КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 420155 томов
Объем библиотеки - 568 Гб.
Всего авторов - 200549
Пользователей - 95500

Впечатления

кирилл789 про Стриковская: Купчиха (Любовная фантастика)

потрясающе.)

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
каркуша про Гончарова: Маруся-2. Попасть - не напасть (Фэнтези)

Интриги, расследования, тайны! А главное - абсолютно непонятно, чем же все закончится...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: На Пороге Дома (Фэнтези)

написана в 2014 году, значит пятой книги не будет, жаль.)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: Мир драконов (СИ) (Фэнтези)

ой, как мне эти идеи рабства не нравятся, увы. хорошо, что вовремя герои взяли свои судьбы в свои руки.)

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: Стать Собой (СИ) (Фэнтези)

приключенчески.)
прекрасный автор.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Стриковская: Воплощение (СИ) (Фэнтези)

класс. других слов нет.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Круговорот лжи (fb2)

- Круговорот лжи (пер. Евгений Абрамович Кац) (и.с. У камина) 812 Кб, 209с. (скачать fb2) - Нина Бодэн

Настройки текста:



Нина Боуден Круговорот лжи

Кэти, Роберту, Терри, Пердите и особенно Тому Эспли с благодарностью за его терпение и советы в области изобразительного искусства.

Этюд[1]

Старые мастера не заблуждались
Насчет страдания; они прекрасно знали,
Где ему место в жизни человека.
Один обедает, другой в окно глядит,
В то время как случается несчастье,
И взрослые с благоговеньем ожидают
Чудесного рождения, а дети
Тем временем несутся на коньках
По глади пруда около опушки.
Не забывали Мастера о том,
Что самое ужасное мученье
Должно происходить как бы само собой,
И тут же возятся облезлые собаки,
И чешется о дуб спиною лошадь палача.
Возьмем «Икара» Брейгеля: лениво
Все отвернулись от паденья; пахарь,
Возможно, слышал крик иль плеск, с которым
Упал несчастный в море с высоты,
Но счел неважной катастрофу; солнце
Играет на ступнях, что из зеленой
Торчат воды; а вдалеке роскошный
Корабль. Там видят странную картину
Паденья мальчика с огромной высоты,
Но ставят паруса и уплывают.

Тут все дело в лошади палача; ее несоответствие главной теме бросается в глаза. Думаю, ради этого и написано стихотворение, но точно не уверен. Я не доверяю поэзии. Для меня она — самое обманчивое из искусств, полное трюков, призванных привлечь к себе внимание. Поэзия подобна ребенку, который притворяется тихоней, а сам думает: «Эй, умник, посмотри-ка на меня! Держу пари, ты ни за что не догадаешься, кто какой я на самом деле». Но именно это стихотворение мне нравится.

Клио привыкла читать мне стихи. Она читала Одена, Йейтса и современных поэтов, сидя в углу моей мастерской (я не люблю слово «студия», полное чуждого мне романтизма); ее длинные прямые волосы, блестящие, как масло, падали на сияющее серьезное лицо в очках; длинные гибкие ноги обвивали прочные ножки табурета. Она не пыталась изменить мое обывательское отношение к литературе. Просто надеялась, что страсть, сохранившаяся в словах других людей, оживит мою любовь к ней. Или, если выражаться тоньше, пользовалась случаем упрекнуть меня. «Старые мастера не заблуждались насчет страдания»! Она хотела заставить меня понять, что речь идет о ее страданиях!

Она могла бы с таким же успехом читать счет из прачечной. Я бы с удовольствием слушал ее нежный, слегка насморочный голос, прекрасно сознавая, что его сексуальная хрипловатость усиливается постоянным катаром верхних дыхательных путей. Однако спустя некоторое время это начало сводить меня с ума. Она читала, а я мог думать только о соплях и о скомканных бумажных салфетках в корзине для мусора.

Моя бедная Клио! Во время этих литературных чтений я по-прежнему стыдился боли, которую причинил ей. Если бы она не требовала от меня того, чего я не мог ей дать, мы могли бы мило сосуществовать, ограничиваясь дружескими отношениями. Я понимал, что она чувствовала себя оскорбленной, теряла самоуважение, ощущала бессильный гнев, но все это (однажды я, движимый желанием смягчить нанесенное ей оскорбление и загладить свою вину, предпринял дурацкую попытку объясниться) было лишь следствием эгоизма и тщеславия. Если бы она и в самом деле любила меня так, как пыталась показать, то забыла бы о гордости и приняла то, что я еще мог и был рад предложить ей: заботу, привязанность, искреннее сожаление о том, что я не могу быть таким, каким она хочет меня видеть. (Господи, какая трескучая фраза! Какая дешевка! Некоторые от волнения начинают заикаться, я же становлюсь напыщенным.)

Казалось бы, страдания Клио так же не соответствуют теме этой книги, как лошадь палача — теме картины. Они не связаны с главной идеей произведения. Однако, с другой стороны, без них ничего бы не случилось. И то и другое рождено тщеславием.


Думаю, пора кое-что объяснить. Я художник. Пишу портреты и городские пейзажи — запущенные улицы, пыльные скверики, обветшавшие доходные дома… Это мое искусство, то, что оправдывает мое существование на этом свете. Но, к несчастью, им не проживешь. Жестоко, но ничего не поделаешь. Несмотря на хорошие отзывы о моих случайных выставках и похвалы старых друзей, посещающих частные просмотры, пьющих поддельное шампанское и покупающих всякую мелочь, эта работа приносит мне сущие гроши. Ремесло, которым я живу, — изготовление копий. Именно оно позволяет мне оплачивать счета и закладные, вносить плату за занятия Клио йогой и атлетической гимнастикой в Клубе здоровья, ежемесячно посылать Элен, моей первой жене, небольшую сумму (которой она не требует и в которой не нуждается, однако по доброте душевной принимает, щадя мою гордость), и, наконец, выплачивать содержание моей матери, необходимое, чтобы ей сравнительно уютно жилось в маленьком домике в Боу.

Дабы не возникло непонимания, скажу сразу: я честный ремесленник. Я не какой-нибудь Том Китинг, который старит картину с помощью растворимого кофе, имитируя пятна от мух смесью битума с терпентином, а потом делает вид, что обнаружил неизвестное полотно великого художника в какой-нибудь лавчонке старьевщика или на чердаке. Я пишу копии знаменитых картин по заказам частных лиц или учреждений, а главным образом — директоров компаний, желающих украсить стены своих конференц-залов. Эти люди сознательно идут на невинный обман: если их спросят, подлинник ли это, я уверен, что кое-кто наверняка солжет. И правильно сделает. Как копиист я существую только для них, независимо от того, знают они о подделке или нет (а иногда знают наверняка, поскольку сотрудничают со мной и впредь, с удовольствием продолжая невинный обман в полном соответствии со знаменитым британским чувством юмора).

Тут мы вновь возвращаемся к теме тщеславия. Многие хотят оставить свой след в этом мире. (Подозреваю, что Клио тоже; именно поэтому она пытается возвысить свое девичье романтическое разочарование в немолодом муже до уровня трагедии.) Как большинство ремесленников — вроде подмастерья каменщика, изготавливающего химеру для украшения крыши кафедрального собора, — я хочу внести личный вклад в великий замысел. Я копирую картины, используя все свое мастерство, все ухищрения: торцую поверхность холста, проверяю размеры кронциркулем, использую фотографии, проектор и диапозитивы, чтобы передать цвет оригинала как можно точнее. Пытаюсь смешивать краски так, как это делал сам художник, растираю мою собственную неаполитанскую охру или покупаю ее в тюбиках, доставляемых из Будапешта, где она легально продается готовой, с добавками свинца и сурьмы. Но вместо того чтобы поставить на картине свою подпись, я изменяю какую-нибудь незначительную деталь, например, выражение лица человека в толпе, или дописываю в темном углу крошечную мордочку животного, мыши или ласки, или меняю бриллиант на руке женщины рубином, или рисую наручные часы на портрете восемнадцатого века. Вот почему мне так нравится то стихотворение: лошадь палача не имеет никакого отношения к его литературной ценности. Думаю, я мог бы легко заменить ее ослом или мулом. Многие ли заметят это? А даже если заметят? Ведь при виде озадаченного знатока большинство людей только злорадно хихикает.


Так что искусство полно обмана. Разумеется, обманчивой может быть и природа, и даже человек, и все же в искусстве обмана больше. Помните историю о Зевксисе? Нет? Тогда расскажу. (Потерпите, ладно? Надеюсь, со временем я стану хорошим рассказчиком, но пока что это не так.)

Так вот, этот Зевксис жил в Афинах в четвертом веке до Рождества Христова. Он написал гроздь винограда столь мастерски, что прилетели воробьи и стали пытаться клевать ягоды. Довольный Зевксис пригласил другого художника, чтобы тот стал свидетелем удивительной сцены. Однако она не произвела на его соперника, которого звали Паррасием, никакого впечатления. Он не увидел в ошибке воробьев ничего особенного и только проворчал: «Птичьи мозги» (не так ли родилась поговорка?).

Паррасий вернулся домой и задумался. Потом настала его очередь пригласить друга Зевксиса посмотреть картину. Та была скрыта за занавесом. Зевксис попытался отодвинуть его, но, увы, занавес оказался нарисованным. Зевксис, который был то ли глуп, то ли очень добр, то ли попросту подслеповат, восхитился: «Я сумел обмануть всего лишь нескольких воробьев, но ты обманул меня, человека и художника».

Подобно стихотворению Одена, эта древняя легенда имеет некий скрытый смысл. С тех пор как я впервые услышал ее в школе, она неизменно заставляла меня думать об отце.


Я не помню его. Понятия не имею, как он выглядел. У меня нет даже его фотографий. Моя мать оставила его, когда мне не исполнилось и четырех лет. Она редко говорила о нем, а когда все же говорила, то называла его «твой отец», словно моя связь с ним была чем-то вроде ошибки природы и не имела к ней никакого отношения. Все, что мне об этом известно, я знаю от ее сестры, Мод.

Мои отец и мать познакомились в тысяча девятьсот сорок втором году в лондонском дансинг-холле. Он был капитаном «Свободной Франции»[2], она — кокни[3] из Боу, худенькой, хорошенькой, веселой девушкой, работавшей на военной фабрике. Ее родители содержали пивную под названием «Пойманная птичка». Мой отец немного говорил по-английски, но, с точки зрения Мод, знал язык недостаточно хорошо, чтобы определить по акценту социальное положение собеседника (искусство, которое для англичан естественно так же, как умение дышать) и понять, что моей матери, бросившей школу в четырнадцать лет, не хватает интеллекта для светской беседы. «Мейзи была достаточно хороша собой, чтобы не переживать из-за этого, — говорила Мод. — В те времена таких девушек называли «обаяшками». Стоило ей войти в «Пале» субботним вечером, и она покоряла всех мужчин».

Нет никаких доказательств того, что предположение Мод справедливо, но она считает, что мой отец просто не разглядел в моей матери «простушку» (ставлю это слово в кавычки, потому что сейчас, в восьмидесятых годах, им не пользуется никто, даже Мод), иначе не женился бы на ней. Она привела его домой, познакомила с родителями, а потом обвенчалась с ним в приходской церкви Боу. Они отпраздновали свадьбу в Пойманной птичке». Мои дед и бабка были веселыми стариками, они привыкли пробивать себе дорогу локтями, зычно хохотали, а дед не стеснялся на глазах у людей вынимать неудобные вставные челюсти, когда ему нужно было что-то прожевать. (После войны, когда появилась возможность получить бесплатные протезы от Национальной службы здравоохранения, он отказался от них, заявив, что всю жизнь голосовал за консерваторов и не собирается поощрять расточительство нового правительства лейбористов.) Этот добродушный коренастый человек был из тех, на ком держится земля, но отцу достаточно было провести один вечер в его компании, чтобы понять, с кем он породнился. С людьми необразованными, грубоватыми, веселыми и довольными собой.

Конечно, за исключением тети Мод. Она умна, восприимчива и всегда добивается того, к чему стремится. Если для моей матери война обернулась работой на военной фабрике, то тринадцатилетнюю Мод определили на постой к двум интеллигентным старым девам (одна из них была учительницей истории, другая — директором школы), которые облагородили ее язык и манеры и привили честолюбивой девочке желание получить хорошее образование. Она закончила хорошую сельскую школу и женский колледж в Оксфорде. Но французское ухо моего отца было глухо к претензиям неоперившейся Мод на «светскость». Когда он женился, она была для него просто школьницей, младшей сестрой невесты.

Он обладал тем, что Мод назвала бы «родословной». Его отец был контр-адмиралом, гидрографом французского военно-морского флота. У него был дом в Париже и загородные имения. К моменту окончания войны контр-адмирал умер, и от всех его имений остался только маленький виноградник в Провансе. Вино там делали хорошее, но у него не было известной марки вроде «Шато». Когда в сорок пятом году отец вернулся на родину, выяснилось, что доходов от виноградника едва ли хватит на то, чтобы содержать мою мать, меня, его старую матушку, овдовевшую тетку и двух незамужних сестер, которых, по французским обычаям, следовало обеспечить приданым.

Отец взвалил это бремя на свои плечи (и тут я чувствую с ним кровное родство). Он взял ссуду в банке, скупил урожай с другого виноградника и разослал в широкую сеть гостиниц и ресторанов по две бутылки вина: одну со своим, прекрасным, а вторую — с обычной деревенской кислятиной. К ним прилагалось письмо, где получателям предлагалось открыть бутылку и отведать ее содержимое. Если они желали сделать заказ (по баснословно низкой цене), то должны были внести аванс; если же предпочитали ждать доставки товара, то цена возрастала втрое. Предложение было неслыханно выгодным для покупателя и убыточным для продавца, но отец хотел создать имя и репутацию пока еще никому не известному вину, которое вскоре было признано одним из лучших в стране. Потребителям рекомендовалось хранить вторую бутылку непочатой как гарантию качества основной партии вина, которую им вышлют сразу же после получения аванса.

Это было виртуозно. Надежно и просто до гениальности. Примерно половина из тех, кто пробовал хорошее вино, присылали чеки с оплатой заказа и, только получив основную партию товара, обнаруживали, что вино невозможно пить. Однако оно ничем не отличалось от содержимого второй бутылки, хранившейся в резерве. Никакого подлога. Французская полиция выбилась из сил, пытаясь привлечь отца к суду за то, что считалось ужасным уголовным преступлением, но не смогла найти ни одного покупателя, который сохранил бы бутылку с хорошим вином. Каждый, кто открывал первым плохое вино, тут же, не пробуя, с отвращением выбрасывал вторую бутылку. «Думаю, в конце концов твоего отца упекли в тюрьму за какое-то другое преступление», — с огорченным вздохом говорила Мод. Безупречная респектабельность моей тетушки — официального биографа известных политических деятелей, лектора, мирового судьи, непременного члена невообразимого количества уважаемых комитетов и комиссий, а также советника правительства — не мешала ей питать сентиментальные чувства к разбойникам с большой дороги.

Однако моя мать, выйдя за такого разбойника замуж, испытывала совсем иные чувства. Сообразив, что сделал отец, она собрала вещи и ушла от него, вероятно, радуясь, что у нее появился для этого серьезный повод.

С тех пор прошло сорок лет, но мама ни разу не покинула пределов Англии, и если я предлагаю ей провести отпуск за границей или хочу взять ее с собой в одну из поездок, она говорит: «Благодарю покорно. Я не хочу ехать в страну, языка которой не знаю». А когда однажды я стал настаивать, она запаниковала и вспылила, что случается крайне редко: «Человек, не имеющий возможности поговорить с другими людьми, подобен глухонемому. Или идиоту, над которым хихикают все кому не лень!»

— А что, родные отца плохо к ней относились? — спрашивал я Мод. — И почему она не попыталась научиться французскому?

— Девушке, которая никогда не выезжала из Лондона, французская провинция казалась настоящей дырой. Так ради чего Мейзи стоило утруждать себя? Она всегда была ленива. К тому же, сам знаешь, каковы французы. Думаю, ее встретили бы весьма негостеприимно. Нет, она не жаловалась, это не в ее стиле, просто отказывалась взять хоть пенни у твоего отца. А это красноречиво говорит о ее чувствах. — Мод закатывала свои красивые глаза цвета морской волны и негодующе фыркала. — Если бы не я, ты рос бы в квартире над пивной!

Подумаешь! Могло быть и хуже. Я всегда с удовольствием посещал веселого, круглого, как мячик, коротышку деда, рост которого едва превышал метр шестьдесят, и высокую, худую, как скелет, бабку с гневным взглядом. Завсегдатаи «Пойманной птички» называли ее Энни-Бритвой, потому что она не терпела в своем баре пьяных; тем не менее она умела оценить хорошую шутку и смеялась взахлеб, как ребенок. Дед и бабка баловали меня; я любил теплый дрожжевой запах пивной; меня несказанно возбуждали многолюдные улицы, переполненные рынки, суета, шум, цвет, лица людей, умудренных, испуганных или обиженных жизнью. Я всегда говорил Мод, что добрых лиц в Ист-Энде попадается больше, чем где бы то ни было.

Но она была уверена, что ей сказочно повезло. Если бы не Гитлер, она так и осталась бы в Боу. Так что, как бы неприятно не было признавать это, но то, что для других людей обернулось страданиями, пошло ей только на пользу.

— Пойми меня правильно, — повторяла Мод, — я не говорю, что была бы плохой барменшей. Просто радуюсь, что мне выпал шанс не стать ею!

У моей матери, необразованной, разведенной и обремененной ребенком, такого шанса не было. А Мод, к тому времени уже преподававшая историю в Лондонском университете, закончила свою первую книгу, выпросила у издателя аванс в пятьсот фунтов, обошла с шапкой по кругу родственников — родителей, дядьев и теток, довела до белого каления управляющего банком и в результате собрала сумму, которой хватило на покупку и меблировку пансиона в Саутенде, хозяйкой которого должна была стать моя мать. Светские снобы сказали бы, что пансион мало чем отличается от пивной, но для Мод, в ту пору двадцатитрехлетней, это было достижение. Хороший маленький бизнес, независимость для сестры Мейзи и свежий воздух для племянника.

У нас постоянно жили двое одиноких мужчин, а летом останавливались семьи, ежегодно приезжавшие на море. (Это было еще до туристического бума и до того, как рабочие получили возможность проводить отпуска за границей.) Должно быть, порой моей матери приходилось несладко, но она никогда не жаловалась и никогда не казалась мне слишком занятой; я помню, как проводил на берегу долгие солнечные дни, собирая гальку различных цветов и размеров, поедая в тени волнореза скрипевшие на зубах сандвичи, трогая пальцем переливающуюся бархатную слизь на кучах гниющих водорослей, следя за тем, как солнце вонзает золотые и серебряные копья в неспокойное, покрытое белыми барашками море. Нет, я не тоскую по своему детству, как делают некоторые авторы романов, лениво блуждающие по лабиринту прошлого вместо того, чтобы жить в настоящем. Просто хочу сказать, что в ту пору мне казалось, будто весь мир создан исключительно для моего удобства и удовольствия. Я не помню ничего неприятного; никогда не слышал, чтобы кто-нибудь рядом повысил голос. Я любил свою мать, знал, что она красивая, видел, что мужчины не сводят с нее глаз, но гордился этим, не ревнуя. Сказать, что мы с ней были близки, значило бы не сказать ничего. Она была продолжением меня самого; я не мог представить себе, что она может существовать без меня.

Конечно, я обманывался.

— Он не блещет успехами в учебе, — недовольно фыркала тетя Мод, просматривая мой табель.

Но эта женщина была не из тех, кто легко сдается. Она собрала мои рисунки камушков, цветов, насекомых (всего того, что мне нравилось) и потащила меня на собеседование в закрытую частную школу, заявив, что там неплохо учат живописи. Ни я, ни мать не протестовали. Мужчиной в нашей семье была тетя Мод.

Уроки изобразительного искусства не принесли мне вреда (преподавателем рисования был разумный человек, который научил нас азам, советуя больше смотреть по сторонам и учиться видеть все своими глазами), однако в этой школе я весь пропитался дешевым и вульгарным снобизмом. Начал понимать, что моя мать выражается, как простолюдинка, что зарабатывать себе на жизнь содержанием пансиона неблагородно, а не иметь отца довольно странно. Оправдывает меня только одно: я переживал свои болезненные открытия молча; конечно, когда мать открывала рот во время школьных мероприятий, я скрипел зубами и закатывал глаза, но такая реакция на родителей была общепринятой и никого не удивляла.

Однако вскоре я понял, что мать заметила это. Она опускала глаза, явно нервничала, а я чувствовал себя предателем. Поэтому когда в конце четвертого семестра она предъявила мне Шустрого Мейджора, я испытал головокружительное облегчение. Это она была виновата передо мной, а не я перед ней. Выйти замуж тайком от сына! Более страшного преступления мать совершить не может. Любому чувствительному мальчику это нанесло бы тяжелейшую моральную травму! И, делая вид, что скрываю невыносимые душевные страдания и проявляю благородство, я сказал: «Я рад, что теперь тебе больше не будет одиноко без меня. Надеюсь, ты будешь счастлива».

Это наглое лицемерие было вознаграждено сторицей. Мать была растрогана до слез, а Эрик Мейджор отвел меня в сторонку, поблагодарил за то, что я «держался молодцом», и дал мне десять фунтов.

Он был тучным, потным, с красным лицом, копной тонких курчавых волос и любезными манерами. Хотя его фамилия означала «майор», Мейджор не был военным и не отличался прытью; прозвище «шустрый» он получил от меня из-за своего автомобиля, довоенного «делейджа» с красивым длинным лоснящимся кузовом и электрической коробкой передач марки «Котал», про который я сказал своим друзьям, что «только великий математик сможет вычислить, когда он сломается».

Машина тут же сделала его вполне приемлемым отчимом. Эрик возил меня в школу и из школы, позволял мне приглашать других мальчиков в «кругосветное путешествие», кормил ланчем в лучшей местной гостинице и щедро снабжал деньгами. Мейджор торговал подержанными машинами, и этот бизнес был достаточно прибыльным, чтобы облегчить жизнь мне и моей матери. С жильцами и дачниками было покончено. Когда я приехал на следующие каникулы, то обнаружил, что дом отделан заново и стал даже просторным; мне выделили спальню на втором этаже, где когда-то стояло пять кроватей (для пар с детьми), а столовая справа по коридору превратилась в гостиную матери.

— Эрик говорит, что я должна иметь возможность поваляться, — сказала мать, слегка хихикнув и лукаво подмигнув мне.

Было видно, что забота мужа ей приятна. Он усаживал ее в кресло, подкладывал подушки под спину и закрывал окна, чтобы не надуло в шею.

— Носится с Мейзи, словно она инвалид, — ворчала тетя Мод, когда мы совершали с ней прогулку в пасхальное воскресенье. — Делает из нее дуру. Он тебе нравится?

Я ответил, что очень нравится. Мне казалось, что Мод ревнует сестру к Эрику, ведь он занял ее роль в семье, а моя мать еще и поддразнивала, без конца повторяя: «Эрик говорит…», «Эрик думает…», «Я должна спросить Эрика…».

— Как ты считаешь, Мейзи любит его? — спросила меня Мод другим, почти умоляющим тоном, и я увидел, что ее глаза цвета морской волны потемнели, а румянец на щеках разгорелся еще сильнее.

Я понял, что романтическая любовь в глазах Мод достойна уважения. То, что в ее возрасте можно питать подобные чувства, казалось абсурдным (тогда мне было четырнадцать, а Мод — немного за тридцать); но я считал себя обязанным дать разумный и спокойный ответ. Однако в тот момент (поистине драгоценный), шагая по переулкам Саутенда, я был слишком поглощен открытием, что в пасмурный весенний день цвета кажутся ярче, чем в разгар лета, что букетик нарциссов сверкает вызывающе, как бриллиантовая диадема, что бледные стволы высаженных вокруг деревьев внезапно раскаляются добела и начинают плыть в воздухе, чтобы осознать такое «взрослое» чувство, как любовь и все, что с ней связано. Поэтому я довольно неуклюже и очень по-детски пробормотал:

— Не знаю. Смотря что ты имеешь в виду.

Мод вздохнула и сказала:

— От души надеюсь, что да. Было бы ужасно думать, что она его просто использует.

Я потом вспомнил эту реплику. Не знаю, любила ли моя мать Эрика или просто была благодарна ему за преданность, за ощущение надежности, за то, что его присутствие позволяло ей разыгрывать замужнюю женщину перед одинокой сестрой. Когда через три года после свадьбы Эрик умер от инсульта, она плакала, но не безутешно. В первый же вечер своего вдовства она выпила несколько бокалов своего любимого бристольского крем-шерри и сказала мне, что Эрик застраховал свою жизнь и это теперь позволит ей получать годовой доход в восемьсот фунтов. Вместе с пенсией, которая полагалась ей как вдове, сумма получалась довольно приличная.

— Бедный Эрик, он был так добр ко мне, — сказала мать.

Я тогда и не задумывался, чем, возможно, ей приходилось платить за его доброту и заботу. Шокированный тем, что смерть мужа вызвала у нее лишь легкое сожаление, я вспомнил слова тети Мод и гневно ответил:

— Иными словами, он тебя просто хорошо обеспечивал! Если так, почему бы тебе не высечь эти слова на его могильном камне? — Мне тут же стало стыдно, ведь для меня так оно и было. Потом мне стало не по себе — я вдруг осознал, что Эрик Мейджор вошел в мою жизнь, ушел из нее и ничего не оставил после себя.

Мать удивленно посмотрела на меня. Я попросил у нее прощения, и она сказала:

— Милый, я понимаю, деньги не имеют значения. Я могла бы снова сдавать комнаты. Сам знаешь, работы я не боюсь. — Она посмотрела в свой бокал, слегка нахмурилась и вдруг улыбнулась. — Но я все равно довольна. Представляешь, теперь у меня есть свои деньги! Будет чем позлить Мод, правда?

И она рассмеялась, как озорная девчонка.


Думаю, в тот момент я снова ощутил шок. И был неправ. Моя мать — невинный, честный, прямой человек. (О многих ли можно сказать такое?) В том, что она продолжает говорить с резким, лязгающим акцентом кокни, выражается ее не слишком осознанный протест против того, что она называет «ужимками Мод», и отвращение к притворству. «Я такая, какая есть, — говорит она, проглатывая гласные, — нравится вам это или нет». В наши дни подобная естественность стала модной, и я с удовольствием наблюдаю за матерью на своих выставках: ее милое розовое морщинистое лицо лучится, на голове — какая-нибудь ужасная вычурная шляпа, которую она купила на благотворительной ярмарке (как я подозреваю, специально, чтобы позлить сестру Мод), но все говорят ей комплименты. Она знает, что ей нравится, и с врожденной учтивостью говорит то, что думает. А тетя Мод с ее манерами леди, поставленным произношением, сумочками и перчатками в тон кажется старомодной и немного жеманной.


Мод и Мэйзи — готовый материал для небольшой монографии о классовой структуре британского общества. Но для того, чтобы написать роман, приходится избегать наставительного тона и учиться описывать события в определенном порядке. Роману требуются последовательное изложение и крепкий сюжет. Беда в том, что такой подход мне претит; ему не хватает хриплого, свистящего дыхания жизни. Мне хочется изображать все происходящее сразу, одновременно; отдельные штрихи должны быть связаны между собой, как на картине. Перед моим умственным взором встают круги или мыльные пузыри, меняющие форму, смещающиеся взад и вперед, переходящие от света к тьме, то ясные, то пасмурные, соединенные или соприкасающиеся и в то же время живущие независимой и напряженной жизнью, каждый со своими страстями и тайнами. Я сам, едва видимый, тоже присутствую на картине: живописец-ремесленник, который думает о том, как вовремя оплатить счета, но в то же время не забывает о высоком искусстве. Я такой же коротенький и круглый, как мой покойный весельчак дед, но, в отличие от него (надеюсь, что это так), у меня есть слабое место. Меня травят и изводят женщины.


Мои женщины. Первая в данный момент, но последняя в цепи, Клио. Моя угрюмая девочка-невеста, мать-подросток. Нас объединяет ее незаконнорожденный сын, но она слишком молода, чтобы воспринимать эту связь всерьез, а я слишком стар, чтобы относиться к ней легко. Это женщина, с которой я отвратительно обращался и заслужил наказание, чем она и пользуется, причем не всегда честно. Она читает (точнее, любит, чтобы другие смотрели, как она читает) стихи и каждый вечер пробегает несколько километров, называя это упражнение «способом настроиться в унисон со своим телом». Мне-то кажется, что она убегает от меня, но ведь я имею право так думать, не правда ли? Тучный, средних лет, ленивый, поскрипывающий суставами, я обращаюсь со своим телом нежно и уважительно, как с дорогим старым другом, и морщусь при виде ступней Клио, ее лодыжек, коленей, бедер и подпрыгивающих маленьких грудей, когда она, разметав светлые волосы, бежит по мглистому парку и темным городским улицам.


Моя бывшая жена Элен. Я представляю ее в стоматологическом кабинете склонившейся над открытым ртом красивого пациента мужского пола. Взгляд ее зеленых глаз сосредоточен, нижняя губа закушена не слишком ровными, но здоровыми зубами; легкая испарина на напряженной красивой шее трогательно открыта взгляду мужчины, сидящего в кресле — точно так же, как и мне при тех же обстоятельствах много лет назад, в момент нашего знакомства. Это воспоминание возбуждает во мне глупую ревность, из-за которой даже работа бормашины представляется мне чем-то эротическим. Я невольно начинаю гадать, а не влюблен ли в Элен этот пациент? А вдруг он уже ее любовник?

Мейзи, моя мать. Теперь она мирно и счастливо живет в Боу, после смерти Эрика посвятив себя Богу (вместо того чтобы в третий раз выйти замуж за доброго человека); раз в неделю ходит в публичную библиотеку за новой порцией «милых» романов и добровольно ухаживает за стариками, что, увы, предусматривает и регулярные посещения дома престарелых, где обитает Энни-Бритва, чье пребывание там частично оплачивает (меня раздражают романы, в которых не объясняется, кто за что платит) служба социального обеспечения, частично — мы с теткой. Мод была бы рада нести это бремя одна, считая (и совершенно справедливо), что мне и без того хватает расходов, но моя мать слишком щепетильна, чтобы такое допустить. Так что, поскольку она не в состоянии делать это, «вносить ее долю» должен я.

«Я скорее умру с голоду, чем возьму у Мод хоть пенни», — говорит мать, как видно, забыв, что было время, когда она брала — точнее, ей давали — намного больше указанной суммы. Гордость придает ей самоуверенности. Когда Мод приезжает за ней из Челси на своем любимом серебристом спортивном «порше» и везет куда-нибудь, моя мать наряжается и надевает самую яркую, вызывающую шляпу.

Моя тетя, Мод, которая живет в собственном доме в Челси и ездит на серебристом «порше». Она почти знаменитость, литературная дама, но у нее грубоватые манеры и стыдливое девичье сердце. С годами она становится все больше похожей на барменшу: у нее широкое румяное лицо, окруженное жесткими, как пакля, волосами; полное коренастое тело, затянутое в корсет, толстые ноги и всегда слишком короткие юбки. Это барменша из прошлого — девушки, работающие в местной пивной, носят джинсы в обтяжку и викторианские блузки с оборками. Тетя Мод… Над ней я посмеиваюсь, но и горжусь ею. Она щедрая, умная и глупая одновременно, обожает титулы и то, что называет «старой аристократией». Ее желание, чтобы я сделал карьеру, стало причиной всех моих несчастий.


На этом воображаемом холсте присутствуют и другие персонажи — друзья, родственники и друзья родственников: например, мой бывший шурин Генри, государственный служащий, медленно, но верно прокладывающий себе путь в коридоры власти. Он гордится тем, что дает советы министру, делит сердце (если оно у него есть) между своей богатой и веселой женой, владелицей расположенного в Норфолке большого сада для выращивания фруктов на продажу, и очаровательной юной любовницей, близкой подругой Клио и дочерью моего старого друга Джорджа, торгующего картинами. Разумеется, кроме главных действующих лиц существует еще множество второстепенных, даже незаметных, но вовсе не незначительных: приходящие домработницы, няньки, уборщицы, мойщики окон и почтальоны; мои соседи из Вест-Индии; человек, живущий ниже по улице, у которого вечно лает собака; панки, обитающие в доме напротив и тратящие уйму времени для того, чтобы появиться на людях (бреющиеся, завивающие локоны и орошающие себя фонтанами геля для волос), которых я вижу из своего окна.

И так далее. До бесконечности. Как на полотне кого-то из Брейгелей.

Пока я пишу это, мне на память приходит одна такая картина. Люди работают в поле; вдали видна гавань. В углу изображен слабый всплеск волны. Это «Падение Икара» Питера Брейгеля Старшего.

Мод

Как-то раз, когда в «Таймс Литерари Сапплмент» еще публиковали анонимные обзоры, некий недоброжелатель назвал мою тетю Мод «автором самых скучных биографий со времен Аввакума». От гнева, являвшегося ее обычной реакцией на обиду, у Мод выступили красные пятна на лбу.

— Гад ползучий! Продажная тварь! — воскликнула она.

— Просто какой-то завистливый поденщик, — предположил я, пытаясь утешить тетку. Это помогло: она слегка успокоилась. Хотя мне кажется, слово «поденщик» нельзя считать оскорблением. Если бы кто-то назвал так меня, я не обратил бы на это никакого внимания.

Кривил ли я душой? Не совсем. Может быть, Мод и страдала честолюбием, но никогда в этом не признавалась; сочетание гордости и скромности делало ее слишком уязвимой. Усидчивость сослужила ей хорошую службу, и с помощью ножниц и клея она завоевала авторитет в своей области. Теперь большинство обозревателей относится к Мод с уважением; ее толстые монографии попадают в коллекцию Клуба книголюбов, всегда получают разрешение на издание в мягкой обложке и мозолят глаза так же, как реклама туристических компаний в аэропортах. Она и сама немало делает для своего успеха: путешествует, читает лекции, выступает на радио и в телепрограммах, посвященных книгам. В своем амплуа (воспользуюсь этим старым театральным термином) Мод считается воплощением Надежности; в наши дни такой отзыв никому не кажется оскорбительным, напротив, это высокая оценка, означающая, что человек никогда не ударит лицом в грязь и ему можно доверять.

Естественно, это не все. Мод любит вкусную еду, солодовое виски, классическую музыку (главным образом Бетховена, исполняемого очень громко) и быстрые автомобили. (Она купила свой первый подержанный «Эм-Джи» у Эрика Мейджора, а он признал общность их интересов, завещав ей «делейдж».) Кроме того, Мод, как это ни странно, делит участок земли на южном берегу реки с отставным почтальоном по фамилии Прайм.

Однажды я пришел к ней после посещения выставки Стаббса, устроенной галереей «Тейт», и обнаружил на кухне пожилого человека с приятным обветренным лицом. Он сидел за столом и пил чай.

— Мистер Прайм принес мне немного замечательных ранних бобов, — вот и все, что сообщила тогда Мод, а позже, когда гость допил чай и ушел, рассказала мне про огород, куда она дважды в неделю ездит на своем «порше», чтобы сеять, полоть и собирать урожай. — В моем маленьком садике негде выращивать овощи. Кроме того, когда копаешься в земле, это помогает от артрита. Прежде чем выйти на пенсию, мистер Прайм доставлял мне почту; а теперь, когда его дети выросли, участок стал слишком велик для него. Мы с ним добрые друзья.

Странно, до сих пор мне не доводилось о нем слышать, подумал я. Впрочем, Мод любила дружить со знаменитостями, а мистер Прайм к этой категории людей явно не относился, иначе она назвала бы его не «мистером», а по имени, подчеркивая близкие отношения: Майкл, Тед, Айрис или Норман. Меня всегда удивляет эта невинная слабость Мод, но я отношусь к ней снисходительно. Все-таки тетка общается с литераторами, политиками…

Так, например, лорда Оруэлла она называет Недом. На самом деле этого человека зовут по-другому; скоро вы поймете, почему я изменил его имя. Скажу только, что он похож на пэра Англии меньше всех на свете. Достопочтенный Эдвард Оруэлл женился на Дженни, соученице Мод по Оксфорду и ближайшей подруге. Когда Мод и Дженни было лет по двадцать с небольшим, они некоторое время преподавали в Лондонском университете и жили вместе. Насколько я помню по кратким визитам к тетке во время школьных каникул (которыми Мод пользовалась, чтобы таскать меня по картинным галереям и музеям), Дженни была блондинкой с нежным лицом и бело-розовой кожей, носила длинные развевающиеся юбки и романтические кружевные блузки. Мод поощряла природную вялость (или лень) подруги. Она взяла на себя готовку, уборку и хождение по магазинам, утверждая, что Дженни нужно «поваляться» перед вечерним выходом в свет, а сама тем временем гладила ей платье и готовила ванну. Короче говоря, Мод вела себя точно так же, как несколько лет спустя Эрик, суетившийся вокруг моей матери. «Носится с Мейзи, как будто она инвалид, — говорила о нем моя тетушка. И добавляла: — Было бы ужасно думать, что она его просто использует».

Вспоминала ли она при этом Дженни? Видела ли в дурацкой преданности Эрика жене сходство с собственной заботой о подруге? Сожалела ли об этом, чувствовала ли, что ее тоже использовали? Нет, конечно, нет, — во всяком случае, осознанно. А если и ощущала боль, то скрывала ее. Когда Дженни выходила замуж, Мод думала только о том, чтобы та была счастлива, радовалась за нее, говорила себе, что теперь у нее будет двое друзей вместо одной подруги. И, поскольку некоторые скромные достоинства иногда вознаграждаются, так оно и вышло.

В этой дружбе были перерывы, взлеты и падения.

Некоторое время Мод часто посещала большой, плохо отапливаемый дом в северном Норфолке, построенный дедом Неда, известным коллекционером, на доходы от пивоварения, их семейного бизнеса. Хотя этот аристократический особняк, полный насмешливого палладианского[4] величия, производил на Мод сильное впечатление, она считала, что зимой там «адски холодно», и терпела неудобства только ради подруги. А та безуспешно пыталась родить ребенка. После того как у Дженни случился четвертый выкидыш на восьмом месяце беременности, Нед отвез ее на лето в Грецию.

Мод ожидала, что они вернутся в начале ноября, но, когда в конце октября позвонила экономке, чтобы уточнить дату прибытия, то с удивлением узнала, что хозяева приехали уже две недели назад. Нед объяснил, что Дженни собиралась позвонить Мод, но слегка хандрит и быстро устает. Врач сказал, что ей нужно прийти в себя, прежде чем выйти на люди.

Естественно, Мод не поверила ни единому его слову. Она прекрасно понимала чувства Дженни. Ради того, чтобы выйти замуж за Неда и создать семью, та отказалась от академической карьеры, и теперь, когда стало ясно, что выносить ребенка ей не удастся, должна была ощущать, что потерпела фиаско. Возможно, Нед только усугубил ситуацию, когда увез жену путешествовать: все выглядело так, словно она должна была скрывать свой позор. Заставить Дженни «отдыхать», отгородить стеной от людей не значило помогать ей; это могло только усиливать ее ощущение собственной неполноценности. К тому же она, Мод, не чужой человек, а подруга, которая страдала вместе с Дженни и за нее!

— Ну, думаю, ты так уж сильно переживала, — заметил Нед и добавил: — Надеюсь, ты не станешь говорить Дженни, что она неполноценна.

Он засмеялся, чтобы смягчить впечатление от своих слов. Но он все-таки произнес их! Так жестоко, так бессмысленно! Не успела Мод выразить Неду свое возмущение, как он позвал к телефону Дженни. И, конечно, тут же выяснилось, что Мод была права. Бедняжка изнывала от желания увидеть ее! «Милый Нед» суетился вокруг нее, «как старая наседка». Он отчаянно ждал, что долгий и хороший отдых совершит чудо, и слегка расстроился, что жена все еще немного хандрит. Нет, это не болезнь; просто ее слегка утомляют встречи «не с теми людьми»…

— Только не думай, что меня нужно развлекать, — заявила подруге Мод. — Если тебе захочется поговорить, прекрасно; если нет, я буду сидеть тихо, как мышка. И угощать меня вовсе не обязательно. Если тебе захочется чего-нибудь вкусненького, я приготовлю. Если же нет, то мне будет достаточно куска хлеба с сыром и яблока.

— Мод, дорогая, я думаю, у нас найдется, чем тебя накормить, — ответила Дженни, голос которой вдруг стал далеким и еле слышным.

Готовясь к дружескому уик-энду, Мод сунула в багажник «делейджа» пачку книг. Машина была еще на ходу, но на последнем издыхании. По дороге в Норфолк она дважды ломалась, и когда Мод наконец прибыла на место, опоздав на пять часов, Дженни стояла на ступеньках крыльца. Она устремилась к подруге и стиснула ее в объятиях.

— Я уже думала, что случилось что-то страшное. Почему ты не позвонила? Я перепугалась до смерти!

Дженни дрожала. Она показалась Мод очень хрупкой. Оправившись от смущения (моя незамужняя тетушка редко обнимала других женщин, опасаясь, что ее заподозрят в дурных наклонностях), Мод увидела, что лицо Дженни, обожженное греческим солнцем, изборождено тревожными морщинами.

Мод сказала:

— Ох, извини, моя дорогая уточка, я не сообразила позвонить. У меня были проблемы с Алисой. Однако это меня не оправдывает.

— С Алисой? — Дженни наморщила лоб.

Слишком много загара, подумала Мод. Он старит.

— С моей бедной старой машиной, — пояснила она, удивленная забывчивостью подруги. — Боюсь, Алиса отжила свое и уже готова отправиться на небеса к Великому Автомеханику. Это все сварной кузов. У Алисы началась усталость металла, как у самолета.

Дженни стиснула ее руку.

— Бедная Алиса. Прости меня за тупость. В последнее время я стала ужасной трусихой. Стоит Неду опоздать на десять минут, как мне мерещится катастрофа. А он ворчит на меня.

— И напрасно, — ответила Мод. — Он прекрасно знает, что тебе пришлось вынести. Впрочем, ни один мужчина не в состоянии понять, каким потрясением является для женщины потеря ребенка.

— Это ведь и его ребенок, — сказала Дженни. — Неду еще тяжелее. Двойная боль. Он переживает и из-за ребенка, и из-за меня. — Она мрачно посмотрела на подругу. — Так что не обижай его, ладно?

У Мод сжалось сердце, но она заставила себя рассмеяться.

— По-твоему, я веду себя как слон в посудной лавке?

Дженни покраснела и улыбнулась.

— Ох, Мод, как я рада тебя видеть! Я ужасно скучала по тебе.

— Раз так, наверстаем упущенное, — промолвила Мод. — Я хочу знать о Греции все. Сейчас я приведу себя в порядок, а потом мы сядем и поболтаем вволю.

Узнав, что к обеду приглашены и другие люди, она слегка смутилась.

— Мы с Недом подумали, что в компании тебе будет веселее, — сказала Дженни.

Мод возразила, что была бы счастлива провести тихий вечер наедине со старыми друзьями; однако в глубине души ее это тронуло. Она действительно любила вечеринки, даже если выяснялось, что гости не совсем в ее вкусе.

Впрочем, эти гости едва ли во вкусе самих Дженни и Неда, подумала она, увидев приглашенных к обеду. Никто из этих людей не интересовался литературой и искусством — приехали двое местных богатых фермеров, их туповатые жены с лошадиными физиономиями и управляющий пивоварней, который сказал Мод:

— О Боже, если бы старина Нед предупредил меня, что я встречусь с настоящей писательницей, я бы попросил свою секретаршу поискать в библиотеке ваши книги и всю неделю готовил домашнее задание! — Он громко рассмеялся.

Мод понравился этот веселый, жизнерадостный, уверенный в себе, здоровый мужчина средних лет; ее даже потянуло к нему. Когда гости сели за стол, она пожалела, что оказалась между двумя фермерами. Весь обед они переговаривались друг с другом через ее голову, хвастаясь тем, сколько птиц настреляли во время первой охоты в этом сезоне. Но легкий, счастливый смех Дженни, доносившийся с другого конца стола, радовал Мод. Ухаживания управляющего пивоварней сделали подругу прежней. Дженни улыбалась весь вечер, и тревожное выражение появилось на ее лице только тогда, когда гости уехали и Мод помогала хозяевам убирать.

