КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 406451 томов
Объем библиотеки - 537 Гб.
Всего авторов - 147284
Пользователей - 92522
Загрузка...

Впечатления

медвежонок про Самороков: Библиотека Будущего (Постапокалипсис)

Цитируя автора : " Три хороших вещи. Во-первых - поржали..."
А так же есть мысль и стиль. И достойная опора на классику. Умклайдет, говоришь? Возьми с полки пирожок, автор. Молодец!

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
Serg55 про Головнин: Метель. Части 1 и 2 (Альтернативная история)

наивно, но интересно почитать продолжение

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
kiyanyn про Чапман: Девочка без имени. 5 лет моей жизни в джунглях среди обезьян (Биографии и Мемуары)

Ну вот что-то хочется с таким придыханием, как Калугина Новосельцеву - "я вам не верю..."

Нет никаких достоверных документов, что так оно и было, а не просто беспризорница не выдумала интересную историю. А уж по книге - чтобы ребенок в 5 лет был настолько умным и приспособленным к жизни?

В любом случае хлебнуть девочке пришлось по полной...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Белозеров: Эпоха Пятизонья (Боевая фантастика)

Вторая часть (которую я собственно случайно и купил) повествует о продолжении ГГ первой книги (журналиста, чудом попавшего в «зону отчуждения», где эизнь его несколько раз «прожевала и выплюнула» уже в качестве сталкера).

Сразу скажу — несмотря на «уже привычный стиль» (изложения) эта книга «пошла гораздо легче» (чем часть первая). И так же надо сразу сказать — что все описанное (от слова) НИКАК не стыкуется с представлениями о «классической Зоне» (путь даже и в заявленном формате «Пятизонья»). Вообще (как я понял в данном издательстве, несмотря на «общую линейку») нет какого-либо определенного формата. Кто-то пишет «новоделы» в стиле «А.Т.Р.И.У.М.а», кто-то про «Пятизонье», а кто-то и вообще (просто) в жанре «постапокалипсис» (руководствуясь только своими личными представлениями).

Что касается конкретно этой книги — то автора «так несет по мутным волнам, бурных потоков фантазии»... что как-то (более-менее) четко охарактеризовать все происходящее с героем — не представляется возможным. Однако (стоит отметить) что несмотря на подобный подход — (благодаря автору) ГГ становится читателю как-то (уже) знакомым (или родным), и поэтому очередные... хм... его приключения уже не вызывают столь бурных (как ранее) обидных эскапад.

Видимо тут все дело связано как раз с ожиданием «принадлежности к жанру»... а поскольку с этим «определенные» проблемы, то и первой реакцией станеовится именно (читательское) неприятие... Между тем если подойти (ко всему написанному) с позиций многоплановости миров (и разных законов мироздания) в которых возможны ЛЮБЫЕ... Хм... действия... — то все повествование покажется «гораздо логичным», чем на первый (предвзятый) взгляд...

P.S И даже если «отойти» от «путешествий ГГ» по «мирам» — читателю (выдержавшему первую часть) будет просто интересна жизнь ГГ, который уже понял что «то что с ним было» и есть настоящая жизнь... А вот в «обыденной реальности» ему все обрыдло и... пусто. Не знаю как это более точно выразить, но видимо лучше (другого автора пишущего в жанре S.t.a.l.k.e.r) Н.Грошева (из книги «Шепот мертвых», СИ «Велес») это сказать нельзя:

«...Велес покинул отель, чувствуя нечто новое для себя. Ему было противно видеть этих людей. Он чувствовал омерзение от контакта с городом и его обитателями. Он чувствовал себя обманутым – тут все играли в какие-то глупые игры с какими-то глупыми, надуманными, полностью искусственными и противными самой сути человека, правилами. Но ни один их этих игроков никогда не жил. Они все существовали, но никогда не жили. Эти люди были так же мертвы, как и псы из точки: Четыре. Они ходили, говорили, ели и даже имели некоторые чувства, эмоции, но они были мертвы внутри. Они не умели быть стойкими, их можно было ломать и увечить. Они были просто мясом, не способным жить. Тот же Гриша, будь он тогда в деревеньке этой, пришлось бы с ним поступить как с Рубиком. Просто все они спят мёртвым сном: и эта сломавшаяся девочка и тот, кто её сломал – все они спят, все мертвы. Сидят в коробках городов и ни разу они не видели жизни. Они уверены, что их комфортный тёплый сон и есть жизнь, но стоит им проснуться и ужас сминает их разум, делает их визжащими, ни на что не годными существами. Рубик проснулся. Скинул сон и увидел чистую, лишённую любых наслоений жизнь – он впервые увидел её такой и свихнулся от ужаса...»

P.S.S Обобщая «все вышеизложенное» не могу отметить так же образовавшуюся тенденцию... Если про покупку первой части я даже не задумывался), на «второй» — все таки не пожалел потраченных денег... Ну а третью (при наличии) может быть даже и куплю))

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
plaxa70 про Абрамов: Школьник из девяностых (СИ) (Фэнтези)

Сразу оценю произведение - картон, не тратьте свое время. Теперь о том, что наболело. Стараюсь не комментировать книги, которые не понравились или не соответствуют моему мировозрению (каждому свое, как говорится), именно КНИГИ, а не макулатуру. Но иной раз, прочитав аннотацию, думаешь, может быть сегодня скоротаю приятный вечерок. Хренушки. И время впустую потрачено, и настроение на нуле. И в очередной раз приходит понимание, что либеральные ценности, декларирующий принцип: говори - что хочешь, пиши - что хочешь, это просто помойная яма, в которую человек не лезет с довольным лицом, а благоразумно обходит стороной.
Дорогие авторы! Если вас распирает и вы не можете не писать, попросите хотя бы десяток знакомых оценить ваш труд. Пожалейте других людей. Ведь свобода - это не только право говорить и писать, что вздумается, но и ответственность за свои слова и действия.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
citay про Корсуньский: Школа волшебства (Фэнтези)

Не смог пройти дальше первых предложений. Очень образованный человек, путает термех с начертательной геометрией. Дальше тоже самое, может и хуже.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
DXBCKT про Хайнс: Последний бойскаут (Боевик)

Комментируемый рассказ-Последний бойскаут

Я бы наверное никогда не купил (специально) данную книгу, но совершенно она случайно досталась мне (довеском к собранию книг серии «БГ» купленных «буквально даром»). Данная книга (другого издательства — не того что представлена здесь) — почти клон «БГ» по сути, а на деле является (видимо) малоизвестной попыткой запечатлеть «восторги от экранизации» очередного супербоевика (что «так кружили голову» во времена «вечного счастья от видаков, кассет и БигМака»). Сейчас же, несмотря на то - что 90 % этих «рассказов» (по факту) являются «полной дичью» порой «ностальгические чуства» берут верх и хочется чего-нибудь «эдакого» в духе «раннего и нетленного»., хотя... по прошествии времени некоторые их этих «вечных нетленок» внезапно «рассыпаются прахом»)).

В данной книге описан «стандартный сюжет» об очередном (фактически) супергерое, который однажды взявшись за дело (ГГ по профессии детектив) не бросает его несмотря ни на что (гибель клиентки, угрозу смерти для себя лично и своей семьи, неоднократные «попытки зажмурить всех причастных» и заинтересованность в этом «неких верхов» (против которых обычно выступать «… что писать против ветра...»). Но наш герой «наплевал на это» и мчится... эээ... в общем мчится невзирая на «огонь преследователей», обвинение в убийстве (в котором наш ГГ разумеется не виновен, т.к его подставили) и визг полицейских сирен (копы то тоже «на хвосте»).

В общем... очень похоже на очередной супербестселлер того времени — «Последний киногерой». Все взрывается, стреляет, куда-то бежит... и... совсем непонятно как «это» вообще могло «вызывать восторг». Хотя... если смотреть — то вполне вероятно, но вот читать... Хм... как-то не очень)

Рейтинг: +2 ( 3 за, 1 против).
загрузка...

Кошечка в сапожках (fb2)

- Кошечка в сапожках (пер. С. В. Минина) (а.с. Мэттью Хоуп-7) (и.с. Мастера остросюжетного романа) 778 Кб, 175с. (скачать fb2) - Эд Макбейн

Настройки текста:



Посвящается Джорджу Гринфилду

Глава 1

Ей что-то послышалось. Резко оторвав взгляд от монтажного стола, она прислушалась. Но за окнами студии лишь шелестели пальмы на ноябрьском ветру да монотонно вскрикивала ночная птица.

И больше ничего. Она продолжала прислушиваться. Студия была буквально напичкана дорогостоящей фотографической и звукозаписывающей аппаратурой, поэтому следовало опасаться взломщиков. Чтобы вывезти тяжелую технику вроде проектора «Белл энд Хаузлл», совмещенного с магнитофоном, потребовался бы грузовик, но объективы и малогабаритные камеры типа «Никон» или «Хассельблад» и даже проектор «Пэйджент» можно было запихнуть в багажник легковушки, отвезти в Тампу или Сент-Пит и без проблем там загнать.

Она опять прислушалась.

И снова только ветер и шелест пальмовых ветвей.

Зашуршала по асфальту машина. В это время на дороге почти нет движения. Здесь сельскохозяйственный район, точнее — его таким считали раньше. Студия располагалась примерно в трехстах ярдах от шоссе, называемого Рэнчер-роуд. С обеих сторон шоссе находились земельные участки, на которые уже свозилась строительная техника.

Всего десять вечера, а можно подумать, что уже два часа ночи. И почти мертвая тишина.

Она вытряхнула на голубую поверхность монтажного стола сигарету из пачки «Бенсон энд Хеджес». Аппарат «Стеенбек» стоил не меньше двадцати тысяч, но ни один взломщик не смог бы унести его в рюкзаке. Достав зажигалку одного цвета с сигаретной пачкой, закурила. Сделала несколько затяжек и резким движением погасила сигарету. Пора за работу.

За прошедший месяц ей пришлось отснять более девятнадцати тысяч футов пленки. Однако, чтобы смонтировать полуторачасовой фильм, примерно пять шестых отснятого материала было забраковано. Проявленная пленка ежедневно поступала из нью-йоркской лаборатории в восьмисотфутовых бобинах и сразу попадала на монтажный стол. Две такие бобины она принесла в студию сегодня вечером и одну из них уже успела несколько раз пропустить через аппарат, делая пометки, отмечая нужные кадры и фрагменты звукозаписи. Сейчас в аппарате находилась вторая бобина вместе с магнитными записями А и В. Проверив еще раз свои пометки, чтобы убедиться, что фильм и звукозапись идут синхронно, она включила аппарат на просмотр со скоростью двадцать четыре кадра в секунду. Над столом зажегся один из экранов, по обе стороны которого из динамиков послышалось звуковое сопровождение.

Когда промелькнул последний кадр, было уже почти половина одиннадцатого.

Закурив еще одну сигарету, она включила аппарат на обратную перемотку и с улыбкой удовлетворения на губах немного расслабилась, довольная увиденным на экране. Но одновременно она понимала, что до первого числа нужно сделать еще очень многое.

Ей придется взять с собой в Мексику негативы, сценарий и синхронизированную звукозапись, найти там лабораторию и закончить работу. Работы впереди воз и маленькая тележка. При условии, что все пойдет нормально. Если Джейк приедет и привезет то, что ей необходимо. Если Генри не спохватится…

Ладно, не стоит себя заводить. И нечего впадать в панику.

Погасив сигарету, она вынула бобины из аппарата, предварительно убедившись в том, что пленка тщательно намотана. Затем уложила бобины обратно в металлическую коробку, одну на другую, и плотно закрыла крышкой. Всунув четыре магнитофонные кассеты в пластиковые мешки, она сложила их вместе с пленками в алюминиевый контейнер. После чего отнесла контейнер к запасному выходу и, поставив его у двери, вернулась, чтобы погасить все лампы, за исключением той, что горела у выхода.

Подняв контейнер, она немного замешкалась у последнего выключателя. Но все-таки решила вернуться к монтажному столу, чтобы убедиться, что погасила сигарету.

Она снова подошла к двери, оглядела еще раз студию, держа руку на пульте включения охранной сигнализации.

На мгновение поставила контейнер, чтобы найти в сумочке ключи. Снова подняв контейнер, набрала трехзначный код на пульте сигнализации, открыла дверь, выключила свет и вышла.

Было без двадцати одиннадцать.

В тусклом свете зарешеченной лампочки над запасным выходом ее фигура отбрасывала длинную тень на белом гравии автостоянки.

Заперев дверь, она отыскала в сумочке ключи от машины и направилась к ней, но в этот момент заметила на земле вторую тень.

Она обернулась, точнее — начала оборачиваться, когда в спину ей вонзился нож, как раз между лопаток. Она почувствовала резкую боль и вскрикнула. Чья-то рука грубо схватила ее за плечи и повернула навстречу второму удару ножом. Выронив контейнер, она еще раз вскрикнула. Ей продолжали наносить удары. Она уже кричала не переставая, захлебываясь собственной кровью, кричала до тех пор, пока могла. Ее желтая блузка, лицо, шея и руки были залиты кровью. И когда она упала на гравий, он тоже обагрился кровью.

Ее глаза неподвижно уставились в звездное небо Флориды. Ветви пальм все так же шелестели. Кровь, вытекая из ее безжизненного тела, подбиралась к алюминиевому контейнеру с пленками и магнитными записями.


В тот же вечер в половине двенадцатого в баре под названием «Баранья голова», в шестидесяти милях севернее того места, где Пруденс Энн Маркхэм залила своей кровью белый гравий автостоянки, две девушки в костюмах для занятий аэробикой играли в дарт[1] и пили пиво.

Одна из девушек — блондинка, вторая — рыжеволосая. На блондинке были черные колготки, желтое трико и желтые гетры. На рыжей — голубые колготки, зеленое трико и зеленые гетры. Все тщательно подобрано по цвету. Вместо спортивной обуви — туфли на шпильках. Из черного кожзаменителя — на блондинке, из голубого — на рыжеволосой. Благодаря костюмам в облипочку, гетрам и высоким каблукам они походили на танцовщиц из варьете Боба Фосса. Или на проституток.

Девушки только что вышли из зала для занятий аэробикой, хотя едва ли они занимались в этих туфлях. Продолжая говорить о том, что в зале чересчур тесно и поэтому к зеркалу невозможно подойти, они не переставали метать дротики, иногда попадая в цель. Всякий раз, когда один из дротиков пролетал мимо мишени, они начинали дико хохотать, вертя своими вызывающими обтянутыми попками. Игра доставляла им явное удовольствие, как бывает у новичков.

Тик и Моуз решили, что этот спектакль был разыгран специально для них.

Они познакомились с девушками полчаса назад, когда те, взмыленные, как скаковые лошади, ворвались в бар. В тот момент Тик и Моуз дали промашку: они сказали девушкам правду, что работают в кино. А девицы решили, что это обычный треп. Хотя им было по двадцать с небольшим, в жизни они успели кое-что повидать. Если к вам в Тампе, в баре, похожем на английский паб — кругом красное дерево, медь и окна в свинцовых переплетах, — подкатываются двое типов и начинают заливать, что они из мира кино, можно не сомневаться: вешают лапшу на уши. Значит, первая ошибка Тика и Моуза — правда о роде своих занятий. Лучше бы представились строительными подрядчиками. Вторая их ошибка заключалась в том, что они назвали девушкам свои настоящие имена, которые те сочли вымышленными.

Джордж Тикнор сказал:

— Меня зовут Тик.

Блондинка спросила не без ехидства:

— А вашего друга — Так?

— Моуз, — ответил Моуз. Его полное имя было Моузли Джонс-младший.

Отец его тоже работал в кино в Атланте, где и родился Моуз, но он вел дела отдельно от отца.

— А как девушки называют себя? — спросил Тик.

— Мы называем себя женщинами, — ответила блондинка, наклонившись, чтобы поднять дротик, и демонстрируя при этом свой упругий зад. Тик облизнул губы.

Добрых полчаса они пытались выудить из девушек их имена, а те продолжали весело играть в дарт, не обращая на них внимания.

Тик и Моуз сидели за стойкой, пожирая их глазами и пытаясь их как-то разговорить. Им приходилось напрягать голос, чтобы перекричать телевизор, передававший ночной выпуск новостей.

— Держу пари, что тебя зовут Труди, — обратился Тик к блондинке.

— Ик… «Труди», — передразнила она его, состроив гримасу.

— Но это близко? Джуди?

— Ничего похожего.

— Ставлю десять долларов, что в твоем имени есть звук «у-у-у».

— Моя мамочка запретила мне играть в азартные игры с незнакомыми.

— А кто это здесь незнакомый? — спросил Тик. — Я ведь представился.

— Ах да, Тик, — сказала она с иронией и снова состроила гримасу.

— Послушай, Тик, ты нас уже достал, — сказала рыжая, — шел бы ты, а?

— А тебя зовут Эйлин, — сказал ей Моуз.

— Не угадал.

— Или Коллин. Все рыжие девчонки носят ирландские имена.

— А вот и нет, — возразила рыжеволосая.

— А как же тебя зовут?

— Ревлон,[2] — ответила она, метнув дротик.

Дротик пролетел далеко от мишени.

— Ревлон? — перепросил Моуз.

— Постарайся угадать, что это означает.

Моуз очень старался, но ничего из этого не вышло.

— Так, значит, вы, ребята, киношники? — спросила блондинка.

— Да, верно, — ответил Тик.

Наконец-то, подумал он. Некоторый интерес.

— Конечно, крупные продюсеры? — спросила рыжая.

— Режиссеры, — поправила блондинка, — они ищут кандидаток в кинозвезды.

— А почему вы без режиссерских кресел?

— Я звукооператор, — сказал Моуз. Теперь он солгал. Он уже вполне владел ситуацией.

Блондинка, подняв бокал с пивом, языком слизнула с него пену. Ее лицо и открытая часть груди блестели от пота. Тик снова облизнул губы.

— А я — мастер, — сказал он. Он тоже лгал. Теперь они оба владели ситуацией.

— Ого! — воскликнула рыжая. — И по какой же части?

— По свету.

— Свет! Камера! Мотор! — воскликнула рыжая, ткнув пальцем в блондинку и подбоченясь. Обе дружно рассмеялись.

— Это делается не так, — сказал Тик.

— Что не так? — спросила рыжая.

— Свет. Камера. Мотор. Режиссер говорит не так.

— Я же говорила тебе, — обратилась блондинка к рыжей, — он режиссер.

— Нет, я мастер по свету, — возразил Тик.

— Ну, ладно, тогда расскажите нам, что говорит режиссер, — попросила рыжая, подмигивая блондинке.

— Сначала скажите, как вас зовут, — ответил Тик.

— Сказать им? — спросила блондинка подругу.

— Я свое имя уже сказала, — ответила рыжая, — ты понял, что это значит?

— Конечно, Ревлон.

— Конечно — что? — переспросила рыжая.

— Ревлон, — повторил Моуз, пожимая плечами.

— Ну а дальше, — спросил Тик, — как можно продолжать знакомство, если мы даже не знаем, как вас зовут?

— А кто сказал, что мы вообще хотим с вами знакомиться? — спросила блондинка.

— Ну знаете, мы сидим и беседуем уже битых два часа, и это все не знакомство? — сказал Тик. — Так как же тебя зовут? Спорю, что там есть звук «у-у-у».

— Нет, меня зовут Рейчел, — ответила блондинка почти застенчиво.

— А подружку?

— Гвен.

— Очень приятно, — сказал Тик, слезая с табурета и подходя к девушкам, стоящим у стены.

— Тебя и в самом деле зовут Тик? — спросила рыжая.

— Это от «Тикнор», — подтвердил он.

— Да, так лучше — Тик, — согласилась она.

— Так что же говорит режиссер? — спросила Гвен.

Тик попытался определить, которая из двоих нравится ему больше. У блондинки грудь была побольше, зато у рыжей ноги такие, что с ума можно сойти. Она напомнила ему Конни. Рыжие волосы, эти обалденные ноги. Но в мире нет второй такой, как Конни.

— Значит, так, — сказал он. — Сперва помреж требует тишины. Он говорит…

— Кто, кто? — переспросила Гвен.

— Помощник режиссера.

— Ясно. Он требует тишины.

— «Пожалуйста, тише», — что-то в этом роде.

— А потом?

— Потом режиссер говорит: «Внимание!»

— Ага.

— Потом: «Пошла камера!»

— Это значит, что оператор запускает камеру, — пояснил Моуз.

— То есть крутит — так они говорят, — сказал Тик.

— Операторы, — подсказал Моуз.

— Затем режиссер говорит: «Пошел звук».

— Это значит, что звукооператор включает свой магнитофон и говорит: «Скорость!» Это я говорю, я — звукооператор, — он снова солгал.

— После этого помреж говорит: «Отметка!» — сказал Тик.

— Это для парня с «хлопушкой».

— И вот тогда режиссер говорит: «Мотор!» — вставил Тик.

— Хоть здесь я оказалась права, — сказала Гвен и посмотрела на них, как показалось Моузу, с уважением.

— Так, значит, вы и взаправду киношники? — спросила она. — Звукооператор и… как там тебя?

— Мастер по свету.

— Чего-чего? — переспросила Рейчел.

— Я же говорил тебе: я отвечаю за освещение.

— Ясно, почти режиссер, верно?

— Я занимаюсь светом, — ответил Тик. Он уже сделал выбор.

— Послушайте, — вставил Моуз, — мы хотим быть с вами честными.

— Туши свет, Рейч! — сказала Гвен.

— Нет, я серьезно, — возразил Моуз.

— Слышь, Рейч? Они серьезно.

— Да, серьезно.

— А до этого — несерьезно?

— Да, но…

— Или честно?

— Он хотел сказать… — начал Тик.

— Ты понял, что означает «Ревлон»? — спросила Гвен у Моуза. Она заигрывает с ним, решил Тик. Вот и хорошо, не будет проблем с выбором.

— Да, конечно, — ответил Моуз.

— Так что же?

— Что?

— Бутылка, — ответила Гвен.

Моуз уставился на нее.

— Он все еще не врубился, — сказала Гвен.

— Я понял, понял, — ответил Моуз.

— Помнишь, ты говорил про рыжих?

— Да, конечно, я понял.

— Так что же это значит?

— Ревлон, — ответил он, пожимая плечами, — Ревлон. Я понял.

— А я-то думала, снова тупой попался, — сказала она, — ну, давай теперь выслушаем твое «честное предложение».

— Как только вы вошли, я сразу же сказал Тику…

— Погоди, дай я угадаю. Ты сказал, что хорошо бы нас снять в кино.

— Нет, я сказал, что вы очаровательны. Обе.

— Да, — сказала Гвен. — И что?

— Именно это я и сказал Тику.

— Ну и что?

— Мне продолжать? — спросил Тик.

— Сейчас снова начнется «свист» про съемочную площадку, — сказала Рейчел.

— Я хотел по-хорошему, — продолжал Тик, — однако если вы настаиваете, чтобы мы ушли, мы уйдем. Но мы все-таки хотели бы с вами познакомиться. Здесь недалеко есть отличное местечко с хорошей стереосистемой и выпивкой. Если бы вы согласились составить нам компанию, мы могли бы неплохо провести время. Если же вы отказываетесь, мы просто поблагодарим вас за внимание и продолжим свой путь в гордом одиночестве. Вот так, — закончил он, улыбаясь как можно невиннее.

— Кто вы такие? — спросила Гвен. — Дураки или как?

— Просто двое симпатичных парней, которые захотели провести время в обществе двух симпатичных девушек.

— Он принимает нас за шлюх, — произнесла Рейчел.

— Да нет же! — возразил Тик оскорбленно, хотя на самом деле не был нисколько оскорблен.

— Вы нас не за тех принимаете, — сказала Гвен.

— Я же сказал, что вы ошибаетесь.

— Я повторяю: мы не такие.

— И что дальше?

— Да, — вздохнула Гвен, — хоть вы и симпатичные, но все равно тупые. — Она повернулась к Рейчел. — Ну, что ты на это скажешь? Ты хочешь послушать стереомузыку с этими симпатичными ребятами, которые хотят провести время с симпатичными девушками?

— Не знаю, — ответила Рейчел, — я немного устала после занятий.

Тик затаил дыхание. Девушки переглянулись. Тик ждал. Казалось, прошла целая вечность.

— Ну ладно, — сказала наконец Гвен, — если ты согласна, то я — тоже.

— Если только ненадолго, — решила Рейчел.

— Хорошо, — мгновенно отозвался Тик, — я только заплачу по счету, и мы…

И в это время он услышал голос телевизионного диктора, который сообщал, что женщина, в которой опознали Пруденс Энн Маркхэм, скончалась от ножевых ранений рядом с киностудией в Калузе, штат Флорида.

Тик посмотрел на Моуза.

Моуз, раскрыв рот, уставился на телеэкран за стойкой бара.

— Так мы едем или нет? — спросила Гвен.


Утром в пятницу 28 ноября, то есть на следующий день после Дня Благодарения, Мэтью Хоуп отправился в тюрьму графства на свидание с Карлтоном Барнэби Маркхэмом. На Маркхэме были темно-синие брюки, голубая хлопчатобумажная рубашка, черные носки и черные ботинки. Этого симпатягу — голубоглазого, высокого и мускулистого блондина — трудно было узнать из-за казенной одежды и тюремной бледности, которую он успел приобрести всего за четыре дня, прошедших после его ареста.

Маркхэму было предъявлено обвинение по статье 782, пункт 4, уголовного кодекса штата Флорида, гласившей: «Незаконное лишение жизни человека, совершенное с заранее обдуманным намерением вызвать смерть пострадавшего… является преступлением первой степени и считается особо тяжким уголовным преступлением, подлежащим наказанию, предусмотренному статьей 775, пункт 4». По законам штата Флорида даже лица, обвиняемые в особо тяжких преступлениях, могут освобождаться под залог до суда. Прокурор штата может воспрепятствовать этому только в случае, если докажет, что собранных улик достаточно для предъявления обвинения. Суду дано право решать, предоставить право освобождения под залог или отказать.

Маркхэму в освобождении под залог было отказано.

По обвинительному заключению большого жюри[3] он «хладнокровно, расчетливо и обдуманно убил свою жену Пруденс Энн Маркхэм особо жестоким, отвратительным и циничным способом». Это позволяло прокурору штата потребовать для обвиняемого смертного приговора согласно статье 775, пункт 02.

— Вы убили ее? — спросил Мэтью.

— Нет, я ее не убивал, — ответил Маркхэм.

Для Мэтью, решившего специализироваться на уголовном праве, было принципиально важно никогда не браться за защиту тех, в чьей виновности он не сомневался. Начиная с июля — начала его новой карьеры (одной из многих) — у него было только два клиента (почти два). Первым была школьная учительница, арестованная за нарушение статьи 316.193 уголовного кодекса штата Флорида, квалифицирующей «управление транспортным средством в состоянии опьянения алкогольными напитками, химическими или иными веществами или с установленным наличием алкоголя в крови, в дальнейшем именуемого „управлением транспортным средством в состоянии опьянения“». Это являлось наказуемым в судебном порядке деянием и могло повлечь за собой штраф в размере 500 долларов и до шести месяцев тюрьмы на первый раз.

В Калузе было четверо судей, двое из которых выступили с предложением усовершенствовать систему наказания за такие правонарушения. Если на нарушителя заводилось дело, на его автомобиль должна наклеиваться нашлепка, гласившая:

«Управление в состоянии опьянения.

Ограничение водительских прав».

Такое ограничение означало, что водитель мог пользоваться машиной только для деловых поездок или бытовых нужд. Например, покупка продуктов питания или посещение врача. Мэтью безуспешно пытался возражать суду, но все же учительница была оштрафована на 250 долларов, а ее машину целых шесть месяцев украшала нашлепка.

Его вторым клиентом — «почти клиентом» — был человек, нарушивший статью 893.135 о транспортировке наркотиков. Это было преступлением первой степени, наказуемым тремя годами тюремного заключения и штрафом в 25 тысяч долларов. Он честно признался Мэтью, что у него в автофургоне действительно было пятьсот фунтов отличной мексиканской «травки». При этом он был уверен, что хороший адвокат по уголовным делам сможет его «отмазать». Мэтью не считал себя таковым и отказался от ведения дела, когда узнал, что клиент признает свою вину (тот, обозвав Мэтью «фуфлом», ушел из конторы обиженным в лучших чувствах, но это было уже после). Полтора клиента начиная с июля. Назад — к разделам имущества, ликвидации фирм, разводам, спорам о наследстве — до тех пор, пока Карлтон Барнэби Маркхэм не обратился к нему из тюрьмы графства.

— А почему тогда вас арестовали? — спросил Мэтью.

— Они арестовали меня потому, что больше им никто не попался под руку, — ответил Маркхэм.

Обиженно поджатые губы, неожиданный гневный блеск в глазах — словно он подозревает Мэтью в том, что тот расставляет ему ловушки, — говорит с легким южным акцентом, возможно, он родился здесь, во Флориде. Когда думаешь о Флориде, то непременно представляешь пляжи, морской прибой, яхты под безоблачным голубым небом, пальмы и апельсины — короче, курорт. Но курорт этот — лишь часть южной глубинки, где миллионы людей отнюдь не отдыхают, а живут, ни на минуту не забывая о том, что такое этот чертов Юг.

— Даже если предположить, что полиция ошиблась… — сказал Мэтью.

— Да, ошиблась.

— Даже если и так, прокурор никогда не обратится к большому жюри, не имея фактов, которых, по его мнению, достаточно для предания человека суду.

— Думаю, что он был уверен на все сто процентов.

— И большое жюри тоже, когда выносило свое решение, и судья, когда отказал в освобождении под залог. Мистер Маркхэм, почему все эти люди уверены, что вы убили свою жену?

— Почему бы вам не спросить об этом у них?

— Потому что вы просили меня защищать вас.

— Что от меня хотите услышать? Почему все выглядит так, будто это я ее убил?

— Если вам угодно?

— На чьей вы стороне, в конце концов?

— Ни на чьей. Пока.

— Все, что у них есть, так это косвенные улики, — сказал Маркхэм.

— Но это — то, что у них обычно имеется, если только кто-то не пойман на месте преступления или если нет свидетелей. Ведь вас не схватили на месте преступления?

— Конечно нет!

— И, я полагаю, свидетелей убийства нет.

— Кроме самого убийцы.

— Тогда почему вас арестовали? Почему обвиняют вас?

Маркхэм несколько минут молчал.

Затем заговорил:

— Главная причина — кровь.

— Какая кровь?

— На моей одежде.

— Так на вашей одежде была кровь?

— Да.

— Ее кровь? Кровь вашей жены?

— Так они мне сказали. Ее группа крови.

— На вас была одежда со следами крови вашей жены, когда вас арестовали?

— Нет, когда они пришли за мной, я спал. Я был в пижаме.

— Когда это было?

— Через четыре дня после убийства.

— К вам пришли с ордером на арест?

— Да.

— В какое время?

— Вскоре после одиннадцати вечера.

— И вы были в постели, в пижаме?

— Да.

— А потом?

— Я оделся, меня отвезли в полицию и допросили.

— Кто присутствовал при допросе?

— Детектив по фамилии Сиэрс, из управления шерифа, полицейский детектив Морис Блум и еще один — Артур Хэггерти из прокуратуры штата.

— Если они пригласили человека из прокуратуры, значит, были уверены, что попали в точку. Вам показывали эту одежду со следами крови?

— Да. Меня спросили, узнаю ли я ее.

— А вы узнали?

— Да, это была моя одежда. Пиджак, рубашка и брюки. И еще носки с ботинками.

— Все это принадлежало вам?

— Да.

— И там была кровь?

— Да. Засохшая кровь. И много грязи.

— Грязи?

— Земли.

— Они сказани вам, откуда у них эта одежда?

— Они откопали ее на моем заднем дворе. Ко мне пришли с ордером на обыск на следующий день после убийства. Начали копать и нашли одежду и нож.

— Нож? Что вы имеете в виду? Вы не говорили мне о…

— Нож для разделки мяса. Они сказали, что это тот нож, которым я убил Прю.

— Вы видели этот нож раньше?

— Да.

— Где?

— У себя на кухне.

— Это был ваш нож?

— Да, это был наш нож. С нашей кухни. Для разделки мяса. Он висел на кухне.

Мэтью уставился на него.

— Мистер Маркхэм, — сказал он, — вы понимаете, что все это весьма серьезные улики. Даже если у них нет ничего другого…

— Они знают, что одежда была украдена. И нож тоже, — сказал Маркхэм.

— Украдены?

— Кто-то проник в дом и украл их. Кроме того, украли еще много других вещей.

— Когда?

— За десять дней до убийства.

— Вы сообщили об ограблении?

— Да, сообщил.

— В полицию?

— Да, конечно, в полицию.

— Они провели расследование?

— Прислали детектива Блума с напарником, черным полицейским по фамилии Роулз.

— Ограбление произошло за десять дней до убийства?

— Да.

— А где вы находились в это время?

— У приятеля дома. Моя жена работала, она… — Он запнулся. — Она была кинооператором, — продолжил он, делая упор на прошедшем времени, — она делала рекламные фильмы, иногда — документальные.

— Здесь, в Калузе?

— В разных местах. Но здесь арендовала студию. В ночь, когда произошло ограбление, она была на работе на Рэнчер-роуд. И в ночь, когда ее убили, тоже.

— Работала?

— Да, в студии.

— Что она делала?

— Монтировала.

— Фильм?

— Да.

— Что это был за фильм?

— Я не знаю.

— Ну, документальный, рекламный?

— Она мне не говорила. У нее такое иногда бывало.

— Что значит «такое»?

— Когда она молчала про свою работу.

— Так… В ночь ограбления она была в студии?

— Да.

— А вы находились дома у приятеля.

— Да.

— С какого по какое время?

— Всего несколько часов. Мы хотели отправиться на рыбалку. Я приехал к нему около девяти, а уехал в одиннадцать.

— Приехав домой, вы обнаружили, что дом ограблен?

— Да, около половины двенадцатого.

— Ваша жена была уже дома?

— Нет. Она все еще была в студии. Домой она приехала в час — полвторого ночи. Полиция к этому времени уже уехала.

— Что еще было похищено в тот вечер?

— Часы-радиоприемник, фотоаппарат, переносной телевизор.

— Это помимо одежды, которую потом нашли на дворе?

— Еще кое-какая одежда. Кое-что из вещей Прю.

— И нож?

— Да.

— Только один нож?

— Да.

— Вы перечислили все эти вещи в заявлении в полицию?

— Да.

— После вашего ареста кто-нибудь упоминал об ограбления?

— Да, я упоминал. Я сказал им, что одежда и нож были украдены из моего дома.

— А что вам на это ответили?

— Хэггерти заявил: «Это ваше утверждение, мистер Маркхэм».

— Не только, — сказал Мэтью, — имело место ограбление, и вы заявили о нем в полицию. Если одежда и нож были похищены из вашего дома за десять дней до убийства…

— Именно так.

— Тогда что они хотят доказать?

— Что я убил ее, — сказал Маркхэм, — видите ли… у меня нет алиби в ночь, когда произошло убийство.

— А где вы были в ту ночь?

— У моей жены была работа. Из-за этого она поехала в студию. Я один пошел в кино.

— Куда?

— В «Твин-Плаза-1». В Южном Дикси-Молл.

— По пути вы не встретились с кем-нибудь из знакомых?

— Нет.

— А в кино?

— Нет.

— А около него?

— Нет.

— Во сколько начался фильм?

— В восемь.

— А когда закончился?

— Около половины одиннадцатого.

— Вы сразу же поехали домой?

— Нет. Я немного пошатался по торговым рядам, а потом заглянул в «Бар Хэрригэна».

— Во сколько вы туда пришли?

— Примерно без десяти одиннадцать.

— И сколько пробыли там?

— Выпил одну порцию.

— А что вы пили?

— Мартини, сухое. С двумя оливками.

— Сколько времени ушло на то, чтобы его выпить?

— Ну, я еще смотрел там телевизор. В баре есть телевизор.

— Так во сколько вы ушли из бара?

— Примерно… без двадцати двенадцать. Или без четверти.

— И возвратились домой?

— Около полуночи. Полиция приехала минут через двадцать. — Маркхэм глубоко вздохнул. — Я понимаю, как это все выглядит. У меня нет настоящего алиби на время убийства, у полиции есть только мое заявление об ограблении. — Он покачал головой. — Поэтому, если вы откажетесь от защиты, я вас пойму и не буду за это осуждать. Могу только еще раз повторить: я не убивал ее.

— Я вам верю, — сказал Мэтью.

Глава 2

Запрос Мэтью на ознакомление с документами дела включал двенадцать пунктов плюс еще один, допечатанный: «На все полицейские донесения, представленные в связи с этим делом». В заключение сообщалось: «Материалы, перечисленные в запросе, необходимы для осуществления конституционного права обвиняемого на защиту, поэтому защитник рассчитывает, что получит полные ответы на свой запрос».

Запрос был доставлен им лично в прокуратуру первого декабря.

В среду утром третьего декабря Артур Хэггерти, помощник прокурора штата, поддерживающий обвинение, лично отвез ответ в контору Мэтью.

Там было следующее:

В окружной суд

двенадцатого судебного округа

графства Калуза. Штат Флорида.

Штат Флорида против Карлтона Барнэби Маркхэма

Дело № 84–2207-СГ-А-89


ОТВЕТ ШТАТА НА ЗАПРОС ЗАЩИТЫ

1. Имена и адреса лиц, имеющих информацию, относящуюся к обвинению: 3.220(а) (1) I. См. прилагаемый список свидетелей1.

2. Письменные или устные (записанные на магнитофон) заявления в полиции свидетелей: 3.220 (а) (1) II. См. Приложения1.

3. Устные, письменные или записанные на магнитофон заявления защитника: 3.220(а) (1) IV. См. Приложения.

4. Устные или письменные заявления помощника защитника: 3.220(а) (1) IV. Не применяется.

5. Допрос обвиняемого большим жюри: 3.220(а) (1) V. См. Приложения.

6. Документальные материалы, полученные от защиты: 3.220(а) (1) VII. Отсутствуют.

7. Имеет ли штат конфиденциального информатора: 3.220(а) (1) VI. Нет.

8. Использовал ли штат электронное наблюдение: 3.220(а) (1) VIII. Нет.

9. Был ли обыск и изъятие улик (с документами, если они имеются): 3.220(а) (1) IX. Да. См. Приложения.

10. Заключения и заявления экспертов: 3.220(а) (1) X. Да. См. Приложения1.

11. Документальные материалы и предметы, которые будут использованы в суде: 3.220(а) (1) XI. Нож, одежда, фотографии, заключение о вскрытии, схемы места преступления, заявления, кассеты2.

12. Сходные фактические материалы. Кодекс о свидетелях штата Флорида. 90.404. (Должны быть представлены не позднее чем за 10 дней до начала судебного процесса.)

13. Полицейские донесения, представленные в связи с этим делом: 3.220(а) (1) XII. См. Приложения.


1 Защита должна взаимно отреагировать в течение 7 дней.

2 Защита должна взаимно отреагировать в течение 15 дней.


Обвинение располагает () не располагает (*) сведениями или документами, ставящими под сомнение вину Вашего подзащитного.


Настоящим удостоверяю, что подлинная копия этого документа лично вручена: Мэтью Хоупу, эсквайру, «Саммервилл и Хоуп», Херон-стрит, 333, Калуза, штат Флорида, сегодня, 3 декабря 1986 года, помощником прокурора штата Артуром Хэггерти.

Мэтью получил то, что запрашивал.

— Должен честно тебе сказать, — заметил Фрэнк Саммервилл, — мне не нравится, что ты взялся за это дело.

— С июня у меня это первое настоящее дело, — сказал Мэтью.

— Таким образом ты хочешь сказать, что все остальные дела были не настоящими?

— Фрэнк, это очень ответственное дело.

— Все дела, которые мы ведем, — ответственные.

— Да, я понимаю, что дело о взыскании просроченных платежей…

— Арендатор прекратил выплату ренты. Исполнительный лист о взыскании платежей очень важен для клиента. А что важно для клиента, то важно и для нас.

Мэтью было известно, что многие считают, будто они с Фрэнком похожи. По его мнению, это были как раз те люди, которые полагают, что многолетние супружеские пары превращаются в близнецов. На самом деле он не видел никакого сходства между собой и Фрэнком, кроме разве что темных волос и карих глаз. Мэтью было тридцать восемь лет, Фрэнку недавно исполнилось сорок. Мэтью имел рост ровно шесть футов и вес сто семьдесят фунтов, его партнер был на два с половиной дюйма ниже и на двадцать фунтов легче. Лицо у Фрэнка было круглое — то, что он называл «свиным рылом», а у Мэтью — вытянутое, «лисья морда», по выражению партнера. Кроме того, Фрэнк родом из Нью-Йорка, а родным городом Мэтью был Чикаго.

— Представь, что ты можешь проиграть его, — произнес Фрэнк.

— Я не собираюсь его проигрывать.

— А если? Что тогда? Дашь объявление в газету: «Мэтью Хоуп, защитник по особо тяжким делам, ищет клиентов, обвиняемых в страшных преступлениях…»

— Нет, я не буду давать объявлений в газету, — сказал Мэтью.

— А почему бы и нет? Ведь дают же объявления зубные врачи неудачники.

— Я не зубной врач. И не неудачник.

— Я знаю. Ты — защитник по уголовным делам. — Ударение было сделано на слове «уголовным», словно Фрэнк считал криминальным само название. — А еще объявления дают безработные актеры. В «Вэрьети».

— И остаются безработными, — сказал Мэтью, — а я не безработный. И давно ты читаешь «Вэрьети»?

— Леона выписывает ее.

Леона — жена Фрэнка. Еще одно различие: Мэтью был разведен.

— Я не собираюсь проигрывать дело, поэтому мне не придется давать объявления. В «Вэрьети» или куда-либо еще.

— Зак Норман дает объявления в «Вэрьети».

— Зак Норман — зубной врач?

— Актер. Дело в том, Мэтью, что если человек ни с того ни с сего, без видимой причины, решает специализироваться на уголовном праве…

— Я решил не без причины, — сказал Мэтью.

— Да, верно. Ты где-то там барахтался…

— Я не барахтался.

— Правильно. Сказать точнее, ты заигрывал, где только можно, с уголовными делами, отвлекаясь от дел о наследстве, разделах имущества и всего прочего, что составляет славу нашей профессии, но что кажется ужасно скучным мистеру Перри Мейсону.

— Перри Мейсон — это актер или зубной врач?

— Мэтью, я пытаюсь втолковать тебе: если ты думаешь, что, начав изучать уголовный кодекс так, словно это Библия…

— Библия…

— …И обедал с каждым защитником по уголовным делам в нашем городе, пытаясь набраться от них ума…

— От него…

— …Но между мной и тобой…

— Между нами…

— Ну, если ты будешь передразнивать меня, вместо того чтобы слушать…

— Слушаю тебя внимательно, Фрэнк. Я знаю, что у меня не было громких успехов.

— Правильно.

— Но это будет большой успех…

— Дело об убийстве? Ты шутишь. Какой успех?

— И если я смогу вытащить Маркхэма…

— Меня больше беспокоит, что будет, если ты его не вытащишь. Как это отразится на репутации фирмы, Мэтью? Не сочтет ли потенциальный клиент, что мы — адвокаты, проигрывающие дела? А такие адвокаты денег не зарабатывают, Мэтью.

— Если бы я стремился заработать деньги, я стал бы зубным врачом, — сказал Мэтью, — и давал бы объявления в газету.

— Значит, деньги для него ничего не значат, — воскликнул Фрэнк, — значит, он не думает ни об уплате алиментов, ни о частной школе для дочери, ни о своем теннисном клубе, ни о…

— Я обо всем этом думаю, Фрэнк, но…

— Значит, тот, кто озабочен тем, как заработать себе на жизнь, — жадный и нехороший человек…

— Это говоришь ты, а не я.

— Мэтью, послушай же меня! Спроси хотя бы у того же Бенни Фрейда. Или у Джина Уиллоуби. Они оба — прекрасные адвокаты по уголовному праву, но я уверен, что они скорее возьмутся защищать какого-нибудь бродягу, который…

— Маркхэм — не бродяга.

— Насколько мне известно, он владелец часовой лавки.

— Часы — очень важная вещь, Фрэнк. Каждый желает знать, который час.

— В Калузе всем наплевать, который час. Калуза — это тебе не Нью-Йорк, Мэтью.

— Да, с Нью-Йорком ничего не может сравниться. Я это знаю, Фрэнк.

— В Нью-Йорке важно знать, который сейчас час. А в Калузе разве кто-нибудь берет часы на пляж? Торговать часами в Калузе — это все равно что торговать ледяными кубиками в Номе, на Аляске.

— Или холодильниками.

— Верно, или холодильниками. Я хочу сказать…

— Я знаю, что ты хочешь сказать.

— Что?

— Что я не должен проиграть это дело.


