голову, что они вот-вот начнут убивать друг друга или меня застрелят. Из-за чего ругались, я не совсем понимал, но много раз слышал слово «награда». Свихнулись, наверное, от солнца или от жажды. Им померещилось, что награда уже здесь, что камни — это целая куча денег. Сержант и Темные Очки стали хватать все, что подвернется. В жизни такого не видел: они царапали камни пальцами, засовывали их в карманы, сыпали себе гальку за пазуху. Скотовод хотел получить свою долю — так они отпихнули его, а он разозлился и опять к ним. Они его стукнули и отшвырнули назад. Он перевернулся, как копна сена на ветру, и затих — видно, ему здорово досталось.

А сержант и Темные Очки вне себя от радости натолкали камни и гальку куда только могли. «Награда» придавила их к земле, и они поползли прочь, спасая свое «богатство». Но жажда давит еще тяжелей, чем камни: подняться они уже не могли, губы у них покрылись кровавыми трещинами. Они отползли на несколько футов и стали руками рыть землю, пытаясь припрятать свои сокровища. Потом в глазах у них вспыхнула ненависть, они ощерились, как динго, и яростно схватили друг друга за горло. Тут скотовод приподнял голову, но разнимать их не пополз, и до меня долетел его хриплый смех:

— Дерутся из-за денег… за все сокровища мира не купишь покоя, даже здесь…

Он перекатился на спину, засучил ногами, вздымая пыль, и все смеялся, смеялся, будто лаял.

А сейчас все трое лежат тихо, тень ушла из-под дерева, но им уже все равно. Теперь я мог бы легко уйти от них. Позади горной гряды есть глубокий колодец, спрятанный за валунами. Это священный колодец жителей Мертвой Змеи: когда мы умираем, наш дух отправляется на отдых на дно колодца и ждет там воскресения. Все мои соплеменники воскресают, но не как люди, а как деревья, как птицы или звезды. И если я воскресну как динго, белому человеку вовек меня не поймать.

Малу, вернее всего, уже миновал колодец, он помнит дорогу. Я водил его на этот колодец, когда рассказывал о священных местах нашего народа; и он тоже будет рассказывать своему сыну, когда у него будет сын, а тот — своему в положенное время. Так оно и пойдет до тех пор, пока черные люди обитают в нашем краю. Но в один прекрасный день все мы, превратившись в животных и птиц, соберемся у колодца на водопой. Священный колодец надежно спрятан среди валунов, и белым нас там никогда не найти.

© В. Wongar, 1978

Перевод В. Лимановской

Элизабет Джолли

Земля Билла Спрокета

Каждый раз, как Билл Спрокет спускался с дощатой веранды дома под вывеской «Адастра, первоклассные меблированные комнаты для мужчин» и шагал к остановке автобуса, идущего в горы, его охватывали и радость и печаль, каких не передать словами. Легчало на душе оттого, что позади остались запахи дрянной стряпни и пронзительные сварливые речи хозяйки.

— Вертишься спозаранку, ровно у чертей в аду на сковороде, — твердит она изо дня в день, как молитву. — Мне и так до второго пришествия всех дел не переделать. Одной посуды надо прорву перемыть, а вы поглядите, что у вас в комнате творится, мистер Спрокет! Нет, вы только поглядите, мистер Уильям Спрокет, экую развели пылищу!

Вот где ясней ясного отражено все его унылое существование. В комнате хоть шаром покати, кажется, с чего тут быть неопрятности, но дощатый пол — занозистый, рассохшийся, щелястый, и щели извергают неистребимую грязь и пыль. Будто пыль сама так и лезет оттуда, особенно по ночам, и вот наутро гнусными, непристойными сбившимися комьями валяется в теплых медлительных потоках солнечных лучей; только утреннее солнце и скрашивает эту комнату, но, конечно, когда, усталый после долгого никчемного дня (он работает на фабрике овощных консервов), Билл возвращается домой, солнца уже нет и в помине.

По субботам и воскресеньям, когда люди подстригают траву на лужайке перед домом или смотрят спортивные состязания, Билл Спрокет отправлялся за город взглянуть на свою землю. Доезжал автобусом до Каламаунтской гостиницы, а оттуда пешком поднимался в гору. Дорогу проложили совсем недавно, по обочинам вздыбилась двумя стенами вывороченная какой-то мощной машиной осыпающаяся красная земля, тянулись невысокие земляные валы, утыканные обгорелыми пнями наполовину, выкорчеванных черных эвкалиптов и взъерошенными, встопорщенными сучьями колючих кустов. Поодаль от дороги кое-где карабкались, обвивая кустарник, плети лиан и спадали с ветвей, точно занавеси, сплошь в дымчато-голубых цветах.

Билл сворачивал с дороги в кустарник, поднимался на вершину холма, откуда открывались залитые солнцем склоны. Где-то на полпути между небом и землей, будто соединяя их, тихо колыхались макушки деревьев, и всякий раз чувство было такое, словно он видит все это впервые. Всякий раз казалось — ему первому открывается эта долина, до него еще никто никогда ее не видел. Тишина, теплынь, в душистом воздухе только и слышится кваканье лягушек. Никогда прежде не знал он такой тишины и такого покоя.

Земля эта была поделена на участки, размечена вбитыми накрепко столбиками, на столбиках — номера. Вся земля по склону и по долине шла на продажу. Там и сям высохшие обезглавленные деревья тянули во все стороны изломанные сучья, пугали мертвенной белизной, точно призраки, среди серо-зеленых зарослей кустарника. Просто не верилось, что может быть на свете такая мирная тишина.

Земля в долине продавалась, мог бы и он купить участок, только вот денег у него не было.

А потом отец прислал ему чек. То были неправдоподобно большие деньги, сбережения многих лет.

«У мамы был удар, — писал отец и объяснял, что теперь они с матерью уже не смогут, как собирались, переехать к сыну в Западную Австралию. И продолжал: — Купи немного земли, Билли, и напиши нам, как пойдут твои дела».

Билл Спрокет думал последовать отцову совету и каждую субботу ездил поглядеть на долину. А по вечерам, когда одолевало одиночество, ходил на бега и понемножку, очень понемножку играл. Он всегда проигрывал и каждую неделю опять и опять пытался вернуть проигрыш; после дня, проведенного на свежем воздухе, лицо его разгоралось, было уже не такое усталое. Но вечно ему не везло, деньги таяли, и жизнь тянулась по-прежнему безнадежно унылая, никчемная и одинокая.

Но он уже написал отцу, рассказал, какую купил землю на отлогом склоне красивого холма, как там солнечно и какой овевает ее ветерок — неизменно тихий, ласковый. И даже в самое жаркое лето никогда не пересыхает ручей, спадает с каменистой кручи, что идет по границе его участка, круглый год на солнце сверкает серебром среди камней драгоценная струя.

И отец написал в ответ — видно, земля и вправду хорошая, он рад, что там есть вода, и с нетерпением ждет новых вестей.

И вот Билл по обыкновению в субботу сел в автобус и потом поднялся на холм и поглядел вниз, в долину, — там человек, которому принадлежала теперь эта земля, принялся ее расчищать. А назавтра, в воскресенье, он сидел в своей убогой комнатенке и писал отцу — рассказывал, как работают люди, которых он нанял, с помощью машины корчуют высохшие деревья и цепкий кустарник. Перед заходом солнца земля такая красная, будто истекает кровью, писал он. А вечерами выкорчеванные деревья и кусты сжигают, к небу поднимаются струи дыма и на склонах холма играют отблески догорающих костров.

После каждой унылой недели, проведенной на фабрике и в меблирашках, он ездил поглядеть на ту землю и каждое воскресенье писал отцу о том, что там сейчас происходит. Вот заложен фундамент, вот уже возведен дом, а там и надворные постройки, и установлены два больших бака для воды, оцинкованное железо так и сверкает. А вот уже он разбивает фруктовый сад и огород. Каждую неделю находится что-нибудь новое, о чем можно рассказать.

Издали он видел женщину с каштановыми волосами и написал о ней тоже, дал ей имя Пегги, и отец тотчас отозвался, написал, как он рад, что Билл наконец-то обзавелся семьей.

В окошках появились занавески.

«Занавески у нас белые, — писал Билл, — а когда все доделаем, парадная дверь будет выкрашена в красный цвет».

Проходили недели, месяцы, на заднее крыльцо выставили детскую кроватку под кисейным зеленым пологом, и вот Билл пишет отцу, что фруктовые деревья принялись хорошо и малыш растет здоровенький.

Вскоре в кроватке трепыхался и плакал еще один малыш, а первый ребенок, светловолосая девчурка, уже топотал вперевалку по всему саду.

«Поглядел бы ты, как она катается на трехколесном велосипеде! — писал Билл, одиноко сидя в своей убогой, тоску наводящей комнатенке. — Видел бы, как она раскатывает взад и вперед по дорожке! И наш сад уже дает плоды».

Каждый раз, как он поднимался на холм и смотрел из укромного уголка под деревьями туда, в долину, он дивился новым переменам. Каждую неделю эти поездки приносили ему грустную радость.

Оказалось, когда владеешь землей, хотя бы только в мечтах и в роли зрителя, на твою долю выпадает немало бед и забот. Как-то выдался год опустошительных лесных пожаров, отец прочитал об этом в газете и прислал письмо, полное тревоги. Пришлось Биллу посреди недели отпроситься с фабрики по болезни и спешно съездить на свой участок. Высокая трава и сухой кустарник у нерадивых хозяев опасны, под жарким солнцем вспыхивают, как трут, написал он в тот же вечер отцу, но не волнуйся, по счастью, нашу долину пожар обошел стороной. И он исписал еще страницу, рассказал, как люди не жалели сил, лишь бы преградить дорогу огню, описывал, какое у них снаряжение и как вечерами, усталые, они выстраиваются в очередь и ждут помощи медиков, и у всех мучительно болят опаленные жаром, изъеденные дымом глаза.

Так прошли годы, а потом мать Билла, давно уже разбитая параличом, прикованная к постели в тесной спальне тесного домишки в Угольном краю далекой Англии, умерла. И Фред Спрокет, сидя на ящике во влажной душистой теплице, где всю жизнь выращивал овощи, старательным, хоть и нетвердым почерком написал Биллу письмо. Больше ничто не удерживает его в Англии, писал он, за эти годы он отложил еще немного денег и теперь едет к сыну. Сбережений как раз хватит на дорогу вот он и приедет, своими глазами поглядит, как сбылась наконец его заветная мечта.

Сын привел отца на холм, на свой наблюдательный пост меж стройными эвкалиптами и причудливо изогнутыми банксиями, и старик весь подался вперед, жадно вгляделся! Он смотрел на залитый ярким солнцем пологий склон, на деревья, что поднимали к небу узкие поблескивающие листья, на прогалину за деревьями, где стоял чистенький домик, сложенный из кирпича, и глаза его сияли радостью. Сверкали на совесть промытые окна, ветерок лениво колыхал белье, развешанное после недавней стирки на новомодной алюминиевой проволоке между алюминиевыми шестами. Отсюда видны были и лимонное дерево у заднего крыльца, и в конце огорода стайка белых кур. И петух там был, даже сюда порой доносилось его кукареканье. Так далеко, так отчетливо слышен каждый звук в этой на диво мирной тишине.

— Надо же, как они громко кудахчут! — Старик откровенно наслаждался всем увиденным.

Биллу Спрокету нестерпимо тяжело было смотреть на отца. Он давно потерял счет прошедшим годам и, встретив пароход, потрясен был тем, как отец высох и постарел. Хорошо еще, что заранее догадался нанять машину. И прямо с пристани они приехали сюда.

Перед ними в невозмутимом свете солнца золотился плод многолетнего труда — безмятежный, надежный, уютный, от него так и веяло благополучием. И все это ощущалось еще явственней от того, какой кроткой любовью лучились глаза старика.