В ярком свете кухонной лампы Мод вдруг увидела, что несмотря на загар, Дженни выглядит совершенно больной; ее прелестное лицо осунулось, красивые руки высохли.

— Ты похудела, моя уточка, — сказала Мод, целуя ее на ночь. Она уже собиралась спросить, не страдала ли та в Греции желудком (до замужества Дженни они часто путешествовали за границу вместе, и Мод знала, что желудок был слабым местом подруги), но Нед нахмурился, и она прикусила язык.

Позже, расчесывая на ночь жесткие, как проволока, волосы, Мод увидела в зеркале свое усталое, недовольное лицо и решила, что вечер не слишком удался.

Какая я неблагодарная, ведь обед устроили в мою честь! Возможно, эти скучные люди были единственными, кого удалось пригласить на вечеринку-экспромт, думала она. Однако нельзя не признать, что за исключением веселого управляющего гости просто тупицы. Оба фермера оказались убежденными сторонниками тори. Когда речь зашла о недавних уличных беспорядках в Бирмингеме, один из них всерьез предсказал грядущий крах общественного строя и заговорил о том, что необходимо создавать вооруженные отряды для разгона демонстрантов. А их жены не интересовались ничем, кроме домашнего хозяйства; они оживленно обсуждали морозильники и микроволновые печи.

Что ж, это был единственный недостаток сельской жизни, на который Дженни всегда жаловалась. Большинство соседей были невыносимо скучными людьми, и редко когда среди них встречалась родственная душа. Однако Нед вынужден был время от времени принимать их — когда его родители переселились из особняка в более теплую и удобную квартиру, которую устроили на втором этаже бывшей конюшни, ему пришлось выполнять обязанности владельца поместья.

Только когда Мод оказалась в ледяной постели и осторожно вытянула окоченевшие ноги, пожалев, что не догадалась налить в бутылку горячей воды, она вдруг сообразила, что сегодняшний вечер и был одним из таких приемов. Боже, какая же она дура! Она пропустила мимо ушей двусмысленную шутку управляющего о «домашнем задании», а ей следовало понять, что таких важных гостей не приглашают в последнюю минуту. Это она, Мод, случайно попала в их компанию, и именно она была здесь незваным гостем. Да и нежеланным; поскольку гости были приглашены заранее, именно ее имел в виду Нед, когда сказал, что Дженни еще не готова «выходить на люди». Он боялся, что Мод может заставить Дженни почувствовать свою неполноценность. Примерно так он и выразился. А значит, Дженни сама сказала нечто в этом роде.

Мод забыла о холоде. Она сердито отбросила одеяло. Теперь все ясно как Божий день! Нужно смотреть правде в лицо. Преувеличенно теплое приветствие Дженни и ее беспокойство о Мод были проявлением чувства вины. Она совершила предательство, не желая видеть старую подругу. Именно это должна была чувствовать добрая и нежная Дженни. Именно так она пыталась заслужить прощение. Заставить себя полюбить. Ах, бедняжка… Да разве можно на нее сердиться, разве можно осуждать?

Мод лежала без сна до рассвета, страдая и злясь на себя. Весь уик-энд ее не оставляло желание загладить свою вину перед Дженни. Она ходила в перестроенную конюшню навещать отца Неда, калеку. Притворилась, что ей нужно закончить срочную работу, и рано ушла в свою ледяную спальню. Сказала, что хочет «надышаться морским воздухом», и уехала в бухту Холкхэм, и там долго бродила и плакала по песчаному берегу на холодном сыром ветру. В субботу вечером играла с Недом в «скрэббл», а утром в воскресенье уехала, заявив, что дни становятся короче, а поскольку Алиса не слишком надежна, хотела бы вернуться домой до темноты. Дженни начала умолять ее приехать снова «как можно скорее», и Мод ответила:

— С удовольствием, но не раньше чем через месяц. Издатель предложил мне написать книгу о Джомо Кениате[5]. Я еще ничего не решила, но, возможно, мне придется провести несколько недель в Африке.

— Счастливая ты, Мод, — сказала Дженни. — Как хорошо быть деловой и востребованной… — Она вспыхнула (словно испугавшись, что ее могут упрекнуть в зависти), крепко обняла Мод и поцеловала ее.

Мод продала Алису через «Обмен и аукцион» любителю старинных автомобилей, учителю математики, который заверил ее, что разбирается в электрической коробке передач «Котал», любовно погладил побитые сварные бока Алисы и спросил, когда она «родилась». Мод не хватило духу заменить Алису чем-нибудь другим, не говоря о большем; она принялась за книгу о Кениате.

Однажды позвонила Дженни, и они мило поболтали, как будто ничего особенного не случилось. Дженни собиралась в Лондон на консультацию: «ничего страшного, обычный осмотр», и поинтересовалась, можно ли им с Недом переночевать в Челси, у Мод.

На радостях Мод купила свой первый «порше». После своего визита Дженни стала уговаривать ее приехать в Норфолк. Третье приглашение Мод приняла. Казалось, все пошло по-прежнему; Мод почти успокоилась. Возможно, она просто чересчур чувствительна. Все это причуды старой девы, а на самом деле никто не хотел ее обидеть. Но прежнего доверия уже не было; искренность в отношениях исчезла. Когда Нед предложил Мод стать членом совета Королевского общества британской литературы и искусства, основанного его дедом, она заподозрила, что это всего лишь красивый жест, но согласилась, рассудив, что «снявши голову, по волосам не плачут». Кроме того, она была искренне польщена.

Работа была не пыльная. На заседаниях совета, которые происходили в Лондоне шесть раз в год, утверждались программы лекториев и проведение художественных выставок, принимались решения о распределении средств благотворительных фондов (один из которых был создан семьей Неда для неимущих престарелых деятелей искусства) и выделении грантов начинающим художникам и писателям.

Теперь Мод чаще виделась не с Дженни, которая редко приезжала в Лондон, а с Недом. Перед заседанием совета они обычно обедали вместе; иногда после вечерней лекции он оставался ночевать у нее в Челси. Когда Мод писала биографию прадеда Неда, друга Дизраэли, который прославился внедрением новейших изобретений в сельском хозяйстве, Нед помогал ей разбирать семейные бумаги, письма и дневники. Он отвез Мод к своей престарелой двоюродной бабке, впавшей в глубокий маразм, но сохранившей отличную память; ее пряные рассказы о сексуальных аппетитах старика оживили добросовестное, но скучное (несмотря на знакомство героя книги с Дизраэли[6]) повествование о дождевальных установках и севооборотах.

На портрете работы Дэниела Маклайза, украшающем суперобложку, первый лорд Оруэлл больше похож на фермера, чем на аристократа. Скромный сельский джентри с грубым бугристым лицом, слегка напоминающим артишок, и маленькими, глубоко посаженными глазками человекообразной обезьяны.

Нед кажется ожившим портретом своего прадеда; его глаза искрятся умом и добротой, а речь нетороплива и точна. Когда мы встретились с ним впервые (это случилось на презентации книги Мод), его привязанность к моей тетушке была очевидна.

— Надеюсь, книга будет иметь успех. Разумеется, идея принадлежит Мод. Если она что-то решила, то свернет горы. И все же я немного волнуюсь. Старик был туп как бревно.

Я сказал, что он не может отвечать за тупость своего предка; кроме того, Мод достаточно искусна, чтобы сделать этого типа интересным; она в совершенстве владеет своим ремеслом. Несмотря на мой комплимент, Нед нахмурился; видимо, он считал, что этого будет недостаточно.

— Мод замечательная женщина. Она всего добивается сама, без посторонней помощи. Успех не испортил ее. Она осталась прежней доброй и отзывчивой девушкой. Знаете, это довольно редко встречается.

Я ответил, что знаю это и восхищаюсь тетушкой. Нед немного смягчился и сказал:

— Не могу видеть, как обижают людей, которые трудятся в поте лица. Критики — настоящие подонки. Написать книгу очень трудно. Кстати, как и картину. — Он улыбнулся мне, обнажив удивительно неухоженные зубы. — Знаете, Мод подарила Дженни одну из ваших картин. «Видение Лондона».

Я не знал этого. Речь шла о самой большой (а потому самой дорогой) картине с моей последней выставки; первом из серии постиндустриальных пейзажей с допотопными викторианскими фабриками на берегах Гранд-Юнион-канала.

— Я думал, она ушла к торговцу картинами. Жаль, что Мод ничего мне не сказала. — Разумеется, она никогда бы не призналась в этом. Заплатить полную цену было для нее делом чести. — Видение мрачноватое, — добавил я.

— Нам картина очень нравится. Мне хочется показать вам, как мы ее повесили. Сейчас моя бедная Дженни немного хандрит, но когда ей станет полегче, приезжайте вместе с Мод навестить нас. Конечно, если отважитесь сесть с ней в одну машину. Я на такое не способен. Наверное, слишком стар. Впрочем, не думаю, что у меня и в молодости хватило бы духу стать пассажиром Мод… Но это неважно. Приезжайте. Дженни вас помнит. Как только она поправится, мы договоримся точнее.


Они повесили мое «Видение» рядом с картиной Стаббса того же размера: сцена уборки урожая, масло, холст, дата написания неизвестна. Скорее всего, Стаббс закончил ее еще до начала работы над своими романтическими эмалями, выставлявшимися в Королевской Академии в 1780-х годах. Англия до и после Грехопадения. Идея принадлежала Дженни. Во всяком случае, так сказал мне Нед. Но к тому времени ее уже не было в живых.

Дженни так и не оправилась от «хвори». Она сражалась отчаянно, и ей было уже за пятьдесят, когда рак все-таки победил ее. Она умерла дома, и в последние месяцы Мод помогала Неду ухаживать за ней. Вполне естественно, когда все закончилось, Нед обратился за утешением именно к Мод; их объединяла общая скорбь. Во всяком случае, так казалось Мод. Она «посвятила» себя Неду. Когда через несколько месяцев после Дженни скончался его старик отец и Нед унаследовал титул, она решила, что если Нед займет место в Палате лордов, это отвлечет его и облегчит двойную утрату. То, что у Неда полностью отсутствовал интерес к политике, ее не останавливало. Мод энергично взялась за дело, уверенная, что знает его вкусы так же хорошо, как свои собственные. Она устраивала обеды, на которых тщательно подобранные гости — члены парламента, журналисты и ученые — должны были возбудить в Неде интерес к тому или иному «предмету»: экономике, расовому равноправию, жилищному вопросу, реформе пенитенциарной системы. Мысль о том, что Нед уже выполняет свой общественный долг, возглавляя Королевское общество британской литературы и искусства (обязанность, которую он, судя по всему, выполнял только из уважения к семейной традиции), просто не приходила ей в голову. А Нед был слишком вежлив, слишком добр и, возможно, слишком искренне оплакивал Дженни, чтобы просветить мою тетушку.

Кроткий как ягненок, он посещал ее обеды. Ходил с ней в театр. Люди начали приглашать их в гости как пару. Моя тетушка никогда не была хороша собой, но в этот период ее лицо с грубоватыми чертами смягчилось и помолодело; она начала носить туфли на высоких каблуках, блузки с оборками, говорила о Неде по-девичьи смущенно и игриво, время от времени чему-то глуповато улыбалась и многозначительно выгибала брови — одним словом, выглядела нелепо и в то же время трогательно.


В то время я еще был женат на Элен. Однажды поздним субботним вечером, когда мы возвращались домой из гостей, Элен вдруг сказала:

— Как приятно видеть Мод счастливой. Надеюсь, его светлость не обманет ее ожиданий.

Имя Мод за весь вечер не упоминалось ни разу. Но мне показалось, что я понял, почему Элен заговорила о ней. Мы обедали с Джорджем и его дочерью Илайной, необычайно хорошенькой девушкой, у которой была прелестная манера дерзко и насмешливо ловить мужской взгляд, а затем с притворной скромностью опускать пушистые ресницы на слегка разрумянившиеся щеки. Джордж, не без хвастовства называвший себя «отцом-одиночкой» (Илайне было девятнадцать, когда ее мать сбежала с одним из богатых южноамериканских клиентов мужа), буквально трясся над дочерью. Казалось, она тоже обожала отца: проходя мимо его кресла, неизменно целовала в бронзовую лысину, сидела на полу у его ног, положив ему на колено нежную белую руку, смеялась его шуткам и становилась трогательно серьезной, когда он изрекал мрачные пророчества. Это выглядело настолько естественно, что все мужчины-соседи средних лет сгорали от зависти к Джорджу; а вот женщины, вероятно, реагировали иначе. Примерно в середине этого прелестного спектакля я заметил, что Элен необычно молчалива.

И только тут до меня дошло (до Элен наверняка гораздо раньше), что Илайна по выходным играла роль образцовой дочери. Так же, как брат Элен, Генри, старательно играл роль образцового мужа в Норфолке. Мы с Элен не раз задумывались, знает ли Джордж о любовнике дочери (и если да, то понимает ли, что мы тоже в курсе дела). Однако нас это не особенно интересовало, потому что Элен, казалось, не очень расстроена поведением брата. С тех пор, как Генри поделился с ней своей тайной (впрочем, он был вынужден это сделать после того, как мы столкнулись с ним и Илайной в Национальном театре), Элен чувствовала себя его сообщницей. Генри взял с нее слово молчать, и, хотя Элен любила свою невестку, она понимала, что, пока Джойс счастлива в деревне, возясь с детьми и огородом, Генри в Лондоне одиноко.

Должно быть, в тот вечер Илайна вела себя слишком вызывающе, демонстрируя юность и красоту, и это напомнило Элен, что она сама уже отпраздновала свой сороковой день рождения. В моей жене проснулась зависть, потом чувство солидарности с другими немолодыми женщинами, затем ее посетили мрачные мысли о мужском вероломстве. Пожалев Джойс, Элен плавно переключилась на Мод, к которой относилась с большой теплотой. Точнее сказать, она любила мою тетушку почти так же, как и я сам — в этом чувстве была и снисходительность, и в то же время глубина и преданность.

Гордясь своей сообразительностью, я лукаво спросил:

— С чего это вдруг ты подумала о Мод?

— Должна же я была о чем-то думать, правда? Мне было противно смотреть, как ты пялился на эту молоденькую дурочку, облизывающую своего отца. Не удивительно, что Лили его бросила. Наверно, ее тошнило от этого зрелища.

— Не помню, чтобы Илайна вела себя так при Лили. И не думаю, что это противное зрелище. Старине Джорджу крупно повезло!

Я сжал руку Элен и добавил (на тот случай, если это действительно было причиной ее недовольства):

— Впрочем, что касается меня, то я считаю, что Илайна всего лишь славный ребенок. Она из другой возрастной группы. Хотя, конечно, Генри старше меня. Бедная старушка Джойс… Как ты думаешь, она догадывается о его шашнях?

Элен не ответила. В этом не было ничего странного, потому что едва мы свернули на свою улицу, как нас оглушила громкая музыка. Ее источник определился тут же. Как ни странно, грохот доносился не из логова панков, в котором было темно, а из дома, стоявшего немного дальше. Молодой присяжный поверенный, воспользовавшись отсутствием своей овдовевшей матери (мы видели, как утром она уезжала в доверху загруженной машине), устроил у себя шумную пирушку. В доме царил полумрак, но в высоких незашторенных окнах гостиной, находившейся на втором этаже, виднелись темные фигуры, сплоченные, как толпа футбольных болельщиков. Они раскачивались, топали и время от времени издавали дикие крики в такт музыке. Наш сосед из Вест-Индии — пожилой и солидный государственный служащий, образцовый семьянин, одетый в темный костюм и белую рубашку с университетским галстуком — стоял на пороге своего дома и мрачно наблюдал за происходящим.

— Половина второго ночи, — сказал он, ответив на наше приветствие. — Вполне достаточно побеситься до двенадцати. Я сам когда-то был молодым. Но порядочные люди должны помнить, когда пора расходиться.

— Ну, уик-энд есть уик-энд, — сказал я, отчаянно надеясь, что сосед не попросит меня позвонить в полицию, как однажды, когда панки устроили оргию от зари до зари. Впрочем, мне тут же стало стыдно, и причин тому было несколько: во-первых, мне пришло в голову, что сосед мог подумать, будто полицейский скорее отреагирует на мой звонок, чем на жалобу чернокожего; во-вторых, в этом сосед мог оказаться прав; а в-третьих, потому что пару лет назад мы перенесли спальню из передней части дома в заднюю именно из-за шумных соседей напротив, которыми до панков были пять десятков трубачей родом из Вест-Индии.

И я смущенно смолк. Но Элен сказала:

— Я понимаю, этот шум ужасен. Он мешает людям спать. Но меня больше волнует другое. Столько людей в одной комнате, и все топают! А вдруг не выдержит пол?

— Не дай Бог! — серьезно ответил сосед.

Тактическая уловка Элен отвлекла его и успокоила. Ей это всегда удавалось. Они начали оживленно беседовать о надежности наших домов, о смоленых перекрытиях, о толстых несущих стенах, и в результате пришли к успокоительному выводу о том, что здания, простоявшие больше сотни лет, не должны рухнуть, даже если на вечеринку соберется очень много людей.

Я оставил их разговаривать, вошел в дом и быстро спустился в подвал, чтобы выключить сигнализацию (которую потребовала поставить страховая компания в целях сохранности довольно ценных картин, которые я держал у себя в мастерской, пока писал копии) и выпить несколько кружек холодной воды. Когда я вновь поднялся на первый этаж, Элен уже была в коридоре. Она сказала:

— Тима нет дома.

— Да, верно. Сигнализация была включена.

Она закусила нижнюю губу. Я сказал:

— Он ушел с Майком, верно? На Майка можно положиться. Ради Бога, не начинай волноваться.

— Я не волнуюсь, — ответила она. — Вообще-то я подумывала позвонить соседу и попросить его убавить звук. Надеюсь, он согласится. На самом деле это довольно симпатичный молодой человек.

Я тоже думал об этом, но Элен наверняка поговорила бы с ним более тактично.

— Желаю удачи, — пробормотал я и пошел наверх, думая о Тиме, который верхом на мопеде пробирается между ревущими мусоровозами и завывающими грузовиками, о чокнутых владельцах «ягуаров» и сумасшедших водителях ночных такси. Пока я чистил зубы (тщательно массируя десны, как учила Элен), мне чудился окровавленный Тим, неподвижно лежащий в какой-то грязной луже. К тому времени, когда я лег в кровать и начал лениво перебирать и листать триллеры в мягких обложках, мне удалось убедить себя (или, по крайней мере, подготовиться к тому, чтобы начать убеждать Элен), что вероятность несчастного случая с Тимом ничтожна.

Элен все еще говорила по телефону. Параллельный аппарат, стоявший рядом с моей кроватью, издавал какие-то неразборчивые металлические звуки. Когда разговор наконец закончился и Элен появилась на пороге спальни, я сказал:

— Неужели ты так долго болтала с нашим преуспевающим юным адвокатом?

— Так ты не слушал?

— Конечно, нет!

Элен пристыженно улыбнулась, и я решил, что на самом деле она звонила матери Майка, пытаясь узнать, дома ли тот и не с ним ли наш мальчик. Если бы Тим заночевал у приятеля, она тут же сообщила бы об этом мне. Если же нет, то была бы смущена и боялась признаться в том, что не только разбудила, но и смертельно напугала бедную женщину. Но выяснять все это и начинать мучительную и бесплодную дискуссию о местонахождении Тима, о его душевном состоянии и нынешних приятелях значило бы проспорить весь остаток ночи, и без того невеликий. Поэтому я сказал, выговаривая фразы медленно и серьезно, как будто все это время ни о чем другом не думал:

— Знаешь, если Джойс действительно знает о шашнях Генри — а если она его любит, то обязана знать, ты не находишь? — она, наверное, притворяется несведущей и просто ждет, пока все закончится само собой. И это не самый плохой вариант.

Элен раздевалась. Когда она начала снимать комбинацию, раздался треск. Я сказал:

— Здесь уйма статического электричества. Если бы свет был выключен, ты увидела бы искры… Печальнее всего было бы, если бы Джойс ни о чем не догадывалась именно потому, что любит Генри и доверяет ему.

Элен молчала. Странно: раньше мое сочувствие другим людям действовало безотказно и помогало ее отвлечь. То, что она не отреагировала на мои слова, и ее внезапно увлажнившиеся грустные глаза должны были бы насторожить меня. Должно быть, выражение ее лица запечатлелось у меня в подсознании, потому что потом я вспомнил его во всех деталях. Секунду постояв обнаженной, Элен юркнула в постель, свернулась клубочком и уткнулась лицом в мое плечо.

— Перестань болтать о Генри и Джойс, старый сплетник, — пробормотала она и, как мне показалось, тут же уснула мертвым сном.


Я слышал, как пришел Тим. Это случилось уже после семи утра. Элен еще спала. Я приложил губы к ее уху, сказал «он вернулся», и она улыбнулась во сне. Примерно через полчаса она проснулась и спросила:

— Он пришел очень поздно?

Я на мгновение задумался над тонким различием между понятиями «поздно», «поздновато», «довольно поздно» и «очень поздно» относительно возвращения с вечеринки девятнадцатилетнего парня и ответил:

— Было рановато, но не так чтобы очень. Тем не менее я думаю, что мы можем позавтракать без него.

Мы спустились на кухню вместе; Элен стала варить яйца и выжимать апельсиновый сок, я занялся кофе и тостами. Мы ели, читали газеты; наше молчание казалось мне дружеским. Врывавшиеся в окно солнечные лучи зажигали волосы Элен пламенем; ее глаза, отражавшие цвет кимоно, подаренного мною на день рождения, были зеленее, чем обычно; от носа ко рту протянулись две морщинки, которых я раньше не замечал. У нее были тонкий нос и острый подбородок. Я ласково сказал:

— Рыжая ведьма.

Элен не смотрела на меня. Она доела яйцо и начала давить пальцем скорлупу в рюмке. Потом вздохнула и сказала:

— Мне ужасно жаль. — У нее был любовник. Их связь продолжалась больше года. Месяцев четырнадцать-пятнадцать; она точно не помнила. Жена любовника узнала об этом. Элен боялась, что она все расскажет мне. — Это очень мстительная женщина, — неприязненно сообщила она.

Я засмеялся. Казалось, я не испытывал ничего, кроме странного покалывающего чувства, слегка напоминавшего опьянение. Элен продолжала давить яичную скорлупу. Я сказал:

— Детская привычка.

Элен промолвила:

— На прошлой неделе у нее был выкидыш, и он все ей рассказал, хотя в такой момент лучше было бы помалкивать. Вот дурак-то… Наверно, это заставило его почувствовать свою вину. Я понятия не имела, что она беременна. Он утверждал, что давно с ней не спит.

— А ты говорила ему то же самое про нас?

У нее дрогнул подбородок. Она посмотрела на меня как несчастный, обиженный ребенок. Хороший муж не задал бы столь жестокого вопроса. Ей было больно! Я был обязан утешать ее! Я спросил:

— Я знаю его?

Тут зазвонил телефон. Она посмотрела на меня — на сей раз умоляюще. Я покачал головой. Она бросила с привычной досадой:

— Ленивый ублюдок!

Телефон висит на стене кухни рядом с дверью. Элен встала и повернулась ко мне спиной. Нарисованный на кимоно дракон оказался между ее лопатками. Она сказала:

— Ах, это ты, Мод? Нет, ты нас не разбудила. Мы как раз заканчивали завтракать. — Она выслушала собеседницу и пробормотала: — Какой ужас… Ох, Мод, я понимаю, это ужасно. Мне очень жаль… да… да… Он здесь, подожди минутку…

Элен резко повернулась. Ее лицо распухло и потемнело, как спелая слива, от едва сдерживаемого истерического хохота. Она прижимала трубку к груди.

— Нед женится! Он сказал ей об этом вчера вечером. Все уже решено. Дата и все остальное. Она хочет поговорить с тобой. О Господи, какое дурацкое совпадение… Мне действительно ужасно жаль.

— В данную минуту твоя жалость просто витает в воздухе, — ответил я.

— Не смей говорить ей! — прошипела она.

Я поднял брови. Ее лицо сморщилась, как будто она откусила лимон.

— Пожалуйста, — сказала она.

Я встал, обошел стол и взял у нее трубку. Она хрипло закашлялась и выбежала из кухни.

Я чувствовал себя полным идиотом:

— Мод, что там стряслось? — Стыдно признаться, но настроение у меня улучшилось. В голову пришла дурацкая фраза: «Если сегодня в меню измена, то, по крайней мере, я буду обедать не один». Я откашлялся, стер с лица дурацкую улыбку и сказал: — Мод, мне действительно ужасно жаль.

Но Мод не ждала сочувствия. Она просто кипела.

— Бедный Нед! Они воспользовались его добротой и великодушием! Это чудовищный сговор между родителями девушки и его злобной старой матерью. Они богаты, а она жадна; сделка называется «Покупка и продажа титула». И дело не в том, что они готовы раскошелиться, чтобы вытащить Неда из финансовой пропасти, которую оставил после себя его покойный отец. Они называют это Долгом перед Семьей, Перемещением Капитала и прочими дурацкими словами. Если бы во всем этом был бы хоть какой-то смысл! Но я боюсь, что это пустые надежды!

Она громко фыркнула. Я сказал:

— Ох, Мод, перестань. Это тебе не роман девятнадцатого века. А Неда не назовешь ни глупцом, ни продажной тварью. Ты знаешь эту девушку?

— Кажется, встречала пару раз. Ее семья недавно переехала в Норфолк; отец сколотил состояние на торговле недвижимостью, приобрел дом в деревне и теперь сорит деньгами, прокладывая путь в приличное общество. В прошлый уик-энд мы с Недом ездили к ним на роскошный прием. Шампанское, горы устриц, барбекю у бассейна… Потом, конечно, пошел дождь, и мы перебрались в дом. Это был красивый старый дом времен королевы Анны, а они сделали из него загородную виллу, набили пошлой мягкой мебелью, естественно, забыв про книжные шкафы. Ее мать коллекционирует чайники. Я спросила ее, почему, и знаешь что она ответила? «Ну надо же на что-то тратить деньги, правда?»

— По-моему, это довольно безобидное занятие, — сказал я. — А что представляет собой сама девушка?

— Ничего особенного. Довольно хорошенькая, довольно приятная, но ни ума, ни манер. Господи, да о чем они с Недом будут разговаривать? Думаю, он собирается воспитывать ее, но это ему скоро наскучит. Черт побери, Нед слишком стар для роли доброго папаши! Кроме того, это надругательство над памятью Дженни. Я написала ему об этом и даже бросила письмо в ящик, но не думаю, что он ответит. Ему будет очень стыдно, и поделом. Нет большего дурака, чем старый дурак. Так я ему и написала.

Я ответил, что если она хотела заставить Неда образумиться, то выбрала для этого не самый деликатный способ. Тут Мод снова фыркнула.

— Теперь нет никакого смысла ходить вокруг да около! Терять мне нечего. Осталось только вступить в битву и открыть огонь из всех орудий. Операция называется «Спасение Неда». И ты мог бы мне помочь. Тебе нужно поговорить с ним. Думаю, ему придется продать несколько картин, чтобы заплатить налоги. Не знаю, захочет ли он сделать с них копии, но почему бы тебе не предложить ему это?

Я не поверил своим ушам.

— Ты хочешь, чтобы я вцепился в Неда, оттащил его за уши от этой девушки, сказал ему в глаза, что он старый дурак, и тут же предложил ему заполнить пустые места на стенах старого дома тем, к чему он привык?

— Ну и что? Убьешь одним выстрелом двух зайцев. Сделаешь доброе дело, а заодно и подработаешь. Но если это тебя смущает, то не надо. Как там Элен? Когда мы виделись в последний раз, мне показалось, что она неважно выглядит.

— Серьезно?

— Ох, мужчины никогда ничего не замечают. Ты должен быть к ней внимательнее. Она славная девочка, но ужасно переживает из-за Тима. Я знаю, ты тоже переживаешь, но все говорят, что матерям в таких случаях приходится труднее.

— Мод, с Элен все в порядке, — сказал я. — Наверное, она тогда просто немного устала. Ее партнер заболел, и ей пришлось принимать часть его пациентов.

Приведя этот довод, я вдруг задумался. Элен возвращалась домой поздно, разрумянившаяся, улыбающаяся, с горящими глазами. Усталая? Черта с два! Я сказал:

— Мод, сомневаюсь, что это поможет. Но я попытаюсь поговорить с Недом.


Спустя два дня Нед сам позвонил мне и пригласил на ланч. Мы встретились в его клубе и ели в столовой, облицованной темно-коричневыми панелями. Обслуживали нас старые официанты со слабыми надтреснутыми голосами, у каждого из которых была парализована та или иная конечность. Нед сказал:

— Прошу прощения, я совсем забыл, что здесь отвратительно кормят. В последние годы я почти всегда обедал с Моди. Точнее, она обедала со мной. Думаю, теперь этому настал конец. К моему великому сожалению. Догадываюсь, что вам все известно; она написала, что собирается поговорить с вами. Мне и в голову не приходило, что она так бурно отреагирует. Похоже, я свалял дурака. — Он потрогал пальцем мясистую бородавку на ноздре, словно проверяя, не вырос ли на ней волос, и продолжил, — Я очень боюсь, что причинил ей боль.

Я ответил, что слово «боль» тут совершенно не подходит, и он кивнул.

— Ей нравится принимать дерзкий вид. Думаю, вы это хорошо знаете. — Нед бросил на меня проницательный взгляд; зоркие, умные, молодые глаза разительно не соответствовали его обветренному бугристому лицу. — Клянусь вам, я никогда не давал Мод повода думать, что питаю к ней какие-то чувства, кроме дружеских. Во всяком случае, сознательно. И не предполагал, что их питает она. Вплоть до нашего последнего разговора.

Я сказал, что она искренне переживает за него на правах старого друга, и Нед вздохнул.

— Да нет, похоже, тут нечто большее. Куда большее. Она написала мне сердитое письмо. Я ждал этого. Но потом случилось еще кое-что. — Он снова вздохнул, на этот раз очень тяжело. — Именно поэтому я и решил встретиться с вами. Дело тонкое, и мне не к кому обратиться, кроме вас. Я рад, что у Мод есть человек, к словам которого она прислушается. Я сам тут ничего не могу поделать, а вас она любит.

Он помешкал и сунул руку во внутренний карман пиджака. Я сказал с приличествующей случаю торжественностью:

— Думаю, вы можете доверять мне.

Нед протянул мне сложенный листок, и я раскрыл его. Это оказалась поздравительная телеграмма с пляшущими по краям кудрявыми барашками. Он сказал:

— Видимо, эти мудрецы из почтового ведомства отменили обычные бланки.

«НЕД ДОРОГОЙ Я ЗНАЮ ТЫ ОДИНОК НО ЭТОТ БРАК БЕЗУМИЕ Я СДЕЛАЮ ВСЕ ЧТОБЫ СПАСТИ ТЕБЯ ОТ НЕГО ВЫЙДУ ЗА ТЕБЯ САМА ЕСЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ Я НЕ МОГУ РОДИТЬ ТЕБЕ ДЕТЕЙ НО БУДУ ПРЕДАНА ТЕБЕ БЕЗРАЗДЕЛЬНО Я ПОСЛЕДУЮ ЗА ТОБОЙ НА КРАЙ СВЕТА».

Нед откашлялся.

— Пожалуйста, поймите меня правильно. Я думаю, это очень благородный жест. Типичная для Мод щедрость. А для меня это большая честь. Мне бы хотелось, чтобы она это знала. Но, как я уже сказал, дело очень тонкое. Если я напишу или позвоню ей сам, она может это неправильно истолковать.

Бедняга, он был напуган!

— Вы хотите сказать, что она будет продолжать докучать вам?

Моя прямота заставила его нахмуриться.

— Я не хочу расстроить Мод еще сильнее. Надеюсь, со временем мы сумеем найти с ней общий язык. Как только она поймет, что у меня есть обязательства. — Он издал короткий унылый смешок. — Как сказала бы Мод, «старый дурак влюбился».

— Я попытаюсь смягчить этот удар, — сказал я. Интересно, как он это себе представляет? Уж не боится ли, что Мод устроит скандал на свадьбе?

— Спасибо. Я был бы вам чрезвычайно признателен.

Нед размазывал еду по тарелке. Едва ли он съел хоть кусочек. Это воздержание могло объясняться как сомнительностью происхождения и вкуса заказанного блюда, так и переживаниями из-за чувств моей тетушки. Когда Нед заговорил, его голос был полон тревоги.

— Я действительно очень переживаю за нее. Господи, если бы я знал о ее чувствах… ладно, неважно. Если честно, я всегда немного побаивался ее. Она грозная женщина.

— В каком-то смысле. У Мод такой вид, словно она могла бы управлять государством. Быть премьер-министром. Или великим полководцем. Но я думаю, что в личных делах она могла бы вести себя менее решительно.

— Да, — сказал Нед. — Пожалуй. Какая жалость. — Он взял кусочек какой-то неопределенной пищи, положил его в рот и начал задумчиво жевать. Потом посмотрел на меня, улыбнулся и, видимо, вспомнив об обязанностях хозяина, спросил, над чем я работаю в данный момент. Я ответил, что мучаюсь над копией портрета девятнадцатого века, не слишком известного, но, учитывая вздутые цены на художественном рынке, достаточно дорогого, чтобы владельцы решились его продать.

— Что вы имеете в виду, когда говорите «мучаюсь»?

— Слишком много деталей фона, которые нужно передать с максимальной точностью. Но на самом деле это пустяки. Все дело в лице. Оно написано не слишком четко. Очень по-викториански.

— Да, могу себе представить. Должно быть, вы испытываете большое искушение обновить его. Написать более современное лицо.

Не знаю почему, но меня удивило, что он понимает это. Я сказал:

— Если человек осознает, что испытывает искушение, то, конечно, пытается его преодолеть. Легче делать копию, если перед тобой стоит картина, а не фотография. Когда проецируешь фотографию на холст, возникают искажения. Но если ты копируешь не конкретную картину, а, как Ван Мегерен, пытаешься писать в манере двухвековой давности, вероятность осовременивания стиля увеличивается.

— Вы хотите сказать, что красавицы семнадцатого века, которых писал Вермеер, похожи на Грету Гарбо? С тяжелыми веками? Кажется, я где-то читал об этом. Впрочем, нет. Скорее, слышал от Дженни. И никто не обращал на это внимания, потому что в то время Гарбо была общепризнанным идеалом красоты. Забавно, что все остались в дураках. Трудно осуждать его, хотя, наверно, следовало бы. Дженни часто говорила, что ее очень интересует, как люди реагировали бы на подделку, если бы та оказалась лучше оригинала. Если бы техника Ван Мегерена превосходила технику Вермеера. На самом деле этого не было. Но для примера годится.

— Дело не в технике. Подделать технику можно только в том случае, если ты владеешь ею. Но если она у тебя есть, то нет нужды заниматься подделками. Вермеер умел писать свет, как никто другой. Именно это и подделывал Ван Мегерен. Крал. Крал чужое творческое открытие. А это уже непростительно.

— Ладно. Допустим, Рембрандт скопировал бы картину какого-нибудь плохого, но более известного художника. Что бы из этого получилось?

— Картина Рембрандта была бы лучше.

— А как бы вы это определили, если бы копия была точной?

— Думаю, мне хватило бы для этого одного взгляда.

Беседа начинала мне надоедать. Испугавшись, что Нед поймет это, я извиняющимся тоном сказал:

— Думаю, это было бы видно, хотя я едва ли смогу объяснить, почему. Наверно, благодаря прямой связи между глазом и мозгом. Должно быть, в хорошей картине больше того, что невозможно описать словами, и меньше того, с чем обычно имеет дело писатель.

Нед кивнул. Он наконец отодвинул тарелку и сказал:

— Думаю, нам следует заказать на десерт сыр «стилтон». Это самое безопасное. Или вы предпочитаете пудинг? Нет? Мудрое решение. — Когда официант унес грязные тарелки, Нед улыбнулся мне, и я заметил, что он начал ухаживать за своими зубами; на четырех передних резцах стояли аккуратные коронки. Он промолвил: — Нечто подобное однажды сказала Дженни. У нас были три хороших картины Стаббса. Их купил мой дед, потому что любил лошадей. Незадолго до смерти Дженни к нам приезжал эксперт, чтобы оценить их для определения страховой суммы. Страховать мы их не стали, потому что это было чертовски дорого. Так вот, этот человек все обследовал и начал говорить, что Стаббс был блестящим летописцем, потому что писал не только лошадей, но и людей, богатых и бедных, живших в деревнях, которых уже нет. А Дженни заметила: «Можно доказать, что Стаббс интересный художник, но нельзя объяснить, почему он гений. Это могут сделать только ваши глаза».

Я произнес:

— Она была совершенно права.

— Она тогда уже не вставала с инвалидного кресла. — Нед на мгновение закрыл глаза и сказал: — Боже, я так по ней тоскую… Пожалуйста, передайте это Моди. И еще скажите, что меня очень тронула ее телеграмма. Нет… что она оказала мне честь.


Я шел через Сент-Джеймс-парк, размышляя, стоит ли доносить до Мод сентиментальные признания старика Неда. И в конце концов пришел к выводу, что не стоит. Если бы подобную телеграмму отправил я, то предпочел бы поскорее забыть о ней. Впрочем, в этом смехотворном послании был размах, которому я позавидовал. Внезапно мне пришло в голову, что я тоже мог бы послать Элен телеграмму. «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ДОРОГАЯ ПОКА ТЫ ОСТАЕШЬСЯ СО МНОЙ ВСЕ ОСТАЛЬНОЕ НЕВАЖНО». Простая констатация этого факта могла бы прояснить мутные воды, в которых мы барахтались, поднимая со дна ил старых обид и сожалений. А он с поразительной скоростью поднимался на поверхность и складывался в картину, очень похожую на действительность.


Взять, например, тот дом, который мы едва не купили восемнадцать месяцев назад. Беспорядочно расползшийся старый дом приходского священника, на который мы случайно наткнулись в один из уик-эндов по пути к Джойс и Генри.

Элен до сих пор причитает:

— Если бы мы переехали в Норфолк, этого никогда не случилось бы!

— Это ты виновата. Да, я помню твои разглагольствования о том, как хорошо было бы сбежать из города, от суеты, от собачьего дерьма, но все это было для отвода глаз. Хотеть-то ты хотела, но не предпринимала никаких усилий.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Я просто влюбилась в этот дом, и ты это знаешь. Но я должна была думать о своей частной практике. Это ты можешь писать свои картины где угодно.

— Мне казалось, что даже тем, кто живет в деревне, нужно время от времени лечить зубы. Тем более, что мы все продумали заранее. Ты сама говорила, что могла бы ездить в Лондон и обратно, пока Тед не найдет себе нового партнера. И время от времени ночевать в городе.

Она быстро говорит:

— Да, я помню. Но на самом деле дом был слишком велик для нас.

— Не согласен. Весь чердак я мог бы занять под свою мастерскую. Конюшню можно было бы перестроить, продать или оставить себе. Тогда у нас была бы комната и для моей матери. Да, пока с ней все в порядке, но она может заболеть, состариться или почувствовать одиночество. Они очень неплохо ладили с Энни-Бритвой, пока старая карга не впала в маразм. И я думаю, что временами ее беспокоит стоимость дома.

— Выражайся точнее. Это беспокоит тебя, а не ее. Я вижу тебя насквозь, дружочек. Ты фантазировал, представляя себя помещиком, прикидывал, в какую копеечку влетит переделка, и в конце концов решил, что если Мейзи продаст свой дом и переедет к нам, то сможет оплатить перестройку конюшни. И ей хорошо, и нам неплохо. Почему бы тебе не сказать об этом прямо?

— Ты сама ответила на свой вопрос. Я был уверен, что ты расценишь мою вполне естественную заботу о матери как выгодную сделку.

— Ох, перестань. Я знаю, как ты любишь свою мамочку, — говорит Элен с неподдельным чувством, в котором нет и намека на обиду невестки. А затем с сожалением добавляет: — Если бы я знала, что ты думаешь о Мейзи, то вела бы себя по-другому.

— И что, это заставило бы тебя передумать? Ты же решила, что на самом деле вовсе не хочешь покидать Лондон.

— Какой ты глупый.

В ее глазах отражается странное чувство. Смущение? Вина? Может быть, сожаление? В конце концов, она действительно любит мою мать.

— Думаешь, Мейзи согласилась бы переехать к нам? — спрашивает Элен. Но пауза оказывается чуть более долгой, чем нужно. Правда потрясает меня, как неожиданный удар в лицо; желудок сводит судорогой, в паху становится холодно. Я говорю:

— Черт побери, ты права! Я действительно глуп. Ты не хотела бросать ту удобную квартиру!

Они с Тедом снимали помещение для зубоврачебного кабинета в Кентиш-Тауне. Две комнаты, кухня и ванная на втором этаже дома принадлежали одному очаровательному старому чудаку-ювелиру. После его смерти, последовавшей больше года назад, они отремонтировали квартиру, обставили ее мебелью и начали искать подходящего квартиросъемщика. А пока Тед Фробиш, который живет с женой в Суссексе, время от времени ночует там, когда допоздна задерживается в Лондоне. Интересно, как часто это бывает, думаю я.

— Очень удобно! — рычу я. — О Боже, мне доводилось слышать о порнофильмах, где женщины фантазируют, как трахаются с молочником, мойщиком окон, почтальоном… Дантисты — это что-то новенькое! Они могут трахаться с любым пациентом, который им понравится. В перерывах между пломбами!

— Как тебе не стыдно! — Лицо Элен темнеет, щеки покрываются ярким румянцем.

— Нет, это становится интересным. Раньше я не задумывался о преимуществах твоей профессии в плане секса. Ты уже пользовалась ими? Что тебя возбуждает сильнее? Когда ты чистишь канал или просто сверлишь зуб?

Элен не отвечает. Она часто и тяжело дышит; я вижу, как вздымается и опадает ее грудь.

— Лично я думаю, что тебя возбуждает боль, — говорю я почти ликующим тоном. — Вернее, возможность причинять боль. Извини, я не знал. Хотя не уверен, что пошел бы на это.

Она кричит на меня:

— Ты подонок! Все это грязь, отвратительная грязь! Ты считаешь мою работу забавой). Ты никогда не воспринимал ее всерьез, не так ли? Я слышала, как ты говоришь: «Моя жена — дантист». Произносишь это своим клоунским тоном, словно стыдишься меня. Как будто моя профессия недостойна уважения, в отличие от профессии врача!

Элен бросается на меня и начинает колотить по груди и шее кулаками; ее лицо искажено гневом, как будто вся эта чушь для нее важнее, чем то, из-за чего мы ссорились прежде. Если бы у нее в руке был нож, она бы им непременно воспользовалась.

Я с трудом перехватываю ее мелькающие кулаки; Элен сильная женщина.

— Послушай меня, идиотка! Ты сама так думаешь, а не я! Это не имеет ко мне никакого отношения! — кричу я, слегка кривя душой, потому что в ее упреках действительно что-то есть. Я никогда не понимал, как человек может любить свою профессию, если ему всю жизнь приходится пялиться в чужие разинутые рты, и иногда действительно дружески поддразнивал Элен. Я был уверен, что она относится к этому так же, как и я. О Господи, да ведь мы и познакомились благодаря ее профессии. Когда однажды воскресным утром я прибежал в Лондонскую городскую больницу, изнывая от боли, меня избавила от мучений красавица студентка, рыжеволосый ангел милосердия. Все это вихрем проносится у меня в голове, пока Элен борется со мной, пытаясь вырваться и рыча негромко, но яростно. И вдруг мне становится ясной подлинная причина ее неожиданного свирепого нападения. Я говорю: — Это Тед, верно?

Она перестает бороться. Я отпускаю ее кулаки. Она делает шаг назад и застывает на месте.

Я жду, что она начнет отрицать это. Но Элен молчит. Я говорю:

— Ну что ж. Догадываюсь, что это тоже удобно.

Она говорит:

— Ты всегда насмехался над ним. Однажды ты представил его: «Партнер моей жены, австралийский дантист».

Это меня удивляет.

— Прости, не понял. Что именно вызывает твои возражения?