В Калузе было два правоохранительных органа. Полицейское управление Калузы занималось всеми преступлениями, совершенными в черте города. Управление шерифа графства Калуза занималось преступлениями, совершенными за пределами города, но внутри графства. Служащие полицейского управления назывались полисменами, служащие управления шерифа — помощниками шерифа. Сыщики обоих ведомств назывались детективами.

Карлтон Барнэби Маркхэм жил в городе Калуза, но его жена была убита на Рэнчер-роуд, за городской чертой, поэтому расследование убийства проводило управление шерифа. Среди документов, представленных прокуратурой, было донесение детектива по имени Джонас Крайер из этого управления.

Оперативное донесение

Управление шерифа графства Калуза

Место расследования: графство Калуза штат Флорида

Дата: 20.11.86

Название: Пруденс Энн Маркхэм

Помпано-Уэй, 1143, Калуза, штат Флорида

Классификация: убийство

Файл: 86–51175


СОДЕРЖАНИЕ

20/11/86 в 23.07 дежурному детективу позвонил детектив Сиэрс с сообщением об убийстве на Рэнчер-роуд, 8489, Калуза.

Дежурный выехал на место преступления, где в 23.15 встретился с капитаном Гэнди и детективом Сиэрсом.

Жертва убийства — белая женщина европейского типа, приблизительный возраст 30–35 лет, приблизительный рост 5 футов 7 дюймов, приблизительный вес — 125 фунтов, волосы светлые, глаза голубые. Одета в желтую юбку и блузку, коричневые босоножки. Сумочки нет. Удостоверение личности отсутствует.

Жертва лежала на спине, на автостоянке возле киностудии «Энвил» по указанному адресу, в 15 футах 6 дюймах от входа. Дверь закрыта, охранная сигнализация включена, над дверью дежурное освещение. Следов взлома не обнаружено. Синяя «хонда-сивик» 1985 года заперта и припаркована в 12 футах от тела, параллельно ограждению студии (схема места преступления прилагается).

Медицинский эксперт Дж. Э. Ритциг констатировал наступление смерти в 22.31, вероятная причина — многочисленные ножевые ранения.

Автофургон «форд-эконолайн» с бригадой экспертов-криминалистов прибыл в 23.35.

В 23.40 по радио было установлено, что вышеупомянутая машина «хонда» зарегистрирована отделением автотранспорта на имя Пруденс Энн Маркхэм по адресу Помпано-Уэй, 1143, Калуза.

На телефонный звонок в 23.45 по номеру К. Б. Маркхэма, проживающего на Помпано-Уэй, 1143, указанному в городском справочнике, никто не ответил.

Труп доставлен в Южный медицинский морг в 23.50.

Дежурный с детективом Сиэрсом в 00.20 21/11/86 прибыл по адресу: Помпано-Уэй, 1143, район Санрайз-Шор. Мистер Карлтон Барнэби Маркхэм открыл дверь и согласился поехать с Сиэрсом в морг для опознания трупа.

Опознание, произведенное в 00.50, подтвердило, что труп принадлежит Пруденс Энн Маркхэм, жене мистера Маркхэма, возраст (с его слов) — 28 лет.

Мистер Маркхэм заявил, что его жена работала над фильмом, арендовала монтажную аппаратуру в студии «Энвил». В последний раз он видел ее в живых, когда она пошла на работу в 19.00. Сам он вышел, по его словам, через полчаса, в 19.30 и поехал в кинотеатр «Твин-Плаза-1», где посмотрел фильм, начавшийся в 20.00. Маркхэм заявил, что после окончания фильма в 22.30 он гулял по торговым рядам, зашел в «Бар Хэрригэна» выпить, после чего уехал домой, куда прибыл незадолго до полуночи.

(См. полный текст заявления.)

Затем дежурный прибыл в полицейское управление Калузы, где с детективом Морисом Блумом ими было составлено настоящее донесение.

Детективу Блуму была передана магнитофонная запись вышеупомянутого заявления.

В дальнейших следственных действиях и оперативно-розыскных мероприятиях не участвовал.

Копия: детективу М. Блуму, полицейское управление Калузы.

Донесение составил детектив Дж. Крайер, № 53, помощник шерифа графства Калуза, штат Флорида.

Донесение утвердил Грегори Янгер, шериф графства Калуза, штат Флорида.

В десять часов ясным декабрьским утром трудно было поверить, что всего две недели назад автостоянка у киностудии «Энвил» стала местом жестокого убийства. Дорожка из белого гравия сверкала как снег под солнцем, розовые стены здания были словно залиты румянцем, оттененным кустами гибискуса и бугенвиллем. Кованые металлические буквы «Студия „Энвил“» были укреплены на фасаде поверх изображения наковальни. Мэтью припарковал свою «карлэнн-гайа» на свободное место как раз под наковальней, затем подошел к входной двери, открыл ее.

Приемная была отделана деревянными панелями. На одной стене — книжные полки, на другой — застекленные стеллажи, в одном из которых стояла маленькая наряженная рождественская елочка. За столом сразу у входа сидела девушка, держа возле уха телефонную трубку. На вид ей было не больше семнадцати лет — брюнетка, с круглым личиком и очаровательной фигуркой, блестящими голубыми глазами и короткой стрижкой «каре».

— Да, — сказала она в трубку, — я понимаю.

Она перевела раздраженный взгляд на Мэтью.

— Но мы сделали заказ две недели назад, и если мы не получим пленку, то не сможем выпустить фильм. Вы согласны с этим? Ведь камеру не зарядить обещаниями, — она закатила глазки, — нет, мы не «XX век — Фокс», это верно. Что? «XX век — Фокс» — один из ваших клиентов? Вот ни за что бы не подумала. Мы всего лишь крошечная студия в захудалой Калузе, которая снимает рекламные ролики для мебельных фирм, но вы сами гарантировали поставку, мистер Пейзер, к первому числу, а сегодня уже третье и Рождество не за горами. Так когда же вы поставите свой траханый товар?

Она посмотрела на Мэтью, пожав плечиками, и продолжила разговор по телефону:

— Ах, извините, я не знала, что вы баптистский проповедник. Я привыкла иметь дело с киношниками, которые иногда сдабривают свою речь крепкими словечками, особенно когда их затрахают. Так скажите, когда же вы поставите свой траханый товар? Сообщите мне точный день и время. — Она взяла карандаш и начала записывать. — О’кей, спасибо, мистер Пейзер, и будет хорошо, если мы получим его к этому сроку.

Бросив телефонную трубку, она посмотрела на Мэтью и с ангельской улыбкой спросила:

— Итак, чем я могу вам помочь?

— У меня назначена встреча с мистером Эндрюсом, — ответил он, — меня зовут Мэтью Хоуп.

— Сейчас я позвоню ему, — сказала она, снимая трубку и нажимая кнопку вызова. — Майк? Здесь к тебе пришел мистер Хоуп.

Она некоторое время слушала, потом сказала:

— Хорошо, — и положила трубку, — вы можете пройти. Сразу за этой дверью направо, там будет большая комната, похожая на покойницкую. Он сидит в проекционной будке.

Зазвонил телефон. Девушка опять сняла трубку.

— Студия «Энвил». — Она махнула рукой в сторону двери в дальнем конце приемной.

Помещение, в которое зашел Мэтью, было около сорока футов в ширину и шестидесяти в длину. Он никогда раньше не был в киностудии, но это помещение ни с чем нельзя было спутать. На полках, тянущихся вдоль стены, стояли сотни жестяных коробок с кинопленкой, на каждой была наклейка с названием, указанным печатными буквами. Две большие угловатые конструкции с кнопками, тумблерами и переключателями были расположены возле застекленной кабины, в которой находилась звукозаписывающая аппаратура. На полу везде были разбросаны мотки кабеля. У стен стояли алюминиевые контейнеры. Несколько кинокамер на деревянных треногах торчали из общего развала, как цапли на болоте. В дальнем конце над всем доминировал белый экран. Мэтью преодолел несколько ступенек и, постучав в дверь будки, открыл ее.

Мужчина лет тридцати с небольшим, сидя за проекционным аппаратом, перематывал катушку с пленкой. Конец ленты вдруг выскочил из лентоприемника и, крутясь, зашлепал. Мужчина рукой остановил вращение, снял катушку с проектора, уложил ее в жестянку и только тогда повернулся к Мэтью.

— Мистер Эндрюс? — спросил адвокат.

— Да, — он поднялся, протягивая руку, — рад познакомиться.

У него было широкое скуластое лицо с чересчур массивным носом. Рыжие взъерошенные волосы напоминали парик на огородном пугале. На нем были ядовито-зеленые мятые брюки, белые теннисные туфли с красными полосками, фиолетовая рубашка в желтую полоску, узкий синий галстук на резинке и розовый в черную крапинку пиджак из синтетической ткани.

Если бы он вылез из игрушечного автомобильчика, то вполне мог сойти за клоуна, а если бы он вышел из папуасской лодки, то его можно было бы принять за иммигранта из тропических стран. Но больше всего поражали его глаза — глаза робота, запрограммированного на убийство: бледно-голубые и настолько прозрачные, что казалось, сквозь них можно разглядеть движение мысли под черепной коробкой. Рот был словно пропечатан на бесстрастном лице. Он попытался улыбнуться тонкой ниточкой губ, когда обменивался рукопожатием с Мэтью, но улыбка выглядела заученно-фальшивой.

— Это большая честь для меня — познакомиться с самым выдающимся адвокатом по уголовным делам в Калузе, — сказал он. Фраза могла быть спонтанной, но прозвучала как заранее отрепетированная. Кроме того, Мэтью не был самым выдающимся адвокатом Калузы — ни по уголовным, ни по каким другим делам.

— Я рад, что вы нашли время меня принять, — сказал Мэтью, — ведь вы очень заняты.

— Обычно я здесь с семи утра до десяти вечера, — ответил Эндрюс, тяжело вздыхая, — поверьте, это очень длинный рабочий день, но от работы еще никто не умирал. Иногда я думаю, что мы с моим партнером непроизвольно выбрали самое точное название для нашей студии. В нем как бы символизирован наш тяжкий труд — мы, словно преодолевая молотом сопротивление металла, выковываем качество, заключенное в этих рулонах пленки.

Снова легкая и фальшивая улыбка.

Мэтью не сомневался, что эта фраза произносилась не меньше тысячи раз. Достаточно нажать на пульте управления этим роботом кнопку «Тяжелая работа», и сразу же выскочит метафора с наковальней.

— Вообще-то, — сказал Эндрюс, — это название — аббревиатура из наших фамилий. Моего партнера зовут Питер Вильерс, он французского происхождения. Мы соединили первые две буквы моей фамилии и три первые буквы его, вышло — «Энвил». Нам крупно повезло, что наши фамилии — не Шин и Иткин.

И опять легкая улыбка. И опять похоже, что и эту шутку он изрекал множество раз.

— Мистер Эндрюс, — произнес Мэтью, — у меня имеется доклад шерифа, сделанный в ночь, когда была убита Пруденс Маркхэм.

— Ужасно жаль, — сказал Эндрюс, — чрезвычайно талантливый был человек, такого редко встретишь в здешней Голодрании. Тут, в Калузе, много претензий на «культурность», но даже выговорить это слово правильно никто не может. Прю была чудесным человеком. Мне ее будет не хватать.

— В ту ночь полиция беседовала с вами? — спросил Мэтью. — В деле об этом ничего не говорится.

— Меня здесь не было, — быстро ответил Эндрюс.

— Вы в тот день не работали допоздна, как обычно?

— Как обычно? А… С семи до десяти. Нет. Во время убийства я, видите ли, находился в постели с одной маленькой сучкой из Сарасоты.

Разговор его явно раздражал, хотя ответы он сопровождал все той же человекообразной улыбкой. В облике и поведении Эндрюса сквозило нечто противоречащее образу владельца крошечной студии рекламных роликов в заштатном городке. Таких манер можно было ожидать от крупного продюсера в Лос-Анджелесе, но и там их ему едва ли бы простили. Чудно было встретить такой экземпляр здесь, в Калузе. Да еще такого возраста.

— А после они не звонили вам? — спросил Мэтью. — И не просили заехать?

— Нет, не звонили. Здание было закрыто, охранная сигнализация включена. Убийца не мог спрятаться внутри. Так зачем им было вытаскивать меня из постели? Это элементарно, дорогой Ватсон. — Он снова улыбнулся.

— Вы когда-нибудь прежде работали с миссис Маркхэм? — спросил Мэтью. — Вы сказали, что она была чрезвычайно талантлива…

— Это редкость для Калузы. Чрезвычайно талантлива. Это было ясно. Я тонко чувствую талант и терпеть не могу дилетантизм.

— Значит, вы работали с ней?

— Да, в нескольких фильмах. Один мы сделали, кажется, полгода назад. Сейчас я вспомню… да, где-то в июне… На пляже в Сабал-Кей, учебный фильм для школ, попытка ввести юных говнюков в игнорируемый ими прекрасный мир, окружающий их во Флориде.

Пауза.

Еще одна заученная речь.

Или он же, как компьютер, был запрограммирован на мгновенную выдачу высокопарно-пошлых фраз.

— А вы принимали участие в ее последней работе? В том фильме, который она монтировала в ночь убийства?

— Нет. Иногда Прю ни с того ни с сего окружала свою работу завесой секретности. Мой партнер и я предпочитаем обсуждать творческий процесс, как это делали американские эмигранты в Париже много лет назад. Вам может показаться странным, но я считаю себя эмигрантом, хотя Калуза и находится в пределах Соединенных Штатов. Но у нас каждый, кто серьезно занимается кинематографом, является эмигрантом. Я себя часто ощущаю Самсоном среди Филистимлян.

Или Гераклом в авгиевых конюшнях, подумал Мэтью. Непрестанно роющимся в навозе.

— Как-то раз она сделала фильм о воспитании трудных детей, — сказал Эндрюс, нагнетая обстановку, — прекрасный фильм, как оказалось. Но вы бы видели, какими мерами предосторожности была окружена эта работа — можно было подумать, что она — Вуди Аллен! Артисты, оператор, осветитель, звукооператор, несколько ассистентов — все дали клятву о неразглашении тайны. Монтировала фильм здесь она сама, по ночам, запершись. Никогда не оставляла ни одного обрезка пленки и никому не показывала рабочих материалов. Неизвестно, где она его прятала, — возможно, дома под подушкой. А потом — премьера! Ба-бах! Прямо здесь, в этом зале, на этом самом экране, через этот самый проектор. Прекрасный фильм, я уже сказал. Он даже, кажется, получил потом какой-то небольшой приз. Но зачем был разыгран весь этот спектакль? Я не одобряю претенциозности в искусстве.

— Вам нравилась миссис Маркхэм?

— Да, очень.

— Вам известно, о чем был ее новый фильм?

— Кажется, я уже объяснил…

— Извините, но я обязан…

— …что она часто работала в тайне.

— Да, но…

— Это относится и к ее новой работе. Я понятия не имею, о чем она. Научно-популярный фильм о конских паразитах? Рекламный ролик для одного из ювелирных магазинов Калузы? Она никогда со мной не делилась своими планами.

— А вы спрашивали?

— Я знал, что у Прю лучше ничего не спрашивать, когда на нее находит вдохновение.

— Но она пользовалась вашей монтажной.

— Да, арендовала ее за тысячу баксов в месяц. Мы с моим партнером вынуждены сдавать часть помещений, такова плата за возможность снимать настоящее кино в этой дыре. Питер и я приехали сюда из Питсбурга, мы оба закончили университет Карнеги. Мы решили отказаться от голливудского пути с его автомобильными гонками и спецэффектами. Вместо этого мы решили делать небольшие ленты, сначала завоевать здесь репутацию настоящих мастеров кино и только потом, когда система признает наше превосходство, идти дальше. Но жить ведь на что-то нужно, поэтому сдаем помещения в аренду. У нас хорошая техника, и мы разрешаем простым смертным пользоваться ею.

— Вы считаете миссис Маркхэм простой смертной?

— Я почти всех считаю простыми смертными, — снова улыбка, — но не Прю, нет. Я уже говорил, что она была чрезвычайно талантливой.

— Мистер Эндрюс, эта монтажная, которой она пользовалась…

— Да?

— Могу я на нее взглянуть?

— Зачем?

— В ночь убийства полиция обнаружила только ее тело и ее автомобиль на стоянке возле студии.

— Ужасная трагедия.

— Машина была закрыта. Внутри ничего: ни сумочки, ни удостоверения личности… ни, конечно, фильма.

— Простите, я не понимаю, к чему вы клоните.

— Ну ведь она же монтировала фильм здесь, верно?

— Возможно. Я не знаю, что она здесь делала.

— Ее муж сказал, что она монтировала фильм здесь.

— Ну да. Но ее муж — убийца.

— Я не верю в это, мистер Эндрюс.

— Поэтому, конечно, вы и пришли сюда.

— Да, именно поэтому.

— Но я все равно не понимаю, зачем вам понадобилось увидеть эту монтажную.

— Потому что, если она монтировала фильм, он должен быть там. У вас есть ключ от монтажной?

— Конечно. Но я не люблю, когда нарушаются права человека, арендующего помещение в моей студии.

— Права миссис Маркхэм уже нарушены, — твердо заявил Мэтью, — причем самым худшим образом.

— Пожалуй, вы правы, — сказал Эндрюс, — позвольте мне сходить за ключом.

Монтажная представляла собой комнату размером шесть на двенадцать футов с лампой дневного света под потолком. Большую часть помещения занимал аппарат «Стеенбек», перед которым стояло кресло на колесиках. Позади кресла висел мешок из холста на металлической раме. Эндрюс объяснил, что это мешок для отбракованной пленки. Мешок был пуст. Так же пусты были вешалки над мешком, куда, по словам Эндрюса, монтажер обычно вешает пленку и звукозаписи, которые он планирует использовать. На монтажном столе тоже ничего не было — ни обрезка пленки, ни клочка магнитной ленты.

— Имеются другие ключи от этой комнаты? — спросил Мэтью.

— Только тот, что был у Прю. И тот, которым я только что открыл дверь.

— Тогда где же фильм? Если она занималась монтажом…

— Видите ли, она могла и не заниматься им, — ответил Эндрюс.

— А зачем же она арендовала?..

— Она могла просматривать то, что недавно отсняла, отбирая лучшие кадры, помечая пленку, решая, что позже следует вырезать. Это, конечно, часть монтажа, но не монтаж как таковой.

— В любом случае ей нужна была пленка.

— Да.

— Так где же она?

— А полиция обыскала машину?

— Тщательным образом.

— И в багажнике нет?

— Ничего.

— Это действительно странно, — сказал Эндрюс.

— Здесь, в студии, есть какое-нибудь место, куда она могла бы спрятать пленку перед уходом?

— У нас есть кладовка, — ответил Эндрюс, — но я вчера вечером убирался там и не обнаружил ничего, что могло бы ей принадлежать.

— Откуда вы знаете?

— Катушки с пленкой подписываются, — сказал Эндрюс, — на жестянку наклеивается лента с рабочим названием фильма.

— И все эти названия вам известны?

— Да, все.

— Были там какие-нибудь жестянки без названий?

— Ни одной.

Мэтью некоторое время молчал. Затем произнес:

— Вы не знаете, сколько времени она провела здесь в тот вечер?

— Понятия не имею.

— Вас не было здесь, когда она приехала?

— Нет.

— Во сколько вы покинули студию?

— Около шести. Я уже говорил.

— Да, знакомая из Сарасоты. Здесь кто-нибудь оставался, когда вы уехали?

— Я был последним.

— Вы включили сигнализацию?

— Да, включил.

— И заперли дверь?

— Да.

— Миссис Маркхэм знала код сигнализации?

— Да.

— Значит, у нее был ключ?

— Конечно.

— А этот фильм, над которым она работала, — спросил Мэтью, — вам известно, кто работал вместе с ней?

— Извините, нет.

— С кем она обычно работала?

— Оператор, помощники…

— Что за помощники?

— Помощники — это люди, которые перетаскивают тяжести. Они приходят и уходят, их нетрудно нанять. Но Прю всегда пользовалась услугами одного и того же оператора, осветителя и звукооператора.

— Я хочу знать их имена, — сказал Мэтью.

Глава 3

Генри Карделла считал себя человеком с утонченным вкусом.

— Я хочу, чтобы чувствовался вкус, — сказал он ей.

— Так и будет, — ответила она.

— Поэтому я к вам и приехал, — продолжал он, — в Майами сотни людей могли бы снять этот фильм, и я мог бы обратиться к любому из них. Но я выбрал именно вас.

— Благодарю.

Это было еще в сентябре.

Очень серьезная девушка, подумал он, уже много лет снимает кино, и у нее хорошая репутация. Хочет заработать — а кто не хочет? Выбраться из своего грошового научно-популярного дерьма, чтобы заняться серьезным делом. Он выкладывает сто семьдесят тысяч баксов за то, чтобы сделать этот фильм. Кроме того, она получит десять процентов от общей суммы прибыли, это тоже не пустяк.

Кино — это как коррида: каждый раз один и тот же ритуал. День за днем, кадр за кадром. Потом все это отдается в лабораторию и на следующий день получается в проявленном виде. Ритуал. Рутина.

Он через письменный стол посмотрел на нее.

— Я мог бы сделать этот фильм за сто «штук», даже меньше, — сказал он. Он врал. — Я знаю парней в Майами, которые сварганят его за неделю, — снова ложь, — но тогда я получу дешевку, а мне нужно нечто такое, что не уступало бы первоклассной голливудской продукции, а не то, что можно снять в грязном отеле на Коллинз-авеню, с татуированным матросом и парой шлюх. Здесь, в этом городе, шлюх столько, что не успеваешь застегивать штаны.

Он улыбнулся. Пруденс Энн Маркхэм не улыбнулась в ответ.

Очень серьезная девушка. В серой юбке и белой блузке, в туфлях на низком каблуке, руки сложены на коленях, светлые волосы забраны в пучок — похожа на жену священника. Ему захотелось узнать, какие на ней трусики.

— Мне нужен стиль, — сказал он, — класс. Мне нужен тот же вкус, что чувствовался в фильме о трудных детях. Скрытый, но мощный.

— Спасибо, — сказала она.

— Прошу понять меня правильно, — продолжал он, — я хочу видеть все, что можно увидеть. Мы снимаем не мультяшки про утенка Дональда.

— Я это знаю.

— Есть дешевый способ показывать секс, а есть классный. Мне нужен классный.

— Вы получите класс, — сказала она.

Он подумал, интересно, светлые ли у нее волосы на лобке.

— И стиль.

— И стиль.

— И вкус.

— Конечно.

— Вы видели «За зеленой дверью»?

— Нет, — ответила она.

— Там есть замедленная съемка. Очень классно. Мужчина эякулирует очень медленно, минут пять. Это — как снежная буря на экране. Очень красиво. Это и есть класс, который мне нужен. Вам нужно достать этот фильм и посмотреть.

— Хорошо.

— Еще советую посмотреть «Голубую глотку». Ее показывали открыто, в кинотеатрах, представляете? Это принесло пятьдесят миллионов чистыми. Вы только вообразите: широкий экран, мужья приходят с женами, парни с девушками, словом — солидный кинотеатр, а не какой-то дешевый порнозальчик, — и Линда Лавлэйс заглатывает по самое основание! Вот что мне надо: утонченный фильм вроде этого, с которым мы можем выйти на большой экран. Насчет видеокассет я не беспокоюсь. На видео мы заработаем кучу денег. Вы, когда будете монтировать фильм, сделаете два варианта таким образом, чтобы более «мягкий» вариант мы смогли бы использовать для показа по кабельным сетям. Кабельные сети, — он печально вздохнул, — никогда не показывают настоящее действие. Вы знаете, что они делают, но вы не видите этого вблизи, крупным планом. Мне нужно очень много крупного плана. Ведь в мире нет ничего прекраснее, чем двое людей, занимающихся любовью, вы согласны?

— Да, — ответила она.

— Мы можем заработать на этом фильме кучу денег, если сделаем его как следует, — сказал он, глядя ей в глаза не мигая, — вы уверены, что сможете сделать его как следует?

— Да, конечно, я уверена в этом.

Готова. Унюхала запах денег. Он готов был поспорить, что у нее ляжки вспотели под этой серой юбкой.

— Потому что сто семьдесят пять тысяч, которые я плачу, — это большие деньги.

— Я знаю.

— Когда вы можете начать?

— Я думаю, в конце этого месяца.

— А когда вы сможете выдать конечный результат?

— К Рождеству?

Вопросительная интонация. Она не вполне уверена, что это будет готово к Рождеству.

— Так долго?

— Но ведь мы собираемся сделать это как следует?

— Сколько дней вы планируете отвести непосредственно на съемки?

— Я думаю, тридцать пять.

— Сделайте за двадцать.

— Двадцать?

— Установите норму отбраковки четыре к одному…

— Я думала, десять к одному.

— Делайте шесть к одному.

— Значит, двадцать дней…

— Этого вам хватит.

— Я не знаю…

— О тридцати пяти днях не может быть и речи. Есть люди, которые могут сделать его и за десять — пятнадцать дней.

— Но двадцать дней все же…

— Хорошо, пусть будет двадцать пять, этого хватит.

— Двадцать восемь, — возразила она, — потому что…

— О’кей, пусть будет двадцать восемь, я не собираюсь спорить из-за трех дней. Вы сможете подобрать нужных людей в Калузе?

— Я не собираюсь использовать свой обычный персонал, — ответила она.

Уже стесняется, подумал он.

— Кого вы возьмете? Я не имею в виду актеров, это ваше дело, лишь бы не было проституток.

— У меня на примете есть несколько подходящих.

— И никакой шпаны, привыкшей быстро зашибать деньгу с помощью расстегивания ширинки.

— Нет, нет.

— Мне нужно, чтобы это выглядело по-настоящему. Чтобы этим занимались настоящие люди. Со вкусом, конечно. Так кто у вас на примете?

— Актеры?

— Нет, я же сказал, что это на ваше усмотрение. Я не собираюсь заниматься подбором актеров.

— Спасибо.

— Так кого же вы имели в виду?

— Кое-кого из Тампы.

— Это опытные люди?

— Да, конечно.

— Не берите никого из Майами. Я уже десять лет веду здесь свое дело и не хочу, чтобы пошел слух, будто Генри Карделла финансирует порнуху. Даже если это и не порнуха.

— Я не буду, обещаю вам.

— И не хочу, чтобы ребята пронюхали про это. Вы знаете, кого я имею в виду?

— Нет. Кого вы имеете в виду?

— Тех ребят, — он потрогал кончик своего носа, — которые прострелят вам коленную чашечку, если им покажется, что вы проникли на их территорию. Сохраняйте спокойствие. Сохраняйте благоразумие. Сохраняйте чувство вкуса.

— Хорошо.

Он подумал: стала бы она возражать, если бы он задрал ее серую юбку и обучил тому, что считает хорошим вкусом?

Все это было в сентябре. Теперь, четвертого декабря, он, сидя в своем кабинете «Кондлсайдского ресторана-варьете», размышлял о том, что же случилось с этим чертовым фильмом.

Пруденс Энн Маркхэм мертва и исчезли всякие следы его денег.

Он лично финансировал фильм — сто семьдесят пять «штук». Он рассчитывал на пять человек: оператор, осветитель, звукооператор и двое помощников, — на двадцать восемь дней, 10–12-часовой рабочий день, примерно тридцать пять тысяч. Еще двадцать пять тысяч он выделил на актеров. Аренда аппаратуры обойдется тысяч в семнадцать. Шестнадцатимиллиметровая пленка с обработкой — примерно десять тысяч, с учетом отбраковки пяти шестых, хотя Прю настаивала на девяти десятых. Четвертьдюймовая магнитофонная пленка обойдется в шесть-семь тысяч. Примерно десять долларов в день на человека уйдет на питание съемочной группы и актеров. Почтовые расходы на пересылку отснятой пленки в лабораторию и обратно во Флориду составят тысячи полторы. Вся последующая лабораторная работа: перепись звука, перевод с шестнадцати- на тридцатимиллиметровую пленку, оптика и прочее — еще тысяч сорок-пятьдесят. Всего — сто пятьдесят тысяч, добавить туда-сюда на мелочи и дополнительно лично ей двадцать пять тысяч в качестве премии после сдачи фильма в окончательном варианте.

То, что она мертва, — это ее личное дело. Муж-дурак решил убить свою жену черт знает зачем. Может, она ему изменяла. Бывают такие тихони, строгие с виду, но которые в постели превращаются в дьяволиц. Не в своей, конечно, а в чьей-нибудь. Орут так, что всех соседей перебудят.

Он выписывал чеки на ее компанию — «Прудент Компани» — каждую неделю, пока шли съемки. Первый из них он выписал третьего октября и потом выписывал эти чертовы чеки каждую неделю, вплоть до той самой пятницы, когда ее убили.

Так где же фильм?

Что, черт побери, она сделала с фильмом?

Он подумал, не съездить ли ему в Калузу, чтобы все осмотреть на месте.

Эта мысль ему понравилась. Калуза всегда была скучным местом, кроме случаев, когда бестолковые шлюшки позволяли себя убивать.


Мэтью съездил бы к Отто Самалсону, но Отто умер.

Он съездил бы к Мэй Хеннеси — китаянке, которая помогала Отто в частном детективном агентстве «Самалсон Инвестигейшнз», но семья Отто ликвидировала дело, продав всю мебель и оргтехнику, едва лишь вступило в силу завещание, и последнее, что Мэтью слышал, — это то, что Мэй перебралась в Гонконг.

В Калузе с ее населением свыше пятидесяти тысяч было всего двенадцать частных детективных агентств, так что выбор был ограничен. Частный детектив, чьими услугами он решил воспользоваться, — молодой негр по имени Уоррен Чамберс, которого ему порекомендовал Бенни Фрейд, бесспорно самый лучший адвокат по уголовным делам.

Уоррен был полицейским в своем родном Сент-Луисе, но последние три года жил в Калузе, где работал сначала охранником в различных фирмах, а затем открыл свою собственную сыскную контору. Это был интеллигентный человек лет тридцати с небольшим, которого благодаря мягким манерам и очкам в роговой оправе можно было принять скорее за бухгалтера, чем за частного детектива. Длинный как жердь, бывший игрок баскетбольной команды университета штата Миссури, в котором он проучился два года, прежде чем поступить на службу в полицию Сент-Луиса, Уоррен до сих пор не избавился от походки спортсмена и чувствовал себя не в своей тарелке в деловом костюме, который он надел ради первой встречи с Мэтью. Его глаза, одного цвета с кожей — темные, как чернозем, внимательно наблюдали за Мэтью в течение всего их разговора. Мэтью импонировали люди, умеющие слушать. Уоррен Чамберс был хорошим слушателем. Что, возможно, способствовало его репутации внимательного и скрупулезного сыщика.

— Оператора зовут Вогэн Тэрнер, — сказал Мэтью, — осветителя Лью Смоллет. Звукооператор — Марк Уили. Это основная бригада, которая обычно используется. Вот их адреса, все они живут здесь, в Калузе. — Он протянул через стол лист бумаги. — Я также передаю вам копии списка свидетелей обвинения и заявлений свидетелей; здесь мне понадобится ваша помощь. Их только двое. Оба живут по соседству с Маркхэмом. Вельма Мейсон проживает в доме справа. В ее заявлении говорится, что она якобы видела, как Маркхэм разбил стекло своей собственной кухонной двери в ночь, когда произошло ограбление. Личность подтверждается, живет по соседству с обвиняемым семь лет.

— Какая видимость была в ту ночь? — спросил Уоррен.

— Это один из вопросов, на которые я рассчитываю получить ответ с вашей помощью.

— О’кей. Кто второй свидетель?

— Человек по имени Оскар Рэддисон. Проживает в доме слева. Утверждает, что видел, как Маркхэм закапывал что-то во дворе в ночь убийства. Это послужило основанием для получения ордера на обыск.

— А где наш клиент, говорит, был?

— В кино. «Твин-Плаза-1», в Южном Дикси-Молл. А потом в баре.

— Когда он вернулся домой?

— Около полуночи.

— Это тогда его видел тот парень?

— Нет, он видел кого-то в четверть двенадцатого.

— Закапывающим одежду и нож?

— Нет, просто копающим.

— Он не заметил чего-нибудь похожего на окровавленную одежду? Или на окровавленный нож?

— Нет.

— Нужно узнать, подтверждается ли личность свидетеля. Я сразу же займусь этим. Полиция обнаружила в машине Маркхэма пятна крови?

— В заключении экспертизы об этом ничего не сказано.

— Они вообразили, что он проехал от Рэнчер-роуд до дому и не оставил в машине пятен крови? Я имею в виду, что, если он был одет в окровавленную одежду…

— Я не знаю, что они там вообразили, — сказал Мэтью.

— Им придется потрудиться объяснить, каким это образом машина осталась чистой.

— Самый лучший способ — это доказать, что он ее не убивал.

— Кто-нибудь видел его в кино? — спросил Уоррен. — Или хотя бы в баре? В этой окровавленной одежде? — Легкий сарказм в голосе. Мэтью улыбнулся.

— Он об этом не знает.

— Значит, нам нужно искать алиби.

— Да, кого-нибудь, кто видел его в ночь убийства.

— Это все равно что искать иголку в стоге сена, — сказал Уоррен, — но я сделаю все, что в моих силах. У вас есть его фотография?

— Только эта, — ответил Мэтью и, открыв ящик стола, вытащил черно-белую фотографию размером восемь на десять дюймов, запечатлевшую Маркхэма с женой где-то на пляже, — я увеличил ее с последнего снимка.

— Лучше бы фотографию без жены, — заметил Уоррен, — ее изображение было во всех газетах, это может повлиять на потенциальных свидетелей. Но давайте предположим, что мы нашли кого-то, кто скажет: «Да, я видел, как он покупал билет в „Твин-Плаза-1“», или: «Я видел его, когда он ел сосиску в Южном Дикси-Молл», или выпивающим в баре… Как называется бар?

— «Бар Хэрригэна».

— Что он там пил? Он сказал?

— Сухое мартини, с двумя оливками.

— Одну порцию?

— Только одну.

— Тогда предположим, что кто-то говорит: «Да, я его видел». Я не уверен, что он выдержит допрос в суде. Обвинение вцепится в него, напомнит, что убийство было совершено в ноябре, и может ли он быть уверен, что это действительно тот человек, которого он видел? Абсолютно ли он в этом уверен? «Ведь мы имеем дело с жестоким убийством, сэр, и, я надеюсь, вы понимаете всю тяжесть выдвинутого обвинения!» Все эти судебные фокусы.

Мэтью снова улыбнулся.

— Как бы то ни было, вполне объяснимо, что человек идет в кино один, пока его жена на работе, а потом заходит выпить и не встречает никого из знакомых. Ничего неправдоподобного в этой истории нет. — Уоррен взял заявления свидетелей, внимательно прочитал их, потом снова посмотрел через стол на Мэтью. — Судя по тому, что они вытащили эту дамочку, его собираются обвинить в инсценировке ограбления. Она видела, как он взламывал свой собственный дом, вот что они пытаются доказать. Человек украл свою собственную одежду и нож, потому что собирался использовать их для убийства десять дней спустя. Где он, по его словам, был во время ограбления?

— В гостях у приятеля.

— От каких до каких?

— С девяти до одиннадцати.

— И когда приехал домой?

— Около половины двенадцатого.

— А эта дамочка заявляет, что видела его за взломом в половине одиннадцатого, так?

— Судя по ее заявлению.

— Значит, если мы сможем доказать, что Маркхэм был у приятеля — как его зовут?

— Алан Сандерс, живет в Уиспер-Кей.

— С ним вы уже беседовали?

— По телефону. Он не помнит точно, когда Маркхэм ушел от него.

— Эх…

— Вот именно.

— Ничего, если я еще разок его потормошу?

— Я дам вам адрес, — ответил Мэтью.

— Потому что если мы сможем точно подтвердить это время, то с ограблением мы выиграли. Или же нам придется искать грабителя. Если мы найдем грабителя, то сможем найти и убийцу.

— Мы не обязаны искать убийцу, — произнес Мэтью.

— Но это не помешало бы, — сказал Уоррен, — мне надо покрутиться в городе. У меня есть несколько приятелей в полиции, которым лестно хлопнуть стаканчик с бывшим полицейским из большого города. Может, я смогу выйти на другие нераскрытые ограбления с тем же почерком, кто знает? Дело того стоит. Кто будет беседовать с этими двумя свидетелями? Я или вы?

— Я собирался сегодня попозже потолковать с миссис Мейсон.

— Возможно, я раскопаю что-нибудь, из-за чего она не могла видеть то, о чем говорит. Я узнаю по газетам, какая была погода, луна, все, что влияло на видимость. Я даже могу сегодня ночью отправиться к дому — посмотреть, есть ли там уличный фонарь, или освещение на заднем дворе, или хотя бы лампочка над кухонной дверью. Так мы проверим ее надежность как свидетеля.

— Вы должны еще кое о чем спросить у бригады миссис Маркхэм.

— О чем?

— Над чем они работали. И где она хранила фильм.

— Хорошо, я приступаю, — произнес Уоррен и резко встал во весь рост. — Давайте работать вместе, мистер Хоуп, — сказал он, улыбаясь, — мы с вами сработаемся.

Они обменялись рукопожатием.

— Называй меня Мэтью.

— А ты меня — Уоррен.

Полицейское управление Калузы

Заявление свидетеля

Дело: 84–2207-СГ-А-89

Дата: 11–21–86

Время: 01.20.


Я, Вельма Джудит Мейсон, проживающая по адресу: штат Флорида, Калуза, Помпано-Уэй, № 1141, сделала следующее добровольное заявление детективу Морису Блуму, № 714, который удостоверяет свою личность как детектив полицейского управления Калузы. Я сделала это заявление не за вознаграждение и не за обещание вознаграждения. Никаких угроз, насилия или обещаний не делалось, чтобы вынудить меня сделать это заявление.

В: 21 ноября, 1.20 утра. Назовите, пожалуйста, свое полное имя.

О: Вельма Джудит Мейсон.

В: Миссис Мейсон, знакомы ли вы с людьми, проживающими по адресу: Помпано-Уэй, № 1143? Это дом, соседний с вашим, правильно?

О: Да, правильно.

В: Вы знаете людей, живущих там?

О: Да, это Прю и Карлтон Маркхэм. Я их знаю.

В: Как давно вы их знаете?

О: Я живу здесь уже семь лет. Я познакомилась с ними вскоре после того, как переехала сюда.

В: Значит, семь лет. Вы были знакомы с ними все это время?

О: Да.

В: И вы, конечно, можете опознать их обоих?

О: Да, конечно.

В: Если бы вы встретили их на улице или в ресторане…

О: Да где угодно. Они были моими соседями семь лет.

В: Теперь, миссис Мейсон, не расскажете ли вы мне своими словами о том, что вы видели вечером десятого ноября, в пятницу? Вы были дома в ту ночь?

О: Да, была.

В: Что вы делали около половины одиннадцатого вечера?

О: Я смотрела телевизор.

В: Вы помните, что вы смотрели?

О: Да. Фильм про убийство по кабельному каналу. Я люблю фильмы про убийства.

В: Где находится ваш телевизор, миссис Мейсон?

О: В гостиной.

В: Ваша гостиная находится в той части дома, которая выходит на боковую дверь дома Маркхэмов?

О: Да.

В: Это на южной стороне дома? Выходит на северную часть дома Маркхэмов?

О: Я плохо разбираюсь в сторонах света. Моя гостиная…

В: Хорошо, правильнее будет сказать, что окна вашей гостиной выходят на ту сторону дома Маркхэмов, где расположена боковая дверь? Дверь, ведущая в кухню Маркхэмов?

О: Да, это правильно.

В: Хорошо, пожалуйста, расскажите мне о том, что вы видели и слышали вечером десятого ноября.

О: Первое, что я услышала, — это звон разбитого стекла. Я подумала, что это из телевизора, потому что там было много шума. Но потом я подумала, что это с улицы.

В: С улицы?

О: Да. Звон разбитого стекла.

В: Что вы сделали, когда услышали этот звук?

О: Я подошла к окну и посмотрела.

В: Куда вы посмотрели?

О: В сторону дома Маркхэмов.

В: В сторону боковой двери дома?

О: Да.

В: Есть ли стекло на боковой двери дома Маркхэмов?

О: Да, как и в моем доме. Такие застекленные открывающиеся рамы в верхней части двери.

В: Открывающиеся рамы?

О: Да.

В: Вы отчетливо видели боковую дверь дома Маркхэмов с того места, где находились?

О: Да, это было всего в десяти — пятнадцати футах.

В: И что вы увидели?

О: Я увидела Карлтона Маркхэма, стоящего у боковой двери с молотком в руке.

В: Вы уверены, что это был Карлтон Маркхэм?

О: Да, конечно. Я знакома с ним семь лет.

В: Во что он был одет?

О: Серые брюки и голубой спортивный пиджак. И шляпа. Такая небольшая, соломенная, с загнутыми полями.

В: Какого цвета была шляпа?

О: Такого же, как пиджак, — голубого.

В: Что делал мистер Маркхэм?

О: Просто стоял там. Примерно минуту. Затем он забрался через разбитое стекло…

В: Когда, вы сказали, было разбито стекло?

О: Это должно быть тогда, когда я услышала звон.

В: А вы видели, что стекло было разбито?

О: Да.

В: И вы утверждаете, что мистер Маркхэм забрался туда, где было разбито стекло?

О: Да, он просунул туда руку.

В: На нем были перчатки?

О: Нет, перчаток я не видела.

В: Что было после того, как он просунул руку?

О: Он открыл дверь.

В: А что было потом?

О: Он вошел в дом.

В: Вы видели, что где-нибудь зажегся свет после того, как он вошел?

О: Нет.

В: Вы видели мистера Маркхэма выходящим из дома?

О: Нет, я вернулась к телевизору. Я подумала, что он потерял ключи и был вынужден разбить стекло, чтобы войти.

В: Вы не вызывали полицию?

О: Нет, а зачем? Это же был Карлтон, входящий в свой собственный дом.

В: Но позже приезжали полицейские машины, разве не так?

О: Я не знаю. Я понимаю, что произошло ограбление, но я легла спать сразу же по окончании фильма. Я не видела никаких полицейских машин.

В: Хорошо, спасибо, миссис Мейсон. (Конец записи.)

Подпись: Вельма Мейсон. В присутствии детектива Мориса Блума и детектива Купера Роулза.
Время окончания: 01.45.

Во Флориде Мэтью никогда не ощущал прихода Рождества. Мэйн-стрит украшали ветками сосны и дуба, вывешивали большого Санта-Клауса в санях на трехстороннем перекрестке, который назывался «Коровьим перекрестком», потому что здесь на заре основания города бродили коровы. Но без снега все это было каким-то ненастоящим. Он понимал, что самое первое Рождество в истории человечества состоялось в климате, мало отличающемся от флоридского, но, на его взгляд, Иисус должен был родиться на Северном полюсе. Сегодня было четвертое декабря, и дом Вельмы Мейсон уже был украшен к Рождеству. Гирлянды в окнах, выходящих на улицу, цветные лампочки на норфолкской сосне, растущей прямо на клумбе перед входом, маленькая пластиковая фигурка Красноносого оленя Рудольфа под кустом гибискуса. Миссис Мейсон открыла дверь после третьего звонка.

— Миссис Мейсон? — спросил он.

— Да?

Ей далеко за шестьдесят, подумал он. На ней были цветной домашний халат, очки и тапочки. Она не скрывала своего удивления. Глаза за стеклами очков широко раскрыты — это чтобы лучше тебя видеть! Позади нее виднелась сверкающая огнями рождественская елка. Мэтью услышал звук включенного телевизора. Показывали четырехчасовую телевикторину.

— Меня зовут Мэтью Хоуп, — начал он, — я адвокат, защищающий вашего соседа.

— Да?

Все еще насторожена. Дверь на цепочке. Руки сложены на груди. Подальше от этого нехорошего адвоката!

— Я прочитал ваше заявление полиции…

— Послушайте, — перебила она, — у вас есть какой-нибудь документ?

Мэтью вынул бумажник, открыл его и протянул в приоткрытую дверь свою карточку. Миссис Мейсон, открыв дверь, взяла карточку и долго рассматривала ее. В невидимом внутри дома телевизоре кто-то выиграл вроде бы шесть тысяч долларов.

— Можно войти и задать вам несколько вопросов?

— Ну что ж, — ответила она, сняла цепочку и впустила его, но карточку не вернула.

Он прошел за ней в дом. В нем стоял особый дух флоридской плесени и застоявшегося сигаретного дыма. Рождественская елка стояла у окна и казалась чересчур украшенной. Мебель из ратанга, засаленная обивка. За окном вид на строящийся дом, почти скрытый кустами бугенвиллей. Миссис Мейсон посмотрела на экран телевизора, потом выключила его.

Молчание.

— Ладно, садитесь, — сказала она грубовато.

Он сел.

— Я хочу, чтобы вы сразу поняли, — сказала она, — я думаю, что это Карлтон ее убил. Еще я хочу, чтобы вы поняли, что я сказала полиции чистую правду.

Немного помедлив, она продолжила:

— Я очень любила Прю.