Две светловолосые девочки, теперь уже совсем большие, стоят у калитки, среди цветов, в море ярких красок — тут и розы, и гвоздика, и герань, и ноготки. А за домом, от огорода, ровными рядами расходятся по склону, спускаются на дно долины апельсиновые деревца с густыми кронами. И меж темными глянцевитыми листьями светятся оранжевые плоды, будто круглые золотые фонарики. А по краю сада растут персики и сливы, их тонкие ветви усыпаны лиловатыми и розовыми цветами.

— Я все годы об этом мечтал, — сказал старик.

Билл тоже смотрел вниз, на дом и сад, смотрел в последний раз — больше он сюда не придет. И едва ли он теперь замечал прелесть того, что было перед глазами.

Хоть бы отец умер — вот сейчас, сию минуту. Он так стар, вполне мог бы умереть. Редкие старики доживают до таких лет. Восемьдесят семь — этого достаточно, и, уж конечно, слишком поздно менять образ жизни. И слишком много, чтобы хватило сил перенести такое горькое разочарование. Не то чтобы он желал отцу смерти. Никогда еще он не испытывал ничего подобного, никогда в жизни такого не чувствовал, даже и подумать не мог, но теперь… ведь он так любит отца, сказать ему правду об этой земле невозможно, нельзя этого вынести.

Мыслимо ли сказать такое?

— Ну что ж, идем туда? — спросил старик. Ему не терпелось поглядеть, какая у него сноха. Ради нее он принарядился, надел лучший свой костюм. — Надеюсь, она меня полюбит, и внучки тоже, — сказал он. — Ну идем, что ли.

Билл посмотрел на новые отцовы башмаки, почему-то они его и разозлили, и растрогали, нестерпимо больно стало от одного вида отцовых башмаков.

— Я тоже долгие годы мечтал, — сказал он вдруг и не узнал собственного голоса. — Мне надо тебе кое-что сказать, папа… — хриплый голос дрогнул, оборвался.

Старик посмотрел на сына и сперва не понял, что случилось неладное, а потом, понемногу, пришло понимание. В эту минуту, пронзенный острой болью, впервые за сорок с лишним лет он понял сына. Таким жестоким было разочарование, что, казалось, не вынести — не из-за себя, он так стар, он не в счет, но из-за сына. Какие найти слова, как отдать сыну всю свою любовь и жалость?

Они не взглянули больше на тот дом и сад, конечно же, им нет до него дела. Пристыженные, медленно пошли они через заросли кустарника обратно к наемной машине и, сами того не замечая, топтали цветы, кустики дикой смородины и крохотные нежные орхидеи, и вслед неслось из обманной дали протяжное, печальное пенье петуха.

А Билл Спрокет думал, как бы попросить у хозяйки для отца отдельную комнату, и чтобы пол там был не щелястый и пыльный, а хоть линолеумом покрыт.

© Elizabeth Jolley, 1976

Перевод Н. Галь

Джеффри Дин

Капитан

Море в конце концов выбросило его на берег, и он остался там, а при нем — два флотских мешка, походка вразвалку, татуировка на руках, моряцкий говор.

Приливы сменялись отливами, но без него уходили корабли в чужие края.

Он устремился прочь от берега, словно краб, попавший на сушу. Искал, где бы укрыться, дождаться, пока его вновь не подхватит прилив.

Убогий сарай из горбыля он превратил в красочный слепок своей жизни. Усеял всевозможными диковинами и сидел посередине, ждал.

Там были часы из Китая, украшенные резными деревянными фигурками, и каждый час в них звонил колокольчик — жидким, дребезжащим, однообразным звоном. К стене прибит персидский ковер. Шелковые японские скатерти преобразили старые ящики из-под масла в изящные тумбочки. Над кроватью висели испанские кастаньеты и плащ тореадора — когда-то Капитан выиграл его на пари. Кровать застлана покрывалом верблюжьей шерсти. Остальные вещи лежали, поблескивали, шуршали всюду, где только нашлось место: за перекладинами, между балками, над дверным косяком, на подоконнике. Чего там только не было: слоны из черного дерева, с ушами, как паруса, трубили, уставившись на сандаловых тигров. Из моря паутины торчали бальзовые каноэ. Зеленоглазые ящерицы — сущие дьяволята — злобно буравили взглядами обнаженных танцовщиц-китаянок, а те кружились, выступая одна за другой, и кокетливо, нескромно улыбались навстречу надменным взорам розовых, пузатых божков с острова Таити.

По стене протянулась картина: на всех парусах несется по волнам четырехмачтовый барк; были тут и скандинавские фиорды на двух гравюрах, и овальное, ручной росписи блюдо для жаркого, и еще невесть откуда взявшиеся, желтой тесьмой привязанные к крюку на стене четыре сверкающих латунных кольца. Неизбежная модели корабля в бутылке свисала на проводе с потолка, она беспрерывно поворачивалась туда-сюда, так что горлышко в точности указывало стороны света.

Посреди всего этого сидел Капитан, глядел вокруг и мечтал, и прошлое с каждым днем становилось все ярче, а настоящее тускнело в сумерках сознания.

Сюда и пришли за ним однажды, в феврале. Муниципалитет решил навести порядок в районе порта, и сарай его мешал. Все утро мимо ездили автоцистерны, поливая набережную водой. Следом явилась армия людей с метлами — они вымели из сточных канав грязь, пыль, апельсиновые корки, рыбьи головы. Разваливающиеся, вымазанные нефтью баржи, отслужившие свое краны, уродливые, наспех сколоченные заборы были обречены. Повсюду красят, скребут, наводят глянец, морят газом крыс, отстреливают бродячих кошек. Капитана неминуемо должны были обнаружить. И столь же неминуемо — решить его судьбу.

Едва ступили на порог, он сразу понял, зачем они пришли. Впереди — приземистый бодрый толстяк с острым взглядом «отца города». «В парадных случаях, — подумал Капитан, — такой стягивает покрывала с уродливых статуй, перерезает ленточки, закладывает краеугольный камень, сажает дерево и с лопатой в руках важно застывает перед фотографом».

С ним — женщина, та самая, кого Капитан в мыслях всегда называл «веселой вдовой». Она давно следила за ним, пронизывала взглядом, и в глазах — жажда одарить кого-нибудь милосердием. Ястребом, изголодавшимся по чувствительности, высматривала она, где бы сотворить доброе дело. Это она следила, как он ковыляет взад-вперед по берегу. Это она однажды застала его врасплох, и пришлось делать вид, будто он сует что-то в мусорный ящик, а не вытаскивает. Он уже давно перестал стыдиться того, что роется на помойках, но если за тобой шпионят — это совсем другое дело. Когда тебя жалеют — хуже некуда. Он не мог убежать, скрыться с ее глаз и потому прикинулся, будто не видит ее — ковылял себе по-прежнему, притворяясь, будто жалость никак его не трогает, а самого аж тошнило при одной мысли о том, как сухие губы женщины смакуют радость сострадания.

Однажды он прикрикнул на нее: «Убирайся! Оставь меня в покое!» Он не решался при ней обшаривать просмоленные ящики в поисках драгоценных табачных крошек. А женщина то появлялась, то исчезала, как альбатрос, и он не мог разобрать, что таится в стеклянных бусинах ее глаз — доброта или злоба.

Третий, как и положено, — представитель закона в великолепном обличье молодого, румяного, немного робеющего полицейского в каске и чистеньком синем мундире. Такой от волнения еще и в штаны напрудит.

«Ах ты, дьявол тебе в душу!» — подумал Капитан и потрясающе метко угодил плевком прямо в щель между досками.

— Ничего, дамочка, прилив смоет, — сказал он женщине.

И растянулся на самодельном ложе.

— Ну, чего вам? Арестовать меня пришли?

Он поглядел в упор на полицейского, и тот густо покраснел.

— Хотим дать вам новый приют.

Мед и деготь, доброта и алчность, христианская любовь и — да, точно, привкус злобы. Ведь это женщина сказала.

— Капитан!.. Все зовут вас Капитаном, потому и я вас так называю. Это, вероятно, прозвище?

— Черта с два! — ответил он толстяку. — Капитан Стоун, командир почтового фрегата ее величества, Ближний и Дальний Восток, каботажная торговля в Тихом, все по высшему классу — вот я кто!

Толстяк прокашлялся:

— Значит, капитан Стоун… Для вашего же блага гражданский суд, действуя на основании закона, постановил переселить вас в дом для престарелых. Надеюсь, вы проявите благоразумие и подчинитесь этому решению.

— Ну и нечего болтать зря, — сказал Капитан.

Он сел и начал шнуровать башмаки. Женщина не сводила глаз с полупустой бутылки на столе. Рядом, в другую бутылку, всю залитую воском, точно рождественский пирог глазурью, была воткнута свеча.

— Налить стаканчик? — предложил он женщине. — Надо бы прикончить бутылку, тогда и будет у меня двухсвечовое освещение.

Он рванул шнурок так, что тот лопнул. Потом обернулся к полицейскому, вытащил из кармана деньги:

— Послушай, я не бродяга какой-нибудь!

Полицейский явно смутился.

— У меня под началом были парни постарше тебя. Бывало, подвахтенный тащит чай с ромом, будит меня: «Капитан, капитан! Вас зовут на мостик, сэр!» В шторм никто, кроме меня, с кораблем не мог справиться. Только ветер переменится, и все уже блюют со страху, тьфу, пропасть!

Толстяк вынул длинный лист бумаги. Обвел глазами сарай, чуть задержался взглядом на китайских танцовщицах.

— Понятно, Капитан, но это строение — собственность муниципалитета. Говоря юридическим языком, вас отсюда выселяют.

— Выселяют? Вон как? — Капитан ткнул пальцем в сторону полицейского и, передразнивая нарочито отчетливую речь толстяка, спросил: — А разве не он должен вручить мне эту бумагу? Хотя какая разница?!

Он встал, грохнув башмаками о деревянный пол, и доски отозвались почти так же, как некогда палуба корабля. Порой по ночам казалось — ветер кренит сарай, приносит с собой голоса дальних, ревущих штормами широт. Здесь воздух пропитан морской солью, а теперь…

Он принялся аккуратно укладывать свои пожитки во флотские парусиновые мешки. Покончив с этим, взглянул на женщину:

— Доброе дело, значит, задумали? А тут старый дурак со всякими причудами. Пустяк, конечно…

Он обвел их всех обвиняющим взором и продолжал:

— Да, пустяк… Только во время прилива, когда штормит, я знал, что море вот тут, у меня под ногами…


Его поселили в комнате под башней, и по воскресеньям прямо над головой гудели колокола. Минуты, часы, дни скатывались по зеленым лугам, будили эхо в скалах, а на старом доме шелестела мантия, сотканная из плюща и роз. Солнце дремало в зеленых закоулках, и под вязами и платанами отпечатывалась узорчатая тень листьев.

У ворот, живым воплощением одиночества, стоял эвкалипт — один-единственный в этом забытом богом месте.

Здешнее спокойствие раздирало душу Капитана острыми клыками нестерпимых мук.

По ураган воспоминаний не утихал. Былые дни по-прежнему жили в потаенных уголках памяти: бордели Неаполя, потасовки в Тилбери, бури и затишья, переливы волн и сверкающей зеркальной глади. Все помнил он и все ревниво скрывал от чужих, назойливых глаз — лишь по ночам и замыкаясь в молчании извлекал он прошлое и при лунном свете вновь перебирал на все лады. Не уйти было отсюда, из долины, но в грезах своих Капитан бороздил моря и океаны.