Она нетерпеливо отвечает:

— Ты понимаешь, о чем я говорю. Как будто это ужасно смешно!

— Но это абсолютно верно. Тед приехал из Австралии. И он дантист.

Что еще я мог о нем сказать? Почти ничего. Он высокий, стройный и довольно красивый — для тех, кому нравятся здоровые, ухоженные мужчины с квадратными подбородками. И волос у него больше, чем у меня, что вполне естественно: он моложе, чем я. И моложе, чем Элен, кстати. Лет на десять как минимум. Может быть, это ее и привлекло?

Я говорю:

— Ну что ж, если тебе так больше нравится, я могу представлять его: «Любовник моей жены». Тут уж ошибки не будет. Оказывается, у нас с ним гораздо более близкие отношения, чем у врача и пациента.

Зубы всегда были моим больным местом. Я подшучиваю над дантистами, потому что боюсь их. (И Элен знает это, не может не знать!) Воспоминание о том, как Тед ковыряет своими ужасными инструментами, иголками и щупами, в моем разинутом пересохшем рту, делает чувство унижения еще более острым. Элен сказала тогда:

— Милый, пусть это сделает он. Работа тонкая, и я буду бояться причинить тебе боль.

Ба! Сомневаться не приходится: мои старые убогие клыки всегда вызывали у нее отвращение. Я мстительно бросаю:

— Значит, тебя привлекли его красивые крепкие зубы?


И так далее, и тому подобное. Этот оживленный обмен любезностями как нельзя лучше характеризует интеллектуальный уровень, на котором закончился наш брак. Продолжать нет смысла; ссоры, взаимные обвинения, упреки у большинства женатых пар в такой ситуации совершенно одинаковы и предусмотрены все тем же надоевшим сценарием. Поскольку настоящая рана куда глубже, чем вы готовы признаться, вы начинаете наносить друг другу мелкие укусы и ссадины.

— Еще одна рубашка без пуговиц! — рычу я, швыряя на пол доказательство ее невнимания ко мне. Она, также разгневанная моими мелкими и несправедливыми жалобами («Я вынужден сам пришивать себе пуговицы!»), наклоняется и подбирает рубашку. Потом речь заходит о туалетной бумаге и других принадлежностях. — Тебе наплевать даже на естественные человеческие потребности! — воплю я, притворяясь (или наполовину притворяясь), что это шутка, но жена начинает плакать, убегает, а когда она возвращается, от раскаяния, которое вызвали во мне ее слезы, не остается и следа. Мыло, которое она купила, это не то простое мыло без запаха, которым мы всегда пользовались. Я подозреваю, что она сменила его на более дорогое ароматизированное, потому что таким мылом предпочитает пользоваться Тед, а следовательно, и она сама. Оно продавалось в комплекте с одеколоном, объясняет жена, преподнося мне красивую стеклянную бутылочку с аэрозолем в качестве подарка по случаю заключения мира. — Я не хочу пахнуть, как твой любовник! — кричу я. — Запомни, я художник, а не какой-нибудь красавчик-дантист! О Боже, а я-то всегда ломал голову, почему в его кабинете воняет, как в будуаре старой кокотки!

Все, хватит! Как я уже говорил, в этом нет ничего поучительного. Мое единственное оправдание заключается в том, что я чувствовал не только вполне естественные боль и обиду, но был охвачен неким необъяснимым мистическим ужасом. Я боялся, что она уйдет от меня; и тем не менее все, что я говорил и делал, диктовалось подспудным безумным желанием оттолкнуть ее, сделать еще хуже и покончить с этим. Я начал приезжать за ней на работу, прибывал заранее и сидел в машине, подсчитывая время между уходом последнего пациента и появлением Элен. В один из таких вечеров она сказала мне, что Тед оставит практику, как только она найдет другого партнера. Я ответил:

— Надеюсь, его жена будет довольна.

И тут она простонала:

— Я не уверена, что это то, чего ты ожидал… То, что он так легко согласился уйти, тебе вовсе не льстит. Наверно, мне следует считать себя оскорбленной.

В конце концов я сам не вынес собственного поведения: оно было неумолимым свидетельством безумия, глупости, утраты не только великодушия, но и элементарного здравого смысла. Когда Элен ушла (теперь я удивляюсь тому, что она так долго терпела!), я почувствовал облегчение, которые испытывает преступник после исчезновения главного свидетеля обвинения. Теперь я мог определить и оценить собственную вину, признаться в некоторых мелких грешках, за которые надеялся быть прощенным по прошествии некоторого времени, которое Элен проведет одна в убогой квартирке над зубоврачебным кабинетом. Для нее это будет недолгой ссылкой, для меня — лечением. Нам обоим требовалось «все как следует обдумать». А мне — «обрести самоуважение». Боже, что за жаргон!


Я упорно трудился над картиной эпохи королевы Виктории. Работа была кропотливая, двигалась медленно. Я уже и так потратил на нее слишком много времени, учитывая сумму гонорара, о котором мы договорились с Джорджем. Как всегда, чем больше я с ней возился, тем меньше был доволен результатом. Это вызывало у меня досаду, однако я был совершенно уверен, что никто не заметит разницы. Одновременно я писал портрет Тима в подарок на день рождения его бабушке; я работал в традиционной манере, потому что именно такая ей нравилась: богатый цвет, от которого исходит мягкое сияние. Как у Гойи.

Тим позировал очень терпеливо. Он любит бабушку. Мальчик большей частью молчал; с другой стороны, он никогда не был словоохотлив. Во всяком случае, не со мной. Заговорил он только однажды. О том, что случилось. Повернулся в кресле, куда я его посадил, смущенно (или искоса?) посмотрел на меня и спросил:

— Папа, это я виноват? Извини, что спрашиваю, но мне нужно знать. Честное слово.

Хотя вопрос казался по-детски эгоцентричным, я заметил, что на его щеке дрожит какая-то жилка, и понял, чего ему это стоило. Я ответил — не совсем честно, поскольку его болезнь действительно повлияла на нас с Элен и нашу совместную жизнь:

— Нет, Тим. И не наша с ней. Вернее, не совсем наша. Но то, что не твоя, это точно.

Сын на мгновение нахмурился, обдумывая этот ответ, затем принял его (или благое намерение, которое за ним стояло) и благодарно улыбнулся мне.

Портрет, который висит в гостиной моей матери на почетном месте, над тлеющими электрическими углями камина, не лишен сходства с оригиналом, но слегка романтизирован; красноватый фон делает бледное лицо Тима более теплым и здоровым, а черный свитер делает светящимся. Его темные волосы причесаны и тщательно подстрижены, чтобы доставить удовольствие бабушке; красиво очерченные губы таят намек на улыбку. Но перед моим умственным взором позади законченного портрета стоит другой туманный образ, более бледный и тонкий; кожа туго обтягивает хрупкие кости; лицо напряжено в стремлении сдержать бушующий внутри хаос. Он намного живее и трепетнее первого. И на том портрете, который с тех пор хранится в моем сердце, Тим улыбается.


А его мать плачет. Когда я слышу звонок и подхожу к двери (хотя у Элен остались ключи, она хочет показать, что приходит сюда только как посетитель, чтобы забрать теплую одежду), ее лицо кажется упрямым и твердым как камень. Но когда спустя примерно полчаса она выходит из кладовки, держа в руках кипы одежды, это выражение смягчается, расплывается от горя. Комната, наша спальня наполнена золотым светом осени. Слова из той неотосланной телеграммы радостно поют у меня в душе; я протягиваю руки и иду к ней. «Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ ДОРОГАЯ…»

Но она плачет вовсе не по нас, не по нашему утраченному счастью. Она плачет по своему любовнику-дантисту. Вчера после очередной ссоры жена Теда выбежала из дома, погнала машину как сумасшедшая, разбилась и сломала позвоночник.

— Бедный Тед, — говорит Элен, заливаясь слезами. — Не могу простить себя за то, что мы ему сделали.

На самом деле она хочет сказать, что не может простить меня. Что ж, это вполне естественно. Я превратил ее жизнь в ад, заставил уйти из дома, вынудил Теда почувствовать ответственность и вспомнить о долге перед женой. Элен осуждает меня, словно я не обманутый муж, а некое всемогущее олимпийское божество — вроде ее отца — и людская греховность оскорбляет меня. И тут мы наконец расстаемся, слишком измученные болью, чтобы причинять боль другим.

Я написал матери. Письмо получилось весьма благородное.

«Мне очень жаль, что я должен сообщить тебе плохую новость. Но пусть она не повлияет на твое отношение к Элен. Я знаю, что она любит тебя, а ты ее и что, несмотря на все случившееся, мы все еще любим друг друга. Мы испытываем не горечь, а лишь смирение и грусть. По крайней мере, до сих пор мы жили хорошо и нам есть что вспомнить».

Я написал еще несколько вариантов письма. Они становились все лживее и претенциознее. Мне следовало навестить мать, но я придумывал отговорки. «Мне нужно закончить викторианскую картину»; «в доме грязно»; «я должен готовить Тиму еду, стирать его и свою одежду; найти кого-нибудь прибрать в доме; наша приходящая домработница, всегда такая надежная, болела уже две недели». «Элен выбрала не самое подходящее время для ухода, не правда ли?»

Моя мать отнеслась бы к этому с пониманием. Она всегда придерживалась мнения, что ухаживать за домом должна женщина, и слегка осуждала Элен за то, что та работает на полную ставку. Мне пришло в голову, что можно позвонить матери по телефону. Но она слегка глуховата. Кроме того, она почти наверняка сказала бы что-нибудь вроде: «О Боже, вы хорошо подумали?» или «Не верю своим ушам; вы же всегда были так счастливы вместе!».

При мысли о тех глупостях, которые могла сказать мать, меня разбирал гнев. Я хотел услышать от нее эти слова, чтобы опровергнуть их. Но спорить с глухой женщиной по телефону нечестно.

Вместо этого я позвонил Мод и рявкнул:

— Элен ушла от меня!

— Ты шутишь!

— Нет. Мы решили разъехаться.

— Вы что, с ума сошли? Вы же всегда были так счастливы вместе.

Я саркастически рассмеялся.

— Теперь уже нет. Это совершенно ясно.

— Не верю своим ушам. Вы хорошо подумали? Ты уже сообщил Мейзи?

Именно это мне и требовалось. Я терпеливо вздохнул и сказал:

— Да и нет, Мод. Да, я хорошо подумал. Нет, мама об этом еще не знает. Я написал ей.

— Ты уже отправил письмо?

— Еще нет. Это нелегко. Сама знаешь, она любит Элен, очень любит, и я не хочу портить их отношения. Мне нужно как можно тщательнее подобрать слова.

— Что ты городишь? При чем тут слова? Мейзи все равно ужасно расстроится.

— Тут уж ничего не поделаешь. Ты всегда пыталась защитить ее, хотя я никогда не мог понять, почему. На самом деле она очень сильная, честное слово. В ней нет ни слабости, ни хрупкости, ни неприспособленности к жизни. Честно говоря, твое отношение к ней всегда казалось мне слишком покровительственным.

— Чушь. Абсолютная чушь. И все же, не торопись…

— Рано или поздно она все равно узнает.

— Нет, если вы передумаете. Если вы с Элен все еще остаетесь друг для друга любовниками. О Господи, вы женаты много лет и не можете разойтись всего лишь из-за какой-нибудь дурацкой ссоры. Ты сам не понимаешь, как тебе повезло. Элен такая славная девочка. Конечно, семейная жизнь — дело трудное и требует усилий. Похоже, ваше поколение этого не осознает. Повсюду есть свои ямы и ухабы, а вы, как только вас начинает подбрасывать, норовите собрать вещички и выйти из машины. Думаю, все дело в том, что у тебя кто-то есть. Какая-нибудь молоденькая, хорошенькая глупышка. Это старо, как мир.

— Ничего подобного.

— Должна признаться, я потрясена. От тебя я этого не ожидала. Кто она?

— Мод, у меня никого нет. Хотя, должен признаться, твое предположение мне очень польстило. — Лучше слыть бессердечным волокитой, чем обманутым мужем. Я глупо хихикнул.

Мод спросила:

— Как ты можешь смеяться? Ты что, хочешь сказать, что Элен?…

— Нет, не хочу. С чего ты взяла, что все так просто?

Она умолкла. Неужели мне не удалось убедить ее? Я тут же перешел на более высокомерный и бесстрастный тон:

— Знаешь, дорогая, люди часто отдаляются друг от друга, сами не понимая, что случилось. Это может длиться годами. Потом появляется конкретный повод, но сам по себе он не имеет значения. Просто однажды утром ты просыпаешься и понимаешь, что твой брак потерял смысл, что говорить вам больше не о чем, что у вас не осталось общих интересов и вам не к чему стремиться. Признать это трудно и больно, но…

— Ты говоришь о себе и Элен или о ком-то другом? Что, Элен действительно ушла?

Вопрос был философский. Имел ли я право сказать «ушла», если надеялся, что она вернется? Но она не собиралась считаться с моими надеждами. Продолжал ли я надеяться? Каковы были ее намерения? И так далее. Я сказал:

— Она ушла из дома. Живет в квартире над зубоврачебным кабинетом. Никто из нас на развод не подавал. Точнее, не подавал я. Но если бы Элен сделала это, то, скорее всего, сказала бы мне.

— Она забрала одежду?

— Да. Но не всю. Думаю, в шкафу еще что-то осталось. — Я прекрасно знал, что там осталось черное шерстяное пальто, две шелковые юбки и блузка, которые Элен никогда не нравились, и три пары обуви: пара лакированных туфель на низком каблуке с ободранными носками; пара немилосердно жавших серебряных вечерних туфель на высоком каблуке, которые ей было жалко выбросить, потому что они стоили целое состояние, и пара потертых пляжных сандалий на веревочной подошве. — Всякое старье, — признался я. — То, что она давно не носит.

— О Боже, — пробормотала Мод. — Значит, она и в самом деле бросила тебя!

Я ответил с героической сдержанностью:

— Я уже сказал, что она сделала это. А что, ее одежда имеет такое значение?

— Все зависит от того, что человеку дорого. Ты бы понял, что я ушла из дома, если бы не увидел моих книг и проигрывателя для компакт-дисков.

— Это другое дело. У тебя получается, что Элен — существо пустое и тщеславное.

— Вовсе нет. Просто одежда доставляет ей творческое удовлетворение.

— Так же, как шляпы доставляют творческое удовлетворение моей матери?

— У Элен есть вкус! Одежда для нее способ самовыражения, а не проявление тщеславия. Если ты не понимаешь этого, неудивительно, что она ушла от тебя.

— Спасибо, Мод.

— Ох, извини, мой утеночек. Я не хотела сказать ничего плохого. Честно говоря, я очень расстроилась. — Последовала пауза, а затем вздох. — Я понимаю, ты тоже расстроен. Это для тебя тяжелый удар. Мне действительно ужасно жаль. — Последовал еще один вздох, тяжелее первого, еще более продолжительная пауза, являвшаяся формальным выражением скорби и сочувствия, а затем Мод бодро сказала: — Нет смысла киснуть. Возвращайся к работе, это лучшее лекарство. Берись за лямку. Тебе Джордж не звонил? Мы с Недом были у него вчера вечером. Эта симпатичная малышка — как ее там… — приготовила отличный обед. Нед ел за троих.

— Илайна. Дочь Джорджа зовут Илайна. Нет, сегодня с Джорджем я еще не разговаривал. Я думал, вы с Недом не видитесь.

— Ох, перестань. С какой стати? Время от времени он срывается с поводка. Бедняге это необходимо. Дело в том, что Полли ждет ребенка, и Нед ужасно волнуется. Но она девушка здоровая и, я думаю, справится с этим без особого труда.

— Полли?

— Жена Неда. Ты же знаешь, он женился.

— Да. Но, по-моему, ты была от этого не в восторге.

— Разве? Ну, с тех пор много воды утекло. Старый дурак сделал девушке ребенка и, со своими старомодными взглядами, счел, что обязан жениться. Неужели я тебе не говорила? Или ты меня просто не слушал? Честно говоря, я уже сама не помню, когда Нед сказал мне об этом. Видишь ли, он не слишком гордится собой и чувствует, что оказался в дураках, хотя все вышло лучше, чем можно было надеяться. Мы с Полли неплохо поладили. Ей нужна помощь по хозяйству и советы, как вести себя с Вдовой. Тут ей Нед помочь не может. Он сам ужасно боится матери. Я всегда говорила ему, что в ней корень зла — именно из-за нее он всегда боялся женщин.

Я чувствовал себя как Рип Ван Винкль. За те пять месяцев, которые я был заперт в четырех стенах, ссорился с Элен и разъезжался с ней, жизнь других людей продолжалась, калейдоскоп складывался в новые узоры, появлялись новые углы, возникали новые детали. Тетя Мод применила «лучшее лекарство» и с головой ушла в работу, она копалась на участке, ходила на заседания, мирилась со своим старым другом Недом, изменяла отношение к его браку и становилась кем-то вроде третьего партнера в его новой семье — лучшей подругой мужа, наставницей молодой жены.

Впрочем, тут мало что изменилось, просто появился новый игрок. Будет ли Полли такой же уступчивой, как Дженни? Вряд ли Нед был способен стать решительнее; человек, который «боялся» женщин, едва ли мог устоять против Мод. Нед сумел отдалиться от нее настолько, чтобы сделать девушке ребенка, однако, похоже, теперь снова оказался на коротком поводке. Впрочем, возможно, он сам к этому стремился. Жертва нередко бывает заодно с преступником, а Мод всегда придавала его жизни полноту: животрепещущий сгусток интриг и драм. И тут я подумал (уже не в первый раз): а вдруг Нед и моя тетушка и в самом деле когда-то были любовниками?

Тем временем Мод говорила:

— …подумывает продать пять-шесть картин, чтобы заплатить налоги. Национальная галерея заинтересовалась; Нед и сам хочет предоставить им право первой ночи, но вчера Джордж сказал, что это лучше сделать в Нью-Йорке. Конечно, придется получить в галерее разрешение на вывоз. Безусловно, на все это уйдет уйма времени. Послушай-ка… Кажется, брат Элен работает в Министерстве торговли? Я сказала Неду, что он может оказаться нам полезным. Хотя, наверно, теперь неловко к нему обращаться, ведь вы с Элен…

Я сказал:

— Не волнуйся, Джордж прекрасно знает, как действовать в таких случаях.

Она и не волновалась. Роль кукловода была коньком Мод и всегда доставляла ей удовольствие.

Ее жизнь била ключом.

Мод продолжила:

— Дело не только в налогах. Нед просто разрывается на части. Знаешь, сколько требуется на содержание этих огромных, продуваемых ветром бараков? Придется потратить уйму денег на балки, крышу, лестницу, которая ведет к галерее. Плесень, грибок, древесный жук… Со всем этим они уже столкнулись, и Бог знает, что их ждет, когда они приступят к делу. Нед просто поседел от хлопот.

— Бедный старина Нед. Наверно, ему следует обратиться за помощью в Службу социального обеспечения.

— Это не смешно. Я прекрасно знаю, что такое бедность. Ты наверняка считаешь, что ему следовало бы передать все в Национальный фонд, и дело с концом. Но Нед вбил себе в голову, что должен собрать воедино всю коллекцию Оруэллов. И дело не только в уважении к предкам, хотя это тоже имеет место. Он хочет оставить это всем — тебе, мне, своим потомкам. Лично я думаю, Нед совершает благородный поступок.

— А ты не находишь, что частный дом в северном Норфолке не слишком подходящее место для галереи, ведь он расположен в стороне от всех магистралей…

— Галерея открыта два дня в неделю. Люди приезжают отовсюду. Если картины разделить и передать в государственные галереи, большинство из них будет пылиться в запасниках. Нам с тобой это известно лучше, чем кому бы то ни было. Очень жаль, что с некоторыми из них придется расстаться. Но, по крайней мере, их можно скопировать и хранить в коллекции копии. Это дело должно представлять для тебя интерес, и не только материальный. Хотя речь идет о миллионах. Вот ирония судьбы! Ведь дед Неда покупал картины, потому что они ему нравились. Для удовольствия, а не для прибыли. Но вкус одного человека… придает коллекции определенный индивидуальный отпечаток. Мне казалось, тебе это должно понравиться. Я права? Нед сказал, что предложил тебе заняться этим, но не понял твоей реакции.

— А он мне предлагал? Когда?

— Вы же встречались с ним за ланчем…

— Это было несколько месяцев назад. Насколько я помню, он упоминал о картинах, но ничего мне не «предлагал». Тогда мы разговаривали главным образом… о другом.

Неужели она напрочь забыла, о чем именно?

— Нед очень стеснительный человек, — недовольно сказала она. — Возможно, в то время он был слегка не в своей тарелке. Но когда вчера вечером я сказала ему, что ты бы с удовольствием взялся за это дело, он был рад. А Джордж одобрил такой план. Да и тебе не повредит, если образцы твоих копий окажутся в известной коллекции, а в каталоге будет значиться твое имя.

— Как квалифицированного поденщика?

Мод засмеялась.

— Так ты помнишь ту аферу, да? Мне тогда тоже здорово досталось. Расскажу как-нибудь на досуге. Но тогда ты ведь не ударил в грязь лицом, правда? А если Нед повесит рядом с копиями твои авторские картины, это может сделать тебе хорошую рекламу. На время ремонта галерею придется закрыть, но когда он закончится, можно подготовить новую экспозицию, где акцент будет слегка смещен в сторону твоих картин. Искусный копиист, который написал также несколько оригинальных работ. Разница между хорошей копией и репродукцией. Примерно в таком роде. Думаю, будет нетрудно найти неглупого критика, который напишет об этом толковую статью. Один такой есть в «Гардиан». Да, все это дело будущего, но ничто не мешает нам заранее все продумать. Да и тебе это пойдет на пользу. Работа не дает человеку раскисать. Приезжай в Норфолк, посмотри картины, подыши морским воздухом…

Остановить мою тетушку невозможно; это такая же природная стихия, как ветер. Сделать можно только одно: нахлобучить шляпу и пригнуться. Я уклончиво пробормотал, что, конечно, дело интересное, но я должен обсудить его с Джорджем, который, в свою очередь, переговорит с Недом; что тут нужно подумать как следует, что у меня намечаются другие заказы, в том числе переданный через американское посольство от исторического общества в Бостоне. Там хотят иметь копии портретов Георга Третьего и Уильяма Питта. В общем, я сказал, что подумаю.

Мод ответила:

— Ну что ж, когда надумаешь, сообщи. Если машину взяла Элен, я всегда смогу подбросить тебя в Норфолк.


Я мысленно беседовал с Элен.

— Мод использует меня. Как всегда. О, конечно, она поступает так бессознательно. Бьюсь об заклад, она искренне уверена, что действует только в моих интересах, но Нед сбежал от нее или почти сбежал, и она хочет с моей помощью снова привязать его к себе. У нее появится повод звонить Неду, предлог для визитов — в общем, то, что не имеет отношения к его жене и чему Полли не сможет помешать. А я стану чем-то вроде входного билета. О, Мод не торопится! Эта интрига рассчитана на продолжительный срок. Уверен, что она отомстила бедняге обозревателю, который посмел сказать, что она скучна. Это было очень давно, но Мод злопамятна. О, она страшная женщина! Настоящий суккуб…

— Дружочек, не думаю, что ты говоришь серьезно, — хихикнув, отвечает Элен. — Лучше посмотри в словаре, что означает это слово. Почему ты злишься? Пыхтишь, дуешься… Мод нравится заботиться о других. Она так выражает свою любовь. Нужно ценить такое отношение.

— Ей нравится не заботиться о других, а держать их на коротком поводке. Заставлять чувствовать себя в долгу перед ней. А я предпочитаю независимость.

— Это ребячество. Посмотрел бы ты на себя со стороны. Нед хочет, чтобы ты скопировал его картины. Тебе нужна работа. А если Мод получит удовольствие, устраивая это дело, что тут плохого? Нед некрасиво поступил по отношению к ней. А ты наверняка даже не удосужился поблагодарить ее. Ты привык брать, а она — давать. И с матерью ты ведешь себя так же. Эти женщины избаловали тебя. Ну как же, один ребенок на двоих, маленький принц… Тебе это нравится, и ты ждешь того же от всех женщин.

— Не поэтому ли ты ушла от меня? Потому что я избалованный, эгоистичный ублюдок? Спасибо за откровенность. Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что Нед некрасиво поступил с Мод? Она вторглась в его жизнь и пыталась женить на себе. Но он не мог пойти на это, потому что не любит ее.

— Нед должен был догадаться о ее чувствах. Он не так глуп. Но он брал то, что ему давали, поскольку это его устраивало. Иными словами, он обманул ее. Это низость.

— Да как тебе не стыдно говорить об обмане, тебе, которая…

С легким вздохом она констатирует:

— Ты злишься не на Мод, а на меня.

И тут же уходит. Как всегда, когда я атакую ее в лоб, она не удосуживается ответить, а просто молча ускользает, тает, как бледный оттенок в солнечном свете; я не могу ее видеть, только слышу. И мои надежды услышать: «Я люблю тебя, я хочу вернуться к тебе…» становятся бесплотными.

Тим просовывает голову в дверь моей мастерской.

— Папа, почему ты говоришь сам с собой?

— Первый признак безумия, — бормочу я.

Безумие, печаль… Наверное, я веду себя, как те, кто понес тяжелую утрату — вызываю призрак Элен из пропасти боли, из зияющей бездны горя.

— Сходить с ума тяжело, — говорит Тим и тут же поспешно меняет тему, словно боится, что я могу подумать, будто он осуждает меня: — Принести тебе что-нибудь? Кофе или пива?

Ему отчаянно хочется что-то делать. Он встает поздно, разгадывает кроссворды, ходит в угловой магазин за сигаретами. Иногда он, преодолевая свой страх перед незнакомыми людьми, идет за меня в супермаркет. Мне трудно представить, каково это. Я говорю:

— Слушай, посмотри для меня в словаре, что значит «суккуб».

Он убирает голову. Я заканчиваю его портрет, покрываю фон умброй и черной краской. Вытираю тряпкой светлое пространство за волосами. Его лицо и шея слишком бледны, и я втираю пальцем в щеки и подбородок немного крапп-марены.

Тим возвращается неслышно, останавливается у меня за спиной и смотрит, оценивая сходство. Я спрашиваю:

— Ну, что скажешь? Бабушке понравится?

Он кивает.

— Суккуб — это женщина-демон, которая вступает в сношения со спящими мужчинами. Вот и все, что сказано в «Кратком оксфордском словаре». А в «Малом оксфордском» говорится, что в семнадцатом веке этим словом называли блудниц и продажных женщин… Папа, а ты кого имел в виду?

Тим смотрит на меня с опаской. Он обожает мать. Когда он был ребенком, мы называли его Маленьким Эдипом. Теперь это уже не кажется мне забавным. Я говорю:

— Никого, Тим. Просто это слово вертелось у меня в голове. Я понял, что не знаю его значения, вот и все.

— Ага, — говорит он. — Тогда все в порядке. Едва ли так можно назвать знакомую женщину. Разве что в сердцах.

Я тепло улыбаюсь.

— Хорошо, — говорю я. — Очень хорошо, Тим. — Слезы наворачиваются мне на глаза при виде быстрой ответной улыбки уголком рта — доказательства того, что успех этой маленькой шутки доставил ему удовольствие.

Клио

Мне трудно точно отражать последовательность событий; сам ключевой, поворотный момент от меня ускользает. Где-то зимой Тим начал дрейфовать между мной, своей матерью и друзьями: несколько дней здесь, ночь там. Но я не могу вспомнить, когда он наконец ушел из дома и переселился к Пэтси. Критерии Мод тут не годятся. Тим путешествовал налегке, а признаками его возвращения были свернутая постель и пластиковая сумка с книгами, валявшиеся в коридоре.

Чтобы привести воспоминания в порядок, нужны определенные приемы, как в любой области человеческой деятельности. Например, когда копируешь картину, главное — добиться правильной передачи цвета, его комбинаций, палитры. Что позволит получить нужный оттенок — смесь берлинской лазури и жженой охры? Или непрописанность? Например, стекло легче всего изобразить, слегка подчеркнув белое коричневым. Из-за контраста оно начинает отдавать в синеву, хотя на самом деле вовсе не синее. Цвет относителен; все зависит от того, какой будет рядом.

Наверно, профессиональные писатели ведут дневники. Я ничем подобным никогда не занимался. Все, что я могу, это вызвать тот или иной образ, перелистывая воображаемый альбом с фотографиями. Я помню, что в тот раз Тим ездил со мной в Норфолк, потому что перед моим умственным взором появляется картина: Тим в доме Оруэллов; он стоит у подножия красивой широкой лестницы, ведущей в галерею, его взлохмаченные волосы в свете, льющемся из стеклянного купола над головой, кажутся пыльными и зеленоватыми; стыдливо уткнувшись подбородком в поднятое плечо, он поворачивается к молодой жене Неда, Полли. Неуклюжую, плосколицую (словно она всю жизнь прижималась носом к оконному стеклу), ее красит беременность; ей идет длинная прямая спина и гладкая спелая груша, которую она носит перед собой. На Полли алое неотрезное платье без пояса, повторяющее контуры ее тела, и несколько тяжелых золотых цепей. Ноздри ее маленького приплюснутого носика покраснели, широко расставленные глаза бледны и холодны, как галька.

Эта картина вызывает во мне смешанное чувство тревоги и досады. Наверное, я слышал, как Полли задала Тиму вопрос, на который он не ответил или затруднился ответить, напуганный этой молодой женщиной с ледяными глазами и писклявым голосом; впрочем, скорее всего, он просто застыл от арктического холода, царившего в этом огромном доме. Только мать Неда, облаченная в лыжные штаны и высокие сапоги, казалась одетой соответствующе; скрюченные костлявые пальцы этой маленькой морщинистой ведьмы время от времени высовывались из длинных рукавов огромного, тяжелого, связанного вручную свитера, чтобы указать на картину, которую я, невежда, мог не заметить или пропустить. Нед представил меня как художника, племянника Мод, но я остался для нее безымянным простолюдином. Она называла меня «мистер».

— Боюсь, я не знаю ваших работ, мистер. — Кажется, так она и сказала, и я смущенно отвернулся, потому что бедный Нед в этот момент как раз показывал матери мое «Видение Лондона», расхваливая картину на все лады. Попутно я взглянул на Тима, который оказался предоставлен сам себе и мог разволноваться.

Впрочем, там должна была присутствовать Джойс. Она любила Тима и присматривала за ним, всегда готовая прийти на выручку. Мы останавливались на ночь у нее; она нас и увезла. У меня сохранилось смутное, словно расплывчатый рисунок сепией, воспоминание о том, как потом мы с ней болтали в машине. Видимо, Тим молча сидел сзади. Едва ли мы оставили мальчика в компании Неда, его жены и этой ужасной старухи, его матери. (Насчет нее Мод была совершенно права; мне хватило одной встречи, чтобы убедиться в этом. «Мистер, если ваши копии действительно так хороши, то как же отличить их от оригиналов? В конце концов, речь идет о таких деньгах…» Я ответил, что она сможет определить оригинал по раме, и старуха осталась довольна: «Точно, мистер, видите ли, нам нужно соблюдать осторожность».)

— О, это вопиюще невежественная женщина, — говорила Джойс, сидя в машине. — Она не знает ничего, но думает, что знает все. Или знает, что ничего не знает, но решила, что все, чего она не знает, и знать не стоит. Не пойму, как тебе удалось быть с ней спокойным и вежливым; лично мне хотелось ее пристукнуть. Не думала, что такие бывают, мне, слава Богу, не попадались. И дело тут не в старости. Моя бабушка помнит ее молодой; они встречались во время балов, посвященных открытию сезона охоты; это были пышные приемы; теперь трудно представить, что они значили для некоторых девушек — когда это было, в начале двадцатых? Так вот, бабушка говорит, что Гермиона тогда была удивительно хороша собой и столь же поразительно глупа. Она смотрела сверху вниз на всех, кого считала ниже себя — то есть всех, кто не обладал титулом. В общем, классическая, безмозглая аристократка, из тех, кого высмеивают коммунисты! И это при том, что ее семья не была аристократической, просто богатой, с землей, деньгами, нажитыми на сельском хозяйстве. Они решили, что их дочь непременно должна выйти за помещика. Впрочем, так случается и в наши дни, хотя, естественно, теперь это делается не столь открыто. Я встречала отца Неда всего пару раз; он приезжал навестить мою бабушку, когда она пару лет назад лежала в больнице. Потом я узнала, что когда-то он и бабушка были большими друзьями… даже больше, чем друзьями. Может быть, поэтому она всегда так язвительно отзывалась о Гермионе Оруэлл. Но это неважно… Я хотела сказать вот что: отец Неда был очень милый человек, такой же любезный, добрый и тихий, как старина Нед. Бедняга, он стал калекой. Будем надеяться, что Полли не сделает с Недом то же, что Гермиона сделала с его отцом; впрочем, она — я имею в виду Полли — показалась мне слегка туповатой, во всяком случае, сегодня; думаю, она не в состоянии стать такой же отвратительной. Ты знал первую жену Неда? Дженни мне очень понравилась, хотя она неважно себя чувствовала, когда мы с Генри вернулись в Норфолк — точнее, вернулась я, потому что Генри никогда не жил нигде, кроме Лондона — и тетя Мод представила нас. Дженни была очень мила и приветлива, и Нед тоже; потом они познакомили нас со всеми местными жителями…

Не стану утверждать, что я передал монолог Джойс абсолютно точно. Если бы я попытался это сделать, он получился бы намного длиннее. Однако и этого достаточно, чтобы получить представление о манере Джойс вести беседу — это скорее размышление вслух, чем обмен репликами. Думаю, так разговаривают все женщины, которые слишком много времени проводят в одиночестве или вынуждены общаться только с детьми (у Джойс их трое). Я слушал ее, но это не мешало мне время от времени отвлекаться. Я думал о том, что было бы, если бы висевшее в вестибюле полотно Ван Дейка на самом деле оказалось принадлежащим кисти Лили; представлял себе картины, которые Нед хотел скопировать; подсчитывал, сколько времени мне придется провести в этом ледяном доме, чтобы все подготовить; прикидывал, многое ли можно будет сделать у себя в Лондоне; надеялся, что мой сосед из Вест-Индии сумеет справиться с охранной сигнализацией, когда придет покормить моего старого кота, и пытался вспомнить, оставил ли я консервный нож рядом с банками, которые вынул из кухонного стола.

Должно быть, к концу поездки (мы ехали по замерзшим равнинам Норфолка около часа; всходила луна, и темный пейзаж постепенно расцвечивался черной и серебряной красками) я окончательно ушел в себя, и молчание стало невежливым. Я услышал, как Джойс сказала:

— …извини, я тебя утомила, правда? Ты должен был прервать меня! Генри говорит, что моя болтовня похожа на шум водопада.

— Это очень мирная картина, — ответил я. — Если Генри больше не на что жаловаться, то он просто счастливчик.

Джойс засмеялась. У нее был очаровательный смех — легкий, девичий. Выслушав ее бессвязный поток информации, я на какое-то мгновение посочувствовал Генри. Хотя Джойс является в этом повествовании героиней скорее второстепенной (если бы я был художником восемнадцатого века, то нанял бы помощника, чтобы написать ее на заднем плане), я люблю ее и восхищаюсь ею. Чтобы изобразить эту женщину, особого мастерства не требуется; достаточно небольшой доли симпатии и уважения. Она милая и простая, очень земная, с крепко сбитым коренастым телом и круглым лицом; ее щеки и шея покрыты тонким пушком, как персик (я никогда не испытывал к Джойс физического влечения, но мне часто хотелось погладить ее). Что еще о ней можно сказать? Она добра к пожилым людям; к ней часто приезжают и подолгу живут ее родители, старая бабушка, отец Генри и Элен (а у него нелегкий характер); она прекрасная мать троих детей, хорошо воспитанных, умных и здоровых, как яблоки.

Персики, яблоки… где-то на ее портрете следовало бы написать великолепную корзину с фруктами, и не только потому, что она хозяйка большого сада. Для моего подмастерья визит к Джойс был бы приятным и романтически невинным; он сделал бы несколько набросков уютного перестроенного деревенского дома, ситцевых занавесок с рисунком в виде веточек, выцветших ковров на полированном деревянном полу, узнал вкус густого домашнего супа и свежего хлеба, услышал потрескивание поленьев в камине… Джойс, устроившаяся перед огнем на большом пухлом диване (после обеда Тим исчез; должно быть, пошел поиграть с детьми), выразила сочувствие по поводу того, что произошло между мной и Элен. Она делала достаточно долгие паузы, чтобы при желании я мог ответить ей, но эти паузы ни к чему меня не обязывали. Она говорила, что Тим выглядит лучше, чем в прошлый раз, он более раскован; что если бы мальчик захотел пожить здесь, она была бы рада, и не только за него; ей всегда нужны лишние рабочие руки в саду; конечно, она неплохо платила бы ему, вычитая определенную сумму за еду, чтобы мальчик не чувствовал себя нахлебником. Потом она спросила, как я управляюсь с домом, приходит ли к нам кто-нибудь (пришлось сказать ей, что наша домработница уволилась), сказала, что знакома с дамой, у которой есть агентство в Норвиче, и та может подобрать мне в домработницы толковую деревенскую девушку, а не приехавшую учить язык иностранку, с которой будет куча проблем: языковой барьер, тоска по родине, социальные проблемы…

Конечно, она говорила намного дольше, чем я излагаю, сопровождая свой монолог лирическими отступлениями, забавными рассказами о людях, которых я не знаю, обсуждением местных теленовостей (то, что происходит за пределами графства, ее не волнует) и несколькими страшными историями о домработницах-иностранках. Я запомнил только одну из них: о беременной подруге, которая, встречая в аэропорту няню-шведку, с ужасом увидела, что та тоже на последних месяцах беременности.

— Ничего хуже нельзя было себе представить, — говорила Джойс. — Конечно, моя подруга не могла отправить ее обратно — не помню точно, почему, кажется, у этой шведки произошла какая-то трагедия, но все обошлось. Обе благополучно родили и поладили. Но вскоре эта девушка сбежала с ее мужем, который на полгода улетел в Австралию по делам своей транснациональной нефтяной компании, и бросила своего ребенка…

Должно быть, я покачал головой, слегка вздохнул и огорченно хихикнул, пытаясь одновременно выразить сочувствие подруге Джойс, осуждение ее мужу и удивление человеческой глупостью. Но поскольку к тому моменту я был по горло сыт проблемой домработницы, то ответил, что как-нибудь справлюсь сам; во всяком случае, надеюсь на это. У Джорджа — точнее, у его дочери — есть знакомая девушка, которая, может быть, согласится на время переехать к нам и позаботиться о домашнем хозяйстве. Я так настойчиво напоминал себе, что не следует говорить Джойс о четырехлетнем сыне этой подруги Илайны, дабы не вызвать нового потока штормовых предупреждений, что забыл главное: ведь Джойс может не знать, кто такой Джордж, кто такая его дочь, и (самое главное) что у этой дочери роман с Генри.

Я вспомнил об этом, когда уже заговорил. Тут из камина вывалилось большое полено, вспыхнуло желтое пламя, тускло осветившее комнату, и эта случайная деталь в углу картины внезапно оказалась в центре внимания. Я наклонился за поленом, стукнул по нему, укладывая на место, увидел искры, полетевшие в черный дымоход, затем присел на корточки, уставился на горящие угли и начал объяснять, что Джордж — торговец картинами, мой агент и старый друг — мы вместе учились в художественном колледже. «Возможно, они с Генри даже знакомы», — пробормотал я. С одной стороны, это вполне могло быть; с другой — едва ли. Я просто не помнил! Беда заключалась в том, что я приближался к тому возрасту, когда сознание дает небольшую течь и люди начинают обнаруживать скрытый смысл в самых обычных фразах. Память подобна ситу. Что-то вроде этого…

Кажется, Джойс посмотрела на меня как-то странно. Как будто с подозрением. Или с опаской. Впрочем, возможно, ее удивило, что я сумел произнести несколько связных фраз без ее помощи. На всякий случай я решил сменить тему и сказал:

— Еще один пример. Браки совершаются на небесах. Я впервые понял, что это значит, только тогда, когда Элен ушла от меня к своему дантисту. Истинный смысл этой затасканной поговорки заключается в том, что, похоже, на небесах тоже халтурят!

После этого бояться было нечего.

Ох, как это ужасно, сказала Джойс; почему я ничего не сказал раньше, ей ужасно жаль. Она высказала столько сожалений, что я почувствовал угрызения совести. Потом она встала с дивана, пошла ко мне, споткнулась о каминный коврик, упала — частично на кресло, в которое я сел, закончив возиться с камином, а частично ко мне на колени — и крепко обняла меня, как будто я был ребенком, нуждавшимся в утешении. Последовало несколько не то материнских, не то сестринских поцелуев в глаза и губы. У Джойс были колючие волоски на верхней губе, и я невольно задумался, стрижет она их или сбривает. Эта деталь в сочетании с некоторой неуклюжестью делала ее трогательно беззащитной. Я начал целовать ее в ответ, и вскоре наши поцелуи стали куда менее невинными. Джойс с готовностью перешла в эту фазу и охотно прижалась ко мне, издавая вздохи и негромкие стоны; когда она наконец пробормотала «ох, нет, мы не должны», мне стало ясно, что если бы я ненароком рассказал ей правду о Генри, она не расстроилась бы даже ради проформы, а просто продолжала бы делать то, к чему так явно стремилась. О том, чтобы отвергнуть ее, не могло быть и речи. Во-первых, это было бы нечестно и неприлично; во-вторых, неминуемо привело бы к слезам и неприятному разговору. Но продолжать в том же духе тоже было нелегко. В самом деле, где? На коврике? На диване? Тем более, что где-то в доме находились мой сын, ее сын и две дочери; кто-то из них мог войти сюда в любую секунду. Меня удивило, что она, судя по всему, совершенно не думала о такой возможности. И это Джойс, такая внимательная, заботливая мать! Я поцеловал ее нежно, но решительно, слегка отстранился, посмотрел в ее влажное, пылающее, покрытое пушком лицо и сказал:

— Да, ты права. Благослови тебя Бог. Мне очень жаль.

Джойс довольно изящно сползла на пол, уютно устроилась у моих ног и посмотрела на меня снизу вверх. Я улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, смущенно и слегка неуверенно. Я промолвил:

— Я вспомнил о детях.

Она воскликнула:

— О Боже, да! Не понимаю, что… ладно, неважно. Извини, мне не следовало бросаться на тебя. Это было просто… Я хочу сказать, что я понятия не имела об Элен. Просто, ну… ты казался таким спокойным. Вот мне и пришло в голову, что вы решили это оба, теперь все так делают…

— В каком-то смысле так оно и было.

— Может быть, расскажешь?

— Да рассказывать особенно не о чем.

Впрочем, это не значило, что мне хотелось промолчать. Я рассказал, что произошло, и добавил:

— Она ушла, но не к нему. В конечном счете, это моя вина. Я был слишком глуп.

Джойс сказала:

— Да. Теперь я начинаю понимать, что ты чувствовал.