Достав пачку сигарет из кармана халата, она вытряхнула одну и закурила, выпустив клубы дыма. Пальцы ее, как заметил Мэтью, были желтыми от никотина.

— Так что же вы хотите узнать? — спросила она. — Я не собираюсь повторять здесь все, что говорила полиции, если вы за этим пришли. Я никогда не понимала, зачем адвокаты берутся защищать убийц.

— Видите ли, — сказал Мэтью, — каждый имеет право на справедливый суд и защиту. Вот почему мы задаем эти вопросы, хотя на большинство из них вы уже ответили.

— Ясно, только давайте побыстрее, — сказала она, — я не хочу из-за вас пропускать свою любимую передачу.

— Хорошо, мадам. Я буду краток, насколько смогу, — ответил Мэтью и, раскрыв свой атташе-кейс, вынул диктофон. — Я думаю, вам известна эта вещь, — он улыбнулся, включая запись. — Миссис Мейсон, в ночь кражи со взломом в доме Маркхэмов вы…

— Никакой кражи не было, — возразила она.

— Но о взломе было заявлено в полицию, — сказал Мэтью, — разве вы…

— Это была не кража, — повторила она, — я уже говорила.

— В тот вечер вы беседовали с кем-нибудь из полиции?

— Нет!

Это сказано было с вызовом. Слова нацелены прямо в диктофон, подбородок выставлен вперед.

— Разве детектив по имени Морис Блум в тот вечер не беседовал с вами?

— Нет, не беседовал.

— Значит, у вас не было возможности обсудить то, что вы видели, еще длительное время, правильно?

— Вплоть до ночи, когда произошло убийство.

Утвердительный кивок и еще одна затяжка.

— Вы давали показания здесь, в доме?

— Да, в первый раз. Затем я поехала с детективом Блумом в город, и он записал на пленку все, что я ему рассказала здесь.

— Вы сами вызвались дать информацию о том, что видели в ночь ограбления?

— Нет, меня спросил об этом детектив Блум. И это было не ограбление.

— Он знал, что ограбление — или как вам будет угодно это называть — имело место?

— Да.

— И он спросил вас, видели вы что-нибудь или слышали в тот вечер?

— Да.

— До того как мистер Блум спросил вас, вы уже говорили об этом кому-нибудь?

— Нет, я слышала, что потом у соседей был какой-то шум, но решила, что Карлтон уже сам все уладил с полицией, которая к нему приезжала. Я имею в виду, что он им объяснил, как взламывал дверь собственного дома.

— Вы уверены, что это был мистер Маркхэм?

— Абсолютно.

— Вы его хорошо видели?

— Как вас сейчас.

— Он стоял у боковой двери?

— Да.

— С молотком в руке?

— Да.

— Он только что разбил стекло, я правильно вас понял?

— Ну, если вы слышите звук разбитого стекла, а потом выглядываете в окно и видите человека, стоящего у двери с молотком в руке, то вы, естественно, решите, что он разбил стекло, не так ли?

— И именно так вы решили?

— Именно так я и решила.

Еще один кивок. Очень довольна собой: как она ловко управляется с этим адвокатишкой!

— Вы его не окликнули? — спросил Мэтью.

— Что вы имеете в виду?

— Вы не открыли окно и не окликнули его?

— Нет, а зачем? Это был человек, проникающий в свой собственный дом. Я знала, кто это, меня это не касалось.

— Вы не открывали окно?

— Нет.

— Окно было закрыто, правильно?

— Да, вечер был очень холодный. В октябре, ближе к концу месяца, начало холодать. У меня все окна были закрыты.

— Но вы смогли расслышать звон бьющегося стекла? Несмотря на закрытые окна?

— У меня очень хороший слух.

— Значит, когда вы выглянули в окно, то увидели человека, стоящего возле двери спиной к вам?

— Да, я увидела Карлтона, стоящего лицом к двери.

— С молотком в руке?

— Да.

— И на нем были серые брюки, синий пиджак и синяя соломенная шляпа?

— Да.

— Вы видели его в этой одежде раньше?

— Кроме шляпы.

— Вы видели его в серых брюках и синем пиджаке?

— Да, много раз.

— Вы когда-нибудь видели его в синей шляпе?

— Нет.

— Или в любой другой шляпе?

— Не помню. Я не следила за Карлтоном дни и ночи напролет, во что он там одевался.

— Вы заметили цвет его волос?

— Нет, на нем была шляпа. Я же сказала вам.

— Вам известно, что мистер Маркхэм — блондин?

— Конечно. Я живу с ним рядом уже семь лет.

— А тот человек был блондином?

— Я же сказала: он был в шляпе! Но это был Карлтон, без сомнения. Уж я-то знаю Карлтона.

— Почему вы уверены, что это был он?

— Его телосложение, рост, фигура, как он стоял, как он двигался. Это был Карлтон, точно он.

— Вы видели его лицо?

Миссис Мейсон заколебалась. Погасив сигарету, она закурила новую.

— Миссис Мейсон! Вы видели его лицо?

— Да, — ответила она.

— Когда?

— Что значит «когда»? Я видела его стоящим там…

— Да, но вы сказали, что он стоял лицом к двери, разве не так? Он только что разбил стекло и стоял спиной к вам. Я полагаю, что когда он полез открывать дверь, то все еще был…

— Я уверена, что видела его лицо.

— Когда?

— Это был Карлтон.

— Миссис Мейсон, он хоть раз поворачивался в вашу сторону? Он смотрел на вас? Когда вы стояли у окна?

— Я знаю, что это был Карлтон.

— Миссис Мейсон, хотя бы раз вы видели его лицо?

— Я все время отчетливо видела его. Он находился от меня на таком же расстоянии, как эта рождественская елка.

— Я спрашиваю вас: вы видели отчетливо его лицо?

— Если я узнала, что это был Карлтон, то это значит, что я видела его лицо, верно?

— Вы меня спрашиваете, видели ли вы его лицо?

— Я только в общем смысле…

— Вы сказали, что если вы опознали этого человека как мистера Маркхэма, то должны были видеть его лицо. Вы не сказали, что…

— Правильно.

— Вы не сказали, что видели его лицо, и тем не менее смогли опознать его как мистера Маркхэма.

— Разве это не одно и то же?

Это совсем не одно и то же, подумал Мэтью.

— Миссис Мейсон, — сказал он, — вы надеваете очки, когда смотрите телевизор?

— Да, и когда я увидела Карлтона, они были на мне.

— Вы не сняли их, когда подошли к окну?

— Я никогда их не снимаю. Они бифокальные.

— Это новые очки?

— Новые? Я ношу их с двенадцати лет.

— Я имею в виду, недавно заказанные.

— Если вы хотите сказать, что это новые очки, к которым я еще не привыкла, или что-то в этом роде, то вы ошиблись адресом. Вот эти самые очки я ношу уже три года. И я в них хорошо вижу. Можете не сомневаться.

— Миссис Мейсон, вы не помните, в тот вечер, когда было совершено ограбление, горел свет над кухонной дверью Маркхэмов?

— Во-первых, никакого ограбления не было. Это был Карлтон, проникший в свой собственный дом. И, кроме того, они всегда оставляли свет над этой дверью. Они обычно входили через нее. Гаража у них нет, только навес, и они заходили в дом через боковую дверь.

— Именно это и сделал мистер Маркхэм в вечер ограбления?

— Что вы имеете в виду?

— Прошел от навеса к боковой двери?

— Я не знаю, что он сделал. Я видела только, как он стоял возле двери. И это было не ограбление.

— А вы видели его машину? Под навесом?

— Я не смотрела на его машину.

— Но вы бы заметили машину, если бы она была там?

— Я не обратила внимания на машину. Мне она не нужна.

— Ни машины мистера Маркхэма, ни чьей-либо другой?

— Никакой машины я не видела. Услышала звон стекла и выглянула из окна. Я не смотрела в сторону навеса.

— Который находится вблизи от боковой двери?

— Достаточно близко, но я не смотрела туда. Я просто посмотрела, кто там разбил стекло.

— Во сколько вы легли спать в ту ночь, миссис Мейсон?

— Сразу же по окончании фильма.

— Когда это было?

— Я точно не знаю. Это было, когда кончился фильм. Часов в одиннадцать, я думаю.

— В одиннадцать часов вы сразу же легли спать?

— Да, сразу же.

— Вы не слышали звука отъезжающей машины, после того как легли?

— Нет, не слышала. Я крепко сплю. Засыпаю сразу же, едва лягу, и сплю мертвым сном до утра.

— Вы спали в половине двенадцатого?

— Я крепко сплю.

— Значит, вы не слышали, как в это время приехал мистер Маркхэм?

— Он не приехал в это время. Он приехал около половины одиннадцатого. И разбил стекло в боковой двери. И вошел в дом.

— А вы слышали, как потом приезжали полицейские машины?

— Нет.

— Вы слышали, как позже приехала на своей машине миссис Маркхэм?

— Нет.

— Значит, все, что вы слышали и видели, — это звук разбиваемого стекла и какого-то мужчину, забирающегося в…

— Это был не «какой-то мужчина», — твердо заявила она, — это был Карлтон Маркхэм.

Которого она не видела в лицо, подумал Мэтью.

Глава 4

Верным признаком прогресса в городе Калузе, штат Флорида, был новый указатель у здания Управления общественной безопасности. На нем четкими белыми буквами было начертано, что здесь расположено полицейское управление. Оно самим фактом своего существования должно было напоминать законопослушным жителям Калузы, что выбранное ими место жительства так же свободно от греха, как Рай, — до того момента, когда Змей отмочил свой фокус.

Большой новый указатель не стали скрывать, как его предшественника, за густым кустарником у железных ворот. Он стоял на металлическом основании у поворота дороги, перпендикулярно зданию, так что его издалека было видно и днем и ночью (он освещался). «Полицейское управление» — гласил он. Мы здесь, ребята! Если у вас есть трудности — заходите. У Мэтью трудности были. Утвердительно кивнув, он пошел к лифту.

Детектив Морис Блум ожидал его на третьем этаже. Сегодня было восьмое декабря. Они не виделись с конца мая, чересчур большой перерыв между двумя выпивками. Но их улыбки и рукопожатия были искренними. Они расположились в кабинете Блума, увешанном фотографиями, сделанными в те времена, когда он выказывал чудеса храбрости в графстве Нассай, где тогда работал, пока не перебрался южнее, и детектив произнес:

— Я слышал, у тебя была стычка с Роулзом.

Он имел в виду обмен «любезностями» между Мэтью и коллегой Блума Купером Роулзом, еще в июне, когда Блум находился в отпуске.

— Можно и так это назвать, — ответил Мэтью.

— Сожалею об этом, — сказал Блум.

Он и на самом деле выглядел удрученным — как обычно, с печальными карими глазами под густыми темными бровями, оседлавшими нос, не единожды сломанный. Казалось, он вот-вот расплачется. Блум одевался как служащий похоронного бюро из страны с холодным климатом, отдавая предпочтение темным костюмам, висевшим на нем как на вешалке. Он был более шести футов ростом, с широкими плечами и с увесистыми кулаками уличного бойца, и весил двести двадцать фунтов. Мэтью только недавно узнал, что он работал детективом в девятом полицейском участке Нью-Йорка, прежде чем переехал в Нассау, а это — не фунт изюма. Он хорошо мог представить, как Блум вытряхивает торговцев наркотиками в Алфабет-Сити. Блум обучал его всему, что умел делать сам, из своей особой, «мужской» системы самообороны. Мэтью теперь знал, как почти без усилий сломать кому-нибудь руку. Возможно, это было по-мужски. Во всяком случае, он без сомнения вверял свою жизнь Блуму.

— Куп сказал мне, что ты совал свой нос в дело с наркотиками, это правда? — спросил Блум.

— Там убили моего хорошего друга, Мори, и я пытался узнать, за что.

— Ну, я вовсе не собираюсь прекращать дело, Мэтью, но…

— Вот и не прекращай.

— Но расследование убийств — это дело полиции.

— Да, я слышал об этом.

— Ты опять за свое?

— Не надо. Я твой друг. Но и Куп тоже мой друг, и я хочу, чтобы вы ладили.

— После сегодняшнего он будет относиться ко мне еще хуже, — сказал Мэтью, — я снова собираюсь сунуть свой нос. На этот раз официально…

— Дело Маркхэма? Я слышал, что ты взялся за него.

— Да.

— По-моему, напрасно. Он виновен как первородный грешник.

Южное выражение. Детектив Морис Блум натурализуется.

— Мори, у меня к тебе есть несколько вопросов.

— Валяй, — ответил Блум.

— Убийство произошло в графстве Калуза.

— Правильно.

— Детектива из управления шерифа, который составил донесение, зовут Джонас Крайер.

— Хороший полицейский.

— И в нем указано, что он встречался с тобой здесь в ночь убийства, после того как записал заявление Маркхэма.

— Так оно и было.

— И что он дал тебе запись заявления.

— Верно.

— Зачем?

— Потому что мы занимались расследованием кражи со взломом, которая была в доме Маркхэма за десять дней до убийства.

— Откуда он узнал об этом?

— Я же сказал тебе: он хороший полицейский.

— Выкладывай, Мори.

— О’кей. Один из наших полицейских в ночь убийства патрулировал на машине в районе Санрайз-Шор. Увидев машину из управления шерифа возле дома Маркхэма, он остановился, чтобы узнать, в чем дело — на случай, если понадобится помощь. Поговорил с Крайером, упомянул про кражу, что была неделю назад или около того. Крайер запомнил это, позвонил мне, а потом приехал сюда после допроса Маркхэма…

— Он передал тебе расследование убийства?

— Нет.

— Он когда-нибудь передавал тебе дела?

— Нет.

— Мори, ты присутствовал при допросе Маркхэма в ночь убийства…

— Вместе с Хэггерти из прокуратуры и детективом Сиэрсом из управления шерифа.

— Это тот, который принял первый сигнал о происшествии на Рэнчер-роуд?

— Да. Крайер был у него старшим. Когда Сиэрс понял, что речь идет об убийстве, он связался с управлением и попросил Крайера приехать.

— Сиэрс официально занимался расследованием?

— Да.

— Тогда почему ты присутствовал при допросе, Мори?

— Потому что я вел дело о краже со взломом.

— Зачем понадобилось твое присутствие? Моего клиента никто даже не спрашивал о краже.

— Он давал показания добровольно, это верно. Я присутствовал там для того, чтобы задать определенные вопросы, если потребуется.

— Но этого не потребовалось?

— Нет, ни разу. К чему ты клонишь, Мэтью? Техника допроса? Я имел полное право там находиться. Тебе известно, что я веду дело о краже, и я уверен, что Хэггерти послал тебе мое донесение, когда ты обратился с запросом.

— Да, он это сделал. Он также прислал мне заявление свидетельницы миссис Мейсон. Почему тебе поручили взять это заявление?

— Потому что я занимался этим делом.

— Ах, да, я забыл: твоя специальность — кражи!

— Мэтью, никогда не шути с уроженцами Нью-Йорка. Они могут твой язык затолкать тебе в задницу.

— Поскольку ты — спец по кражам, — продолжил Мэтью, проигнорировав совет, — тогда я уверен, что тебе известно: мой клиент заявил, что вещи, откопанные вами на заднем дворе его дома, были у него украдены за десять дней до убийства вместе с орудием преступления. Он заявил об этом на допросе.

— Да, он это сказал. Но, Мэтью, это ему не поможет, поверь мне. Мы застали его врасплох. Эти тряпки, этот нож…

— Они были украдены за десять дней до убийства, Мори…

— Так говорит твой клиент. Но мы нашли их закопанными на его заднем дворе на следующий день после убийства.

— Отпечатки пальцев на ноже есть?

— Я уверен, что ты в своем запросе потребовал все заключения экспертов…

— Да.

— Тогда разве ты не читал заключения лаборатории в Тампе? Нож был чисто протерт — и лезвие и рукоятка. Но это не помешало им обнаружить следы крови: практически невозможно избавиться от следов крови на ноже с деревянной рукояткой. Эти следы совпадают со следами на одежде, Мэтью, — на одежде твоего клиента, и они относятся к группе крови Пруденс Маркхэм, группе Б. Если и было когда-либо…

— Почему вы пошли копаться на заднем дворе?

— Мэтью, ты в какие игры со мной играешь? Разве у тебя нет всех документов, относящихся к аресту и обыску?

— Тебе известно, что есть. Мой клиент сказал мне, что Сиэрс приехал с ордером на обыск.

— Так и было.

— Только на основании того, что соседка якобы что-то видела?

— Этого было достаточно для судьи, чтобы выписать ордер, — ответил Блум, тяжело вздыхая. — Мэтью, это очень жестокое убийство. Медэксперт насчитал четырнадцать колотых и резаных ран. Это зверство, ничем не оправданное зверство, Мэтью. Мне не хотелось бы быть в этом деле с тобой по разные стороны.

— Я не уверен, что это сделал он, Мори.

— А я уверен, что это он, — сказал Блум и снова вздохнул.

В окружной суд графства Калуза штат Флорида


ЗАЯВЛЕНИЕ О ВЫДАЧЕ ОРДЕРА НА ОБЫСК

Ко мне, судье вышеназванного суда, лично прибыл детектив Р. Сиэрс, полицейский из управления шерифа графства Калуза, хорошо мне известный, который, будучи приведен к присяге, сделал заявление, в котором сообщил, что он имеет основания полагать и полагает, что ЗАКОНЫ ШТАТА ФЛОРИДА, а именно:

Уголовный кодекс, ст.782.04 относительно убийства,

были нарушены Карлтоном Барнэби Маркхэмом, по убеждению заявителя, улики и последствия преступления в настоящее время находятся в нижеследующем месте, а именно: Помпано-Уэй, № 1143, в квартале под названием Санрайз-Шор, расположенном в пределах города Калуза, графства Калуза, штат Флорида. Дом № 1143 на Помпано-Уэй расположен приблизительно в 100 футах восточнее Фландерз-авеню и в 200 футах севернее пересечения Фландерз-авеню и 12-й Стрит. Это одноэтажное здание бежевого цвета с более темным, коричневым фундаментом. Его дверь, выходящая на запад, представляет собой алюминиевую конструкцию. Номер 1143 нанесен на стене дома, справа от входа. Здание размещается на участке примерно 60 футов шириной и 100 футов длиной. Справа от участка находится дом № 1141, Помпано-Уэй, принадлежащий Бельме Джудит Мейсон, вдове, проживающей в нем. Слева от участка находится дом № 1145, Помпано-Уэй, принадлежащий мистеру и миссис Оскар Рэддисон, проживающим в нем.

Заявитель просит выдать ордер на обыск, особенно на клумбе размером 4 фута в ширину и 12 в длину, засаженной глоксинией и гарденией и находящейся приблизительно в 20 футах от задней стены здания № 1143, Помпано-Уэй, приблизительно в 6 футах от границы участка, обозначенной рядом воскового мирта.


ОСНОВАНИЯ УБЕЖДЕННОСТИ ЗАЯВИТЕЛЯ СОСТОЯТ В СЛЕДУЮЩЕМ:

1. 20 ноября 1986 г. в 22.45 заявитель получил по радио вызов от помощника шерифа капитана Гэнди и проследовал на Рэнчер-роуд, 8489, где было обнаружено тело пострадавшей, позднее опознанной как Пруденс Энн Маркхэм, лежащее на автостоянке возле киностудии «Энвил».

2. Вместе со старшим детективом Дж. Крайером заявитель проследовал на Помпано-Уэй, 1143, куда прибыл в 00.20 21.11.86. После разговора с жильцом, Карлтоном Барнэби Маркхэмом, заявитель проследовал с ним и детективом Крайером в Южный медицинский госпиталь, где было произведено опознание трупа.

3. Детектив Крайер поехал в полицейское управление Калузы. Заявитель отвез мистера Маркхэма домой, прибыв на Помпано-Уэй, 1143, в 01.15 21.11.86. Затем заявитель опросил соседей, проживающих справа и слева от дома Маркхэма.

4. Оскар Рэддисон, проживающий в доме № 1145, Помпано-Уэй, заявил следующее (см. прилагаемое заявление свидетеля): 20.11.86 в 23.15 он был разбужен звуками, доносящимися с заднего двора дома 1143, Помпано-Уэй. Он подошел к окну, выглянул и увидел Карлтона Барнэби Маркхэма, копающего на клумбе за домом; 20.11.86 в 23.20 он увидел Карлтона Барнэби Маркхэма закапывающего что-то на клумбе за домом, а затем разравнивающего землю.

На основании этого заявитель просит, чтобы ему был выдан ордер на обыск согласно закону, предписывающему всем шерифам и их помощникам, полицейским, действующим в пределах своих полномочий, следователям прокуратуры, действующим в пределах своих округов в штате Флорида, как в дневное, так и в ночное время, оказывать необходимую помощь в обыске ранее описанного места и изъятии в качестве улик: любых вещественных доказательств, которые могут иметь отношение к убийству Пруденс Энн Маркхэм, поскольку эти улики могут быть использованы в деле в соответствии с Уголовным кодексом штата Флорида.

Заявитель: Р. Сиэрс.

Принесена присяга и подписано в моем присутствии 21 ноября 1986 года. Сальваторе Н. Монелло (в качестве должностного лица).

В окружной суд графства Калуза, штат Флорида.

Настоящим удостоверяю, что данная копия полностью и точно соответствует оригиналу, хранящемуся в данном учреждении, что заверяю собственноручной подписью и приложением печати.

21 ноября 1986 года Д. Н. Террилл, секретарь окружного суда.

Мэтью уже собрался выйти из своей конторы после обеда в понедельник, когда зазвонил телефон. Пробормотав себе под нос какое-то ругательство, он положил атташе-кейс на стол и, сняв трубку, сказал: «Алло».

— Мэтью, привет, это я, Сьюзен.

Это была его бывшая жена.

— Я слышала, что ты взялся за крупное дело, — начала она.

— Кто тебе это сказал?

— Элиот Маклауфлин.

Это адвокат, который помогал ей улаживать дело по разводу. Человек, несущий ответственность за ежемесячное откачивание значительной части доходов Мэтью. Мэтью не желал ему зла. Просто мечтал, чтобы в один прекрасный день он попал под автобус.

— Когда я смогу с тобой увидеться? — спросила она.

Прошлой весной, в то время как Мэтью, по выражению Блума, «совал свой нос в дела с наркотиками», они со Сьюзен по непонятным им обоим причинам снова начали встречаться. «Встречаться» — это эвфемизм. На самом деле их совместное времяпрепровождение носило более интимные и страстные формы, чем в то время, когда они были мужем и женой. Поди разберись, почему это происходило. Он не виделся с ней со Дня Благодарения, когда они вместе позвонили по междугородному телефону их дочери Джоанне, обучающейся в интернате в Массачусетсе. Академия Симмса — это название для непослушных девчонок отождествлялось почти с военным училищем. На самом деле там было совсем неплохо, и Джоанне, после почти двухмесячного нытья, там начало нравиться. Это было связано, возможно, с тем, что она познакомилась с семнадцатилетним футболистом Томасом Дэрроу и у них возникло то, что Джоанна называла «дружбой». Джоанне было четырнадцать лет. Мэтью оставалось надеяться, что «дружба» на этот раз не эвфемизм.

У них со Сьюзен тоже началась «дружба».

В провинциальной, любящей сплетни Калузе оставалось мало тех, кто еще не знал, что Мэтью и Сьюзен снова начали встречаться. Кое-кто цинично утверждал, что внезапная вспышка страсти у Мэтью вызвана вовсе не прелестями Сьюзен, а его желанием избавиться от ярма алиментов. Другие искренне желали, чтобы свадебные колокола поскорее зазвонили вновь. Третьи скептически отмеряли новым (или старым) любовникам от силы три месяца. Но Мэтью встречался с бывшей женой уже полгода, и когда он услышал, как она, затаив дыхание, произнесла: «Когда я смогу с тобой увидеться?», у него участилось сердцебиение и он не смог сохранить безразличный тон.

— Сегодня вечером? — спросил он.

— Нам надо серьезно поговорить, — сказала она.

— Во сколько?

— Когда ты заканчиваешь работу?

— Я как раз собирался уходить. Мне нужно съездить в Санрайз-Шор, побеседовать со свидетелем.

— Когда ты собираешься освободиться?

Мэтью посмотрел на часы.

— В четыре часа.

— Приезжай сразу сюда, — сказала Сьюзен.


Оскару Рэддисону было за пятьдесят, но мускулы под его рубашкой выпирали, как у штангиста, красные шорты открывали крепкие, как дубовые столбы, ноги, покрытые бронзовым загаром. Карие глаза смотрели на собеседника умно и внимательно. Он пригласил Мэтью в дом, не обратив никакого внимания на предупреждение о том, что беседа будет записываться на магнитофон. Он даже предложил Мэтью выпить. Это было в половине третьего дня. Мэтью отказался, и Рэддисон подошел к холодильнику, чтобы достать для себя банку пива. Открыв банку, он произнес:

— Я бы хотел закончить все до возвращения Лу. Это моя жена. Мы приглашены на обед.

— Я не отниму у вас много времени, — сказал Мэтью и включил магнитофон. — Мистер Рэддисон, согласно свидетельским показаниям, которые вы дали детективу Сиэрсу из управления шерифа…

— Хороший парень, — заметил Рэддисон.

— Я с ним еще не встречался, — сказал Мэтью.

— И не дурак, — произнес Рэддисон, — когда я сказал ему про клумбу, он сразу понял, что найдет там улики.

— Вы сказали ему об этом, когда он пришел к вам в ночь убийства? Это было около четверти второго?

— Да.

— Примерно в то же время, когда детектив Блум беседовал с миссис Мейсон.

— Я об этом не знаю.

— Ее свидетельское заявление было сделано в двадцать минут второго.

— Мне об этом ничего не известно. Она его видела? Там, в саду?

— А что видели вы? — спросил Мэтью.

— Карлтона. С лопатой в руках. Копающего на клумбе.

— Во сколько это было?

— Я проснулся около четверти двенадцатого.

— Вы проснулись из-за того, что кто-то роет землю?

— Нет, я захотел в сортир. Я всегда два-три раза за ночь встаю в сортир. Побочный эффект.

— От чего?

— У меня повышенный холестерин, доктор прописал мне лекарство. Один из побочных эффектов — мочегонный. Я обычно ложусь спать около девяти, просыпаюсь в одиннадцать — полдвенадцатого, потом в два и еще раз в пять. Потом я сплю до восьми, встаю и седлаю унитаз. Метеоризм — это другой побочный эффект.

— Понятно, — сказал Мэтью.

— Думаю, мне не следовало все это говорить при вашей включенной машине, но все это чистая правда.

— Значит, вы проснулись, чтобы сходить в туалет, в четверть двенадцатого…

— Правильно. И вот тогда-то я и услышал, что кто-то копает по соседству.

— Кто-то. Не мистер Маркхэм.

— Я не знал, что это Карлтон, пока не выглянул.

— Когда это было?

— Как справил нужду.

— Откуда вы выглянули?

— Из окна ванной.

— В ванной горел свет?

— Нет, я никогда его не включаю, чтобы не разбудить Лу. Я нахожу дорогу в темноте: у меня в прихожей горит маленький ночник, так что мне достаточно света.

— Значит, в ванной было темно?

— Да.

— И вы смотрели из окна ванной на задний двор Маркхэма, так?

— Именно это я и сделал.

— Где находится ванная, мистер Рэддисон?

— Через гостиную от спальни.

— В какой части дома?

— Там, — указал Рэддисон.

— Значит, это южная сторона вашего дома, так? Наиболее удаленная от дома Маркхэма.

— Верно, южная. Но не такая уж отдаленная. И у меня хорошее зрение. Если хотите, можете справиться у моего врача. Никогда в жизни не носил очков и сейчас не ношу. Я видел Карлтона ясно, как днем. Он копал на клумбе.

— Чем?

— Конечно же лопатой. Или заступом. Не могу сказать точно.

— Значит, в руках у него была лопата или заступ?

— Да, сэр.

— И что он делал?

— Копал яму на клумбе.

— Какого размера?

— Достаточного, чтобы засунуть туда одежду и нож, так я считаю.

— Вы не видели эту одежду и нож?

— Нет, я только видел, что он роет. Но когда они пришли и раскопали…

— Значит, вы не видели, как мистер Маркхэм закапывал одежду? Или нож?

— Я видел, как он копал яму на клумбе, как потом засунул туда что-то, засыпал землей и сверху заново воткнул цветы. Вот что я видел.

— Но не окровавленную одежду или нож?

— Это то, что они нашли в той яме, так? Значит, Карлтон их и закапывал.

— Вы хоть заметили, что он закапывал?

— Нет, сэр.

— Чего бы он там ни закапывал… Где все это было, пока он рыл яму?

— На земле.

— Вы это видели на земле?

— Нет, сэр, я этого не видел. Он стоял ко мне спиной, все это должно было лежать на земле у его ног.

— Вы не видели, как он входил в дом?

— Нет, конкретно нет.

— Что вы имеете в виду, говоря «конкретно»?

— Я имею в виду, что не видел того момента, когда он входил в дом. Но он направился к парадному входу. Позже, когда закончил.

— Вы сказали, что он стоял к вам спиной, когда копал.

— Да, сэр.

— Значит, вы не видели его лица?

— Нет, пока он копал.

— Что он сделал, когда кончил копать?

— Поднял вещи с земли и опустил их в яму.

— Он стоял все еще спиной к вам? Когда поднял вещи с земли?

— Да, верно.

— А когда опустил их в яму, тоже?

— Да.

— Значит, вы не видели, что он опускал в яму?

— Я уже сказал об этом.

— И лица его вы тоже не видели?

— В тот момент — нет.

— А вы видели его, когда он закапывал яму? Или когда втыкал на место цветы?

— Нет, тогда тоже не видел.

— Когда же вы увидели его лицо, мистер Рэддисон?

— Когда он уходил со двора.

— Вы видели его лицо, когда он шел?

— Да. Он повернулся в мою сторону на минуту, и я увидел его лицо.

— На минуту?

— Да, сэр.

— Именно на одну минуту?

— Ну около того, чуть больше или чуть меньше.

— Как все-таки — больше или меньше?

— Я не засекал.

— Это могло быть меньше минуты?

— Могло, я точно не знаю. Он повернулся спиной к клумбе и направился к углу дома…

— Куда направился?

— Не знаю. Наверное, спать.

— Вы сказали, что он направился к углу дома?

— Да, в промежуток между двумя домами.

— Ведущий на улицу?

— Ну, он мог этой же дорогой попасть на улицу. Но он мог выйти и к парадной двери.

— Лопата была при нем?

— Да.

— Но вам точно не известно, вы не видели — входил он в дом Маркхэма или нет, когда закончил копать?

— Нет, я не видел. Он скрылся из виду, когда оказался между домами.

— В направлении улицы.

— Или переднего входа.

— А вы слышали, как открывалась или закрывалась дверь?

— Нет, я лег спать.

— Вы были в постели, когда к вам пришел детектив Сиэрс?

— Да.

— Спали?

— Да, спал. Я всегда засыпаю после того, как схожу в сортир.

— Вам не показалось это странным? Что мистер Маркхэм копается на клумбе в такое время?

— Да, мне показалось это странным. Но они вообще странные люди. Муж содержит часовой магазин, жена кино снимает, — Рэддисон приподнял брови, — и кроме того, я тогда еще не знал, что ее убили. Я не знал об этом до тех пор, пока не пришел детектив Сиэрс.

— И вы решили рассказать ему о том, что видели на дворе Маркхэма?

— Да, конечно. А разве вы поступили бы иначе? У человека убили жену, а вы видите, как он закапывает нож и одежду. Я хотел сказать, что…

— Но ведь вы не видели, что он закапывал?

— Но именно это они откопали.

— Несколько раньше, мистер Рэддисон, вы сказали, что решили, будто мистер Маркхэм отправился обратно спать, после того, как закончил копать. Я вас правильно понял?

— Он там не зарядку делал, это точно. Он закапывал нож и одежду.

— Но у вас были основания полагать, что он спал, прежде чем начал копать? Он был в пижаме?

— Нет, не в пижаме.

— А в чем он был?

— В темной одежде. Брюки и какая-то ветровка, то ли синяя, то ли черная.

— А шляпа на нем была?

— Нет, сэр, не было.

— Вы видели волосы?

— Да, сэр.

— Какого цвета?

— Желтые, как солома, — сказал Рэддисон, и сердце у Мэтью сжалось.


Он не мог сосредоточиться на том, что говорила Сьюзен.

Они сидели возле бассейна во дворе дома, который он в последнее время все чаще и чаще разделял с ней. Они потягивали мартини, глядя на закат. Она рассказывала ему, что Джоанна должна приехать на каникулы девятнадцатого числа, осталось меньше двух недель, и они должны решить, что ей сказать, потому что Джоанна — смышленая девочка, она мгновенно догадается, что отношения между ними совсем не те, что были в сентябре, когда она уезжала в школу.

А он размышлял о том, что в деле слишком много «белых пятен». Интересно, как прокурор собирается их восполнить?

— Все дело в том, — сказала Сьюзен, — что пока мы сами для себя не решили, какого черта делаем, мы не сможем объяснить это Джоанне. Ты понимаешь, какого черта мы делаем, Мэтью?

— Я знаю только, что хочу этого, — ответил он.

— Это неправильно, — сказала она, внимательно на него посмотрев. Полные, чувственные губы придавали ее красоте несколько порочный вид, темные волосы успели отрасти после неудачного опыта короткой стрижки, карие глаза смотрели внимательно и печально.

— Ты сейчас где-то далеко отсюда, — сказала она, — скажи мне, что случилось?

— Нет, давай сначала решим с Джоанной. Ты сказала, что…

— У нас до ее приезда есть одиннадцать дней. Что с тобой, Мэт?

— Слишком много «белых пятен», — ответил он, покачав головой.

— Ты о деле Маркхэма?

— Да.

— А что за «белые пятна»?

— Ты когда-нибудь выходила из дому без сумочки?

— Да.

— Куда?

— В гимнастический зал. Я кидаю кошелек в «бардачок» машины.

— А еще куда-нибудь?

— На пляж. То же самое.

— А в городе?

— Беру сумочку. А что?

— Почему прокурор не заинтересовался пропавшей сумочкой?

— Почему пропавшей?

— Женщину нашли убитой на открытом месте с четырнадцатью колотыми и резаными ранами. Ее машина припаркована в двенадцати футах от того места, где лежало ее тело. Машина была закрыта, полиции пришлось взломать ее. В машине сумочки не было. В студии — тоже. Так где же она?

— А кошелек в машине был?

— Нет, ничего. И фильма тоже.

— Фильма?

— Она монтировала фильм там, на Рэнчер-роуд. Значит, исчезли и фильм, и сумочка, и ключи от машины. Я могу сделать вывод, что все это взял убийца. Я прав?

— Да, это выглядит правдоподобно.

— Но почему это не кажется правдоподобным Хэггерти?

— Хэггерти?

— Это человек, поддерживающий обвинение.

— Не улавливаю ход твоих мыслей, Мэтью.

— Я хочу сказать, что он должен понимать то, что понимаю я. Что убийца унес эти вещи.

— Да?

— Но он думает, что мой клиент и есть тот самый убийца! Так что же сделал мой клиент со всеми этими вещами? Где они? Если бы они были у Хэггерти, то он перечислил бы их в своем ответе на мой запрос. Значит, у него их нет. Так где же они? И где лопата или заступ, которыми он якобы закопал одежду во дворе? Значит, этого тоже нет.

— Разве? Так как же он может построить дело без…

— О, он уверен, что сможет. Но почему эти вопросы его не волнуют?

— А почему они должны его волновать?

— Они волнуют меня. Потому что именно это заставляет меня думать: а что же у него есть? Не важно, чего у него нет. Что у него есть? Почему он уверен, что может отправить Маркхэма на электрический стул? У него нет пропавшей сумочки, пропавших ключей, пропавшего фильма, пропавшей лопаты. А есть у него двое свидетелей, окровавленная одежда и нож, и он намерен обойтись этим. Почему?

— А почему бы тебе самому не спросить у него об этом?

— Он уже сказал мне, что у него есть. В ответе на мой запрос.

— А ему можно что-нибудь скрывать?

— Нет, нельзя.

— Он обязан сообщить тебе…

— Да, по закону обязан. Он не обязан сообщать мне, как намерен строить обвинение, но…

— Но он обязан сообщить, какие у него имеются улики.

— Да.

— И он сообщил тебе?

— Я обязан ему верить.

Некоторое время они молчали. Солнце уже почти скрылось.

— Мне очень хотелось бы тебе помочь, Мэтью, — ласково сказала она.

— Извини, что морочу тебе голову своими делами.

Они вновь замолчали.

— Что еще тебя беспокоит? — спросила она.

Он глубоко вздохнул.

— Скажи мне.

— Я, кажется, сойду с ума, Сьюзен. Я могу отправить на электрический стул невинного человека, потому что я не знаю, что мне делать.

— Ты должен знать, что тебе следует делать.

— Возможно.

— Он невиновен?

— Я обязан в это верить.

— А ты веришь?

— Да.

— Тогда ты не позволишь им его убить, Мэтью, — сказала она, сжимая его руку.

Позже, уже в постели с ней, он продолжал думать о деле. Блики света, отражаясь от бассейна, плясали на потолке. Ему стаю казаться, что такие же тонкие лучики и серебристые пылинки доказательств парят в воздухе, гонимые ветром. Ее длинные волосы коснулись его лица, их губы слились. Он закрыл глаза, пятна света плясали на их телах. Она опустилась на него.

И он на какое-то время забыл и о сумочке, и о ключах, и о фильме, и о лопате — обо всех этих пропавших вещах. Во всем свете были только они двое: он и эта женщина, которую он любил когда-то и, возможно, полюбил снова.

Но потом он снова вернулся к той же мысли: вещи были у убийцы.


Надпись на деревянном щите гласила:

«ОРКИДЕЙШЕЗ»

Экзотические орхидеи

Ниже был указан адрес: 3755. Грунтовая дорога вела с Тимукуэн-Пойнт-роуд через пальмовые заросли. Эти земли использовались в качестве пастбищ — около тысячи акров были обнесены колючей проволокой.

Грунтовая дорога проходила мимо озера, окруженного дубами. В озере водились крокодилы. Дорога, тянущаяся вдоль берега целых полмили, упиралась в главный дом. Оранжереи находились ярдах в двухстах от главного дома, между ними был сарай, который служил конюшней во времена, когда здесь были еще лошади. Среди хижин затесалось некрашеное блочное строение без окон, в котором размещался генератор. Строение с земляным полом футов пятнадцать в ширину и двадцать в длину. В одной из стен — вентиляционная щель. С середины потолка свисала голая лампочка, выключатель был внутри, за толстой деревянной дверью, закрытой на засов.

Он отодвинул засов и включил свет.

На ней были только красные кожаные сапоги на высоком каблуке. Из мягкой красной кожи, длинные, до самых бедер. У нее были длинные медно-красные волосы, темнее, чем сапоги. Треугольник еще более темных курчавых волос — в том месте, где раздваивались ее ноги. Она сидела на земле в углу за генератором, со связанными руками и ногами. Трехдюймовая липкая лента закрывала рот. Глаза зеленели в тусклом свете лампочки под потолком.

— Добрый вечер. Кошечка, — сказал он.

Закрыв за собой дверь, он поставил принесенную сумку.

— Соскучилась тут без меня?

И подошел к ней, обогнув генератор. Она отпрянула от него, пытаясь как бы вжаться в угол. Посмотрев на нее и прищелкнув языком, он покачал головой.

— Как же ты перемазалась, сидя здесь, в грязи! Как не стыдно! Женщина, которая всегда так за собой следила!

И продолжал смотреть на нее сверху вниз.

— Может, снять эту ленту с твоего рта? Ты ведь не будешь кричать, если я ее сниму? Все равно тебя никто не услышит. Обещаешь не орать, если я сниму ленту?

Она кивнула.

— Честно? Ты не будешь кричать, как в прошлый раз? — Снова кивок. Зеленые глаза еще больше распахнулись.

— Ну, хорошо, давай снимем эту ленту, — сказал он, наклоняясь над ней. С улыбкой повертев ее голову, нашел конец ленты и рывком содрал ее. Она прикусила губу, сдерживая крик.

— Было больно, когда я снимал ленту?

Она молчала, прикусив губу.

— Ты меня слышишь? Тебе больно?

Он кивнул, выпрямился и подошел к двери, где оставил сумку.

— Есть хочешь?

— Да, — ответила она.

Он поднес к ней сумку.

— Держу пари, ты надеешься, что здесь сандвич, да?

Она молчала.

— Я задал тебе вопрос, — произнес он.

— Я не хочу есть.

— Не дерзи!

— Прости, я…

— Ты слышала мой вопрос?

— Да, я… Прости… если тебе показалось…

— Или ты не хочешь, чтобы я тебя накормил?

— Нет, хочу.

— Чего ты хочешь?

— Чтобы ты меня накормил.

— Даже объедками?

— Нет, нет…

— Снова дерзишь?

— Нет, нет! Извини. Но…

— Лучше не дерзи мне, Кошечка.

— Я больше не буду, честное слово!

— Я думал, ты готова взять в рот любую гадость. Разве не так? Что ты пошла против воли Божьей и грешишь под каждым зеленым кустом.

Он наклонился и посмотрел на ее рот.

— Все что угодно в этот рот, — сказал он, — а теперь ты отвергаешь хорошую сытную пищу?

— Ты не сказал, что…

— Женщина, которая любит поесть так, как ты… — Его взгляд упал на ее обнаженную грудь. — О, Боже, тебе холодно, Кошечка? Или страшно?

— Холодно, — ответила она.

— Но не страшно?

Она не ответила.

— Вот почему ты скукожилась? — спросил он и неожиданно сжал сосок ее левой груди большим и указательным пальцами. — Потому что тебе холодно? Или страшно? — Он сдавил сосок сильнее. — Тебе больно?

— Да, — ответила она.

— Ах, извини, — сказал он. — Так что же? Холодно или страшно?

— И то и другое. Отпусти меня.

— Ты хочешь сказать, что я должен тебя отпустить? — спросил он, сдавливая сосок сильнее. — Совсем?

— Да, пожалуйста.

— Я отпущу тебя, ты знаешь. Раньше или позже. Когда закончу с тобой.

— Пожалуйста, — повторила она.

— Больно?

— Да, я прошу тебя! Ну, пожалуйста!

Он отпустил ее сосок.

— Ну, а теперь как?

— Спасибо, — сказала она, прерывисто дыша.

— Держу пари, ты хотела бы иметь свитер. Ведь здесь прохладно, верно? Не исключено, что в этой сумке есть отличный теплый свитер. Хорошо было бы, если бы я принес тебе свитер?

— Да, — ответила она.

— Почему?

— Потому что мне холодно.

— А-а-а… А я решил, что ты стесняешься.

— Я хотела сказать не это.

— А что ты хотела сказать? Так ты стесняешься или нет?

— Как тебе угодно.

— Опять дерзость! Отвечай на мой вопрос!

— Я хотела сказать, что, если ты думаешь…

— Да, я думаю, что ты не стесняешься.

— Значит, я тоже так думаю.

— Но ведь на самом деле ты так не думаешь, верно? На твоем челе — знак порока, и ты отринула стыд, — он улыбнулся, — так тебе холодно?

— Очень.

— И страшно?

— Немного.

— Только немного? Ты боишься, что я могу тебя снова побить?

— Да.

— Но только немного. Возможно, я недостаточно тебя побил. Видимо, это так, если ты боишься только чуть-чуть…

— Я очень боюсь, — произнесла она.

— Тебе будет страшно, — сказал он, — тебе будет очень страшно, пока я не закончу с тобой, — он снова улыбнулся, — бедная Кошечка! Совсем голая и дрожащая от холода в своих сексуальных красных сапожках. Устали ножки, и пересохло горлышко. Хочешь пить?

— Да.

— Конечно, хочешь, чтобы я принес тебе попить. Конечно, хочешь, чтобы в сумочке был свитер, но его там нет. Я сжег всю твою одежду вчера вечером.

— Нет!

— Да. Одежда тебе больше не понадобится.

— Что… что ты хочешь сказать?

— Когда я отпущу тебя, одежда тебе не понадобится.

— Когда это будет?

— Когда я буду готов, — ответил он. — Вставай!

Оттолкнувшись от стены, она опустилась на колени. С трудом ей удалось подняться.

— Подойди сюда, ближе к свету!

Она пропрыгала в середину помещения.

— Тебя развязать?

— Да, пожалуйста.

— Нет, я так не думаю. Тебе интересно узнать, что там в сумке? Есть ли там еда?

— Да.

— Ее там нет.

— Но ты говорил…

— Я только сказал, что ты надеешься на сандвич, вот что я сказал.

— Да, ты это сказал.

— Что ты надеешься поесть?

— Да.

— Потому что бедная Кошечка такая голодная, верно?

— Да.

— И хочет пить.

— Да.

— Но в сумке нет ни еды, ни питья, — сказал он, — там только полотенце и ножницы.

Она посмотрела на него. Он снова улыбнулся. Ее начала колотить дрожь.