По ночам на своем одиноком ложе он всякий раз ждал, когда же под ним опять закачается палуба. Тело его обретало невесомость, воспаряло, неслось в бушующей тьме — живая частица бури. Сердце радостно колотилось, когда палубу кренило под ногами и волны с грохотом обрушивались на нос корабля; Капитан ворочался во сне, вскрикивал, звал своих — Верзилу Дэна, Черного Джека, Свистуна Сэма или Недоумка Тэйлора, — и в ответ ему одно за другим ухмылялись из-за пелены брызг их давно неживые, худые лица.

Заморские имена дрожали на его просоленных губах, шелестели в мозгу, подступали и вновь откатывались, будто океанский прибой, будто крупная зыбь на морских путях к Востоку — к «Джакарте и Сингапуру, к Рангуну и Мадрасу, к Бомбею, на юго-запад от Адена — в Момбасу и Занзибар, в Дурбан и Кейптаун. А дальше, к западу и на север — в Монтевидео, Рио, на Ямайку, в Гавану, Корпус Крнсти, Новый Орлеан, на Багамы, в Нью-Йорк. И дальше, дальше… Заморские имена чередой проходили в его спящем, но беспокойном мозгу. Что ни ночь, оживают бури, и вот во взмокшее от пота лицо летит соленая морская пена, ветер ревет в ушах. И даже во сне упрямый разум, неистовый дьявол, лупит, барабанит по натянутым, изболевшимся нервам; страх захлестнул спящего, и бешено мчащийся, вспененный синий вал смыл его с палубы.

Впивая всем существом смерть, он канул на дно бурлящего океана, среди взбаламученного песка… и всплыл только наутро, когда лучи солнца упали на постель и воскресили его — и вновь перед ним постылый день, и вновь он пытается заглянуть в смутные глубины тускнеющего сознания. Все его мысли сходились на одной — бежать…

— Почему вы хотите уехать? — директор уставился на него из-за непроницаемых очков.

«Глаза как у рыбы, — подумал Капитан, — только не такие добрые».

— Я теперь пенсию получаю, — сказал он. — И сестра письмо прислала. Хочет, чтоб я к ней перебрался. Вдвоем, говорит, получше будет.

— Скажите, мистер Стоун, а где живет ваша сестра?

Безжалостный голос застал его врасплох.

— Не «мистер», а «Капитан», — поправил он. — Где живет? Ясное дело, у моря!

— У моря?

— Ну да.

— Вы соскучились по морю, Капитан?

Неужели он готов уступить?

— А мне все равно.

Правильно ли ответил?

— В карте записано, что у вас нет родственников Капитан.

— Знаете, как бывает. Не хотел я ее в это дело впутывать, да кто-то все равно сболтнул, что я здесь.

— Что ж, Капитан, попросите ее приехать, побеседовать с нами, — сказал директор. — Несомненно, мы, как-нибудь все уладим.

Капитан пошаркал ногами.

— Беседовать с вами, а?

— Да. Было бы желательно.

Они посмотрели друг на друга. Капитан хмурился, директор выжидал, прятал глаза за толстыми стеклами очков. Капитан порывисто наклонился:

— Послушайте, разойдемся по-хорошему. К примеру, нет у меня сестры — вам-то что? На набережную не вернусь, даю слово! Сниму себе комнатку где-нибудь в городе и не в свои дела соваться не стану. Сроду не совался. Тихонький буду, чтоб мне провалиться…

— Весьма сожалею, — сказал директор.

— Ни черта ты не сожалеешь! — Капитан вскочил. — Если б вправду сожалел, так не цеплялся бы. Я вам тут не ко двору, меня все ненавидят. Брось, наперед знаю, что скажешь, да только я правду говорю. Начну им рассказывать, в каких краях побывал, а они либо завидуют, либо говорят — брехня! От меня тут одно беспокойство, и сам я как рыба без воды. Все только обрадуются, если я уйду. У тебя ж у самого вроде корабля — надо, чтоб команда была довольна!

— Вас определили к нам по решению суда, Капитан. Притом врач говорит, что здоровье у вас не из лучших…

— Бюрократы! — рассвирепел Капитан. — Всю жизнь с вашим братом воевал и сейчас не сдамся. Чтоб вам сдохнуть!

— Капитан, на рождество мы каждый год устраиваем экскурсию на побережье, — успел директор сказать ему вдогонку.

Капитан хлопнул дверью и, вспомнив белый халат и глаза, увеличенные толстыми стеклами, смачно сплюнул:

— На побережье, чер-р-рт! «А ну, девочки, подберем подол! Ах-ах, осторожней, не замочите свои розовые штанишки!»

И затопал по коридору.

Летними ночами, когда на окрестных холмах горели костры, Капитану снились огни его прошлого. Порой так явственно высвечивалось оно, что Капитан кричал во сне, и соседи по комнате подскакивали на жестких постелях и в дрожащем отблеске костров недоуменно смотрели, как он мечется, заново переживая былое…

— Ух ты!

Вдали, по правому борту, вдруг вырвалось с оглушительным ревом огромное пламя и рассыпалось над морем.

Извержение Стромболи!

Пламя все выше, выше; необъятный фейерверк взмывает, чадя, под самые облака. Пламя — непостижимо как — висит между небом и землей; и вот последний, могучий порыв ветра гасит его — и опять мерцают вдали огоньки деревушки, все та же тусклая горсточка в бархате ночи…

В Неаполе какой-то субъект придержал Верзилу Дэна за локоть:

— Девочка хочешь, синьор? Очень красивый, очень молодой, чистый?

И оскалил великолепные зубы в застывшей, выжидательной улыбке.

— Смотри не заведи куда-нибудь, где к вину всякую дрянь подмешивают, не то башку к чертям проломлю! Парнишке это дело впервой, понял? И чтоб не подцепил он ничего такого! — сказал Верзила Дэн.

— Ну, валяй, парень! — сказал он еще. — Пора уж тебе.

— Что ты, Дэн? А, Дэн?

— Давай, смелей! Пора, не маленький!

Шли вверх, по узкой, темной, ступенчатой улочке, куда-то высоко над городом. Откуда ни возьмись, орава мальчишек, кривляются, клянчат подачку — не протолкнешься. Провожатый злобно замахнулся на какого-то мальчонку, тот вывернулся из-под руки, пронзительно верещит:

— Дяденьки! Дяденьки! Я вас отведу где получше! И подешевле! И девки чистые! Дяденьки!..

Капитан проснулся — перед ним все еще стояло заострившееся лицо мальчонки, черные глаза его запали, во взгляде мольба, руки, тощие, как палочки, торчат из рукавов куцей куртки. Еще не выветрился затхлый запах — смесь пота и табачного дыма. Еще слышался шорох нижних юбок, грешный, постыдный, — так явственно слышался, будто все это было вчера.

— Ну и трещали они, прямо сороки, — сказал он. — А визжали — как чайки; и любил же я их, всех до единой!

Стыд подступил к горлу, как тошнота при морской болезни, и кружили в голове слова — обломки кораблекрушения.

— Ох уж этот мир, — вздохнул Капитан, окончательно очнувшись от сна, — весь мир — у меня в голове!

Еще не раз взлетал он и проваливался вместе с кроватью, и снова его швыряло в пучину и возносило на гребень волны, и ветер бил в лицо, а проснувшись, он обводил очумелым взглядом комнату — найти бы хоть какой островок, где покой обрести…


— Почему вы убежали? — спросили его.

— Я не убегал, — сказал он. — Это что, допрос?

— Мы стараемся вам помочь, — сказал директор, — Вы не в тюрьме, Капитан!

— Так чего ж меня вернули!

Все уставились на него, и он силился принять вызов, дерзко встретить их взгляды. Искал слова — молодые, хлесткие, сильные, чтобы эти люди дрогнули, подчинились ему. Но на ум шли другие слова, слабые, жалостные, взывающие о милости, плаксивые.

— Чего ж вернули-то? — повторил он.

— Значит, вы все-таки убежали? Почему?

— Не убегал я, — выговорил Капитан.

Он попытался было выпрямиться, но не хватило сил: больно ныла спина.

— Я хотел спрятать имущество, — сказал он.

— То, что у вас в мешке?

— Да.

— А почему, Капитан?

— У меня воруют.

— Кто ворует?

— Джейкобс, и еще соседи по комнате.

— А, вы про эту историю с японским веером? Но мистер Джейкобс говорит, вы сами подарили ему веер. И что мистеру Сомнеру слоника из бивня сами подарили.

— Брехня! — сказал Капитан.

Обернулся к помощнику директора в надежде на сочувствие, но куда там!

— Капитан, мистер Джейкобс прежде служил в банке, — сказал помощник. — Он человек честный, все его уважают. Что ж, по-вашему, он — вор?

— Ваш Джейкобс — старый осел. И давно выжил из ума! — заявил Капитан, распрямил спину довольный — вот и прорвались нужные слова.

— Выжил из ума? — повторил директор. — Вы в самом деле считаете, что Джейкобс такой уж дряхлый и выжил из ума?

И Капитан разом сник, довольства как не бывало. В комнате стало вдруг нестерпимо жарко, душно. Он отвел взгляд от этих людей, посмотрел в окно: за листвой платанов заходило солнце.


Настало рождество, но к морю, как обещал директор, не поехали. Вместо этого стариков пригласили осмотреть рыбозавод.

— Кому нужна эта икра? — говорил Капитан он и в автобусе, на лоснящемся, удобном, пахнущем кожей сиденье, с достоинством прямил спину. — Рыбья икра точь-в-точь лягушачья — что ж, прикажете угощаться и делать вид, будто подали настоящую, черную?

— Там вовсе не обязательно икра, — отвечал сосед. — Мальки форели, они, знаете, того… Я был там с дочкой. Там такие садки, и в них — прорва форелей!

— А, как сардинки? — сказал Капитан. — Это, конечно, другое дело!

Оба сидели, точно древние истуканы, глядели, как деревья и кусты пробегают в раме закупоренных окон, за дымчатым стеклом, и не долетал до них запах свежей травы с покатых, огороженных лугов. Не проникал сюда и прохладный западный ветерок — в серебристых, теплых автобусах-коконах уносились они все дальше, мимо сараев и силосных башен, мимо зарослей боярышника и тополей, мимо рек и плотин, вперед и вперед, сквозь этот мир, ставший ровным и гладким под шуршащими шинами.

— Приятный пейзаж, — заметил сосед.

Рассекая островки тени, они мчались по шоссе, обсаженному тополями.

Капитан не отводил глаз от унылой зелени за окном. Эх, увидать бы голубые ели Норфолка, бубиэллу на скалах Сиднея, вереницу пальм, точно зонты осеняющих белые рифы, и финиковые пальмы на берегах Нила…

— Да, — отозвался он, — одно слово: родина.

И улыбнулся, но во рту ощутил легкую горечь…


— Мы же ехали к морю, — сказал он человеку в зеленой фуражке. — Я предпочел бы съездить к морю.

— А мы до него самую малость не доехали, — ответил сопровождавший их санитар. — До берега отсюда километров десять, не больше.

— Вот как! — удивился Капитан. — Всего десять!

— Точно, дружище! Разве ты не чуешь запах моря?

— Меня столько раз дурачили. Говорили, мне это мерещится. Но верно, чую! Да, это ветер с моря!

Санитар рассмеялся…


Когда стемнело, он знал, его уже наверняка ищут. Ну, суматоха! Он ухмыльнулся. В объятиях ночи он в безопасности. Вспомнились непроглядные ночи Аравии.

И снова он шел, снова плыл по дорогам памяти, нигде не задерживался подолгу, не возвращался вспять, плыл все дальше, дальше, пока не ощутил, что голова вот-вот лопнет, как перезрелая слива, и целый мир, заключенный в ней, — моря и реки, горы и озера, дороги, рельсы, туннели и мосты, дома, проселки — все это выплеснется наземь, к его распухшим ногам. Он снова жил высокой-мечтой, снова бродил и плавал по свету. Вновь сражался с теми, кого одолел в прошлом, и презрительно глядел сверху вниз на поверженных, силы возвращались к нему, и тело его вновь стало молодо. Да, этой ночью он вернулся наконец к берегам своей памяти, и опять молод, и жизнь кипит в нем, он готов родиться заново, он очистился, и скверна изгнана из его тела. И вечная мудрость открылась ему.