Она немного помолчала, глядя в огонь, а потом произнесла:

— Знаешь, как ни странно, во всем виноват Генри. — Такого вывода я не ожидал даже от Джойс. Видимо, она поняла это, потому что быстро добавила: — Я имею в виду вот что: Элен никогда не стала бы дантистом, если бы Генри не маялся так зубами. Лет в тринадцать он только и делал, что лечил их. К тому же он был ужасным трусом — он сам признает это, так что я могу рассказать тебе — и когда зубы вылечили, возненавидел все, что связано с профессией дантиста. Он натерпелся столько страха и боли, что по возвращении от врача издевался над куклами Элен, суя в их рты всякие острые предметы. Однажды Элен застала его и спросила, что он делает. Бедняжка, он ничего не мог придумать и сказал, что играет в зубного врача. Он, мол, хочет стать дантистом, когда вырастет. Тогда Элен заявила, что тоже хочет стать дантистом, но Генри возразил, что из этого ничего не выйдет, потому что зубными врачами могут быть только мальчики. Он всего лишь поддразнивал ее, пытаясь скрыть то, что не давало ему покоя, но Элен просто взбесилась. Генри рассказывал, что она набросилась на него, пинала ногами, ударила кулаком в лицо, прямо в многострадальную челюсть — именно поэтому он все так хорошо и запомнил. Она вопила, что покажет ему, что отучит его говорить гадости о девочках. Генри тогда было тринадцать, ей одиннадцать. Именно в этом возрасте у людей возникают «пунктики»; кроме того, Элен всегда была чрезвычайно упряма; Генри говорит, что если она чего-то хочет, ее ничто не остановит. Думаю, он всегда немного побаивался ее. Решительные женщины пугают Генри, хотя, конечно, он обожает сестру… Узнав, что Элен ушла к кому-то, он наверняка будет потрясен. Он ведь такой преданный…

Описание Генри как человека нежного и совестливого позабавило меня. Я заметил, что в таком случае лучше ничего ему не рассказывать, не только ради него и Элен, но и ради меня; меньше всего на свете я хотел бы, чтобы меня считали невинной жертвой. Джойс понимающе кивнула и сказала, что это очень правильно, очень благородно, что она уважает мои чувства и ничего не сообщит Генри, хотя они всегда рассказывают друг другу все, поскольку это самое главное условие счастливого брака…


Мое безропотное участие в этой печальной комедии невольно оказало Генри большую услугу. «Святая невинность», сентиментальная картинка времен короля Эдуарда, думал я, следя за раскрасневшимся серьезным лицом Джойс, озаренным пламенем камина. Но когда я оказался в постели, равнодушно размышляя, придет ли Джойс ко мне в спальню (сначала я одинаково надеялся на то и на другое, но в конце концов твердо решил, что будет лучше, если она не придет; причем руководствовался вовсе не соображениями морали, а стремлением к комфорту, физическому и эмоциональному), передо мной возникла совсем другая картина. Теперь я смотрел на происшедшее словно сквозь лупу Клода, которая уменьшает изображение, высвечивая детали таким образом, что узор становится заметнее; в данном случае она прояснила сказанное и показала стоявший за ними страх; Джойс говорила без остановки, словно быстро бежала по влажной болотистой земле в смертельном страхе остановиться, утонуть в трясине, ей хотелось остаться в неведении…


Однако наутро она улыбалась, была спокойна и довольна жизнью. Я поцеловал ее покрытые пушком щеки. Она сказала:

— Приезжайте с Тимом в любое время, хоть вместе, хоть порознь. Лучше в середине недели; Генри так устает, что предпочитает весь уик-энд валяться в постели. Впрочем, даже если вы приедете на выходные, это ему не помешает, потому что развлекать вас не обязательно, вы же родня, а его, бедняжку, ужасно утомляет то, что он называет парадами…

В машине по дороге домой Тим сказал:

— Она сама не своя, правда, папа? Интересно, что ее так расстроило?


Я помню эту реплику, но не выражение его лица. Он сидел сзади, как всегда во время долгих поездок, потому что тогда я не возмущался, что он курит. Если не считать сценки с Полли в доме Неда, передо мной встает только один отчетливый образ Тима того периода: на кухне с Клио; оба сидят за столом перед кружками с растворимым кофе и смотрят на меня слегка виновато, потому что после завтрака (или ланча) прошло довольно много времени, а со стола еще не убрано; повсюду грязные тарелки и кастрюли. А я вхожу (неожиданно вернулся?), раздраженно смотрю на все эти липкие коричневые круги от кружек и с чувством, близким к отчаянию, думаю, что надежды Джорджа не оправдались — вместе с Клио я приобрел не освобождение от домашних хлопот, а дополнительные обязанности. Троих детей вместо одного.


Впрочем, поначалу я с удовольствием заменял Клио отца. Разделявшие нас двадцать лет дали мне возможность снова почувствовать себя взрослым и позволили забыть об унизительном фиаско с Элен.

Когда Клио пришла ко мне, я промолвил:

— Конечно, Джордж рассказал тебе, что случилось, и объяснил, почему мне нужна помощница. От меня ушла жена. История невеселая, но сейчас все уже позади, мы остались друзьями, так что пусть это тебя не заботит. — Я улыбнулся. Мудрый. Грустный. Добрый дядюшка.

Клио вспыхнула. На первый взгляд она казалась неуклюжим, то и дело мучительно краснеющим подростком в очках. Стекла их были слегка подсвечены голубым. На ней был пушистый розовый свитер, выцветшие джинсы и алые носки. Как ни странно, ее сын Барнаби, серьезно наблюдавший за мной, казался старше собственной матери. Во всяком случае, спокойнее. Я спросил:

— Барнаби, как ты смотришь на то, чтобы переехать ко мне?

Мальчик осторожно ответил хрипловатым, как у матери, голосом:

— Можно. А там не знаю.

— С ним не будет хлопот, — заверил меня Джордж. — Судя по всему, он славный малыш. Очень разумный, очень спокойный. Должно быть, произошел какой-то конфликт, и дед с бабкой выставили их с матерью из дома. Конечно, в наше время этот поступок выглядит довольно странно. Думаю, они сделали это потому, что просто поссорились с дочерью, а вовсе не из моральных соображений: Клио очень хорошо училась в школе, и родители гордились ею. Но, какой бы ни была причина, они заставили девочку страдать. Илайна говорит, что после рождения ребенка папаша Клио перестал разговаривать с дочерью и даже не садился с ней за один стол! Не понимаю, как она это терпела и почему не ушла раньше. Ты — ее единственный шанс. Упаси Бог, я не предлагаю тебе принять ее из милости, но если ты возьмешься за картины Оруэлла, то будешь занят по уши и тебе все равно придется нанять кого-то присматривать за домом. А Клио будет тебе благодарна. Не думаю, что она хорошая стряпуха, но чем-нибудь накормит Тима и чистоту в доме поддержать сумеет. Когда она помогала мне в галерее, то делала это с удовольствием и справлялась вполне сносно. Илайна ее любит; Клио была ее лучшей подругой в школе при монастыре, но была вынуждена уйти оттуда, поскольку беременные девушки в таком заведении — персоны нон грата. Но девочки продолжали дружить. Честно говоря, я предлагал Илайне, чтобы Клио переехала к нам. Я часто уезжаю, и им вдвоем было бы веселее. Но Илайна отказалась. Сказала, что Клио может подумать, что ее решили облагодетельствовать.

На самом деле присутствие Клио просто помешало бы Илайне принимать у себя брата Элен. Возможно, Джордж знал об этом, но предпочитал закрывать глаза на происходившее. Пока у его ненаглядной дочки была связь с женатым мужчиной средних лет, он чувствовал себя в безопасности: Илайна от него не ушла бы. Кроме того, Джордж не хотел ссориться с Генри, который (как не преминула напомнить мне тетя Мод) работал в отделе по выдаче экспортных лицензий Министерства торговли, а Джордж постоянно работал с торговцами картинами из Нью-Йорка. У меня не было причин подозревать их обоих в чем-то противозаконном, но я знал, что Джордж никогда не упустит своего. Взять, например, его отношение к Клио. Несомненно, Джордж жалел девушку, но его куда больше заботило, чтобы я имел возможность полноценно работать. Десять процентов моего гонорара за копирование картин Неда плюс еще больший процент от продажи оригиналов составляли немалую сумму. На самом деле, старине Джорджу повезло: если бы не своевременное «вмешательство» Мод, Нед мог бы обратиться к «Кристи» или «Сотби».

Я сказал Клио:

— Это идея Джорджа, не правда ли? Ты уже искала работу?

Неужели у нее дома действительно было так скверно, как говорил Джордж? Это казалось мне довольно странным. Конечно, в семнадцать лет ребенок большая обуза. Но толковая девушка всегда сможет устроиться, не правда ли? Хотя бы на такую не слишком хорошую работу, как у меня. К тому же закон гласит: если отец выгнал дочь, то местный совет обязан подыскать ей жилье.

Она сказала:

— Ребенок — это тоже работа, не правда ли? Впрочем, я знаю, мужчины так не думают. Честно говоря, я поджидала, пока Барнаби пойдет в школу. Ему исполнится пять в январе. А вы считаете, что я должна была оставить его дома с моей матерью?

Клио смотрела на меня мрачно и неодобрительно, как будто я предложил что-то непристойное. Она мне не подойдет, решил я и начал было искать подходящий повод для отказа («я ни в коем случае не осуждаю ее, наоборот, уважаю за позицию, столь редкую в наши дни, однако в данном случае, наверно, следовало бы подождать, пока она не решит, чего хочет»), но мне помешал Барнаби. Он издал странный негромкий звук, похожий на испуганный вздох, и прижался к матери. Тут Клио сказала:

— Ох, Барнаби, не будь таким трусишкой. Я ведь сказала: если ты будешь хорошим мальчиком, я не оставлю тебя с бабушкой.

В этой фразе, успокаивающей и угрожающей одновременно, был неприятный привкус. Я видел, что ребенок дрожит всем телом. Клио пояснила:

— Мои родители не любят Барнаби. Они не могут смириться с тем, что их внук незаконнорожденный.

Она говорила с забавной суровостью, как социальный работник, составляющий отчет, но в то же время и не без достоинства. Пользовалась канцелярскими штампами, чтобы выложить карты на стол.

Я промолвил:

— Джордж рассказал мне твою историю. Должно быть, тебе пришлось нелегко.

Она пожала узкими плечами.

— У нас не было выхода. Барнаби может быть хорошим мальчиком, когда хочет. Барнаби, если мы будем жить здесь, ты будешь хорошо себя вести, правда?

Клио слегка встряхнула его. В ее шутливом тоне снова прозвучал оттенок угрозы. Ребенок кивнул. Он все еще прижимался к матери, держась за ее ногу, и испуганно смотрел на меня. Его темные глаза немного косили, рот был слегка приоткрыт. Я сказал:

— Конечно, будет. По-моему, он и так очень хороший мальчик.

Едва я произнес эти слова, как понял, что мосты сожжены. Барнаби едва заметно улыбнулся, приподняв уголок рта. Я улыбнулся в ответ — надеюсь, подбадривающе. Его улыбка стала широкой, солнечной и уверенной. Сосредоточенный взгляд, из-за которого он казался старше, чем его юная мать, исчез. Барнаби нельзя было назвать красивым ребенком (у него был высокий, бугристый, костлявый лоб, поэтому остальные черты лица казались слишком мелкими), но открытая, счастливая, доверительная улыбка удивительно красила его.

Я был побежден. Неужели в ребенка тоже можно влюбиться с первого взгляда? Может, это произошло потому, что его так изменили несколько моих банальных добрых слов? Или сыграло свою роль воспоминание о Тиме в этом возрасте; внезапная сладкая болезненная тоска по тому времени, когда он был так мал, что я мог взять его на руки и защитить? Импульс — вещь непростая. В то мгновение я ощущал лишь непреодолимое желание защитить и утешить этого улыбавшегося маленького мальчика со взглядом взрослого человека.

Мне вовсе не хотелось брать на службу его мать. Но жизненно необходимо было вернуться к работе. Если бы я отослал Клио, то пришлось бы объясняться с Джорджем, искать через агентство кого-то другого, звонить по телефону, писать, проводить собеседования — в общем, браться за то, что доставляло мне еще меньше удовольствия, чем возня с накапливавшимся грязным бельем, немытыми тарелками, непарными носками, прокисшим молоком и мятыми старыми газетами, заполнявшими все пять этажей моего стандартного дома с неумолимостью закона природы; казалось, его затопляет лава, извергнутая каким-то далеким вулканом. Последней каплей стала сломавшаяся защелка уплотнителя мусорного бака. Ящик выскочил наружу, и его содержимое — яичная скорлупа, банановая кожура, объедки, рыбьи и куриные кости, заплесневевший хлеб, гнилые овощи — начало разлагаться и вонять, как некое попавшее в ловушку и издохшее там допотопное чудовище.

Клио позвонила в фирму, которая производила уплотнитель, и когда ей сказали (как и мне), что эта модель снята с производства и не подлежит ремонту, предложила им приехать и заменить агрегат, причем произнесла это уверенно и безапелляционно, пригрозив звонить дважды в день, пока это не будет сделано, а заодно упомянула об угрозе здоровью и посулила компании плохую рекламу. Не прошло и часа, как прибыл фургон, трое угрюмых кряжистых мужчин извлекли смердящее чудовище и увезли его прочь. Сказать, что с тех пор я стал рабом Клио, было бы сильным преувеличением, но моей благодарности действительно не было границ.

Я уже говорил, что мне было «жизненно необходимо» вернуться к работе. Однако трудно объяснить причину этой необходимости: она не имела никакого отношения к наличию таланта, а также к важности достижения конечной цели. Скорее, это была привычка и стремление к некоей гармонии; хотелось все смести одним махом, а не возиться со всякой дрянью вроде неисправного уплотнителя мусорного бака. За деньги можно купить время так же, как и массу других хороших вещей. Думаю, когда я звонил Элен и говорил, что получил большой заказ, у меня была абсурдная, ребяческая надежда купить и ее, заставить вернуться ко мне с помощью денег. Причем дело заключалось не столько в умопомрачительности суммы, которую я должен был заработать (часть авансом, а остальное после продажи картин), сколько в значительности, которую этот заказ должен был придать мне. Конечно, значительности абсолютно мнимой (как я тут же сказал ей), основанной на том чудовищном отношении к искусству, когда картины считают не артефактом, предназначенным радовать глаз, а надежным вложением денег, то есть любой пенсионный фонд может купить картину и запереть в сейфе банка. Конечно, по большей части мое возмущение была искренним. Элен слушала. Ахала по поводу сумм, которые Джордж собирался получить в Нью-Йорке. Хихикала и спрашивала:

— А тебе не страшно?

Что ж, страх в таких ситуациях присутствует всегда. Ты можешь не думать о нем, но это полезный страх. Он мобилизует.

Мод говорит, что вопросы, которые ей задают во время лекций, почти всегда носят практический характер. Как она пишет — ручкой, карандашом, на машинке или на компьютере? Сколько часов в день, сколько слов в час, сколько времени это занимает вообще? Люди никогда не спрашивают, почему человек пишет и чего он хочет добиться, словно инстинктивно понимают, что на этот ключевой, мистический вопрос ответить невозможно. Элен интересовало, с какой картины я хочу начать. Она спросила:

— Ты уже представляешь себе, как это сделать?

Как и Мод, я умею отвечать на практические вопросы. Буду грунтовать холсты с помощью казеинового клея. Работать свинцовыми белилами, слоновой костью, неаполитанской желтой, ализариновой красной, жженой умброй, жженой сиеной, берлинской лазурью; круглыми кисточками номер четыре, пять, шесть и десять из свиной щетины, круглой колонковой кисточкой номер шесть, а для смешивания — средними и большими плоскими кистями из щетины и полудюймовой плоской кистью из конского волоса. Буду пользоваться палитрой. Мастихином. Пальцами…

Глупее не придумаешь.

Чем дольше ты делаешь вещь, тем хуже знаешь, как ты ее делаешь. Сначала это кажется тебе невозможным; потом ты начинаешь понимать, что если немного повезет, ты сумеешь справиться и добиться почти того, что задумал; этого бывает достаточно для начала, и если тебе повезет еще чуть-чуть, ты начинаешь двигаться в правильном направлении, перестаешь размышлять и просто делаешь дело. Это продвижение вовсе не равномерно: долгие пешие переходы сменяются стремительными короткими бросками, которые обычно совершаются неожиданно. Говоря с Элен, я внезапно вспомнил, что у нее был старый кружевной воротник, купленный на ярмарке антиквариата, в киоске, торговавшем одеждой. Кружево было желтоватым, как на картине, и с такими же мелкими шишечками.

Это помнили мои глаза и пальцы.

Я ответил Элен:

— Да, кажется, начинаю представлять. Но, конечно, всему этому еще нужно будет придать форму.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Продолжай в том же духе.


Думаю, что это резкое распоряжение причинило мне боль. Неужели она действительно считала, что «продолжать в том же духе» легко? О, Элен всегда была очень деловитой, очень практичной. В отличие от Клио, отношение которой к моей работе напоминало что-то вроде священного трепета. Когда Клио говорила о ней, то понижала голос. Она считала, что художник это нечто вроде волшебника. Я бы попытался разуверить ее, но такое отношение давало мне некоторые преимущества. Уборщица из нее была неважная; приступы бешеной активности сменялись долгими периодами мрачной апатии, но когда я работал, она яростно оберегала мое уединение, отвечала на телефонные звонки, ходила открывать дверь, общалась с почтальонами, молочниками, коммивояжерами, продюсерами благотворительных прогулок с детскими группами, «свидетелями Иеговы» и людьми, которые приходили считывать показания счетчиков электричества и газа. Конечно, Элен, которой вечно не было дома, не могла избавить меня от всего этого. Думала ли она, когда сверлила чей-то зуб, что я тоже нуждаюсь в защите? Нет, никогда.

Мне начали приходить в голову другие невыгодные сравнения. У Клио было несколько пар джинсов, несколько свитеров и одна шерстяная юбка, которую она ради разнообразия иногда надевала во время ужина; этот жалкий гардероб беспризорницы наводил меня на мысли о «творческом удовлетворении», которое получала Элен от дорогой одежды, как о напрасной и утомительной трате времени, помешательстве на своем «внешнем виде» и бегстве от «реальности». О, я осыпал жену целыми горами лицемерных обвинений! Тщеславная, самовлюбленная, коварная, холодная, бессердечная Элен! Когда, например, она в последний раз сидела вечером у моих ног и видела во мне личность, а не скучного старого мужа? Когда в последний раз интересовалась моими чувствами, взглядами на политику, искусство или просто мнением о погоде? А вот когда я рассказывал Клио о своем отце, которого не знал, и его приключениях в области виноторговли, она сидела на коврике рядом с моим креслом, утопая в шерстяной юбке, как в зеленом пруду, сжимала рукой свою крепкую красивую лодыжку, внимательно слушала и серьезно глядела на меня снизу вверх. Она говорила:

— Я думаю, это ужасно. То есть, сейчас это превратилось в забавную историю, но в детстве вы наверняка очень переживали. Мне придется быть очень осторожной с Барнаби. Наверно, знать о своем отце только плохое куда страшнее, чем не знать ничего. Это должно было полностью выбить вас из колеи. Просто удивительно, что вы сумели вырасти таким хорошим, мудрым и уравновешенным человеком.

Это сочувствие, хотя и незаслуженное, было мне приятно. Элен никогда не интересовало мое трудное детство. Конечно, ничего другого я от нее и не ждал, но искренне любящая жена наверняка задумалась бы над этим, усомнилась бы в правдивости моих слов о том, что я был вполне счастлив с матерью и не переживал из-за отсутствия отца. Впрочем, теперь, когда я думаю об этом, мне приходит в голову, что сочувствие Клио вовсе не было незаслуженным; возможно, я действительно всю жизнь мужественно скрывал от людей глубокую и безнадежную скорбь. Это было маловероятно, но не невозможно, потому что археология сознания — вещь не менее таинственная, чем просто археология — кто знает, что таится в древнем городе, погребенном под землей? Куда более вероятно, что Клио почувствовала мою печаль, но была слишком юной, чтобы усомниться в моих словах о дружеском расставании с Элен, и объяснила эту печаль причиной, которая ей, бедной девочке, была понятнее, чем кому бы то ни было. (Надо сказать, я не отваживался расспрашивать Клио об отце Барнаби и о ее собственных странных родителях. Я боялся, что стоит затронуть эту тему, как на меня выльется поток детских жалоб и самооправданий. Но даже если источником ее сочувствия был банальный солипсизм[7], я все равно был ей признателен. Судя по всему, Клио была очень чувствительной девочкой, доброй и отзывчивой; ее угрюмая подозрительность очень быстро исчезла. Она постоянно стремилась сделать мне что-нибудь приятное, но в этом не было оттенка подобострастия. Элен никогда не называла меня мудрым и уравновешенным.)

Надеюсь, это объясняет, что со мной случилось. Я пытался быть честным и объективным по отношению к себе. Все художники и представители творческих профессий вообще — живописцы, писатели, плотники, строители, каменщики — живут в двух параллельных мирах. Один из них — это работа; второй большинство назвало бы реальной жизнью. На самом деле реально и то и другое, но хотя они существуют бок о бок, в одном пространстве и времени, каждый мир изолирован от другого. Находясь в мире своей работы, я был занят и счастлив. В другом мире я был одержим демонами, мучился, разрывался на части, испытывал обиду, горечь и гнев. Но нет слова, которое могло бы точно описать чувство, которое овладевало моей душой и телом, когда я думал об измене Элен. Это была болезнь, сумасшествие, лихорадка, сжигавшая мой мозг, мешавшая мне вести себя разумно, заботиться о других людях и интересоваться их делами.

Если я скажу, что влюбился в отместку Элен, это прозвучит слишком напыщенно, но я вынужден признаться в этом, поскольку иначе нельзя объяснить стыд, неизменно охватывающий меня, когда я думаю о Клио. Я сознательно позволил себе увлечься девушкой на двадцать с лишним лет моложе меня, чтобы отомстить своей жене. Я воспользовался Клио не как «сексуальным объектом» (ходячее словечко, которое она могла бы применить как ругательство), а как оружием в войне, в которой она не участвовала и о которой не догадывалась. И это отвратительно.

Конечно, тогда я не отдавал себе в этом отчета. Насколько я помню, моя возраставшая привязанность к Клио была отчасти сексуальным влечением, отчасти отцовским чувством, отчасти благодарностью за то, что она не представляла для меня угрозы. В отличие от мира моей работы, который внезапно стал казаться мне населенным веселыми, довольными, здоровыми и счастливыми мужчинами, имеющими верных и любящих жен, в реальной жизни я чувствовал себя таким жалким неудачником, презренным и отверженным, что было вполне естественно искать утешения у того, кто потерпел в этом мире еще большее фиаско, чем я сам. Видимо, для Элен я был недостаточно хорош. Видимо, я не заслуживал ничего лучшего, чем Клио, у которой не было ни денег, ни профессии, ни дома — ничего, кроме равнодушных к ней родителей и незаконнорожденного сына. Она не бросит меня. По крайней мере, из чувства благодарности. Если же выражаться более высоким слогом, то я смогу кое-что для нее сделать. Бедняжка настрадалась; немного облегчить ей жизнь будет нетрудно. Это даже доставит мне удовольствие. Мне всегда хотелось иметь дочь. Я испытывал отвращение (или думал, что испытываю его) при мысли о связях знакомых мне пожилых мужчин с молодыми женщинами и говорил себе, что в отношениях Генри и Илайны есть нечто неэстетичное (что общего у седого, лысого, тучного мужчины со свежей и красивой девушкой?), но отношения Джорджа и Илайны были совсем другими. Я стремился к тому, чтобы наши с Клио были именно такими.

Обманывал ли я себя? Могу сказать только одно: у меня не было намерения заманить ее в постель. Конечно, это не значит, что я вообще не думал ни о чем подобном (так, я отчетливо помню свою мысль о том, что присутствие в доме ее и моего сына является надежной гарантией от моих поползновений), не испытывал вполне нормальных сладострастных ощущений или не питал сексуальных фантазий, когда она невзначай касалась меня на кухне, проходя мимо, или появлялась на пороге ванной, разрумянившаяся, прикрытая лишь коротким полотенцем. Но ничего другого не было. Руками не трогать! Только смотреть! Я оправдывался тем, что смотрю на нее глазами художника. Увлечение бегом (которое я сначала считал «невинным хобби») сделало тело Клио необычайно интересным: ее бедра были полнее и шире узкого таза; сильные мускулистые ноги с продолговатыми голубыми венами (начинавшими сказываться признаками возраста) венчало плоскогрудое, почти детское тело. Я думал, что смог бы написать ее обнаженной: полудевочку-полуженщину. Или изобразить в светлых джинсах и кроссовках на фоне далекого лондонского пейзажа, ядовитой зелени и пасмурного неба.


Фоном парадного портрета леди в кружевном воротнике служил эффектный сельский пейзаж — множество темной листвы и молния, раскалывающая грозовое небо. Там было несколько овец, мальчик-пастух в рабочей блузе и величественные руины в центре, слегка напоминавшие развалины Свофэмского аббатства. Картина слегка потемнела от времени, но поскольку она была написана так, что в каждом последующем слое использовалось большее количество масла, трещин почти не было. Холст был слегка протерт умброй; зрачки, волосы и листву покрывал тончайший слой прозрачного коричневого; свет на груди и шее был написан пастозно и в холодных тонах, а небо — сильными мазками с нажимом. Все было написано очень просто. Драпировки и кружева, хорошо различимые только издали, переданы штрихами и точками, а это труднее скопировать сразу. На передачу легкости и естественности уходит много времени. Я мог бы сделать это, немного потренировавшись, но то, что в ином случае заняло бы день-другой, потребует от меня нескольких недель. К тому же пальцы сыграли со мной злую шутку: суставы распухли и превратились в болезненные красные шишки. Я иногда испытывал нечто подобное зимой, а сейчас дело усугублял царивший в доме сибирский холод. Про себя я начал называть особняк Оруэллов Гулагом. Все три ночи, что я провел там, я не снимал перчаток даже в постели.

Тем не менее мой артрит усилился. К счастью, пока что я только фотографировал, определял размеры, прикидывал и согласовывал объем работы, насколько это давала мне сделать жуткая Вдова, облаченная в лыжный костюм. Она сновала по галерее, не сводя с меня глаз-бусинок, и следила за тем, чтобы я не трогал холст своими мужицкими лапами или грубыми инструментами. При этом она делала вид, что всего лишь хочет напомнить мне о системе сигнализации, подключенной к каждой картине («Одно прикосновение, и в ближайшем полицейском участке завоет сирена!»), и все же ухитрялась дать понять, что до тех пор, пока не будет доказана моя невиновность, она будет считать меня преступником — либо безмозглым вандалом, либо наводчиком, работающим на международную банду похитителей картин. Я попытался отомстить ей, неопределенно намекнув на то, что не слишком уверен в происхождении одной картины и что даже если это подлинник, то он испорчен отвратительной викторианской «реставрацией» и многочисленными подновлениями, которые могут существенно снизить его стоимость. Однако это была лишь слабая попытка, окончившаяся полным провалом. Вдова окинула меня мрачным, проницательным взглядом и сказала то, во что я не поверил бы, если бы не слышал собственными ушами:

— Ах, мистер, вы всего лишь художник, а не эксперт.

Нед и его распухавшая как на дрожжах Полли выбивались из сил, чтобы защитить меня: иногда им удавалось прогнать ее, в оставшееся время они компенсировали мне неприятности вкусной едой, хорошим вином и (что касалось Неда) сдержанными извинениями:

— Беда в том, что она читает все дурацкие предупреждения, которые печатают в газетах.

Слыша это, Полли закатывала глаза и заливалась смехом, как школьница. А когда Нед спросил, не будет ли мне легче, если на завершающем этапе работы картины перевезут в галерею Джорджа (тем более, что тот все равно хотел выставить их у себя, чтобы создать им максимальную рекламу после завершения возни с получением разрешения на вывоз), и предложил нанять для транспортировки картин в Лондон сотрудников охранного агентства, Полли довольно резко бросила:

— Тогда твоя мать возьмет дробовик и поедет с ними.

При этом в ее крапчатых глазах мелькнула скорее злоба, чем усмешка. Нед засмеялся, но мне показалось, что он вздрогнул. Он выглядел старым, усталым, измученным.

Помогая мне укладывать пожитки в багажник микроавтобуса, Нед сказал:

— Моя мать не хотела обидеть вас. Просто она не понимает, что ее слова могут кого-то оскорбить. У нее такое своеобразное… гм-м… чувство юмора.

Я ответил, что нисколько не обиделся, и на лице Неда отразилось облегчение.

— Спасибо, вы очень любезны. Мне казалось, что люди с возрастом должны становиться терпимее. Полли приходится трудновато. Впрочем, она уже может постоять за себя. — Он вздохнул, и я понял, что трудновато приходится ему самому! Когда я завел двигатель, он сказал: — Передайте мой горячий привет Мод, ладно?

И это не было данью вежливости. Нед выглядел печальным.


Бедный старина Нед, думал я по дороге домой. Он попал в ловушку: с одной стороны — молодая жена, с другой — старуха-мать. Классический случай.

Впервые за последние месяцы я был доволен собой, жизнерадостен, возбужден и одновременно спокоен. Эти положительные эмоции объяснялись несколькими причинами, в том числе и лицезрением страданий бедного Неда. Я был удовлетворен проделанной предварительной работой. Погода стояла хорошая: был морозный, ясный день, типичный для конца февраля. Весело гудел мотор подержанного микроавтобуса, купленного мной для перевозки стремянки и мольбертов; печка работала; двигатель не издавал никаких зловещих звуков. А самое главное, что за последние четыре дня я ни разу не злился на Элен; желание спорить и ссориться с ней чудесным образом исчезло. Как будто она решила оставить меня в покое. Наконец-то я был свободен! Но не одинок. Моя связь с Клио начинала приобретать какие-то реальные очертания. Я с нетерпением предвкушал возвращение домой, встречу с ней и, конечно, с Барнаби и Тимоти. С тремя моими детьми, которые сидят за столом, ожидая отца к ужину.


Но Тима дома не было. Он ушел два дня назад. Клио не могла сообщить ничего определенного. Вроде бы он сказал, что останется у подружки. Просил передать: «Пусть папа не беспокоится». Нет, он не сказал, у какой подружки. И номера телефона не оставил. Казалось, Клио удивило, что я задаю ей эти вопросы. Она отвечала чуть насмешливо. Разве Тим недостаточно взрослый, чтобы приходить и уходить, когда ему вздумается? Разрываясь между желанием смириться и знакомой сосущей тревогой, я сказал, что не хочу вешать на Тима ярлык, но он нездоров. (Говорить что-то более конкретное казалось мне нечестным; если бы я привлек Клио, которая принадлежала к тому же поколению, на свою сторону, Тим мог бы решить, что взрослые устраивают против него заговор и что Клио считает его ребенком.)

Я позвонил Элен — тайком, из спальни. Она сказала:

— Если Клио говорит, будто ей кажется, что Тим остался у девушки, значит, это почти наверняка так и есть. Она идет навстречу твоей старческой похотливости. Сам знаешь, молодые люди не любят выдавать друг друга.

Мне хотелось сказать Элен, что я перестал злиться на нее. Но она не знала об этой злости. Во всяком случае, о том, насколько та была сильна. Я ответил:

— Быть молодым вовсе не значит изолировать себя от всего человечества.

— Но они так считают, и в этом все дело. У них другие правила игры. Дружочек, будь поосторожнее с этой Клио. Не делай с ней того, чего не мог позволить себе со мной.

Элен всегда была немного вульгарна. Но я не стал ей говорить об этом, просто ответил в тон:

— Дорогая, а ты не находишь, что это предоставляет мне массу возможностей?

Элен непристойно захихикала. Я подумал, что она пьяна. Или что рядом с ней Тед Фробиш. Или какой-нибудь новый любовник. Впрочем, это меня больше не касалось.

Я расстроился, почувствовав, что гнев возвращается и вновь начинает кипеть у меня в жилах. Возможно, ледяная атмосфера Гулага заморозила его лишь на время.

— Если узнаешь что-нибудь о Тиме, потрудись сообщить мне, — сказал я и положил трубку.


Несмотря на отсутствие Тима и эту беседу, я постарался создать ту приятную семейную атмосферу, о которой мечтал, когда в приподнятом настроении возвращался из Норфолка. Купал Барнаби, пускал с ним мыльные пузыри, укладывал спать, читал на ночь сказку про Сэмюэла Уискерса, которую мальчик слушал с тревожным вниманием, следя за моими глазами и губами, словно не понимал, что от него требуется. («Разве мама никогда не читала тебе на ночь?» — спросил я, когда наконец понял, что это для него в новинку; Барнаби покачал головой, продолжая смотреть на меня странным взглядом, который делал его старше.)

Клио не только не читала сыну, но и не играла с ним. У него были три плюшевые игрушки: медведь, обезьянка и пушистый пурпурный бегемот по имени Билли. Мальчик повсюду таскал их в зеленом пластиковом пакете с надписью «Маркс и Спенсер»; я слышал, что он разговаривал с ними, когда оставался в спальне один. Других игрушек у него не было. Когда Тим откопал в своем шкафу несколько крошечных моделей легковых и грузовых машин и отдал ему, Барнаби смотрел на них озадаченно. Казалось, они не вызвали у него никакого интереса. Но он не был глуп. Когда я купил конструктор, довольно сложный для его возраста, он собрал его за пять минут, уселся на корточки и посмотрел на меня все тем же странным взглядом. Он сделал то, чего я от него хотел, собрал предмет из деталей, но зачем? Я сказал: «Умница», и его лицо сразу прояснилось. Очевидно, он решил, что доставил мне удовольствие.

В тот вечер я был деликатнее, закрыл книжку и спросил:

— Как ты думаешь, Билли понравилась сказка?

Барнаби нахмурился. Тогда я предложил:

— Давай спросим его. — Я поднял зверюшку, что-то прошептал в ее пурпурное ухо, зажал себе нос и гнусаво проквакал: — Нет, я бы хотел послушать сказку про храброго бегемота. Мне не нравятся сказки про глупых старых котов, которые попадают в кастрюлю с тестом! — Потом я ответил своим голосом: — Но я не знаю сказок про бегемотов. — И снова проквакал: — Значит, ты очень глупый старикашка!

Барнаби засмеялся. Его лицо разрумянилось. Он повозился в постели, свернулся в клубочек под стеганым одеялом и затаил дыхание. Его мерцающие темные глаза чего-то ждали. Я начал на ходу сочинять какую-то сказку о пурпурном бегемоте, медведе и обезьянке, живших у мальчика, имя которого я забыл. Они обитали в зеленом пакете, выходили по ночам, когда весь дом засыпал, веселились, переживали разные приключения и играли с другими игрушками, которые были в спальне мальчика.

Малыш с благоговением спросил:

— Мальчика звали Барнаби?

Я рассудительно ответил, что пока точно не знаю, но это возможно. Он заерзал от удовольствия и вдруг задал неожиданный вопрос:

— Как ты думаешь, у этого мальчика есть папа?

Вдохновение покинуло меня. Я пробормотал, что да, очень возможно, но это сказка не про него, а про бегемота Билли. Похоже, мой ответ удовлетворил Барнаби. Или он смирился с тем, что я мой не знаю. Напоследок мальчик сказал (потому что у него уже слипались глаза):

— Я совсем забыл… У бегемотов не бывает пап, правда?


Клио надела зеленую юбку и огромные, безобразные стеклянные серьги. Ее веки были накрашены чем-то блестящим, чуть надутые полные губы покрывала помада. Она казалась маленькой девочкой, нарядившейся для вечеринки, но это впечатление немного портило сосредоточенное выражение, с которым она ставила на стол еду. Это было бледное овощное рагу с двумя цыплячьими ножками, предназначенными только для меня (Клио не была убежденной вегетарианкой, но не любила мясо и редко его ела), и куда более аппетитный салат из различных видов зелени и нарезанной кусочками белой редиски, которую я любил, но никогда не мог найти в местных овощных лавках. Когда я сказал об этом, Клио зарделась от удовольствия.

— Я надеялась, что вам понравится. Я купила ее вчера вечером в одном из этих смешных индийских магазинчиков у Кингс-Кросса. Пробегала мимо и случайно увидела.

Не успев подумать, я сказал:

— Вчера вечером? Я думал, что Тим ушел пару дней назад.

— Тим?

Я оторвался от своего восхитительного салата и поднял глаза. До меня не доходило, что могло вызвать столь безмерное удивление. Я терпеливо пояснил, все еще подспудно надеясь, что она попросила присмотреть за мальчиком кого-нибудь из соседей:

— Я имел в виду, что кто-то должен был остаться с Барнаби.

— Зачем? Он лежал в постели.

— Он знал, что ты ушла?

— Все было в порядке. Он быстро уснул. Иначе я бы не ушла.

— Но он мог проснуться. Как долго тебя не было?

— Не знаю. Не больше часа. Барнаби никогда не просыпается ночью. Он был в безопасности. И что-нибудь повредить или сломать в доме тоже не мог. Я заперла дверь спальни.

— Что?!

Увидев мой изумленный взгляд, Клио начала медленно краснеть. До сих пор мне казалось, что она просто не понимает, почему я ее расспрашиваю, — так же как Барнаби, который считает игрушки и сказки странными причудами взрослых. Но когда Клио заговорила вновь, в ее голосе прозвучало упрямство.

— Вы несправедливы! Я знаю, как нужно с ним обращаться! Я бы не оставила его, если бы он болел или с ним что-то было не так. Но я начинаю сходить с ума, если у меня нет возможности выйти побегать. Это очень важно для моего самоощущения, помогает мне держаться на плаву. А вы такой же, как мой отец! Считаете, что из-за Барнаби у меня нет права на личную жизнь, наказываете меня за то, что я посмела его родить, связываете по рукам и ногам…

Я встал и сказал:

— Я не твой отец и не собираюсь тебя ни за что наказывать, так что можешь не кипятиться. Если пробежки так нужны тебе «для самоощущения», можешь бегать, сколько хочешь. Мне нетрудно присматривать за Барнаби, когда я дома, или платить приходящей няне, когда меня нет. Но, будь добра, не оставляй его одного. Во всяком случае, пока живешь здесь. Таковы правила этого дома, понятно? Спор окончен.

Я взял полупустой бокал с красным вином, полупустую бутылку и сказал:

— Хочу посмотреть девятичасовые новости. Если хочешь, присоединяйся.

Я думал, что поступил правильно: высказал свою точку зрения спокойно, но решительно. Однако когда на экране появился список случившихся за день катастроф, меня начали одолевать сомнения. Наверное, я выражался слишком напыщенно (как всегда, когда на меня накатывал гнев). Не следовало читать Клио нравоучений. Чувство ответственности не приходит автоматически с физиологическим материнством. Я должен был все объяснить ей подробно, как ребенку. Она ведь еще совсем девочка. Когда родился Тим, мы с Элен были на несколько лет старше, но далеко не образцовыми родителями. Однажды летним вечером мы оставили Тима, мирно спавшего в своей коляске, возле паба. Вскоре пожилая женщина (может быть, она вовсе не была пожилой, но тогда нам так казалось) подошла к стойке, держа на руках нашего мальчика, и громко завопила:

— Как вам не стыдно?! Пока вы тут напиваетесь, каждый может унести вашего ребенка! — Сцена была трагикомическая и неловкая. Мне стыдно до сих пор.

Пришла Клио. Она держала книгу, как входной билет, и робко смотрела на меня. Я улыбнулся, и она села на пол у моего кресла. Досмотрев новости до конца, она пробормотала:

— Неужели во всем мире не произошло ничего хорошего? — Потом Клио раскрыла книгу (это была «Оксфордская антология английской поэзии»), склонилась над ней, и ее волнистые волосы упали по обе стороны нежной белой детской шеи. В тот момент она казалась мне воплощением невинности, обреченной на смерть. Я провел пальцами по ее густым волосам и мягко сказал:

— Знаешь, хотя Барнаби кажется большим и очень умен для своего возраста, ему всего четыре года, а даже очень разумные дети могут испугаться.

Она прильнула ко мне и сказала:

— Вам не понравилось, когда я заговорила о чувстве самоощущения, да? Вы считаете, что это паршиво звучит. Но я не знаю, как это назвать. Это не просто что-то физическое. Когда я бегаю, то чувствую себя самой собой, чем-то цельным. Но теперь, когда я поняла, что вас волнует, я больше не буду оставлять Барнаби одного.

Это было не совсем то, на что я рассчитывал, но все же неплохо для начала. Однако мне хотелось кое-что узнать, и я решил воспользоваться ее хорошим настроением. Удачная выдумка о том, что у бегемотов нет пап, не могла надолго отвлечь Барнаби.

Когда я задал вопрос, Клио напряглась; ее шея окаменела под моими пальцами. Я быстро сказал:

— Послушай, я понимаю, что это не мое дело. Если не хочешь, не отвечай. Просто я должен быть в курсе, что ты говорила Барнаби, чтобы знать, что ему ответить.

Клио пробормотала:

— Он никогда не спрашивал меня об этом. Не знаю, почему он спросил вас.

Мне показалось, что в ее голосе прозвучала боль. Я промолвил:

— Может быть, он впервые задумался об этом. — Это не слишком походило на правду. — Или боялся расстроить тебя. Он очень тонко чувствует настроение окружающих.

Особенно ее. Я не раз замечал, что Барнаби просто не сводит с Клио глаз. Он был идеальным наблюдателем: умным, внимательным и тихим. Может быть, даже чересчур осторожным. Иногда это приходило мне в голову, хотя слово «осторожность» казалось странным, когда речь шла о взаимоотношениях матери и ребенка.

— Не знаю, — сказала Клио.

— Иными словами, ты не хочешь говорить об этом?

— Я же сказала, не знаю, — угрюмо повторила Клио. Ее шея покрылась пятнами.

Я ощутил внезапный приступ любопытства, в котором было что-то сладострастное, и попытался побороть его. Я правильно поступил, когда не стал расспрашивать ее при первом знакомстве. Не следовало делать это и теперь. Я притворялся и лицемерил, когда говорил, что хочу знать о случившемся ради ребенка. Это был еще один пример того, что Элен называла старческой похотливостью.

Я заикаясь извинился. Клио повернулась и посмотрела на меня снизу вверх; ее круглое детское лицо было сердитым и упрямым. И мне вдруг расхотелось знать. Но она не обращала внимания на мои неуклюжие оправдания. Когда я сбивчиво бормотал, что каждый имеет право на частную жизнь и что мне очень жаль, если у нее сложилось впечатление, что я лезу ей в душу, Клио закрыла глаза, демонстрируя свое долготерпение.

Потом она открыла глаза и бесстрастно сказала:

— Не нужно извиняться. На самом деле все очень просто. Летом я поехала в школьный лагерь. Однажды вечером мы выпили: мы с Илайной, еще одна девочка из нашей палатки — и шесть мальчиков. Никто из нас не предполагал, что из этого может выйти. С Илайной и другой девочкой ничего не случилось. Только со мной. — Меня поразило, что ее улыбка была веселой и почти озорной. — Видно, такая у меня судьба. Просто раньше я ничего подобного не делала, а они — сотни раз.

Я почувствовал себя стариком. В школе для мальчиков, где я учился в пятидесятые годы, мы часто говорили об «оргиях», но никто из моих знакомых на них не бывал. Я снова сказал, что мне очень жаль. Казалось, мои бесконечные извинения рассмешили ее.

— Вы ведь в этом не виноваты, правда? И на самом деле невезение тут вовсе ни при чем. Просто другие девочки принимали противозачаточные таблетки, а я нет. Я ничего не сказала, потому что не хотела выглядеть дурой. Хотя думаю, что Илайна должна была знать. Она была знакома с моими родителями.

— Но ведь ты могла бы принимать таблетки, если бы захотела, правда? Чтобы пойти к врачу, разрешения родителей не требуется.

— Они могли узнать об этом. Я не могла рисковать.

— Зато ты рисковала забеременеть. Они что, не понимали, что хуже?

— Говорить с ними о таких вещах было невозможно. Конечно, я могла бы сделать аборт. Но я продолжала надеяться неизвестно на что, а потом было уже поздно. Родители хотели, чтобы я училась в университете. Послали меня в эту частную монастырскую школу. Отец постоянно напоминал мне, сколько это стоит. Страшно было даже подумать о том, чтобы сказать им, что у меня будет ребенок.

Особенно если учесть, что она не знала, кто из шести парней отец ребенка… Если бы Клио была моей дочерью, я расстрелял бы ее из автомата.

— Твои родители действительно такие жестокие?

Она добродушно улыбнулась.

— Это не их вина. Они очень религиозны. Фанатичные методисты. В монастырской школе я должна была изучать Библию самостоятельно, а не ходить к утренней мессе. Все остальные ходили на службу, а мой отец боялся, что я заражусь тем, что он называл католическими бреднями. Он послал меня в монастырь только потому, что в нашем округе не было другой школы для девочек. Отец не подозревал, что летний лагерь у нас общий со школой для мальчиков. А мать знала, но не говорила ему. Она намного моложе его, а он женился, когда ему было около сорока. Он служил в африканских колониях, а когда Кения получила независимость, вернулся домой и стал страховым агентом. Познакомился с моей матерью в какой-то церкви. Она работала в банке. Они оба очень скучные, очень обычные люди.