— Тебе страшно? — спросил он.

— Нет, — ответила она.

— Полотенце не пугает тебя?

— Нет.

— А ножницы?

— Меня ничто больше не пугает.

— Тогда отчего ты так трясешься?

— Мне холодно.

— Нет, тебе страшно.

Он залез в сумку и, достав скрученное пляжное полотенце, развернул его как знамя. Накинув ей на плечи, он одернул полотенце на груди.

— Стыдливость, стыдливость! — сказал он. — Одень меня, ибо я нага!

Он снова полез в сумку. Лезвие ножниц блеснуло при свете лампы.

— Ведь ты же не хочешь быть вся усыпана волосами?

— Что?

Он пощелкал ножницами.

— «И он уберет урожай свой своими серпами», — произнес он, и прядь длинных рыжих волос осталась в его левой руке.

Глава 5

Ох уж эти киносъемки! Однажды, когда Уоррен работал еще в Сент-Луисе, ему довелось поработать в том месте, где снимали кино. Сержанту вроде бы приплатили сотню долларов или даже больше за обеспечение порядка на улицах, но рядовым копам ничего не перепало.

Ох уж эти киношники! Он нигде больше не встречал таких людей, купающихся, подобно небожителям, в ореоле славы и неизреченной мудрости того, что творят. Толпы поклонниц с выпученными глазами в ожидании «звезды». «Звездой» обычно становился кто-нибудь из очередного телесериала, кого никто и не вспомнит уже через год. Уоррен не сомневался, что, предложи режиссер какой-нибудь дамочке из толпы поклонниц вынуть своего ребенка из коляски и треснуть его со всего размаху головой об тротуар перед кинокамерой, та сразу же от радости описается кипятком и воскликнет: «О да, сэр! Большое спасибо, сэр! Минуточку, я только поправлю прическу».

То же самое и здесь. Масштаб меньше, но такое же дерьмо.

В мире кино было нечто такое, что давало людям, делающим его, ощущение, будто они заново создают мир.

Большой автофургон возле дома на Сабал-Кей, машины припаркованы вдоль всей улицы и даже на тротуаре. И ни одной полицейской машины поблизости, хотя любой добросовестный полицейский уже навыписывал бы штрафных квитанций на десять тысяч долларов. Киношников это не волновало. Им ничего не стоит припарковаться прямо на фуражке у полицейского. В автофургоне — осветительные приборы, кабели и разное тяжелое оборудование. Уоррен, пройдя мимо него по дорожке, направился прямо к центральному входу в здание.

Никого не спрашивать, ничего не объяснять — таков девиз Уоррена.

Заходи так, словно ты здешний, мистер Хладнокровие, походка уверенная, темные очки тоже делают свое дело.

О Боже, здесь все так же, как было в Сент-Луисе, только здесь действо совершается на заднем дворе здания на Сабал-Кей. Камеры и софиты установлены вокруг плавательного бассейна. Эти люди, воображающие, что создают нечто божественное, на самом деле снимают заурядный рекламный ролик, расхваливающий садовую мебель. Но это не имеет значения. Они с таким же успехом могли бы быть в Риме и снимать «Клеопатру».

— Вам что-нибудь нужно? — спросил кто-то.

— Нет, — ответил Уоррен, даже не обернувшись.

— Мы здесь снимаем кино, — сказал тот же голос, и перед ним материализовалось тело, огромное и угрожающее.

Уоррен, сдвинув темные очки на лоб, смерил холодным взглядом человека, стоящего напротив. Огромная горилла в джинсах и синей мокрой от пота футболке. Без сомнения, ассистент. Они называют их ассистентами. Гора мышц, мозги отсутствуют — бурлак киноискусства. Уоррен вытащил из кармана бумажник и показал полицейский значок, который ему подарили при увольнении из сент-луисской полиции. По окружности примерно на дюйм меньше того, что он носил пять лет, но выглядит как настоящий, если его быстро показать.

— Проверка, — сказал он, захлопывая бумажник и поворачиваясь спиной к ассистенту. Уже через плечо спросил: — Где Вогэн Тэрнер?

— Снимает вон там, — ответил ассистент, — у вас какие-нибудь проблемы?

— Нет, — ответил Уоррен и пошел вдоль бассейна, который выглядел довольно непривлекательно в декабрьский день при температуре пятьдесят шесть градусов по Фаренгейту. Солнечная Флорида, подумал он.

Он хорошо знал, что лучше не беспокоить всю эту киношную братию, пока они не закончат снимать кадр. Они очень эмоциональны, эти киношники. Если им сказать, что над Калузой только что взорвалась водородная бомба, они вам ответят: «Отойдите и не мешайте, нужно еще реквизит поправить». Сейчас они поправляли осветительную аппаратуру, пытаясь добиться наилучшего освещения. Он набрался киношного жаргона, пока работал в Сент-Луисе, — если у тебя есть мозги, то ты начинаешь в конце концов понимать их марсианский язык. Они снимали камерой «Аррифлекс» на треноге, которую называли «ходулями» из-за длинных деревянных ног. Человек, глядящий в видоискатель, был Вогэном Тэрнером, одним из тех, с кем нужно было побеседовать Уоррену: он был оператором у Пруденс Энн Маркхэм. Тэрнер посмотрел в видоискатель и, оторвавшись от него, произнес: «Убавьте свет с той стороны».

Он обращался к осветителю Лью Смоллету (это был другой человек из списка Уоррена). Смоллет приладил кусок белой материи к экрану для регулировки освещения и повернулся к Тэрнеру, вновь прильнувшему к видоискателю.

— Подними повыше, — попросил Тэрнер, и Смоллет опять повозился немного с затенителем. Тэрнер кивнул.

— О’кей. Уберите все кабели из кадра!

Двое ассистентов начали перекладывать кабели, змеящиеся по площадке. Девушка в бикини зябко поеживалась возле комплекта шезлонгов, которые были подлинными «звездами» этого «фильма». Смоллет подошел к ней и сунул под нос экспозиметр.

— Ну, что у нас? — спросил Тэрнер, — где Бад?

— Я здесь, — отозвался мужчина.

Наверняка режиссер. Вождь всех этих индейцев. В джинсах и белой спортивной рубашке с длинными рукавами фирмы «Ральф Лорен», с маленькой синей лошадкой и всадником на левом нагрудном кармане. Докурив сигарету, он отбросил окурок. Тэрнер уступил ему место у видоискателя.

— Неплохо, — сказал режиссер, — я готов. Джейн?

— Готова, — сказала девушка в бикини.

— Дэнни?

Мужчина в плавках, стоящий у мостика для ныряния, помахал рукой.

— О’кей, начинаем, — произнес Бад.

— Тишина! — крикнул помощник режиссера.

Человек, сидящий за пультом звукозаписи — это был, должно быть, Марк Уили (третий человек из списка Уоррена), — сняв наушники, спросил:

— Звук даем?

— Нет, — ответил Бад, — внимание!

Внезапно стало очень тихо.

— Камера! — сказал Бад.

— Готова.

— Звук!

— Готов.

— Мотор.

— Отметка, — сказал помощник режиссера.

Человек с «хлопушкой», стоящий перед актрисой в бикини, сказал: «Кадр тринадцатый, дубль шесть» — и щелкнул «хлопушкой», на которой мелом были нацарапаны те же цифры.

— Мотор! — крикнул Бад, и актер в плавках пошел в сторону актрисы в бикини, усевшейся в один из шезлонгов. Приблизившись к ней, актер сказал:

— Привет, дорогая, — он наклонился и поцеловал ее, — ты готова отдохнуть на нашем тропическом…

— Стоп, стоп! — крикнул Уилли из-за пульта и посмотрел вдаль. — Там что, где-то самолет гудит? Или моторка?

— Убери запись, — скомандовал Бад.

— Да, это моторка, — сказал помреж.

Бад вздохнул.

— О’кей, подождем.

Уоррен тоже вздохнул. Они подождали, пока звук моторной лодки стих, и снова началось: «Тишина! Внимание! Камера! Звук! Отметка! Мотор!» Бад еще раз скомандовал: «Стоп!» — и сказал актерам, что их диалог должен начинаться до того, как Джейн сядет в шезлонг. Они начали все сначала, но Бад опять крикнул: «Стоп!», чтобы сказать Смоллету, что ему не нравится освещение и нужно еще раз замерить экспозицию. Смоллет, снова достав экспозиметр, сказал: «Одиннадцать». Они вновь начали и опять прекратили, и так еще раз, и еще. Наконец с двенадцатого захода кадр сняли.

— О’кей, теперь давайте переставим эти игрушки. — И ассистенты начали перетаскивать камеру и софиты на другую сторону площадки. Уоррен подошел к тому месту, где Тэрнер отдавал распоряжения одному из ассистентов.

— Мистер Тэрнер? — спросил он.


Больше всего на свете Тик и Моуз любили деньги. И еще они любили девочек и «травку». Но если у тебя есть деньги, то обязательно будут и девочки, и «травка», это так же верно, как то, что за днем обязательно наступает ночь.

С того момента, когда три недели назад они услышали об убийстве Прю, они, читая газеты и просматривая выпуски теленовостей, с повышенным интересом следили за ходом дела. Все шло к тому, что ее убил муж — владелец часового магазина. Сообщалось также, что он арестован без права освобождения под залог, а защищать его взялся некий адвокат, который, как поняли Тик и Моуз, в своей практике не вел ни одного уголовного дела. Говорилось, что прокурор намерен добиваться смертного приговора и у него довольно велики шансы на успех.

Но не это интересовало Тика и Моуза. Их интересовали деньги. Вот почему их внимание привлекло то, о чем по каким-то причинам не сообщалось в выпусках новостей.

Когда симпатичную блондинку двадцати восьми лет убивают в захолустной Калузе, эту новость выводят в заголовки. Особенно если жертва погибла от ножа. Нож — это ужасно. Лишь немногие знают, что чувствует человек, в которого попала пуля, но буквально каждый хотя бы раз в жизни порезался и знает, как это больно и как вид вытекающей крови заставляет бледнеть от страха. Убийства при помощи ножа всегда сопровождаются крупными заголовками. Газетчики любят заголовки, отпечатанные кровью. Телерепортеры тоже любят говорить о кровавых убийствах: показывать лужи крови, окровавленные ножи под лучами прожекторов, отбрасывающие зловещие блики прямо в гостиную телезрителя. Жестокие убийства рождали лучших репортеров.

Вот почему Тик и Моуз сочли странным, что ни в одной из газет и ни в одном из телерепортажей ни разу не упомянули, что симпатичная двадцативосьмилетняя блондинка снимала порнофильм.

Моузу и Тику казалось, что такая новость должна была стать гвоздем всех заголовков, особенно сейчас, когда Комиссия по порнографии при генеральном прокуроре пришла к заключению, что между непристойностью и насилием существует прямая зависимость. Как могло случиться, что никто даже не знал, что она ставила и снимала «клубничку»? Возможно ли такое? Или полиция с прокуратурой просто играют по-умному? Но ни Тик, ни Моуз ни разу не встречали в правоохранительных органах Флориды ни одного человека, которым показался бы им умным, и все-таки не оставляют ли они про запас эту «клубничную» бомбу, чтобы она взорвалась на суде?

Моуз и Тик сильно в этом сомневались.

Они пришли к выводу, что никто из ищеек ни сном ни духом не знает о фильме, над которым Пруденс Энн Маркхэм работала начиная с двадцать девятого сентября. Это значит, что ни у кого нет ни негативов, ни рабочих материалов. А это, в свою очередь, означало, что очень ценное имущество болтается где-то в Калузе.

Вот что интересовало их больше всего в деле об убийстве Прю.

Вот что привело их в Калузу во второй половине дня девятого декабря.

Разыскать Конни.

Она могла знать, где этот фильм.


Приехав в контору к Мэтью в два часа пополудни во вторник, Уоррен был огорчен и сразу же начал рассказывать о том, что его беспокоило. Их обоих беспокоило слишком многое.

— Начнем с того, — сказал Уоррен, — что она решила не пользоваться услугами тех троих парней из Калузы. Я был у них сегодня утром, они снимают рекламный ролик на Сабал-Кей, арендуют там дом с бассейном. Ты когда-нибудь бывал на съемках? Это какой-то дурдом! Но мне удалось поговорить со всеми троими. Никто из них не работал с ней над новым фильмом, который она делала. Только один из них, оператор, вообще знал, что она снимает какой-то фильм. Мне показалось, что он расстроен из-за того, что она его не пригласила. Но он не знает, о чем фильм, и думает, что она снимает его даже не в Калузе. Двое других были даже удивлены, когда узнали, что она решила обойтись без них. И огорчены тоже. Даже более того. Они буквально до слез расстроились. У меня сложилось впечатление, что это очень дружная компания, которая всегда работала вместе. И им не понравилось, что она набрала других людей. Так что в этом фильме они не были заняты и не знают, кто там был.

— У них есть какие-то предположения? — спросил Мэтью.

— Один из них, Лью Смоллет, осветитель, сказал, что хороших специалистов можно набрать в Тампе, Майами и Джэксонвилле, но не знает, была ли Прю знакома с ними, потому что обычно работала в Калузе.

— Какие-нибудь имена?

— Нет, но я могу узнать. Здесь имеется два профсоюза всех этих технических работников, я могу достать списки их членов, если ты советуешь пойти этим путем.

— Я думаю, что нам необходимо выяснить, с кем она работала.

— Конечно. Но ты ведь не хочешь, чтобы я разыскал всех, кто занимается кино во Флориде.

— Ну…

— Потому что на это уйдет уйма времени. Дата суда уже известна?

— Пока еще нет.

— Когда, по-твоему?

— Календарь плотно забит, так что у нас есть время до февраля.

— Ну, это не так плохо. Я начну с того, что узнаю, к каким профсоюзам могли принадлежать эти ребята. Это — во-первых.

— А во-вторых?

— А во-вторых, преступность в графстве Калуза в этом году выросла на семнадцать процентов, и мои друзья из полиции считают, что большая часть преступлений связана с наркотиками. Есть много нераскрытых краж, совершенных наркоманами. Если в дом к Маркхэму забрался наркоман, который потом зарезал Прю и украл ее записную книжку, нам предстоит копаться и копаться. Я покручусь кое-где, но шансов выйти на грабителя с гулькин нос. Ты меня слушаешь? У меня есть еще плохие новости.

Мэтью вздохнул.

— Я понимаю, что тебе хреново, — сказал Уоррен, кивнув, — но так уж получается. Десятого ноября луна находилась второй день в первой четверти. Это очень яркая луна, Мэтью. И ночь была очень ясная, звездная.

— А как насчет той ночи, когда произошло убийство?

— Это было через четыре дня после полнолуния. Полнолуние было шестнадцатого. Все еще очень большая луна. И снова ясная ночь. Короче…

— Прекрасная видимость той и другой ночью?

— Чудесно, — сказал Мэтью.

— Я знал, что это тебя волнует. Но и это еще не все.

— Говори.

— Я ездил к Алану Сондерсу, приятелю Маркхэма, с которым он собирался на рыбалку. Человек, у которого он якобы был в ночь ограбления. С девяти до одиннадцати, помнишь?

— Да.

— Сондерс теперь уверен, что Маркхэм уехал от него в десять или чуть позже. А это значит, что он приехал домой в пол-одиннадцатого или около того, как раз когда миссис Мейсон, по ее словам, видела его взламывающим дверь в собственную кухню.

— Ужасно, — сказал Мэтью.

— Но и это еще не самое ужасное.

— Что может быть еще хуже?

— Когда ты разговаривал с Маркхэмом, он говорил тебе что-нибудь о своей первой жене?

— Нет. Какая еще первая жена?

— Женщина, на которой он женился десять лет назад, когда только что закончил колледж и жил в Нью-Орлеане.

— А что с ней?

— Ее зарезали, Мэтью.


Прокуратура располагалась в здании бывшего мотеля. Оно находилось через улицу от стадиона, который когда-то использовался в качестве тренировочной базы для команды первой лиги, пока она не перебралась в Сарасоту. Теперь здесь играли команды, чьими спонсорами были пивные компании. Старый мотель позади стадиона служил когда-то зданием суда. На главном здании еще сохранились две белые башенки. Его окружали домики бывшего суда, в которых сейчас размещались служащие прокуратуры. Во дворе росли пальмы, бугенвиллии и гибискус. Был солнечный день, и ваше воображение рисовало сонных любовников, выходящих из здания мотеля на зеленый двор. Но отрезвляла висевшая на стене у входа в главное здание коричневая табличка в надписью:

УПРАВЛЕНИЕ ПРОКУРОРА ШТАТА

Двенадцатый судебный округ

Бульвар Магнолий, 807

СКАЙ БАННИСТЕР

Приемные часы: понедельник — пятница,

8.30–17.00

Было половина четвертого, когда Мэтью открыл дверь и сказал секретарше, что у него назначена встреча с Артуром Хэггерти. Она предложила ему сесть. Он опустился на скамейку старого мотеля. На потолке и стенах остались еще следы от сломанных перегородок. За открытой дверью в дальнем конце комнаты виднелась туалетная с розовыми умывальником, унитазом и ванной.

— Мистер Хоуп?

— Да.

— Мистер Хэггерти ждет вас.

— Благодарю вас, — сказал он.

Она кивнула в сторону закрытой двери. Он подошел и открыл ее. Никаких сломанных перегородок здесь не было. Отдельная комната мотеля, переоборудованная под офис. Большой письменный стол, заваленный документами в синих папках, книжные полки со справочной литературой, стены увешаны дипломами. Типичное юридическое учреждение. Но перед глазами стояла все еще древняя ванна в туалетной.

Сидевший за столом крупный краснолицый мужчина протянул ему руку. Непослушная темная шевелюра и ясный взгляд голубых глаз. Заметный животик выдавал любителя пива. Одет в коричневые брюки и желтую рубашку с расстегнутым воротом, галстук ослаблен, рукава закатаны до локтя. Его рукопожатие было крепким и энергичным.

— Артур Хэггерти, — представился он, — рад с вами познакомиться. Садитесь, пожалуйста.

Мэтью опустился на стул по другую сторону стола.

— Чем могу быть вам полезен? — спросил Хэггерти.

Мэтью решил сразу взять быка за рога.

— Мистер Хэггерти, — начал он, — в своем запросе я специально затребовал все полицейские донесения, представленные в связи с этим делом. Вы…

— Вы имеете в виду, конечно, дело Маркхэма?

— Да, я занимаюсь этим делом.

— У меня сейчас несколько разных дел, — сказал Хэггерти, улыбаясь, — итак, чем я могу вам помочь?

— Я только что виделся со своим клиентом, — продолжал Мэтью, — он подтверждает информацию об убийстве, случившемся в Нью-Орлеане десять лет тому назад, которое широко освещалось в полицейских донесениях, но ни одного из них я не получил в ответ на свой запрос.

— Вы имеете в виду убийство Дженнифер Боулз Маркхэм, бывшей в то время женой Карлтона Барнэби Маркхэма?

— Да.

— В чем заключается ваш вопрос?

— Почему я не получил донесений полиции Нью-Орлеана?

— Вы запросили документы, имеющие отношение к делу. Под термином «дело» вы подразумевали убийство Пруденс Энн Маркхэм. Вы ведь занимаетесь именно этим делом?

— Мистер Хэггерти, не будем устраивать прения сторон, ладно? Мы пока еще не в суде, а вы не выступаете перед присяжными. Мой клиент рассказал мне, что его очень долго расспрашивали об убийстве бывшей жены. Он сказал, что полиция почти неделю подозревала именно его.

— Да, это было.

— Но в конце концов полиция установила, что он не имел отношения к убийству.

— Но дело до сих пор не закрыто, если вы это имеете в виду.

— Вам хорошо известно, что я имею в виду, мистер Хэггерти. Он не был арестован, ему не было предъявлено обвинение. Убийцу так и не нашли.

— М-м-м, — промычал Хэггерти.

Сложив руки, он посмотрел куда-то поверх них. Очень долго молчал. Игра для отсутствующих присяжных продолжалась.

— Вам известно, конечно, — сказал он наконец, — что Маркхэм так и не смог представить убедительного алиби на то время, когда его жену двадцать раз ударили ножом на пустынной глухой улице Французского квартала.

— Полиция Нью-Орлеана…

— Да, конечно, Маркхэм утверждал, что был в кино, мистер Хоуп. Вам это знакомо?

— Он был в кино.

— Так он говорит. И полиция приняла это объяснение. Потому что они не смогли найти улик, достаточных для предъявления обвинения. Ни оружия, ни окровавленных…

— Ничего. Они были молодоженами, прожили только четыре месяца. Для него это был тяжелый удар.

— Конечно, особенно после того, как его жена закрутила роман с другим мужчиной.

— Маркхэм об этом не знал, — сказал Мэтью, — и я не собираюсь оспаривать результаты следствия, которые так и не дали оснований для ареста. Все, что я хочу знать…

— Да, — сказал Хэггерти.

Мэтью посмотрел на него.

— Да, я намерен представить суду эти материалы.

— Тогда почему же вы не послали мне донесение полиции Нью-Орлеана?

— Проблема связи, — произнес Хэггерти, пожимая плечами, — я думал, что вас интересуют только документы из Калузы, имеющие отношение к…

— Я бы хотел получить эти документы сейчас, — перебил Мэтью.

— Конечно, — ответил Хэггерти, — я отправлю их вам с курьером сегодня же. Что-нибудь еще?

— Вы, конечно, знаете…

— Да, я буду ждать. А потом мы предоставим суду право решать, о’кей?

Глава 6

В окружной суд

двенадцатого судебного округа

графство Калуза, штат Флорида

Штат Флорида

против Карлтона Барнэби Маркхэма

Дело № 84–2207-СГ-А-89

ХОДАТАЙСТВО

Обращается обвиняемый через своего нижеподписавшегося защитника и просит Достопочтенный Суд обязать Штат и всех его уполномоченных при слушании дела не упоминать и не ссылаться на следующие факты:

1. Что обвиняемый в любое время, предшествовавшее данному событию, допрашивался полицией Нью-Орлеана относительно убийства его бывшей жены Дженнифер Боулз Маркхэм.

2. Что обвиняемый в любое время, предшествовавшее данному событию, в ответ на вышеуказанное обвинение сообщил полиции Нью-Орлеана, что в ночь убийства Дженнифер Боулз Маркхэм находился в кинотеатре.

3. Что бывшая жена обвиняемого Дженнифер Боулз Маркхэм за время пребывания в браке с обвиняемым имела интимные связи в другими мужчинами.

4. Данная информация неприемлема в судебном процессе, и будет в высшей степени неблагоприятно для защиты, если станет известна присяжным от Штата или от свидетелей обвинения, указанных в списке.

5. Это ходатайство должно быть удовлетворено, потому что никаким другим способом эта проблема не может быть решена, и возможно, попытка использовать указанные факты приведет к судебной ошибке.

Таким образом, вышеупомянутый обвиняемый почтительно просит Достопочтенный Суд обязать Штат и его уполномоченных не ссылаться на вышеуказанные факты и не делать попыток, прямо или косвенно, сообщить ее присяжным, без предварительного разрешения Суда; обязать Штат и его уполномоченных не упоминать о факте подачи данного ходатайства; обязать Штат и его уполномоченных предупредить своих свидетелей строго следовать настоящим инструкциям.


Мэтью ХОУП, адвокат

«Саммервилл и Хоуп»

Херон-стрит, 333 Калуза, штат Флорида.

УВЕДОМЛЕНИЕ

Настоящим уведомляю, что полная и подлинная копня данного ходатайства передана в канцелярию прокурора штата, Бульвар Магнолий, 807, Калуза, Флорида, сегодня, 10 декабря 1986 года.

Мэтью Хоуп, адвокат обвиняемого.

— Отказали? — спросил Фрэнк.

— Сказали, что не видят оснований, почему Хэггерти не может огласить эти сведения.

— Что это за возня вокруг его бывшей жены?

— У нью-орлеанских копов были данные, что она встречалась с каким-то музыкантом. Они пытались заставить Маркхэма признаться, что он якобы знал об этом. Это была попытка установить мотив преступления.

— А он знал об этом?

— По его словам — нет.

— Хэггерти пытается доказать, что его новая жена тоже погуливала?

— У меня есть список свидетелей. Я не вижу там никаких признаков…

— А как насчет старухи Мейсон, живущей по соседству? Как ты думаешь, она может подтвердить что-нибудь подобное?

— Я… нет, это мне в голову не приходило.

— Тогда зачем ты просил исключить эти сведения?

— Потому что не хочу, чтобы присяжные думали о том же, о чем думали нью-орлеанские копы. Будто Маркхэм убил свою блудливую жену, наставлявшую ему рога.

— Они были женаты всего четыре месяца?

— Да.

— А что это за музыкант?

— Какой-то трубач-наркоман.

— Я бы сам тоже ее за это убил.

— Вот почему я и просил исключить эти данные.

— А что это за тип, живущий с другой стороны? Рэддисон, кажется? Ты думаешь, у него есть что-нибудь на Прю? Он проявлял любопытство к тому, что творится у соседей. Возможно, он видел, как к ней захаживал кавалер?

— Я у него об этом не спрашивал. Я сам узнал об этой нью-орлеанской истории только вчера, Фрэнк.

— Да, если эти сведения будут оглашены…

— Мне следовало бы узнать побольше.

Оба некоторое время молчали.

— И это алиби с кино, — сказал Фрэнк.

— Я знаю.

Снова молчание.

— Дело в том… — продолжал Мэтью, но, замолкнув на полуслове, покачал головой.

— Что такое? — спросил Фрэнк.

— Нет, ничего.

— Скажи.

— Тот убийца…

— Что?

— Они его так и не нашли, Фрэнк.

Снова долгое молчание.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Фрэнк.

Мэтью покачал головой.

— Ты думаешь, что у Маркхэма, возможно, вошло в привычку резать своих жен. Именно так подумают присяжные. Сразу же, стоит лишь Хэггерти рассказать им об убийстве в Нью-Орлеане.

— Ты думаешь, какого черта я решил написать это заявление? — спросил Мэтью возбужденно. — Я знаю, что могут подумать присяжные. Что этот сукин сын сумел отвертеться от одного убийства, но не отвертится от второго.

— Черт с ними, с присяжными, — сказал Фрэнк, — а что ты сам думаешь?

Мэтью глубоко вздохнул.

— Я не знаю, — признался он.

В окружной суд

двенадцатого судебного округа

графства Калуза штат Флорида

Штат Флорида

против Карлтона Барнэби Маркхэма

Дело № 84–2207-СГ-А-89

ЗАПРОС О ПОДТВЕРЖДЕНИИ АЛИБИ

Обращается штат Флорида через нижеподписавшегося помощника прокурора штата, согласно ст. 3.200 Уголовно-процессуального кодекса штата Флорида, и требует, чтобы обвиняемый предоставил уведомление о любом намерении настаивать на алиби по вышеуказанному делу, и заявляет о нижеследующем:

1. Вид, дата, время и место преступления:

а) вид: убийство первой степени;

б) дата: 20 ноября 1986 года;

в) время: 22.30–23.30;

г) место: Рэнчер-роуд, 8489, Калуза, штат Флорида.

2. Штат требует, чтобы обвиняемый предоставил точную информацию относительно упомянутого алиби, а именно: место, где обвиняемый, по его словам, находился во время преступления, а также фамилии и адреса свидетелей, известных обвиняемому и его адвокату, способных подтвердить его алиби.

Настоящим уведомляю, что полная и подлинная копия данного запроса передана Мэтью Хоупу, эсквайру, «Саммервилл и Хоуп», Херон-стрит, 333, Калуза, штат Флорида, сегодня, 12 декабря 1986 года.

Скай Баннистер, прокурор штата
Артур Хэггерти, помощник прокурора штата
Бульвар Магнолий, 807 Калуза, Флорида.

Вот так, подумал Уоррен.

Пора кончать заниматься ерундой, надо что-то делать. Потому что полученный утром запрос о подтверждении алиби означал, что они с Мэтью должны иметь на руках хоть что-то обнадеживающее, иначе их клиент будет отправлен на электрический стул на основании улик, достоверности которых можно так же верить, как и тех, что подтверждали наличие мифического возлюбленного тетушки Хэтти, о котором она рассказывала, что он сбежал в Канзас-Сити с девицей по имени Суэлла Симмз. Тетушка Хэтти верила, что ее давнишний возлюбленный на самом деле существует, и в качестве доказательства демонстрировала всей семье письма, якобы написанные, когда он был солдатом в Италии во время второй мировой войны. Письма были подписаны каким-то человеком по имени Эбнер Кросс, который, как позже узнал Уоррен, пал в бою в 1945 году и который уж никак не мог сбежать ни в Канзас-Сити, ни в другое место в 1949 году. Но попробуйте объяснить все это тетушке Хэтти!

И попробуйте объяснить Скаю Баннистеру хотя бы через Артура Хэггерти, что Карлтон Барнэби Маркхэм вечером двадцатого ноября (случайное совпадение со временем зверского убийства его жены) сначала смотрел кино в кинотеатре «Твин-Плаза-1» в районе Южного Дикси, потом гулял в парке и шатался по торговым рядам, а затем зашел в «Бар Хэрригэна», посмотрел телевизор и выпил одну порцию мартини, пока у вас нет никого, кто мог бы однозначно подтвердить, что он (или она) действительно видел (или видела) мистера Маркхэма в это время в этих местах.

И вот в пятницу вечером в половине девятого, за тринадцать дней до Рождества, Уоррен въехал на стоянку у парка в поисках свободного места. Он собирался поискать кого-нибудь, кто смог бы опознать Маркхэма по фотографии. Это была исключительно работа для ног, Уоррен возненавидел ее, еще работая полицейским в Сент-Луисе, и продолжал ненавидеть и сейчас — работа тяжелая, нудная и утомительная. Он наконец нашел место для своей машины рядом с пикапом, в заднем окне которого виднелось ружье. Заперев машину, он направился вдоль торговых рядов. Уоррен знал, что это будет нелегкая работа. Так оно и вышло.

Он решил начать с юной девушки, продававшей билеты в спаренный кинокомплекс «Твин 1» и «Твин 2». Он спросил, работала ли она вечером двадцатого ноября. Девушка жевала резинку. Поток зрителей, покупавших билеты на два фильма, начинающиеся в восемь вечера, иссяк, и она наслаждалась передышкой, надувая пузыри.

Уоррен уже знал, что в будние дни фильмы здесь начинаются в 12.15; 15.00; 17.30; 20.00 и 22.30. Маркхэм сказал Мэтью, что успел на восьмичасовой сеанс в день убийства, в четверг, — значит, подтверждалось хотя бы время начала сеанса. Вышел из кинотеатра около половины одиннадцатого, это тоже подтверждалось расписанием. Побродил немного по торговым рядам, затем зашел выпить в бар под названием «Бар Хэрригэна», недалеко отсюда. Домой приехал около полуночи, этого вполне достаточно, чтобы добраться до Помпано-Уэй. Но это не подтверждается показаниями Оскара Рэддисона, видевшего, как он закапывает на заднем дворе одежду и нож в 23.15. Попасть домой в это время Маркхэм мог только в том случае, если убил свою жену в 22.30 или около того и не делал всего того, о чем рассказывал.

— А зачем вам это нужно? — спросила девушка.

Уоррен показал свой полицейский жетон.

— Обычное расследование, — ответил он.

— Я работаю каждый вечер, кроме понедельника и вторника. А это было в понедельник или во вторник?

— В четверг, — ответил он.

— Значит, я была здесь.

— Вы узнаете этого человека? — спросил Уоррен, вынимая из бумажника фотографию восемь на десять.

— Вы шутите, — ответила девушка, даже не взглянув на фото.

— Взгляните, пожалуйста, — попросил он.

— Когда, вы сказали?

— Вечером в четверг, двадцатого ноября.

— Как давно это было?

— Три недели назад.

Она снова надула пузырь из резинки.

Уоррен начал злиться.

— Только взгляните, пожалуйста, — настаивал он.

Девушка взглянула на фото, где Маркхэм был изображен с женой на пляже, на фоне океана и голубого неба.

— Обоих? — спросила она.

— Нет, только мужчину. А что, вы узнали женщину?

— Я не узнала никого из них. А что он сделал?

— Ничего, взгляните еще раз.

— Сколько раз мне смотреть?

— Вспомните, вы не продавали этому человеку билет в четверг вечером, двадцатого ноября?

— Вам известно, сколько билетов я здесь продаю каждый вечер? У нас здесь два зала. Вы знаете, сколько это билетов?

— Сколько? — спросил он.

— Миллионы! — ответила она. — Все эти люди — я даже лиц их не вижу, они только говорят мне, на какой фильм им нужны билеты и сколько, и суют мне деньги в окошко, вот и все.

— Значит, вы не узнаете его? — спросил Уоррен.

— Сколько раз вам это повторять? — ответила девушка.

— Можно мне войти внутрь — поговорить с продавцами воздушной кукурузы?

— Если вам это нужно, покупайте билет, — произнесла она, — мне без разницы, полицейский вы или кто еще.

Уоррен купил билет. Ни о чем не спрашивая, ничего не объясняя, подумал он, надо было сразу зайти внутрь. Он явно стареет.

Причем ежеминутно, как оказалось.

Он знал, что ему предстоит обойти все лавки и магазины. Так и получилось.

Маркхэм утверждал, что заехал в бар без десяти одиннадцать. Это было в пяти минутах езды от торговых рядов, а это означало, что он болтался после окончания сеанса где-то здесь минут пятнадцать. Шансов, что кто-нибудь видел его здесь, а если и видел, то узнает, было ничтожно мало. Но Уоррен прошел весь этот путь, находя утешение в том, что убивает время до посещения «Бара Хэрригэна». Он хотел войти туда в то же время, когда в него, по его утверждению, вошел Маркхэм.

Он обошел все ряды, переходя из магазина в магазин, из забегаловки в забегаловку, протискиваясь сквозь предпраздничную толпу покупателей в шортах, футболках, джинсах, цветастых рубашках с короткими рукавами, в спортивных трусах, — все это было «От кутюр» декабрьской Флориды. Он всем совал фотографию Маркхэма с женой, задавал вопросы людям, которые чаще всего возмущались тем, что их расспрашивают о событиях, произошедших двадцатого ноября, в то время как уже наступает Рождество — самое напряженное время года. Он что, совсем спятил?

Без четверти одиннадцать, исходя из теории, что завсегдатаи любого бара обычно являются туда в одно и то же время каждый вечер, он направился в «Бар Хэрригэна». В 23.32 ему повезло. Хотя это с какой стороны взглянуть.

«Бар Хэрригэна» лез из кожи вон, чтобы походить на настоящий ирландский бар, что на Третьей Авеню в Нью-Йорке. В результате получился псевдоирландский бар в Калузе, штат Флорида. Неважно, что там были и бронзовые перила, и сиденья из черной кожи, и полированное красное дерево, резные зеркала и официанты в зеленых жокейках и с зелеными манжетами. Но все это — чистая подделка, такая же, как Санта-Клаус, звонящий в колокольчик в торговых рядах Южного Дикси.

Маркхэм сказал Мэтью, что, сидя в баре, смотрел телевизор и выпил всего одну порцию мартини, до того как отправился домой без двадцати или без четверти двенадцать. Уоррен показал фото трем барменшам. Все они были в таких же жокейских кепочках и в рубашках с зелеными манжетами, но вместо черных брюк на них были короткие красные юбочки и красные сапожки на шпильках — вероятно, в честь праздника. Никто из них не запомнил Маркхэма тем ноябрьским или другим вечером. Одна из них заметила, что Маркхэм очень симпатичный, ее вообще тянет в блондинам. Разочарованный, Уоррен начал опрашивать посетителей у стойки. И ему, кажется, наконец-то повезло, когда одна из женщин, взглянув на фото, сказала:

— Да, конечно.

— Вы узнали его? — спросил он, волнуясь.

— Несомненно, — ответила женщина, — он сидел справа от меня. Заказал мартини с двумя оливками.

Карлтон Барнэби Маркхэм говорил Мэтью, что заказал порцию очень сухого мартини с двумя оливками.

Уоррен придвинулся к ней вплотную. Это было нетрудно сделать, так как она весила не менее двухсот фунтов и как бы переполняла место, которое занимала. На ней были синие брюки в обтяжку и синяя футболка с надписью на груди: «Толстый — значит красивый». Ее ноги в шлепанцах сложены крест-накрест; волосы соломенного цвета, свободно свисая на одно ухо, были с другой стороны забраны назад и скреплены за ухом бледно-голубой декоративной заколкой. В этом же ухе болталась большая серьга с фальшивыми бриллиантами. Уоррен решил, что ей далеко за сорок. С толстыми людьми разговаривать иногда бывает довольно затруднительно.

— Это было двадцатого ноября, — сказал он, — вечером в четверг.

— Верно, двадцатого, — подтвердила женщина, — в четверг вечером.

— Между десятью и одиннадцатью.

— Да, именно в это время он и зашел, — кивнула она, взяла свой стакан и, сделав изрядный глоток, поставила на место и икнула.

— Он разговаривал с вами? — спросил Уоррен.

— He-а. Только выпил свое мартини с двумя оливками, посмотрел «ящик», заплатил и ушел.

— Во сколько примерно?

— Что «во сколько»?

— Вышел во сколько?

— У меня часов нету, — сказала женщина, показывая голое запястье.

— А откуда вы знаете, когда он пришел?

— Тогда они у меня были, — ответила женщина, — пришлось заложить их, чтобы сделать рождественские покупки. — В подтверждение своих слов она показала на стоящий у ее ног пакет.

— Вы уверены, что это был тот самый мужчина? — Уоррен еще раз показал ей фотографию.

— Конечно, — ответила она, — но женщины с ним не было. Он был один, как мороженое.

— Как что?

— Как мороженое.

Уоррен вздохнул. В это время одна из женщин в зеленой кепочке, поймав его взгляд, покрутила пальцем у виска, подавая ему международный знак, что у его собеседницы не все дома.

— У него не было пятен на одежде? — спросил Уоррен.

— Пятен?

— Да.

— Каких пятен?

— Это вы мне скажите.

— Не было никаких пятен, — ответила она, — он зашел такой красивый, чистый и аккуратный, заказал себе мартини, очень сухое, с двумя оливками.

Женщина поманила рукой ту барменшу, которая показала Уоррену, что она с приветом.

— Еще стаканчик вот этого, пожалуйста.

— Это уже третий, Ханна, — сказала барменша.

— А хотя бы и четвертый, — ответила Ханна.

Барменша пожала плечами и подала ей наполненный стакан.

— Вы помните его? — спросил Уоррен.

— Кого?

— Того человека, который заказал у вас очень сухое мартини с двумя оливками? — продолжал Уоррен, снова вынимая фотографию.

— Нет, не помню, — ответила она.

— Спросите у своих подруг.

— В чем дело? Вы из полиции?

— Да, — ответил Уоррен.

— Что он сделал?

Они всегда хотят это знать. Даже когда им показываешь фотографию жертвы, они спрашивают, что этот человек сотворил.

— Ничего, — ответил Уоррен.

— Ну, конечно, — скептически продолжала барменша, — станете вы расспрашивать о парне, который, возможно, был здесь в ноябре и который ничего не натворил.

— Он важный свидетель, — ответил Уоррен.

— Вы не помните этого парня, заказывавшего сухое мартини с двумя оливками? — спросила она, поднося фотографию к двум своим коллегам, стоящим возле кассового аппарата.

— Со льдом или чистое? — иронически спросила одна из них, посмотрев на Уоррена.

— Чистое, — сказала Ханна и засмеялась.

Две барменши снова посмотрели на фотографию.

— Так вы помните, — спросил Уоррен у Ханны, — что он заказал сухое мартини?

— Ага.

— Мартини «Танкерей», очень сухое, с двумя оливками?

— Точно, — сказала Ханна, кивая.

— Мадам, — сказал он, — я хотел бы узнать…

— Мисс, — поправила его Ханна.

— Извините, мисс, — сказал Уоррен, — я хотел бы узнать ваше полное имя и адрес.

Барменша вернула Уоррену фотографию.

— Зачем? — спросила она. — Вы что, хотите ее снять?

— Кто-нибудь из них помнит про то мартини? — ответил он вопросом на вопрос.

— Толстым везет, — сказала Ханна и снова глупо рассмеялась.

— Могу я узнать ваше полное имя и адрес? — повторил вопрос Уоррен.

— Толстая Ханна, — ответила за нее барменша.

— Правильно, Толстая Ханна, — подтвердила женщина.

— А дальше как?

— Меррит, — ответила Ханна.

Уоррен записал.

— А ваш адрес?

— Уэверли, триста семьдесят два.

— Это здесь, в Калузе?

— Верно, в Калузе, — согласилась Ханна. — Вам и мой телефон нужен?

— Пожалуйста.

Она дала Уоррену свой номер телефона и подмигнула барменше. Допив остатки из своего стакана, она еще раз икнула, с трудом слезла со стула и сказала:

— Мне пора домой, у меня там, наверное, телефон разрывается.

Дружески похлопав Уоррена по плечу, она еще раз подмигнула барменше и вышла из бара.

— Она провела шесть лет в Айс-Крим,[4] — сказала барменша, — там, в Талахасси.

«Айс-Крим» было, возможно, переделано из «Ай Скрим», что само по себе уже достаточно красноречиво. И то и другое является производным от подлинного названия «Айскрин», которое затем переиначили. Институт Айскрина в Талахасси — это частная психиатрическая клиника, названная так в честь своего основателя, доктора Теодора Айскрина. Иногда его называли еще «Институт Айспика»[5] — из-за многочисленных операций фронтальной лоботомии, которые делались здесь в недалеком прошлом.

Проверкой без труда было установлено, что Ханна Исабель Меррит была упрятана в это заведение своим родным дядей и единственным опекуном в 1971 году. Вышла оттуда в 1977 году после того, как консилиум американских психиатров намекнул дядюшке, что ее болезнь лучше всего лечится при помощи лекарств в лоне семьи. Дядюшку звали Роджер Меррит, его телефон был указан в городском справочнике Талахасси. Он сам был болен, что было слышно по телефону, но еще не утратил своеобразного чувства юмора. Он сообщил Мэтью и Уоррену (по параллельному аппарату), что освобождение его племянницы из психушки произошло по причине «экономии средств», потому что он перестал оплачивать больничные счета, после того как в результате автомобильной аварии сам оказался в инвалидном кресле. Сначала он лишился сил, а сейчас под угрозой сама жизнь. Последний раз он видел Ханну, эту «заблудшую душу», в 1983 году, когда она уехала в Калузу, чтобы устроиться на работу нянькой. Он надеялся, что с ней все в порядке.

— Таким образом, у нас есть свидетельница, которая побывала в дурдоме, — заключил Уоррен, когда они положили трубки, — хотя с этим мартини она явно не съезжала с катушек.

— Попросим ее приехать на всякий случай, — сказал Мэтью, — это все, что у нас есть.


Сначала нужно узнать орхидеи, прежде чем их полюбишь. Это самое крупное из всех семейств растений, имеющее самое широкое распространение. Разнится по высоте от менее одного дюйма до восемнадцати футов. Некоторые из них имеют цветки настолько мелкие, что их бывает трудно разглядеть, другие же — до десяти дюймов в поперечнике. Бывают любых цветов, за исключением черного. Всеблагой Господь знал, что сотворить.

Многие виды орхидей цветут именно в это время года. Скоро Рождество — уже двенадцатое число. Множество цветущих орхидей. Эта оранжерея, без сомнения, была прекраснейшим местом в мире.

Его окружала сама красота.

Ты бродишь здесь, по этой оранжерее, среди орхидей-бабочек, которые по-научному называются «Фаланопсис», но ты мог бы быть сейчас и там, где они растут на воле — на Тайване или в Индии, в Новой Гвинее или на Филиппинах. Словом, там, где живет та, другая сучка, у которой миллион пар обуви. Интересно, есть ли у нее сапожки? Красные сапожки?

Твоя орхидея-бабочка являлась в ярко-красном одеянии — как ее сапожки. Она приходила и в оранжевом, и в желтом, и в зеленом, и в розовом. В белом, с губами, красными, как ее сапожки, красивыми, как могут быть лишь ее губы. В белом, с желтыми губами. В пятнистом, в полосатом или однотонном. На его взгляд, она была самой прекрасной из всех орхидей.

Твоя орхидея-бабочка оказалась очень долгоживущей. Интересно, сколько она еще проживет после того, как ты вырвешь ее с корнем?

Вырвешь на Рождество.

Тогда все эти орхидеи все еще будут цвести.

Твоя «Каттлея тенеброза»: золотисто-коричневые лепестки и темно-пурпурные губы.

Твоя гибридная «Каттлея» с большими белыми лепестками и желтыми губами.

Губы.

Широко раскрывающиеся.

Твоя «Каттлейтония» («Розовое сокровище») в корзине с папоротниками, висящая под потолком оранжереи. Нет ничего прекраснее, не считая твоей Бабочки. Трехдюймовые цветки густо-розового цвета, в кистях по восемь-девять штук.