Он мог бы им все рассказать, подарить им весь свет, этим смертникам, воплощениям отчаянья, этим жалким существам, бледным, чуждым солнца и ветра, жиреющим, ко всему слепым и глухим, — людишкам, которые, кажется, затем и родились, чтобы весь век ждать смерти. Суетились по пустякам и ждали неведомо чего, как обезьяны в клетках, — ни о чем не заботились, знай почесывали зад.

Сколько они потеряли! Он бы порассказал им, дохнул в их бледные, одинаковые лица соленым ветром дальних стран, пускай бы они отшатнулись и слиняли бы их застывшие, сытые улыбки. Дурачье! Дурачье! Дурачье! Он сомкнул губы, затаил дыхание и ничего не рассказал им, запрятал свой прекрасный мир в карман и лишь по ночам украдкой любовался им. При лунном свете крохотная Вселенная выскальзывала у него из кармана. Он поворачивал ее и так и эдак, глядел, как мир этот трепещет у него на ладони, и улыбался спокойно, умудренно. А сейчас он громко рассмеялся во тьме и похлопал себя по карману.

— На мне мир держится! — крикнул он черным силуэтам деревьев.


Утром он снова был стар и слаб и оттого почти не заметил, как лес остался позади и перед ним возник город. Восходящее солнце осветило первый ряд домов. И вот под ногами асфальт, Капитан медленно бредет по нему, а над головой скрещиваются провода, поблескивая в свете утра. Он идет мимо телеграфных столбов — они гудят, будто это проносятся вести из дальних стран; что за тайны гудят в проводах? От ровных зеленых лужаек пахнет свежей травой, сладким ароматом цветов, смешанным с запахами росы и пыли.

В конце улицы стоял трамвай. Опять послышался слабым гул, как от телеграфных проводов, и Капитан тяжело забрался в вагон.

Кондуктор улыбнулся ему, щелкнул замком билетной сумки.

— Далеко едем?

— Я хочу к морю, — сказал Капитан.

— Купаться еще рановато, папаша, — усмехнулся кондуктор.

— Я не купаться, — сказал Капитан. — Просто хочу к морю.

Темная форменная одежда смутно пугала, его.

Они испытующе смотрели друг на друга. Взгляд кондуктора сделался жестче — может, он что-то заподозрил? Ну, ясно, вот еще один, кому ничего не понять… и Капитан протянул пригоршню монет.

— Сколько с меня?

— Размахнулся, папаша! Ты ж не всю колымагу покупаешь.

Кондуктор опять щелкнул замком, закрывая сумку, вернул Капитану сдачу. Протянул руку, дернул звонок.

— Я скажу, где вылезать.

И пошел, покачиваясь на ходу, к передней площадке. Голос его доносился оттуда сквозь стук колес и треск искр.

Капитан уселся на желтое сиденье, вагон мотало, гремели по рельсам колеса. Из дверей домов, точно заводные куклы, выходили люди. И оставались позади, исчезали с глаз долой. На большом перекрестке кондуктор сказал — пора сходить. Капитан оглядел пустынную улицу. Называется «Улица Альбатросов».

Трамвай, покачнувшись, двинулся прочь, но кондуктор еще успел высунуться из дверей, сказал:

— Море в том конце, папаша. Да ноги не промочи.

Капитан зашагал по длинной сизой дороге.

Повеяло соленым дыханием моря. «Ну, еще немного, — сказал он своим усталым ногам. — Только одолеем тот холм».

Дома остались позади, перед ним выросли дюны. Птицы взмывали ввысь, кружились в безумном небе, казалось, манят белые пальцы…

И вот он на гребне дюны, и оно открылось — море!

Солнце отражается в волнах, катится к нему по мокрому песку, ближе, ближе, прямо к ногам Капитана. Он шагнул навстречу, в самое солнце…


— Солнце! — громко сказал он. — Сердцу холодно, согрей.

Над головой пронзительно кричали птицы.

Море дышало, море вздымалось, падало к его ногам, а когда оно отступало, вода, журча, нашептывала ракушкам о былом, о несчетных минувших днях. Наконец-то он снова пускается в плаванье! Он ликовал, всей грудью вдыхал вольный воздух и ждал мига, который возвысит его до бессмертия. Он и море, равно совершенные, блистательные, — он столь же недоступен боли, невесом, и пусть его снова швыряют бури, пусть ласкает влюбленный ветер, пусть увлекает за собой, волею луны, прилив и мчит к солнцу, и он вплывет в самое солнце легким, неслышным золотым лучом.

Его подбрасывало на волнах, вертело, кренило, пока мир вокруг не замер навеки, и Капитан застыл между пучиной и небосводом. Неотторжимо…


— Какой-то обломок, с корабля, наверно, — сказала девочка и отбежала. На берегу простерлось нечто распухшее, полузасыпанное песком. Волна лениво лизнула худую бледную руку.

— Ой, — тихо сказала девочка.

Слабый ветерок тронул ветви прибрежных деревьев, что-то шепнул ей…

— Ой, что ж это…

Она с плачем бросилась бежать по зыбкому белому песку. Прочь от плеска, от моря — назад, в город.

Перевод В. Болотникова

Мэри Тейчен

Мудрость познания

Поездка была долгая и тяжкая. Временами на черных асфальтовых дорогах трясло ничуть не меньше, чем на пыльных, в выбоинах проселках, — кабина пробиравшегося сквозь ночь автофургона то и дело подпрыгивала-.

Девушка надорвала кожуру спелого банана.

— Бананчик хотите?

— Чего? Не слышу!

— Бананчик хотите?

— А как же. Только очистите мне сами, ладно?

Вот уже третий раз за время пути повторялся между ними этот однообразный разговор.

Водитель был добродушный человечек в замасленной, пропахшей бензином рубашке. Пассажирку свою, ловившую попутку, он подобрал на дальней окраине Сиднея; та простояла больше часу на обочине дороги, тщетно протягивая палец — машины проносились мимо. И как же она была благодарна, когда огромное многоколесное чудище одышливо запыхтело и, громко втянув воздух, остановилось перед нею, а из кабины выглянуло дружелюбное лицо водителя!

— Вам куда? В Мельбурн?

— А вам куда? — настороженно осведомилась она.

— В Мельбурн.

— Отлично. Я с вами.

Девушка подхватила свои пожитки, аккуратно сложенные в мешок из-под пшеницы. Водитель наклонился и взял у нее мешок.

— Осторожней, там пластинка!

— Будет полный порядок, детка.

И он переложил мешок в маленькую кабину.

Она прикинула высоту подножки, с разбегу вскочила на нее и плюхнулась на сиденье рядом с ним. И вот уже фургон ползет дальше, медленно, милю за милей одолевая свой невеселый путь… Она проснулась оттого, что в глаза ей ударил яркий, флуоресцирующий свет, и часто заморгала.

— Вы уже почти на месте, — ухмыльнулся водитель.

— Который час?

— Половина второго. Ночевать где будете?

— У друзей. Тут у меня где-то есть адрес.

И она стала рыться в своем мешке.

— А что там у вас за пластинка?

— Другу в подарок.

— И вы тащили ее из самого Квинсленда?

— Да.

— Можно было в Мельбурне купить, знаете ли. А так — только лишние хлопоты.

— Нет, — возразила она твердо. — Мне нужно отдать ее сразу, как только я его увижу.

Водитель понимающе кивнул. Фары встречной машины на миг высветили его профиль.


Улицы Карлтона были погружены во мрак и безмолвие, и хриплые жалобные завывания огромного автофургона эхом отзывались в проулках, вибрировали в старых трубах домов и перебудили всех спящих животных в округе.

Девушка занервничала.

— Если можно, остановите на этом углу, дом я найду.

— Да я вас, знаете ли, до самой двери могу довезти, — ответил водитель.

Но так все бы завершилось чересчур гладко и как-то унизительно. Девушка вдруг почувствовала, что стыдится этого фургона, который с такой бережностью, с такой верностью доставил ее к месту назначения.

— Может, мне погудеть — пусть знает, что прикатила его любовь, а?

И водитель лукаво ухмыльнулся.

— Не надо, — бросила она поспешно и спрыгнула на мостовую. Потом, задрав голову, подозрительно его оглядела. Он рассмеялся, запустил мотор, с силой захлопнул дверцу.

— Еще увидимся, лапочка.

И металлическое чудище неуклюже уползло.

Теперь она была одна-одинешенька.

Что же это будет? От волнения у нее взмокли ладони, желудок отяжелел, словно она наглоталась сырой глины. Веки набрякли, опустились, и ей почудилось, что черная полоса дороги чуть сдвинулась.

В доме, номер которого значился у нее на бумажке, было оживленно — ритмичная музыка модной пластинки, громкий смех. Старый такой, двухэтажный, с выгоревшей краской и разбитым окном, он стоял в ряду домов, примыкавших друг к другу. Через перила балкона перегнулись несколько человек, и среди них юноша лет двадцати с небольшим: на шее — ожерелье из яблочных семечек, в руке — стакан с пивом.

— Что там, в мешке? — весело спросил он.

Девушка вскинула глаза:

— Моя злющая мачеха, — холодно бросила она.

Он ухмыльнулся.

— Волоки ее наверх.

— Я ищу одного человека… — начала было девушка, но ей помешали: какого-то молодого джентльмена стало выворачивать, и рвота полилась на кусты живой изгороди под балконом.

— Входи-ка ты лучше в дом, — крикнул ей кто-то. — Не то вымокнешь до нитки.

Громкий смех на балконе. Девушка с благодарностью приняла приглашение, но с верхнего этажа никто не спустился, чтобы встретить ее, и, когда она очутилась в полутемном коридоре, у нее почему-то было такое чувство, будто она вошла без спроса.

Вдоль стен в зеленоватых винных бутылках горели свечи, а в комнате, на другом конце коридора, в огненно-красном свете мелькали в такт музыке яркие балахоны, изношенные джинсы, босые ноги, и слышно было серебристое позвякивание колокольчиков, прикрепленных к запястьям и лодыжкам танцующих. Музыка перекрывала шум голосов, но вот кто-то рухнул на проигрыватель. Раздался возмущенный крик, потом другой, такой же сердитый, в ответ. Мужчина и женщина начали браниться между собою, и, пока они честили друг друга на все корки, шум в комнате стал понемногу стихать.

В коридор спустился с балкона тот самый юноша в ожерелье из яблочных семечек и взял ее мешок.

— Входи же, — сказал он.

— Я… Право, не знаю… М-м-м… Я ищу одного человека…

Но он ушел, не дослушав, и она нехотя последовала за ним.

Вся компания посмотрела на возникшие в дверях фигуры. То не был пристальный или хотя бы заинтересованный взгляд, скорее в нем была отрешенность, с какою лениво жующие коровы взирают на птичек, усевшихся где-нибудь поодаль на изгороди.

Перебранка прекратилась на миг, потом вспыхнула снова, с еще большей свирепостью.

— Ты откуда, рыбонька? — крикнул кто-то, обращаясь к девушке.

— Из Квинсленда, — напряженно прозвучало в ответ.

Слова эти как бы послужили сигналом — вечеринка вдруг опять забурлила вовсю: один заорал, что Квинсленд — полицейский штат, другие захрюкали и забегали вперевалку, изображая свиней;[14] третьи затянули песни протеста и бунта.

Между тем проигрыватель наладили и запустили опять, перебранка стала еще яростней, и шум вечеринки с новой силой врезался в молчание ночи. Чья-то рука ухватила бутылку с кларетом, налила вина в стакан и протянула девушке.

— Ты что здесь делаешь?

— Ищу одного человека.