— Большинство людей говорит так о своих родителях. Но Илайна… точнее, Джордж рассказывал мне, что она говорила…

— Ах, Илайна! — Клио пренебрежительно щелкнула языком. — Она считает, что мои родители настоящие людоеды. Впрочем, это частично моя вина: иногда я плакалась ей в жилетку. Просто мне больше не с кем было поговорить. Она сочувствовала мне, но вечно делала из мухи слона. Когда отец узнал, что я беременна, он ударил меня и разбил губу. Потом ко мне пришла Илайна, увидела мое распухшее лицо и начала кричать, что я должна пойти в полицию. Как будто он хотел меня убить! А когда потом отец перестал со мной разговаривать, она говорила, что это ужасно, хотя на самом деле с ним было куда легче общаться, чем с матерью. Та все время пилила меня и запрещала Барнаби шуметь. Наверно, она думала, что если соседи не будут его слышать, то не узнают о его существовании. Но все это делалось по глупости, а не по злобе.

Ее рассказ потряс меня. Но я побоялся обидеть ее и только осторожно сказал, что мне это не нравится. Она ответила, слегка пожав плечами:

— Наверно, все дело в привычке. Я просто привыкла к ним, понимаете? — Она посмотрела на меня снизу вверх. — Беру свои слова обратно. Вы ничуть не похожи на моего отца.


Я был рад слышать это. Ударить беременную девочку могло только чудовище! Позже, когда мы с Клио собирались пожениться, я познакомился с ними и нашел определение Илайны «людоеды» слабым. Выцветшая женщина с тревожными глазами когда-то была хорошенькой, но ее сухая кожа блондинки покрылась морщинами и побурела, как лежалое яблоко. В отличие от лица жены, физиономия напыщенного, самоуверенного мужчины с возрастом стала мясистой и гладкой. Я еще не встречал человека, который бы так часто пользовался притяжательными местоимениями. «Мой» дом, «моя» машина, «мой» сад и даже «мой пруд с золотыми рыбками». Я ждал, что он скажет «мой» внук, постепенно закипая (что было совершенно нелогично, поскольку цель моего визита заключалась в том, чтобы установить хоть какой-то контакт между ними и внуком). То, что отец Клио старательно избегал называть Барнаби «своим» внуком, объяснялось не деликатностью и не чувством вины. Когда экскурсия по «его» саду подошла к концу, мне стало ясно, что он не собирался признавать родство с незаконнорожденным сыном дочери. Снизойдя до меня со своих олимпийских высот, он сказал:

— Очень любезно с вашей стороны взять на себя заботу о мальчике. Мало кто из мужчин мог бы простить жене такое.

Впрочем, было непохоже, что он восхищается мной. Я сказал, что Барнаби славный, милый, добрый и умный мальчик и что я с удовольствием буду заботиться о нем; втайне я надеялся пробудить в его деде хоть какие-то чувства. Но большое лоснящееся лицо этого человека осталось мрачным. Он сказал:

— Благодарю за визит. Моя жена волновалась, как он пройдет. Но мы не ждем вас снова. Вам хватит хлопот с мальчиком и моей дочерью. Надеюсь, вы об этом не пожалеете.

Меня разбирал смех, но он говорил совершенно искренне. Я сказал, что мы с Клио и Барнаби будем очень счастливы. Он кивнул с таким видом, словно это его утешило, но когда мы пошли осмотреть «его» фруктовые деревья, он посмотрел на меня глазками, утопающими в складках жира, с такой насмешливой жалостью, что мне стало не по себе.

Конечно, ко времени этого визита (который оказался первым и последним) я больше знал о «его» дочери. «Моей» Клио. Шесть месяцев не прошли бесследно. За это время она состригла свою ужасную гриву с химической завивкой и начала носить прическу, которая мне нравилась: длинные, прямые, блестящие волосы. Она сделала это, чтобы доставить мне удовольствие. Клио нравилось доставлять мне удовольствие, когда у нее была такая возможность и когда это не слишком противоречило ее натуре. Достаточно сказать, что она пыталась быть любезной с моей матерью. Боюсь, я недооценил ее усилий, поскольку не понимал, что тут трудного. Но в остальном она была довольно сговорчива. Хотя сама Клио не боялась темноты, она уступала моим страхам и бегала только по хорошо освещенным магистралям. Насколько я знал, она больше не оставляла Барнаби одного в доме. И прошло довольно много времени, прежде чем она избила его так, что у него остались синяки.


Я услышал детский плач и, застряв на полпути между сном и бодрствованием, подумал, что это плачет Тим. Совершив прыжок во времени, я попал в ту ночь, когда мы с Элен шумно занимались любовью (вернувшись с вечеринки навеселе) и не слышали, что наш маленький сын стоит в коридоре у двери спальни и испуганно всхлипывает… Тут я окончательно проснулся и понял, что хотя комната и кровать те же, но рядом со мной лежит Клио. Охватившее меня чувство вины оказалось эхом той давней ночи. Клио делила со мной ложе уже не в первый раз; мы не разбудили ребенка, поскольку спали уже несколько часов. Клио даже не пошевелилась. Она лежала на спине и крепко спала, тихонько посапывая и разбросав волосы по подушке.

Но Барнаби у дверей не было. Он был в ванной, пытался отполоскать пижамные штаны, дрожал и всхлипывал. Увидев меня, он испуганно вскрикнул и забился в узкое пространство между ванной и унитазом. Потом посмотрел на меня снизу вверх и сказал:

— Прости меня. Прости…

Из каждой его ноздри торчал желтый пузырь; он унаследовал от матери постоянный насморк. Сочетание этих неаппетитных подробностей с его совершенно необъяснимым ужасом внезапно разозлило меня. Я сел на край ванной, притянул мальчика к себе, поставил его между своими коленями и грубо вытер нос.

— Не говори глупостей. Маленькие мальчики часто мочатся в постель. Просить прощения тут не за что. Перестань плакать. Сейчас мы тебя высушим.

Барнаби совсем окоченел. Его пижамная курточка промокла насквозь. Но когда я начал расстегивать пуговицы, он забился у меня в руках. Я резко сказал:

— Сейчас же прекрати, Барнаби, ты мне мешаешь. — Мальчик перестал сопротивляться, испустил глубокий унылый вздох и замер. Он стоял неподвижно, пока я снимал с него куртку и надетую под нее футболку, на которой был изображен дурацкий медведь в солдатской форме.

На предплечьях мальчика красовались синяки всех цветов радуги. Он пытался прикрыть их маленькими ладошками, в отчаянии глядя на меня, и шмыгал носом, на конце которого вновь повисла капля. Когда я поднял его, собираясь завернуть в полотенце и посадить к себе на колени, то заметил на его бедрах и ягодицах алую сыпь. Как будто его сажали на иголки. Или били щеткой с жесткой щетиной. Я досуха растирал его полотенцем, покачивал на коленях и бормотал какие-то глупые утешительные слова:

— Ну вот, милый, так-то лучше… Тебе теплее, правда? А теперь нам нужно только одно: хорошая чистая пижамка…

Я отнес мальчика в его спальню, нашел в комоде пижаму и вручил ему. Меняя простыни, я старательно держался к нему спиной, чтобы он успел переодеться, застегнуться на все пуговицы и прийти в себя.

— Умница, — сказал я, перевел дух и вдруг с изумлением понял, что не он один нуждается в сокрытии следов преступления. Наверно, Барнаби тут же почувствовал это; он смущенно улыбнулся мне, как заговорщик, и очень тихо хрипло прошептал:

— Не говори маме.

Не зная, что ответить, я поднял его на руки и прижал к себе. Руки мальчика крепко обхватили мою шею. Я поцеловал его, опустил на кровать и сказал:

— Такое случается со всеми. Я уверен, что она не хотела обижать тебя и теперь жалеет о случившемся. — Высокий, костлявый лоб Барнаби перерезала задумчивая морщина. Я спросил: — Посидеть с тобой? Или ты думаешь, что сумеешь уснуть сам?

Он прошептал:

— Если хочешь, можешь прочитать мне ту книжку про кота. Билли сказал, что ему понравилось. Честное слово.

Он уснул в середине «Сэмюэла Уискерса». Я положил Билли ему под одеяло, забрал мокрые простыни, спустился по лестнице и сунул их в стиральную машину. Вынул тарелки из посудомойки. Накрыл стол для завтрака. Принял ванну, побрился и оделся, продолжая ругать себя за глупость. Я должен был знать. Хотя откуда? Я читал об этом в газетах, но не мог даже представить, что такие вещи может делать знакомый мне человек. Это не укладывалось у меня в голове. К тому же я ни разу не видел, чтобы Клио шлепала сына. Купая мальчика, я пару раз замечал странные синяки и ссадины, но до сих пор думал, что это последствия игр, вполне естественные для здорового резвого ребенка. Дай-то Бог, чтобы это случилось впервые…

В семь часов я заварил чай и отнес его наверх. Клио выпила его, сидя в постели, ее лицо разрумянилось со сна. Я неохотно сообщил:

— Барнаби проснулся среди ночи. Он намочил постель; мне пришлось переодеть его и сменить…

— Дрянь такая. Я думала, он перестал.

Она не чувствовала за собой никакой вины! Я сказал:

— Клио! Дело не в этом. Я заметил у него синяки.

— О Боже! — Она потянулась за очками, надела их и сердито посмотрела на меня.

— Ты не хочешь рассказать мне, что случилось?

Она испустила вздох великомученицы.

— Ох, иногда он достает меня. Он может быть настоящим гаденышем. Ты никогда этого не замечаешь, правда?

— Что он сделал? Впрочем, что бы это ни было… ладно, неважно. Должно быть, он сильно расстроил тебя.

— Тебе ведь нужно работать в тишине, правда? Ты не хочешь, чтобы он входил и мешал тебе. Вертелся и шумел. Я не могу все время следить за ним. А запереть его в моей комнате ты не разрешаешь.

— Он мне не помеха. Шум меня нисколько не беспокоит. А когда я работаю, мальчик меня ничуть не отвлекает. — Да, несколько раз Барнаби входил ко мне в мастерскую, мирно сидел в углу и играл пузырьками с гуашью, которые я сам ему дал. И Клио знала об этом. Я сказал: — Он прекрасно понимает, что когда я занят, то разговаривать с ним не могу.

— Конечно, не можешь. И он такой чувствительный! Ты твердишь это как попугай. Словно я не такая, словно у меня вообще нет никаких чувств! Ты думаешь только о нем, а на меня тебе наплевать!

— Наоборот. Я думаю о вас обоих.

— Ты не любишь меня! — воскликнула она.

— Глупышка. Я люблю вас обоих… — Я на мгновение осекся, поняв, что сказал это впервые, а потом быстро продолжил: — Возможно, все дело в том, что Барнаби еще не освоился в школе. Со временем все наладится. Думаю, пока что это для него серьезное испытание. Весь этот шум и суета… До сих пор он почти не общался с другими детьми…

— Ты снова о нем! Он тебе дороже, чем я! Хочешь сказать, что я плохая мать? Так вот, ты ему не отец и не имеешь права вмешиваться. Если ты и дальше будешь вести себя так, я просто уйду и заберу его с собой, как ушла, когда моя мать… — Фраза осталась неоконченной. Видимо, Клио сказала больше, чем собиралась. Она посмотрела на меня с опаской и пробормотала: — Прости. Прости меня… Я подумала об этом, когда в первый раз легла с тобой в постель.

Смысл этой печальной маленькой речи был довольно зловещим. Я многое мог бы сказать в ответ; точнее, был обязан сказать. Но Клио казалась такой испуганной и подавленной, что я смягчился и ответил:

— Конечно, ты дорога мне. Мне очень жаль, если ты раскаиваешься в том, что легла со мной в постель. Правда, если память мне не изменяет — что делать, старики забывчивы — кажется, ты сделала это довольно охотно.

— Если бы ты любил меня по-настоящему, то женился бы на мне, правда? Но ты не женишься. Тебе нравится, что я рядом, нравится спать со мной, но при этом ты относишься ко мне как к какому-то домашнему животному. Я полезнее кошки или собаки, потому что могу готовить, выполнять поручения, открывать дверь, но этого недостаточно, чтобы воспринимать меня всерьез. Ты называешь меня глупышкой и действительно так думаешь. Я для тебя дурочка, и больше ничего!

Несчастная Клио зашмыгала носом, и я протянул ей коробку с бумажными салфетками.

— Я не хотела сделать Барнаби больно. Сама не понимала, что делаю, пока не увидела синяки. Не понимаю, почему он не плакал. Если бы он заплакал, я остановилась бы. Я не знаю, как это случилось. Это было только один раз, честное слово!

Я не знал, верить этому или нет. Надеялся, что она не лжет. Придя к выводу, что ее угрозы уйти всего лишь невинный шантаж, я сказал:

— Послушай, радость моя, больше не бей его. Я не хочу возвращаться к этой теме. В конце концов, я твой любовник, а не врач и не социальный работник.

Клио спустила очки на кончик носа, улыбнулась и ответила:

— Ты знаешь, что я люблю тебя. А ты меня любишь? Ты говорил, что любишь. И я это замечала! Ты говорил правду? О нет, можешь не отвечать. Глупый вопрос. Знаю, с моей стороны очень дурно ревновать тебя к Барнаби. Я пытаюсь с этим бороться, но ничего не могу с собой поделать. Даже сейчас, когда ты заступаешься за него и совершенно справедливо сердишься на меня, у меня в животе возникает какой-то комок. И я немедленно выхожу из себя. Едва ли ты понимаешь, о чем я говорю. Но если бы я была уверена, что ты любишь меня такой, какая я есть, то я смогла бы вылечиться. Я знаю, что прошу слишком многого. Если я не очень нравлюсь себе самой, то разве могу ожидать, что понравлюсь тебе?

— До сих пор нравилась.

Она посмотрела на меня с вызовом.

— Все это одни слова, правда? Думаю, беда в том, что я страдаю заниженной самооценкой. Ужасно, когда ты всегда неправа. Начинает казаться, что так было с самого рождения. Я нравилась родителям только тогда, когда хорошо себя вела. И в школе я тоже никому не нравилась. У меня не было ни одной настоящей подруги, кроме Илайны, но Илайна всегда всем нравилась…

Она тихонько всхлипнула.

— О, я не должна жаловаться, это только оттолкнет тебя. Я знаю, о чем ты думаешь! Что я пытаюсь оправдаться, пытаюсь сделать так, чтобы ты жалел меня больше, чем Барнаби. В каком-то смысле это правда, но не вся правда. Мне хочется, чтобы ты понял меня, но в результате я только тебя отталкиваю. А если ты ненавидишь меня, то скажи сразу, чтобы я привыкла к этому, перестала надеяться и навсегда ушла из твоей жизни. Не волнуйся, я найду такую работу, чтобы брать с собой Барнаби, где будут готовы принять нас обоих. Вроде интерната для детей-инвалидов. Думаю, я могла бы с ними работать. Кажется, я их понимаю. Да, я знаю, у меня нет специального образования, но я могла бы убирать, помогать на кухне, по вечерам учиться, получить диплом, и постараться стать полезной…

Я не мог не рассмеяться. Клио побагровела, сразу став старше лет на двенадцать, и подняла на меня мрачный, обиженный взгляд. Я сказал:

— Извини, я не должен был смеяться, но ты очень похожа на гусыню. Мою милую глупышку-гусыню. — И я обнял ее.


Она была нелепа. И очень трогательна. Если я изобразил Клио глупее, чем она есть, то это моя ошибка. Средства, которыми я пользуюсь (мои впечатления, ее слова, возникающие в памяти отдельные моменты, кажущиеся важными), искажают подлинную картину. Честно говоря, Клио редко устраивала мне подобные сцены. Гораздо чаще она была тихой, спокойной горничной с неслышной походкой и негромким голосом.

Она действительно любила меня и нуждалась в том, чтобы я любил ее. А быть любимым и нужным чрезвычайно лестно.

Поначалу мне льстила даже ее ревность.

— Если бы взглядом можно было убивать, мой труп уже лежал бы у ее ног, — сказала Элен. — Ты ведь не собираешься жениться на ней? На этой упрямой девчонке с сердитым взглядом?

Мы должны были встретиться с Тимом на квартире Пэтси и отправиться покупать ему костюм. Элен заехала за мной на машине — бывшей нашей, теперь ее. И Клио открыла ей дверь.

Я сказал:

— Мне очень жаль, что Клио смотрела на тебя сердито. Просто она не знает, какие у нас планы.

— Разве ты не сказал ей?

— Сказал. Но она все равно не поверила.

Я засмеялся. Мысль о том, что эта невинная вылазка кажется Клио подозрительной, доставляла мне странное удовольствие. Я сказал:

— Конечно, она не может понять, почему это так важно. Почему мы должны вместе покупать Тиму костюм и почему он хочет, чтобы мы поехали с ним! Где ей понять? Он достаточно взрослый, чтобы самому покупать себе одежду! А если он боится ходить по магазинам один, то почему не попросит свою подружку составить ему компанию? И так далее. Я не смог этого объяснить. Для Клио он не ребенок. Они же одного возраста.

— Вот именно, — ответила Элен. — Она годится тебе в дочери. Когда она достигнет нашего возраста, тебе будет за шестьдесят. Ты подумал об этом?

Тон у нее был недовольный. Я сказал:

— Кстати, зачем Тиму понадобился костюм? Он не говорил тебе?

— Думаю, это идея Пэтси. Она говорит, что он должен попытаться найти работу, поэтому ему нужен костюм. Это звучит немного… Надеюсь, что она не слишком давит на него. Ну, ты понимаешь, что я имею в виду… Ты видел ее?

— Однажды. Они приходили за его книгами. Девица крупная, деловая, бездна энергии. Говорила без умолку, дымила как паровоз, выпила целое море джина… В общем, ее многовато.

— Кажется, она окончательно зацапала его. Во всяком случае, взяла на себя заботу о нем. Ты доволен?

— А ты нет?

Элен вздохнула.

Я сказал:

— Даже если она ему совершенно не подходит, это для него возможность испытать, что такое самостоятельность. Кажется, Тим не прочь попробовать, иначе он не съехался бы с ней. Если только это не минутный порыв.

— Это могло быть так, если бы решение исходило от него. Но я уже говорила, у меня такое чувство, что Пэтси подобрала его в порыве каких-то материнских чувств. И может так же легко его бросить.

— Мы не сможем защищать его всю жизнь.

Элен не ответила. Внезапно ее профиль стал упрямым. Она чудесно выглядела, но показалась мне сильно постаревшей. На самом деле она мало изменилась с последней нашей встречи, просто я невольно сравнивал ее с Клио. Эта мысль заставила меня устыдиться. Я отвернулся и посмотрел в окно. Мы ехали по незнакомому мне району северного Лондона. Загородные дома конца эпохи королевы Виктории, цветные фонарики, ухоженные палисадники, чисто выметенная мостовая, узкие улицы с двумя рядами магазинов, кошерные мясные лавки. Была пятница, и навстречу попадались правоверные иудеи в больших плоских фетровых шапках и пейсах. Затем мы свернули за угол, пересекли невидимую границу, и те же дома внезапно стали неузнаваемыми: облупившаяся краска, выбитые окна. Автомобили с погнутыми бамперами, ржавеющие в сточных канавах, жизнерадостные черные лица, африканские прически. Другой мир. Другая страна. Мне пришло в голову, что здесь можно было бы написать пару неплохих картин для моего лондонского цикла. Я сказал:

— Поразительно, как люди меняют местность, в которой живут.

Элен злобно ответила:

— Он тебе надоел, правда? Ты махнул на него рукой. Это видно невооруженным глазом! Должно быть, он тоже это заметил. Как ты думаешь, почему он ушел из дома? Дело не в этой девушке, а в мальчике, маленьком мальчике. Ты захотел вернуть время, когда Тимми был маленьким, обворожительным и подавал надежды. Поэтому ты бросил его и решил начать все сначала. — У Элен сморщился подбородок. — Черт побери, я не хотела… Я не должна была так говорить. Даже если это правда. Я должна была радоваться за тебя.

— Господи Иисусе, — пробормотал я. — Ты сама хоть понимаешь, что говоришь? О Господи! Кто бросил его первым? Ты ушла…

— Я не ушла. Это ты…

— Кстати, как поживает Тед?

— Ох, какой же ты подлый! Подлый и жестокий! Я уже говорила тебе, что случилось. Но ты никогда меня не слушаешь. Жизнь Теда превратилась в кошмар. Его жена выписалась из больницы, они больше ничего не могут с ней сделать, одна нога парализована, и лучше уже не будет. Тед выбивается из сил, ухаживая за ней…

— Извини, я не знал…

— …а она день и ночь кричит на него. Бедный Тед так раскаивается, но она не дает ему житья, говорит, что никогда его не простит…

— Мне очень…

— …и правильно делает, сука несчастная, — закончила Элен с ноткой странного ликования в голосе, а потом покосилась на меня. Она мрачно улыбалась, ее лицо было залито слезами.

— Мне действительно очень жаль жену Теда… — начал я и тут же осекся. — Элен, ради Бога, следи за дорогой! Ты что, тоже хочешь попасть в аварию? О Господи, перестань плакать… сверни на обочину и дай мне сесть за руль. Пожалуйста.

Она ударила по тормозам; меня бросило вперед, и в грудь больно впился ремень безопасности. Элен выскочила из машины и стала обходить ее спереди. Я тоже вышел и сказал:

— Похоже, с тобой нашей старушке пришлось пережить немало приключений. Ты что, участвовала на ней в ралли Монте-Карло? Сзади вмятина. А вот и еще одна….

— Я подавала машину назад и стукнулась о столб ограждения.

— Должно быть, ты делала это на скорости сто тридцать километров в час. Самой подходящей для заднего хода.

Она бросила сквозь зубы:

— Я тебя ненавижу.

Я сел за руль, отрегулировал сиденье и зеркало заднего вида, застегнул ремень и сказал:

— Знаешь, ты чуть не сбила велосипедиста.

— Я всегда говорила тебе, что у этой машины плохой обзор. Но ты все равно купил ее. Ты говорил, что хочешь открытую машину, потому что любишь солнце и ветер. Но на самом деле ты думал, что она быстрая и новая. Надеялся, что стоит тебе остановиться у светофора, как в нее будут прыгать прекрасные блондинки.

— Если машина тебе не нравилась, зачем же ты ее взяла? Я мог бы оставить ее себе, а тебе купить другую.

— Разве ты забыл, что тогда мы не могли позволить себе вторую машину? Кроме того, ты сам хотел, чтобы я взяла ее.

— Может быть, и хотел. А может быть, надеялся, что ты откажешься.

— Если хочешь, можешь забрать ее обратно. — Она издала странный горловой звук — не то стон, не то смешок. — Вот бы Генри разозлился, если бы услышал меня!

— Он считает, что ты должна была обобрать меня до нитки?

— Не совсем. Но здравый смысл подсказывает ему, что ты был достаточно щедр. Он понимает, почему ты оставил дом за собой: там твоя мастерская, а первобытный инстинкт родственника говорит ему: «Как этот прохиндей смел так обойтись с моей сестрой!»

— Может быть, он просто представляет, что случится с ним, если Джойс когда-нибудь…

— Нет, это совсем другое дело. Генри очень осторожен. И все получается так, как он хочет.

— Но Джойс может считать по-другому. — Я не хотел продолжать этот разговор и быстро сменил тему. — Нет, сейчас мне эта машина не нужна. Я купил микроавтобус и очень этим доволен. Там больше места для моего барахла.

Барнаби нравилось ездить в микроавтобусе, уютно устроившись на заднем сиденье. Он говорил, что чувствует себя «невидимкой»; кажется, это доставляло ему удовольствие. Мне хотелось рассказать это Элен, но я знал, что она не найдет в этом ничего трогательного, и сказал, не глядя на нее:

— Прежде чем мы приедем к Тиму, будь добра привести себя в порядок, иначе он сразу догадается, что мы поссорились. Сама знаешь, как это его огорчает.

— Это всегда было для тебя важнее всего, правда?

— Не огорчать Тима? А для тебя?

— Не будь идиотом. Ты знаешь, что я имела в виду. Я имела… нет, имею в виду вот что: все эти годы он был для нас важнее всего. Тим — единственное, что нас связывало. Все остальное время мы ссорились или отпускали глупые шутки. Как будто ничего столь же важного у нас не было.

Внезапно ее тон стал ровным и спокойным; в нем не осталось ни гнева, ни какого-нибудь другого чувства. Элен смотрела прямо перед собой; взгляд ее зеленых глаз был рассеянным, как будто она сидела на пляже, глядя на море. Я осторожно спросил:

— Ты пытаешься объяснить, почему ушла к Теду? Потому что с ним ты могла говорить серьезно? О чем? Наверное, о себе самой, это то, чего все хотят. Почему ты не говорила мне, что чувствуешь между нами отчуждение? И вообще никогда не заикалась о своих чувствах?

— Это ничего не изменило бы. Кроме того, я сама не понимала, в чем дело. Я осознала это только сейчас, в машине. Мне стало ясно, что это все из-за Тима, хотя он и не виноват.

— Так всегда бывает с детьми. Впрочем, возможно… — Я посмотрел на ее профиль и запнулся. Ее лицо еще никогда не было таким застывшим. — Если бы другой ребенок выжил, возможно, мы не уделяли бы Тиму столько внимания.

— Может быть. Но девочка умерла, и мы уже не узнаем этого. А тревога и страх за Тима тут ни при чем. Просто мы позволили этому превратиться в манию. — Элен повернулась ко мне и улыбнулась; ее зеленые глаза, омытые слезами, стали еще ярче. Она сказала: — Сейчас то же самое происходит у нас с Тедом. Мы говорим только о его жене. О нашей вине и ее несчастье. Не могу сказать, что мы часто встречаемся. Он нашел практику рядом с домом, чтобы иметь возможность приходить туда в обеденный перерыв, и в нашем кабинете появляется лишь изредка, когда встречается сложный случай и мне нужна консультация. Если хочешь знать, мы больше не занимаемся любовью, просто сидим в пивной или в ресторане и причитаем. Тед говорит, что я не должна осуждать себя, что это он виноват, но все же подсознательно стремится разделить ответственность со мной. Я тоже хочу этого, знаю, что должна, но все время чувствую, что только усугубляю ситуацию. Ему больше не весело — во всяком случае, со мной. Я для него стала символом его вины. Мы с Тедом пришли к тому же, что когда-то случилось у нас с тобой. Нас окутали серые тучи, за которыми не видно неба. И нельзя сказать, что на горизонте нет света. Просто мы не хотим, чтобы он там был.

— Судя по твоим словам, тебе нужно порвать с Тедом.

— Генри тоже так считает. Он говорит…

Но мнение Генри меня не интересовало. Я сказал:

— Я понимаю, почему вы с Тедом чувствуете себя так, словно попали в ловушку. Но у нас с тобой все было по-другому. Тим болен, и все же мы любим его. И нам иногда было хорошо вместе, разве не так? Мы были счастливы. Смеялись. Мы могли бы…

Она перебила меня.

— Мы были как заключенные на прогулке. Сколько ни притворяйся свободным, ты знаешь, что находишься в тюрьме, из которой нет выхода.

Я собирался сказать: «…начать сначала». Но вместо этого бросил:

— Ты передергиваешь. — И тут же подумал: нет, ищешь себе оправдание! «Ах, я бедная, неудачный брак вынудил меня броситься в объятия другого!» Она заставила себя поверить в это… Я сказал: — По крайней мере, у нас всегда была надежда. Она есть и сейчас. О да, мы слишком часто отчаивались. Я знаю, что грозит Тиму. Но это только ярлык, который на него навесили. Психиатрам известно далеко не все. Могут появиться новые методы лечения, новые лекарства, которые ему подойдут. Может случиться так, что ему станет легче вообще без всяких лекарств. Может быть, уход из дома — это лучшее, что могло с ним случиться. Что он там видел? Вечно занятых родителей, всем своим видом напоминающих о том, чего он лишен, разочаровавшихся в нем и заставляющих его чувствовать себя обузой. Нет смысла говорить, что мы знаем и понимаем, как трудно Тиму вставать по утрам и заставлять себя куда-то идти. Возможно, с Пэтси ему будет легче, а интимные отношения с ней придадут ему уверенности в себе. Нет, что бы ты ни говорила, я считаю, что знакомство с Пэтси Тиму на пользу.

— Иными словами, она временно стала нашим помощником. По-твоему, ее надолго хватит? Сомневаюсь, что она понимает, за что взялась. А ты как думаешь?

— По-твоему, мы должны сказать ей?

— Нет. Конечно, нет.

— Помнишь, как мы договорились, что это было бы нечестно, что мы должны предоставить Тиму возможность самому обзаводиться друзьями и не вмешиваться. Но, возможно, в данном случае все обстоит по-другому. Если Пэтси ждет от него слишком многого…

— Она все равно не поверит нам. Подумает, что мы лезем не в свое дело. Чересчур заботливые родители, обыватели, которые пытаются затащить сына в свое буржуазное болото…

Я сердито перебил ее:

— Кажется, именно Пэтси предложила, чтобы мы купили ему костюм. Что это такое, как не…

— Ох, брось, дружочек. — Элен сморщила свой острый носик. — От чего ушли, к тому и пришли. Едва речь заходит о Тиме, как начинается все то же хождение по кругу. Надеюсь, ты не собираешься проделать тот же путь со своей вечно надутой Клио. Это какой-то злой рок. Люди вступают во второй брак, но тащат с собой свое старое барахло и вьют новое гнездо так же, как старое.

Я возблагодарил Господа за то, что не рассказал Элен, как Клио обращается с Барнаби. С каким наслаждением она ухватилась бы за мысль о том, что я променял одного несчастного ребенка на другого! Конечно, думать так было несправедливо, и все же ситуация складывалась до боли знакомая. Элен всегда знала, как ударить побольнее. Впрочем, по зрелом размышлении я признался себе, что она права, по крайней мере, в одном. Для нас все кончено. Я сказал:

— Я не думал о браке. Тем более, что мы с тобой еще не развелись.

— О, это не за горами. — Она выгнула брови и бросила ключи мне на колени. — Если ты собираешься вести машину, то они тебе понадобятся. Пора ехать. Поговорим о чем-нибудь другом. Более отвлеченном. Как поживает Мод? Я давно ее не видела, но она звонила мне сообщить, что у Неда родился ребенок — конечно, про Полли она ничего не рассказывала — и что она будет крестной. Похоже, она очень этим гордилась. А на прошлой неделе я встречалась с Мейзи. Мы устроили веселый ланч в пивной — той самой, в парке, которую мы откопали, как только она переехала в Боу. У Мейзи появился новый друг — точнее, очень старый, еще с детских лет — и внезапно чувство вспыхнуло вновь. Она говорила, что не видела тебя уже две недели, и предположила, что ты очень занят у этих светских знакомых Мод в Норфолке. Я сказала, что не знаю, потому что сама давно тебя не видела, и посоветовала Мейзи позвонить тебе. А она ответила, что звонила и разговаривала с Клио, но ты не перезвонил ей. Поскольку со мной не раз случалось то же самое, я решила, что твоя очаровательная юная помощница пытается отгородить тебя от всех.

Я понятия не имел, что испытывала Элен, говоря все это. То ли ощущала облегчение, выкладывая, что у нее на уме, то ли радовалась, что в конце концов избавляется от меня, то ли тщательно скрывала свою скорбь. Чем бы это ни было, в тот момент она избрала жизнерадостно-агрессивный тон. Когда мы свернули на улицу, где наш сын жил с Пэтси, и сбавили ход, пытаясь рассмотреть номера на облупившихся стенах или отыскать мопед Тима среди обшарпанных мусорных ящиков в глубине старых садов, Элен игриво похлопала меня по руке (как леди восемнадцатого века, разговаривающая со своим поклонником) и сказала:

— Хочешь совет? Независимо от того, женишься ты или нет, не позволяй этой девушке становиться между тобой и матерью.

Мейзи

Лучшая школьная подруга моей матери, которая потом работала с ней на военной фабрике и неизменно сопровождала ее по субботам на танцы в «Пале», была толстой коренастой женщиной. У нее было широкое, бледное, одутловатое лицо с удивительно мелкими, кукольными чертами, безыскусными, как детский рисунок: носиком пуговкой, круглыми глазками и губками бантиком. Лучшей компаньонки для моей хорошенькой, хрупкой матери нельзя было придумать. Возможно, именно поэтому они и подружились: соседство простушки и красавицы было выгодно обеим. Эта дружба продолжалась и позже. Когда мы жили в Саутенде, Дот, или тетя Дот (как меня учили называть женщин постарше, которые не были нам родней, но являлись друзьями дома), была у нас постоянной и желанной гостьей. Она приезжала на выходные, когда моя мать неизменно сбивалась с ног, тут же засучивала рукава и принималась за уборку дома и чистку овощей, уговаривая подругу «успокоиться и отдохнуть». А та отвечала, что это Дот нужно отдохнуть от уборки офисов Сити, которой она занималась всю неделю.

— Мейзи, не морочь мне голову! — восклицала в ответ Дот. — Сама знаешь, я не люблю сидеть без дела. Я что, приехала к тебе со светским визитом?

Конечно, после этого матери приходилось удвоить усилия; разве она могла отстать от Дот? В результате к вечеру воскресенья после традиционного холодного ужина обе, смертельно усталые, но довольные, устраивались у камина в маленькой гостиной на первом этаже и пили херес или чай с бисквитами. Когда после ежевечерней чашки молока с медом и корицей меня отправляли спать, я бунтовал, не желая покидать веселую компанию.

— Это ненадолго, — говорила мать, укладывая меня и целуя на ночь. — Радость моя, ты сам знаешь, что я тебя ни на кого не променяю. Просто тетя Дот — единственный человек, который знает обо мне все. Мы дружим чуть ли не с рождения, и мне больше не с кем похихикать и подурачиться. Не сердись, пожалуйста, ладно?

Я надувался, и она вздыхала.

— Бедной старой тете Дот тоже нужно с кем-нибудь поговорить, — уговаривала она, взывая к моим лучшим чувствам. — Дома у нее не очень весело, вот она и рвется к нам. Так что ее визиты на пользу нам обеим. Мы поднимаем друг другу настроение.

Я не возражал, чтобы она поднимала настроение тете Дот. Но поднимать настроение ей самой вовсе не требовалось; ведь у нее был я.

— А тете Мод она не нравится, — однажды мстительно сказал я.

— У Мод свои подруги, а у меня свои! — вспыхнула мать, а потом пристально посмотрела на меня. — Кстати, с чего ты это взял? Она так сказала?

Я покачал головой. Мод умела выражать свое неодобрение без слов. Когда при ней произносили имя тети Дот, она вскидывала подбородок и поджимала губы.

— Догадываюсь… Мод считает, что старушка Дот для нас недостаточно хороша, — сказала мать. Она помолчала, задумчиво покусывая верхнюю губу. — Впрочем, даже Мод могла бы понять, что не годится бросать людей в беде…

Голос матери звучал так, словно она размышляла вслух, а не разговаривала со мной. Я спросил:

— Тетя Дот заболела?

Мать улыбнулась с таким видом, словно вернулась откуда-то издалека. Потом она наклонилась, подоткнула мне одеяло и ответила:

— Нет. С человеком, которого она любит, случилась беда, и она очень несчастна. Я не могу рассказать тебе всего. Дот не хочет, чтобы ты знал, потому что маленьким этого не понять. Я понимаю, взрослые всегда говорят так, но тут по-другому нельзя. Так что будь хорошим мальчиком, не задавай лишних вопросов и не мешай мне утешать ее.


Прошло много времени, прежде чем я узнал, что случилось с тетей Дот. Это действительно было серьезно; мне, тихо и мирно жившему вместе с матерью, было трудно поверить, что такое бывает. Тетя Дот была обручена и собиралась замуж. Самые веселые вечера, проведенные ею в компании моей матери, были заполнены разговорами о предстоящем венчании, о платье, которое скрыло бы полноту невесты («я не хочу быть похожей на белый атласный диван»), и количестве гостей, которых она хотела пригласить на свадьбу. Жених тети Дот был таксистом, по выходным работал и поэтому никогда не приезжал с ней в Саутенд. Впрочем, возможно, это был только предлог. Тетя Дот говорила, что он тихий, стеснительный человек, замкнутый, некурящий и непьющий. Едва ли этот мужчина был подходящей парой для веселой и общительной тети Дот, которая, по ее собственному выражению, могла «удавиться за компанию», но он единственный сделал ей предложение, а она была достаточно практичной женщиной, чтобы превратить благодарность в любовь.

И вдруг он разорвал помолвку без всяких объяснений. Однажды вечером они пошли в кино. После сеанса он на своем такси довез тетю Дот до дома (она жила с родителями, над маленькой бакалейной лавкой, принадлежавшей ее отцу). Когда Дот вышла, он не поднялся с сиденья. Просто опустил стекло, поблагодарил ее (как обычно, за билеты платила она) и сказал, что они больше не увидятся. Шел дождь. Дот спросила, что он хочет этим сказать, но он просто пожал плечами. Когда она начала умолять объяснить, в чем дело, он продолжал смотреть прямо перед собой. Это молчание раздавило ее. Она стояла в темноте под дождем, держа в руках сумку и зонтик, и неловко пыталась снять перчатки (в то время женщины всех возрастов и сословий еще носили перчатки), чтобы вернуть ему кольцо. И тут он заговорил.

— Можешь оставить кольцо себе в качестве компенсации за обиду, — сказал он, тронулся с места и включил знак «свободно».

— И это было самым ужасным, — закончила мать, когда наконец рассказала мне историю тети Дот: это было вскоре после смерти Эрика Мейджора. (Не помню, почему она решила это сделать; помню только, что стоял сырой воскресный вечер. Ее словам аккомпанировал стук капель в стекло.) Я спросил, почему она так считает. В то время я расспрашивал ее обо всем, очень дотошно и придирчиво, и ужасно возмущался безмятежной неопределенностью ее ответов. — О, не знаю, милый. Просто это было цинично. Ведь он разбил ей сердце!

— Думаешь, было бы лучше, если бы он включил знак, свернув за угол? — насмешливо спросил я, ломая себе голову над таким классическим примером женской логики. И мать ответила:

— Тактичнее. — Она с минуту молчала, глядя в огонь камина. — Я понимаю, это звучит глупо. Но все остальное было так ужасно, что Дот не могла даже думать об этом. Бедняжка…

Жених Дот оказался насильником и убийцей. Оставив Дот в тот вечер, он посадил в машину женщину, вышедшую из пивной, подвез к одному из бомбоубежищ, еще существовавших в той части города, то ли уговорил выйти, то ли выволок из машины, изнасиловал и задушил. Тело на следующее утро нашли дети, пришедшие в бомбоубежище поиграть, а во второй половине дня он пришел в полицейский участок и сдался. На суде ему было предъявлено обвинение в ряде других изнасилований и попытках изнасилования. Он признался во всех.

— Самое ужасное, что все они были совершены после его помолвки с бедняжкой Дотти, — сказала мать. — Она не имела понятия, что он… я хочу сказать, что между ними ничего не было. Поцелуй на прощание, несколько ласковых слов, вот и все. Именно этим он ей и нравился. Казалось, он ее уважает.

Ее безмятежный тон разозлил меня.

— Значит, она заставляла его сходить с ума от желания?

— Нет, милый. Я знаю, тебе трудно понять это. По-твоему, она такая толстая и некрасивая, что не может вызвать у мужчины желание. Дот и сама потом ужасно переживала, решив, что если бы она легла с ним в постель, то могла бы спасти этих бедных женщин. Но я считаю, что он просто боялся заниматься любовью со знакомыми женщинами. До тех пор у него никогда не было подружки, он ни с кем не встречался. Во всяком случае, так говорила его бедная мать. Он был ее единственным сыном; его отец погиб на войне, и они очень тихо жили вдвоем в муниципальной квартире в Уоппинге. Эта женщина во всем обвиняла Дот — неслыханная жестокость! — но ты сам понимаешь, каково ей было — видеть своего сына на скамье подсудимых, плачущего, опозоренного, слышать все эти ужасные вещи… разве легко это вынести? Дот жалела ее, пыталась успокоить — сам знаешь, какая она добрая — но это только раззадорило женщину. Когда судья вынес приговор, она начала кричать на Дот, обзывать нехорошими словами, которые я не могу тебе повторить, и приставам пришлось вывести ее из зала. Мы с Мод думали, что Дот станет плохо, уговаривали ее уйти, но она оставалась в суде, пока его не увезли.

Я сказал:

— Невероятно… Невероятно, что я ничего об этом не знал.

— Тебе тогда было всего десять лет. Это случилось в то жаркое лето, когда ты болел корью. Мне пришлось попросить миссис Томкин присмотреть за тобой, чтобы поехать в Лондон и побыть с Дот. Правда, это продолжалось всего неделю.

Я не помнил никакой миссис Томкин. Но зато хорошо помнил корь. Помнил тетю Дот, менявшую простыни и смешившую меня; веселую грузную женщину, ее белые руки с ямочками, поднимавшие меня и разглаживавшие простыню. «Господи, какой худенький! Не ребенок, а креветка, — говорила она. — Придется тебя как следует подкормить, и тогда к свадьбе ты, может быть, станешь человеком!»

— Я помню, что она была на моем дне рождения, — сказал я.

— Да, верно. Честно говоря, нам повезло. Твой день рождения был в пятницу, а суд закончился в четверг. Мы всю неделю волновались, что процесс затянется и мы не успеем вовремя вернуться в Саутенд, чтобы все приготовить.

— Ох, перестань. Неужели ты думаешь, что я в это поверю?

— Милый, что ты хочешь этим сказать?

— О Господи! Неужели непонятно? Вы с Дот были на суде, где речь шла о жизни того человека. Там происходила страшная трагедия. Вы не могли думать…

Мать прервала меня с необычной для нее резкостью.

— Думать о двух вещах одновременно вполне реально.

Я отчаянно замотал головой.

— Как можно сравнивать одно с другим?

— Милый, ты очень ждал свой день рождения. А Дот это помогло отвлечься. Во время обеденного перерыва в суде мы с ней купили целую кучу разноцветных воздушных шариков. Она тогда стала прежней Дот, и я впервые поверила, что она сумеет оправиться от горя. Но мне запомнилась одна ее фраза… Мы покупали шарики в магазине на Ладгейт-Хилле, и я помню, как она сказала: «У твоего худышки вся жизнь впереди». Ей не стало легче, но, переключившись на твой день рождения, она поняла, что за стенами суда жизнь продолжается как ни в чем не бывало.

Я сказал:

— Как ты можешь говорить об этом так спокойно?!

— Это было давно. Тогда я вряд ли относилась к этому спокойно. Но ведь всякое случается. Мы каждый день читаем подобные истории в газетах, и чаще всего они происходят с самыми обычными людьми. Ты думаешь, что с тобой такого случиться не может, но когда оно все же случается, тебе приходится пережить это. Такова жизнь. А мы с Дот… ну, мы привыкли ко многому. Видел бы ты нас на фабрике! А иногда она помогала мне за стойкой. В пивной чего только не увидишь…

— Тем не менее убийства происходят не каждый день.

— А разве на войне не умирали? На дом в конце нашей улицы упала бомба и убила всю семью. Отца, мать, троих маленьких детей и двух жильцов. Из развалин торчали руки и ноги, тела разорвало на куски. Это ведь тоже убийство, не правда ли?

Я терпеливо вздохнул.

— Мама, это совсем другое дело. Тут ты не знаешь убийцу.

— Но кто-то их непременно знает. У каждого убийцы есть мать. А Дот собиралась за него замуж. Мы с ней были очень близки. Даже Мод понимала это, хотя ей не нравилось, что вожу компанию с такими простыми людьми. Она относилась бы к Дот по-другому, если бы та была образованной: получила диплом и была бы служащей, а не уборщицей. Но это не мешало Мод ездить с нами в суд. Она сохраняла присутствие духа, привозила и увозила нас на машине и отбивалась от репортеров, пытавшихся нас фотографировать. Одному из них она даже разбила фотоаппарат! А когда все кончилось, Мод нашла Дот работу в гостинице на севере, где та могла начать жизнь заново, не опасаясь пересудов соседей. Я не знаю, что случилось с Дот потом. Однажды она прислала мне открытку, но там не было обратного адреса.

— Если Мод нашла ей работу, то она должна была знать ее адрес.