«Пафиопедилум» — растущий возле аппарата «Кул-Сел», в котором всегда циркулирует свежая и прохладная вода. Прозвище его — «Дамский тапочек»: на некоторых экземплярах светло-зеленые листья, на других — в крапинку; большие восковидные цветы кажутся искусственными. Дамский тапочек.

Твоя «Фрагмепедилум» («орхидея-башмачок») — единственная из всех, которая не напоминала о женщине. Она выглядела как старый китаец с длинными усами. Длинные шипы. Сумка вместо губ, по бокам два длинных в виде ленты лепестка. Тоже нуждается в «Кул-Сел». С нежными созданиями нужно обращаться грамотно, иначе они умрут. Прекрасные создания. Нужно знать, как ухаживать за красотой. Красоту нельзя оскорблять.

Он знал, что для нее значит ее красота.

Длинные рыжие волосы — хотя их уже нет. Полные чувственные губы, яркие, как кровь. Глаза такие же зеленые и загадочные, как листья «Фаланопсис шиллериана». Кожа белая, как цветы «Амабилис». Высокая красавица с прекрасной грудью и розовыми сосками, сверкающими ягодицами, длинными ногами, белыми бедрами, точеными икрами и стройными коленями. Ослепительная женщина — вся красная, белая и зеленая: зеленые глаза, рыжие волосы сверху, рыжие волосы внизу, красные губы, розовые губы, мягкая белая кожа, мягкие красные сапожки. Кошечка в сапожках. Вряд ли ей понравится стать уродиной.

Тебя иногда ослепляет твоя собственная красота, ты забыла, что она — от Бога. Он объяснит ей это. Так было и с орхидеями. Иногда нужно было больше уделять внимания тем из них, которые казались тебе некрасивыми, пока ты не узнал их получше. И тогда в них проявляется их подлинная суть. И несмотря на все свое уродство, они действительно становятся занимательны и прекрасны.

Может быть, и она не будет против того, чтобы стать уродливой.

Глава 7

Калуза растет и изменяется, но некоторые вещи остаются неизменными.

Например, среднегодовая температура составляет семьдесят три градуса по Фаренгейту. Это около двадцати трех градусов по Цельсию.

Среднегодовая норма осадков составляет пятьдесят дюймов.

В Калузе почти на тридцать пять миль тянутся белые песчаные пляжи.

Все это постоянные величины.

Все остальное изменялось с такой скоростью, что большинство горожан вспоминали о том, что было десять лет назад, как о «старых добрых временах», внушая себе, будто Калуза, когда они сюда переехали, была «маленькой рыбацкой деревушкой». В основном они приезжали из Иллинойса, Индианы и Огайо. Люди из Нью-Йорка, вроде Фрэнка Саммервилла, встречались редко. Калуза в штате Флорида была кусочком Среднего Запада, перенесенная к Мексиканскому заливу.

Ежегодно в Калузу стало приезжать все больше и больше людей.

Во время всеобщей переписи населения шесть лет назад в Калузе насчитывалось 48 800 человек. Сейчас их было чуть более пятидесяти трех тысяч. Население графства тогда составляло 202 тысячи, а сейчас 222 тысячи человек.

Рост.

Перемены.

Прогресс.

Преступность на подъеме.

В этом году, как сообщил Уоррен, она возросла на семнадцать процентов по сравнению с предыдущим годом.

«Связано с наркотиками», — говорили в полиции.

Пять лет назад достать пакетик героина можно было только по знакомству. Сейчас купить «крэк» можно было прямо не выходя с пляжа Уиспер-Кей.

Десять лет назад желтые страницы телефонного справочника Калузы не включали «эскорт-услуги». Сейчас в нем насчитывалось семь подобных фирм, одна из которых даже предлагала «значительную скидку».

«Падшие женщины хлынули из Майами», — говорили горожане. Пять лет назад в Калузе был только один ночной клуб с «топлес-шоу». Он назывался «Клуб клеверс». В прошлом году их было уже два, второй назывался «Сиськи вверх!». Третье заведение открылось в этом году. Оно получило название «Голая правда».

«Мы их все прикроем», — пообещал Скай Баннистер, прокурор штата.

В субботу вечером 13 декабря в растущем, меняющемся, прогрессирующем городе Калуза, штат Флорида…

…Джордж Тикнор и Моузли Джонс отправились в «Голую правду».

Мэтью и Сьюзен Хоуп пошли на «Бал Снежинок».

А Генри Карделла забрался в дом Маркхэма.


Она никому не открывала своего настоящего имени. Снималась под именем Констанс Реддинг. «Констанс» звучало как-то пуритански, вроде Черити или Фелисити, говорила она, что было довольно странно для актрисы, играющей женщин, которые трахаются как кошки. Вторая часть псевдонима указывала на ее огненно-рыжие волосы. Констанс Реддинг. Одному Богу известно, как ее звали на самом деле.

На съемках ее звали сначала Конни.

Потом ее стали звать Конни-Лингус.

На это она только встряхивала своими рыжими волосами и улыбалась.

После этого снова опускалась на Джейка.

Джейк — чернокожий парень, игравший Тома, сына мельника, который получил в наследство после смерти отца только Кошку. Она играла Кошку. Кошечку в сапожках. Современная версия все той же старой сказки. Его и в жизни звали Джейком, но фамилию придумала Пруденс Энн Маркхэм, «Ля Директрис», как они ее называли, если не называли ее «Отто» — в честь Отто Преминджера. Она выудила это имя со страниц «И восходит солнце» Хемингуэя. Это было похоже на шутку, поскольку Джейк в романе был импотентом, а Джейк в их фильме был ненасытным. В титрах смешно смотрелся бы Джейк Барнз.

После первой недели съемок все они напридумывали себе псевдонимы для титров будущего фильма. Оператор хотел, чтобы его называли Сеймуром Хейром. Помощник режиссера претендовал на имя Ван Хун Ло. Звукооператору хотелось, чтобы его звали «Куча Кокофф 1-й». «Ля Директрис» наложила на все эти клички вето. Она добивается, чтобы здесь были класс и стиль, — это она им так сказала. Сама она выбрала себе псевдоним Мартен Н. Прюдо — исходя из предположения, что мужчины не захотят смотреть порнофильм, поставленный женщиной. К тому же «Прюдо» звучало чисто по-французски, что подразумевало богатый сексуальный опыт и имело отношение к первоисточнику — сказке и ее автору, Шарлю Перро. Не все сказки написаны братьями Гримм.

Тик и Моуз сейчас очень жалели, что не узнали настоящей фамилии Конни и Джейка. Они сообразили, что Пруденс Энн Маркхэм, она же Мартен Н. Прюдо, была единственным человеком, знавшим их подлинные имена, поскольку еженедельно выписывала им чеки со счета «Прудент Компани», но вышло так, что ее уже нет в живых. Они не сомневались, что имя Джейк — подлинное, но как там дальше? А Констанс Реддинг, как всякий мог бы догадаться, — такая же кличка, как Конни-Лингус.

Они подумали, что в обычной жизни она была проституткой.

Если это не так, то где она смогла научиться всем этим штукам? Только увидеть ее в «деле» было то же самое, что провести месяц в китайском борделе. Она не могла не быть проституткой.

Поэтому они решили, что лучшим способом напасть на след рыжеволосой проститутки в славном городе Калузе будет обход местных «топлес-клубов».

Таковы были их соображения, которые привели их в «Голую правду» в 22.30 в ту субботнюю ночь.

В ту субботу в половине одиннадцатого вечера Мэтью и Сьюзен танцевали под оркестр, называющийся «Оливер Лейн и Золотые». «Золотыми» были четырнадцать музыкантов, специализировавшихся на исполнении мелодий сороковых годов, известных как «Золотая старина». Мэтью и Сьюзен танцевали под «Звездную пыль» в аранжировке Арти Шоу, хотя в оркестре Оливера Лейна не было партии скрипки.

Люди, каждый декабрь устраивающие «Бал Снежинок», не догадывались, что за последние десять лет в Калузе собралось множество молодых людей, для которых «Золотой стариной» были мелодии пятидесятых и даже шестидесятых годов. Когда «Оливер Лейн и Золотые» заиграли «Мне кажется, я слышал эту песню прежде», никто из этих юнцов прежде этой песни не слышал.

Жизнерадостные старички, которые организовали это ежегодное мероприятие в пользу Американского общества борьбы с раком, воображали, что все будут просто в экстазе от танцев под «Фалды фрака», «Я кричу тебе», или «Песнь Индии», или уж точно — под «Парад лосей», которые, если по совести сказать, никто из присутствующих, кроме Оливера Лейна и его «Золотых», не знал. Они уже исполнили все эти мелодии сегодня вечером и сейчас играли «Звездную пыль». Мэтью крепко прижал Сьюзен, а она подумала, что здесь собрались очень симпатичные и милые люди.

Все действительно выглядело мило и симпатично. Для этого случая был арендован большой бальный зал «Калуза Хайетт» (с видом на сверкающий Мексиканский залив, как говорилось в рекламе этого отеля в «Нью-Йоркер»), а активистки Садового общества Калузы впечатляюще его украсили. Рождественская елка размерами не меньше той, что вырастает в «Щелкунчике», красовалась во всем своем великолепии у дальней стены зеркального зала, отражаясь в мириадах сверкающих огней, дополненных несколькими зеркальными шарами, вертящимися над головами танцующих и отбрасывающими разноцветные блики на пол и окна, выходящие на Мексиканский залив. Залив не был сверкающим, а скорее темным и зловещим. Небо затянуто облаками, обещая дождь, нечастый в декабре. Но в зале все сияло и сверкало.

На столах, накрытых красными скатертями, среди зеленых салфеток стояли маленькие копии рождественской елки, предназначенные для благотворительного аукциона в пользу Американского общества борьбы с раком. Все мужчины были во фраках — многие из них взяты напрокат, а все женщины — в бальных платьях. Женщины помоложе, отдавая дань моде, были в платьях с длинными, до бедер, разрезами, с оголенными плечами и едва прикрытой грудью. Туалеты дам постарше — тех самых «божьих одуванчиков», что голосовали за оркестр Оливера Лейна, — в этом году поражали обилием декора, бисера, в основном из блесток. Жена Фрэнка — Леона, чья полная упругая грудь вызывала зависть у любого из этих молокососов, взращенных на рок-музыке, на Джанис Джоплин и Джимми Хендриксе, была одета в нечто напоминающее по цвету расплавленное серебро, отчего выглядела более обнаженной, чем была на самом деле. Она танцевала с тем самым судьей, который отказал Мэтью в его ходатайстве в прошлый четверг. Танцевала, кстати, буквально прильнув к старому мерзавцу. Более того, этот старый мерзавец держал свою руку на ее серебряной заднице.


— Не трогать, — произнесла девушка, сидящая в уголке с Тиком и Моузом, — читайте объявление: смотреть можно, трогать нельзя.

Она сказала это, когда Моуз положил руку на ее ляжку.

— Иначе нас уволят, — сказала она.

Ей не меньше двадцати пяти, подумал Тик. Не очень симпатичная блондинка, в наряде, который скорее всего не приветствовался бы на «Балу Снежинок» в другом конце города, потому что состоял исключительно из одного нижнего белья.

Тик пытался вспомнить, откуда пошло мнение, что женщина в белье выглядит более сексуально, чем женщина без белья. Кажется, из Франции. «Ля Директрис» одевала Конни в потрясающее белье. Такого разнообразия Тик никогда не встречал даже на страницах «Пентхауза». Конни выглядела очень сексуально во всем этом белье, но она выглядела бы не менее сексуально и в мешке для картошки. Конни была одной из тех, что в «деле» называются «натуральными».

На блондинке были черный пояс с резинками, черные чулки и черные трусики. Она была без лифчика. Если не считать голых сисек, она не смотрелась очень натуральной в своем белье, да и сексуальной ее нельзя было назвать. Она была чересчур накрашена и слишком легко одета, от нее несло дешевыми духами. Да и выглядела она значительно старше своих лет, более потасканно и изношенно. Словом, выглядела как шлюха.

Тик так и подумал о ней.

— И давно ты этим делом занимаешься? — спросил он.

— А ты что, из социальной службы? — спросила в свою очередь девушка. — Эй, послушай, я же сказала! — Это уже относилось к Моузу, рука которого снова оказалась на ее ляжке. Она сбросила его руку, словно это была грязная тряпка. — Люди прокурора шляются здесь каждый вечер. Скай Баннистер, слыхали такое имя?

— Нет, — ответил Тик.

— Это прокурор штата, — сказала она, — он прикроет нас в два счета, если решит, что здесь чего-нибудь такое происходит, хотя тут этого нет.

— Конечно нет, — согласился Тик, — как тебя зовут?

— Ким, — ответила она.

Тик подумал, что в Америке не меньше восьми миллионов девушек в «топлес-шоу» носят это имя.

— Ким, мы тут ищем одного человека, — сказал вдруг Моуз.

Нашел время. Моуз — болван хренов.

— Мне-то что? — спросила Ким. — А может, я и есть тот самый «один человек»?

— Нет, я хотел сказать…

— Он хотел сказать, — перебил Тик, — что одна из наших знакомых, возможно, работает в Калузе и нам очень хотелось бы ее найти.

— Вы что, легавые? — спросила Ким.

— Разве я похож на легавого? — оскорбился Тик.

Она посмотрела на него.

— Нет, но кто знает? Сейчас, бывает, легавые больше похожи на блатных, чем сами блатные.

— Мы — не легавые, — заверил ее Моуз.

Она посмотрела на Моуза.

— А кто вы?

— Знакомые девушки, которую хотим найти.

— Что за девушка?

— Рыженькая, — ответил Тик.

— Как ее зовут? У нас тут есть рыжие. Одна сейчас как раз танцует.

Они посмотрели на маленькую сцену, окруженную десятком накрытых столиков. На сцене коренастая рыжеволосая девушка сотрясала воздух своими обвисшими сиськами.

— Это не она, — сказал Тик, — та, что мы ищем, потрясающе красивая.

— Мне кажется, и Синди потрясно красива.

И еще восемь миллионов Синди, подумал Тик.

— Никто не собирался обидеть Синди, — сказал он, глядя на сцену, где девица, нагнувшись, почти касалась лысины какого-то парня, пускавшего слюни от восторга, — но та, что мы ищем, на самом деле необычайно красивая. Ты бы сразу со мной согласилась, если бы увидела ее.

— Мне кажется, я тоже необычайно красивая, — сказала Ким, встряхивая своими высветленными волосами.

— Да, конечно, без сомнения, — согласился Моуз, снова кладя руку на ее ляжку.

— Послушай, ты английский язык понимаешь? — сказала Ким, со злостью отшвыривая его руку. — Ну вот что, — обратилась она к Тику, принимая его за старшего, — вам я нужна или вы и дальше намерены вешать мне лапшу на уши про вашу обалденную рыжую девку, которую вы ищете?

— Нам нужно и то и другое, — ответил Тик.

— Чушь, — сказала Ким, — давайте поговорим обо мне. Там, у черного хода, стоит пикап, там на переднем сиденье очень удобно… Если вам нужно…

— Сколько ты берешь? — спросил Тик.

— Двадцать пять, — ответила она.

— Вот тебе двадцать пять, — сказал он, доставая бумажник и кладя на стол две десятки и пятерку, — только за то, чтобы ты просто посидела и поговорила с нами.

— Спасибо, — сказала она, засовывая банкноты за пояс, — но все равно это не значит, что ваш приятель может распускать руки. Я серьезно вам говорю: тут шляются люди прокурора, специально высматривающие что-нибудь этакое. Если вы платите за разговор, что ж, давайте поговорим, только недолго.

— Я понимаю, — сказал Тик.

— А ваш приятель понял?

Моуз же размышлял о том, как бы пойти в пикап первым, а тут сиди и беседуй. Еще он подумал, что Тик спустил двадцать пять баксов в сортир.

— Да, я все понял, — сказал он, — вот мои руки. Они здесь, на столе, о’кей?

— Вот тут их и держите, хорошо?

— Может быть, попозже мы все-таки сходим в пикап? — спросил Моуз с надеждой.

— Обязательно. Еще за четвертак, — ответила Ким, — а сейчас вы купили разговор, — она повернулась к Тику, — ну и говорите.

— Длинные рыжие волосы, — сказал Тик, — зеленые глаза. Ноги от ушей, сиськи вот такие. Не видела ее здесь?

— Прямо кинозвезда какая-то, — произнесла Ким.

— Она отзывалась на имя «Конни», — сказал Тик.

— Ясно, а чем она занимается? Работает?

— Возможно.

— Вы что, не знаете?

— Не точно.

— Зачем она вам понадобилась?

— А ты что, знаешь ее? Кого-нибудь напоминает тебе?

— Не совсем. Зачем она вам?

— Ты давно работаешь по этим клубам?

— Уже два года. Год проработала в «Клеверс», еще полгода в «Сиськах». Здесь лучше всего, доложу я вам. Так зачем она вам понадобилась?

— Встречала ее где-нибудь в таких местах?

— Судя по вашим описаниям, вряд ли она работает в «топлес-шоу». Это скорее всего «скаковая лошадка» — из тех, что работают на пляжах в Майами. Вы не искали ее в Майами?

— Мы достоверно знаем, что она в Калузе, — сказал Тик.

— Вы не обращались в службы «эскорт-услуг», если эта девушка, о которой вы говорите, действительно выглядит так, как вы рассказываете? Но все же зачем она вам?

Тик посмотрел на Моуза.

— Мы не ищейки, — сказал он Ким.

— А никто об этом и не говорит. Но вы ищете эту сногсшибательную рыжую девку. Мне просто интересно — зачем? Вы хотите с ней что-то сделать?

— Нет.

— Потому что если дело в этом, то я с вами прощаюсь.

— Ладно, я скажу тебе всю правду, — сказал Тик, — мы остались должны ей деньги.

— За что?

— Она сделала для нас одно дело.

— Какое?

— Она развлекала кое-каких бизнесменов. В Тампе.

— Что за бизнесмены?

— Мы занимаемся строительством, — сказал Тик, — нам понадобился участок земли, а эти двое парней владели им, и мы хотели заключить с ними сделку. А Конни помогла нам.

— Как она помогла вам? Вы же сказали, что не уверены в том, что она проститутка.

— Она развлекала их. Сходила с ними пообедать. Все, что сверх того, — это тайна только ее и священника.

— А как получилось, что вы задолжали ей денег?

— Она уехала на следующий день. С тех пор мы пытаемся ее разыскать.

— Сказки рассказываете? — спросила Ким. — Она уезжает, не получив гонорар? А вы ищете ее, чтобы заплатить? Бросьте, мистер!

— Говорю тебе истинную правду.

— Естественно. И много вы ей задолжали?

— Пять сотен.

— Час от часу не легче! У вас не завалялись еще какие-нибудь бизнесмены в Тампе? За пять сотен. Я приеду и буду развлекать их так, что они просто охренеют. Вот что, ребятки, — она поднялась из-за столика, — вы самое настоящее дерьмо. Я не знаю никакой шикарной рыжей Конни, а если бы и знала, то ни за что не сказала бы вам, потому что сразу поняла, что вы хотите сделать ей что-то плохое.

— А как насчет здоровенного черного амбала по имени Джейк? — спросил Моуз.

Ким посмотрела на него.

— Здоровенный, как арабский жеребец, — добавил Тик.

Ким повернулась к нему.

— Здоровенный, как арабский жеребец, — повторил Тик.

Тик заметил тень догадки, промелькнувшую в ее глазах.

— Садись, — приказал он.

Она подчинилась.

— Джейк, — сказал Тик.

— Так, значит, вы собирались отдать своей рыжей красотке пять сотен? — переспросила Ким. На ее лице появилось оценивающее выражение. Она почувствовала запах жареного, — это было больше, чем она могла заработать за месяц в своем пикапе. — Вам нужен Джейк? Я могу взять эти пять сотен вместо вашей рыжей.

— Давай за три.

— Нет, пять.

— А если окажется не тот Джейк, которого мы ищем?

— Вот что я вам скажу, — на ее лице появилась легкая усмешка, — он шести футов ростом, с плечами шириной со шкаф и яйцами как бильярдные шары. Похож на Сталлоне, только с черной мордой. У него штуковина, которая у девчонки до горла достает? Если это тот Джейк, что вам нужен, гоните сюда ваши денежки и мы поговорим.

— Четыре, — сказал Тик.

— Пять, — сказала Ким, — и побыстрее, а то я вижу — на том конце клиент заскучал.

Тик колебался.

Ким снова встала.

— До свидания, ребятки, — сказала она.

— Куда ты спешишь? — спросил Тик, снова доставая бумажник.


Скай Баннистер.

Соломенные волосы, небесно-голубые глаза, шесть футов и четыре или пять дюймов росту, тонкий и бледный, в черном вечернем костюме и черных лаковых туфлях, в дорогой рубашке с эмалевыми запонками и при красном галстуке.

Скай Баннистер, прокурор штата, собственной персоной, здесь, на «Балу Снежинок», пахнущий виски и изрядно поддатый.

— Артур сказал, что послал тебе запрос на алиби, — сказал он.

— Я получил его вчера утром, — ответил Мэтью.

Оливер Лейн и его «Золотые» играли «Сонную лагуну» Гарри Джеймса. Сьюзен танцевала с Фрэнком. На ней было красное платье. В ее темных волосах красовалось зеленое перо. Мэтью наблюдал, как это перо плывет над головами танцующих.

— Надеюсь, что у тебя есть что-нибудь, Мэтью, — произнес Баннистер.

Мэтью знал, что он надеется как раз на обратное.

— Потому что ты мне нравишься, честное слово, — добавил прокурор.

Налив себе еще вина из бутылки со стола Мэтью, он поднял стакан, отпил глоток и поставил его на место.

— Тяжелая у меня работа, — проговорил Баннистер.

«О Боже, — подумал Мэтью, — похоже, он решил толкнуть предвыборную речь».

— Она часто ссорит меня с людьми, которые мне нравятся и которых я уважаю. Вроде тебя, Мэтью. Ты мне нравишься, и я тебя уважаю. Хорошо помню время, когда ты и Мори Блум раскрутили того черного парня из Майами, забыл, как его звали…

— Ллойд Дэвис, — подсказал Мэтью.

— Вы тогда очень хитро добились от него признания — так что это совсем не выглядело ловушкой. Очень хитро. Занятное было дельце, очень занятное.

Дело, которое Блум до сих пор называет «Красавица и чудовище», но Мэтью всегда вспоминал о нем как о трагедии Джорджа Харпера. Это было давно. С тех пор много воды утекло. Тогда Баннистер был их союзником. Сейчас он был противником.

— Я тогда спросил тебя, — помнишь, Мэтью? — я спросил тебя: не собираешься ли ты специализироваться на уголовном процессе? Помнишь? А ты ответил — поправь меня, если я что-то путаю, — ты ответил: не особенно.

— Я помню.

— А я сказал, — ты меня поправь, если что, — я сказал: и не надо, у меня и так хватает трудностей с обвинением, — и кажется так, если я правильно запомнил.

— Да, так.

— И вот теперь ты вплотную занялся уголовным процессом, — продолжал Баннистер, отпив еще вина. — Ты защищаешь человека, который обвиняется в тяжком преступлении, Мэтью, в жестоком преступлении, и мой долг — отправить его на электрический стул. А я так тебя уважаю, Мэтью, — он покачал головой, — вот что в моей работе самое тяжелое.

— Не беспокойтесь, — сказал Мэтью, — вам не придется отправлять его на электрический стул.

Баннистер бросил на него не вполне трезвый, недовольный взгляд.

— Я надеюсь, что вам не придется, — повторил Мэтью.

— Эх, Мэтью, — произнес Баннистер, — старина Мэтью, — и положил руку ему на плечо, — я тоже очень на это надеюсь, честное слово. Ничто не сможет доставить мне большего удовлетворения, чем если ты докажешь, что мы совершили роковую ошибку, Мэтью, страшную ошибку. Это твое первое дело, я знаю, как ты должен стараться доказать, что твой клиент невиновен. — Он снова поднял стакан, при этом пролив вино на черный шелковый лацкан своего пиджака. — Но какого черта мы ведем здесь эти ненужные разговоры, Мэтью? Лучше выпьем за праздник, мир на земле и в человецех благоволение. О’кей, Мэтью? Тебе налить? — Он взял свободной рукой бутылку. — Все в порядке, Мэтью?

— Все в порядке.

Держа в одной руке бутылку, в другой стакан, Баннистер залил скатерть вином, прежде чем нашел наконец стакан Мэтью.

— Ну, давай, — сказал он, поставив бутылку на стол и поднимая свой стакан, — за правосудие!

«Болван», — подумал Мэтью.

— За правосудие, — сказал он и выпил.


Для человека, считавшегося опытным бизнесменом, Генри Карделла наделал много ошибок.

— Я не собираюсь заниматься счетами, — сказал он ей.

Это была его первая и самая большая ошибка.

— Мы разработали смету бюджета, — сказал он, — это сто семьдесят пять «кусков», включая вашу премию по завершении работы. Если вам удастся уложиться в меньшую сумму, что ж, купите себе новую машину. Я не желаю видеть счета, я не желаю знать, сколько вы платите вашим актерам или во сколько вам обойдется обработка пленки, — это ваше дело. Мое дело — требовать, чтобы фильм обошелся не дороже, чем я готов за него заплатить, и чтобы он был вовремя готов. Вы сказали, к Рождеству, — мне он и нужен к Рождеству. Если вы выйдете из бюджета или вам не удастся его вовремя закончить — неважно, по какой причине, — вы лишитесь своей премии в двадцать пять тысяч, а я заберу у вас все, что вы успели отснять и отдам кому-нибудь другому, пусть он заканчивает.

Второй его ошибкой было то, что он выписывал чеки на имя «Прудент Компани» еженедельно, на протяжении всей ее работы. Он решил, что это самый разумный и безопасный способ. Ему не хотелось, чтобы кто-нибудь из этих ребят из Майами смог проследить весь путь движения счетов за услуги лаборатории или всех прочих.

К Генри Карделле — если они только пронюхают, что он финансировал съемки порнофильма, — они вполне могут заявиться, чтобы разбить ему очки. «Прудент Компани» могла быть чем угодно, только не кинофирмой. По названию это больше походило на страховую компанию.

Кроме того, действовали законы об изготовлении порнографии, и ему не хотелось, чтобы какой-нибудь не в меру догадливый парень, работающий в лаборатории где-нибудь в Атланте или Нью-Йорке, просматривая эти грязные кадры, сказал себе: «Эге, да ведь все эти чеки пришли из Майами и подписаны они мистером Генри Карделлой, так что мне, может, стоит к нему наведаться и попросить у него какую-нибудь мелочишку, если он не хочет, чтобы весь мир узнал о том, что он нарушает статью 847 УК Флориды, предусматривающую до года тюрьмы и тысячу долларов штрафа». Пусть лучше этот тип разыскивает «Прудент Компани» или Пруденс Энн Маркхэм и наезжает на них. Генри не хотел, чтобы на него наезжали.

Итак, каждую пятницу чек на двадцать с чем-то тысяч долларов отправлялся на имя «Прудент Компани», на почтовый адрес в Калузе.

Если она действительно такая честная, как он о ней думал, — еще бы! ведь она похожа на жену священника, — то она должна была оплачивать съемки и все текущие расходы из денег, получаемых по этим чекам. Через пять недель и три дня эти расходы составили сто пять тысяч баксов. Еще до того, как ее убили, он собирался оплатить лабораторные работы. Это составило бы еще сорок пять тысяч, и хорошо, что он не успел их ей перевести. Всего это было бы сто пятьдесят тысяч — ровно столько, на сколько он и рассчитывал с самого начала. Плюс двадцать пять тысяч в виде премии по сдаче фильма. Оплаченные чеки вернулись к нему в Майами:

«Только для депозита».

«Прудент Компани».

Пруденс Энн Маркхэм.

«Президент».

Плюс штамп банка на обороте каждого чека:

«Калуза Ферст Нейшнл Бэнк».

Калуза, Флорида.

К оплате любому банку.

Значит, чеки были зачислены на депозит.

И — полагаясь на ее честность, что он вынужден был делать, — тогда его еженедельные чеки покрывали чеки, которые она еженедельно выписывала со счета «Прудент Компани» людям, работавшим на нее. Он не знал, кто были эти люди, но, возможно, кто-то из них знал, что Пруденс Энн Маркхэм сделала с этим чертовым фильмом. Может быть, негатив все еще где-нибудь в лаборатории? Но в какой? Хранила ли она рабочие материалы в абонированном банковском сейфе в «Калуза Ферст»? Или в другом банке? Или на дне колодца? Где они, черт побери?

Единственное, в чем он сомневался, так это в том, что они у нее дома.

Иначе их там обнаружила бы полиция, а в газетах или по телевидению непременно упомянули бы о том, что в доме убитой женщины-режиссера обнаружен порнофильм. Нет, фильма в ее доме не было, но он решил забраться туда совсем по другим мотивам.

Он решил забраться в дом из-за ее чеков, чековых книжек, банковских квитанций или других документов, которые могли там быть.

Он не предполагал, что полиция может изъять бумаги, связанные с финансовой деятельностью. Зачем им нужна такая ерунда? У них уже есть ее муж-дубина.

Но если чеки, чековые книжки или банковские квитанции находятся в доме… И если он сможет их отыскать…

Тогда он узнает имена.

Так, в 23.45 в тот субботний вечер, как раз когда на «Балу Снежинок» началась аукционная распродажа елочных украшений, он поехал на Помпано-Уэй, 1143.


Бельма Мейсон смотрела телевизор, когда услышала какой-то звон.

Она смотрела старый фильм, начавшийся в полночь. Бельма любила мистику, а это как раз был фильм ужасов. Или что-то в этом роде, потому что вначале были громы и молнии. Снаружи тоже были гром и молния. Дождь еще не начался, но все шло к этому. Сразу за последним раскатом грома она услышала звук — не то из телевизора, не то с улицы.

У Вельмы был отличный слух.

Поднявшись с кресла, она подошла к застекленной двери в задней части дома. Деревья на улице сотрясались от ветра. Прикрыв руками глаза от света, она вглядывалась в темноту. Потом снова услышала этот звук. Теперь она узнала его: это был звук разбиваемого стекла.

«Нет, только не это», — подумала она. Подойдя к окну, снова прикрывшись от света, она опять посмотрела туда. В доме Маркхэмов было темно. Ни огонька. Она продолжала наблюдать.

Оскар Рэддисон справлял нужду в туалете, когда услышал звук. Он лег спать в девять, и это был его первый визит в туалет. Он знал, что ему предстоит снова отправиться туда в два часа ночи, а затем в пять. По его ночным посещениям туалета можно было сверять часы.

Он выглянул из окна туалета.

Ни зги не видно, темно как в могиле, только деревья шумят на ветру. Сверкнувшая молния осветила задний двор его дома и соседний дом Маркхэмов. Ничего, только раскаты. Затем полил дождь. Оскар вернулся в постель.

Разбивая стекло в южной части дома Маркхэмов, Генри порезал руку. Обмотав ее носовым платком, который сразу же намок от крови, он попробовал разыскать полотенце или что-нибудь в этом духе. Он не хотел пока включать фонарик. Вернее, это был тяжелый спецфонарь, которым он воспользовался, чтобы разбить стекло, но все равно умудрился каким-то образом порезаться.

Он стоял в темноте, низкорослый крепыш в синих брюках, синей футболке, синей ветровке, синих носках и синих же кроссовках. В темноте его глаза поблескивали из-под очков. Было так темно, что он даже не знал, в какой комнате находится.

Со всех сторон что-то тикало, словно он находился внутри мины с часовым механизмом.

Он ожидал, что она сейчас взорвется или произойдет что-то подобное.

В соседнем доме Вельма, стоя у окна, выходящего на северную сторону дома Маркхэмов, наблюдала за происходящим.

Возможно, все же ей показалось.

В эту ночь можно было услышать много разнообразных звуков. Даже тихой ночью еноты производят столько шума, что кажется, будто это ведьмы скачут на помеле. Иногда вы можете услышать животных, которых не видите, издающих в темноте какие-то странные звуки. Еще одна вспышка молнии, совсем близко от дома. Она отпрянула от окна вместе с раскатом грома. На улице хлестал ливень. Она уже не слышала ничего, кроме шума дождя, хлеставшего по земле и пальмовым листьям. Иногда по ночам пальмовые крысы тоже издают странные звуки.

Она снова приблизилась к стеклу.

Снова ничего, кроме кромешной тьмы.

Позади нее с экрана телевизора кто-то произнес: «Мне не нравится, как это выглядит».

Она продолжала наблюдать.


Его глаза начали адаптироваться к темноте. Зрачки расширились. Предметы стали обретать очертания. Стул. Письменный стол. Стены. На стенах часы. Сотни часов. Все разновидности. И все тикают. В стене напротив окна — проем. Должно быть, дверь. Он не включал фонарь. Было и так хорошо видно. Достаточно для того, чтобы разглядеть, что на платке, обернутом вокруг его правой руки, уже не осталось ни одного светлого места. Позади него ветер и дождь хлестали в разбитое стекло, заставляя шторы трепыхаться, словно птицы в силках. Он осторожно пересек комнату и вошел в дверь.

Здесь была гостиная. Это он понял по дивану и креслам. Раздвижные двери, освещаемые вспышками молний, вели на задний двор. Он вздрогнул от удара грома. Очередная вспышка осветила кухню позади гостиной. На кухне должно быть какое-нибудь полотенце. Или хотя бы тряпка. Или бумажные салфетки. Что-нибудь. Он направился было в сторону кухни, но обо что-то споткнулся — какой-то пуфик, черт бы его побрал! Что-то низкое, он ушиб об него колено, чуть не растянувшись и едва удерживая равновесие.

— А, чтоб тебя! — выругался он, поднимая фонарь и потирая левой рукой ушибленную ногу.


— Где уверенность, что ты снова меня не обманешь? — прошептала Сьюзен.

Разговор происходил в спальне Мэтью, в постели. Дождь хлестал по окнам и барабанил по крыше. Она уткнулась в его плечо. Они только что занимались любовью. Постель была теплой, теплым было и его тело — ей всегда нравилось в нем то, что в постели он был горячим, как печка. Когда-то в прошлом, когда они только что поженились, она всегда в холодные ночи прижималась к нему и согревала стынущие ноги, а он никогда не отодвигался от нее, всегда позволяя ей поджариваться на огне своего тела.

— Потому что, если это случится, Мэтью…

Она глубоко вздохнула, теснее прижавшись к этому человеку, которого знала очень давно, или ей так казалось до той самой ночи, когда она обнаружила, что у него есть другая женщина. Узнала ли она его сейчас? Она заметила, что он ей не ответил.

— Ну, что? — еле слышно спросила она. — Снова меня обманешь?

— Нет, — ответил он, — никогда.

Вот подходящий ответ. Нужно быть дураком, чтобы ответить иначе. Некоторое время она молчала, прислушиваясь к шуму дождя. Затем спросила:

— Как ты думаешь, у Леоны кто-то есть?

— Что? — не понял он.

— У Леоны. Я думаю, что у нее кто-то есть.

— Нет.

— Или она ищет себе кого-то.

— Нет, я так не думаю.

— Она одевается как женщина, подающая сигнал.

— Она всегда так одевалась.

— У нее, по-моему, хорошая фигура.

— Да, конечно.

— Ах, ты заметил?

— Заметил.

Сьюзен снова некоторое время молчала. Дождь барабанил по крыше. Гром и молнии прекратились, звуки дождя создавали в спальне атмосферу уюта и безопасности.

— Ты мог бы переспать с Леоной? — спросила она. — Если бы подвернулась такая возможность?

— Конечно нет.

— Я имею в виду, если бы она в один прекрасный вечер пришла к тебе и сказала: «Мэтью, я всегда тебя хочу…»

— Она меня не хочет.

— Я сказала «если бы». Ты бы переспал с ней?

— Нет.

— А почему? Только потому, что Фрэнк — твой партнер?

— Да. И еще потому… В общем, просто — нет.

— Мне кажется, она ищет, с кем бы переспать.

— Только не со мной, — сказал Мэтью.

— Ну, с кем-нибудь.

— Надеюсь, это не так. Это убило бы Фрэнка.

— Меня тоже, — сказала Сьюзен, — если бы ты с ней переспал.


Она с трудом различала его в темноте.

Она сидела съежившись в углу комнаты. Комната была сырой и холодной, пропахшей ее испражнениями. Клоки рыжих волос разной длины торчали во все стороны на ее голове. Он побрил ее и снизу. Она сидела — замерзшая, голая и остриженная, со связанными руками и ногами. Он так и не снял путы. Скомкав тряпку, он засунул ее ей в рот, плотно заклеив липкой лентой. Последний раз он покормил ее два дня назад, с тех пор она ничего не ела. Она подумала, что он собирается уморить ее голодом.

— У тебя есть ответ? — спросил он. — Насчет того, смогу ли я когда-нибудь снова стать в тебе уверен?

Она кивнула.

— Значит, есть?

Она снова кивнула.

— Ты хочешь сказать мне об этом? Потому что мне кажется, у меня есть собственный ответ, но приятней услышать твои соображения.

Он подошел, обогнув генератор, и встал над ней. Она старалась не показывать, что испугана, хотя ей действительно было страшно. Она пыталась не забиваться в угол, но непроизвольно сделала это.

— Я не хочу делать тебе больно, отклеивая ленту, — сказал он, — ведь это больно, правда? — Он улыбнулся и полез в задний карман своих джинсов. Что-то мелькнуло в его правой руке, она уставилась в темноту, пытаясь разглядеть, что это…

Садовые ножницы.

Он подсунул один конец ножниц под ленту. Она почувствовала холод лезвий на затылке. Он щелкнул ножницами. Лента треснула. Он оторвал ее от лица и губ.

— Выплюнь. — Он подставил руку.

Она выплюнула тряпку.

— Хорошая девочка, — сказал он.

Во рту у нее пересохло, в нем стоял вкус тряпки.

— Теперь ты хочешь сказать мне, — спросил он, — как я смогу быть в тебе уверен?

— Ты можешь быть уверен во мне, — ответила она. Во рту появилась наконец слюна. Она облизнула губы.

— Ну, как, Кошечка? Я ведь и раньше думал, что могу быть в тебе уверен, ты же знаешь.

— Да, но теперь все будет по-другому.

— Потому что у тебя больше нет волос, ты хочешь сказать? Потому что мужики теперь больше не будут считать тебя красавицей?

— Но мои волосы…

— Твои волосы снова отрастут, да?

— Если только ты… если не…

— Значит, ты не хочешь остаток жизни проходить без волос, так?

— Нет, но…

— Тогда как я могу доверять тебе, если снова позволю отрастить волосы?

— Ты можешь доверять мне.

— Каким образом, Кошечка?

— Пожалуйста, не называй меня так.

— Ах, тебе не нравится это имя? Я думал, ты любишь, когда тебя так называют. Тебе, кажется, это имя нравилось?

— Нет, никогда.

— А по-моему, нравилось.

— Нет, неправда.

— Да брось ты, я тебе не верю, Кошечка.

— Послушай…

— Да?

— Если ты… если ты только позволишь мне…

— Да?

— Если ты выпустишь меня отсюда…

— Да?

— Я обещаю тебе, что ты об этом никогда не пожалеешь.

— Я все равно не верю тебе, Кошечка.

— Я обещаю.

— Нет, я все равно тебе не верю.

— Пожалуйста, поверь мне. Я никогда…

— Нет, я думаю, что моя идея лучше, Кошечка.

— К-к-какая идея?

— Как сделаться уверенным в том, что ты меня больше не проведешь.

— Я не сделаю этого, обещаю.

— Да, я знаю, что ты этого не сделаешь никогда.

— Честное слово, я не…

— Да?

— Я усвоила урок, честно!

— Да ну? Ты хочешь сказать, что отныне будешь хорошей девочкой?

— Да.

— Скажи это. Скажи, что будешь хорошей девочкой.

— Я буду хорошей девочкой.

— Отныне и во веки веков.

— Отныне и во веки веков. Навсегда, Я обещаю.

— Я знаю, — сказал он, — ты хочешь быть хорошей девочкой навсегда, Кошечка. И я хочу быть в этом уверен.

Он снова улыбнулся и подошел ближе.

— Хочешь, чтобы я разрезал твои веревки?

— Да, — ответила она. Ее сердце громко колотилось. Может быть, может быть…

— Вот этими самыми ножницами?

— Да, пожалуйста, разрежь мои веревки!

— Они достаточно острые, чтобы разрезать веревки, это уж точно.

— Тогда сделай это!

— Не беспокойся, я это сделаю, — сказал он, раскрывая ножницы.


Вельма увидела свет на втором этаже дома Маркхэмов.

Наверху были две спальни. Когда Прю была жива, она использовала меньшую под кабинет. У Карлтона внизу была своя небольшая комнатка, где он возился с часами. Часы были на всех стенах. Он нянчился с ними, оставляя у себя, и только убедившись в том, что они показывают точное время, относил в свой магазин.

У него, должно быть, фонарик, судя по тому, как прыгает лучик света.

Она сначала подумала, что это полиция. Полиция уже давно сюда не заглядывала. Может, им что-то понадобилось? Тогда почему бы им не включить свет? Зачем бродить в потемках?

Лучик света замер.

В той комнате, которую Прю использовала в качестве кабинета.

Снова двинулся. Снова остановился.

Это не мог быть Карлтон, снова забравшийся в свой собственный дом, потому что он находится в тюрьме, где ему и место. Возможно, это полиция. А быть может, она ошиблась в тот вечер, когда решила, что увидела Карлтона, разбивающего стекло в кухонной двери. Вдруг это был кто-то другой, кто явился снова, чтобы найти то, что не нашел в прошлый раз? Дело легче легкого — дом пустой, жена убита, муж в тюрьме…

Нет, она в тот вечер не могла ошибиться. Это точно был Карлтон.

Тогда кто же там сейчас?

Решив немедленно вызвать полицию, она набрала 9–11. Но к этому моменту Генри Карделла уже нашел то, что искал, и спускался по лестнице к парадной двери.


— Потому что… если бы я могла быть абсолютно уверена в тебе, — сказана Сьюзен, — тогда я знала бы, что сказать Джоанне, когда она приедет на следующей неделе.

— Да ничего не нужно ей говорить, — возразил Мэтью, — ей совсем не нужно знать, что мы…

— Но она все равно узнает, — сказала Сьюзен, — я хочу сказать, что она всегда узнает, что вокруг нее что-то изменилось, она знала это еще до того, как уехала в школу.

— Да, она знала это. Но мы не должны объяснять.

— Но она спросит. Ты же знаешь Джоанну. Я до смерти люблю ее, но она самая болтливая девчонка из всех, кого я знаю.

— Да, пожалуй.

— Вот именно. Но дело в том, что… если бы я знала, к чему мы идем, Мэтью?

— Я и сам не знаю.

— И я тоже. Я хочу сказать… мы поженимся снова или что-то другое?

— Я не знаю.

— И я тоже.

Она надолго замолчала. Потом спросила:

— Ты любишь меня, Мэтью?

— Да, — ответил он, — я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — сказала она и чуть было не добавила: «Но я так боюсь». Потому что ей было доподлинно известно, что самыми дорогими и самыми дешевыми в английском языке всегда были слова: «Я люблю тебя».


Выскочив через парадную дверь, он под дождем побежал к машине, припаркованной немного выше по улице, прижимая к груди коричневую папку. В ней были все ее чеки, все чековые книжки и банковские квитанции — настоящая золотая жила.

Он завел машину и поехал в сторону мотеля. На пересечении с федеральным шоссе № 41 он проехал мимо полицейской машины, двигавшейся навстречу. Красные габаритные огни растаяли в зеркале заднего обзора.

Его рука под кухонным полотенцем, которым он ее обмотал, сильно кровоточила.


Кровь сочилась через коричневый бумажный мешок. Он шел под дождем, таща мешок к озеру.

Надо быть осторожнее возле озера. В прошлом году аллигаторы сожрали здесь двух собак.

Он немного постоял под дождем на берегу.

Подождал.

Увидел, как один из аллигаторов скользнул с берега в воду.

Швырнул мешок как можно дальше.

Увидел, как аллигатор направился туда, где мешок ушел под воду.

Увидел, как аллигатор скрылся под водой.

После этого он вернулся домой, чтобы еще раз посмотреть фильм.

Глава 8

В понедельник 15 декабря во второй половине дня Уоррен и Мэтью обедали в японском ресторане на Мэйн-стрит. Ресторан назывался «Цветы сакуры», хозяина звали Тадаси Имура. Имура был одним из тридцати четырех японцев, проживающих в графстве Калуза. Сыну Имуры было девять лет, и никто не знал его настоящего имени, его звали «Несчастным случаем», потому что считали, будто он утопил в ванне свою шестилетнюю сестренку. Или позволил ей утонуть. Был большой шум, крупное полицейское расследование. Скай Баннистер лез из кожи вон, чтобы повесить на ребенка убийство, хотя и непредумышленное. Дело не выгорело. Несчастный случай. Девять лет. Вон он — носится с беззаботным видом в развевающемся кимоно и синих джинсах.