— Кого?

— Джона.

— Джона — а дальше как?

— Я… Ну, я не знаю, как его фамилия. Он студент. Изучает право и гуманитарные.

Отчетливо-громкий вздох.

— И это все, что тебе о нем известно?

— Конечно, если б я его увидела, то узнала бы сразу: длинные такие каштановые волосы, бородка. Всегда в синих джинсах, рубашка — из американского флага…

— Да таких — тринадцать на дюжину! — воскликнул тот, что подал ей кларет.

— Но он живет здесь.

— То есть как — здесь? В этом доме?

— Ну да. Он… он сейчас тут?

— Не исключена. Подожди-ка, я схожу спрошу Мардж. Она здесь живет.

Пока его не было, девушка хмуро жалась к стене. Кларет оказался тепловатым. Но вот юноша вернулся и, взяв ее за рукав, отвел в тесную кухоньку. Мардж стояла у раковины и нарезала салат. Увидев девушку, она улыбнулась.

— А теперь, Мардж, повтори-ка все с самого начала, — сказал юноша и вышел.

— Так вот, Джон жил здесь, но уже несколько месяцев как съехал.

— A-а… И где же… он теперь живет?

— Да тут неподалеку. Квартала через два.

— Вы его адрес знаете?

Мардж открыла буфет, извлекла оттуда клочок оберточной бумаги и протянула его молоденькой собеседнице.

— Джордж говорит — вы из Квинсленда?

— Да.

— Видно, Джон пользуется большим успехом, не иначе. Могу сказать точно: ни из-за одного мужчины я бы в такую даль не потащилась. — И она стала счищать салат с покрасневших пальцев. — Вы из какого университета?

— Вообще-то, ни из какого. Я еще в школу хожу.

Руки с налипшими на них обрезками салата застыли в воздухе.

— Это надо же, детка, а сколько тебе лет?

— Шестнадцать. Но вот-вот исполнится семнадцать.

— Надо же, детка, а твоим родителям известно, где ты?

— Нет… Ну, не совсем…

Из освещенного холодильника, где орудовала Мардж, отдирая примерзшую формочку с кубиками льда, донеслось что-то невнятное. Потом, поливая теплой водой перевернутую форму, Мардж спросила:

— А у тебя хоть есть где переночевать?

Об этом школьница не позаботилась заранее и теперь, столкнувшись лицом к лицу с действительностью, растерялась.

— Можешь переночевать тут, если хочешь, — предложила Мардж. — Эта орава, видимо, собирается пробыть здесь всю ночь, так что располагайся, где найдешь место.

Наутро, в понедельник, ее разбудило солнце — оно жгло веки, и спальный мешок увлажнился от его тепла. Девушка открыла глаза и сквозь ребристую черную ограду балкона стала отрешенно смотреть на пробегавшие внизу машины. Прямо перед нею четко обозначилось горлышко коричневатой бутылки из-под пива, потом она обнаружила, что рядом спит какой-то человек. При мысли о том, что Джон совсем близко, в каких-нибудь двух кварталах отсюда, у нее потеплело на душе. Ей представилось: вот он идет мимо красивых старых домов — босой, волосы спутаны ветром… Она села и увидела вокруг еще несколько спящих. Балкон потрескивал под тяжестью их тел, на подоконнике стояли перевернутые стаканы. Осторожно переступая через чьи-то ноги и руки, девушка спустилась вниз. Теперь звук в проигрывателе был приглушен, но он все еще извергал пульсирующие ритмы. В кухне что-то жарили, и от этого запаха ее пустой желудок так и подпрыгнул. Радостное волнение охватило ее, когда она выбралась из дома и бросила последний взгляд на распростертые под солнцем тела. Чугунная черная калитка бесшумно закрылась за нею.

Дом, где жил Джон, оказался большой, с узким аккуратным газончиком впереди, на котором то тут, то там доблестно высились цветы-одиночки.

Удар старенького дверного молотка эхом отозвался во всем доме; залаял щенок, стараясь просунуть нос под входную дверь. Но на шум никто не вышел. Снова раздался глухой удар молотка по дереву, и щенок стал отчаянно скрестись о коврик.

На сей раз в коридоре послышалось шлепанье ног, и дверь с силой распахнулась. Каштановая грива вывалилась наружу.

— Здорово, — сказал гривастый.

— Привет. Здесь живет Джон?

Не дав ей больше сказать ни единого слова, гривастый повернулся и пошел по коридору. Постучал в какую-то дверь.

— Вали отсюда и не возникай, — донесся изнутри низкий голос.

— Тебя тут спрашивают, тупарь.

— Кто?

— А я почем знаю?

— Ладно, обожди.

Гривастый повернулся к стоявшей на крыльце девушке и кивком предложил ей войти. В доме пахло затхлостью — казалось, и воздуху, чтобы проникнуть сюда, требуется особое разрешение. Дверь комнаты отворилась… и грянуло молчание. Грянуло, словно гром. Джон напряженно морщился, явно не узнавая ее, потом в смущении отбросил волосы со лба.

— Чем могу быть полезен? — последовал вопрос.

Девушке вдруг стало как-то зябко. Она чуть опустила глаза. Опершись о полуоткрытую дверь, Джон одной рукой поддерживал пижамные штаны, а другой накинутый на плечи темный вязаный жакет, который был мал ему размера на два. Он прочистил горло.

— Слушай, лапочка, что тебе надо?

Девушка взяла в руки пластинку, которую до тех пор держала под мышкой, и молча протянула ему. Он бросил взгляд на конверт.

— На что это?

— Тебе.

— «Военный реквием» Бриттена?

— Ты сказал, у тебя его нет.

— Разве? — Он удивленно поднял брови. — Когда ж я это сказал?

— На фестивале искусств в Канберре, — ответила она тихо.

— О, черт! Теперь я тебя вспомнил. Что ж ты сразу не сказала? — Он положил руки ей на плечи и заглянул в лицо. — Конечно, я тебя помню. — От рук его исходило живое тепло, но в голосе особого тепла не было. — Входи же, входи.

Дверь широко распахнулась, и она вошла в темную комнату. Стены были увешаны огромными плакатами, с которых смотрели изображенные во весь рост знаменитости; освещавшая их свеча догорала. Он знаком предложил ей сесть в низкое плетеное кресло с самодельными подушками, а сам опустился на тюфяк, разостланный прямо на полу.

— Так что же ты поделывала все это время? — спросил он.

— Сдала экзамены в школе, на тот год меня назначили старостой… — начала было она, но недоговорила: женский голос, злобный и сиплый, стал ее передразнивать:

— …«Я сдала все экзамены, Джонни, и я любимица нашей училки…»

— Заткнись, Энн! — прошипел Джон.

Но голос не унимался:

— Бог ты мой, и откуда такая взялась — что за смущение, что за наивность! — И Энн, приподнявшись на тюфяке, уставилась на понурившуюся девушку в кресле. Некоторое время они смотрели друг на друга.

— Джонни, малюточка, твой выбор становится раз от разу все хуже, — плачущим голосом объявила Энн. Джон приблизил лицо к лицу Энн и зашептал сердито:

— А уж если я выбрал тебя, значит, дальше вообще ехать некуда.

Энн хихикнула и поцеловала его. Поглядев после этого на школьницу, Джон немного смутился. Девушка беспокойно заерзала в кресле.

— Надеюсь, пластинка тебе понравится…

Она осеклась, и Энн снова захихикала.

— Очень понравится, уверен, — подхватил Джон.

— А что за пластинка? — не унимался сиплый голос.

— Заткнись, Энн. Хоть на минутку.

— Так что это все-таки за пластинка? — Теперь вопрос прозвучал еще настойчивей. Энн снова села, взглянула на конверт. — «Военный реквием»? Ведь он у нас есть. И ты его терпеть не можешь. О чем же ты говоришь? Боже мой, Джонни, ты катишься вниз неудержимо.

Джон вскочил и выбежал из комнаты. Девушка и женщина уперлись друг в друга холодным взглядом. Наконец школьница не выдержала, порывисто схватила свой мешок, потом пластинку.

Джон сидел на корточках у входной двери, утренний свет заливал его короткую жесткую бороду. Он закурил сигарету и стал задумчиво смотреть перед собой сквозь проволочную сетку, которой была затянута дверь.

— Слушай-ка, — начал он, глядя под ноги стоящей рядом девушке. — Все, что я тебе тогда говорил, была истинная правда. Ты меня понимаешь? Но обстоятельства и всякое такое могут изменить смысл наших слов.

— Я понимаю.

В голосе девушки была та мягкость, что дается мудростью. Ноги пронесли ее мимо сидящей на корточках фигуры, вынесли на улицу и торопливо зашагали по бетонным дорожкам, зеленым лужайкам, шумным мостовым.

Так она шла, и странное чувство облегчения и вновь обретенной свободы росло в ее сердце.

Проходя по переулку, она услышала негромкую музыку. Посмотрела через дыру в ограде и увидела мальчика лет восьми. Он сидел в высокой траве перед проигрывателем, весь обратившись в слух. Она постучала по ветхой ограде, и он поднял глаза, но проигрывателя не остановил. Потом вдруг вскинулся:

— Кто там лупит по моей загородке? — и, забравшись на ограду, с любопытством уставился на незваную гостью.

— Привет! — сказала она. — До чего же ты хорошо играешь! А Бриттен тебе нравится?

— Вы сказали — бритты? Это которые были в Британии? — спросил мальчуган.

— Умница, — рассмеялась девушка. — Слушай, хочешь, я тебе это подарю?

И она протянула ему пластинку.

— Обложка красивая, — объявил он, оглядев конверт с обеих сторон.

— Ты и нотную грамоту знаешь?

— А как же! — гордо ответствовал мальчик. — Я вообще грамотный. В пятницу получил отлично по правописанию. А сегодня я болею.

Девушка улыбнулась.

Качающиеся звуки «Военного реквиема» неслись ей вслед, пока тишина переулка вдруг не сменилась уличным шумом.

Перевод С. Митиной

Питер Кэри

На западе — Ветряная мельница

Солдат заступил на этот пост у рубежа две недели назад. Никто пока не появлялся. Ограда — проволока под током — рассекает пустыню, тянется с севера на юг, с юга на север, все прямо, прямо, насколько хватает глаз, никуда не сворачивая, не меняя направления. Днем дальние участки ее мерцают, парят в знойном мареве. Лишь в сумерки все становится на свои места. Ограда высотой в десять футов, и нигде никаких разрывов, проход только у солдатского поста. Хотя, может, дальше, милях в двадцати, есть и еще такой же пост. А может, и нет. Может, этот разрыв единственный, и никакого другого входа-выхода в ограде нет — кто его знает, ему ничего не сказали. Кроме одного — что он не должен задавать вопросов. Инструктируя солдата, офицер сказал лишь то, что счел необходимым: территорию к западу от рубежа следует считать Соединенными Штатами, хотя на самом деле это не так, а к востоку — Австралией, что так и есть; пересечь рубеж в этом пункте можно позволить лишь американским военным, имеющим специальный пропуск Южного командования. Солдату дали фотокопию старого, двухлетней давности, пропуска и на грузовике доставили на пост. Вот и все.

В Соединенных Штатах никто не инструктировал солдата по поводу рубежа, солдат про него и слыхом не слыхал. Никто нигде не объяснил, идет ли рубеж на всем протяжении по прямой или то, что видно с поста, лишь часть огромного кругового ограждения; никто не потрудился упомянуть, какова общая протяженность рубежа. Может, он идет через всю Австралию с севера на юг и делит ее пополам — почем знать. Но даже если итак, солдат понятия не имел, где проходит рубеж, не мог бы прочертить его на карте. Вместе с двумя поварами, пятью джипами и прочими припасами его самолетом перебросили из Америки, прямо с военно-воздушной базы в Иелламби. После того как они приземлились, никто не объяснил ему, где он находится, и карт никаких не было, и про него самого вспомнили только через пятнадцать часов.