— Наверно, ты прав, милый. Но я не мастерица писать письма. Кроме того, если бы Дот захотела со мной увидеться, она бы это сделала, правда?

Меня покоробило от ее равнодушия.

— По-моему, инициатива должна была исходить от тебя. Ты просто бросила ее, вот и все.

Мать слегка нахмурилась.

— Я считала, что она хочет забыть прошлое.

— По-моему, это просто отговорка. Попытка оправдать свою душевную лень. Просто тебе не хотелось поддерживать с Дот отношения. А она наверняка подумала, что ты сторонишься ее, как будто она заразная. Тебе это никогда не приходило в голову? Нет, конечно, нет. С глаз долой, из сердца вон, да?

— Милый, пойми, я принимаю жизнь такой, какая она есть, — мягко ответила мать. — Мне очень жаль, если это сердит тебя. Я храню память о Дот в своем сердце и каждый вечер молюсь за нее. Я ее не забыла.

Я был недоволен собой. С какой стати я разозлился?

— Ты слишком сильно любишь свою мать и не можешь смириться с тем, что она не совершенство, — как-то раз сказала Элен. — Все мальчики проходят эту стадию, и ты должен был перерасти ее. Но ты следишь за Мейзи, словно ястреб. Стоит ей сделать малейшую ошибку, как ты бросаешься на нее.

Мы с Элен были знакомы всего три недели. Я еще не сделал ей предложение. В тот день она познакомилась с моей матерью. Я сказал:

— Если бы я злился на нее по-настоящему, она этого не выдержала бы.

— Я и не говорю, что ты злишься. Просто разговариваешь с ней резковато. Плохая привычка, дружочек. Ты не стыдишься ее, нет?

— Не говори глупостей!

— Тогда веди себя по-другому. Это выглядит именно так.

— С чего ты взяла, что я ее стыжусь?

— Твоя мать принимает мир таким, какой он есть. Она всем довольна. А тебе это не нравится. Ты думаешь, что это обывательская позиция. Знаешь, мне в голову пришла одна странная мысль. Да, я почти не знаю твою мать, но иногда бывает так, что первое впечатление о человеке самое точное. Я смотрела на нее, слушала и вдруг поняла, что с ней произошло какое-то ужасное несчастье, но она его пережила. И именно это заставляет ее принимать все. Она не боится. Знает, что сможет справиться со всем, что на нее свалится. И это придает ей… не могу найти подходящего слова. Какое-то душевное равновесие.

Хотя слова Элен показались мне немного мелодраматичными, я был искренне тронут. Тем не менее я возразил:

— Не думаю, что с ней произошло что-то ужасное. Если не считать отца и того, что случилось во Франции. Она не любит вспоминать то время. Но это едва ли можно назвать ужасным несчастьем, правда? Конечно, ей пришлось в одиночку держать пансион и воспитывать меня, но тут тоже нет ничего особенного. Впрочем, она не была по-настоящему одинокой, скорее так можно сказать о Мод.

Элен, встречавшаяся с Мод в Лондоне, ответила:

— Они совсем не похожи, правда? Даже не скажешь, что они сестры. Но я имела в виду не браки твоей матери, а что-то другое, более важное. То, что случилось намного раньше.

Ее зеленые глаза были очень серьезными. Она была так молода… Я промолвил:

— Ты что, заглядывала в магический кристалл? Я не знал, что ты обладаешь даром ясновидения.

— Это всего лишь ощущение. Я чувствую, что однажды, очень давно, с ней что-то случилось. То, что трудно выдержать. Но она выстояла и обрела мудрость. Впрочем, не знаю. Может быть, все дело в том, что я люблю тебя и хочу любить ее, потому что она твоя мать. Увидев Мейзи, я поняла, что смогу полюбить ее, и так обрадовалась, что начала говорить глупости. Ты не сердишься?

— Мне нравится, когда ты радуешься и говоришь глупости. Это делает тебя еще красивее. И я рад, что она тебе понравилась. Кажется, я слегка побаивался, что она покажется тебе слишком обыкновенной. Думаю, это влияние Мод. Она считает, что при желании Мейзи могла бы добиться большего.

— Стала бы светской женщиной? Писала романы?

— Что-то в этом роде.

Мы рассмеялись, взялись за руки и пошли от дома матери к морю. Был первый день весны, зимнее ненастье кончилось. В тот далекий солнечный день мы были очень счастливы.


Тогда моя мать еще жила в Саутенде. После рождения Тима мы возили его на лето к морю. Его ведерко и лопатка висели в коридоре на вешалке красного дерева, маленькие сандалии с подошвами, шершавыми от хождения по осколкам ракушек, стояли в ящике рядом с моими. Рано утром во время отлива моя мать водила его собирать креветок; а я, позевывая, смотрел в окно спальни, наблюдая, как они возвращаются: их лица, разрумянившиеся от крепкого соленого ветра, и голые ноги, красные от холодной воды, напоминали мне собственное детство и радостное предвкушение отведать на завтрак маленьких бурых креветок.

Когда Элен была беременна нашим вторым ребенком, она не ела ничего, кроме креветок. Мать приносила их в нашу спальню на подносе вместе с тонко нарезанным хлебом, маслом и фарфоровым чайником, хлопотала вокруг невестки, взбивала ей подушки, ставила поднос на ее выпуклый живот и смеялась, когда нетерпеливая ручка или ножка нарушала равновесие и расплескивала чай.

— Похоже, там у тебя великий спортсмен! — говорила она.

Это была девочка.

— Вы можете сказать жене, что она была очень хорошенькая, — сказала акушерка, как будто лицезрение чудесных глаз, носика, надутых губок и крошечных ноготков могло компенсировать отсутствие дыхания. Сама Элен видеть дочь не пожелала; малютку любовно держала моя мать, покрывала ее мертвое личико поцелуями и плакала. Она плакала за нас обоих; я же не мог проронить ни слезинки. Я пробормотал:

— Элен хотела назвать ее Мейзи. В твою честь.

Мать покачала головой, отвернулась и сказала, продолжая баюкать мертвого ребенка:

— Слава Богу, хоть сама Элен осталась жива, бедняжка…

Мать мечтала, что родится девочка. Прошел год; когда после смерти моего деда мы помогали Мейзи переехать в Лондон, то нашли в нижнем ящике комода с постельным бельем аккуратно упакованные крошечные платьица с розовыми лентами. Я рассердился на мать: эта находка могла причинить Элен боль.

— Она никогда ни о чем не думает! — кипятился я. Но Элен ответила:

— Ох, перестань беречь мои чувства. Она переживает не меньше нашего. Тем более сейчас, когда умер ее отец. Две смерти подряд. Думаешь, ей легко?

А я тогда вообще ни о чем не думал. В тот период моей жизни меня не интересовало, что делает, думает и чувствует мать в мое отсутствие. Я продолжал любить ее, но я вырос, вылетел из гнезда, был занят работой, женой и сыном. Тогда Мейзи была еще сравнительно молода и независима — во всяком случае, о ней еще не нужно было заботиться — и я сердился на Элен, которая настаивала, что мы должны помочь ей с переездом. Возможно, к этому примешивалась обида. Дом принадлежал не только матери, но и мне; неужели она могла забыть об этом? А что будет с Тимом, который привык бывать на море? Внезапное стремление Мейзи переехать в Лондон, чтобы быть ближе к своей овдовевшей матери, казалось мне импульсивным. Она купила домик в Боу, продала дом в Саутенде, а потом позвонила мне и сказала, что через неделю переезжает.

— Ведь все дело в этом, да? — спросила Элен. — В том, что Мейзи посмела действовать самостоятельно, не посоветовавшись с тобой и Мод!

Элен сидела над кучей вещей, которые укладывала в пахнущий камфарой сундук. Когда я был маленьким, в этом сундуке хранились мои зимние вещи: теплые носки, свитеры и серые фланелевые костюмы с короткими штанишками, которые я надевал в школу в холодные дни. Потом сундук перешел к Тиму; там хранились мои плюшевые зверюшки и настольные игры, он играл ими, когда приезжал в гости в бабушке.

— Что ты собираешься делать с Артуром? — злобно спросил я, поднимая с полу сплющившегося розового кролика с потертыми боками и оторванным ухом.

— Решай сам, — ответила Элен. — Оставь то, с чем не можешь расстаться, а остальное выкинь. — Она сложила в сундук детскую одежду и прикрыла ее полотенцами. Я не видел ее лица. — Если хочешь помочь, то займись картинами, — сердито бросила она. — Ничего удивительного, что Мейзи беспокоится о них. Это то же самое, что упаковывать Национальную галерею! Не представляю, где она их повесит. Ее новый дом такой маленький!

У моей матери была редкостная коллекция картин. Она хорошо отзывалась о моих авторских работах, но предпочитала копии картин Старых Мастеров, которые я дарил ей. Теперь они почти вплотную одна к другой висят на стенах комнат, коридора и лестничной площадки ее маленького домика в Боу. Ей нравятся многоцветные картины; если не портреты, то жанровые полотна.

— Они заменяют мне друзей, — со слезами на глазах говорит она, пытаясь скрыть свою радость и гордость. Или: — Картины позволяют экономить на отделке. В наши дни обои очень дорогие. — Это говорится специально для того, чтобы позлить Мод, и свидетельствует вовсе не о невежестве и дурном вкусе.

Сестры продолжают разговор, начатый очень давно.

— Дорогая, я не такая умная, как ты, — слышу я слова матери, адресованные Мод, — но думаю, что Беллини — это не копия, а так называемая интерпретация. Мой сын сделал ее, когда был студентом. Перерисовал из книги фотогравюр. Так поступали все знаменитые художники. Конечно, я сама этого не видела, но как-то он сказал мне, что в Лувре рядом с картиной Мантеньи висит ее стилизация, сделанная Дега.

— Ты имеешь в виду стилизацию, — сказала Мод. Мать нахмурилась и покачала головой.

— Я думаю, стилизация — это нечто более серьезное. Когда заимствуешь чужой замысел и стиль, но добавляешь собственное видение. Видишь ли, на репродукции картины Беллини не было цвета, и при создании стилизации пришлось экспериментировать с красками. На оригинале цвета были другими. Когда в Лондон приехала передвижная выставка, я увидела его и, честно говоря, была разочарована.

Мод насмешливо фыркнула.

— Разочарована? В Беллини?

Мать улыбнулась.

— Дорогая, я хочу сказать только одно: стилизация, которая висит у меня, нравится мне куда больше. Во-первых, она меньше; во-вторых, чище. Лично я не вижу в грязи ничего хорошего, а ты? — И она с невинной улыбкой добавила: — К тому же настоящий Беллини намного дороже.

У матери было несколько моих студенческих стилизаций, но подавляющее большинство ее коллекции составляли аутентичные копии: Гойя, с полдюжины Рембрандтов, несколько Брейгелей, а также ряд портретов Рейнольдса и Гейнсборо. Многие из них я писал, просто чтобы попрактиковаться, но ни одной не стыдился; готов держать пари, если бы они висели на стенах городской или частной галереи, большинство экспертов и не заподозрило бы, что это копии.

— Цена картины зависит от отношения к ней владельца, — безмятежно закончила мать, и я понял по выражению лица Мод, что та побеждена. Хотя тетушка закатила глаза и бросила на меня умоляющий взгляд, она выглядела не столько сердитой, сколько смирившейся. Возможно, ей даже пришла в голову неприятная мысль о том, что моей матери, простой и необразованной женщине, удалось сделать открытие в искусствоведении.

— Твоя мать думает, что картины существуют для того, чтобы прикрывать дырки и пятна на обоях, — как-то проворчала она.

— Это ты думаешь, что она так думает, — ответил я и рассмеялся.

Вот почему спустя несколько недель Мод услышала от сестры эту реплику об обоях. Я уверен, что мать сделала это намеренно. Она наверняка слышала слова Мод и была уверена, что я оценю шутку. Моя тетушка — женщина, достойная всяческого уважения, и хотя я тоже люблю поддразнивать ее, но чаще жалею, потому что в перепалках с сестрой она неизменно терпит поражение.

Я думаю, дело тут было в обиде, не слишком глубокой и серьезной, но тем не менее незримо присутствовавшей в отношениях сестер. Как-то во время поистине мучительного переезда в Боу (чего стоило втащить по узкой лестнице слишком большие картины или расставить громоздкую мебель, которая гораздо лучше смотрелась в старом просторном доме) мать обмолвилась:

— Я знаю, Мод злится, что я ничего ей не сказала, но я должна была переехать ради Энни-Бритвы. После смерти отца она сильно сдала. Мод живо упекла бы ее в дом престарелых, приют, богадельню, подальше от глаз, чтобы навещать раз в месяц. Там Энни оказалась бы оторванной от тех, кого Мод называет ее вульгарными ист-эндскими подружками, и это окончательно доконало бы старуху. Разбило бы сердце. А так наверняка случилось бы, если бы я заранее предупредила Мод, что собираюсь вернуться в Боу.

Домик у моей матери очень славный. Он стоит на тихой улице, застроенной георгианскими коттеджами примерно в тысяча восемьсот десятом году. Когда Мейзи переехала туда, этот район уже «открыли» сообразительные молодые пары, которые не могли позволить себе жить не только в Челси, но даже в Ислингтоне. Они отциклевали полы, расшили темные цокольные этажи, устроили современные просторные кухни, выкрасили комнаты в бледные неброские цвета и повесили на стены репродукции в рамках или постеры. Дом моей матери сильно отличается от них и смотрится довольно эксцентрично: узкие занавески на окнах и комнаты, обставленные скорее памятными, чем удобными и красивыми вещами — это кресло-качалка переехало сюда из родительской квартиры над пивной, этот стол достался Энни-Бритве в наследство от ее бабушки-ирландки, те треснувшие, но сохранившиеся чашки и блюдца с изображением ивы когда-то принадлежали двоюродной бабушке, пастушке из Стаффордшира, а впоследствии перешли к бездетной двоюродной сестре Мейзи. И, конечно, повсюду висят мои Старые Мастера.

Безусловно, обстановка получилась разностильная, но очаровательная. Та самая, которая делает дом кровом. И все же, несмотря на признаки городской жизни (стоящие на улице «рено» и «пежо», тщательно ухоженные палисадники и оконные ящики, в которых попеременно цветут нарциссы, анютины глазки и настурции), Мод продолжает считать этот район трущобами. Хотя мать была несправедлива к ней (Мод любила Энни-Бритву и понимала, что Мейзи хочет жить рядом со старухой), Ист-Энд, сама мысль об Ист-Энде до сих пор вызывала у моей тетушки сверхъестественный ужас.

— Тут дело не в снобизме, — говорила мать (как я понимаю, пытавшаяся объяснить это не столько мне и Элен, сколько себе самой). — Просто Мод боится, что однажды ей не повезет, она сделает неверный шаг и закончит, как я, там же, где начинала! Это и в самом деле убило бы ее. Смешно: отсюда до ее хваленого Челси всего несколько километров. Неужели следовало так убиваться, чтобы попасть туда? Она наверняка думает, что следовало, что овчинка стоила выделки. Но иногда я подумываю, а не напомнить ли ей, что отчасти она обязана своей удачей мне.

Мы спросили, что она имеет в виду. К тому времени грузчики уже ушли и мы сидели на кухне среди нераспакованных чемоданов. Мать долго отнекивалась, ссылаясь на то, что это история старая и неинтересная. Но в конце концов все же позволила себя уговорить. Думаю, ей стало стыдно выставлять Мод в невыгодном свете.

— Ну, это было тогда, когда я ездила к ней во время войны.


Она приехала к сестре на день рождения. Мод, которой должно было исполниться шестнадцать лет, жила у своих старых дев в маленьком домике на краю деревни, «довольно симпатичном», по выражению матери, но слегка запущенном: заваленном книгами, бумагами и вовсе не таком опрятном, как тот, в котором привыкла жить мать (да и сама Мод тоже). В доме Энни-Бритвы можно было обедать на полу. Но зато в приготовленной для матери спальне стояли вазы с весенними цветами, а на ужин здесь подавали свежие яйца, о которых в Лондоне можно было только мечтать. А потом сестры сидели у топившегося дровами камина — Мод в школьной форме, Мейзи в наряде, купленном специально для этой поездки (темно-синем костюме, туфлях на высоких каблуках, с сумочкой в тон). Обычно после трапезы они совершали короткую прогулку, чтобы проветриться, а затем Мод садилась за уроки, но на этот раз одна из старых дев, директриса, посмотрела на ноги Мейзи и сказала, что было бы жаль портить такие красивые туфли.

Если бы не тяжелый вздох младшей сестры, Мейзи приняла бы эту реплику за комплимент. Но, видимо, желая произвести как можно лучшее впечатление на двух учительниц (она называла их «старыми леди»), она совершила какой-то промах. Она удивленно посмотрела на них. У нее никогда не было таких уродливых башмаков из недубленой кожи, и она скорее умерла бы, чем показалась на людях в такой старой мешковатой твидовой юбке. Мейзи могла бы сказать, что уже находилась сегодня вдоволь — на рассвете после ночной смены прошла пешком пять километров до дома, вымылась на кухне, надела чистое белье, новую блузку, выходной костюм и, держась за поручень, через весь город ехала на метро, чтобы успеть к поезду. Однако она вежливо улыбнулась и сказала, что у нее нет настроения гулять, но если хозяева хотят, то пусть идут. Она не будет скучать: послушает радио или почитает «свою книгу».

Директриса поинтересовалась, что она читает. Мать ответила, что взяла с собой «Анну Каренину», подаренную Мод на Рождество. Она давно собиралась прочитать этот роман, но все не было времени. Начала сегодня, прочитала почти двести страниц, ожидая поезд и в пути (в военное время поезда ездили очень медленно), и получила большое удовольствие, хотя поначалу было трудновато: очень длинно, да и имена сплошь иностранные…

— Русские, — пояснила она. — Это русский роман, но о любви. Мод знает, как мне нравятся такие романы.

Мод вздохнула снова. Но ее добросердечные хозяйки расцвели. До сих пор они были гостеприимны, дружелюбно улыбались, уговаривали Мейзи съесть третье яйцо всмятку, взять еще хлеба с маслом, отрезать еще один кусочек именинного пирога, но не испытывали к ней никакого интереса; по крайней мере, она этого не почувствовала. Ее расспрашивали, что она думает о ходе военных действий, о том, как налеты авиации влияют на «дух Лондона», но в этом не было ничего личного. Вроде того, сколько бомб упало на их улицу и поблизости или где ночует ее семья — на станции метро, в убежище Андерсона или в своих кроватях. И, если не считать замечания по поводу ее туфель, старые леди не обращали внимания на ее внешний вид. Однако тут они просто засыпали ее вопросами. Много ли она читает? Какие предметы ей нравились в школе? По каким она получала самые хорошие отметки? Получила ли диплом об окончании школы? Ведь без него нельзя поступить в колледж. Не думала ли она о вечерней школе?

Когда много позже причина такого интереса выяснилась, мать разозлилась на Мод.

— Она должна была предупредить меня, что Толстой — знаменитый писатель. Я чувствовала себя последней дурой. Нет, эти женщины не смеялись надо мной. Они были даже слишком добры. Думаю, поначалу они решили, что грешно зарывать такой талант в землю, но вскоре поняли, что ошиблись.

Мейзи сказала им, что в школе скучала, была рада уйти оттуда и устроиться на работу, как сделали все знакомые девушки. И тут пришлось объяснить, зачем она приехала. День рождения Мод был только предлогом; ей было поручено сообщить младшей сестре, что пора возвращаться. Родители посчитали, что Мод хватит учиться. Летом она получила диплом об окончании неполной средней школы и теперь могла неплохо зарабатывать в каком-нибудь офисе, а при желании закончить курсы машинописи в колледже Кларка в Сити; Энни-Бритва даже соглашалась оплатить их. Разумеется, с ее точки зрения, это были лишние расходы, непозволительная роскошь, но она знала, что Мод честолюбива и не успокоится, если не получит «лишний клочок бумаги». Мейзи была уверена, что Мод обрадуется, и молчание ее обескуражило. Она упомянула о колледже Кларка. Девушка, которую они обе знали, дочь мясника с соседней улицы, закончила такие курсы секретарш и «пошла вверх».

— Она поступила на государственную службу, — сказала Мейзи, ожидая, что это произведет на Мод должное впечатление. Но та только покраснела и надулась.

— Я не хочу быть секретаршей! Тоже мне профессия! Быть на побегушках у какого-нибудь болвана!

Учительницы, дамы добрые и разумные, заметив, что Мейзи не только опешила, но и слегка обиделась, выступили слаженным дуэтом и поспешили все объяснить. Конечно, государственная служба — это отличная карьера; если поступить на курсы секретарей, то потом можно сдать экзамен и получить неплохую должность, даже если нет диплома об окончании университета. Но Мод, которая «отличается академическим складом ума», заслуживает большего. Если она получит университетский диплом, то сможет претендовать на должность администратора. Они надеются, что Мод закончит шестой класс и получит направление в Оксфорд. Если бы не война, то пришлось бы ждать, пока ей не исполнится девятнадцать лет, но сейчас для девушек, заканчивающих общеобразовательную школу, стали делать исключение. Мод может подать документы в университет еще до окончания школы, и если будет принята, а затем получит диплом с отличием, то ей дадут государственную стипендию и стипендию от графства, которые с лихвой покроют расходы на обучение.

— Это не будет стоить твоим родителям ни пенни, — сказала учительница истории.

Директриса, которая была чуть более проницательной, заметила, что Мейзи ничего не поняла, улыбнулась и добавила:

— Конечно, мы понимаем, что образование — это еще не все. Должно быть, родители очень гордятся тобой и тем, что ты делаешь для победы. Они наверняка считают, что Мод тоже обязана внести свой вклад, как и все мы. Но когда эта ужасная война закончится, страна будет особенно нуждаться в образованных людях. Мы не можем позволить себе губить таланты. У Мод огромный потенциал; я уверена, что она реализует его и добьется успеха. Как говорит мистер Черчилль, «дайте нам инструмент, и мы закончим работу». С этой точки зрения, способности Мод — лучший из всех возможных инструментов. А мы хотим отточить и заострить его. Довести до настоящего блеска!

От возбуждения у директрисы горели щеки и сверкали глаза. Мейзи, терпеливо дослушав этот панегирик, вопросительно посмотрела на Мод, и та резко сказала:

— Я хочу остаться в школе.

А потом, одетая во фланелевую пижаму, пришла в спальню, присела на кровать Мейзи и заплакала.

— Я умру, если не смогу поступить в университет. Честное слово. Покончу с собой!


Мать промолвила:

— Конечно, я утаила от родителей все это. Просто сказала, что Мод лучше остаться там. К тому времени немцы стали обстреливать Лондон летающими бомбами, которые мы называли самолетами-снарядами, и заставлять свою шестнадцатилетнюю дочь вернуться туда стал бы только идиот. А с теми леди Мод крупно повезло. Правда, мы с Энни-Бритвой из-за нее поссорились. Она называла Мод лентяйкой, не желающей зарабатывать себе на жизнь, зазнайкой, сверчком, забывшим свой шесток, и тому подобное. Ну, в общем, вы понимаете… Мать работала как проклятая, видела, что я делаю то же самое, а Моди в это время жила припеваючи и почитывала свои книжечки! Энни сбивалась с ног, делала то, на что у меня не хватало сил, и протянула бы ноги, если бы отец ее не останавливал. Она крутилась как челнок. Я никогда не видела ничего подобного. А Мод стремилась к тому, чего матери было просто не понять, и сочла оскорбительным предложение поступить в колледж Кларка.

Я вспомнил деда, которого любил и уважал, и предположил, что тот тоже не был в восторге от этой идеи.

Мать замялась.

— Ну, отца-то я смогла бы убедить.

Элен улыбнулась и сказала:

— Ох уж эти папины дочки!

К моему удивлению, мать покраснела. Она подняла чашку и уставилась в нее, словно изучая чаинки на дне. Когда Мейзи наконец заговорила, ее голос казался странно далеким, как будто она оказалась за тридевять земель и говорила с нами оттуда.

— Мод была неуклюжая, всегда била стаканы. Отец знал, что в баре от нее толку не будет.

— В общем, вы убедили его, — заключила Элен. — Надеюсь, Мод была вам признательна.

— С какой стати? Я просто дала ей шанс. Я же говорила, что мое время ушло.

Она задумчиво улыбнулась.

— Ну да, вы вышли замуж, — вспомнила Элен. — Должно быть, примерно тогда все и случилось.

Мать ответила:

— Наверно. Я не помню. У меня отвратительная память на даты. Такие дела… — Она решительно поднялась. — Если хотите вернуться домой до темноты, то пора браться за работу. Первым делом нужно повесить картины.

На этом беседа закончилась.


— Она что-нибудь рассказывала тебе о твоем отце? — спросила Элен. — Не сейчас, а когда ты был мальчиком? Она должна была понимать, что для тебя это очень важно.

— Немного рассказывала. Но меньше, чем ты думаешь.

— Ты говоришь по-французски лучше большинства англичан. Наверно, тебе хотелось выучить язык, на котором говорил твой отец.

— Да нет. Таким отцом вряд ли можно было гордиться, во всяком случае, по мнению Мод.

— Интересно, правда ли это…

— А с какой стати ей лгать?

Элен потерла пальцем кончик носа и задумчиво улыбнулась.

Я сказал:

— Наверное, Мод думала, что мне это будет интересно…

— Вот именно! — с энтузиазмом ответила Элен. — Она хитрая, правда? Не желая, чтобы любимый племянник заинтересовался отцом, отправился разыскивать его или выкинул еще что-нибудь, она рассказала историю, которая должна была тебя от него оттолкнуть. Отсутствующий отец не должен был вызывать у тебя восхищения. Это была продуманная отвлекающая тактика. В ее словах о твоем отце не много того, что может быть правдой.

— Не знаю. Я ей поверил.

— Конечно, поверил. В то время ты был слишком юн, чтобы почувствовать подвох! Но, держу пари, сейчас ты бы воспринял все иначе. Впрочем, такая легенда оказалась полезной для твоего взросления. Отец существовал, он, правда, был мошенником, но скорее забавным, чем злобным. Одним словом, недостаточно плохим, чтобы стыдиться его по-настоящему.

— Да, что-то вроде того. Но такое коварство не в характере Мод.

— Она любила тебя и не хотела причинить боль. А заодно оберегала Мейзи, чтобы ты не расспрашивал мать. Из ее слов о твоем отце получается, что Мейзи должна была осудить мужа. Разочароваться в нем. Но Мейзи не настолько щепетильна. Тут было что-то еще.

— Если и было, расспрашивать ее мы не имеем права. Это нас абсолютно не касается.

— А я думаю, что касается. Во всяком случае, тебя.

— Вовсе нет. Мне и так хорошо.

Я думал, что Элен засмеется, но она воинственно возразила:

— Будь по-твоему! Но я думаю, дружочек, что ты просто боишься. Причем не за Мейзи; обычно ты не так трепетно относишься к ее чувствам, а за себя. Тебя пугает этот «скелет в шкафу».

— Какой скелет? Какой шкаф?.. А, ну да. Что ж, может, ты и права, и я не знаю правды.

— Ты должен ее узнать.

— То есть, этого хочешь ты.

Элен засмеялась, признав мою правоту, и я поцеловал ее, назвав «любопытной белочкой».

Она пробормотала:

— Правильно. И все же, если ты и не слишком боишься, то все же не хочешь об этом думать, правда?

— Мое имя «Спящая Собака», — ответил я. — Лучше не буди меня.


Не помню, когда мы перестали придумывать друг другу шутливые любовные имена. Теперь мне кажется, что конец этому положила Элен. Когда у нее начался роман с Тедом, эти милые супружеские глупости должны были раздражать ее или, как минимум, смущать. Хотя на самом деле мы бросили эту привычку намного раньше. Тим рос, все сильнее тянулся к матери, и она стеснялась демонстрировать любовь ко мне в его присутствии. Ей казалось, что наши объятия, поцелуи и любовные прозвища могут заставить мальчика почувствовать себя лишним.

Тем не менее эти прозвища были меткими. Моя хлопотливая, говорливая любопытная жена действительно была похожа на белочку, а я не люблю совать нос не в свое дело.


Когда я наконец рассказал матери о разводе, она спросила:

— Ты знал, что Элен так несчастлива с тобой?

Я ответил, что до сих пор сомневаюсь в этом. Мать вздохнула и сказала, что ей очень жаль. Она не смотрела на меня. Я ждал. Она молчала. Наконец я с досадой произнес:

— Я думал, что ты любишь Элен.

Она снова вздохнула.

— Это твоя жизнь, милый. Твоя и ее. Не моя.

Когда я собрался жениться на Клио, мать не расстроилась, но и не скрывала своих чувств. Она с досадой называла ее «эта девушка», и, должен признаться, у нее были для этого основания. Поначалу Клио пыталась найти с ней общий язык и была вежлива, когда мать приезжала к нам в гости, но как только поняла, что эти визиты будут частыми (точнее, что я искренне люблю мать, а не просто выполняю сыновний долг), стала злиться и дуться. Я несколько раз возил ее и Барнаби в Боу, и там она большей частью молчала, всем своим видом демонстрируя, что ей скучно, и поминутно поглядывая на часы. Мейзи посмеивалась, не принимая это близко к сердцу, пыталась вовлечь ее в беседу и играла с Барнаби в «Соседа-попрошайку». Я надеялся, что она сделает скидку на юность Клио. Но когда я сказал, что мы собираемся пожениться, мать назвала ее «этой девушкой».

Я две недели помогал матери делать покупки; это придумала Элен вскоре после того, как Энни-Бритву все-таки пришлось отправить в дом престарелых. (Элен считала, что матери одиноко. Она говорила: «Мейзи была мне хорошей свекровью, и я знаю, что ей хочется иногда побыть с тобой наедине. Она никогда в этом не признается, и все же я убеждена, что ей без тебя тоскливо».) После одной из таких поездок мы сложили продукты в чулан, и я принес поднос с чаем и сандвичами в маленькую, тесную гостиную. Мать сидела в кресле-качалке Энни-Бритвы и казалась раздраженной.

— Клио очень стесняется, — не слишком уверенно сказал я. — У нее бывают проблемы с общением. Это все из-за ее родителей.

Моя мать фыркнула с презрением, которому могла бы позавидовать Мод. Она махнула рукой и вскинула подбородок, тоже совсем как ее сестра. Это минутное сходство помогло мне решить проблему, над которой я давно бился. В то утро я работал над портретом пышногрудой титулованной дамы и ее младшего брата, который выглядел намного аристократичнее. Они были так же не похожи друг на друга, как Мод и Мейзи, и все же что-то общее у них было. Некое неуловимое семейное сходство, которое я никак не мог уловить, и это выводило меня из себя. Я занялся фоном — классической колонной и какой-то драпировкой, — продолжая размышлять об этом. И тут, внезапно вспомнив жест матери, понял, в чем заключалось сходство брата и сестры: не в глазах, не в расцветке, не в чертах лица, а именно в жестах; автор уловил его и воспроизвел на картине. Графиня и ее брат смотрели на художника, держа головы под совершенно одинаковым углом, чуть сердито и высокомерно, словно недовольные замысловатой позой, в которую их поставил этот простолюдин. Казалось, они стоят так уже довольно долго и злятся: «Да кто он такой, в конце концов, что он себе позволяет?»

Я подумал, что именно так выглядела бы мать Неда, если бы ей пришлось позировать для парадного портрета.

Мать сказала:

— Что здесь смешного? Не понимаю, чему ты улыбаешься.

— Ничему. Извини. Я отвлекся. Подумал о другом. Не сердись на Клио. Ей пришлось нелегко, и это сделало ее недоверчивой. Она изменится. Она еще очень молода.

— Нелегко? — повторила мать. — Если хочешь знать мое мнение, то ей повезло. Она смогла оставить ребенка. В мое время это было бы трудно! А что касается ее молодости… Ну да, я понимаю, что ей скучно со старухой вроде меня. Но дело не в том, просто эта девушка не хочет ни с кем тебя делить. Сейчас ты можешь не замечать ее ревности, но рано или поздно поймешь, что это такое. Не подумай, что я забочусь о себе! Все эти годы мы хорошо ладили с Элен, и я не обижусь, если отойду для тебя на второй план. Но что будет с Тимом? Ты обязан подумать о нем. Я знаю, ты надеешься, что в один прекрасный день он встанет на ноги. Я молю об этом Бога, но рассчитывать на его самостоятельность не приходится, правда? Если дела пойдут плохо и у него начнется ухудшение, ты теперь уже не сможешь рассчитывать на помощь Элен. А что подумает Клио? Что твой сын, взрослый человек, все еще нуждается в тебе? А как же быть с ее сыном? На тебя ляжет ответственность и за пасынка. А это непросто.

Она была непривычно суровой. Я слегка поежился и сказал:

— Перестань, мама! По-моему, мы с Эриком неплохо ладили.

Лицо Мейзи приобрело растерянное выражение. Слышала ли она мои слова? Ну да, ведь она глуховата! Я пояснил уже громче:

— Я говорю про твоего второго мужа.

Она покраснела.

— Господи, какая я дура! Знаешь, я совсем… впрочем, ладно, это неважно.

— Бедный Эрик… Послушай, но у Тима и Клио вполне нормальные отношения. Они не ссорятся. Это другое поколение. Ко многим вещам они относятся гораздо терпимее.

— Иными словами, они спокойно живут за чужой счет? Но мне кажется, что это ужасно. И всем моим друзьям тоже. Дети высасывают родителей, получают пособие от государства и бьют баклуши. Сам понимаешь, я говорю не о Тиме. Даже дурак поймет, что он болен. Именно так я вчера ответила Мод, когда она завела разговор о том, что Тиму нужно поступить в политехникум. Она сказала, что поговорит с тобой и все устроит. Я ответила ей: «Послушай, Мод, это ни к чему. Не нужно строить далеко идущие планы в том, что касается Тима. День прошел, и слава Богу».

— Мод трудно понять это. — Я поразился чуткости матери и мысленно поблагодарил ее. Впрочем, возможно, она вела себя так только в пику сестре. Я еще не слышал о политехникуме. (Чему он там будет учиться? Обработке древесины? Философии?) Мод ничего не говорила мне, и мысль о том, что она действует за моей спиной, втягивает мою мать и отказывается смириться с существующим положением дел, согрела меня, но и опечалила. Я понимал, почему она не стала выяснять мое мнение.

— Мод думает, что она может устроить все на свете, — сказал я.

— Больно умная. — Мать казалась довольной. — Я часто говорила ей, что образование — это еще не все. Знаешь, я не хотела отсылать тебя в закрытую школу. Но она решила, что тебе там будет лучше, что я слишком занята, и в конце концов уговорила меня. В Саутенде ты был счастлив, но приходилось думать о твоем будущем. С Тимом все обстоит по-другому. Я так ей и сказала.

Сообразив, что мои мать и тетка используют Тима как еще один повод для своих бесконечных стычек, я вдруг разозлился.

— Лично я считаю, что у Тима есть будущее. А ты думаешь по-другому?

Моя дурацкая вспышка заставила ее нахмуриться.

— К будущему, о котором говорит Мод, он не готов. К сдаче экзаменов и всему остальному. Но в последнее время я часто думала о нем. Хотя вы с Элен разошлись и возврата к прошлому нет, тем не менее вам удалось сделать многое. Во всяком случае, я это замечаю. Тим стал спокойнее. Точнее, научился держать себя в руках. Но он ведет себя так, словно достаточно энергичного жеста или громко сказанного слова, чтобы внутри у него что-то сломалось.

Я сказал:

— Он шизофреник. Ты знаешь это. Я говорил тебе.

Мать застыла на месте так же, как это делал Тим. Словно боялась пошевелиться или произнести слово. Наконец она промолвила:

— Знаю. И Мод тоже. Но это не мешает нам желать ему добра. Даже если мы при этом не соглашаемся друг с другом. В конце концов, врачи оказались бессильны. Я не хотела причинять тебе боль, напоминая об Элен. Вы оба сделали для него все, что могли. Я сказала, что вижу разницу, но не уверена, что права. Возможно, это было в нем всегда, просто я не замечала. Знаешь, я много наблюдала за своей матерью. Конечно, там дело другое. Она очень стара, так что это естественно, но беда у них одна. И это сделало меня более внимательной.

— Ради Бога, перестань! Тим не маразматик!

Что за ужасные сравнения? Беззубая бабка со щетинистым подбородком и мой красивый страдающий мальчик!

— Он знает о своей болезни, — сказал я. — И страдает.

— Ты думаешь, Энни не страдает? Думаешь, у нее не бывает просветлений? Она еще жива. Та женщина, которой она была, гордая, сильная, теперь не в состоянии вспомнить, что было сказано две минуты назад, где она находится и чем ее кормили на обед! Я знаю, как ты относишься к Тиму. Я отношусь к ней так же. Когда я вижу ее испуганной, то тут же вспоминаю растерянное лицо Тима. Как будто они оба сбиты с толку и пытаются понять, что происходит у них в голове.

Ее глаза наполнились слезами. Я сказал:

— Я понимаю, это тяжело. Но Энни прожила долгую жизнь. Это просто короткий возврат сознания перед концом.

— Да, но это не утешение. Жизнь она прожила, а вспомнить нечего. Одни труды и заботы.

— Как будто Тима ждет что-то другое…

— Перестань! Ты знаешь, как я люблю его. Просто теперь я вижу мать дважды в неделю и схожу с ума при мысли, что она сидит там целый день в кресле у орущего во всю мочь телевизора, окруженная людьми, которые не знают, какой она была когда-то и осталась до сих пор, только внутри. Нянечки там очень внимательные, однако для них она просто старое тело, которое нужно мыть, одевать и кормить. Иногда мне хочется забрать ее оттуда, но я тут же вспоминаю, что это невозможно, что я не справлюсь, просто не вынесу, и это надрывает мне душу…

Голос ее задрожал от горечи, а маленькие ладони, молитвенно сложенные вместе, дрожали так, что эта дрожь поднималась по предплечьям и распространялась на все тело. Я никогда не видел мать в таком состоянии. Обычно она была спокойной, даже безмятежной и излучала то, что Элен сто лет назад назвала «душевным равновесием». Из-за Тима она так не убивалась! Оплакивала свою мать, эту старую каргу, а по нему не пролила ни слезинки! О Господи, по единственному внуку! И тут мне пришло в голову, что это смешно. О чем идет речь? Чье безумие хуже?

Я сказал:

— Мне очень жаль Энни-Бритву. Я должен был бы приходить к ней почаще. И Мод тоже. Несправедливо, что все это легло на твои плечи.

— Вы оба слишком заняты. Ужасно деловые люди. — Мейзи засмеялась, показывая, что не сердится. — Да нет, я не жалуюсь. Думаю, во мне просто говорит эгоизм. Я смотрю на нее, на всех этих несчастных безумных стариков и волей-неволей думаю о том, что меня ждет то же самое. — Она покачала головой. — Сейчас я напрочь забыла Эрика, потом забуду себя самое… Похоже, я уже встала на этот путь!

Мать лукаво посмотрела на меня, словно радуясь, что смогла оправдать свой провал в памяти. Она сказала:

— Я любила его по-настоящему, а не из корысти, как ты думал когда-то, а Мод думает до сих пор.

Я рассмеялся, потому что мне нечего было на это ответить. А потом сказал, что ей не следует беспокоиться из-за провалов в памяти; у нее есть Мод, которая всегда сумеет заменить ей батарейки. А мы с Клио тоже любим друг друга бескорыстно. Я пообещал приехать к матери на следующей неделе, а к Энни-Бритве «скоро» (неопределенность этого понятия меня вполне устраивала). Извинился за то, что мне пора ехать: сегодня у няни выходной и я должен забрать Барнаби из школы. Мать не стала спрашивать, почему этого не может сделать Клио и зачем Барнаби няня, когда у него есть мать. И слава Богу. Разве я мог объяснить, что не рискую оставлять будущую жену наедине с будущим пасынком дольше, чем на два часа? Мать попросила не сердиться за то, что она «высказала свое мнение», и выразила надежду на то, что мы с Клио будем очень счастливы. Я сказал, что тоже надеюсь на это, и поцеловал ее.

Этот мирный финальный аккорд пошел на пользу нам обоим. Мать проводила меня до калитки и подставила щеку для прощального поцелуя. Вдруг она увидела что-то позади меня, широко улыбнулась и внезапно помолодела лет на двадцать. Улыбка, вспыхнувший на щеках румянец и даже что-то вроде девичьего трепета…

— Дэйви! Вот не ждала… Кажется, ты еще не знаком с моим сыном.

Она взяла меня под руку.

— Милый, это Дэвид Прайм.

Фамилия показалась мне знакомой. Мистер Прайм был худым, с морщинистым обветренным лицом. Живой коротышка, веселый и уверенный в себе. Сразу было видно, что это моряк. Он сказал:

— Рад познакомиться. Извини, Мейзи, кажется, я помешал.

— Глупости! Конечно, нет! Тем более, что мой сын все равно уходит. — Она сжала мой локоть. — Дэйв — один из моих старинных друзей.

Он с чувством улыбнулся ей.

— Мы с Мейзи встретились после долгой разлуки. Росли вместе. Потеряли друг друга во время войны. А потом я плавал. Торговый флот. Конечно, теперь на пенсии.

Мать довольно промолвила:

— После стольких лет такой сюрприз! Когда я увидела его в супермаркете, то сказала себе: «Дэйви! Не может быть!» Но это действительно оказался он!

— Мейзи не могла поверить своим глазам. Ее всегда было легко удивить. — Прайм весело подмигнул мне. — Знаете, я разыскивал ее с тех самых пор, как узнал, что она живет где-то поблизости. Меня просветил брат, который хорошо знаком с Моди. Если бы старина Даг знал адрес Мейзи, я бы прибежал сюда со всех ног!

— Мод никогда не говорила мне, что видится с Дагом, — сказала мать. — О, она такая смешная. Праймы жили от нас через дорогу. Она должна была знать, что это будет мне интересно.

— Кажется, я знаком с Дагом, — сказал я. — У них с Мод общий участок земли.

— Ох, перестань! — Мать захихикала. — Твоя тетушка и участок! Должно быть, ты что-то напутал. Она не отличит один конец лопаты от другого!

— Не знаю, — сказал Дэйв. — Но она всегда любила физические упражнения. И хорошо плавала.

— Мы все любили плавать, — объяснила мне мать. — Мы с Дэйвом и Мод с Дагом.

— Да, но у Мод получалось лучше всех, — возразил Дэйв. — Тридцать раз туда и обратно. Она не просто плескалась в воде, как все мы, а плавала так, что любо-дорого смотреть. Если бы она захотела, то могла бы выступать на Олимпийских играх, как моя Элси.

— Дэйви женат на Элси Прайм, — с гордостью сказала мне мать. — Той самой, которая переплыла Ла-Манш.

— Мейзи, он не может такого помнить! Это было много лет назад! — Прайм обернулся ко мне. — Увы, теперь у моей жены та же болезнь, что у всех бывших пловцов. Размягчение мышц. Она с трудом передвигается, так что я делаю всю домашнюю работу и хожу по магазинам. Благодаря этому я и встретил вашу матушку. Я узнал ее с первого взгляда. Такая же красавица, какой была всегда!

Я посмотрел на улыбавшуюся мать, довольную комплиментом, увидел за ее милым морщинистым лицом другое, более гладкое и юное: призрак, пентименто[8] очаровательной девушки, и тут же подумал об одной картине. В мозгу забрезжила какая-то мысль. Я погнался за ней, потерял, очнулся и внезапно растерянно пробормотал:

— Должно быть, это другой Даг. Тот мистер Прайм, которого я видел у Мод, был почтальоном. Я думал, что именно из-за его профессии они и познакомились.

Глаза матери смеялись. Она больно ущипнула меня и сказала:

— Ну да, милый, Даг действительно был почтальоном. Но Мод знала его всю жизнь.

Элен

Мне позвонила Элен.

Я сказал:

— Милая, подожди минутку, ладно?

Слово «милая» само сорвалось у меня с языка. Я осторожно взглянул на Барнаби, но он ел свои хлопья, прикрыв глаза и наслаждаясь хрумкающим звуком. Я подошел к кухонной двери и прислушался к шуму воды в трубах. Клио все еще была в душе. Я снова взял трубку и пробормотал:

— О'кей. Говори, только быстро. Или, может, я перезвоню тебе из автомата?