Уоррен и Мэтью сидели в одних носках за низеньким столиком, колени у подбородка, ели овощную темпуру, запивая ее сакэ, которое, они надеялись, «Несчастный случай» не сумел отравить. Уоррен рассказывал Мэтью о субботнем взломе в доме Маркхэмов. «Несчастный случай» вертелся тут же, словно собираясь получить чаевые за будущую криминальную деятельность.

— Знакомые из полицейского участка, — сказал Уоррен, — говорят, что там все было в крови. Они предполагают, что взломщик порезался, когда лез в дом, и наследил.

— Как он туда проник? — спросил Мэтью.

— Через окно нежилой комнаты на первом этаже. Маркхэм использовал ее как часовую мастерскую.

— Грабитель забрался из-за этого?

— Думаешь, из-за часов? Кто знает. Маркхэм в тюрьме, и никто его ни о чем не спрашивал. Они стараются не поднимать шума, чтобы это новое ограбление не бросило тень на то, старое, которое, как они считают, совершил Маркхэм. Насколько я понял, они не думают, что целью ограбления были часы. Слишком много этих дорогих штуковин осталось висеть на стенах. Никто, конечно, не возьмется утверждать, что наркоман сможет отличить дорогие часы от своей задницы.

— Они думают, что это был наркоман?

— Это основная версия, но парень, с которым я разговаривал, сказал, что это непохоже на обычное для наркоманов ограбление. Например, украшения Прю остались в спальне наверху, и еще много разных безделушек, которые наркоман сразу прихватил бы.

— Тогда зачем он залез?

— Кровавые следы ведут вверх по лестнице во вторую спальню, которую Прю использовала как кабинет. Ящики во всех столах были открыты, папки и бумаги разбросаны по полу.

— Там есть сейф?

— Нет. Во всяком случае, насколько мне известно, а что? О чем ты думаешь?

— Может быть, он искал фильм, над которым она работала.

— О том, есть ли фильм в этом доме, могла знать только сама Прю и, возможно, Маркхэм.

— Мне лучше еще раз поговорить с Маркхэмом, спросить у него, что она там хранила.

— Еще можешь спросить, какой вообще чертовщиной она занималась. И с кем.

— Я уже это сделал. Он знает только, что был какой-то фильм.

— Тебе не кажется это немного странным?

— Нет, если верить парню из студии «Энвил». Он сказал мне то же самое. Очень скрытна в отношении своей работы.

— Может быть, она была шпионкой, — предположил Уоррен, усмехнувшись.

— Может быть, — ответил Мэтью, — если я тебе понадоблюсь, я поехал в тюрьму. А позже заскочу в контору к Хэггерти. Хочу увидеть его физиономию, когда принесу ему ходатайство об ознакомлении с полицейским донесением.

— Да, да, — сказал Уоррен, — потому что, если даже этот парень украл всего лишь рулон туалетной бумаги, то это уже второе ограбление, и, судя по всему, там был тот же тип, что и в первый раз.

— Узнать бы, что ему там понадобилось, — сказал Мэтью.


Чековые книжки.

Банковские квитанции.

И аннулированные чеки.

Разбросанные по столу в комнате Генри в мотеле.

Общий банковский счет Маркхэмов — тут нет ничего такого, что могло бы быть ему полезным: чеки, выписанные ею на электрическую компанию Флориды, телефонную компанию, за уборку мусора, на счета «Виза» и «Мастеркард», на магазины и лавки по всему городу — обычный бумажный «хвост» деловой семьи.

Его интересовала «Прудент Компани».

Квитанции банка по этому счету свидетельствовали, что чеки, которые он ей присылал, поступали на депозит еженедельно, как часы; но он уже знал это по аннулированным чекам, вернувшимся к нему через его банк. Он хотел знать, какие чеки выписывала она, особенно его интересовали чеки, которые могли дать в руки ниточку, ведущую к фильму.

Он нашел множество чеков, выписанных на компанию под названием «Текно-Индастриэл Лэбз» в Нью-Йорке. Резонно было предположить, что это именно та лаборатория, которой пользовалась Прю. Он не думал, что она выбрала такую дальнюю лабораторию из предосторожности. Ее выбор объяснялся высокими требованиями к качеству. На это нельзя рассчитывать в здешних краях. Она знала, конечно, что съемки порнофильма в штате Флорида, как, впрочем, и в любом другом штате, являлись нарушением закона. Лаборатория в Нью-Йорке, обрабатывая ее фильм, нарушала законы своего штата точно так же, как нарушала законы штата Флорида.

Перед тем как решиться на свое предприятие, Генри внимательно изучил все положения статьи 847 Уголовного кодекса Флориды. Она гласила, что лицо считается виновным в судебно наказуемом проступке первой степени, если оно «имеет во владении, на хранении или в распоряжении с намерением продажи, сдачи внаем, показа, представления или рекламирования какие-либо непристойные, возбуждающие, неприличные или садомазохистские книги, журналы, периодические издания, тексты, газеты, комиксы, рассказы, другие рукописные или печатные тексты, рисунки, фотографии, фильмы и т. п.». Проступок первой степени наказывается тюремным заключением на срок до одного года и штрафом в одну тысячу долларов. Все это мелочи, когда светит возможность крупно поживиться. Мелочи, когда вступает в действие специальное положение: обязанность государства доказать, является ли на самом деле рассматриваемый материал непристойным с точки зрения закона.

Пунктом 7 статьи 847 Уголовного кодекса Флориды выдвигались следующие критерии:

«Согласно принятым общественным нормам, материал является непристойным в случае, если:

а) он взывает к низменным интересам, которыми являются постыдный или нездоровый интерес к обнажению, сексу или испражнениям;

б) он грубо попирает общественные нормы ценностей;

в) кроме того, он в значительной степени преступает традиционные границы обнаженности в демонстрации подобных сцен».

Подобное определение можно применить к двум третям обычных фильмов, демонстрирующихся в любом американском кинотеатре.

Вот почему Генри решил сделать ставку на рискованную карьеру продюсера порнографических, но высококлассных фильмов. Пусть сначала попробуют поймать его — а это будет нелегко, так как он хорошо замел все следы. Затем пусть предъявят ему обвинение, если до этого дойдет дело. А уж потом, если совсем не повезет, пусть попробуют доказать, что фильм был порнографическим.

Он набрал 1–212–555–1212 и узнал номер «Текно-Индастриэл Лэбз» в Нью-Йорке. Мысленно порепетировав минуты две, он набрал номер, который ему сообщили в справочной.

— «Текно», — ответил женский голос.

— Алло, это Харолд Гордон, бухгалтер «Прудент Компани» в Калузе, штат Флорида.

— Да, сэр?

— Могу я поговорить с кем-нибудь из ваших служащих?

— Минуточку.

Генри подождал.

— Алло? — сказал мужской голос.

— Это Харолд Гордон, — представился Генри, — бухгалтер «Прудент Компани» в Калузе, штат Флорида. С кем я разговариваю?

— Руди, — ответил мужчина.

— А как ваша фамилия?

— Холлман. Как, вы сказали, вас зовут?

— Харолд Гордон, бухгалтер «Прудент Компани».

— Слушаю вас, мистер Гордон.

— Я закрываю наши книги расходов за год, сейчас как раз занимаюсь чеками, которые Пруденс Энн Маркхэм выписала на вашу фирму.

— И что?

— И я решил, что именно вы сможете помочь мне разобраться с некоторыми из них.

— Каким образом?

— Я пытаюсь разобраться… У вас есть пара минут?

— Да, пожалуй.

— Миссис Маркхэм была немного рассеянна при указании того, за какие услуги выписывала чеки…

— Ну, — произнес Холлман.

— Например, я думаю, что большинство этих чеков были выписаны за обработку пленки и накладные расходы.

— Да, включая наши расходы на пересылку.

— Да, это, должно быть, те чеки, которые она выписывала в октябре и в начале ноября.

— Ага.

— Вы можете сказать мне, мистер Холлман, ей посылали готовые отпечатки?

— Не думаю, — ответил Холлман, — фильм еще не был закончен. Я знаю, что она еще продолжала работать над ним, когда затребовала назад негативы. А что? Она решила связаться с другой лабораторией?

— Извините, а что вы имеете в виду?

— Работу, которая понадобится ей в дальнейшем.

— Я пока не… она не была удовлетворена работой, которую вы…

— Да, когда затребовала назад непроявленные негативы.

— Что-что?

— Негативы.

— Она попросила вернуть их ей?

— Да, сэр.

— Назад во Флориду? И вы ей выслали?

— Негативы? Да, сэр. Я тоже удивился. Я думал, мы хорошо справляемся со своей работой. Я надеялся, что мы доведем этот фильм до конца. А она отвалила. И я спрашиваю себя: в чем дело? Негативы — вещь нежная, даже пылинка может их поцарапать. Я не знаю, почему она решила, что у нее они будут в большей сохранности, чем в лаборатории. У нас — помещение с искусственным климатом. Единственное, что я могу предположить, — это то, что она решила обратиться в другую лабораторию. Как бы то ни было, мы вернули ей негативы. Ничего себе клиентка, да?

— По почте?

— Нет, сэр, со специальным курьером. Мы серьезно относимся к негативам. Я хотел быть уверен, что она получила их в целости и сохранности.

— И сделали это?

— Да, сэр.

— Когда они были доставлены?

— Я могу уточнить, если это вам необходимо, — сказал Холлман.

— Да, пожалуйста.

— Подождите.

Генри ждал. Он слышал бумажный шорох на другом конце провода. Наконец услышал голос Холлмана.

— Они были отправлены со специальным курьером семнадцатого ноября. Мы представили счет за авиабилеты и прочее, у вас должен быть погашенный чек.

— Да, я… да, конечно, есть, — заверил Генри, — на какой адрес вы их отправили?

— Помпано-Уэй, 1143, — ответил Холлман, — Калуза, Флорида.

Это ее дом, подумал Генри.

— Мистер Холлман, — сказал он, — когда вы говорите, что она могла обратиться в другую лабораторию…

— Да, только это мне и могло прийти в голову. Люди обычно предпочитают хранить свои негативы здесь, после того как получат отпечатки. А она внезапно потребовала их вернуть. Я сразу подумал о другой лаборатории, а что еще? Магнитофонные записи тоже. Она их тоже потребовала вернуть.

— Что вы имеете в виду?

— Звукозаписи. Она потребовала, чтобы и их вернули.

— И вы вернули?

— Конечно.

— С курьером?

— Да, в той же упаковке.

— На тот же адрес?

— Да, сэр.

— Тогда у вас ничего не осталось?

— Ни хрена, — ответил Холлман, — все в ее теплых ручках.

— А вы не представляете, что это может быть за лаборатория? В которую она могла обратиться?

— Нет.

— Понятно, — сказал Генри, — понятно.

Он замолчал, не зная, что сказать. Он чувствовал себя так, словно ему нанесли удар под дых.

— Ну… — наконец произнес он, — тогда эти чеки, которые здесь у меня, они полностью оплачены? Больше задолженности нет?

— Все в порядке, — ответил Холлман.

— Ну, хорошо, большое спасибо, сэр, — сказал Генри.

— Когда вы увидите ее, передайте, что, по-моему, она совершила большую ошибку, — сказал Холлман и повесил трубку.

— Мать твою! — выругался Генри и, швырнув трубку, снова стал рыться в чеках.


В тот понедельник Тик и Моуз получили первую настоящую наводку на Джейка Барнза.

Вечером в субботу Ким — девица в черном нижнем белье из «Голой правды» — сказала им, что его настоящее имя Джейк Делани, в чем они сразу же усомнились, потому что «Делани» ирландская фамилия, а «их» Джейк был черным как ночь. Более того, он жил не в Ньютауне, как большинство калузских чернокожих, а на Фэтбэк-Кей, где проживали в основном белые.

Тик начал думать, что спустил пять сотен в сортир.

Ким продолжала объяснять, что тетка Джейка замужем за белым по имени Фред Делани и что они воспитали Джейка, после того как его мамаша кинулась в Нью-Йорк на поиски человека, бросившего ее с пузом. Но не того, что бросил ее с Джейком, а другого человека. Джейку было в то время десять лет, он был симпатичным мальчиком и никогда больше не увидел своей матери. Никогда он также не узнал, кого мать носила в своем чреве, когда сбежала. Тетка со своим белым мужем взяли его к себе и дали свою фамилию — Делани. Ким не могла вспомнить его настоящей фамилии или как его назвали при рождении, потому что люди обычно считают, что только имя, данное при рождении, — подлинное, даже если они сменили его в законном порядке в двенадцать лет, а сейчас им все восемьдесят.

В Америке так просто сменить имя, сказала Ким, явно довольная собой, потому что сама сменила свое имя на Ким Арден два года назад, хотя люди продолжали называть ее Мэри Андроссини, как она была названа при рождении. Но теперь оно не считалось ее подлинным именем, и у нее было решение суда, подтверждающее это. Впрочем, все это сплошная фигня, сказала она.

Тик с еще большей уверенностью подумал, что его пять сотен баксов не принесут ничего, кроме долгого пустого трепа.

Как бы то ни было…

Дело было в том, что…

Джейк жил в доме на Фэтбэк-Кей, потому что служил шофером у богатой пары, наезжающей сюда из Чикаго в период с января по май, а остальное время он присматривал за домом, а заодно и за множеством похотливых белых девочек, которых он раскладывал на королевской постели в спальне на втором этаже с видом на залив, и проделывал с ними такое, о чем они даже и мечтать не могли, потому что он был зверски сексуален, этот Джейк Делани. Он мог заполучить любую девушку на пляже — белую, черную, серо-буро-малиновую, он был чертовски талантливым! Ким, потупив глазки, призналась, что и сама поддалась на чары Джейка, вот почему она так много о нем знает. Джейк был не только великолепным любовником, но и вообще очень общительным и разговорчивым парнем.

Это случилось во время одного из их свиданий где-то на пляже, когда Джейк упомянул, что собирается сняться в главной роли в фильме, который должны снимать прямо здесь, в доме чикагской парочки на Фэтбэк-Кей. Тик и Моуз хорошо знали этот дом, они больше месяца тискали в нем разное дерьмо. Они только не знали, что именно Джейк является смотрителем дома. Они думали, что Прю арендовала его у каких-нибудь своих знакомых. Многие жаждут увидеть свой дом в кино, пусть даже в порно. Это для них все равно что попасть в «Сельскохозяйственный дайджест». Этот самый дом находился довольно далеко и от пляжа, и от основной трассы. Туда можно было привезти всю съемочную группу «Унесенных ветром», и никто бы ничего не заметил. Замечательное место для того, чем они собирались заняться. Они использовали все комнаты в доме. Снимали в основном дневные интерьеры, не считая нескольких сцен, где Конни с Джейком занимались сексом в океане. Значит, Джейк мог быть тем человеком, который договорился с парой из Чикаго, что Прю воспользуется домом во время их отсутствия. Это могло быть хорошим знаком. Если он близок был к Прю, договаривался для нее насчет дома и прочего, тогда она могла ему сказать, где этот фильм, пока ее не убил муж-болван.

Как бы то ни было…

Дело в том, что…

Джейк уже не жил на Фэтбэк-Кей.

Тик потребовал свои пятьсот долларов назад.

— Где, мать твою, он живет? — спросил он.

— Ну, я точно не знаю, — ответила Ким.

— Гони «бабки» обратно, — потребовал Тик, — сию минуту, мать твою.

— Подожди, — сказала Ким, — дело в том, что…

Дело было в том, что…

Еще в ноябре Джейк, заскочив в клуб, сообщил Ким, что они кончили снимать тот фильм, где он участвовал, и теперь он станет миллионером. Ким вначале подумала, что он собирается стать кинозвездой, что вполне вероятно, потому что он смог бы заткнуть за пояс Эдди Мэрфи вместе с Билли Ди Уильямсом вместе взятыми. Ни одна женщина не может пройти с ним больше сотни ярдов, не намочив трусиков. Но он сказал, что уезжает в Мексику.

— В Мексику! — сказал Тик.

— В Мексику, — подтвердила Ким, — чтобы разведать обстановку для режиссера фильма, и после того как он вернется, они уедут туда кое с чем, что дороже золота. Это были его точные слова, «дороже золота». Она подумала, что он имел в виду кокаин, но не стала переспрашивать. Самое главное было то, что…

— Что, мать твою, было самое главное? — прорычал Тик.

…Главное было то, что он взял «линкольн-континенталь», который пара из Чикаго оставила в гараже, и поехал по задворкам Алабамы и Миссисипи, потом через Луизиану и Техас и дальше через границу, а куда — она не знала. И поскольку это было довольно дальнее путешествие, он взял с собой какую-то девицу, чтобы скоротать время (вот если бы это была я, подумала Ким), и они ездили две-три недели…

— Кто она? — нетерпеливо спросил Тик.

— Шлюха по имени Эмбер Уилсон.

— Когда они вернулись? — спросил Моуз.

— Джейк все еще там, — сказала Ким, — но я слышала, что он дал Эмбер пинка. Я думаю, она ему надоела. Там, в Мексике, полно мексиканок.

— Где можно найти эту Эмбер Уилсон? — спросил Тик.

— Здесь есть один фокус, — ответила Ким.

— Что еще за фокус?

— Я слышала, что ее замели за провоз «травки».

— Замели? Где?

— В Техасе.

— В Техасе?

— А может, и не так. Может, это все слухи.

— А если ее не замели?

— Может, и не замели…

— Где она живет здесь, в Калузе?

— В Ньютауне, — сказала Ким.


Карлтону Барнэби Маркхэму явно не по душе была тюремная жизнь. Он был бледнее, чем в прошлый раз, и сделался еще более нервным.

— Я думаю, вам следовало настаивать на освобождении под залог, — сказал он.

— Я не могу добиться этого, — ответил Мэтью.

— А вы пытались?

— Я говорил с судьей Мэнккьюзо. Этот человек отказал сперва в освобождении под залог, а потом в моем ходатайстве. Он думает, что вы — маньяк.

— Ужасно.

— Он думает, что вы убежите, если он предоставит хоть малейшую возможность.

— Обязательно, — сказал Маркхэм.

— Не надо так шутить.

Маркхэм нахмурился.

— Значит, мне сидеть тут до суда?

— Боюсь, что так.

— Здесь что, Россия?

— Нет, Америка, Маркхэм. У меня к вам есть несколько вопросов.

— Ради Бога, называйте меня Карлтоном. Вы всегда чертовски официальны.

— Извините.

— Не извиняйтесь. Ваша задача — вытащить меня отсюда.

— Я уже сказал вам…

— Я веду речь не о том, чтобы меня выпустили под залог, я говорю о том, чтобы я мог жить дальше.

— Именно это я и пытаюсь сделать. Я уже сказал вам, что мы нашли свидетеля…

— Конечно, толстую старую шлюху с поехавшей крышей.

— Но это все, что у нас есть на данный момент.

— Присяжным будет достаточно только взглянуть на нее…

— Вот что, присяжные — это моя забота, о’кей?

— Конечно, вы беспокоитесь о присяжных. А меня беспокоит электрический стул.

— Меня это тоже беспокоит, Карлтон, поверьте мне.

Маркхэм кивнул, но было видно, что это его не убедило.

— Так что там у вас за вопросы? — спросил он.

— В ваш дом вчера вечером снова кто-то забрался, — сообщил Мэтью.

— Что?

— Да, около полуночи. Я еще не знаю, что было похищено, если вообще что-нибудь взяли. Я сделаю запрос, когда уйду от вас. Но я хотел бы узнать, что Прю держала в своем кабинете наверху.

— Бумаги, записи, корреспонденцию, вот и все.

— Там есть сейф?

— Нет. Зачем? Если он залез за деньгами…

— Я думал, что она…

— …тогда он ошибся адресом. Прю и я не купались в деньгах.

— Я думал, что она могла хранить там фильм.

— Фильм? Нет.

— Она работала над фильмом, когда ее убили, и я подумал, что, возможно…

— Я не понимаю, какое отношение имеет фильм к ее убийству.

— Значит, там его нет?

— Чего?

— Фильма.

— Какой-то идиот наркоман убил мою жену из-за нескольких долларов в ее сумочке, меня обвиняют в ее убийстве, а вы заводите речь о каком-то фильме. Какое отношение имеет фильм к…

— Она работала над фильмом, — сказал Мэтью, — а сейчас никакого фильма нет. И я спрашиваю: почему?

— И что вы предполагаете? Что Прю была убита из-за какого-то дурацкого рекламного ролика?

— Она работала именно над этим? Над рекламным роликом?

— Я не знаю, над чем она работала. Реклама, хроника — какая разница?

— Среди документальных фильмов, которые она делала раньше, были скандальные?

— Нет. Что вы имеете в виду?

— Могли это быть какие-то разоблачения? Или журналистские расследования?

— Нет, нет, ничего похожего. Один фильм был про воспитание трудных детей, он получил премию, еще один — про ламантинов, это, вы знаете, исчезающий вид, потом…

— Этот фильм про воспитание трудных детей кого-нибудь лично задевал?

— Его показывали во всех школах штата. Я же сказал, что он получил премию.

— А последний фильм, который она делала…

— Я не знаю, о чем он был.

— Она никогда о нем не говорила?

— Никогда. Иногда у нее такое бывало. Я не знал про фильм о ламантинах, пока она его не закончила.

— Он мог быть скандальным?

— Фильм о ламантинах?

— Нет, тот, что она делала. Она не снимала, например, фильмов про мошенничество на скачках или про продажу наркотиков подросткам?

— Я же уже сказал вам, мне неизвестно, над чем она работала.

— Работать она начала в сентябре, правильно?

— Да, в конце сентября.

— Когда она работала? Днем? По ночам?

— В основном по ночам.

— Где?

— Я не знаю.

— Кто финансировал фильм?

— Что?

— Кто финансировал его? Несколько минут назад вы сказали, что вы и Прю не купались в деньгах. Разве…

— Я не знаю, кто финансировал. Я уже сказал вам, что мне ничего не известно про этот дурацкий фильм!

Мэтью посмотрел на него.

— Значит, вы исключаете всякую возможность того, что ваша жена работала над чем-то таким, в чем кто-нибудь мог бы усмотреть личную угрозу?

— Я сказал вам, — повторил Маркхэм, — что не знаю, над чем она работала. Мне еще раз повторить? Я не знаю, над чем она работала. И не вижу, каким образом вы сможете мне помочь при таком подходе к делу.

Мэтью продолжал смотреть на него.

— Извините, — произнес он наконец, — это просто моя догадка.


Только через два дня Тик и Моуз смогли разыскать Эмбер Уилсон.

Она по цвету соответствовала своему имени.[6] Это была девушка, которая — или так говорили ее соседи — гордо считала себя «черной», хотя в любой другой стране она сошла бы за белую. То, что называется полукровкой, подумал Моуз, или четвертькровкой, или одной восьмой, или одной десятой, или черт его знает сколько там. То, что его дед в Джорджии назвал бы «загорелой девкой».

Она сидела на подстилке на пляже Сабал-Кей в зеленом купальнике, высоко открывающем ее бедра и низко — ее выдающуюся грудь. Двое белых парней в плавках и майках с эмблемами «Университет Дьюка» перебрасывались диском в десяти футах от нее. Тик и Моуз, одетые по-уличному, направились, увязая в песке, к тому месту, где она сидела, проигнорировав ребят, пытающихся привлечь ее внимание.

— Мисс Уилсон? — спросил Тик.

Она подняла голову. Ее глаза небесного цвета — бледно-голубовато-серые — немного косили на овальном лице с высокими скулами. Моуз пожалел, что это не он ездил с ней в Мексику. Еще он подумал о том, как это Джейк Делани смог отправить ее домой. Вроде бы неглупый парень.

— Спасатель вон там сказал, что вы — Эмбер Уилсон, — сказал Тик, — вы не против, если мы присядем и немного побеседуем?

Тик знал, что она принимает их за полицейских.

— О’кей? — спросил он.

Эмбер пожала плечами.

Они сели на подстилку. Игроки в диск недоумевали: что такого она могла найти в этих двух сопляках, чего не нашла в них? Забрав свою игрушку, они побрели дальше по пляжу.

— Мы разыскиваем вас с понедельника, — многозначительно начал Тик. Пусть она подольше принимает их за полицейских.

— Ого! — произнесла Эмбер. — А как же вы нашли меня сейчас?

— Леди, живущая по соседству с вами, сказала, что вы пошли на пляж.

— Мы слышали, что вы только что вернулись из Мексики, — вставил Моуз, как обычно «вовремя». Иногда Тик думал: какого черта он вообще связался с Моузом?

— Если вы про то, что меня прихватили на границе, то это все фигня, — сказана Эмбер, — вы что, из полиции?

— Мы ищем Джейка Делани, — сообщил Тик, игнорируя вопрос.

— Он в Мексике, и он ничего не сделал.

— Мы знаем, что он ничего не сделал, — сказал Тик, — но нам очень нужно с ним поговорить.

— О чем?

Он раздумывал о том, известно ли ей, что Прю убита.

— Когда вы уехали в Мексику? — спросил он.

— Мы поехали пятнадцатого, — ответила Эмбер.

— Прошлого месяца?

— Раз сегодня семнадцатое, а пятнадцатое было два дня назад, то, значит, это было не в этом месяце, раз я сижу здесь, на пляже, усекаете?

Хитрожопая негритоска, подумал Моуз.

— Вы хотите сказать, что это было в прошлом месяце? — спросил он.

— Точно, — ответила Эмбер.

Трахнуть бы тебя, черножопая, подумал Моуз.

Тик подумал, что если она уехала за пять дней до убийства Прю, то, возможно, не знает о том, что та убита. Он также пытался сообразить, хорошо это для них или плохо. Он решил поиграть еще.

— Зачем Джейк уехал в Мексику? — спросил он.

— По делу, — ответила она.

— «Травка»? — предположил Моуз.

Старый дружище Моуз.

Эмбер просто посмотрела на него. Своим взглядом она могла бы убить таракана на месте.

— Мы — его друзья, — сказал Тик, решив, что пора кончать игру.

— Оно и видно, — усмехнулась Эмбер.

— Мы работали с ним вместе над фильмом в Фэтбэк-Кей.

Она внимательно смотрела на него.

— Это правда.

Она продолжала его изучать.

— Об этом мы и собираемся поговорить с ним.

— Я ничего не знаю ни о каком фильме, — произнесла она.

— Мы знаем, что он поехал в Мексику, чтобы разведать обстановку для режиссера этого фильма, — сказал Тик, глядя ей прямо в глаза.

Она даже не моргнула.

— Мы хотим спросить у него…

— Вы из полиции, да? — снова спросила Эмбер.

— Нет, нет, — ответил Тик.

— Кому вы морочите голову? — спросила Эмбер. — Эту бабу грохнули, а вы мне вешаете лапшу на уши про то, что Джейк разведывает для нее обстановку. Вы — легавые.

Значит, она знает о Прю, подумал Тик.

— Мы — не легавые, — заверил он.

Она снова внимательно посмотрела на него.

— Честно, — сказал он.

— Мы с ним работали, — сказал Моуз.

— Тебе я не поверила бы, даже если бы ты сообщил мне, что на тебе красная рубашка, — сказала Эмбер. На Моузе действительно была рубашка красного цвета.

— Мы не легавые, правда, — сказал Тик, — все, что нам нужно, — это узнать, какую обстановку он там для нее разведывал. Мы бы сами с ним поговорили, но он в Мексике. Он бы нам сразу сказал, если бы был здесь. Мы его друзья. Бог свидетель.

— Ничего противозаконного не было, — сказала она.

— Тогда что же это было?

— Почему бы вам не поехать в Мексику и не спросить у него самого?

— Куда в Мексику? — спросил Тик.

— В Мехико-Сити.

— Что он разведывал?

— Сколько это будет для вас стоить? — спросила Эмбер.

Как всегда, все упирается в деньги. Когда разговариваешь со шлюхой, у нее на уме одни лишь деньги. Во всем мире не осталось ни одной бескорыстной шлюхи. Но он уже получил урок у Ким Арден, она же Мэри Андроссини.

— Все, что я могу дать, — это сто долларов, — сказал он.

— Лучше двести, — поправил Моуз.

У Тика отвалилась челюсть.

— Я хотел сказать, пятьдесят, — произнес Моуз с виноватым видом.

— Нет, нет, двести будет в самый раз, — сказала Эмбер.

— Что я покупаю за две сотни? — спросил Тик.

— Вы ведь хотите узнать, зачем он поехал в Мексику?

— И еще кое-что!

— Что именно?

— Как найти девушку, которая снималась с ним в том фильме.

Эмбер посмотрела на него.

— Ты знаешь, как ее зовут?

— Да, знаю, — ответила Эмбер.

— И адрес тоже?

— Нет.

— Тогда все это стоит сотню.

— Сойдемся на полутора.

— Ладно, — согласился Тик, доставая бумажник. Он отсчитал шесть двадцаток и три десятки.

— Спасибо, — сказала девушка, засовывая деньги в свою пляжную сумку.

— Ну? — сказал он.

— Так что вам нужно?

— Сначала — имя девушки.

— Маргарет.

— Ее фамилия?

— Дилл.

Легко запомнить, подумал Тик. Как маринад с укропом.[7]

— Она живет здесь, в Калузе? — спросил он.

— Да, но я не знаю где. Я же сказала вам, что не знаю ее адреса.

Трахнуть бы тебя прямо в твой негритянский рот, подумал Моуз.

— Джейк ни разу не говорил о…

— Нет, он просто постоянно вспоминал: «Мэг то, Мэг это…»

— Он называл ее «Мэг»?

— Да.

— Ты сказала «Маргарет».

— Мэг — это ее прозвище. Они были очень близки. Мне кажется, что они занимались этим делом даже и не перед кинокамерой. Ну, вы же знаете Джейка.

— Значит, это — Маргарет Дилл, — сказал Тик.

— Мэг, — сказал Моуз.

— Все равно, — сказала Эмбер, пожимая плечами.

— Ну, хорошо, а теперь о Джейке. Что он делает там, в Мексике?

— То, что вы сказали. Ищет кое-что для той бабы, что была у него режиссером.

— Где? В Мехико-Сити?

— В Мехико-Сити.

— Что он ищет?

— Бабки, — сказала Эмбер, — и место для работы.

— Место для работы? В Мексике?

— Да. Она именно там собиралась заканчивать фильм, в котором снимался Джейк.

— «Кошечка в сапожках»?

— Что это такое?

— Это название фильма, который мы снимали. Джейк говорил, что она собирается заканчивать «Кошечку в сапожках»?

— Он не говорил мне названия фильма. Он лишь сказал, что это фильм, где он был занят в главной роли, и ей понадобилось место, чтобы закончить его.

Тик посмотрел на Моуза и снова повернулся к Эмбер.

— Джейк не взял с собой фильм? — спросил он. — У него не было бобин с пленкой, или магнитофонных кассет, или чего-нибудь вроде этого?

— Нет, нет.

Значит, он все еще здесь, в Калузе, подумал Тик.

— Пока вы были там, — спросил он, — вы слышали, что ее убили?

— Нет, я узнала об этом, только когда вернулась.

— Как ты думаешь, Джейк об этом знает?

— Сомневаюсь. Вы когда-нибудь были в Мексике? Оттуда сто лет в Штаты не дозвониться.

— А он пытался позвонить в Штаты?

— Нет, потому что он не нашел пока то, что искал. Он все еще был занят поисками, когда выгнал меня. Мне пришлось четыре раза поработать, чтобы раздобыть денег на самолет. — Она лучезарно улыбнулась. — Джейка иногда кто-то клюет в задницу.

— Так в чем же заключался план? — спросил Тик.

— План?

— Я имею в виду, что как только Джейк нашел бы место для съемок…

— Она собиралась приехать к нему туда.

— Когда?

— Как только ему повезет.

— Сколько денег ему было нужно?

— Откуда я знаю? Столько, сколько нужно, чтобы закончить фильм.

— Он планирует сюда вернуться? — спросил Тик.

— Нет, я думаю, он планирует переправить машину тем людям, у которых работает, и остаться там. Они собирались вместе заняться бизнесом.

— Кто? Джейк и люди, на которых он работал?

— Нет, Джейк и та баба, которую убили. Они собирались там вместе снимать кино. По крайней мере, он мне так об этом сказал. Он иногда бывает таким дерьмом, этот Джейк.

— Он начинал дело с Прю?

— И с ее мужем, — ответила Эмбер.

Глава 9

Джоанна Хоуп вбежала в багажную зону. Ее длинные светлые волосы развевались, голубые глаза горели, руки широко распростерты.

— Мама! Папа! — воскликнула она, бросаясь к Сьюзен и Мэтью, которые ожидали ее. Она обняла сначала Сьюзен, потом Мэтью.

Потом, снова поцеловав Сьюзен, сказала:

— Ух, и здорово вас снова видеть, вы клево выглядите, что за жуткий полет был! Тетка, сидевшая рядом, облила мне всю блузку кока-колой, от нее остаются пятна, мам?

Она прекрасно выглядела.

Ей было четырнадцать лет. Казалось, после своего отъезда в сентябре она подросла не меньше чем на два дюйма. Синие джинсы с амебообразной нашивкой на кармане, кожаная куртка с овчинным воротником, как у летчиков второй мировой войны («лучше я сразу сниму это, пока не умерла от жары»), коричневая кожаная сумка через плечо, коричневые ботинки. Она выглядела на все семнадцать. Она была похожа на юную леди. Мэтью успел забыть, что она красива. Он снова обнял ее.

— Ты классно выглядишь, дорогая, — сказал он.

— Да, да, врунишка, — улыбнулась она, — у меня прыщик на кончике носа.

— Ты похудела, — отметила Сьюзен.

— Футбол, — сказала она и напрягла мышцы, как культуристка. — Кроме того, эта их дрянная кормежка. Мы сегодня съездим куда-нибудь пообедать? А вот и первая! Давай, быстро! Я мечтаю поплавать, вода в бассейне теплая? Боже, какая прекрасная погода! А там у нас всю неделю валил снег!

Он, подхватив багажную сумку с транспортера, поставил ее на пол. Сьюзен сразу же оттащила ее подальше от толпы. Все как в прежние времена, подумал Мэтью. Хоупы — одна команда.

— Во второй грязное белье, — сообщила Джоанна.

— Когда тебе нужно вернуться? — спросила Сьюзен.

— Вот те раз! Куда вы спешите? — спросила Джоанна и рассмеялась. — Не раньше пятого, здорово, да? Боже, как я мерзла всю прошлую неделю! Как вы думаете, я смогу купить себе электроодеяло, чтобы с собой взять? Вот она, папа, с наклейкой «Симмс». Мы сегодня пойдем есть бифштекс? Томми сказал, что, когда приедет домой, первым делом съест целиком зажаренную свинью, он обожает свинину. Это тот Томми, о котором я говорила, Томас Дэрроу, — сказала она и отвела взгляд, — он живет в Северной Каролине. Давай мне сумку, папочка.

— Нет, нет…

— Сила есть — ума не надо, — сказала она, вскидывая сумку на плечо и направляясь к выходу, красивая и длинноногая.

— Надеюсь, стиральная машина работает? А то у меня тонны грязного белья. Еще, мамочка, если можно, давай съездим за покупками в «Сёркл», потому что Томми пригласил меня на «Глумз» и мне нечего надеть, кроме того, в чем я была на свадьбе мамы Дейзи. Мне надо сделать все рождественские покупки, там у нас ничего приличного не купишь, даже если найдешь лыжные ботинки, чтобы выбраться в город, у нас там снегу выпало на четыре фута, представляете? Томми построил форт, и у нас было ужасно смешное сражение, вы и представить не можете, что вы теряете, живя здесь.

— Да, дорогая, — произнесла Сьюзен, бросив быстрый взгляд на Мэтью.

Он знал, что они оба думают сейчас об одном и том же.

Почему наша любимая дочь до сих пор не заметила, что мы вместе приехали, чтобы встретить ее?

В машине Сьюзен — в новом «мерседесе», который она купила в этом году, купила на средства, полученные ею при разводе, вместе с домом и еще половиной штата Флорида, — это все еще мучило его, когда он вспоминал, как Элиот Маклауфлин, ее сладкоречивый адвокат, обобрал его до нитки как «виновную в разводе сторону», — Мэтью спросил:

— А что такое «Глумз»?

— «Глумз»? Ах, «Глумз»… Это клевая вещь, которую в Прескоттской школе проводят в феврале. Видите ли, «Симмс» — школа для девчонок только по названию, спорю, что вы об этом не догадывались, когда сплавили меня туда, а, мам? На самом деле общежитие Прескотта в соседнем здании, и мы учимся вместе с ребятами из «Прескотта», как будто у нас одна школа. «Академия Симмса — Прескоттская школа», это классно, иначе я бы так и не познакомилась с Томми. «Глумз» — это на самом деле не «Глумз», я хочу сказать, что это называется не так, это «Зимний лунный бал», но Томми придумал это прозвище, оно прижилось, и теперь его называют «Глумз», что является вызовом традиции, потому что он называется «Зимним лунным балом» еще со времен Гарриет Бичер-Стоу, когда она там училась, хотя она там и не училась, вы же знаете, но мы изучаем «Хижину дяди Тома», про которую Томми говорит, что это — фигня. Это новая машина, мам, да? А что ты сделала со старой? А у тебя все еще «гайа», папочка?

— Да, я…

— Она даже пахнет новым, мамочка! Люблю запах новой кожи. Ура, как я рада, что я дома!

Мэтью неожиданно прижал ее к себе.

— Привет, папочка, — сказала она.

Чеки выписаны на следующие имена: Джейк Делани, «Текно-Индастриэл Лэбз», Джордж Тикнор, «Тортини Пицца», Рон Стерлинг, федеральная почта, Моузли Джонс-младший, Терренс Блэйр, Элисон Льюис, «Репро Саунд Системз», «Франклин Мувинг энд Сторедж», Бетси Ноулз, Альфред Базилио, «Палм Дили», Марк Дэвидсон, Филиппа Донелли, студия «Энвил», «Клэйвен Филм Сэплайз», «7-Элевен», «Флорида Пауэр энд Лайт», «Дженерал Телефон», Маргарет Диль и сама Пруденс Энн Маркхэм.

Все они снабжены пометкой «За услуги».

Генри высчитал оператора, осветителя, звукооператора и двоих ассистентов. Остальные должны быть актерами и актрисами, четверо женщин и двое мужчин. Все остальные чеки — за покупки, аренду помещений, транспорт, питание и прочие текущие расходы на эту, в общем, краткосрочную работу. Он подумал, с какой головной болью связана работа в Голливуде.

Но больше всего его интересовал чек, выписанный на имя фирмы «Калуза Трэвел». Из всех чеков, выписанных со счета «Прудент Компани», только этот не имел пометки «За услуги». На нем была пометка «Мексика».

Генри раскрыл телефонный справочник Калузы. Вот она, «Калуза Трэвел». Хотя была суббота, но он надеялся, что они работают. Настроившись на голос «бухгалтера Харолда Гордона», он набрал номер.

— «Калуза Трэвел», доброе утро, — ответил женский голос.

— Доброе утро, — сказал он. — Это Харолд Гордон, бухгалтер «Прудент Компани» в Калузе.

— Слушаю вас, мистер Гордон.

— С кем я разговариваю?

— Джинни Холмз, — ответила женщина.

Генри раздумывал: Джинни это или Дженни? В южной глубинке «Джинни» и «Дженни» произносятся почти одинаково. Если у вас кто-то попросит «пин», то это вовсе не означает, что ей нужно приколоть оторвавшуюся бретельку бюстгальтера, ей просто надо что-то записать.[8]

— Мисс Холмз, — начал он, — я закрываю…

— Миссис Холмз, — поправила она.

— Извините, миссис Холмз. Я закрываю счета компании за год, и мне надо проверить чек, выписанный Пруденс Энн Маркхэм на вашу фирму. Не могли бы вы сказать мне, за что выписан этот чек?

— Какой ужас то, что с ней случилось, — произнесла Джинни.

— Да, ужасно жаль, — сказал Генри, — поэтому мне тем более важно привести ее счета в порядок. Для адвокатов, занимающихся наследством, вы понимаете.

— Да, конечно, — сказала Джинни, — одну минуту, я возьму папку.

Генри ждал.

— Да, я нашла ее. Что бы вы хотели узнать?

— Чек на относительно большую сумму, я был бы очень признателен, если бы вы сказали мне, за какие услуги…

— Ну ведь у нас — агентство путешествий.

— Да, я знаю.

— Миссис Маркхэм обратилась к нам за авиабилетами и бронированием отеля.

— Так, — сказал Генри, — и куда эти билеты?

— В Мехико-Сити, — ответила Джинни.

— Подождите, я запишу, — попросил Генри, — авиабилеты в Мехико-Сити.

— Да, и бронирование номера в отеле.

— В каком?

— «Камино Реаль».

— И на какое число?

— Они планировали уехать первого.

— Чего?

— Простите?

— Какого месяца?

— Декабря. В понедельник.

— Вы сказали «они». Кого вы имели в виду?

— Миссис Маркхэм и ее мужа.

— Они собирались улететь в Мексику вместе первого декабря?

— Да. Но случилось несчастье.

— Да. Он убил ее.

— Да.

— Так, — сказал Генри, — а номер, который вы забронировали в отеле…

— Был на двоих.

— Понятно. Для мистера и миссис Маркхэм?

— Да.

— Понятно, а когда они собирались вернуться?

— Билеты в один конец.

— Обратных не было?

— Не было.

— С открытой датой, может быть?

— Нет, только туда.

— В Мехико-Сити? На первое декабря?

— Да.

— Понятно, — сказал Генри.

— Да, честно говоря, я рада, что вы позвонили, мистер Гордон, я уже было собралась узнать насчет возврата денег по этим чекам. После того, что случилось…

— Да, это убийство…

— Миссис Маркхэм уже никуда не сможет улететь, простите меня, а мистер Маркхэм в тюрьме. Так что же мне делать? Я в растерянности.

— Да, верните деньги, — сказал Генри.

— Я так и думала, — согласилась Джинни, — я сообщу в авиакомпанию и вышлю вам чек на всю сумму. Выписать его на «Прудент Компани»?

— Да, пожалуйста, сделайте это.

— Куда послать чек?

— В ее банк, пожалуйста. На счет «Прудент Компани».

— Я займусь этим в понедельник, — сказала Джинни, — я бы послала чек сегодня, но я сейчас здесь одна.

— В понедельник будет нормально, — сказал Генри, — большое вам спасибо, миссис Холмз.

— Ужасный случай, — произнесла она и повесила трубку.

И верно, ужасно, подумал Генри. Ужасно, что Пруденс Энн Маркхэм планировала скрыться, скорее всего с фильмом, за который он заплатил, да еще прихватить с собой в придачу своего дурака мужа. Какого черта он ее убил? Может, он сам что-то затевал? Избавиться от бабы, заграбастать фильм, удрать с ним в Мексику и загнать там кому-нибудь из местных бандитов? Жизнь — сложная штука, подумал Генри, и правда чаще всего превосходит любой вымысел. Между тем Маркхэм находится в тюрьме, а вот где фильм — одному Богу известно. А не остался ли он в доме? Не получилось ли так, что он за деревьями леса не заметил? Неужели снова лезть в этот дом, резать себе руки? Наверняка существует более легкий способ.

Солнечный свет через открытые венецианские жалюзи падал на разбросанные по столу чеки. Чертовы жалюзи были грязными, ему следовало поискать мотель получше, но он старался не выделяться.

Он еще раз просмотрел чеки.

Генри был абсолютно уверен, что «Тортини Пицца», «Федерал Экспресс», «Репро Саунд Системз», «Франклин Мувинг энд Сторедж», «Палм Дили», «Клэйвен Филм Сэплайз», «7-Элевен», «Флорида Пауэр энд Лайт» и «Дженерал Телефон» не знают ответа на вопрос, что ее болван муж сделал с фильмом.

Оставались Джейк Делани, Джордж Тикнор, Рон Стерлинг, Моузли Джонс-младший, Терренс Блэйр, Элисон Льюис, Бетси Ноулз, Альфред Базилио, Марк Дэвидсон, Филиппа Донелли, Маргарет Диль и студия «Энвил».

Наиболее вероятной ставкой была студия «Энвил».

Он снова взял телефонный справочник.


Воскресным утром, за четыре дня до Рождества, семья Хоупов завтракала на веранде гостиничного комплекса «Айленд Дрим» на Стоун-Крэб-Кей. Стоял солнечный и ясный день, на воде в заливе совсем не было волн. Буфетная стойка украшена гирляндами и сосновыми ветками. Но Флорида есть Флорида. Рождественская елка за стеклянными дверями, ведущими на веранду, все равно не создавала у Мэтью ощущения приближающегося праздника.

Здесь, во Флориде, месяц назад жестоко убили молодую женщину, выходившую из студии на Рэнчер-роуд. В такой день трудно думать о преступлении. Гораздо проще сосредоточиться на яствах, которые предлагал празднично накрытый стол. Предпочтительней слушать разговоры изящно одетых мужчин и женщин, которые пришли сюда прямиком из церкви, чтобы выпить и закусить на солнечной веранде, расположенной не далее пятидесяти футов от залива, ласкающего белый песок пляжа и погруженную в свои мысли девушку в черном бикини, лениво бредущую по песчаной кромке.