В общем, этот рубеж где-то в Австралии, а где именно — кто его знает, может, параллельно идет и еще одна такая ограда, а может, их несколько сот, и от одной до другой тридцать миль. Может, даже один рубеж получше, другие похуже, и не все проходят по этой пустыне, где уныло звенит тишина и в проволоке гудит ветер.

Дорога пересекает рубеж почти под прямым углом. Но угол не совсем прямой, и от этого уже две недели разбирает досада. Первую неделю он не понимал, что же это ему досаждает — какая-то маленькая, но упрямая помеха, будто камешек в башмаке.

Угол между асфальтовой дорогой и рубежом не в точности прямой. Примерно восемьдесят семь градусов. А через месяц недостающие три градуса, пожалуй, будут досаждать еще сильней.

Стоя на двойной белой полосе, бегущей посреди дороги, солдат с размаху отфутболивает с асфальта красный осколок булыжника назад, в пустыню.


Долговязый солдат сонно покачивается в кресле на пороге своего дома-фургона, невидящим взглядом смотрит сквозь запыленные стекла солнечных очков. Три недели назад ему объявили: можно взять с собой ящик определенного размера с личными пожитками. И он смутно представил, что его ждет впереди. Не первый год он служит, побывал в разные времена в разных странах и уж кресло подобрал как раз под размер ящика. В оставшееся место засунул журналы, детективы и еще Библию. О Библии подумал в последнюю минуту. И сам тогда удивился, но с тех пор ни разу и не вспомнил о ней, не заглянул в нее.

Когда укладывался, был уверен, рано или поздно из-за кресла придется выдержать бой. Ему-то виделся лагерь. А оказалось, нет тут никакого лагеря, один только фургон у проволочного рубежа.

Солдат чистит, протирает стекла солнечных очков, которые сделаны по рецепту в Далласе, штат Техас, и встает с кресла. И как всегда, стукается головой о притолоку. Очень высокий и оттого сутуловатый, он теперь из предосторожности сутулится больше прежнего. Сколько раз уже стукался головой, теперь на самой макушке, где в коротко стриженных волосах просвечивает плешь, точно на старом рыжем ковре, образовалась незаживающая ссадина.

Нет, это не дом-фургон, никакой не дом-фургон. Скорее алюминиевый гроб, — алюминиевый гроб на эдаком вертящемся основании, вроде тяжелого орудия на вертлюге. Зачем такое придумали, не поймешь, но уж он воспользовался устройством, поворачивает фургон то так, то эдак — чтоб дверь не приходилась против ветра. Сменяет поле обзора — вот как он это называет, сменяет поло обзора.

Но как ни поворачивай фургон, перед глазами все то же. Только одно и меняется — расстояние, на какое видна проволочная ограда. Ведь ничего другого тут нет — ни гор, ни трав, один только ветряк на запад от рубежа. Капрал, который привез его сюда на грузовике, говорил, в пустыне хоть что-то растет, когда пройдет дождь. Капрал говорил, дождь прошел два года назад. Он говорил, тогда по всей пустыне зацвели мелкие цветочки и трава повылезла.

Раз-другой солдату вздумалось сходить к ветряку, просто так, ни с того ни с сего. Ему все одно, зачем она тут стоит, эта ветряная мельница, а только она вроде дороги — досаждает.

Солдат запасся патронами, прихватил две гранаты, автомат и, пока шел по раскаленной каменистой пустыне, все оборачивался на фургон и на просвет в проволочном рубеже, где его пересекает дорога. Еще не дойдя до ветряка, он валится с ног от усталости — может, ветряк оказался дальше, чем думалось, а может, и другое — чего ради надрываться, ни черта нового там не найдешь.

Позавчера он подошел довольно близко, даже слышал лязг — в тишине пустыни донеслось до него эдакое металлическое позвякиванье. Только он один в целом свете и мог сейчас слышать этот лязг. Он плюнул наземь и смотрел, как плевок испарился. Потом дал в сторону ветряка несколько очередей из автомата. А потом повернулся и поплелся назад, по шее — мурашки.

Когда он забрался в фургон, термометр там показывал сто двадцать по Фаренгейту.

Стены были хорошо изолированы: примерно один фут три дюйма толщиной. Но он просто не мог держать дверь закрытой, а при распахнутой двери аппарат для кондиционирования воздуха забарахлил и наконец вовсе перестал работать. Солдат не доложил о поломке, виноват-то он сам. Ну даже приехали бы из Иелламби, починили кондиционер, все равно он опять будет оставлять дверь настежь, и тот опять выйдет из строя. И из-за двери пришлось бы спорить.

Ему нужен воздух. Так повелось с детства, в четырех стенах он задыхается. Без свежего воздуха у него болит голова, а кондиционер совсем не то, что свежий воздух. Может, другие солдаты на других постах у этого рубежа — если есть тут еще солдаты — сидят в фургонах и ведут наблюдение за пустыней через толстые оконные стекла. А он так не может. Он любит свежий воздух.

Свежий воздух нужен был ему в детстве, нужен и по сей день, и теперь, на сорок третьем году, своими боями за право держать окна открытыми он даже в некотором роде прославился. Он длинный и тощий и вовсе не рожден бойцом, но волей-неволей выучился воевать, потому что без свежего воздуха ему не житье. Воюет он не по-честному, и многие сочли бы его приемы подлыми, но он умеет добиться своего, а только этого ему и надо.


Скоро он выйдет из фургона и наберет еще ведро скорпионов. Делается это проще простого. Пустыня чуть не сплошь изрыта ямками, от одной до другой два-три дюйма. Если залить ямку водой, скорпионы выползают наружу. Вот потеха, как будто хотят напиться. Он тихонько смеется и заговаривает с каждым скорпионом, едва тот покажется из норки. Когда скорпионы всплывают, он зачерпывает их кофейной кружкой и вываливает в синее ведерко. Потом, собрав побольше, ошпаривает весь улов кипятком из артезианской скважины. Так вот у него и набирается ведерко скорпионов.

К северу от дороги он разметил на глазок сетку координат. По его подсчетам, в каждом квадрате (он выложил их пустыми бутылками и пивными банками) примерно ведерко скорпионов. Каждый день, пока он здесь, он будет очищать пустыню от ведерка скорпионов, вот какой у него план, план этот родился только вчера. Сейчас, можно считать, один квадрат уже очищен.

Солдат обувает тяжелые форменные башмаки, встает с кресла и идет на поиски вчерашнего ведерка. Снаружи солнце так и слепит, даже в темных очках поневоле прикрываешь глаза. Сильней всего слепит алюминиевый фургон. Все вокруг будто на одной из тех передержанных обесцвеченных фотографий, которые получились у него в Вашингтоне. Синее ведерко стоит там, где он оставил его вчера вечером, — возле генератора. Теперь, когда кондиционер не работает, генератор угомонился, его почти не слыхать.

Солдат берет ведерко, в котором когда-то был земляничный джем, и вываливает темную кашу из скорпионов на дорогу, на самую середину, на двойную белую полосу. Еще через две недели посреди дороги будет пятнадцать аккуратных кучек. А если исхитриться набирать по два ведерка в день, их будет тридцать. Пожалуй, займись он этим делом всерьез и работай не покладая рук, посреди дороги, на двойной белой черте, может выстроиться несколько сот скорпионьих кучек. Но рано или поздно его сменят с поста или придет грузовик с довольствием, и тогда, едва он появится, надо будет скорпионов убрать.

Солдат идет медленно, башмаки шаркают по дороге, синее ведерко мягко ударяет по ноге; он входит в фургон и принимается искать кофейную кружку. Скоро он выйдет и опять наполнит ведерко скорпионами.


Солнце уже низко, и все притихает, а может, так просто кажется, оттого что шумней стал ветер, только-только поднявшийся ветер. Внезапные порывы взметают, крутят песок, которым покрыт твердый каменистый грунт пустыни. Изредка небольшой песчаный вихрь налетает и на него, жалит лицо, руки. Но, несмотря на шорох песка, на шум ветра, чудится, будто вокруг мертвая тишина…

Ссутулясь, он стоит посреди дороги, в опущенной руке номер «Плейбоя», и глядит, глядит вдоль дороги, всматривается в даль. Где-то там, на западе, у самого горизонта — еле различишь — какой-то зверь переходит дорогу. Нет, это не кенгуру. Кто-то другой, а кто — не поймешь.

Солдат глядит на запад, за ветряк, смотрит, как медленно темнеет небо. Он поворачивает голову, поворачивается всем телом, только ноги не сдвинулись с места, охота поглядеть, как в восточном краю неба медленно садится солнце.

Он чуть приседает, наклоняется лишь настолько, чтоб бережно положить журнал на дорогу. Медленно идет к фургону, опять взглядывает на ветряную мельницу, которая медленно сливается с темным небом на западе.

Автомат — в фургоне, на койке. Солдат вкладывает в магазин новую обойму и, неспешно переступая длинными своими ногами, возвращаете на прежнее место на дороге. Тяжёлый шаг по асфальту отдается в голове, напоминает о бесчисленных парадах. Он нажимает спуск и разряжает всю обойму прямо в солнце, которое медленно садится на востоке.


В жаркой тьме он лежит на койке полуголый, в шортах и мягких белых носках. Такие носки он всегда закупает впрок, у Фиша и Дедженхарда, в Далласе, — толстые белые носки со ступней из полотенечной ткани, чтоб впитывала пот. Три недели назад он купил там дюжину пар. Отдал по четыре доллара двадцать центов за пару.

Он лежит на койке и слушает, как гудит на ветру проволока ограды.

Надо кое в чем разобраться, но сейчас лучше не думать об этом. Неохота ему думать про запад и восток. Где запад, где восток, можно определить в два счета. На полке над головой — компас установленного образца. Можно прямо сейчас взять электрический фонарь, выйти из фургона и определиться.

Но в голове что-то перепуталось. Может, территорию, которая по-здешнему на востоке, следует считать частью Соединенных Штатов, а ту, которая на западе, — Австралией. А может, все, как ему помнится: на запад — Соединенные Штаты, а на восток — Австралия; может, так оно и есть, и просто он перепутал, где запад, а где восток. Вот ветряк, тот в Соединенных Штатах, это точно. Капрал вроде что-то сострил на этот счет, но, пожалуй, он не понял остроты.

А можно рассудить и по-другому — солнце-то здесь заходит на востоке. Юркая, вороватая мыслишка эта нет-нет да и мелькнет в мозгу, но солдат старается ее отогнать, затыкает уши.

Ему велено было никого не пропускать внутрь, но не понимает он теперь, что считается «внутри». Если б ему потрудились сказать, где «внутри», а где «снаружи», он знал бы, какова его задача.

Может, позвонить на базу, спросить… Ну нет, от одной этой мысли вмиг начали гореть уши.

Жарко, до чего жарко. Солдат приподнимает голову с подушки, вытягивает шею, пытается разглядеть во тьме голенькую на обложке «Плейбоя». Сухими от жары пальцами поглаживает глянцевую бумагу, а думает о рубеже. Хоть бы ему сказали, какой он, этот рубеж, целиком — круглый, квадратный или еще какой. Тогда было б легче разобраться. Совсем бы неплохо знать, какой он.

Сейчас, во тьме, это просто рубеж, который тянется через пустыню, насколько хватает глаз. Ухватившись крупными сухими руками за мягкие носки, солдат подтягивает колени к животу и перекатывается на бок.

Ветер снаружи вроде стих. В иные минуты, кажется, издали слышен лязг ветряка.


В четыре тридцать утра звонит будильник, солдат мигом просыпается, но голова еще полна путаницей снов. Лучше бы их не помнить, эти сны. Из пупка у него все тянулась и тянулась нескончаемая шелковая нить, он сам же ее вытягивал и никак не мог остановиться. Еще и сейчас ощущает в желудке пустоту. Не ту, какая бывает, когда оголодал, а хуже, словно та нить утащила у него что-то дорогое.