Элен ответила:

— Я твоя бывшая жена, а не любовница. Это просто смешно.

— Да. Но не для Клио. Она не может с собой справиться. Это серьезно?

— Спроси у нее.

— Я имею в виду то, что ты хочешь сказать. — Конечно, важно. Наверняка. — Это имеет отношение к Тиму?

Она всхлипнула в ответ. Я сказал:

— Сейчас перезвоню.

Я выключил кофейник, вынул из кастрюльки яйцо, положил его в рюмку, срезал верхушку и поставил перед Барнаби.

— Будь умницей, ешь яйцо. Я ненадолго выйду. Фиона будет здесь через десять минут. Если я не вернусь, она отвезет тебя в школу.

Он сказал:

— Солдатские ноги. Ты не сделал мне солдатские ноги.

Я намазал тост маслом и разрезал его на полоски.

— Вот. Теперь ты доволен?

Он широко улыбнулся с полным ртом.

— Спасибо, папа. Поцелуй меня на прощание.

Я поцеловал его в макушку, поставил треснувший чайник на буфет и вышел в коридор. На площадке второго этажа стояла Клио и смотрела вниз. На ней были полотенце, купальная шапочка и тонированные очки. Она спросила:

— Ты куда?

Я закрыл дверь кухни.

— На почту. Сегодня утром они не принесли «Таймс». Только «Гардиан».

— Кто звонил?

— Никто. В смысле, ошиблись номером.

— Я слышала, что ты разговаривал.

— Какая-то чокнутая спрашивала Мюриэл. Я сказал, что никакой Мюриэл здесь нет, но она мне не поверила. Может, она была не чокнутая. Просто глухая.

— Ты нагло врешь.

— Нет, Клио. Честно…

— Почему эта сука не может оставить нас в покое?! Она никогда не сделает этого, правда? Это твоя вина, ты поощряешь ее. Стоит ей поманить пальчиком, как ты бежишь к ней. Она делает из тебя дурака, но ты этого не понимаешь и не обращаешь внимания на мои чувства.

— Очень даже обращаю. Клио, она не сука. Речь идет о Тиме.

— Он объявился?

— Не думаю. Иначе она сказала бы об этом сразу.

— Значит, это только повод, чтобы заманить тебя. Это отвратительно.

— Замолчи, Клио.

Клио стащила с себя шапочку, и ее длинные волосы рассыпались по плечам. Она дала сползти полотенцу и обнажила красивую маленькую грудь. А потом с достоинством сказала:

— Тебе не обязательно выходить на улицу. «Таймс» лежит у меня в спальне. Я ходила вниз за апельсиновым соком и взяла газету с собой. Можешь позвонить оттуда. Я не буду слушать.

Она повернулась ко мне спиной, и полотенце упало на пол. Однако я никак не отреагировал на ее обнаженное тело, словно она была девяностолетней горбуньей. Мне стало противно. Впрочем, было бы еще противнее, если бы я не знал, что она догадывается о моих чувствах и хочет таким образом укорить меня.

Клио посмотрела на меня через плечо. Чувство собственного достоинства сползло с нее вместе с полотенцем. Она сказала:

— Можешь сообщить Элен, что она добилась своего. Сумела разрушить нашу любовь. Воспользовавшись для этого Тимми.

— Чушь. Она сходит с ума от тревоги за него.

— Она просто хочет, чтобы ты так думал. Знает, какой ты дурак. Ты ей не нужен, но дать тебе свободу выше ее сил. Чтоб она сдохла! И я тоже. Думаю, именно этого ты и добиваешься!

Мне захотелось ее ударить. Но на кухне был Барнаби. И нас разделял лестничный пролет. Я сказал:

— Ты сама знаешь, что это неправда. Послушай, я ненадолго. Постарайся за это время успокоиться. Ты затеяла опасную игру и сама понимаешь это, не правда ли?


Я вышел из дома и рысью побежал к телефону-автомату напротив полицейского участка. Он не был ближайшим, но я надеялся, что вандалы, проживающие в нашем не слишком фешенебельном районе, пощадили хотя бы его. Хотя Клио обещала не подслушивать, я решил не рисковать. Обычно она подслушивала. И даже вскрывала мои письма, отпаривая конверты.

В будке стояла толстая чернокожая старуха. Судя по тому, что стекло запотело от ее дыхания, она была там уже давно. Я вежливо улыбнулся ей. К моему удивлению, она почти тут же повесила трубку, открыла дверь задом, выбралась наружу, держа в руках дюжину пластиковых пакетов, и сказала:

— Некоторые люди не умеют вовремя останавливаться, правда? Моей подруге сделали операцию. Ничего особенного, но она ноет, ноет и ноет, и ей нет никакого дела, что я тащу домой кучу рождественских подарков. Я сказала ей, что тут мужчине нужно вызвать «скорую помощь». — Старушка ласково улыбнулась мне и поплыла по улице, как будто пластиковые пакеты были воздушными шарами и поднимали ее над землей.

Элен ответила тут же. Должно быть, она ждала звонка.

— Ох, слава Богу. Извинись за меня перед Клио. Но кто-то звонил ночью. Точнее, утром. В четыре часа.

У меня тут же пересохло во рту.


Мне были знакомы эти ночные звонки. Хриплый звук, сначала кажущийся частью сна — судейским свистком на футбольном поле или грохотом поезда в тоннеле. Потом ты просыпаешься и начинаешь гадать: тормоза, отказавшие на мокрой дороге; мопед в кювете, звонок из полиции, из больницы, от самого Тима, взбешенного или умоляющего: «Папа, приезжай и забери меня». Теперь мы с Элен просыпаемся порознь, наощупь включаем ночник и берем трубку с ужасом и безумной надеждой…

Но ей звонил не Тим. Голос был чужой. Мужской, низкий, приятный, может быть, чуть пьяный (судя по тому, что он не извинился за поздний звонок, и веселым голосам, звучавшим в отдалении, ему не казалось, что уже поздно). Незнакомец осведомился, дома ли Тим и можно ли с ним поговорить.

— Нет, его здесь нет. Кто это? Пожалуйста, скажите, кто говорит?

— Его друг.

Элен сказала, что в голосе мужчины ей послышалось что-то вроде насмешливого удивления. Это был просто друг, желающий побеседовать со своим другом, нашим сыном. Он был из мира обычной жизни (благополучной солнечной страны на другом берегу реки), в которой легко «связаться с кем угодно»; все, что требуется, это адрес или номер телефона. В обыденности этого ожидания было нечто неловкое. Жестокая правда могла не оставить от него камня на камне. Элен сказала:

— Боюсь, что Тима здесь нет. — Слово «боюсь» она применила в его переносном, светском, а не в прямом, более страшном смысле. Элен не могла не воспользоваться этой возможностью. Тем более, что все мои усилия ни к чему не привели. — Он пропал. — Это слово она употребила уже в его истинном значении: «пропавший без вести»; подробности на полицейском компьютере — возраст, пол, цвет волос и глаз, другие особые приметы. Шрам от аппендицита. Родинка слева подмышкой. Золотое кольцо с печаткой, принадлежавшее бабушке Элен.

— Пропал? — В голосе звонившего прозвучало вежливое недоверие. Это был явно человек образованный и более взрослый, чем большинство друзей и знакомых Тима, говоривших на молодежном жаргоне с характерной интонацией, растягивая гласные и глотая согласные.

— Два месяца назад, — сказала Элен.

Наступило молчание. Звуки вечеринки умолкли. Ни музыки, ни смеха. Неужели там все слушали этот разговор? Откуда он звонил? Кто эти люди? Может быть, они что-нибудь знают? Или тут не было ничего таинственного: незнакомец просто закрыл дверь, чтобы лучше слышать собеседника. Связь была ненадежной. Он мог просто положить трубку.

Элен сказала почти беззаботным, ровным тоном, стараясь не встревожить незнакомца:

— А когда вы видели Тима в последний раз? Может быть, беспокоиться и не о чем, но мы не можем не волноваться. Боюсь… — тут последовал короткий веселый смешок, который должен был доказать, что это всего лишь фигура речи, — боюсь, что я не знаю вашего имени.

Он быстро произнес (так, словно его имя не имело для Элен ни малейшего значения):

— Я улетал в Штаты. Вернулся только на прошлой неделе и начал восстанавливать старые связи — ну, сами знаете, как это бывает. Извините, что потревожил вас. Господи Иисусе, я только что заметил, который час. Должно быть, я разбудил вас. Извините ради Бога.

— Это не имеет значения. Я имею в виду время.

— Беда в том, что я еще не адаптировался. Понимаете, разница во времени… Но, конечно, это не оправдание. Скорее меня оправдывает то, что я немного выпил. Ну, знаете, старые приятели, вино рекой и все прочее. А потом я услышал эту невероятную сплетню…

— Сплетню?

— Чушь, конечно. Вы ведь мать Тима?

— Да.

— Тогда вы все знаете сами, правда? Он всегда говорил о вас с такой гордостью. И об отце тоже, само собой. Он очень любил вас обоих. Своих родителей. Это было очень приятно. В наши дни такое редко бывает. Но он говорил искренне. Он всегда был очень искренним.

Пьяный. Взволнованная, сбивчивая речь, хрипотца в голосе, сентиментальность.

— Черный дрозд. Я называл Тима «Черный дрозд». Эти его яркие, внимательные глаза… О Боже, я надеюсь, что не разбередил ваши раны. Неужели его действительно так долго нет? Я понимаю, как вам тяжело. Поверьте, я ужасно расстроен. Может быть, вас утешит, если я скажу, что тоже любил его? Уверяю вас, все это совершенно невинно, ничего такого, из-за чего следовало бы волноваться. Я понимаю, в наше время такие чувства вызывают самые гнусные подозрения. Никто больше не верит в настоящую мужскую дружбу. Я любил Тима как отец, хотя не вышел для этого годами. Вы должны понимать, как к нему относились люди. Если бы я мог, я бы отдал ему все. Луну с неба, последнюю рубашку. Вы как-то приезжали за ним, вы и его отец. Мы слушали музыку, а вы позвонили в дверь и увезли его покупать костюм. Он вернулся такой довольный, приятно было видеть это. А что случилось с этой девушкой? С которой он тогда жил? Вчера я звонил ей домой, но никто не ответил. О Господи Иисусе, не могу вспомнить ее имя…

— Пэтси. Они расстались. Она нашла себе другого.

— А-а… Я был уверен, что она бросит его. И говорил ему об этом, но он не слушал. Ну что ж, по крайней мере, он жив. Спасибо, мэм. Примите мои глубочайшие извинения за то, что потревожил ваш сон…

В трубке зазвучали гудки, сигнализирующие о том, что нужно бросить еще монетку. У меня больше не было мелочи. Я сказал:

— Элен, извини…

Связь прервалась. Меня трясло. Я позвонил оператору и попросил повторить звонок. Женщина спросила:

— Какой номер автомата?

Я поднял глаза.

— Извините, не вижу… Я без очков…

Она засмеялась.

— Не вешайте трубку.

Молчание. Пустота. Трубка, липкая от пота. А потом:

— Говорите, абонент.

— Элен! Кто это был?

— Он положил трубку. Ты помнишь, когда мы покупали Тиму костюм? Этот человек сказал, что тогда был в квартире.

— Там всегда толклись какие-то люди.

Элен сказала:

— Примерно в то время у Пэтси жил какой-то мужчина постарше. Они прозвали его Дворецким. Тим встретил этого человека в пивной и привел в дом, потому что того откуда-то выгнали — не знаю толком, откуда. Какое-то время он жил там, спал на диване. Я знаю это, потому что Тим брал у меня взаймы одеяло. Обычно этот человек подходил к телефону и отвечал на звонки как типичный дворецкий. Он довольно долго жил за их счет, и в конце концов Пэтси его выгнала.

— Это она умела.

— Бедная девочка. Она больше не могла этого вынести. Ты же знаешь Тима. Он вечно приводил домой бродяг и беспризорников.

— Кого-то, о ком он может позаботиться.

— Наверное.

— Но этот человек… Допустим, что он действительно тот самый Дворецкий… Как долго его не было в Англии?

— Он не сказал.

— Похоже, ты не слишком много у него выяснила, правда?

Ответа не последовало. Я сказал:

— Ох, извини. Это ужасно. Почему ты не перезвонила мне сразу?

— В четыре часа утра? Клио была бы в восторге!

Теперь промолчал я. В мозгу тут же вспыхнуло воспоминание.


Телефон стоит рядом с кроватью, в которой лежим мы с Элен. Мы кричим друг на друга, кипя от гнева:

— Черт побери, почему ты не берешь трубку?

— Как я могу, если телефон стоит с твоей стороны?

— Можем поменяться местами. Я сделаю это с удовольствием.

— Ладно!

— Это шутка. Шутка, понимаешь? О Господи, мне утром на работу!

— А я, по-твоему, не работаю?

Обычно эта перепалка дает Элен предлог встать, взять роман, который она читает, очки, которыми она пользуется, но не любит в них показываться, часы и яблоко, которое она всегда берет с собой на случай, если проголодается. Прижимая эти предметы к груди, она обходит кровать и становится надо мной, тяжело дыша не то от гнева, не то от облегчения, что нашла повод поссориться. Я лежу, сознавая уязвимость своей позиции, и пытаюсь улыбнуться, но она вскидывает голову, как дерзкий ребенок или норовистый пони. Я сбрасываю одеяло и хватаю свою коллекцию ночных игрушек: книгу, радио, наушники, носовой платок, желудочные таблетки. Но радио включено в розетку через трансформатор; я бросаю книгу, наушники, носовой платок, желудочные таблетки, наклоняюсь и выключаю трансформатор, только теперь вспомнив, что с левой стороны кровати нет подходящей розетки и что я сплю справа именно потому, что когда не могу уснуть, слушаю радио, а не потому что хочу или не хочу подходить к телефону. Конечно, напоминать об этом Элен глупо; в ней кипит энергия, ее глаза горят, лицо пылает; она увлечена этой дурацкой игрой. Если я прекращу игру, Элен взорвется и может даже ударить меня. Поэтому я вытаскиваю вилку из розетки, подбираю свои вещи, ласково улыбаюсь ей — зная, что это разозлит ее еще больше — и, как джентльмен, поворачиваюсь спиной, давая ей время разложить вещи на моей тумбочке и лечь с моей стороны кровати. Она делает это хмуро, недовольная моей сговорчивостью, и следит за тем, как я неторопливо проделываю то же самое: разглаживаю простыню, привожу все в порядок, сворачиваю провод отныне бесполезных наушников и тщательно прикрепляю их к ручке коротковолнового транзистора. Не глядя на Элен, я поправляю лампу, которую она включила, когда зазвонил телефон. (Звонивший ошибся номером; вот почему мы оба так разозлились). Закончив все приготовления, я испускаю тяжкий вздох, делая вид, что рассчитываю наконец отдохнуть. Мы лежим рядом, тщательно стараясь не касаться друг друга. Потом Элен говорит:

— Я совсем забыла про твое радио. Утром ты не сможешь послушать новости.

— О, не стоит беспокоиться, еще вся ночь впереди. Масса времени, чтобы послушать про музыкальные стулья и другие фокусы, которые возбуждают твою фантазию.

— Музыкальные кровати, — меланхолически поправляет она и начинает плакать. Я вытягиваю руку, она кладет голову на мое обнаженное плечо и заливает его горючими слезами.

— Постарайся уснуть, любимая. Все будет в порядке. С Тимом ничего не случится…


Когда произошла эта сцена? После той злосчастной передозировки? Или просто в первые дни увлечения мопедом?

Мне не понравилось, что я не мог этого вспомнить. Точно вычислить время. Тревожных ночей было много. Но, по крайней мере, тогда мы были вместе.

Я сказал:

— Если что-нибудь подобное случится еще раз, сразу же позвони мне. В любое время.

Элен неуверенно ответила:

— Я не хочу будить Клио. Не хочу затруднять жизнь вам обоим.

— Если бы ты позвонила ночью, она бы ничего не услышала. Она спит как убитая. — Что мешало мне признаться, что Клио спит в смежной комнате? Верность новой жене? Гордость? Я спросил: — Но почему он позвонил тебе, а не мне? Кто дал ему твой телефон?

— Откуда я знаю? Я спешила. Мне нужно было узнать его имя. Думаю, меня сбило с толку, что перед его звонком я видела сон. Тим пришел ко мне в кабинет, позвонил в дверь, я спустилась и увидела его через стекло. Не лицо. Просто голову и плечи. На нем была та красная кожаная куртка и треснувший мотоциклетный шлем. На самом деле это был не звонок в дверь кабинета, а зуммер телефона…

Телефон — это орудие пытки, промелькнуло у меня в голове. Мне захотелось обнять Элен. Я постарался придать голосу оптимизм и сказал:

— Может быть, это добрый знак.

— Постараюсь так думать, — ледяным тоном ответила она. — Ты просто махнул на него рукой, верно?

— Ты сама знаешь, что это неправда.

— О, я тебя не осуждаю! Ежегодно исчезает тридцать тысяч молодых взрослых мужчин. А их близкие продолжают жить. Просто тебе это удается лучше, чем мне, вот и все.

— Думаешь, он не снится мне во сне? Он чудится мне повсюду, в каждом молодом парне на мопеде… О Боже, Элен! Будет ужасно, если мы не…

Она застонала.

— Только без мелодрам! Тебе, по крайней мере, есть с кем поделиться. Я знаю, что это моя вина, и только моя, но тебе вовсе не обязательно сыпать соль на мои раны, плакаться в жилетку и требовать сострадания.

Она говорила куда более спокойно, чем прежде. Ссоры со мной всегда действовали на нее благотворно. (После них — так же, как после секса — она неизменно засыпала мертвым сном.)

Элен сказала:

— Это не имеет смысла, правда? Нельзя же переживать постоянно. У тебя есть работа, у меня тоже. Я не знаю, почему и куда Тим ушел и что мешает ему позвонить нам. Это на него не похоже. Да, однажды он уехал в Брайтон, но тогда он был с Майком и думал, что мать приятеля в курсе дела. Может быть, и на этот раз получилось так же? Он кому-то что-то сказал и решил, что нам передали. Или написал письмо, а оно пропало…

— Или забыл бросить его в ящик. — Такая версия была более вероятной, но тоже не слишком убедительной. Я сказал: — Может быть, нам следует расспросить Пэтси. Я знаю, что она ничего о нем не слышала, но она может знать, где Дворецкий. Если действительно звонил этот человек, то он мог что-то слышать…

— Только эту глупую сплетню… — Голос Элен увял, но затем вновь набрал силу. — Послушай, дружочек, если бы Тим был мертв, я бы это знала. Материнское чутье подсказало бы. Ему можно доверять. А ты доверяй своему.

— Да. Я попытаюсь…

— И все же я думаю, нам нужно позвонить в полицию. Сообщить, что появились новые факты, что объявился друг нашего сына. Это может дать им какую-то зацепку. Они ввели данные Тима в компьютер, но я думаю, в эти файлы никто даже не заглядывает. Генри говорит, что полиции это совершенно неинтересно. Молодые люди часто уходят из дома. Это не преступление. Генри считает, что нам нужно обратиться в Армию спасения.

— Черт бы побрал этого Генри! Почему он всегда…

— Думает о том, о чем не подумали мы? Он пытается помочь. Говорит, что Армия спасения этим и занимается. Ты никогда ему не верил! Он действительно волнуется и жалеет нас. Думает, что бы чувствовал он, если бы такое случилось с кем-нибудь из его детей. И говорит, что это заставило его заново оценить ситуацию, в которой он оказался. Подумать о том, что будет, если Джойс когда-нибудь узнает об Илайне. Хотя, возможно, их роман уже сам собой подошел к концу.

— Ты хочешь сказать, что он решил поставить крест на этой связи? Потому что наш сын…

— А почему ты говоришь таким недоверчивым тоном? Да, это не просто, но на свете нет ничего простого. Генри на какое-то время остановился и оглянулся, вот и все. Вспомнил, что все на свете имеет свои последствия. Бросишь камень в пруд, пойдут круги и…

Я сказал:

— Мне очень приятно, что Генри наконец вспомнил о своей ответственности перед семьей. Надеюсь, он ничего не рассказал Джойс. Но если он считает, что между нашим разводом и исчезновением Тима есть связь, то это возмутительно. Несправедливо по отношению к тебе. Лично я такой связи не вижу. И ни в чем тебя не виню.

Она хихикнула.

— Ужасно напыщенно! Генри тоже ни в чем меня не винит. Он говорит, что душевнобольные — прошу прощения, на самом деле он назвал их невротиками — расхлебывают кашу, которую сами заварили, так же, как все нормальные люди. Именно это заставило его задуматься над кашей, которую заварил он сам. Это что, плохо?

— И ты еще упрекаешь в напыщенности меня? Нет, конечно, это неплохо. В твоем драгоценном братце мне нравится то, что он умудряется из всего извлечь выгоду для себя. Даже из несчастья других людей. Это настоящий талант, своего рода искусство. Если бы загорелся соседний дом, Генри первым делом подумал бы, что пора увеличить страховку.

— Первым делом он подумал бы о том, что нужно вызвать пожарную команду. Или спасти кошку. О, ты всегда был несправедлив к нему!

— А ты? Вспомни, как ты его называла. «Расчетливый Генри»! На любой официальный прием приезжает первым и уезжает последним, обойдет всех, поговорит с каждым нужным человеком — премьером, министром… Когда-то ты говорила, что любая посредственность поступает так, чтобы сделать карьеру.

— Генри мой брат! — выпалила Элен.

— По-твоему, это дает тебе право быть к нему жестокой?

— Нет. Я имею право критиковать его, потому что люблю. Если бы ты хоть немножко любил его, то мог бы говорить о нем что угодно. В пределах разумного. Если хочешь знать, сейчас я жалею, что обзывала его по-всякому. Генри очень добрый, внимательный и чудесно ко мне относится. Он единственный, к кому я могу обратиться за помощью. Он сделает для меня все, что в его силах, не будет цепляться к словам и не затеет дурацкую ссору… Я должна была позвонить ему, а не тебе…

Я сказал:

— Не плачь. Элен, милая, не плачь…

Но она уже положила трубку.


Я увидел Барнаби на противоположной стороне улицы; миссис Лодж (Фиона Лодж, дорогая приходящая няня средних лет), держа мальчика за руку, учила его правилам дорожного движения: посмотреть налево, потом направо, потом снова налево. Я с удовольствием наблюдал за этой картиной. Лицо мальчика напряглось; ему хотелось как можно лучше справиться с заданием, неправдоподобно огромный ранец свисал с его маленького ссутулившегося плеча, из-под нового алого блейзера торчали худые белые ножки в новых серых форменных шортах. Он поднял глаза, увидел меня, тут же споткнулся о край тротуара и беспомощно взмахнул руками. Опытная Фиона Лодж (деньги потрачены недаром!) поймала его за воротник и дернула назад как раз в тот момент, как из-за угла вылетел фургончик почтовой службы, за рулем которого сидел улыбавшийся псих. «Там видят странную картину паденья мальчика с огромной высоты…», промелькнули у меня в голове строки стихотворения Одена. Я с трудом проглотил комок в горле побежал через улицу, подбадривая Барнаби улыбкой.

Он с укором сказал:

— Папа, тебе не следовало бежать через дорогу. Это опасно.

— Папа знает, — сказала Фиона Лодж. — Но папа непослушный.

Она лукаво улыбнулась мне, обнажив неестественно ровные искусственные зубы. Я ответил на улыбку, простив няне лукавство и зубы; как-никак, она спасла мальчика.

— Да, — сказал я, — непослушный папа. Прости меня, дорогой.

Фиона Лодж промолвила:

— Он не хотел идти в школу, пока не увидит вас.

Барнаби дернул ее за руку и сказал:

— Папа называет меня дорогим, потому что любит. — А потом гордо улыбнулся мне.


Взрослые улыбаются, чтобы скрыть тревогу и страх. Или просто душевную усталость. Именно так я улыбался Клио (она сидела за столом полностью одетая и ела «мюсли» на завтрак), рассказывая ей, почему звонила Элен. Клио выразила надежду, что Элен не знает о ее «глупой выходке». Я снова заставил себя нежно и понимающе улыбнуться и ответил, что Элен могла об этом догадываться, иначе я едва ли стал бы звонить ей из автомата.

— Ты мог сказать ей, что ее плохо слышно, — совсем по-детски расстроилась Клио. Я засмеялся; казалось, это слегка успокоило ее. Она сдвинула очки на кончик носа и улыбнулась, все еще с трудом, но чуть более естественно. — Наверно, я просто почувствовала угрозу, — сказала Клио. — Элен сильнее меня. Дело не в ее красоте; с этим я справилась бы. Но она несчастна, и в этом заключается ее преимущество.

Я сделал вид, что не понял.

— Это от нее не зависит!

— Вот-вот. О том и речь. Ты тут же бросаешься на ее защиту. Ты смотришь на меня как на врага даже тогда, когда я не нападаю на нее. Я знаю, ей страшно. Но не ей одной.

— Она его мать.

— А ты отец! Тебе тоже страшно. И мне тоже. Я видела Тима последней. Я не сделала и не сказала ничего плохого, но ты уверен, что все было наоборот. Ты все спрашиваешь и спрашиваешь. Тебе хочется обвинить во всем меня. Если бы меня здесь не было, если бы ты не женился на мне…

— Я виню только себя.

— Зачем ты отталкиваешь меня? Я на твоей стороне, но ты не хочешь этого, не хочешь, чтобы я была рядом, не хочешь спать со мной…

— Не могу, — ответил я. — Извини. Тебе не следовало выходить замуж за старика.

Она сделала паузу — видимо, пытаясь понять, правда ли, что импотенция для мужчины за сорок вполне естественна. А потом обиженно сказала:

— Ты терпеть не можешь прикасаться ко мне. Ты женился на мне только из-за Барнаби и потому что был несчастен. А теперь хочешь упиваться своим горем в одиночку.

Это было достаточно верно, и мне стало не по себе. Я сказал, стремясь отвлечь нас обоих:

— Если я спрашивал тебя о Тиме и том, что случилось в тот день, то лишь потому, что продолжаю надеяться найти причину его исчезновения. А вдруг он сказал что-то, но тогда это не показалось тебе странным и стоящим запоминания?

— Что именно? Я рассказала тебе все. Там не было ничего особенного. Я сварила ему кофе. Он поднялся в свою комнату, немного побыл там, потом спустился с книгами, и я нашла ему пластиковый пакет, потому что тот, с которым он пришел, порвался. Я спросила, будет ли он ужинать, и он сказал, что да, если ты скоро вернешься. Но ты пришел позже, чем обещал. Он немного подождал, а потом сказал: «Наверно, мне пора». Но все это я уже рассказывала.

— Я знаю. Извини.

— Помню, я гадала, продолжает ли он переживать из-за Пэтси, но он не казался расстроенным. Просто очень тихим. Тише, чем обычно.

— По-хорошему или по-плохому?

Разве я мог объяснить ей разницу?

— Не по-плохому. Как будто что-то обдумывал. Но не совсем. Так, словно должен был принять решение, но не хотел. Словно еще не был готов к нему. — Клио бросила на меня воинственный взгляд. — Я понимаю, что ты хочешь сказать. Если я видела, что что-то не так, то должна была расспросить его. А я думаю, он не хотел, чтобы ему лезли в душу. Тим был по горло сыт вопросами типа «где ты живешь» и «куда собираешься». Как будто он не мог сам позаботиться о себе! В его жизни и так хватало шпионов!

Я от души надеялся, что это было не так.

— Он попрощался?

— Сказал: «Присматривай за отцом вместо меня». — Клио покраснела. — Я скрыла это от тебя потому, что знаю: ты не хочешь, чтобы я заботилась о тебе.

Внезапно она встала, неуклюже задела бедром за угол стола и сунула свою тарелку в посудомоечную машину. Я следил за тем, как она засыпает в машину порошок, закрывает дверцу, нажимает на выключатель. Казалось, она пытается отвлечься. Маленькая девочка, играющая в «дочки-матери».

Может быть, она должна была рассказать мне еще что-то? Я промолвил:

— Ты действительно заботишься обо мне. Хоть я этого не заслуживаю.

Она не сдвинулась с места, продолжая смотреть в окно. Машина начала работать: внутри что-то застучало, потом послышалось журчание воды, и стук смолк. Я неохотно встал и положил руку на плечо Клио. Она со слабым стоном повернулась ко мне, уткнулась лицом мне в грудь и обвила руками талию. Я ждал от себя судороги отвращения, но этого не случилось. Я ничего не чувствовал. Что ж, уже неплохо.

— Я не хотел обижать тебя, — сказал я.

Не поднимая головы, она пробормотала:

— Дело не только в Тиме. Если ты сердишься на меня из-за Барнаби, то я постараюсь лучше заботиться о нем. Нам не нужна няня. Если она уйдет, я пойму, что ты доверяешь мне. Даже если не можешь меня любить.

— Но я люблю тебя, — ответил я. — Глупышка. — Я отстранил Клио и обнял ладонями ее лицо. — Ты ведь не хочешь избавиться от Фионы, правда?

— Этого не хочешь ты. Ты боишься оставлять Барнаби наедине со мной.

— Было бы глупо увольнять ее только ради того, чтобы что-то доказать. Существует масса вещей, которыми ты не сможешь заниматься, если будешь все время присматривать за ребенком. Например, ходить в атлетический клуб. Или помогать мне. А когда Джордж выставит картины в своей галерее, ему тоже понадобится помощница.

Круглое лицо Клио, зажатое в моих ладонях, было мрачным.

— Что бы ты ни говорил, ты мне не доверяешь.

Вместо ответа я поцеловал ее. Губы у нее были очень полные и влажные. Я почему-то подумал, что они напоминают какой-то подгнивший фрукт. Я поцеловал ее в кончик носа и бережно отстранил. Она спросила:

— Значит, все будет хорошо? Ты любишь меня? Хотя бы немножко?

— Ты в самом деле думаешь, что это не так?

Ее лоб покрылся морщинами.

— Нет. Это просто… ох, ну ты сам понимаешь…

Я почувствовал себя очень усталым и ответил:

— Это не имеет отношения к тому, что ты сделала или не сделала. Просто физиология. — Тут на меня снизошло вдохновение. — Такое иногда случается, когда я работаю. Как будто мне нужно собрать все свои силы. А в данный момент их не так уж много.

Я широко раскрыл глаза и огорченно улыбнулся. Внезапно Клио смиренно кивнула и серьезно сказала:

— Прости, я об этом не подумала. Хотя должна была, правда? Конечно, я не творец, но думаю, что это похоже на ощущения спортсмена перед финишем, когда нужно собрать последние силы и побить свой личный рекорд.

Я задумчиво кивнул.

— Может быть. Не знаю. Я ведь не спортсмен.

Она с жаром ответила:

— Мне было бы легче, если бы я ощущала себя полезной. Или хотя бы не бесполезной. Я понимаю, это звучит немного эгоистично. На самом деле я просто хочу быть с тобой. Но я могла бы читать тебе, пока ты работаешь. Или не читать, если это тебя раздражает. Прекращать, когда ты пожелаешь…

Лично я хотел только одного, причем отчаянно — как можно скорее подняться наверх и оказаться в своей уютной мастерской. Ради этого я пошел бы на что угодно.


— Черт бы побрал всех женщин! — сказал Джордж.

Когда я приехал в галерею и увидел Илайну, мне показалось, что она больна. Она была бледна, молчалива, не улыбалась и едва поздоровалась со мной. Похоже, это длилось весь уик-энд: потоки слез без видимой причины, хлопанье дверьми и надутый вид.

— Страдает и молчит, — промолвил Джордж. — Наверняка какой-то мужчина. Знал бы мерзавца, свернул бы ему шею. Сам понимаешь, она ничего не говорит, а я не спрашиваю. Может быть, Клио в курсе дела? — Я покачал головой и пожал плечами. — Ну ладно, — огорченно пробормотал он. — Как-нибудь справится. Либо он в чем-то провинился, либо она его спровоцировала. Нет, я не боюсь, что ее уведет какой-нибудь молодой жеребец. В последние сорок восемь часов я готов сбыть ее с рук кому угодно. Хоть дворнику. О Боже! Я впервые понял, как мне не хватает Лили, и сообразил, что девочке нужна мать! Друг мой, тебе крупно повезло. У тебя нет дочери.

Но Илайна была не единственной причиной его гнева. Картины, прибывшие из Норфолка сегодня утром, по настоянию матери Неда упаковал в ящики местный плотник. Джордж сказал:

— Знаешь, я хотел послать туда своего человека, но эта глупая старуха — черт его знает, в чем она меня подозревает, в злостном хулиганстве или просто в желании сделать ей гадость — взяла дело в свои руки. Сначала говорила об охране, а потом наняла какого-то бандита, чтобы сэкономить несколько фунтов!

Впрочем, пять ящиков доехали достаточно благополучно, хотя никто не удосужился завернуть картины и проложить их чем-нибудь мягким; лишь рамы немного пострадали, от них отлетело несколько щепок. Шестой ящик оказался слишком маленьким: картину, видимо, пытались запихнуть туда силой и сломали верхнюю и боковую часть рамы, а потом сколотили ее двухдюймовыми гвоздями, которые в двух местах оцарапали полотно. К сожалению, этот ящик Джордж открыл первым.

— Я подумал, что меня хватит удар. А когда я начал вскрывать остальные ящики, у меня, похоже, подскочило давление. Ничего страшнее я не видел за всю свою жизнь. И не желаю. Сыт по горло. Слава Богу, что в таком состоянии оказалась всего одна картина. Ее можно отреставрировать. Но один из гвоздей мог проткнуть холст. Господи, подумать только, речь идет о четверти миллиона фунтов, а она…

— Думаю, это копия, — прервал его я.

У Джорджа отвисла челюсть. В буквальном смысле слова. Его рот раскрылся, как ставня, повисшая на сломанной петле.

— Что? Которая…

— Та самая, которую ты поставил на мольберт.

Джордж сделал поворот налево кругом и устремился к картине. После долгой паузы он спросил:

— Как по-твоему, кто это? Зоффани? Хеймен?

Я ответил:

— Если торгуешь подержанными автомобилями, то, как минимум, улавливаешь разницу между «фордом» и «кадиллаком». Нет. Это не современник художника. Копия сделана намного позже, на пару сотен лет. Думаю, в пятидесятые годы нашего века. — Джордж обернулся и посмотрел на меня. Овальное лицо, обтянутое гладкой кожей; темные глаза, острые, как булавки; лысина, блестящая на свету; безнадежно раскинутые короткие ручки, под странным углом торчащие из короткого яйцевидного тела… Он был похож на Шалтая-Болтая из детской книжки. Я сказал: — Конечно, это только мое мнение.

Джордж возмущенно фыркнул.

— Не морочь мне голову!

— Я не морочу. Просто вижу характерные детали: например, написано бледновато. Но дело не в этом. В лице женщины есть нечто странное. Я давно ломал себе над этим голову. Думал, что это смутное сходство с братом. Тогда я не был в этом уверен. Ни просвечивание, ни фотографии не давали возможности сказать что-то определенное. Но теперь мне кажется, что я уловил нечто другое.

Лицо Шалтая-Болтая помрачнело. И вдруг я все понял. Когда я заметил сходство между моей теткой и матерью, радость этого маленького открытия затмила то, что действительно привлекло мое внимание. Презрительное выражение, внезапно появившееся на лице моей матери, напомнило мне не Мод, а Графиню с портрета!

Я сказал:

— В пятидесятые годы нашего века у женщин был в моде «взгляд египтянки»: они подводили глаза, удлиняя и приподнимая внешний уголок. Как Элизабет Тейлор. Моя мать старше, но если хочешь, я могу показать тебе ее фотографии того времени. Взгляд тот же самый.

Джордж задумчиво сказал:

— Согласен. К тому же у оригинала должны были быть более сильные повреждения поверхности. Больше трещин и пузырей. Странно, ведь подлинность этого полотна вполне достоверна. Во всяком случае, по сравнению с другими. Оно не является частью первоначальной коллекции. Отец Оруэлла купил его в пятидесятые годы у Кеттлмена в Нью-Йорке. А тот приобрел у Дюбуа в Париже…

— Это не…

— Подожди минутку. Есть еще кое-что. Когда картина прибыла в Штаты, возникли проблемы. Не помню подробностей, но Дюбуа оценил ее слишком низко, и американская таможня заподозрила, что он сделал это нарочно с целью уменьшить пошлину. Сам знаешь, тогда все так делали. Я забыл, какие аргументы приводил Кеттлмен — я не был с ним знаком; знаю только, что у него была солидная репутация — но в результате таможня настояла, что картина подлинная, и содрала с Кеттлмена неслыханный штраф, не помню точно, какой. Конечно, он не стал бы платить, если бы знал, что это подделка.

Я сказал:

— Брось, Джордж, не строй из себя невинную овечку. Посмотри на это с другой стороны. Оплатив штраф, Кеттлмен получил квитанцию — документ, который официально подтверждал стоимость картины. Что может быть лучше такого доказательства подлинности? Оставалось только найти покупателя.

Джордж вздохнул.

— Это старый трюк, — сказал я. — Помнишь историю с «Титусом»? Она произошла примерно в то же время или чуть раньше. Один тип из Флоренции заказал с этого полотна копию, заставил художника замазать подпись автора темперой и поставить свою, а потом написал анонимное письмо, в котором говорилось, что картина ввезена в страну нелегально. От таможни требовалось только одно — соскрести подпись копииста и обрести полотно одного из Старых Мастеров! Держу пари, этот флорентиец охотно заплатил нью-йоркской таможне штраф в пятнадцать тысяч долларов и тут же побежал на аукцион!

— Ага, — сказал Джордж. — Но то был Рембрандт! Портрет сына художника!

Он был доволен собой так, словно привел неоспоримый аргумент.

— Ты хочешь сказать, что картина была дороже и стоила риска? Я не знаю ни Дюбуа, ни Кеттлмена, но все относительно: смотря что и для кого. Может быть, они не были ни великими мошенниками, ни скупердяями. Просто услышали историю с «Титусом» и тоже решили попытать счастья. — Внезапно я с удовольствием вспомнил аферу своего отца. — Послушай, Кеттлмена никто не мог обвинить в мошенничестве. Он должен был сделать только одно: согласиться с мнением таможни и заплатить или отказаться: тогда им пришлось бы конфисковать картину или отправить ее обратно во Францию. Не знаю, как они поступают в таких случаях. Но ведь никаких доказательств того, что он договорился с Дюбуа, не было, правда?

Джордж угрюмо покачал головой и стал еще сильнее похож на Шалтая-Болтая.

Я сказал:

— Поэтому Кеттлмен в любом случае оставался чист.

— Формально — да. И мы тоже. Эта картина отправится в Штаты со справкой нью-йоркской таможни. Не сомневаюсь, документы оформлены по всем правилам. — Внезапно он улыбнулся. — Самое смешное, что это единственная картина, вызвавшая сомнения в Совете по культурному наследию. Национальная галерея покупает Гейнсборо, и поэтому я думал, что они не станут возражать против выдачи разрешения на экспорт остальных картин. Пора бы им уже поднять плату за экспертизу, восемь тысяч в наше время сумма смешная. Насколько мне известно, этот вопрос сейчас в стадии обсуждения, и такой прекрасный экземпляр станет прецедентом. Тем более, что, по твоим словам, он находится в необычайно хорошем состоянии.

Я сказал:

— Согласен. Очень забавно.

— А тебя это не волнует?

— Ты знаешь мое мнение. Все хорошо, пока картина не заперта в банковском сейфе или подвале. Если на полотно стоит смотреть, мне все равно, оригинал это или копия. А в данном случае копия очень хорошая.

— Ты ведь не можешь доказать это, правда? — равнодушно спросил Джордж, глядя в сторону.

Я решил его утешить.

— И никто не сможет. Можно проверять ее сколько угодно: просвечивать рентгеном, втыкать в нее булавки, делать анализ краски и все прочее. В конце концов ты все равно получишь только мнение эксперта.

Он явно почувствовал себя лучше.

— А твое мнение основано главным образом на интуиции, верно? В самом деле, ты внимательно смотришь на это полотно всего второй или третий раз. А мода на лица — твой пунктик.

— Да, и этот принцип меня еще ни разу не подвел. Но я всего лишь художник, как выразилась твоя подруга Гермиона Оруэлл.

Джордж хихикнул.

— Неужели она действительно так сказала? Черт бы побрал эту старую курицу! Нет, какова наглость!

И тут я вспомнил, за что люблю его. Джордж всегда уважал работяг и был образцовым заказчиком. Я сказал:

— И все же ты мог бы намекнуть в соответствующем кабинете, что кое у кого есть небольшие сомнения в подлинности этого полотна — нет, не у тебя самого, упаси Господь, или у какого-нибудь авторитетного эксперта. Просто один знакомый…

— Но это нужно сделать очень деликатно, — обеспокоенно произнес он.

— Я полагаюсь на тебя. Ведь это твоя епархия, не так ли? Заставить клиента мыслить в нужном направлении. Но я не думаю, что это будет очень трудно. Такие люди не любят оказываться в дураках.

Я вдруг подумал, что тут можно было бы использовать Илайну. Достаточно одного слова, случайно оброненного в постели… Какая жалость, что совесть проснулась в Генри именно сейчас. Просто комедия…

— Почему ты улыбаешься? — спросил Джордж.

— Просто так. Забавный у нас получился разговор. Да и сама история этой картины забавна. Мы оба знаем, что это отличная работа. Но сейчас речь не о том, не правда ли?

Он с досадой ответил:

— Мы с тобой зарабатываем себе на хлеб. Я не заставляю покупать картины вдов и сирот. Никто не выманивает у них последние жалкие гроши. Я считаю картину подлинной. В ней чувствуется небольшое влияние Корреджо, но для того времени это естественно. Я имею в виду время создания подлинника. Чего ты от меня хочешь?

— Чтобы ты заказал новый ящик, положил туда картину и не ругал Вдову. А теперь давай посмотрим остальное.

Он снова фыркнул, на сей раз уже весело.

— Только если ты сможешь обуздать свой профессионализм и принципиальность.

Мы по очереди ставили на соседние мольберты оригиналы и мои копии. Молча. Я вспотел. Время от времени Джордж смотрел на меня, поднимал брови и коротко кивал. Его молчание не было местью. Ему действительно не нужна была моя принципиальность, но профессионализм он ценил. Это были почти два года моей работы. Наконец он задумчиво протянул:

— Не так уж плохо… — А потом непринужденно добавил: — Если ты так же доволен, как я, можешь начинать праздновать.

Облегчение было неимоверное. Я сказал:

— О, я хорошо умею обезьянничать. Конечно, нужно еще немного поработать. Хотелось бы кое-где слегка приглушить тона, чтобы точнее передать краски фона. Я не рискнул делать это в Норфолке, чтобы Вдова не поднимала шума. Кроме того, я не уверен в той девушке с «Вязальщиц снопов». Пентименто вокруг головы. Такое впечатление, что автор начинал писать чепец. Но просвечивание ничего не дало.

Он рассеянно сказал:

— По-моему, все нормально… Черт побери, мне не следовало говорить про праздник. Ужасно бестактно с моей стороны. Я так понимаю, что о Тиме не слышно ничего нового?

— В полиции нам сказали, что его данные в компьютере. Не думаю, что они ведут активный поиск.

— Ну да. Вряд ли они носятся в патрульных машинах, боясь за свою задницу… Черт, мне очень жаль. И ужасно обидно за тебя!

— Ко всему привыкаешь. Это что-то вроде преддверия ада. — Тоннель во тьме; черная дыра в горе; исчезающий в ней Тим; его уменьшающаяся тень… Я засмеялся, пытаясь побороть боль, от которой сжалось горло. — Как всегда, спасает работа. Я пытаюсь убедить себя, что он вступил в Иностранный легион.

— Тим? Это был бы впечатляющий поступок, да? Но лично я думаю, что он примкнул к какой-нибудь коммуне. — Он поставил моих «Вязальщиц снопов» на один мольберт, оригинал на другой, сделал шаг назад и сказал: — Очень неплохо.

— Думаю, я правильно передал цвет зелени. Это была тонкая работа. Автор добивается нужного эффекта простым наложением красок. Всего два слоя. Кое-где у него даже просвечивает грунтовка. Тут нужна легкая рука, иначе получится грязь. Пришлось потрудиться. Честно говоря, это моя вторая попытка. Поначалу я не сумел достаточно раскрепоститься.