Лучше загрузить свою тарелку яйцами-пашот и сосисками, ростбифом и индейкой, жареной фасолью с жаренной по-домашнему картошкой. Лучше, потягивая свою «Кровавую Мэри», начисто забыть о том, что Пруденс Энн Маркхэм была убита, а в убийстве обвиняют ее мужа. И что этот муж — ваш клиент, и что он держался неестественно, когда вы его снова спросили, над каким фильмом работала его жена. Забыть на время. Сейчас воскресенье, двадцать первое декабря, четыре дня до Рождества, и вы сидите здесь, под лучами солнца со всей семьей (вроде этого, потому что с юридической точки зрения она семьей не является), и ваша дочь снова болтает (она делает это непрерывно начиная с пятницы) про Томаса Дэрроу-младшего, ее Томми, свою первую любовь.

— …Даже больше его, а он — шесть футов и два дюйма. Когда я увидела, как он выходит на Томми, у меня едва сердце не выскочило. Томми был на тридцатиярдовой линии с мячом под мышкой и несся, чтобы забить гол, который спасет «Прескотт». Оставалось полминуты до конца, и «Гоут» выигрывал у наших 7:6. И перед ним — чистое поле, вы меня понимаете? И тут, неизвестно откуда, вырастает этот громила и идет прямо на Томми, и я подумала: «О Боже! Да это же паровой каток, он расплющит Томми в лепешку, его потом по частям собирать придется!» Но Томми заметил его краем глаза и сделал этот свой финт, он был похож на тореадора, клянусь, он был такой грациозный, и этот громила шлепнулся прямо своей мордой! Томми промчался через ворота, подпрыгнул и бросил мяч вниз, и это был полный атас, и «Прескотт» победил 12:7, это было жутко классно!

— Вы извините меня, если я отлучусь на минутку? — сказала Сьюзен.

— Я слишком много болтаю? — спросила Джоанна.

— Нет, нет, дорогая, мне нужно в дамскую комнату.

Она сложила свою салфетку возле тарелки, поцеловала Джоанну в макушку, подмигнула Мэтью и решительно направилась к выходу, так что розовая плиссированная юбка раздувалась вокруг ее ног.

Мэтью остался наедине с дочерью.

— Ты говоришь, он живет в Северной Каролине?

— В Чейпл-Хилл, — ответила Джоанна, — пап, попробуй вот это.

Она протянула ему свою вилку. Мэтью попробовал картофельную оладью.

— А что? — спросил он. — Что-нибудь не так?

— Не знаю, мне кажется, у нее какой-то странный привкус. Может быть, я так привыкла к той дряни, которой нас там кормят, что любая нормальная на вкус еда кажется мне странной. Томми говорит, что нашему школьному повару нужно работать в тюрьме: у него хорошо получается казенная еда.

— А сколько ему лет? — спросил Мэтью.

— Томми или повару? — усмехнулась Джоанна.

— Повару, конечно, — ответил Мэтью.

— Томми семнадцать, но он уже в последнем классе. Он очень умный, папочка, председатель дискуссионного клуба, пишет целые колонки в школьную газету, и это — кроме того, что он лучший полузащитник в футбольной команде Прескотта.

— А чем занимается его отец?

— Преподает философию в Университете Северной Каролины. Томми пока не знает, чем займется, он думает, что, возможно, станет врачом, как его мама. Она психиатр. Томми говорит, что вырос, имея с одной стороны Платона, а с другой — Фрейда.

— Как он выглядит?

— Томми или Фрейд?

— Платон, — ответил Мэтью.

— Подожди, — сказала Джоанна, — у него высокие скулы и красивый рот, темные волосы и великолепные карие глаза и, я, кажется, говорила, рост — шесть футов и два дюйма, весит около ста девяноста фунтов, ходит как танцор, и вообще он — просто чудо, вот как он выглядит.

— Я очень хочу с ним познакомиться, — сказал Мэтью.

— Я надеюсь, что ты и мама… Послушай, я не знаю, что с вами происходит, и я действительно не хочу знать, я даже боюсь спрашивать. Но я думаю, что было бы просто прекрасно, если бы вы оба приехали к нам в марте на День родителей и я бы познакомила вас с Томми и его родителями. Это было бы чудесно.

— Я спрошу твою маму, — сказал Мэтью.

— Ты думаешь, это возможно?

— Думаю, что да.

— Это было бы классно. В Университете Северной Каролины тогда будут каникулы, и отец Томми сможет приехать. Это у его мамы будут проблемы — спланировать свой график так, чтобы никто из ее пациентов не подумал, что ему отказывают в приеме. У нее их полно, много черных, конечно, но и белых тоже хватает.

Мэтью посмотрел на нее.

— Томми черный, — сказала она, — разве я не говорила?

Вернулась Сьюзен.

— Я что-нибудь прослушала? — спросила она, усаживаясь и расправляя салфетку на коленях.

— Сейчас моя очередь, — сказала Джоанна, отодвигая свой стул, — ты уже выбрала десерт, мамочка? Мне кажется, я сегодня объелась.

Она бесшумно исчезла через открытые двери, растворившись в толпе.

— Что случилось? — спросила Сьюзен.

— Попробуй угадать, — сказал Мэтью.


В воскресенье к пяти часам Генри успел поговорить с четырьмя из своего списка. Вчера он споткнулся на студии «Энвил», где ему пришлось разговаривать с каким-то самодовольным говнюком, воображающим, что он — руководитель «Метро Голдвин Майер», и сказавшим ему, что он понятия не имеет, куда Прю девала свой фильм, но что в «Энвиле» его точно нет и ему уже осточертели все интересующиеся фильмом. Генри спросил, кто эти люди, приходившие расспрашивать о фильме, но Майкл Эндрюс проигнорировал его вопрос.

В телефонном справочнике Калузы не было телефонов Джорджа Тикнора, Моузли Джонса-младшего, Терренса Блэйра, Элисон Льюис, Альфреда Базилио, Марка Дэвидсона.

Оставались Джейк Делани, Рон Стерлинг, Бетси Ноулз, Филиппа Донелли и Маргарет Диль.

Он набрал номер, числящийся за Джейком Делани, но не получил ответа. Он записал адрес дома на Фэтбэк-Кей. Затем он набрал номер Рона Стерлинга и услышал автоответчик. Он сказал автоответчику, что позвонит позже, и записал адрес на 12-й Стрит.

Он позвонил Бетси Ноулз, представившись ей как человек, финансировавший съемки фильма, который снимала Пруденс Энн Маркхэм, и назначил встречу на полдень.

Он позвонил также Филиппе Донелли и договорился о встрече в два часа дня.

В телефонном справочнике было указано семь человек по фамилии Диль, и никого из них не звали Маргарет. Он поговорил с шестерыми из них. Никто из них никогда не слыхал о Маргарет Диль. Единственным из всех Дилей, с кем он не смог связаться по телефону, был человек по имени Берджес Диль. Каждый раз, когда он набирал его номер, там было занято. Он записал адрес на Тимукуэн-Пойнт-роуд, а затем снова позвонил Рону Стерлингу. На этот раз Стерлинг ответил сам, и Генри назначил ему встречу на четыре часа.

Бетси Ноулз оказалась аппетитной веснушчатой двадцатитрехлетней девушкой с телом, способным остановить даже атакующего носорога. Она рада была познакомиться с продюсером «Кошечки в сапожках» и сказала, что готова сниматься во всех будущих фильмах, которые он собирается снимать. Она беззаботно скрестила ноги, демонстрируя Генри свои прелести, предложила ему джулеп с мятой из своего сада, сказала, что чудесно провела время, работая с Джейком и Роном, а также с тремя женщинами — Филиппой, Элисон и Конни. Бетси рассказала, что заниматься групповым сексом с незнакомыми людьми очень трудно и утомительно, но Прю была очень терпелива и деликатна со всеми ними, и она не понимает, почему вся съемочная группа называла ее «Ля Директрис» или даже «Отто». Группа, по ее словам, состояла из: Марка Дэвидсона, оператора, живущего в Тампе; Терренса Блэйра, ассистента, тоже из Тампы; Альфреда Базилио, звукооператора, снова из Тампы; а также Джорджа Тикнора и Моузли Джонса, бывших «на подхвате», тоже из Тампы.

— Большинство людей были из Тампы, — сказала Бетси, — Элисон тоже живет в Тампе.

Вот почему Генри не смог найти никого из них в телефонном справочнике Калузы.

— А кто такая Конни? — спросил он. — У меня, кажется, нет ее имени.

— Конни Реддинг, — ответила Бетси, — ну, Констанс.

— Она живет здесь, в Калузе?

— Думаю, да.

— Но вы не уверены?

— Нет. До чего красивая девушка! Она была занята в главной роли, настоящая звезда. Я хочу сказать, что она была занята во всех главных сценах, а мы — массовка. Она единственная выполняла всю трудную работу с Джейком.

— В Джейком Делани? — спросил Генри.

— Нет, с Джейком Барнзом, — ответила Бетси, — это не значит, что я ей завидую. У меня была одна сцена, когда он… ну, я, в общем, чуть не задохнулась, ужас! — Она невинно улыбнулась.

— Я пытался его разыскать, — произнес Генри, — вы случайно не знаете, он все еще живет по своему адресу по Фэтбэк-Кей?

— Я думаю, он в Мексике, — сказала Бетси.

В Мексике, подумал Генри.

— А как насчет Маргарет Диль? — спросил он. — Вы не знаете, где ее можно найти?

— Кого?

— Маргарет Диль.

— Я не знаю никого по имени Маргарет Диль. Она что, тоже снималась в фильме?

— Я не разговаривал с ней, просто подумал…

— Потому что если она так говорит, то это неправда. Многие девушки любят говорить, что снимаются в кино, а на самом деле это неправда.

— Да, — согласился Генри, — собственно говоря, я позвонил вам просто так, из любопытства…

— Ничего, я благодарна вам за это, — улыбнулась Бетси и сменила позу.

— Мне хотелось узнать… вы ведь знаете, что случилось с Прю.

— Да, конечно. Боже мой, я думала, что буду следующей.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, я подумала, что какой-то маньяк, настроенный против порнофильмов или что-то в этом роде… Я успокоилась, только когда узнала, что это был ее муж.

— Да, — сказал Генри, — но я хотел узнать… Вы же работали с ней так близко…

— Да, это очень сближает, — согласилась Бетси, — вы знаете, камера практически внутри вас и все такое.

— Да, — подтвердил Генри.

— И Прю там же, проверяет свет, и экспозицию, и фокус, и все прочее. Это очень сближает.

— Конечно, — сказал Генри, — вот почему я подумал, что, может быть, она говорила вам, где держит фильм.

— Фильм?

— Да. Негативы. Или рабочие материалы. Фильм.

— Нет, извините, — произнесла Бетси, — хотите еще джулеп?


Филиппа Донелли приготовила ему мартини. Она тоже была рада познакомиться с продюсером фильма, в котором снималась. Это была высокая, гибкая двадцатисемилетняя блондинка, с грудью, как у Кэрол Ченнинг, и ртом, как у Долли Партон. Когда она открыла дверь, на ней были кимоно и босоножки на высоком каблуке. Первое, что она ему предложила, было мартини. Он подозревал, что если их свидание затянется, она может предложить ему также солнце, луну и звезды, если только он согласится принять столь щедрые дары в обмен на обещание работы в будущем. Но Генри думал сейчас только о деле.

Она также перечислила всех занятых в фильме, всех этих мерзавцев, за которыми ему придется охотиться в Тампе, если здесь ничего не получится.

Она тоже сказала, что работать с Конни Реддинг было просто счастьем.

— Там были сцены, где я должна была делать это с ней, а это может быть неудобно и даже неприятно, если только ты не лесбиянка, а я, кстати, нет. Но она такая сладкая… Я буквально… все было настоящим удовольствием.

Он спросил, знает ли она кого-нибудь по имени Маргарет Диль.

Она ответила, что не знает.

После второго мартини он спросил, не говорила ли Прю, где она хранит отснятые пленки. Филиппа сидела на кушетке, задрав ногу на подлокотник, покачивая босоножкой, кимоно словно бы невзначай распахнулось, открыв треугольник волос, немного темнее, чем на голове.

— Я думаю, она работала с ними в студии «Энвил», — сказала Филиппа, — это то место, где ее убили, насколько мне известно.

— Да, — согласился Генри, — но фильма там нет.

— А где же он тогда может быть? — спросила Филиппа.

— Не знаю. Я надеялся, что, возможно, вы знаете.

— Нет, я тоже не знаю, — сказала Филиппа, — и надеюсь, что он не потерялся. Как вы думаете, он не мог потеряться? Потому что у нас действительно здорово получилось. Там есть одна сцена, где Джейк меня сзади, а я сверху на Роне…


Рону Стерлингу было двадцать лет.

Он мечтал стать кинозвездой.

Он сказал Генри, что может стать вторым Томом Крузом. Или Шоном Пенном. Или Джаддом Нельсоном. Или Эмилио Эстевесом.

Генри никогда ни о ком из них не слыхал.

Он сказал Генри, что работа в «Кошечке в сапожках» явилась для него приятным и полезным опытом, особенно сцены, где он был занят с Конни Реддинг, хотя большинство ее основных сцен были, конечно, с Джейком. Он высказал пожелание, что если Генри в качестве продюсера будет редактировать фильм, то следует немного увеличить метраж за счет сцен, где он был занят, чтобы показать некоторые из действительно замечательных кадров, в которых он играл с Конни. Потому что он стремится сделать карьеру романтического героя вроде Роба Лоу, о котором Генри, впрочем, тоже никогда не слышал. Кто это все такие?

И Стерлинг не зная, где фильм.

Он думал, что Прю могла хранить его в студии «Энвил», где монтировала фильм.

— Она — законченная стерва, — сказал он, — как долго, она думает, у человека может сохраняться эрекция?

Таким образом, в пять часов вечера после разговора с одним человеком вчера и еще с тремя сегодня Генри влез в «форд», взятый напрокат, нашел телефон-автомат в торговом центре — интересно, какого черта в Калузе так мало телефонов-автоматов, у них что, люди никуда не звонят с улицы? — снова набрал номер Берджеса Диля, и снова он оказался занят.

Пока он ехал по 41-му шоссе в сторону Тимукуэн-Пойнт-роуд, он пришел к выводу, что Констанс Реддинг и Маргарет Диль — одно и то же лицо. Иначе были бы чеки, выписанные на имя Констанс Реддинг. Это скорее всего псевдоним, под которым она снималась в фильме. Но чеки на псевдоним трудно обратить в наличные, поэтому их и выписывали на ее подлинное имя, — Маргарет Диль, не исключено, была связана с Берджесом Дилем (он был указан в телефонном справочнике), чей адрес — Тимукуэн-Пойнт-роуд, 3755.

Или не связана.

В любом случае, подумал Генри, приятная поездка за город не повредит в такой день.


— Ты что, язык проглотила? — спросил он.

Она не ответила. Лежала в своем углу — голая, если не считать сапог.

— Все равно, — сказал он, — что ты сделала со своим языком.

У нее широко раскрылись глаза.

— Никогда не знал, что ты так талантлива, Кошечка.

В сыром холодном помещении тишина.

— Конечно, теперь все это позади, да? Ты никогда ничего подобного не сделаешь, правда?

Молчание.

— Я думал отвезти тебя в Энанберг утром на Рождество и кинуть там на обочине. Думаю, это тебе понравилось бы, Кошечка? Вышвырнуть тебя, как обычную уличную девку, может быть, даже повесить тебе на шею табличку. Как ты думаешь, я так согрешил бы перед Богом? Скажи мне, что ты об этом думаешь?

Молчание.

— В самый раз, ты так думаешь? Выехать туда в полночь, выкинуть тебя рано утром того дня, когда Господь родился и затем умер за твои грехи, Кошечка, за них. Выбросить тебя на обочине, чтобы все видели, в напоминание о том, что ты нарушила заповеди Господни самым гнусным образом, выбросить тебя, Кошечка. Выбросить тебя, голой и опозоренной перед Господом, выбросить на обочине в самом центре города. Смотри, я соберу всех твоих любовников, кого ты любила, и обнажу перед ними наготу твою, и все они увидят ее…

Он посмотрел на нее сверху вниз.

— Посмотри, что я принес, — произнес он, показывая большой нож мясника.

Молчание.

— Ну что ж, о блудница, — продолжал он, — внимая слову Божию. Так говорил Господь. Потому что мерзость разлилась, и нагота открылась через твой блуд с твоими возлюбленными, и со всеми идолами твоей мерзости…

Он провел большим пальцем по лезвию ножа.

— Я буду судить тебя, — сказал он, — как судят женщин, нарушивших узы брака и проливших кровь, и я отдам кровь твою ярости и ревности.

Он кивнул.

— Так усмирю я мою ярость к тебе, и моя ревность покинет меня, и я успокоюсь и не буду больше злым, — он снова кивнул.


На табличке было написано:

«ОРКИДЕЙШЕЗ»

Экзотические орхидеи

Фамилии нет. Никакого Берджеса Диля, как в телефонной книге. Но адрес правильный, на табличке внизу написано: «Тимукуэн-Пойнт-роуд, 3755».

Грунтовая дорога, ведущая в сторону от шоссе. Генри свернул.

Был солнечный день. Мятный джулеп с мартини все еще оказывал свое волшебное действие. Он чувствовал себя настолько счастливым, что едва не запел, проезжая через заросли, похожие на джунгли. Дорога шла вдоль большого озера, извилистая, полная рытвин и ухабов. Генри проехал по ней полмили или около того, пока не подъехал к дому. Наконец-то, подумал он. Оранжерея позади дома, экзотические орхидеи, верно? Небольшое строение из шлакоблоков, похожее на курятник. Он нажал на тормоз, повернул ключ зажигания и вышел из машины.

Он направился к дому, как вдруг дверь строения из шлакоблоков открылась, вышел какой-то человек, похожий на фермера. Высокий, широкоплечий мужчина с мускулистыми руками. Генри подумал, что на вид ему не меньше сорока. Грубое лицо, светлые волосы, рабочий комбинезон надет прямо на голое тело, грязные башмаки. В правой руке он держал окровавленный нож, в левой — окровавленный бумажный мешок. Куровод, подумал Генри, готовит воскресный ужин. Догадка показалась ему забавной, он едва не рассмеялся.

— Мистер Диль? — спросил он.

Человек уставился на него.

Голубые глаза под лохматыми бровями. Загорелое, дубленое лицо.

— Меня зовут Генри Карделла.

Человек никак не прореагировал, лишь продолжал на него смотреть.

— Я пытаюсь разыскать женщину по имени Маргарет Диль. Я звонил целый день и подумал, что лучше приехать самому, — улыбнулся, — вы ее случайно не знаете?

Он все еще находил это довольно смешным. Здоровенный безмозглый куровод стоит перед ним с мясницким ножом в одной руке и с цыплятами на ужин в другой.

— Что вам от нее нужно? — спросил мужчина.

— Вы — мистер Диль, который значится в телефонной книге?

— Что вам от нее надо?

— Если это та женщина, которую я ищу, то я — продюсер фильма, в котором она…

Слова едва успели слететь у него с языка. Глаза мужчины сверкнули. С его губ сорвался крик — смесь боли, ярости и муки. Отбросив окровавленный мешок, он поднял нож.

Черт побери, он идет ко мне! — подумал Генри.

Теперь все это уже не казалось смешным.

— Эй, — сказал он, — послушайте…

Расстояние между ними сокращалось. Человек занес нож над его головой, сверкая глазами.

— Хозяин шлюх! — заорал он. Генри повернулся и бросился бежать.

Он побежал к озеру.

Он внезапно протрезвел.

За спиной он слышал тяжелое дыхание.

И продолжал бежать к озеру.

Увидел что-то, лежащее на берегу, длинное, серое и…

Он замер в смертельном ужасе.

Черт возьми…

Рука опустилась на его плечо. Он почувствовал, что его разворачивают.

— Нет, не надо! — только и успел он крикнуть.

Глава 10

23 марта во вторник в 10 часов утра Синтия Хьюлен зашла сказать Мэтью о том, что она надеется, рождественская вечеринка в их конторе будет на этот раз не такой шумной, как в прошлом году. Синтия — уроженка Флориды, с длинными светлыми волосами и великолепным загаром, который она старалась поддерживать: ни один уик-энд не проходил без того, чтобы она не полежала на пляже или в лодке. Ей двадцать пять лет, работает у них в фирме секретаршей — несомненно, самая красивая во всей конторе. Мэтью и Фрэнк все время советовали ей бросить работу и поступить на юридический факультет. У нее уже был диплом бакалавра искусств Университета Южной Флориды, и как только она сдала бы экзамены, они сразу бы взяли ее в партнеры. Синтия на это только усмехалась и говорила: «Нет, я не хочу больше воевать с учебой».

Она также не хотела больше воевать с шумной вечеринкой. Мэтью в прошлом году рано ушел, поэтому не знал, вылилась ли она в шумную или нет. Но Синтия рассказывала, что в обычное время очень строгие и достойные адвокаты, работавшие здесь (их было четверо, кроме Фрэнка и Мэтью), приняли слишком много, и некоторые из них (двое) забыли, что женаты, и приставали к девушкам. Синтия не возражала против незначительных проявлений нежных чувств, но троим другим девушкам, работавшим здесь, весьма не понравилось, когда за ними гонялись вокруг столов.

— Так что, может быть, вы намекнете им, а то как-то неудобно получается, о’кей?

Вечеринка намечалась на четыре часа дня. Мэтью пообещал намекнуть кому нужно.

Без десяти одиннадцать Синтия позвонила ему, чтобы сообщить, что звонит миссис Холмз из фирмы «Калуза Трэвел».

— Вы собрались путешествовать? — спросила она.

— Она сказала, по какому вопросу?

— Нет.

— Хорошо, — ответил он и, включив свой телефон, снял трубку.

— Алло?

— Мистер Хоуп?

— Да.

— Джинни Холмз, «Калуза Трэвел».

— Слушаю вас, миссис Холмз.

— Извините, что беспокою вас, но я не знаю, куда выслать чек.

— Какой чек? — спросил он.

— Он должен был уйти вчера днем, как я пообещала мистеру Гордону.

— Какому Гордону?

— Бухгалтеру «Прудент Компани».

— «Прудент Компани»?

— Да, фирмы миссис Маркхэм. Мы уже были готовы перевести деньги, но мистер Гордон не сообщил, в какой банк.

— Извините, миссис Холмз, но я вас не понимаю.

— Он просил выписать чек на «Прудент Компани» и перечислить деньги в ее банк. Но он не сообщил названия банка. А я зачислила ее чек на депозит еще в ноябре, поэтому не могу взглянуть на него.

— Ее чек?

— Да, за авиабилеты в Мехико-Сити. И бронирование номера в отеле. Боюсь, не смогу получить деньги обратно со счета «Камино Реаль». Они должны были поступить туда первого, так что сейчас уже поздно опротестовывать чек. Думаю, мне сразу же следовало отправить им телекс, как только я узнала об убийстве миссис Маркхэм и о том, что мистер Маркхэм арестован. Но, как я уже объяснила мистеру Гордону, я и в самом деле не знала, как быть. В любом случае у меня есть чек за авиабилеты, поэтому если вы скажете мне, в какой банк…

— Миссис Холмз, — сказал Мэтью, — я все еще не понимаю…

— Это Мэтью Хоуп? — спросила Джинни.

— Да, а что?

— Я подумала… Я прочитала в газете, что вы представляете интересы мистера Маркхэма, поэтому автоматически решила, что вы также занимаетесь вопросами наследства миссис Маркхэм.

— Нет, я этим не занимаюсь, — произнес Мэтью.

— А кто, вы не знаете? Мистер Гордон мне позвонил и сказал, что приводит в порядок ее дела для адвокатов, занимающихся наследством. Вы не знаете, как мне связаться с ними? Я действительно хотела бы выкинуть этот чек из головы.

— Извините, но я ничем не могу вам помочь, — сказал Мэтью.

— Харолд Гордон? — спросила она. — Бухгалтер?

— Нет, это имя мне ничего не говорит.

— Вы можете спросить у мистера Маркхэма, когда встретитесь с ним, в каком банке у нее счет?

— Да, конечно, я спрошу, — ответил Мэтью и взял карандаш, — вы сказали, что это оплата за путешествие, которые Маркхэмы собирались совершить первого января?

— Нет, первого декабря.


— Расскажите мне о путешествии, которое вы планировали совершить, — попросил Мэтью.

Они сидели в камере Маркхэма. На стене сразу же за зарешеченной дверью находилась фарфоровая раковина с двумя кранами. За ней унитаз без сиденья и укрепленный над ним рулон туалетной бумаги. Один из бывших узников нарисовал на стене календарь и зачеркивал дни, проведенные в камере. Маркхэм был здесь уже почти месяц. Он сидел на грязном поролоновом матрасе, лежащем на прикрепленной к стене койке, напротив раковины и унитаза; трясущиеся руки были сложены между колен.

Вздохнув, он посмотрел на Мэтью и произнес:

— Кто сообщил вам, что мы собирались смыться?

Мэтью прищурился.

— Смыться?

Никто не говорил ему, что Маркхэм и его жена собирались смыться. Это для него было новостью. Он решил пойти по горячим следам.

— Расскажите мне об этом, — сказал он, — вы собирались улететь в Мехико-Сити первого декабря, верно?

— Если вы уже это знаете…

— Вы хотите сесть на электрический стул? — спросил Мэтью.

Молчание.

— Тогда расскажите мне.

Молчание затянулось.

— Ладно, идите вы к черту, — Мэтью подошел к двери камеры. — Выпустите меня отсюда, — позвал он охранника.

— Успокойтесь, — сказал Маркхэм.

— Нет, я не успокоюсь, — ответил Мэтью, — или вы мне все расскажете, или я ухожу.

— Хорошо, хорошо, — согласился Маркхэм, — только успокойтесь.

— Я слушаю вас.

— Это была ее идея, — начал Маркхэм.

— Прю?

— Да. Забрать фильм и сбежать. Закончить его в Мексике, если она найдет там технику, и…

— Почему в Мексике?

— Она подумала, что Карделла не сможет нас там найти.

— Карделла? Кто такой Карделла?

— Генри Карделла. Человек, финансировавший фильм.

— Мне кажется, вы сказали мне…

— Да, да.

— Нет, не говорите «да, да», вы сказали мне, что не знаете, кто финансировал фильм. Вы сказали мне, что вам ничего неизвестно о фильме. А теперь вы…

— Да.

— Опять то же самое.

— Извините, — сказал Маркхэм.

— Если я правильно вас понял, она собиралась сбежать в Мексику с фильмом, который финансировал некто Карделла…

— Правильно.

— Почему?

— Тогда она получила бы сто процентов вместо десяти.

— Это была верхняя ставка? Десять процентов?

— От общей прибыли, — уточнил Маркхэм, — она подсчитала, что прокат фильма может принести восемь-девять миллионов. Плюс еще неизвестно сколько на видеокассетах. Прю выполнила всю работу, и она не могла понять, почему это Карделла должен получить самый жирный кусок пирога.

— Если не считать того, что он вложил деньги…

— Какие-то жалкие сто семьдесят пять тысяч, — сказал Маркхэм.

Мэтью сто семьдесят пять тысяч не казались «жалкими».

— И пока еще он не заплатил всех этих денег. Он выплатил всего-навсего сто пять тысяч к тому моменту, когда ее убили.

Всего-навсего сто пять тысяч, подумал Мэтью.

— Она подумала, что этот фильм можно пустить в прокат как совместный, — продолжал Маркхэм, — когда мы приедем в Мексику. Она сначала покажет то, что у нее есть, чтобы получить кредит на завершение. Потом найти дистрибьютера, отстегнуть ему часть денег, но не столько, сколько дал бы Карделла, если бы она…

— Где я могу найти этого Карделлу? Он здесь, в Калузе?

— В Майами. Зачем он вам нужен?

— Затем, что я вас все еще пытаюсь спасти от электрического стула. Если Карделла узнал, что ваша жена собралась сбежать с этим фильмом…

— Он никак не мог об этом узнать. Никто не знал о Мексике, за исключением нас троих.

— Каких троих? О ком вы еще не сказали?

— Меня, Прю и Джейка.

— Кто такой Джейк?

— Делани. Он снимался в фильме. У него есть связи. Он поехал в Мексику разузнать насчет кредита.

— А почему она не поехала сама? Почему вы не поехали?

— Я же сказал, у Джейка связи.

— Какие связи нужны человеку, чтобы…

— Ну, вы понимаете…

— Нет, не понимаю.

— Он знаком с людьми, которые… понимаете… с людьми, которые не всегда в ладах с законом.

— С преступниками?

— Ну да. Пожалуй, можно сказать и так.

— Почему кредит должен был быть от людей, которые не в ладах с законом?

— Ну, иначе могло не получиться.

— Почему?

— Из-за характера фильма.

Мэтью посмотрел на него.

И неожиданно его осенило.

— Ваша жена снимала порнофильм? — спросил он.

Маркхэм кивнул.

— Кто такой этот Карделла? — резко спросил Мэтью. — Мафия?

— Нет, нет.

— Но он из преступного мира?

— Нет, у него ресторан в Майами. Он законный бизнесмен.

— Который финансирует порнофильм, — сказал Мэтью.

— На порнофильме можно заработать кучу денег, — произнес Маркхэм.

— Почему вы мне сразу об этом не сказали?

— Я думал…

— Ваша жена нарушала закон. Возможно, ее убийство…

— Я так не думаю.

— Где этот Джейк Делани? Он вернулся в Калузу?

— Я не имею о нем известий. Думаю, он все еще там.

— Он знает, что ваша жена убита?

— Не знаю.

— А он не мог ее убить? И после уехать в Мексику?

— Нет, он отправился пятнадцатого.

Мэтью посмотрел ему в глаза.

— Вы ее убили? — спросил он.

Этот же вопрос он задал ему при их первой встрече.

— Нет, — ответил Маркхэм.

Тот же ответ.

— Как мне в это поверить? Вы сказали, что этот фильм может принести восемь-девять миллионов прибыли, а вместе с видеокассетами и того больше. Так как же я…

— Я любил ее. Зачем мне ее убивать? Это было для нас выходом. Этот чертов часовой магазин… — Он покачал головой. — Прю делала грошовые фильмы. Даже тот, что получил премию, — сколько, вы думаете, там осталось после уплаты всех налогов? Десять тысяч? Пятнадцать? Мы посчитали, что если нам удастся… Это будет только начало, понимаете? Она могла и дальше делать такие фильмы, и мы бы заработали целое состояние. Зачем мне было убивать ее?

— Может быть, затем, чтобы получить все.

— Нет, — ответил Маркхэм, — я любил ее.

— Но почему вы мне сразу не рассказали про все это?

— Я не думал, что вам следует знать о фильме.

— Вы не сообразили, что это может оказать какое-нибудь воздействие на дело?

— Я не хотел, чтобы это всплыло.

— А почему?

— Ну, фильм… дорогой, вы же понимаете.

— Да, вы сказали мне. Он стоит восемь или девять миллионов долларов.

— Или больше.

— Поэтому вы решили не говорить об этом своему адвокату?

— Это не имело отношения к убийству.

— Вы об этом не можете знать. Почему вы скрыли такое важное…

— Потому что я… Я подумал… Я подумал, что, если Джейк найдет кредит… тогда… когда вы меня вытащите… Я поеду к нему. И мы сделаем фильм, найдем дистрибьютера…

— Без Прю?

— Да, без нее. Мы найдем людей, которые завершат дело. Смонтируют и все что нужно. У нас остался негатив, так что это не проблема. Прю убедилась, что он вернулся из лаборатории. Так что если меня оправдают…

— Делани захватил фильм с собой в Мексику?

— Нет.

— Вы сказали, что планировали использовать фильм как совместный?

— Как только он найдет нужных людей. Мы собирались показать им фильм. Когда приедем туда.

— Вы планировали взять фильм с собой?

— Да, таков был наш план.

— Тогда вы знаете, где он, — заключил Мэтью.

Маркхэм ничего на это не ответил.

— Вы знаете, где фильм? — снова спросил Мэтью.

Ответа не последовало.

— Вы знаете?

Маркхэм кивнул.

— Где? — спросил Мэтью.


Он припарковал машину на стоянке возле оштукатуренного здания с белоснежным фасадом и дюжиной красных дверей. На стоянке было шесть желто-зеленых фургонов, на каждом из которых было нанесено название компании — «Франклин Мувинг энд Сторедж» и рисунок, изображающий человека в коротких штанах, запускающего воздушного змея. Под башмаками человека была надпись: «Франклин! Быстрее молнии!» В дальнем конце здания из окон доносилась музыка. Мэтью прошел по дорожке к красной двери, открыл ее и попал прямо на вечеринку, которая была, судя по всему, в самом разгаре.

Там находилось не менее двух десятков молодых девушек, одетых менее элегантно, чем дамы на «Балу Снежинок», но все же в вечерних туалетах и туфлях на шпильках. Мужчин в помещении было как минимум вдвое больше, все в разнообразной одежде — от костюмов до джинсов с рубашками, словно они только что вылезли из машины. Наряженная елка сверкала желтым и зеленым — других огней на ней не было, что соответствовало цветам компании. Красные и зеленые гирлянды свисали с потолка, тянулись из угла в угол. На стенах висели изображения Санта-Клауса. На одной из стен красовался тот же уродец, которого обычно изображали на борту грузовика, в коротких штанишках и башмаках. Большинство гостей сгрудились в одном углу вокруг бара, где часто прикладывались к содержимому бутылок.

Когда Мэтью вошел, над дверью прозвенел звонок. Трудно было поверить, что кто-то смог его услышать сквозь шум голосов, но женщина в тесной зеленой юбке и красной маечке, оторвавшись от бара, повернулась к нему и произнесла:

— А вот и подкрепление!

Она подскочила к нему быстрее молнии, стуча — щелк-щелк — каблучками, с улыбкой на лице, краска на губах до ушей, светлые волосы отброшены за ухо. Кожа бледная, щеки горят. Высокая, хорошо сложена, походка легкая, как у танцовщицы. Он заметил и длинные ноги, не оставив без внимания и упругую грудь под красной маечкой. Наверное, лет тридцать. Еще видно, что изрядно выпила.

— Кто бы ты ни был, заходи, — сказала она, — у нас не хватает шикарных мужчин, — она протянула руку. — Марси Франклин, — произнесла она, — я тут главная.

— Мэтью Хоуп, — произнес он, беря ее за руку.

— Ты знакомый Гарри? — сразу же спросила она.

— Да, я играл Гарри Слейда в колледже.

— Во! — сказала она. — Ну ты даешь! А скажи-ка, что ты думаешь о Бергмане?

— Об Ингрид или об Ингмаре?

— Ух ты! Мне кажется, я уже влюбилась, — воскликнула она, — я в Калузе только шесть месяцев, приехала из Нью-Йорка, чтобы заняться делом после смерти отца, и мне до чертиков не хватает собеседника. Я уже созрела, чтобы позвонить в службу милосердия. Ты женат?

— Разведен, — ответил он.

— Отлично, — сказала она, — вот это да! Не иначе тебя Санта-Клаус принес!

Мэтью улыбнулся.

— А скажи-ка мне, — продолжала Марси, — все ребята, с кем я встречаюсь в этом городе, почему-то говорят только о футболе. Я их спрашиваю: «Как вам „Джинджер и Фред“?» — а они отвечают, что не смотрят старинных мюзиклов. Я им: «Феллини, Феллини», а они мне, что терпеть не могут итальянскую жратву, если только это не «Пицца-Хат». Я им: «Что вы думаете про „Поцелуй женщины-паука“?», а они мне говорят, что не знакомы с такой. Я им: «Ладно, как насчет „Пурпурного цвета“?», а они мне: «Мы больше любим красный». Жуть! А ты любишь кино?

— Да.

— Хочешь, сходим в кино сегодня вечером? Подумай и не вздумай потом отказываться. Мне в следующем месяце стукнет тридцать три, я люблю высоких кареглазых брюнетов. Я чувственна и умна, некоторые считают, что я — высший класс. Предпочитаю дорогие рестораны и клевые тачки, Бетховена и…

— Ты напоминаешь мне героев «Деревенского голоса», — произнес Мэтью.

— О, Боже, я точно влюбилась, — сказала она, — он знает даже «Деревенский голос»! Ты тоже из Нью-Йорка?

— Мой партнер оттуда. Он не переставая про него говорит.

— А ты откуда?

— Из Чикаго.

— Жаль, — сказала она, усмехнувшись.

Она не выпускала его руки. Зеленые глаза изучали его лицо.

Его глаза изучали ее лицо.

Взмах ресниц — желтый, еще взмах — зеленый цвет глаз.

Овальное и бледное. Оранжевая помада на губах… Высокие скулы фотомодели.

Взмах ресниц — желтый.

Изучающий взгляд…

Белые, ровные зубы, открытые в улыбке…

Взмах — зеленый.

Эге, подумал он.

Следи за собой.

— Пойдем выпьем, — потребовала Марси и, все так же держа за руку, повела к бару.

— Джимми, — обратилась она к человеку в рубашке с короткими рукавами, — пожалуйста, налей Мэтью Хоупу. Что ты будешь пить, Мэтью?

— Я… немного джина со льдом, — ответил Мэтью.

Что происходит? — подумал он.

— Джин со льдом для Мэтью, — сказала она, выпуская его руку. Она одернула свою маечку, еще больше обнажив грудь.

— Очень рада с тобой познакомиться, Мэтью. — Она улыбнулась. Широкая улыбка. Блестящие губы. — С Рождеством!

— С Рождеством! — произнес Мэтью и взял стакан, который ему протянул Джимми через стойку.

— Спасибо. Твое здоровье! — сказал он Марси.

— Допивай, — сказала она, — и пойдем потанцуем. Люсиль! — крикнула она через комнату, — поставь что-нибудь романтическое! Мэтью хочет со мной танцевать.

Музыка неожиданно оборвалась. Шум голосов стал слышнее. Возникла небольшая пауза — голоса, смех, звон льда в стаканах, — а затем полилась другая мелодия, нежная и медленная. Будь внимателен, подумал он.

— Пойдем, — позвала Марси, обняв его.

Он все еще держал стакан в правой руке.

Она тесно прижалась к нему.

Он едва не разлил содержимое.

Обнимая ее, он вслепую поставил стакан на один из столов. Она снова прижалась к нему. Пространство заполнилось танцующими парами. В комнате стало тесно и душно. Будь внимателен, подумал он, будь внимателен.

— Я просто хотел узнать… — начал он.

— И я тоже, — сказала она. — О, Мэтью, ты меня заинтриговал.

— Мы можем где-нибудь поговорить? Здесь очень шумно.

— О чем ты хочешь поговорить, Мэтью?

— О складе, — ответил он.

— О, черт, о складе, — воскликнула она, — сейчас Рождество, Мэтью, давай не будем говорить о складе. Пропади он пропадом. Давай танцевать, Мэтью!

— Серьезно, не могли бы мы…

— Давай не будем слишком серьезными, Мэтью. Мы только что познакомились.

— Можно где-нибудь…

— Да, тут есть одно местечко, — произнесла она, высвобождаясь из объятий. Снова одернув майку, она повела его к двери рядом с баром. Открыв дверь, впустила его в небольшую комнату. Едва дверь за ними закрылась, она сразу же его поцеловала.

Он вспомнил про обещание Сьюзен.

Что он больше никогда не обманет ее.

Язык Марси был у него во рту.

— Послушай, — начал он, отстраняясь от нее и пытаясь удержать ее на расстоянии, — нам действительно нужно поговорить.

— О чем тебе приспичило поговорить именно сейчас?

Ее руки обвили его шею.

— Я адвокат, — сказал он.

— Да? — произнесла она. — Возбуди против меня судебный иск.

И снова прижалась к нему.

— Я здесь… представляю интересы моего клиента.

— Конечно.

— Который хранил тут кое-что.

— Хранил?

— Фильм.

— Меня это не удивляет, — сказала Марси, вновь потянувшись к его губам.

Он отодвинулся.

— Можем мы вначале поговорить?

Его всего трясло.

— Пожалуйста, — сказал он.

— Только три минуты, — произнесла она, направляясь вместе с ним к топчану в дальнем конце комнаты. Она села, сложив руки на коленях. Он опустился на топчан рядом с ней.

— Ну, говори, — потребовала она.

— Пруденс Энн Маркхэм, — сказал он. — «Прудент Компани».

— А что тебя интересует?

— Ее муж сказал, что она арендовала здесь хранилище.

— Ну? — сказала Марси.

— Да или нет?

— Это та, которую убили?

— Да.

— Да, она арендовала ячейку.

— С кондиционером, как сказал ее муж.

— Они все с кондиционерами, — уточнила Марси.

— Ключ был один, по словам мужа.

— Я всегда даю только один ключ. Я не знаю, что люди хранят здесь, и не интересуюсь этим. Насколько мне известно, половина кокаина в штате Флорида хранится за этими маленькими красными дверями. Я всегда даю только один ключ. Если дать два ключа, то будет уже два человека. Если их двое, то у вас будут неприятности, — она усмехнулась, — как у нас с тобой. Большие неприятности, Мэтью. С первой минуты. С тобой это когда-нибудь случалось раньше? Словно удар молнии? Я из последних сил стараюсь держаться от тебя подальше. С тобой это было раньше?

Он попробовал вспомнить.

Не так ли случилось у него с Эгги, давным-давно, когда он изменил жене впервые в жизни. Такая же неожиданная реакция. Встреча глаз, соприкосновение рук. Он пообещал Сьюзен. А сам сидит с женщиной, с которой познакомился лишь десять минут назад, и думает только о том, как бы сорвать с нее майку. Он подумал, что такова цена всем его обещаниям, которые он давал Сьюзен раньше.

«Ты больше не будешь меня обманывать?» — «Нет, никогда».

Он подумал, что он просто негодяй.

Хотя стоп! Ведь ты же не женат!

Тогда откуда это чувство вины?

У меня неприятности, подумал он. Большие неприятности. Она права.

— Давай заканчивать разговор, — сказал Мэтью.

— А когда закончим, тогда что?

— А есть общий ключ для всех ячеек?

— Да, есть.

— Ты можешь пустить меня в ячейку, которую она арендовала?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не ты владелец ключа. Я позволяю только владельцам.

— А если я запрошу ордер?

— Запрашивай.

— Я веду дело об убийстве.

— А я защищаю частную жизнь.

— Так ты тоже адвокат?

— Не болтай лишнего, Мэтью. У тебя осталось две минуты.

— А кто считает?

— Я.

— Марси, в этой ячейке кое-что такое, что…

— Нет, в ней ничего нет.

— Что ты имеешь в виду?

— Кто-то ее обчистил.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела фургон.

— Какой фургон? Когда?

— В ночь, когда ее убили.

Мэтью посмотрел на нее.

— Фургон был здесь в ночь, когда ее убили?

— Да, человек открыл ячейку, забрал все оттуда и положил в фургон.

— Что за фургон?

— Один из таких небольших автофургонов, что развозят товары.

— Ты видела, как он сделал это?

— Да.

— Где ты была?

— Работала здесь, в конторе.

— Во сколько это было?

— Около полуночи. Я много работаю, Мэтью.

— Я тоже.

Их глаза снова встретились.

Она сложила руки на коленях.

Эти губы.

— Как выглядел этот человек?

— Высокий блондин в комбинезоне.

— Блондин?

— Блондин.

— Ты бы узнала его, если бы встретила вновь?

— Конечно. У тебя осталась одна минута, Мэтью.

— Он открыл дверцу ключом?

— Да, ключом.

— Должно быть, это был ключ Прю, — вслух подумал Мэтью.

— Возможно, — пожала плечами Марси.

— Ты же сказана, что даешь только один ключ…

— Я даю не только это. Сорок секунд, Мэтью.

— Значит, это был ее ключ. Почему ты не вызвала полицию?

— Зачем? Кто-то что-то вынул из ячейки. Разве это преступление?

— Да, если кто-то был убит.

— Я не видела убийства, Мэтью. Я видела, как кто-то обчистил камеру. Тридцать секунд.

— И сложил это в фургон?

— В фургон.

— Какой фургон?

— Белого цвета.

— Какой модели?

— Я не знаю. Он, возможно, музыкант или что-то в этом роде.

— Музыкант? Ты же сказала, что он был в комбинезоне?

— Возможно, он играет на танцульках в каком-нибудь сарае. Двадцать секунд.

— Почему ты решила, что он музыкант?

— По надписи на боку фургона. Розового цвета.

— Что там было написано?

— Десять секунд.

— Что было написано?

— Оркестр. Девять…

— Оркестр?

— Восемь. Да, оркестр.

— Ты видела это на фургоне?

— Оркестр. Семь…

— Что-нибудь еще?

— Только это.

— Но это же бессмыслица.

— Шесть.

— Ни названия — ничего?