В темноте он бродит по фургону, натыкается на все подряд. Свет зажигать неохота. Он и прошлой ночью обошелся без света. В темноте уютней. Опрокинулся пузырек с жидкостью против насекомых, но рядом нашелся кофе. С помощью зажигалки солдат разжигает примус.

Можно бы выйти, взять кипящей воды прямо из артезианской скважины, да неохота, уютней вскипятить самому. Так уютно булькает вода, а то в фургоне всегда тишина, оглушающая тишина, будто это номер в роскошном отеле.

Скоро рассветет. Взойдет солнце, но солдат об этом не думает, не думает он ни о солнце, ни о рубеже, ни о том, что же рубеж разделяет, окружает или отгораживает; только об одном он думает — как булькает закипающая вода.

Отблески голубого пламени пляшут на изрытом жизнью лице, на впалых щеках, на запавших глазах и висках. В зеркале для бритья лицо его будто поверхность какой-то планеты, будто фотография лунной поверхности в журнале «Лайф». Чужое, незнакомое лицо. Солдат проводит по нему ладонями — не столько чтобы ощутить на ощупь, скорее чтоб закрыть свое отражение.

Кофе готов, и, пока он стынет, солдат одевается. Почему-то сегодня он надевает парадную форму. Просто для разнообразия, говорит он себе. Форма чистая, отутюженная, он достал ее со дна чемоданчика. Ее отутюжили в Далласе, штат Техас, и она все еще пахнет американским крахмалом и чистым паром больших жарких прачечных с автоматическими гладильнями.

Здесь, посреди пустыни, запах этот — точно старая моментальная фотография. Одеваясь, солдат озадаченно, умиленно улыбается.


Он стоит на дороге. Еще холодно, он топает ногами, а сам смотрит туда, где положено быть горизонту. Ничего не разглядишь, одни только звезды, незнакомые звезды. Да он все равно никогда не мог разобраться в звездах, никогда не знал, где Большая Медведица, а где Телец, прекрасно обходился и так.

Он стоит на дороге и медленно поворачивает голову то вправо, то влево, вглядывается в еле различимый горизонт. Рано или поздно где-то вдалеке посветлеет, словно на самом краю земли вырос город и в нем зажжены огни. Свет станет разливаться все шире, а потом начнется жара, но до тех пор надо разобраться, где же все-таки запад, а где восток.

Он поворачивается к востоку. Смотрит на дорогу, в сторону, которую две недели считал востоком, — считал востоком, пока не взбрело в голову поглядеть на закат. Стоит неподвижно, руки за спиной, будто связаны, по затылку, по шее — мурашки.

Стоит на двойной белой полосе, расставив ноги, словно по команде «вольно». Так и стоит, покуда впереди на дорогу не ложится четкая тень. Его собственная тень, длинная, тощая, ее отбросило солнце, которое восходит на «западе». Он медленно поворачивается — на ясном утреннем небе четко вырисовывается ветряк.

Немного погодя — может, через пять минут, а может, через полчаса — откуда-то появляется маленький самолет. Он летит с «севера», как раз над проволокой, совсем низко. Пожалуй, так низко, что и радар не засечет, приходит на ум солдату, — ни сигнала тревоги не было, ни какого-либо предупреждения. Скорей всего, инспекционный полет, обычная проверка, а может, он доставляет припасы. Побывал на других постах рубежа, подальше к «северу».

Лишь когда самолет оказывается совсем близко, солдат понимает, что это не военная машина. Вот самолет уже над ним, над фургоном, виден гражданский номер. Самолет делает круг, заходит на посадку, сейчас приземлится на дороге, солдат со всех ног кидается в фургон за автоматом. Сует обоймы в карманы и выскакивает в ту самую минуту, когда самолет садится ярдах в десяти от фургона.

Все последующее он ощущает как бы издали. Словно наблюдает за собой со стороны. Однажды он попал в автомобильную аварию — на автостраде в Калифорнии у него лопнула шина. По сей день помнит он, как наблюдал тогда за собой, пока обуздывал машину, — наблюдал спокойно, без страха.

И вот он делает пилоту знак выйти из кабины, показывает, чтоб тот стал у крыла и поднял руки вверх. Привыкший служить в чужих странах, он умеет обходиться без слов. Выразительно что-то буркнул, для пущей ясности помахал, а потом и ткнул автоматом. Пилот что-то говорит, но солдат не слушает, ему это без надобности.

Пилот уже немолод, с брюшком. Он весь в белом — белые шорты, рубашка, носки. Туфли черные, а сам по-городскому бледный. Похоже, он чем-то озабочен. Солдату нет до этого дела. Самыми простыми словами, всякий поймет, он спрашивает, что тому надо.

Пилот отвечает торопливо, объясняет, что сбился с пути и горючее на исходе. Он летит в миссию, и называет, где она находится, но солдат пропустил название мимо ушей, оно для него пустой звук.

Он знаками позволяет пилоту сесть в тень под крыло самолета. Пилот, видно, в сомнении, наверно опасается за свою белую одежду, но, поглядев на солдата, неуклюже залезает под крыло, кое-как там съеживается.

Потом солдат объясняет, что пойдет звонить по телефону. И объясняет еще, что, если пилот двинется с места или попробует удрать, он заработает пулю.


Солдат набирает номер телефона, который никогда прежде не набирал. И тут соображает, что неизвестно, с кем у него связь: с базой в Иелламби, которая находится «снаружи» охраняемой территории, или с кем-то «внутри». Где-то там снимают трубку. На проводе офицер, майор, имени которого он прежде не слыхал. Солдат объясняет, что произошло; майор спросил, какое именно горючее требуется самолету. Солдат вышел за дверь, узнал, вернулся к телефону.

Прежде чем повесить трубку, майор спрашивает, с какой стороны проволоки он сейчас находится.

Солдат отвечает — снаружи.


Грузовик пришел лишь через два часа. За рулем капитан. Странно, однако солдат не удивился. Правда, досадно: он-то надеялся расспросить, где же тут «снаружи», а где «внутри». А теперь вот не удастся.

Короткий разговор. Солдат и капитан сгрузили несколько бочонков с горючим и ручной насос. Капитан отчитал солдата, зачем невежливо обошелся с пилотом. Солдат отдал честь.

Пока он закрывал откидной борт грузовика, капитан и пилот разговаривали — похоже, пилот о чем-то спрашивал, по ни вопросов, ни ответов не разобрать.

Капитан разворачивается, съехав с дороги на скорпионью сетку, и медленно уезжает, откуда приехал.


Пилот машет солдату из открытой кабины. Солдат стоит у дороги и в ответ тоже неторопливо машет. Пилот включает мотор, рулит по дороге, разворот, сейчас он оторвется от земли.

И тут солдат спохватывается: а вдруг пилот перелетит рубеж, окажется над территорией Соединенных Штатов? Этого допустить нельзя, на то и пост. Солдат машет пилоту, чтоб садился, но тот, видно, занят своим, а может, не понял знака. Самолет набирает скорость, он все ближе. Солдат машет, бежит навстречу. Откуда ему знать, где «внутри», а где «снаружи». Не мог же он спросить у офицера. Его бы за это под суд.

Солдат стоит у дороги, маленький самолет приближается, уже оторвался от асфальта. Может, уже футах в шести над дорогой, и тут солдат прицеливается и стреляет. Пилот уронил голову. Крылья самолета чуть качнулись — влево, потом вправо. В зоне, которая считается «западом», маленький самолет завалился на левое крыло, перевернулся — взрыв, сноп огня, дым.

Солдат стоит посреди дороги и смотрит, как горит самолет.

У него есть заступ, кирка и лопата. Что можно, он сплющивает, что поддается — разбивает. Потом принимается рыть яму, надо закопать останки самолета. Земля твердая, каменистая. А яма нужна большая. Форма, парадная форма потемнела, перепачкалась. Солдат копает упорно, пальцы и ладони уже в пузырях, кровоточат. Кругом полно скорпионов. Но не до них ему, некогда. Некогда сейчас, говорит он скорпионам.

Жарко, до чего жарко.

Солдат копает и тихонько скулит от усталости.

В иные минуты, копая, он, кажется, слышит лязг ветряка. Солдат протяжно скулит — интересно, а ветряк его слышит?

Перевод Р. Облонской

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ

В сборнике представлено творчество наиболее крупных, заслуживших широкую известность австралийских новеллистов разных поколений.

Рассказы, включенные в сборник, были опубликованы на языке оригинала в 60-х — 70-х годах.

Сборник построен в основном по хронологическому принципу — от писателей старшего поколения к молодым авторам.

ВОНГАР, Биримбир (Birimbir Wongar).

Писатель-абориген, родился в конце 30-х гг. (точная дата неизвестна). Получил образование во Франции. Вернувшись на родину, поселился среди соплеменников. Активно выступает в защиту их гражданских прав и традиций национальной культуры. Печататься начал в 70-е гг. Автор романа «Следопыты» («The Trackers», 1976) и сборника рассказов «Дорога в Бралгу» («The Track to Bralgu», 1978). Удостоен нескольких литературных премий. Рассказ «Проводник» («The Tracker») был напечатан в «Литературной газете» 27 июня 1979 г.


ДЖОЛЛИ, Элизабет (Elizabeth Jolley).

Родилась в 1923 г. в Англии. С 1959 г. живет в Западной Австралии. Работала медицинской сестрой, коммивояжером, занималась торговлей недвижимостью. В 60-е гг. в журналах и антологиях стали появляться рассказы и стихи Джолли. В 1976 г. вышел сборник ее рассказов «Пять нетронутых акров и другие рассказы» («Five Acre Virgin and Other Stories»). Участница творческого объединения в Центре искусств во Фримантле (Западная Австралия).


ДИН Джеффри Филд (Geoffrey Field Dean).

Родился на острове Тасмания. Там же окончил университет, философский факультет. Много путешествовал, брался за любую работу. Познакомился с людьми самых разных профессий, их характеры нашли свое отражение в его творчестве. Написал более пятидесяти сценариев и немало рассказов, которые за последние несколько лет были удостоены премий на различных литературных конкурсах не только на Тасмании, но и на материке.

В 1977 г. был опубликован в Австралии первый его сборник «Страна чужаков и другие рассказы» («Strangers Country and Other Stories»), в который вошли двенадцать лучших рассказов молодого новеллиста, объединенных темой одиночества и отчуждения, и среди них — «The Captain» («Капитан»), напечатанный ранее в «Summer’s Tales, 3» в 1966 г.


КАУЭН, Питер (Peter Cowan).

Родился в 1914 г. в Перте (Западная Австралия). Работал клерком, был фермером. В годы второй мировой войны служил в австралийских ВВС. Закончив университет Западной Австралии, остался в нем преподавателем англоязычных литератур. Рассказы Кауэна собраны в сборниках «Течение» («Drift», 1944), «Невозделанная земля и другие рассказы» («The Unploughed Land and Other Stories», 1958), «Пустынная улица» («The Empty Street», 1965), «Жестянки и другие рассказы» («The Tins and Other Stories», 1973). Автор романов «Лето» («Summer», 1964) и «Потомство» («Seed», 1966).


КЭРИ, Питер (Peter Carey).

Родился в 1943 г. в поселке Бэкес-Маш (Виктория). Работал в Мельбурне в рекламном агентстве. Писать начал рано. Известен как журналист и автор многих рассказов. Принадлежит к новеллистам молодого поколения, которые выражают в своем творчестве новый, более молодой гуманизм, отмеченный недовольством социальными условностями, традиционными литературными формами и стремлением глубже проникнуть в пружины поведения человека и в природу его предназначения. Они представляют общество как огромную, созданную человеком машину, которая уже неподвластна ему и уродует тех, кто становится у нее на пути.

Рассказ Питера Кэри «На западе — ветряная мельница» («А Windmill in the West») удостоен в Австралии почетной литературной премии. Он был опубликован в сборнике «Классический австралийский рассказ» («Classic Australian Short Stories») наряду с произведениями таких мастеров национальной прозы, как Катарина Сусанна Причард и Алан Маршалл, Джон Моррисон и Патрик Уайт.


МАРШАЛЛ, Алан (Alan Marshall).

Родился в 1902 г. в поселке Нурат (Виктория) в семье объездчика лошадей. Образование получил в сельской школе и коммерческом колледже. Как писатель-реалист сложился в 30-е гг. Долгое время жил среди аборигенов, которым посвящена его книга «Мы такие же люди» («Ourselves Writ Strange», 1948). В 1952 г. в литературной обработке Маршалла вышел сборник легенд аборигенов «Люди незапамятных времен» («People of the Dream Time»). Широкую известность принесла писателю автобиографическая трилогия «Я умею прыгать через лужи» («I can Jump Puddles», 1955), «Это трава» («This is the Grass», 1962) и «В сердце моем» («In mine Own Heart», 1963). Перу Маршалла принадлежит также острокритический роман из жизни рабочих-обувщиков «Как прекрасны твои ножки» («How Beautiful are thy Feet», 1949). Блестящий мастер «малом» прозы, Маршалл выпустил несколько сборников рассказов — «Расскажи нам про индюка, Джо» («Tell us about the Turkey, Jo», 1946), «Опустите штору» («Pull Down the Blind», 1949), «Неожиданные встречи» («Bumping into Friends», 1950), «Как ты там, Энди?» («How’s Endy Going», 1956), «Молотами по наковальне» («Hammers over the Anvil», 1975). Рассказы Маршалла овеяны юмором и поэзией, утверждают оптимистическое мироощущение. Прогрессивный общественный деятель, Маршалл — президент общества «Австралия — СССР». Основные произведения Маршалла переведены на русский язык. В 1977 г. в издательстве «Прогресс» серию «Мастера современном прозы» пополнил том произведений Алана Маршалла «Я умею прыгать через лужи. Повести. Рассказы. Легенды», опубликованный к 75-летию со дня рождения писателя.


МОРРИСОН, Джон (John Morrison).

Родился в 1904 г. в Англии, в Сандерленде. С 1923 г. живот в Австралии. В 1937 г. вступил в Коммунистическую партию Австралии. Первые произведения Моррисона появились на страницах прогрессивных изданий в середине 30-х гг. Один из крупнейших австралийских новеллистов, внесший значительный вклад в становление литературы социалистического реализма в Австралии. Его перу принадлежат сборники рассказов: «Морякам место на кораблях» («Sailors Belong Ships», 1947), «Черный груз» («The Black Cargo», 1955), «Двадцать три» («Twenty-three», 1962). Моррисон известен также как романист («Подкрадывающийся город» — «The Creeping City», 1949; «Порт назначения» — «Port of Call», 1950). В издательстве «Прогресс» в 1904 г. были переведены на русский язык 20 рассказов писателя, которые составили сборник «Билет и другие рассказы». Повесть «Пионеры» была напечатана с сокращениями под заголовком «На старой ферме» в журнале «Огонек», № 40 и № 41, 1966 г.


ПОРТЕР, Хэл (Hal Porter).

Родился в 1911 г. в Мельбурне. С 1927 по 1950 г. преподавал в различных учебных заведениях Австралии и в Японии. В 1951–1953 гг. — директор Национального театра в Хобарте. Начав печататься еще в 30-е гг., в 60-е Хэл Портер всецело посвящает себя профессиональному писательскому труду. Его творчество многогранно он прозаик, поэт и драматург. Из романов Портера пользуются известностью «Пригоршня пенни» («А Handful of Pennies», 1958) «Опрокинутый крест» («The Tilted Cross», 1961), «То, что следует» («The Bight Thing», 1971). Рассказы Портера объединены в сборники «Рассказы» («Short Stories», 1942), «Дети холостяка» («А Bachelor’s Children», 1962), «Кошки Венеции» («The Cats of Venice», 1965), «Мистер Баттерфляй и другие истории новой Японии» («Mr. Butterfly and Otiier Tales of New Japan», 1970). В творчестве Портера своеобразно переплетаются реалистические и модернистские тенденции. Удостоен многих литературных премий.


РУЭН, Олаф (Olaf Buhen).

Родился в 1911 г. в Данедине (Новая Зеландия). Был рыбаком, батраком на ферме, занимался журналистикой. В годы второй мировой войны в качестве военного летчика сражался на европейском фронте. Первые рассказы Руэна появились в сиднейском еженедельнике «Бюллетень» в конце 30-х гг. После войны известность Руэна перешагнула границы Австралии, его книги переведены на многие языки. Автор романов «Нагие под Козерогом» («Naked under Capricorn», 1958), «Туфли белого человека» («White Man’s Shoes», 1960) «Следы за темным берегом» («Scan the Dark Coast», 1969) и нескольких сборников рассказов, среди них — «Земля Дахори» («Land of Dahori», 1957).


СКОТТ, Уильям Невил (William Nevil Scott).

Родился в 1923 г. После окончания средней школы плавал матросом на торговом судне, был старателем, работал на расчистке буша, занимался книжной торговлей. Успешно выступает как прозаик и поэт (сборник стихов «Брат и брат» — «Brother and Brother», 1972). Рассказы Скотта (сборник «Некоторые люди — «Some People», 1968) неоднократно удостаивались литературных премий. Известен также как пропагандист музыкального и устного фольклора.


СТИВЕНС, Дэл (Dal Stivens).

Родился в 1911 г. в Блейни (Новый Западный Уэльс). С 1939 по 1942 г. сотрудничал в сиднейской газете «Дейли телеграф», затем работал в Австралийском бюро информации. В литературу вступил в 30-е гг. как новеллист, тяготеющий к сатирическому осмыслению действительности, развивающий традиции австралийского фольклора. Первый сборник рассказов Стивенса — «Бродяга и другие рассказы» («The Tramp and Other Stories», 1936); следом за ним сборники — «Дядюшка Генри — кавалер» («The Courtship of Uncle Henry», 1946), «Азартный призрак и другие истории» («The Gambling Ghost and Other Tales», 1953), «Несокрушимый Билл» («Iron-bark Bill», 1955), «Ученая мышь и другие истории» («The Scolarly Mouse and Other Tales», 1958), «Избранные рассказы, 1936–1968» (1969), «Единорог и другие истории» («The Unicorn and Other Tales», 1976). Автор романов «Джимми Брокетт» («Jimmy Brockett», 1951), «Из троих можно сделать тигра» («Three Persons Make a Tiger», 1968), «Воздушный конь» («А Horse of Air», 1970). На русском языке был опубликован рассказ «Перцовое дерево» в сборнике «Нож», М. Издательство иностранной литературы, 1963 г.


СТЮАРТ, Доналд (Donald Stuart).

Родился в 1913 г. С самого начала литературной деятельности заявил о себе как писатель-реалист, поборник прав коренного населения Австралии. Остросоциальны романы Стюарта «Йенди» («Jandy», 1959), «Гонимые»(«The Driven», 1961), «Йарали» («Jaralie», 1962). Лирическим чувством согрета картина жизни аборигенов в книга «Ильбарана» («Ilbarana», 1971). Рассказы Стюарта объединены в сборнике «Утренняя звезда, вечерняя звезда» («Morning Star, Evening Star», 1973).


ТЕЙЧЕН, Мэри (Maree Teychenne).

Родилась в 1949 г. в Трэрелгоне. Училась в университете в Мельбурне, окончила его со степенью бакалавра музыкального искусства. Она написала в этот период немало пьес и киносценариев и была удостоена нескольких премий. Ее пьеса «Мусорщики» («Scavengers») была успешно поставлена на средства Государственного литературного фонда помощи молодым писателям и одобрена театральной и музыкальной критикой. В сборник включен ее рассказ, опубликованный в «Sun News Pictorial», Melbourne, 1971 1972 гг.


УАЙТ, Патрик Виктор Мартиндейл (Patrick Victor Martindalo White).

Родился в 1912 г. в Лондоне, где тогда жили его родители-австралийцы. Учился в школах Австралии и Англии, в 1932–1935 гг. — в Кембриджском университете. Во время второй мировой войны служил в разведке британских ВВС. С 1948 г. живет в Австралии. Крупнейший мастер современной австралийской литературы, Уайт известен прежде всего как романист, автор книг «Древо человеческое» («The Tree of Man», 1955), «Восс» («Voss», 1957), «Седоки в колеснице» («Riders in the Chariot», 1961), «Амулет» («The Solid Mandala», 1966), «Вивисектор» («The Vivisector», 1970), «Око бури» («The Eye of the Storm», 1973), «Повязка из листьев» («А Fringe of Leaves», 1976), «Казус с Туайборнами» («The Twyborn Affair», 1979). Перу Уайта принадлежат сборники рассказов «Обожженные» («The Burnt Ones», 1964), «Попугайчики» («The Cockatoos», 1974), стихотворные сборники «Пахарь и другие стихотворения» («Ploughman and Other Poems», 1935), «Бог в стропилах» («The God in the Rafters», 1979), а также пьесы в духе «театра абсурда» «Похороны с окороком» («The Ham Funeral», 19ч7), «Сезон сассапарели» («А Season of Sarsaparilla», 1961) и другие. В 1973 г. П. Уайту присуждена Нобелевская премия по литературе, переданная им на учреждение премий австралийским писателям. Роман П. Уайта «Древо человеческое» («The Tree of Man») издан на русском языке в переводе Н. Треневой, М. «Прогресс», 1976 г.


ВИЛЬЯМС, Джустина (Justina Williams).

Родилась в Калгурли (Западная Австралия) и выросла на ферме отца около Стирлингса. Потом жила в Мельбурне и в Москве, в Олбэни и в Лондоне, в Перте и недолго в Пекине. Известная прогрессивная журналистка и писательница, общественный деятель. Неоднократно избиралась федеральным секретарем Товарищества писателей Западной Австралии. Внесла большой вклад в историю рабочего движения — ею написан труд о рабочем классе «Первая борозда» («The First Furrow», 1976).

Ее поэмы и стихи составляют два сборника: «Дремлющая лоза» («The Dreaming Vine», 1970) и «По всем часам» («By All the Clocks», 1975). В 1979 г. вышел сборник рассказов «Белая река» («White River»). Рассказ «Плачущие холмы» («The Weeping Hills») опубликован в «Литературной газете» 23 августа 1978 г.


УОТЕН, Джуда Леон (Judah Leon Waten).

Родился в 1911 г. в Одессе. В 1914 г. семья переехала в Австралию. Учился в Мельбурнском университете. Крупный общественный деятель. Основная тема творчества — положение иммигранта в Австралии: романы «Несгибаемая» («The Unbending»., 1954), «Далекая земля» («Distant Land», 1964), «Пока лишь в таких пределах» («So Far no Further», 1972), рассказы в сборнике «Сын-чужеземец» («Alien Son» 1953). Актуальной социальной проблематикой насыщены романы Уотена «Соучастие в убийстве» («Shares in Murder», 1957), «Бурные годы» («Time of Conflict», 1961). Рассказы 50–70-х гг., отмеченные возросшим интересом писателя к внутреннему миру человека, составили сборник «Любовь и бунт» («Love and Rebellion», 1978). На русский язык переведены: рассказ «Нож» («The Knife»), который дал название сборнику рассказов австралийских писателей, вышедшему в издательстве иностранной литературы в 1963 г.; роман «Бурные годы» («The Timeof Conflict»), М., «Прогресс», 1964 г., «Соучастие в убийстве» («Shares in Murder»), М., «Мир» 1965 г.