— Оркестр. Пять…

— Марси…

— Четыре…

— Ты слишком много выпила…

— Нет, три…

— А мне нужно вернуться в свою…

— Два…

— …контору.

— Одна, — сказала она, — а теперь поцелуй меня еще раз, пока я не умерла.

— Марси…

— Ты сказал, что не женат…

— Нет.

— Ты «голубой»?

— Нет.

— Тогда поцелуй меня. Я знаю, что ты тоже этого хочешь.

— Да.

— Тогда сделай это.

Зеленые глаза широко распахнуты.

— Пожалуйста, — сказала она.

О, Боже, эти губы!

— Поцелуй меня, — попросила она.

— Извини, — повторил он.

— Жаль, — сказала она, — знай, что ты разбил мне сердце. Я знакома с тобой каких-то пятнадцать минут, а ты уже разбил мне сердце.

Он смотрел на нее долго и внимательно.

— Марси…

— А, можешь катиться в свою паршивую контору, — сказала она, закрывая лицо ладонями.

Он посмотрел на нее в последний раз, открыл дверь и выскользнул наружу. Дверь сразу же за ним закрылась.

Глава 11

Был сочельник.

Начиная с понедельника Тик и Моуз разыскали из телефонного справочника Калузы всех, кто носил фамилию Дилл, — их было восемь. И все безрезультатно. Они оба выдохлись. Моуз хотел поехать куда-нибудь и напиться. Это было в одиннадцать утра. Тик хотел найти Маргарет Дилл. Он сказал, что им нужно еще раз встретиться с Эмбер Уилсон. Моуз высказал предположение, что Эмбер согласится выпить с ними, и пусть эта Маргарет Дилл катится ко всем чертям. Моуз плохо соображал в делах. Он не догадывался, как Тик, сколько денег они смогут сделать на этом фильме, если только его отыщут.

Но сначала нужно было встретиться с Эмбер Уилсон еще раз.

Они поехали в крошечную квартирку, которую она снимала в Ньютауне, и ее разговорчивая соседка — толстая негритянка сообщила им, что не видела Эмбер со вчерашнего утра. По слухам, она отправилась на яхте с какими-то людьми. Тик понял, что она развлекает рыболовов, и спросил у соседки, как называется яхта. Негритянка сказала, что обычно Эмбер катается на яхте, арендуемой у фирмы «Опус Чартерз» в Хайетте. Тик и Моуз поблагодарили ее и направились на юг, в Хайетт.

«Опус Чартерз» сдавала в аренду все — от рыболовных лодок до яхт. Владелец, которого звали Чарли Оппенгеймер, сказал Тику и Моузу, что Эмбер с двумя другими девушками отправилась вчера на тридцатишестифутовой яхте «Грэнд Бэнкс» в море с кем-то из Клиэруотера. Капитан яхты сообщил Чарли, что они идут в Венис, чтобы провести ночь на воде — на яхте шесть комфортабельных кают с кондиционерами. Чарли ожидал, что они вернутся сегодня после обеда. Он рассказал им все это, так как принял их за потенциальных клиентов. Только потом ему пришла мысль, что они могут быть полицейскими.

В два часа дня Тик и Моуз сидели в баре в Хайетте, глядя на Мексиканский залив. Моуз пил «мимозу». Тик подтрунивал над ним, уверяя, что «мимоза» — напиток исключительно для «голубых». Сам он пил нечто под названием «Банановый динамит», который состоял из восьми сортов рома и бананового ликера. Стоял ясный солнечный день, с легким бризом, на воде совсем не было волн.

— Нам не найти Конни сегодня, — объявил Моуз, — я хочу обратно в Тампу. Не хочу встречать Рождество в этом дерьмовом городишке.

— Я подумал, — сказал Тик, — если мы не найдем ее сегодня, то лучше вернуться и встретиться с теми двумя девушками, с которыми познакомились в прошлом месяце.

— А, Ревлон, — протянул Моуз.

— У меня сохранился телефон блондинки.

— Как ее зовут?

— Рейчел.

— Нет, рыжую. Ревлон?

— Гвен, — ответил Тик.

— Ах да, Гвен, — сказал Моуз и облизнул губы, — это хорошая идея. Надо им позвонить.

— Сочельник. Они, наверное, заняты.

— Стоит попробовать, — произнес Моуз, — можно прямо отсюда.

— Нет, давай сначала разыщем Конни.

— Если бы я был на месте Конни и загребал такие деньги, как она за тот фильм, то сейчас тратил бы их в Нью-Йорке.

— Она не так уж много заработала.

— Откуда ты знаешь?

— Я только высказываю свое предположение. Сотни две в день, не больше.

— А в Нью-Йорке на Рождество так здорово, — сказал Моуз, — Флорида для Рождества — совсем не то.

— Вон, посмотри, — сказал Тик, толкая Моуза.

К пирсу подошла яхта. Двое мужчин в гавайских рубашках спрыгнули на пирс и принялись распутывать канаты. Третий в такой же рубашке отдавал команды.

— Вон Эмбер, — показал Тик.

Она стояла на корме в желтой юбке, развеваемой ветром. Одной рукой она придерживала шляпу, в другой у нее была пляжная сумка.

— Пойдем, — позвал Тик.

Он посмотрел на счет, положил несколько долларов на стойку и встал.

На пирсе мужчины в гавайских рубашках прощались с девушками. Трое девушек. Две из них белые, третья — Эмбер, которая вполне могла бы сойти за белую. Девушки помахали друг дружке рукой и разошлись в разные стороны. Две белые девушки двинулись к бару, где, возможно, надеялись еще подзаработать. Они многозначительно посмотрели на Тика и Моуза, проходивших мимо. Эмбер поднималась по лестнице в отель.

— Привет, — сказал Тик.

— Привет, — ответила Эмбер.

— Никакой Маргарет Дилл в Калузе, — сказал Моуз, — вот так.

— Должна быть, — произнесла Эмбер беззаботно. — Джейк сказал мне, что она там обитает.

— Где там? — спросил Тик. — Мы проверили всех Диллов по телефонной книге.

— Может, ее нет в книге.

— Джейк должен был сказать тебе еще чего-нибудь.

— Ничего подобного. Только ее имя — Маргарет Дилл. Или Мэг. Как вам больше нравится.

Они стояли возле отеля. Моуз подумал, что обломает ей ноги, если только она попытается оставить их с носом.

— Ты уверена, что он сказал «Дилл»? — спросил Тик.

— Дилл, Дилл, — подтвердила Эмбер. Она посмотрела на швейцара, появившегося из отеля. — Как насчет такси?

— Они подходят каждые пять минут, — ответил швейцар.

— Я здесь торчу уже пять минут.

Швейцар пожал плечами.

— Подумай, — настаивал Тик, — может, он говорил еще что-нибудь?

— Ничего, кроме ее имени.

— Маргарет Дилл?

— Сколько можно повторять? — спросила Эмбер. — Маргарет Дилл. Дилл.

Первым дошло до туповатого Моуза — не зря он родом из славного штата Джорджия.

— Ты говоришь, Дилл? — спросил он.

— Дилл, — ответила она, — правильно.

— Или Дил?

— Ну, Дил, какая разница?

Даже сказать правильно и то не может, со злостью подумал Моуз.


В телефонном справочнике Калузы под заголовком «Оркестры и ансамбли» значилось тринадцать наименований. Уоррен вздохнул. Попробуйте разыскать музыканта в канун Рождества.

Они впервые остались одни после того, как Джоанна вернулась домой в прошлую пятницу.

Было три часа дня накануне Рождества. Они украшали дом, который Мэтью когда-то делил с женой и дочерью. Дочь ушла к подругам вручать подарки. Радио было настроено на УКВ. Они слушали рождественские мелодии. Все было прекрасно — как в доброе старое время. Но и все было не так.

Он еще не рассказал про свое вчерашнее грехопадение.

И они еще не говорили о том, что их четырнадцатилетняя дочь по уши влюбилась в темнокожего парня по имени Томас Дэрроу-младший.

Мэтью вообще не был уверен, стоит ли эту тему обсуждать.

Он вспомнил телефонный разговор с дочерью, когда узнал, что Сьюзен собирается отправить ее в Академию Симмса:

— Она говорит, что это будет мне полезно. Она говорит, что «Святой Марк» совсем испортился. Она говорит… тебе это не понравится, папочка.

— Скажи мне.

— Она говорит, что школу заполонили цветные ребята. Она так сказала.

И потом, после паузы:

— Папочка? Мама сказала «ниггеры». Это про двоих темнокожих ребят, принятых в школу.

— Ужасно, — произнес Мэтью. Его бывшая жена из Чикаго, штат Иллинойс, превратилась во флоридскую расистку.

Рождественская гирлянда выпала из его руки. Он поднял ее и посмотрел на часы.

— Тебя что, такси ждет? — спросила Сьюзен.

— Мне должен позвонить Уоррен. Я дал ему этот номер на всякий случай.

— Уоррен? — переспросила она.

— Чамберс, — ответил он, — частный детектив, который помогает мне.

Он помедлил.

Момент настал.

— Он черный, — сказал Мэтью.

— Он хороший?

— Очень, — ответил Мэтью.

Он подумал, стоит ли вообще ей рассказывать, как приятно было вчера целовать Марси Франклин. Он подумал, не рассказать ли ей, что сегодня он подумывал позвонить Марси. Он подумал, действительно ли она употребила слово «ниггеры» в отношении двоих чернокожих ребят, принятых в школу имени Святого Марка. Он подумал, что сам не знает, чего хочет.

— Сьюзен, — произнес он и вздохнул.

— Я не знаю, что я про это думаю.

Моя жена, подумал он. Простите, бывшая жена.

— Мы говорим про Томми, да?

— А о ком еще? Ты-то сам что про это думаешь?

— Ей четырнадцать, — сказал он, — это еще пройдет.

— А если нет?

— Так что?

— Я тебя спрашиваю, Мэтью.

— Очень давно, — произнес он, — это было до того, как я познакомился с тобой, я встречался с темнокожей девушкой по имени Офелия Блэйр. Я тогда был студентом. Она училась в нашей группе. Офелия Блэйр.

— Что, пришел час признания? — спросила Сьюзен.

В голосе резкие нотки. Возможно, она готова к ссоре.

— Умная и красивая девушка. Я встретился с ней только один раз. Много целовал ее, пытался забраться под юбку, говорил ей, что люблю…

— Мэтью, прошу тебя…

— Умолял ее пройти до конца, потому что я никогда не делал этого с темной девушкой.

— Если ты предполагаешь, что Джоанна…

— Я могу закончить?

— Нет, если ты думаешь, что Джоанна и этот парень…

— Это не имеет никакого отношения к Джоанне!

— Тогда зачем ты мне все это рассказываешь? И пожалуйста, называй вещи своими именами. «Забраться под юбку» — что это значит?

— Черт подери! Я был девственником! Я никогда не делал этого и с белой девушкой, ни с кем! Дело в том, что…

— Да, Мэтью, в чем дело?

— Дело в том, что я лишил ее индивидуальности. Для меня она была просто темнокожей девушкой. Для нее самой — Офелией Блэйр. Она больше не встречалась со мной.

— Это конец истории?

— Да, конец.

— Слава Богу. Не смешаешь ли мне мартини?

Он подошел к бару, вытащил бутылку джина «Бифитер» и бутылку вермута, смешал два очень холодных сухих мартини. Она сидела на диване и соображала, куда бы еще повесить украшения.

— Спасибо, — поблагодарила она, принимая стакан. — Веселого Рождества!

— Веселого Рождества, — сказал он, — мы хотим поссориться?

— Я думала, мы уже поссорились, — ответила она, отпивая глоток.

— Я говорю то, что думаю, Сьюзен…

— Я знаю, что ты говоришь. Ты говоришь, что Томас Дэрроу-младший может быть носителем особой индивидуальности.

— Очень особой индивидуальности, судя по рассказам Джоанны.

— Просто замечательно. Особая индивидуальность, которая к тому же оказывается черной.

— А тебя это огорчает?

— Да, огорчает.

— Почему?

— Мэтью, не задавай глупых вопросов. Джоанне четырнадцать лет. Ей не нужны проблемы, которые и взрослым не всегда удается разрешить.

— Некоторые взрослые их разрешают.

— Не сомневаюсь.

— Сьюзен, я должен у тебя кое о чем спросить. Когда ты решила забрать Джоанну из школы Святого Марка… Ты употребила слово «ниггеры» в отношении…

— Я никогда в жизни не употребляла этого слова!

— Даже когда говорила о двоих темнокожих ребятах, принятых…

— Никогда! В чем дело?

— Но Джоанна сказала мне это.

— Она лжет!

— Потом ты сказала, что забираешь Джоанну из школы, потому что она переполнена неполноценными учениками.

— Ну да. Ты посмотри, что происходит! Тебе понравилось бы, если Джоанна…

— Ты имела в виду темнокожих учеников?

— Нет.

— А когда ты мне сказала: «Мы во Флориде». Что ты имела в виду?

— Это что, суд? Тогда я требую адвоката.

— Ты хотела сказать, что во Флориде ученики не считаются полноценными?

— Я не помню этого разговора и не помню, что имела в виду. Если это был наш обычный разговор и мы орали друг на друга…

— Как сейчас, — вставил Мэтью.

— Ты первый начал, — сказала она.

Наступила гнетущая тишина.

— Я собираюсь просить ее перестать встречаться с ним, — продолжала Сьюзен.

— Я не хотел бы, чтобы ты это делала.

— Она не понимает…

— Она счастлива, гораздо счастливее нас…

— А я нет! — выкрикнула Сьюзен. — Сама мысль об этом…

— О чем?

Сьюзен покачала головой.

— Я уверен, что они целовались, — сказал он.

— Замолчи!

Снова тишина.

— Извини, — произнесла она, — но ты говоришь о моей дочери.

— Она и моя дочь.

— Если ты понимаешь, что это меня волнует, то не нужно…

— Мне кажется, ты совершаешь большую ошибку.

— Да прекратишь ты или нет? Как ты можешь вообразить Джоанну с этим…

— Они — дети, Сьюзен! Чем, ты думаешь, они могут заниматься? Обнимаются, трогают друг друга…

— Заткнись! — крикнула она, выплескивая содержимое стакана ему в лицо.

По радио хор запел «Тихую ночь».

Мэтью вынул платок и вытер лицо. Он уставился на нее, словно не понимая, как все это могло случиться. Он уже собрался сообщить ей, как целовался вчера. Эта мысль доставила ему удовольствие.

Но тут зазвонил телефон.

Хор по радио пел о том, как хорошо и спокойно в мире.

Телефон продолжал звонить.

Сьюзен встала и направилась на кухню.

— Это тебя, — сказала она, вернувшись в гостиную. — Уоррен Чамберс. А потом, будь добр, уходи.


Плохо было уже тогда, когда она только целовала его.

Это было в начале.

В начале фильма.

Настоящая волшебная сказка вроде тех, что он читал в детстве, про мельника, который, умирая, оставил мельницу старшему сыну, осла — среднему, а кота — младшему, которого звали Том. Том решил, что лучшее, что он может сделать с котом, — это испечь из него пирог, а шкуру продать. Но кот, заговорив человеческим голосом, сказал, что единственное, что ему нужно, — это пара высоких сапог, красивая шляпа с пером и небольшой мешок. И тогда он сделает Тома богатым. Поэтому Том достал все это, и кот путем цепи вранья сделал Тома маркизом или кем-то вроде того — бароном или графом, он читал эту сказку уже давно, — убедил короля, что Том богат, и в конце концов Том женился на королевской дочери и зажил счастливо.

Так было в сказке.

В фильме же…

Ты принадлежала многим, и на тебе много греха…

В фильме этот ниггер, только что из тюряги, встречает проститутку, наряжает ее в высокие красные сапожки и красивую одежду, и она занимается этим с двумя другими девушками и белым юношей. В конце фильма ниггер разбогател, а проститутка стала кинозвездой. Мэг.

Кинозвезда.

Уже в начале фильма все плохо.

Она его еще только целует. Целует этого ниггера. Рот широко раскрыт, чтобы принять его губы, обещая ему алмазы и золото, только купи мне сапожки, детка. Губы встречаются, на ней красивая шляпа с пером и шелковое белье, она раскрывает перед ним рот, она расстегивает блузку, показывает ему свои груди. И вот, взрастил я благородный виноград, но как он смог превратиться в негодный?

Дальше в фильме…

То, чем она занимается с ниггером, с тремя другими женщинами, с юношей, чем она занимается…

Ниггер раздражал его больше всех.

Потому что, хотя ты и мылась щелоком со многими водами, осталась грязна предо мной.

Сидя в гостиной большого дома, он снова и снова смотрел на мерцающее изображение на экране.

И я привел тебя в плодородный край, чтобы ты ела плоды его и пользовалась всеми благами его, но ты осквернила дар мой.


— Мне кажется, ты неточно расслышал, — сказал Тик, — я думаю, она произнесла все-таки «Дилл».

— Нет, она сказала «Дил», — возразил Моуз, — я знаю, как говорят ниггеры, она сказала именно «Дил».

— Тогда почему мы обзвонили всех Диллов из этой телефонной книги, одиннадцать Диллов, и никто из них никогда не слыхал про Маргарет Дил. Ты ошибся, Моуз.

— Нет, я расслышал верно, — настаивал Моуз.

— Я хочу еще раз проверить всех этих Диллов. Может быть, мы пропустили кого-нибудь.

— Говорю тебе — Дил!

— Где телефонная книга? — спросил Тик.

— Ты только напрасно потеряешь время, обзванивая вновь всех этих Диллов.

— Я уже потерял его, обзванивая Дилов.

— Ты спрашивал Маргарет Дилл. Никто не знает про такую.

— Может, мы кого-нибудь пропустили. Где книга?

Он опять раскрыл справочник на странице, начинающейся Дикманом и заканчивающейся Дайнерз Клабом.

— Проверь по своему списку, — сказал он.

— Я же сказал, что мы проверили всех.

— Все равно проверь, — произнес Тик и начал читать. — Дилл Эбнер.

— Есть.

— Дилл Бернард.

— Есть.

— Дилл Ивен.

— Есть.

— Дилл Роджер.

— Есть.

— Дилл Розали.

— Угу.

— Дилл Сэмюэл.

— Да.

— Дилл Томас.

Моуз вздохнул.

— Есть?

— Есть.

— Дилл Виктор.

— Есть. Это все, — сказал Моуз.

— Да, это все, — сказал Тик.

Он вернулся назад, к фамилии Дил, полагая, что они могли пропустить кого-то из них, но тут его взгляд упал на фамилию Дикманн Фрэнк. Он пробежал взглядом и увидел шесть имен:

Диль Эндрю,

Диль Бертрам,

Диль Берджес,

Диль Кэндейс,

Диль Карл,

Диль Джозеф.

— Так, так, так, — протянул он.


Было почти шесть часов.

В четырех кварталах от конторы Уоррена, на углу Росс и Камерон-стрит, Первая Конгрегационалистская церковь пробила час на три минуты раньше. Уоррен взглянул на часы.

— В списке «Оркестры» значатся тринадцать человек, — сказал он, — мне удалось разыскать только восьмерых.

— Лично или по телефону?

— Троих лично, остальных по телефону. Мне пришлось исполнить танец на канате, Мэтью, ведь не мог же я прийти и сказать: «Эй, это случайно не вы обчистили камеру хранения, абонированную леди, которую убили в ноябре?» Я говорил, что ищу фургон, чтобы перевезти инструменты, а у вас, я слышал, есть такой, нельзя ли им воспользоваться на Новый год? Ни у кого из них фургона нет, из тех, с кем я говорил.

— Тогда с чего мы начнем?

— Подождем до завтра, я сомневаюсь, что нам повезет в Рождество.

— Кого ты проверил?

— Сейчас, надо взглянуть. — Уоррен раскрыл телефонную книгу. Он пропустил «Нянек», «Офисы» и «Оптику», пока не нашел «Оркестры».

— Те, против которых сделаны отметки, я уже проверил.

Последним в списке оркестров значился джаз-рок-ансамбль Билла Уэддела. Вслед за ним шли «Орхидейные питомники»:

«Элит Оркидэ, Инк»,

«Орхидейная ферма Франко»,

«Грэхэм Оркидз»,

«Зеленая Орхидея»,

«Орхидеи Майкла»,

«Оркидейшез».

— Вот оно, — сказал Мэтью.


Тик вел машину.

Моуз волновался:

— Нам следовало позвонить по телефону.

— Конечно. Многого же нам удалось добиться с помощью телефона.

— Те два парня были не очень-то любезны с нами для Рождества.

— Хрен с ними, — сказал Тик, — куда теперь?

— Тридцать семь пятьдесят пять.

— Посмотри на следующий почтовый ящик и скажи мне, что на нем написано.

Когда они подъехали к почтовому ящику, он притормозил.

— «Тридцать шесть сорок три», — прочел Моуз.

— Почти приехали, — сказал Тик, — только говорить на этот раз буду я, ладно?

— Ты и в прошлый раз говорил сам.

— Нет, это ты ляпнул, что мы ищем девушку, которая работала с нами в кино.

— Ну и что? Разве это не правда?

— Они решили, что мы придумали все это.

Небо над ними побагровело.

— Красивый закат, — заметил Тик.

— Лучше бы нам вернуться в Тампу.

— Давай сначала разыщем Конни, — сказал Тик, — или Маргарет. Или как там ее зовут.

Машина ехала по Тимукуэн-Пойнт-роуд на восток.


Вот еще эта сцена…

Ниггер расстегивает брюки.

Мэг на коленях.

Смотрит на него с ангельской улыбкой.

— О-о-о! — говорит она.

Фильм без фонограммы, поэтому он читает по ее губам.

Он знает все наизусть.

— Возьми его, — говорит он.

— Целиком? — спрашивает она.

— Для начала, — говорит он, улыбаясь.

Он сидит в темной гостиной, ружье на полу возле кресла. Если явится еще кто-нибудь искать и вынюхивать, Гнев Господний падет на их головы. Вот бы взять ружье и прямо сейчас выпустить заряд в ниггера на экране…

Она смотрит на него.

— Это как молочный шоколад, — говорит она.

Снова берет…

Поднимает голову.

— С медом, — произносит она.

Опять…

— М-м-м…

Поднимает лицо. Смотрит. Восхищается. Закатывает глаза.

— М-м-м…

Снова берет, ее губы достойны жалости, но язык ее должен быть отрезан. Ее губы шевелятся.

— Подожди, — говорит она.

Она что-то шепчет.

— Вот так, Кошечка!

Она стонет.

— Не останавливайся, Кошечка!

— М-м-м…

— Вот, сейчас…

Все заливается белым.

— О-о-о! — Черные руки сжимают ее рыжую голову.

— М-м-м!

Снова закатывает глаза.

— Тебе понравилось, Кошечка?

— М-м-м-м-м!!!


— Вот оно, — сказал Тик.

— Точно, оно, — согласился Моуз.

Спрятавшись за кустами у окна дома, они видели сцену с Джейком Делани и Конни на экране.

Человек в комнате сидел уставившись в экран.

Здоровенный блондин в комбинезоне.

Глаза уперлись в экран.

Он был словно в трансе.

На экране же…

— Ты думаешь, ты сможешь?..

— Почему бы не попытаться?

Они знают эти слова наизусть.

Обольстительная улыбка.

— Ну, почему бы нам не попытаться?

Они снимали эту сцену на следующий день, но все выглядело так, словно она снята тут же, отчего Джейк выглядел суперменом, который вызывает эрекцию, не моргнув глазом. Конни терзает его языком и губами, закатывает глаза, эти зеленые глаза, помогает руками, а затем взбирается на него сверху. Камера крупным планом фиксирует все… Все выглядит так, словно снято через две минуты, а не на следующий день.

— Что будем делать? — спросил Моуз.

— Как что? Попросим этого типа вернуть нам наш фильм, — ответил Тик.

Он поднял ружье, как только постучали в дверь.

Выключил проектор.

— Кто там? — спросил он.

— Мистер Диль?

Мужской голос.

Все словно сговорились против него.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Мистер Диль, мы хотели бы поговорить с вами насчет этого фильма.

Подняв ружье, он направил его в сторону двери.

— Заходите, — глухо произнес он, — не заперто.


Они сделали поворот в сторону «Оркидейшез» и поехали по разбитой проселочной дороге. За рулем был Мэтью, Уоррен сидел рядом, ему было тесно в малолитражке. Небо на западе уже изрядно потемнело, быстро сгущались сумерки. Тихая ночь. Светлая ночь.

До Рождества оставалось пять часов.

Впереди показался дом.

Темный.

Позади дома виднелись два строения.

— Наверное, теплицы, — предположил Уоррен.

Мэтью кивнул.

С одной стороны под углом к теплицам блочное сооружение.

Они услышали звуки со стороны озера.

Звуки ударов.

Впереди, в свете автомобильных фар, отворилась дверь блочного строения.

В проеме двери появился человек, спиной к ним.

Он что-то тащил.

— Стой! — крикнул Уоррен.

Мэтью выключил мотор.

Человек в дверном проеме обернулся. Его руки были чем-то заняты. В свете фар мелькнули светлые волосы. Уоррен вышел из машины со своей стороны. Человек бросил то, что тащил. Мэтью вышел из машины со своей стороны. Человек скрылся в дверях и тут же появился снова. В руках у него было ружье.

— Ложись! — заорал Уоррен, и Мэтью бросился на землю одновременно со вспышкой выстрела, разорвавшего ночь. Уоррен бежал в сторону человека, сжимая в руке пистолет.

— Брось оружие! — крикнул он, но человек выстрелил еще раз.

Уоррен отпрыгнул вправо, чудесным образом увернувшись от верной смерти, и навел на стрелявшего пистолет, держа его обеими руками, как это делают полицейские.

— Ни с места! — приказал он, но человек шагнул в его сторону, держа ружье за ствол, как дубину, и размахивая прикладом.

Уоррен выстрелил.

Первая пуля попала человеку в плечо.

Он продолжал идти.

Уоррен выстрелил еще раз, пониже, и попал в правую ногу.

Человек вскрикнул и упал на землю. Уоррен подошел к нему.

— Ну, как? — спросил он, тяжело дыша. — Хватит?

Человек попытался подняться.

— Мне кажется, вы хотите умереть, — сказал Уоррен.

Человек упал лицом вниз.

— Готов, — сказал Уоррен.

Мэтью направился к блочному строению. Уоррен склонился над бесчувственным человеком, кивнул и спрятал пистолет в кобуру под мышкой.

Мэтью подошел к строению.

Фары машины освещали открытый дверной проем.

Мэтью заглянул внутрь.

— О, Боже! — воскликнул он и отвернулся.

Уоррен бежал к нему.

— Что такое?

— О, Боже! — повторил Мэтью.

Уоррен взглянул на истерзанное тело в красных кожаных сапожках. Вокруг шеи была гирлянда кроваво-красных орхидей. Промелькнувшая в его глазах боль сразу же исчезла. Он снова был полицейским, видевшим подобное и прежде, если не кое-что и похуже.

Мэтью же никогда в жизни не сталкивался с подобным. Адвокат согнулся пополам: его рвало прямо на дорогу.

Глава 12

Допрос проводился в палате Берджеса Диля в Госпитале Добрых Самаритян. Кроме стенографистки и самого Диля, там присутствовали прокурор штата Скай Баннистер, помощник прокурора штата Артур Хэггерти, детектив Морис Блум из полицейского управления Калузы, детектив Ральф Сиэрс из управления шерифа Калузы и адвокат Мэтью Хоуп.

— Начинайте, — сказал Хэггерти стенографистке.

Дата, время, место, присутствующие — Хэггерти продиктовал обязательную информацию. Когда он зачитал Дилю его права, Диль сказал:

— Адвокат мне не нужен.

— Но вы понимаете, что, даже если вы не имеете своего адвоката, вы можете в любой момент прекратить отвечать на вопросы?

— Да.

— И вы также можете прекратить отвечать, пока не поговорите со своим адвокатом, если захотите позже это сделать. Вы понимаете это?

— Да, понимаю.

— Потому что мы — в Америке, — произнес Скай Баннистер.

— Ну, хорошо, — сказал Хэггерти, — мистер Диль, прежде чем я начну задавать вопросы, не хотите ли вы сделать какое-нибудь заявление о случившемся? Если можете, расскажите все своими словами.

И он рассказал им.

«…Я знал о кино, конечно, знал, что она там работает. Я только не знал, что это за кино.

Полтора года назад, кажется, она уже работала с этой женщиной. Эта женщина снимала какой-то учебный фильм, а Мэг работала в детском саду. Всемилостивый Господь не дал нам своих детей, но он дал ей доброе сердце, и она возилась с этими детьми день и ночь. Вот тогда она и познакомилась с той женщиной. Они снимали в детском саду.

Мэг сказала мне, что та женщина собирается снимать еще один учебный фильм и хочет, чтобы она помогла ей с костюмами для него. Мэг хорошо шьет. Она сказала, что это будет с конца сентября до начала ноября. Она сможет хорошо заработать.

И я согласился.

Прежде она никогда не лгала мне и ничего от меня не скрывала.

Потом я нашел чеки.

Четыре чека, каждый на пятнадцать тысяч долларов. Первый выписан третьего октября, последний — двадцать четвертого октября. Она еще не получила по ним деньги: видимо, не знала, как лучше их от меня утаить. Они лежали в верхнем ящике бюро, в глубине, под ее бельем. Не помню, что я там искал.

Откуда у тебя такие деньги, спросил я, как ты заработала столько денег? „За услуги“ — было написано на чеках. Что за услуги? За что эти чеки? Какие такие „услуги“?

А она сказала, что нечего копаться в ее вещах, это ее частные ящики. Я спросил, за что „Прудент Компани“ платит по пятнадцать тысяч долларов в неделю. Она подтвердила то, что мне было известно: она работает на эту женщину, которая делает учебный фильм. Я шила для нее костюмы, сказала она, я же тебе говорила. Вот почему я отсутствовала пять дней в неделю. Я говорю тебе, а ты никогда не слушаешь, вечно занят только своими орхидеями.

Я сказал, что, по-моему, для костюмов это многовато.

Она ответила, что в кино хорошо платят, это вообще дело прибыльное.

Я сказал, что хотел бы посмотреть фильм, который они делают, но она ответила: нет, тебе нельзя, это закрытый фильм. Я не понял, что означает „закрытый“. Она сказала, что режиссер фильма — женщина, которая платит ей за костюмы, — очень темпераментная особа и не любит, когда ей кто-нибудь мешает. Она меня поцеловала тогда и сказала, чтобы я не беспокоился, они заканчивают съемки пятого ноября, это через неделю, а потом она будет дома каждый день и мы вместе истратим эти лишние деньги.

Когда она меня тогда поцеловала, я еще не знал, где побывали ее губы.

В ночь Праздника Всех Святых — это было через четыре дня после того разговора — она сказала мне, что им придется снимать ночью, это будет съемка костюмированной вечеринки, и ей нужно там присутствовать. Я согласился. Но я последовал за ней. Она поехала в „фольксвагене“ на Фэтбэк-Кей, я за ней в фургоне, на безопасном расстоянии. Я хотел посмотреть, за что платят пятнадцать тысяч в неделю.

Я мог убить их всех там же, на месте, после того, что увидел. Но я услышал Глас Всевышнего, сказавшего мне: „Подожди, ибо не тебе судить грехи ее, ибо дошли ее грехи до Господа, и Он покарает ее“. Я мог бы убить их всех. Я стоял там в темноте и видел, что они делают. Господь простил бы меня… И ведали они, что творят… Но… эта женщина. Блондинка, которая давала указания, что им делать. А они боготворили этого дракона в женском обличье. „И поклонились Зверю, говоря: кто подобен Зверю сему, кто может сразиться с ним? И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть…“[9]

В ту ночь я следовал за ней до самого дома.

Я еще не знал ее имени.

Я впервые следил за ней.

Как мне и пообещала Мэг, они закончили фильм пятого ноября. Больше не о чем беспокоиться, сказала она. Отныне она будет дома каждый день и больше никакого шитья костюмов. Кошечка будет с тобой.

А я все преследовал Пруденс Энн Маркхэм.

Потому что я подумал…

Этот фильм…

Люди увидят, как Мэг, голая и бесстыдная, проделывает жуткие вещи с этой черной скотиной и другими. Я еще не знал, как поступлю с Мэг, но я знал, что должен забрать фильм, чтобы его не смогли увидеть люди, ибо Господь не желал этого. Я должен был его уничтожить.

Она работала над ним в студии на Рэнчер-роуд. Ездила туда каждый вечер, забирала кассеты с фильмом из камеры хранения, отвозила в студию и отвозила их обратно, когда заканчивала. У нее был ключ от ячейки.

Я решил, что мне нужно заполучить этот ключ.

Чтобы получить фильм. И уничтожить его.

Я следовал за ней каждую ночь, за этим зверем в образе женщины.

Чтобы уничтожить фильм. Уничтожить зверя, виновного в том, что стало с Мэг.

Но я еще не знал, как поступлю с Мэг. Это пришло ко мне позже.

Я не так глуп. Я знал, что мне придется уничтожить эту женщину, чтобы получить фильм, который она каждый вечер таскала в студию. Но как бы я смог послужить Господу, если бы сам был уничтожен? Нет, нет, я не глупец.

Я узнал, что она была замужем, я видел ее мужа возле их дома на Помпано-Уэй. Как мог муж помогать своей жене делать такой фильм? Разве что помогать с распространением его? И мне пришла идея, что я могу одним разом покончить с ними обоими, а после уничтожить и фильм.

Я забрался в их дом десятого ноября, проследив, пока они оба не уйдут, я знал, что дома никого нет. Выкрал нож и одежду и еще кое-что. Эти все вещи еще у меня, поэтому никто не узнал, что мне было нужно. Я украл и кое-что из ее одежды. Это тоже у меня, в комоде Мэг, где она хранила свои вещи, пока я их не сжег. Я до сих пор еще иногда рассматриваю вещи этой женщины, которая могла заниматься такими делами. Смотрю на ее вещи и размышляю. Все еще размышляю. После кражи я немного подождал. Решил, что лучше обождать недельку, чтобы никто ни о чем не догадался. Потом решил, что десять дней будет еще лучше. Проследил за ней до студии. Подождал ее на улице. Она вышла, это было где-то без двадцати одиннадцать, примерно так. Мне хватило меньше минуты, чтобы разделаться с ней. Вся моя одежда — его одежда была пропитана греховной кровью. Я взял жестянки с фильмом и звукозаписью, ее записную книжку и ключи. От Рэнчер-роуд до моего дома минут десять езды, еще десять минут — чтобы принять душ и переодеться, к этому времени я уже запер Мэг в генераторной, хотя еще не знал, как с ней поступлю дальше. Я сложил окровавленную одежду и нож в пластиковый мешок для мусора и около одиннадцати уехал из дому. До Помпано-Уэй доехал минут за пятнадцать и был там примерно в четверть двенадцатого или около того. Я закопал окровавленную одежду и нож на заднем дворе, за домом, на клумбе. Потом поехал в камеру хранения, открыл ячейку и забрал все, что там оставалось. Я был там около полуночи. И взял все, что там находилось.

Я много раз смотрел этот фильм.

И все еще смотрю.

Никогда в жизни я не видел того, что было в этом фильме.

Людям нельзя смотреть этот фильм. Когда-нибудь я сожгу его.

Потому что дьявол должен гореть в огне».

— Мистер Диль, — сказал Хэггерти, — я показываю вам мгновенное фото, снятое управлением шерифа сегодня вечером на Тимукуэн-Пойнт-роуд, 3755. Это ваша жена Маргарет Диль?

— Но сорная трава должна быть выполота с нивы плодоносящей, — произнес Диль. — С корнем.

— Сэр! На фотографии, которую я вам показываю, женщина в красных сапожках… Это ваша жена Маргарет Диль?

— …потому что муж — глава своей жены, подобно тому как Иисус глава Церкви…

— Это — ваша жена?

— Подобно тому как Церковь подвластна Иисусу, жена подвластна мужу своему.

— Мистер Диль, вы можете сказать, что случилось с вашей женой? Эта женщина на фотографии — ваша жена?

— Что?

— Ваша жена? Она была вашей женой?

— Была моей женой…

— Была вашей женой? Вы хотите сказать, что она больше не начнется вашей женой, потому что мертва?

— Мертва? Нет, нет.

— Сэр, эта женщина на фотографии… У нее ампутированы руки…

— Да, знаю.

— Вам известно, кто ампутировал ей руки? И отрезал ей груди?

— Это сделал я.

— Значит, мистер Диль… Вы убили свою жену, Маргарет Диль?

— Нет. Я убил ее? Нет, нет. Я собирался сегодня отпустить ее на улицу. Возле яслей для скота.

— Выбросить на улицу?

— Отпустить ее на улицу, чтобы все видели ее срам, потому что срам — даже говорить о вещах, совершаемых втайне.

— Но ваша жена мертва, сэр. Медицинская экспертиза…

— Нет, сэр.

— Мистер Диль, медицинская экспертиза установила, что она мертва уже достаточно давно…

— Тогда с кем я разговаривал? Когда я говорил с ней, разве она не понимала мудрости слов моих?

— Вы отрезали ей руки, мистер Диль?

— Пальцы.

— Сэр?

— Я начал с пальцев. Чтобы наказать ее за то, что она творила своими руками. Потому на моих руках нет греха, и когда вы протянете руки свои, я отвращу от них свой взор…

— Мистер Диль…

— Да, и когда вы будете молиться мне, я отвращу слух свой. Ваши руки в крови…

— Когда вы говорите, что начали с пальцев…

— Это не так.

— Сэр?

— Я сначала отрезал волосы. Везде. По всему телу. С головы, ниже… Везде.

Тишина.

Хэггерти повернулся к Баннистеру.

— Скай? Ты хочешь что-то спросить? — сказал он.

— Мистер Диль, — произнес Баннистер, — меня зовут Скай Баннистер, я прокурор штата. Я хочу сказать, не можем ли мы быть вам чем-нибудь полезны, чтобы вы пришли в себя. Насколько я понимаю, вы сначала отрезали своей жене пальцы, потом руки…

— Сначала волосы.

— Затем пальцы…

— Нет, язык, я отрезал ей язык. Ее язык никого не слушался. Это был неискупимый грех, полный смертоносного яда. А язык — это огонь, слово — беззаконие. Потому что язык, среди других членов, правит телом и сеет пламя. И это пламя геенны огненной.

— Вы отрезали ей язык…

— …пусть женщина внимает вам в молчании и покорности…

— …а затем пальцы, кисти рук… руки…

— Она своими руками сожгла Заветы Господа нашего, и грешна перед Ним, и жир грудей ее будет искуплением перед Господом… Он увидит ее сегодня ночью, когда я оставлю ее возле яслей. Увидит ее голой, эту шлюху, кроме сапог. Я зашил ей рот, и она уже никогда не раскроет его, чтобы повторить свои мерзости. Я зашил ее греховную щель, чтобы она никогда не воспользовалась ей для греха.

Скай Баннистер вздохнул.

Было половина двенадцатого ночи. Сочельник. На автостоянке перед госпиталем переливалась огнями рождественская елка.

— Мистер Диль, — произнес он, — вы не хотите еще что-нибудь добавить к тому, что рассказали нам?

— Вы найдете кое-что в воде, — сказал Диль.

— Сэр?

— Как бы ни был грешен и смертен человек, какое пьяное беззаконие устоит перед водой?

— Мистер Диль, вы хотите что-нибудь добавить или изменить в своих показаниях?

— Нет, я не хочу ничего изменить в том, что я сделал.

Баннистер посмотрел на часы.

— Время вышло. Двадцать три часа тридцать одна минута, — сказал он в микрофон, затем стенографистке: — Стоп.

Они вышли.

В коридоре Баннистер сказал:

— Люди Миза были правы.

— Что, что? — не понял Мэтью.

— Комиссия по порнографии при генеральном прокуроре. Они были правы. Порнография ведет к насилию.

Мэтью ничего не ответил.


Утром на Рождество он раздумывал, чем бы заняться.

Он уже сообщил Маркхэму, что обвинение против него снято и он свободен. Свободен, чтобы снова погрузиться в эту проклятую жизнь, как он когда-то ее назвал.

— А что с фильмом? — спросил Маркхэм.

— А что с ним? — спросил Мэтью в свою очередь.

— Когда я могу получить назад фильм?

— Я уверен, что он потребуется для суда, чтобы установить мотив преступления.

— А после суда? Я рассчитывал на этот фильм…

— Вы должны обратиться к Баннистеру.

— Баннистеру? Какого черта…

— Он, возможно, захочет его уничтожить, — ответил Мэтью.

И сейчас, около десяти часов утра на Рождество, он размышлял, что ему делать. Он не разговаривал со Сьюзен после их вчерашней ссоры. Он хотел провести Рождество с ней и Джоанной. Вместе распаковывать подарки. Как в доброе старое время. Может, так и сделать, подумал он. Может, стоит вернуться домой еще раз?

Ответила Джоанна.

— Привет, папочка, — сказала она, — с Рождеством!

— С Рождеством, дорогая! — сказал он.

— Мама сказала, что ты сегодня не придешь.

— Да?

— Что у вас случилось?

— Сам не знаю, — ответил он.

— Вы, мальчишки, все такие необязательные, — произнесла Джоанна.

— Это уж точно, — сказал Мэтью и, немного помедлив, продолжал: — Послушай, Джоанна, если кто-нибудь скажет тебе, чтобы ты не встречалась больше с Томасом…

— А кто мне это скажет?

— Ну, кто-нибудь…

— Я и представить себе такого не могу…

— Дорогая, никто не должен подвергать цензуре твои разум и сердце.

— Да?

— Запомни это.

— Хорошо, — сказала она, — позвать маму?

— Да, пожалуйста, — сказал он, — очень надеюсь, что она все поймет как надо.

Когда трубку взяла Сьюзен, это было и впрямь как в старые времена. Интересно, подумал он тогда, с которой Сьюзен он разговаривает: с ведьмой или с феей? Но вместо этого…

— Мэтью, я не думаю, что тебе следует сегодня приходить. Я много размышляла о вчерашнем, и мне кажется, что ты заехал куда-то, к чему мы оба не готовы. Вчерашний разговор напомнил мне самые болезненные моменты в прошлом, а, честно говоря, я уже совсем не та, что прежде. Я знаю, что ты хочешь увидеться с Джоанной, давай после Рождества. Ну, можешь встретиться с ней завтра, обменяетесь подарками, если, конечно, хочешь. Я думаю, что для нас всех будет хуже, если мы проведем этот день вместе, учитывая неблагоприятную обстановку. Ты согласен?

— Конечно, — ответил Мэтью.

— Значит, так, — сказала она.

— Значит, так, — повторил он.

Наступила долгая пауза.

Затем она произнесла:

— Мэтью, ты не…

И замолчала. Потом сказала:

— Мэтью, ты не считаешь, что я права? Я думала, зачем… О, черт, я не знаю.

— И я тоже, — сказал он.

— Давай обождем?

— Конечно.

Опять тишина.

— Я ничего не скажу Джоанне, — сказала Сьюзен.

— О чем?

— О ее приятеле.

— А-а-а…

— Я тоже обожду.

— Это хорошо, — одобрил Мэтью.

— Значит, так.

— Значит, так.

— Веселого Рождества, — сказала она.

— Веселого Рождества, — сказал он.

Послышался щелчок.

Он положил трубку и вышел в гостиную. Смешал себе мартини. Десять утра.

Зазвонил телефон.

Сьюзен, подумал он. Перемена настроения. Или Джоанна, в слезах.

Он прошел на кухню и снял трубку.

— Алло? — спросил он.

— Мэтью?

Женский голос.

— Да?

— Это Марси Франклин.

— О, привет!

— С Рождеством!

— С Рождеством!

— Я хотела извиниться за тот день. Мне кажется, я перебрала, обычно я так не косею.

Тишина.

— Я рада, что оказался правильный телефон, — сказала она, — я нашла его в телефонном справочнике за прошлый год.

Снова тишина.

— Ну, что ж, — произнесла она, — я знала, что ты занят. Рождество как-никак. Я просто хотела…

— Ты не пообедаешь со мной? — спросил он.

— Я была уверена, ты ни за что об этом не спросишь, — ответила она.

Примечания

1

Дарт — метание дротиков в мишень. Популярная игра в барах Великобритании и США. (Здесь и далее примеч. переводчика.)

(обратно)

2

«Ревлон» — название известной английской фирмы парфюмерно-косметических товаров.

(обратно)

3

Большое жюри присяжные, решающие вопрос о подсудности данного дела.

(обратно)

4

Игра слов: Айс-Крим — мороженое, Ай скрим — «я кричу» и фамилия основателя — Айскрин (англ.).

(обратно)

5

Снова игра слов: Айспик — ледоруб (англ.).

(обратно)

6

Эмбер — янтарь (англ.).

(обратно)

7

Дилл — укроп (англ.).

(обратно)

8

Игра слов: пин — булавка, пен — ручка (англ.).

(обратно)

9

Откровение Св. Иоанна Богослова, 12.

(обратно)

Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12