Джордж равнодушно кивнул. Мог бы хотя бы из вежливости притвориться, что ему это интересно, обиженно подумал я. Он сказал:

— Видимо, первая жена Оруэлла чистила «Вязальщиц» в компании «Гамильтон и Керр». Это большая удача. Ее свекровь могла приказать своей домработнице поскрести картину щеткой. Думаю, именно это полотно мы и выставим, а рядом повесим твою копию в такой же раме. Она тебе нравится, правда? Ты еще не пометил ее, нет? Я имею в виду не твою подпись. — Раньше Джордж не подавал виду, что знает о моем тайном увлечении. Он хитро улыбнулся мне и сказал: — Кажется, тут чего-то не хватает.

— Ты возражаешь?

— С какой стати? Это просто маленькая месть, которая доставляет тебе удовольствие, не мешает мне получать прибыль, а через пятьдесят лет заставит художественных критиков поломать голову. К твоему сведению, тут нужен более острый глаз, чем у нынешних искусствоведов. Сколько времени тебе потребуется, чтобы все закончить?

— Дней десять. Две недели.

— Значит, две недели. За это время нужно будет вставить картины в рамы, напечатать объявления, разослать приглашения. Прибрать в магазине и выставить только двух «Вязальщиц снопов». Черт побери, мне бы хотелось выставить все, но страховка такая, что волосы встают дыбом. Мне пришлось бы превратить это место в Форт-Нокс: круглосуточная охрана, новые замки и все прочее. Один Бог знает, чего они потребовали бы, если бы мы вытащили из запасников все, что там есть. — Он пыхтел и в шутливом отчаянии надувал пухлые щеки. — Клянусь тебе, я не буду жалеть, когда все кончится. Только не думай, что я не испытываю благодарности к твоей доброй тетушке Мод. Просто я прыгнул выше головы. Мне по душе тихая жизнь… Думаю, это Илайна виновата. Она вконец меня измучила. Конечно, мне жаль девочку, но я устал. Я догадывался, что у нее кто-то есть. Она всегда слишком тщательно выспрашивала, на сколько я уезжаю, когда вернусь и так далее. Ну и что? В конце концов, почему бы ей не иметь любовника? Она не девочка и ничего не обязана мне рассказывать. Это не мое дело!

И все же Джорджу было больно. Он слишком гордился, что ладит со своей обожаемой красавицей-дочерью. Может быть, теперь он излечился от своей любви? Или просто бичевал себя за глупость? Я никогда не видел его таким возбужденным. Он шумно вздохнул и сказал:

— Самое ужасное в молодых женщинах — то, что они думают только о своих чувствах. Впрочем, это свойственно всем женщинам. Просто с возрастом они слегка успокаиваются.

Я ответил:

— Мой опыт этого не подтверждает.

— Нет? Ну что ж, тебе лучше знать. — Он покачал головой и растерянно посмотрел на меня. — Я совсем забыл, что Клио и Илайна ровесницы. Тьфу ты, опять ляпнул невпопад!

— Они говорят, что во всем виноваты гормоны, — сказал я. — Послушай, мне очень жаль, что у вас с Илайной нелады. Наверно, это был женатый человек, который не желал, чтобы его жена узнала об измене. Поэтому Илайна ничего тебе и не говорила. А сейчас он дал бедной девочке отставку. Может быть, она сама рада, что избавилась от него, но, конечно, это было очень болезненно.

Больше я ничего не мог сказать Джорджу и переключился на двух «Вязальщиц снопов». Девушка, изображенная на переднем плане оригинала, была в черной шляпе с широкими полями, однако позади слабо виднелся желтовато-коричневый чепец. Я ломал себе голову, почему художник изменил первоначальный замысел. Может быть, он думал, что шляпа будет выглядеть более дерзко, сделает фигуру более выпуклой, добавит достоинства этой жене или старшей дочери фермера, которая грузила снопы на стоявшую позади телегу, а теперь отдыхает от нелегкой работы и смотрит на мир спокойно, прямо и заинтересованно. У нее были широко расставленные светло-карие глаза, правильные черты, решительные и в то же время нежные, но меня привлекало главным образом выражение ее лица.

Я сказал:

— Похоже, она не собиралась мириться с глупостью. Причем с глупостью любого рода.

Джордж засмеялся.

— Эта девушка? Нет. Она очень уверена в себе, правда? Решительна, но без нахальства или самодовольства. В каком-то смысле очень современна. Ты точно ухватил суть ее характера.

Он больше ничего не заметил.


Меня это не удивило. Люди видят то, что хотят увидеть. Я слегка заострил черты лица девушки, сузил подбородок и нос, усилил зеленый оттенок в карих глазах, и теперь с холста на меня смотрела Элен. Но Джордж продолжал видеть в ней крестьянскую девушку с распущенными рыжеватыми кудрями, рассыпавшимися по обнаженной шее и косынке.

Джорджа не назовешь ненаблюдательным. Возможно, его ввело в заблуждение то, что у обеих женщин, у оригинала и копии, был одинаковый взгляд, прямой и спокойный. Вязальщица снопов, современница Французской революции, и дантист, которая живет примерно двести лет спустя, были одинаково уверены в себе и казались дерзкими без вызова, словно обе хорошо знали свое место.

Меня ошеломило их сходство. Это могло быть простой случайностью или тем, что они обе родились в мирных местах. Суффолк восемнадцатого века мало напоминает тихий городок в Суррее, где выросла Элен, но устоявшийся уклад жизни и консерватизм чем-то объединяют их.

Когда я познакомился с родителями Элен, они верили, что война (ненадолго нарушившая их привычную жизнь) закончилась и все скоро вернется в обычное русло. Отец Элен был присяжным поверенным; у матери были свои деньги, наследство от крестного. Это давало им возможность содержать большой (и уродливый) дом в псевдотюдоровском стиле, платить горничной, садовнику, постоянно проводить отпуска в Европе, быть членами гольф-клуба, абонировать теннисный корт и бассейн. Они делали пожертвования во всякие благотворительные общества и в фонд консервативной партии. Такая жизнь казалась им если не идеальной, то вполне приемлемой; они признавали, что можно жить и по-другому, но были довольны собой и ни к чему не стремились. Я предполагал, что они воспротивятся нашему браку, и не ошибся. Когда Элен сообщила родителям, что собирается выйти замуж за «художника», они были в шоке. Правда, выяснив, что речь идет не о маляре или декораторе, они слегка успокоились, и наш визит к ним прошел вполне благополучно, однако они долго не могли смириться с тем, что их зять не адвокат, не врач, не агент по торговле недвижимостью и даже не дантист. Они были вежливы со мной, но особой радости от нашего брака явно не испытывали.

Родителей Элен нельзя было назвать снобами: их социальные горизонты были слишком ограничены. Досуг сводился к гольфу и бриджу; личная библиотека была данью моде (на полках стояли безликие издания Диккенса, «Кто есть кто» и «Малого оксфордского словаря»); картин в доме не было вовсе, и на стенах висели только увеличенные раскрашенные фотографии Элен и Генри в разном возрасте. Им трудно было понять, что я такое; точно так же они восприняли бы писателя, поэта, скульптора или (по немного другим причинам) дипломата высокого ранга или университетского профессора.

Естественно, встретившись на свадьбе с моими ближайшими родственниками, эти люди были совсем сбиты с толку. Хотя они тщательно пытались скрыть это, их удивило, как по-разному произносят гласные мои мать и тетушка. А при виде моих деда и бабки они чуть не ударились в панику, хотя дед вставил искусственные челюсти, а Энни-Бритва, находившаяся под бдительным присмотром Мод, скрыла, что источником ее дохода является торговля спиртным, и старалась не позволять себе непристойного хихиканья. В конце длинной речи, превозносившей достижения дочери на теннисном корте, в танцевальном зале и дорогой закрытой школе и предсказывавшей ей дальнейшие успехи на «избранном поприще», мой тесть выразил сожаление, что не имел возможности «познакомиться с родными жениха еще до свадьбы». Тем самым он убил двух зайцев: извинился перед своими родными и друзьями за то, что те оказались в такой неподходящей компании, и одновременно выразил искреннюю надежду на то, что больше в глаза не увидит новую родню.

Так оно и вышло. Если не считать рождения Тима, когда тесть и теща явились в больницу одновременно с моей матерью, никто из моих родных не нарушал душевного равновесия обитателей зеленого пригорода. Не могу сказать, что они мне не нравились или я не нравился им. Скорее наоборот, я проникся теплым чувством к теще, в которой неожиданно проснулось недюжинное воображение. Она редко приезжала в Лондон, «шумный, грязный и многолюдный», поэтому, когда мы купили дом в центре города и ей пришлось время от времени навещать нас, она постоянно демонстрировала нервозность, словно путешественник, оказавшийся в чужой опасной стране, и патетически рассказывала о выпавших на ее долю приключениях. Поезда метро у нее часами стояли в тоннеле между станциями, автобусы ломались, переворачивались или по злому капризу судьбы шли не в ту сторону; к ней приставали незнакомые мужчины, пьяные и назойливые; шоферы такси неизменно везли ее кружным путем, и она смело отказывалась платить им чаевые, хотя те были готовы прибегнуть к насилию.

— Просто поразительно, что я добралась до вас, — храбро улыбаясь, говорила она. — Но это неважно. Главное, я здесь!

Тесть был менее забавным. Когда мы приезжали в Суррей, он вел себя вполне пристойно, но ненавидел Лондон еще сильнее, чем теща, которая отказывалась ездить по городу на машине. Прибывая к нам с женой, он расписывал ужасы общественного транспорта, трясясь от гнева, и прямо с порога начинал высказывать свое нелицеприятное мнение о черных иммигрантах, грязных улицах, лени рабочего класса и глупости службы социального обеспечения, которая подкармливает всяких попрошаек. После рождения Тима вся огнедышащая энергия моего тестя уходила на мечты об образовании внука. Когда мы сказали, что хотим отдать ребенка в местную начальную школу, он не мог поверить своим ушам.

— Как, в таком районе? Тогда уж лучше отправить его на свалку, и дело с концом! — И тесть с непостижимой для нас логикой добавил: — Ладно еще был бы он девочкой, но мальчику очень важно оказаться в компании тех, кто ему ровня.

— Они какие-то окостеневшие, — говорила Элен. — Замороженные. И немного растерянные. Все быстро меняется, и их это пугает. Они любят мир таким, каким он был прежде, и не хотят перемен. Прежде существовал порядок, удобный и уютный. Думаю, ты назвал бы этот мир буржуазным и скучным до отвращения.

Пытаясь оправдать в моих глазах своих родителей, она мечтала, чтобы я полюбил их так же, как она (от природы куда более открытая и общительная, чем я) полюбила моих мать и тетку. И в этом была ее сущность. Она ничем не напоминала своих родителей — ни робкую конформистку-мать, ни воинственного конформиста-отца. Но их чопорность служила ей рамой, внутри которой можно было развиваться. Она всегда знала, что можно, а чего нельзя, какова будет их реакция, что они скажут или сделают, и к тому времени, когда достаточно повзрослела, чтобы отвергнуть эту предсказуемость как «скучную и буржуазную», уже вовсю пользовалась тем, как ее воспитали. Элен не нужно было «бунтовать» — она благополучно выросла и обрела самостоятельность. Она перестала разделять взгляды родителей, но то, что те им не изменили, придавало ей уверенности в себе. Если ее родители имели право на собственное мнение, то она и подавно. Это сделало Элен прямолинейной, независимой и даже бесстрашной, когда дело касалось ее чувств и поведения.


— Что за чушь ты несешь, — легко представляю я себе ее ответ на мои умозаключения. — Когда ты пытаешься размышлять, у тебя вечно не сходятся концы с концами! Да, мои родители были глуповатыми и скучными. Они вырастили меня в пригороде. Я брала уроки тенниса, игры на фортепиано и танцев. Отец всегда заезжал за мной на вечеринки, а мать гордилась тем, что я была старостой в школе и скаутом. Но какое отношение это имеет к тому, какой я стала сейчас? Ты просто хочешь что-то доказать, верно?

Что ж, возможно. Но когда я занялся тем, что Элен так примитивно назвала «размышлением», то честно пытался делать дело, а именно копировал портрет девушки, помогавшей собирать урожай на суффолкской ферме. Я не могу копировать картину (точнее, копировать ее так, чтобы это доставляло мне удовлетворение), пока не пойму характер изображенного на ней человека и до некоторой степени не влезу в его шкуру.

Большинство художников добавляет в портрет что-то от себя: разрез собственных глаз или очертания губ. Если у вас безвольный подбородок, разве можно смириться с тем, что у героя картины он решительнее вашего? Когда я занимаюсь копированием, то не позволяю себе ничего подобного; это было бы предательством по отношению к автору оригинала. И все же мне необходимо увидеть то, за что я могу зацепиться. Это может быть нечто неосязаемое — не черты лица, не колорит и даже не возраст героя. Самое знакомое лицо, в том числе ваше собственное, есть нечто большее, чем форма носа и наклон головы. (Вот почему людей часто удивляют их фотографии; этот застывший глянцевый образ не имеет ничего общего с тем, как они видят себя сами, с их истинной сущностью, которая постоянно меняется.) Когда ты пишешь лицо, то можешь правильно передать каждую черточку, цвет, форму, очертания, особые приметы, и все же что-то ускользнет! Может быть, это «дух» или «душа»? Но в наши дни большинство людей считает эти понятия слишком сентиментальными. Выражение? Характер? Слишком плоско, скучно и не охватывает всех оттенков значения, которое я ищу. Скорее, сущность. То, что объединяет видимое и подспудное.

В моей работе есть тайна, которую трудно объяснить словами. Могу сказать только одно: если мне удалось «точно» (выражение Джорджа, не мое) передать характер давно почившей дочери фермера, то только потому, что я увидел в ней Элен. Точнее, не в ней самой, а в ее прямом спокойном взгляде. Именно его и заметил Джордж. А мой разум сразу просигнализировал: «Это Элен!»

Она пришла в тот момент, когда я работал в комнате, которую Джордж использовал как запасник: это был длинный узкий чердак с низким потолком и окном в наклонной крыше, темный и очень холодный. Руки у меня болели, и я с трудом удерживал кисть. Элен сказала:

— Хочешь, я разотру их? О Господи, должно быть, ты совсем окоченел! Разве у Джорджа нет электрообогревателя?

Она отменила утренний прием и «заскочила» сюда, чтобы увидеться со мной. Было уже начало второго. Илайна уехала в атлетический клуб, а потом собиралась встретиться с Клио за ланчем. Джордж впустил Элен и немного поболтал с ней, потом запер магазин и уехал за дочерью. Сейчас Элен сидела на верстаке для окантовки картин, который я отодвинул к стене, чтобы освободить больше места для своих мольбертов. На ней были высокие кожаные сапоги и длинное темно-синее пальто с золочеными пуговицами, в котором чудилось нечто военно-морское; ее лицо, оттененное стоячим воротником, было бледным и осунувшимся.

Я сказал:

— Кажется, где-то за ящиками есть обогреватель, но я не хочу прерывать работу и искать его, иначе мои суставы окончательно застынут. И тебе тоже не советую — испачкаешь свое красивое пальто. Оно новое, не правда ли? Что, наступил очередной магазинный запой?

У нее совсем вытянулось лицо.

— Не переживай, — бросил я. — Теперь мне нет дела до того, как ты тратишь свои деньги. Впрочем, меня и раньше это не слишком волновало. В конце концов, ты это заслужила. Прекрасно выглядишь. Сапоги тоже новые?

Она негромко зарычала от гнева. Я продолжил:

— Если хочешь кофе, то внизу, в кабинете Илайны, есть чайник и банка растворимого.

— Не нужно мне никакого кофе. Прошу прощения, я помешала тебе творить.

— Перестань! — В ее голосе звучало горе, которому я не мог помочь. И все же был обязан. Мы были обязаны помогать друг другу. Я сказал: — Извини. Если бы я не был так занят…

— Просто я с утра отвратительно себя чувствовала, — пробормотала она. — Ужасный холод. И ночь была холодная. А тут еще ветер и дождь…

Я сказал:

— Надеюсь, Тим сейчас там, где тепло и сухо. Он всегда мог позаботиться о себе. Я имею в виду, физически. Он…

— Поэтому я вышла и купила себе новые сапоги и пальто. Просто чтобы отвлечься. Хуже всего, что это помогло; на пару часов я почувствовала себя человеком.

— Что ж, это лучше, чем ничего. Может быть, съездим куда-нибудь пообедать?

— О Господи, я не голодна. А ты не хочешь…

— Мы могли бы пойти в паб. Это не займет много времени. Виски тебя согреет.

Элен покачала головой. Потом слезла с верстака. Ее зеленые глаза напоминали куски стекла. Вдруг она вздрогнула и сказала:

— Я в порядке. Так же, как и ты. Это все ожидание. И неизвестность. Ну, ты меня понимаешь… Что, работа близится к концу? Джордж прислал мне приглашение на презентацию. Думаю, будет лучше, если я не приду. Я и сама не знаю, хочется ли мне приходить. Впрочем, глупо ломать себе голову. Какая, в сущности, разница?

Я сказал:

— Постарайся не переживать. Выжить можно только одним способом — делая дело. То, что нужно делать. Держаться за то, что ты умеешь. Иного не дано. Нет смысла убиваться. Его найдут. Или он сам объявится…

— Ты веришь в это?

— Свято.

Она посмотрела на меня. Я посмотрел на нее. Потом положил кисти и палитру. Протянул руки. Она сняла перчатки, взяла мои пальцы и начала растирать и массировать их. Для женщины у нее слишком крупные руки. Красивые и умелые. Я сказал:

— Ты делаешь мне больно.

— Извини. У тебя сильно распухли суставы. Тебе поможет ванночка из горячей соленой воды. — Она отпустила мои руки и сунула ладони подмышки, зябко обняв себя. — Если бы мы могли снова отвести его к тому доктору…

К какому? Их было слишком много. Но никто так и не сумел ему помочь. Или это Тим не позволял себе помочь. Он притворялся, что выполняет все назначения, а сам лгал нам и выбрасывал таблетки. Я сказал:

— Нет смысла повторять пройденное. Ты же знаешь, мы пытались.

— По-твоему, это единственное, что имеет значение? То, что мы пытались?

— Нет. Имеет значение то, что мы потерпели неудачу. Точнее, так было до сих пор. Когда он вернется, попробуем еще раз. А сейчас нам остается только одно: ждать. Строить планы мы не можем. Все будет зависеть от него. От того, как он себя чувствует и что с ним случилось.

— Когда он вернется, — без всякой интонации повторила Элен. А потом с видимым усилием заставила себя сказать: — Раз уж я здесь, ты мог бы заодно показать, что у тебя получилось.

Она посмотрела на картины и не узнала себя. Промолвила, что мне пришлось изрядно поработать. Хотя это следовало считать похвалой, я был уязвлен.

— Только и всего?

Она решительно пожала плечами.

— Они все кажутся мне хорошими. Что я могу сказать? Ты ведь не стал бы высказывать свое мнение о том, хорошо или плохо я поставила пломбу. Да я и спрашивать бы не стала. И не ждала бы, что ты можешь это оценить.

— Я бы понял, если бы это были мои зубы!

Элен не улыбнулась. Она сжалась от обиды. Или разочарования.

— Тебя никогда не интересовало мое мнение. Никогда.

— Это неправда.

— О, ты всегда спрашивал меня. Но только для того, чтобы унизить. Что бы я ни говорила, все было неправильно. А если бы я сказала, что ты гений, ты бы меня высмеял.

— Потому что решил бы, что ты надо мной смеешься.

— Это ты надо мной смеешься!

Теперь она улыбалась — уныло, насмешливо, но с удовлетворением. Мой вечный спарринг-партнер, подумал я. И внезапно ощутил сосущую боль утраты.

Мы могли бы попытаться стать друзьями. Но мне нечего было ей предложить. Стремясь успокоить и позабавить Элен, я сказал, что единственная картина, которая еще не получила разрешения на вывоз, не кажется мне подлинником.

— Конечно, Джордж думает, что я ошибаюсь. Что ж, возможно, и так. Но с ней связана история, которая кажется мне знакомой.

Я рассказал ей про «Титуса». Она слушала, не сводя с меня мрачного взгляда. Наконец я промолвил, отчаянно желая добиться от нее ответа:

— Людям определенного типа приятнее всего придумывать новые способы одурачивать простаков. На такие вещи был мастак мой отец.

Элен ответила:

— А тебе не кажется, что пора уже забыть об этом? — Она произнесла это спокойно, но в ее глазах таилась угроза.


Несколько дней назад мы вместе ездили к моей бабушке. Энни-Бритва улыбнулась Элен, но не узнала ее.

— Милая, твое лицо мне знакомо, но я стала забывать имена.

Элен сидела рядом со старухой и держала ее за руку. Как всегда, мы взяли с собой фотографии моей матери, мои, Мод и Тимоти. Элен нашла бабушкины очки и подала ей.

— Это ваши дочери. А это внук. — Раньше фотографии помогали Энни-Бритве связать воедино разрозненные воспоминания, и эта маленькая победа всегда радовала ее. Однако на этот раз все было по-другому; она посмотрела на фотографии растерянно, потом на ее лице отразилось смятение. Элен уже хотела убрать их и достать скромные подарки, которые мы приготовили для старухи, — кружевной носовой платок, кремы с перечной мятой, крошечную бутылочку бренди. Но тут глаза Энни засияли совсем как прежде, словно в нежилой комнате включили электрическую лампочку.

— Вот он, — сказала она, тыча в мою карточку тонким скрюченным пальцем.

— Ваш внук, — подсказала Элен, и Энни-Бритва вспыхнула.

— Дуреха! Думаешь, я это не знаю?

— А его отца вы помните? — спросила Элен, пользуясь моментом прояснения сознания. В глазах старухи блеснул гнев.

— Кто говорил о его отце? Я ничего не говорила, правда? — И старуха обиженно захныкала: — А ты кто такая, девчонка? Зачем суешь нос не в свое дело?..

Элен продолжала ждать моего ответа.

— Ты вспомнила про Энни? Ради Бога, она же в маразме… — пробормотал я.

— Но у нее бывают просветления.

— Да. Во всяком случае, ей хватило ума обругать тебя за любопытство. Я так и не понял, чего ты добивалась. Тебе же нет до моего отца никакого дела. Так же, как мне самому. О, я мог бы выяснить это раньше, если бы меня не пичкали той правдоподобной сказкой. Но уже не хочу. Только не говори, что тебя волнует истина сама по себе. Кому ты хочешь сделать больно? Мне или моей матери?

— Ты неправ. Я бы никогда не стала причинять боль Мейзи. И тебе тоже. Сам понимаешь, речь не об этом. Но я не знаю, как объяснить тебе… — Элен побледнела еще сильнее; казалось, цвет глаз передался ее коже. Она невнятно пробормотала: — Я не могу вынести, что ты лжешь самому себе. Все мы иногда грешим этим, но ты делаешь это постоянно: лжешь обо мне, о твоей бедной матери… Ты лжешь себе даже о Тиме, и это ужаснее всего.

Элен больше не напоминала крестьянскую девушку из Суффолка. Она казалась растерянной, сбитой с толку и беззащитной.

Я обнял ее, и она простонала, уткнувшись мне в плечо:

— Генри говорит, что если Тим умер, то это не начало трагедии, а ее конец. Что именно так мы должны к этому относиться. Наверно, он прав. О, я знаю, что он прав, но не могу, не могу этого вынести! То есть, сама бы я это вынесла. Я не могу вынести мысли о его мучениях…

За этим она и пришла. Чтобы поделиться. Для храбрости прошлась по магазинам и пришла поговорить со мной. А я грубо отказал ей.

Я держал ее в объятиях, качал и бормотал:

— Тихо, тихо, любимая. Бедная моя девочка… — А сам думал: проклятый Генри, зачем ему это понадобилось? Почему именно сейчас, когда я отчаянно тороплюсь закончить работу?.. Это было ужасно. Я не мог думать ни о чем, кроме моего сына и его матери. Но еще ужаснее — во всяком случае, мне так казалось — было то, что одновременно я реагировал на знакомое нежное тепло бывшей жены, плакавшей и прижимавшейся ко мне. Я прикидывал, где можно было бы это сделать, отвергал хлипкий верстак, пол, на котором валялись бритвы, и думал о дорогом новом пальто. Впрочем, времени все равно не было. Я осторожно пошевелил рукой, обнимавшей Элен, поднял запястье и посмотрел на часы. Илайна должна была вернуться минут через десять-пятнадцать, а вместе с ней, возможно, и Клио; кажется, Джордж говорил, что хочет попросить ее помочь Илайне сделать уборку в магазине. Может быть, он собирался сделать это сегодня? О Господи, почему я не слушал его?

Я ослабил объятия и слегка отодвинулся, чувствуя, что наступила эрекция. Элен сделала шаг назад — то ли все поняв, то ли неправильно расценив это еле заметное движение как очередной отказ. А потом с судорожным вздохом сказала:

— Ох, дружочек, какими мы были глупыми, правда? — Она грустно улыбнулась сквозь слезы и взяла протянутый мной не слишком свежий платок. Вытерла нос и скорчила гримасу: — Тьфу! Пахнет скипидаром. Как обычно, да? — И добавила с нетвердой улыбкой, в которой уже ощущалось озорство: — Этот запах всегда возбуждал меня. Какая жалость, что я не отменила заодно и дневной прием, правда?


Я никогда не пойму Элен. Может быть, мы для этого слишком близки. А может быть, вообще никто не в состоянии понять другого человека. Думаю, всем известно, что человеческое сознание полно сомнений, противоречивых стремлений, иррациональной (или болезненно физической) тоски, но все еще продолжаю считать, что другие люди существуют в упорядоченном мире, точно знают, что говорят, и хотят от вас именно того, о чем просят. Нужно жить, работать, думать о других людях, платить по счетам. Времени слишком мало. Так было и будет всегда.

В тот день я сказал Элен:

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — Как я и ожидал (что в данном контексте означает «надеялся»), она бодро кивнула, отдала мне смятый платок, открыла сумочку, вынула помаду и начала неторопливо красить губы.

Не могу сказать, что она думала и чувствовала, уходя. Лично я испытывал облегчение от того, что она исчезла до появления Клио, но эта постыдная мыслишка, к которой примешивались стыд и чувство вины, не шла ни в какое сравнение с ошеломляющим открытием, которое внезапно вспыхнуло у меня в мозгу. До сих пор я говорил себе, что увидел в девушке, собиравшей урожай, отражение Элен, в то время как на самом деле все было наоборот! О да, между ними было сходство, даже некоторое родство. Но на самом деле я просто привык воспринимать Элен как личность решительную и независимую, за которую можно не волноваться, потому что она в состоянии позаботиться о себе сама.

Возможно, Элен и была такой. Возможно, остается и сейчас. Но я имею в виду другое. Все художники работают избирательно: они берут у друзей и знакомых то, что требуется им в данный момент, и отбрасывают то, что им не нужно. В этом и заключается понятие интерпретации, будь то картина, стихотворение, роман. Но меня внезапно опечалило, что я воспользовался этим странным, интуитивным методом, чтобы дискредитировать Элен, принизить, развенчать ее. (Даже мой вовсе не дружеский шарж на ее родителей, несмотря на верность деталей, оказался упрощенным, потому что я стремился бросить тень на Элен. Разве по этой карикатуре можно догадаться, что ее отец был знатоком гобеленов? Или что ее мать, заболев болезнью Ходжкина, встретила смерть с потрясающим мужеством и редким достоинством?)

Думаю, в тот момент меня больше всего огорчила ограниченность искусства. Проблеск того, проблеск сего, зайчик, отброшенный голубой водой из-под сдвинувшейся с места льдины… Истина, просочившаяся сквозь трещины. И, конечно, мой собственный провал. Оказывается, я не выношу боли тех, кого люблю. Взять хоть портрет Тима, который я написал, чтобы подарить матери на день рождения. Он неплохо передает сходство, но технически несовершенен. Моя мать любит этот портрет. Или говорит, что любит. Однако в нем нет жизни. В Тиме был свет, шедший от его боли. И хотя я видел этот свет, но не мог вынести боли, чтобы передать его.

Точно так же я не могу вынести страданий его матери, не могу смириться с ее беспомощностью. Поэтому предпочитаю видеть Элен смелой, прямой, решительной и сильной. Я навсегда запомнил, как в тот день она шла к двери запасника Джорджа. Развернув плечи, высоко подняв голову.

Колофон[9]

Мод припарковала свой «порше» на участке дороги, обведенном двойной желтой линией.

— Ты присмотришь за машиной, правда, милочка? — сказала она охраннице, дежурившей у дверей. — Сторожа сейчас разойдутся по домам, а местная полиция наверняка смотрит на хулиганство сквозь пальцы. — А потом обратилась ко мне, не удосужившись понизить свой зычный голос. — Наверно, тебе следовало позаботиться о том, как будут одеты ваши охранницы. Белая блузка и темная юбка! Настоящая кагэбешница. Да еще прячется!

Нед примирительно улыбнулся девушке, взял Мод за локоть и увел от дверей.

— А может, так и задумано? С намеком на то, что есть и другие наблюдатели, переодетые и смешавшиеся с толпой?

Казалось, он забавлялся. Я ответил:

— Думаю, они слегка перестарались. Но толпа действительно есть. Боюсь, что…

Мод перебила меня.

— Извини за опоздание. Заседание Совета длилось целую вечность. И пробки сейчас ужасные. Я торопилась как могла…

— Проехала не в ту сторону по улице с односторонним движением, два раза игнорировала красный сигнал светофора, — с чувством произнес Нед.

Он вытянул шею, оглядываясь. Я сказал:

— Нед, ваша мать где-то здесь. Догадываюсь, что Полли не будет. Очень жаль.

— Она не смогла оставить ребенка. У бедного мальчика режутся зубки, — ответила за Неда Мод. Это прозвучало так, словно решение принимала она.

Даже если и так, Нед выглядел счастливым. Возможно, его вполне устраивала сложившаяся ситуация: жена и сын в деревне, а старая подруга, его дорогая Эгерия[10], в городе. Естественно, Мод тоже была удовлетворена; она пребывала в превосходном настроении. Моя тетушка тщательно осмотрела помещение и с явным удовлетворением констатировала:

— Джордж сделал все, чтобы ты мог гордиться собой, правда? Повесил кучу твоих картин. Так сказать, подтолкнул лодку.

Публика была как раз в ее вкусе. Критики, хроникеры, ведущие колонок светских сплетен, газетчики, из тех что любят выпить и закусить за чужой счет, телевизионщики, представители Совета по делам искусств и Британского Совета (а сейчас, в лице Мод и Неда, и от Королевского общества британской литературы и искусства); один или два пэра Англии, несколько политиков. Мод на мгновение задержалась на краю этого моря людей, а затем решительно поплыла (таща на невидимом буксире Неда) к бывшему министру по делам искусств, собравшему вокруг себя довольно большой круг собеседников. Он стоял в конце галереи, повернувшись сильной, широкой спиной к «Вязальщицам снопов». Бросив якорь рядом с этой очень важной персоной, Мод обернулась и посмотрела на меня.


Но я избегал ее взгляда. Я искал Клио.


Заглянув в список гостей, Клио заметила:

— Я не знала, что Джордж пригласил столько народу. Им будет трудно рассмотреть картины.

Илайна весело рассмеялась.

— Святая невинность! Они приходят не для этого. Им нужно поболтать друг с другом, оказаться на виду, позаботиться о своей карьере и выпить столько, сколько влезет в их жадные глотки!

Это было еще до начала презентации. Охранники проверяли замки на окнах, включая стеклянный купол, и кипятили чай в кабинете Джорджа. Мы с Джорджем заканчивали укладывать в ящики четыре картины, которые завтра утром следовало отправить в Нью-Йорк (Гейнсборо уже отбыл в Национальную галерею), и спускали в зал двух «Вязальщиц снопов». В тот момент мы как раз ставили их на мольберты.

Клио и Илайна их пока не видели. Официанты, которые должны были разносить вино, еще не прибыли, но девушки загодя вынимали из картонных коробок бокалы и расставляли рядами на столе. Они разошлись во мнении, сколько нужно бокалов, именно поэтому Клио и взяла список гостей.

Они хорошо смотрелись, эти две красивые девушки, занятые делом: Илайна в «маленьком красном платье», туго обтягивавшем грудь и бедра, и Клио в куда более скромном бархатном наряде цвета сливы, с камеей, приколотой у горловины. Наряд помогла выбрать Илайна. Я дал Клио брошь утром; она весь день носила ее на свитере, а теперь прикрепила к платью и поминутно проверяла, на месте ли та, как будто боялась ее потерять.

Клио ответила подруге:

— Может, ты и права, хотя я думаю, что такое поведение возмутительно. Но, думаю, сегодня вечером все эти люди не будут смотреть картины главным образом потому, что побоятся попасть в дурацкое положение. А вдруг они не смогут отличить оригинал от копии?

— Браво, моя юная Клио, — сказал Джордж, — ты совершенно права. А вот ты наверняка сумеешь их различить, правда? — Он повернулся ко мне и добавил: — Знаешь, у нее чертовски острый глаз. Настоящее сокровище, правда?

Именно тогда я впервые ощутил дурное предчувствие; это ощущение было физическим: у меня засосало под ложечкой.


С тех пор прошло всего около часа, но мне казалось, что намного больше. После начала прибытия гостей я видел Клио несколько раз и с удовольствием убеждался, что она держится более уверенно, чем я ожидал. Она не теребила брошь, не сдвигала очки на кончик носа и, казалось, не слишком нервничала. Я считал, что ощущаю всего лишь вполне естественную тревогу, как каждый на моем месте, если бы его ребенку (или молоденькой жене) пришлось впервые присутствовать на светском мероприятии. Пару раз я перехватывал взгляд Клио: сначала когда она слушала сосватанного Мод «умного художественного критика из «Гардиан»», потом — когда осторожно несла бокал с минеральной водой «перрье» бывшему алкоголику, который что-то периодически писал для «Энкаунтера». Она весело и гордо улыбалась мне: мол, посмотри, как хорошо я справляюсь со своими обязанностями. Но с тех пор прошло не меньше двадцати минут.

Она не ошиблась, предположив, как гости будут реагировать на обе картины. Никто не спросил меня, где оригинал, а где копия; большинство избегали встречаться со мной взглядом или вообще делали вид, что не замечают. Несколько раз возникала игра в «угадайку»: критик из «Гардиан» отгадал верно, человек из «Энкаунтера» ошибся. Пара тонких ценителей осмотрела мои городские пейзажи, а потом обеих «Вязальщиц» и важно покивала. Но все остальные рассматривали картины, благоразумно помалкивая, а потом переходили к беседам и вину. То, что бывший министр заслонил своей тушей мольберты, позволяло остальным не заглядывать ему за спину.


Я хотел отыскать Клио и сказать ей, что она была совершенно права, что я восхищен тем, как прямо и просто она высказала свое мнение об этих людях и как я ее за это люблю.

Но найти ее я не мог.


Человеку маленького роста на приемах приходится нелегко. Другие коротышки встречаются ему на улице, в автобусах, в метро, но на таких шумных сборищах обязательно собираются гренадеры ростом не меньше, чем в два с половиной метра. Внезапно передо мной открылся просвет между спинами, и в дальнем конце зала я увидел Илайну, прижатую к стене длинной обезьяньей лапой чрезвычайно высокого, унылого и очень молодого человека. Она смотрела на него снизу вверх и оживленно улыбалась; она казалась очень юной и в ней не было ничего знойного и сексуального. Возможно, сексуальность приберегалась ею для мужчин постарше: папочки, друзей папочки и любовников средних лет. Наконец-то она нашла себе ровесника, подумал я, ныряя в стену высившихся передо мной спин. Но когда я наконец вынырнул, Илайна уже ушла.


Клио исчезла бесследно. А вот мои остальные родственники внезапно стали попадаться мне на глаза. Они то появлялись в кадре, то исчезали, подхваченные и увлеченные очередным водоворотом. За плечом женщины, облаченной в деловой мужской костюм, которая разговаривала со мной так, словно мы были знакомы (я действительно знал ее, но в тот миг не мог вспомнить, как ее зовут, чем она занимается и где мы познакомились), я снова увидел Илайну. Она была все с тем же молодым человеком; оба держали бокалы с шампанским и, судя по всему, пили за здоровье друг друга. Потом я заметил лысину Джорджа — сверкающее розовое яйцо на фоне чьего-то темного костюма. Мод с удовольствием читала лекцию паре владельцев газет; казалось, те слушали ее с лестным вниманием.

Как ни странно, моя мать оживленно беседовала с матерью Неда. Из всех женщин только они были в шляпах. Древний твидовый головной убор Гермионы Оруэлл был украшен перьями какой-то птицы — скорее всего, бойцовой. Шляпа моей матери (не менее древняя, но сменившая нескольких хозяев) напоминала романтический головной убор рыцаря. Ее высокую тулью венчало довольно потрепанное белое перо. Не на этой ли почве они сошлись? Интересно, как они могли разговаривать? Каждая из них была обязана обратить внимание на характерный выговор собеседницы. Впрочем, Вдова вполне способна была принять мою мать за иностранку.

Женщина в костюме банковского служащего рассказывала мне о выставке Отто Дикса, которую посетила в Мюнхене. Я уловил слова «критический реализм». Увидев за плечом собеседницы Мейзи, я улыбнулся ей. Как раз в это мгновение мать подняла взгляд и поймала мой взгляд. Она приветственно подняла бокал, и Вдова, привлеченная этим жестом, кокетливо подмигнула мне. Мать что-то произнесла одними губами; белое перо качнулось, когда она кивнула кому-то, находившемуся у меня за спиной. Я обернулся и увидел Элен.

Кажется, перед тонущим человеком проносится перед смертью вся его жизнь, подумал я.

Элен улыбнулась женщине, которая рассказывала мне об Отто Диксе. Я сказал:

— Привет, дорогая, ты знаешь?.. — Она сделала паузу, но только на секунду, и выпалила: — Исмельда! Как я рада тебя видеть! — Она наклонилась и чмокнула воздух у щеки женщины. Лицо Элен потемнело от сдерживаемого смеха.

Исмельда? Довольно необычное имя. Но оно мне ничего не говорило. Я льстиво улыбнулся. Элен сказала:

— Мы уже уходим. Заскочили только на минутку. Кажется, все идет отлично.

Она была с мужчиной. На долю секунды я решил, что у меня галлюцинация. Тед! Тот же открытый взгляд, та же мальчишеская непринужденность. Но спутник Элен был лишь похож на Теда. Во-первых, он не был австралийцем. У него был медленный, приятный, слегка тягучий выговор. Американец с Восточного побережья? Он промолвил:

— Элен хотела пожелать вам успеха. Но настроение у нее не для приема, сами понимаете…

Он смотрел на Элен покровительственно. Как собственник, подумал я. Законный хозяин. Очень высокий, очень мужественный. Чрезвычайно надежный и с густыми волосами вдобавок. Должно быть, Элен представила нас друг другу. Во всяком случае, рукопожатиями мы обменялись: я еще помнил неприятное ощущение собственных влажных пальцев. Я сказал — Бог знает почему (скорее всего, под влиянием вина):

— Берегите ее.

Во время этого обмена любезностями Исмельда вынула длинную тонкую сигару и вставила ее в мундштук из черного дерева. Но не зажгла. В ее глазах и носе было что-то кошачье. Она проследила за тем, как уходит Элен. А потом сказала:

— Я давно не видела вашу жену. Честно говоря, не помню…

— Ее зовут Элен, — ответил я. — Только она не…

— О, я знаю ее имя. Но когда и где мы встречались? — Она покачала головой и засмеялась. В ее ушах болтались большие золотые кольца, не слишком вязавшиеся со строгим костюмом. — Не подсказывайте, — сказала она. — Через минуту я вспомню сама.

— Для этого нужно выпить еще, — сказал я и взял у нее пустой бокал.


Клио должна была быть где-то рядом. Видела ли она Элен? Наверно, она спряталась. Я осмотрел зал, вглядываясь в каждого человека с бокалом в руках. Публика быстро рассасывалась. Джордж, стоявший у дверей, оживленно обменивался рукопожатиями. Он казался довольным собой. Мод курсировала по залу, как особа королевской крови, милостиво прощающаяся с подданными. На ней была очень женственная блузка с пеной кружев, короткую шею покрывали красные пятна от духоты и вина. Нед уводил Вдову и мою мать, заботливо взяв их под руки. Конечно, он и Мод пригласили их пообедать. Две свекрови. Не это ли их объединяло? Неужели Мод собиралась запихнуть их на неудобное заднее сиденье «порше»? Или Нед вызвал такси?

Вдова посмотрела на меня, хлопая красно-лиловыми веками.

— Было очень забавно. Мы прекрасно поладили с вашей матушкой.

Мать радостно улыбнулась мне. Веселая, очаровательная леди средних лет. Чем она развлекала Вдову? Какими жуткими историями? О тете Дот и ее женихе-насильнике? Или об Энни-Бритве, которая в приступе старческого маразма гонялась за ней по всему дому с ножом для разделки мяса?

Я ответил на ее улыбку и сказал:

— Прекрасно выглядишь, дорогая. Замечательная шляпа.

— Передай от меня привет Клио, — промолвила она, когда я поцеловал ее. — И попрощайся.


Я наполнил бокал Исмельды и свой собственный. Но не нашел ее и быстро опорожнил оба. Официанты убирали со столов, сливая остатки в пластмассовое ведро. Я схватил две почти полных бутылки и унес в кабинет. Илайна и длинный молодой человек обнимались за дверью. Руки юноши целомудренно лежали на ее лопатках; красное платье облепило ее круглые ягодицы.

Я поставил одну бутылку на письменный стол и отступил. Официанты уже ушли. Джордж запирал дверь. Я сказал:

— Хороший был прием.

— Что ж, ты все сделал вовремя. Думаю, мы сумеем продать четыре твои картины. Завтра все выяснится. Две под вопросом, одна скорее всего и одна наверняка. Эта женщина… — Он щелкнул пальцами, словно пытаясь с помощью заклинания вызвать из воздуха ее имя. — Исмельда. Исмельда какая-то…

— Я говорил с ней. Она…

— Грант, — вспомнил он. — Исмельда Грант. О Господи, фамилии всегда вылетают у меня из головы… Она хочет купить их для пары пенсионных фондов. Во всяком случае, собирается посоветоваться по этому поводу. — Он хихикнул. — Приятно знать, что твое творчество начинает приносить твердый доход… Там в бутылке что-нибудь осталось?

Официанты унесли бокалы. Я наполнил свой (или Исмельды?) и передал ему. Джордж сказал:

— Большое спасибо. Девочки здесь?

— Илайну я видел. А Клио…

— Она хорошо потрудилась, правда? Всю эту неделю помогала нам не покладая рук. Надеюсь, это не слишком утомило ее. Похоже, этот вечер оказался для нее тяжелым испытанием. Я думаю…

— А что, разрешение на вывоз уже получено? — перебил я.

— Да. Разве я тебе не сказал? Чертовское везение. Погоди, я вот что хотел сказать… Илайна улетает на пару недель в Рим. Может быть, Клио захочет составить ей компанию? Я предлагаю это в качестве скромной благодарности за помощь. Думаю, ей там понравится. Сможет совместить приятное с полезным. Илайна летит по делу, ей нужно повидаться с нужными людьми, а Клио будет просто интересно… Слушай, ты понимаешь это новое законодательство? Я — нет, черт побери. Каждый день новые фокусы. Проклятье, месяц назад на антикварной ярмарке во Флоренции регистрировали даже рамы от картин!

Именно так Джордж обычно расслабляется после очередной презентации. Он ворчал, с каждой минутой все больше и больше злясь на принятые недавно итальянские законы о культурном наследии. Произведения искусства «национального значения» подлежали регистрации в департаменте Belle Arti[11], после чего их нельзя было вывезти за границу, выставить и даже отправить на реставрацию без его разрешения. В результате цены рухнули. По словам Джорджа, абсурдность этой ситуации определялась тем, что регистрации требовали главным образом богатые коллекционеры, которые хотели быть уверенными, что они покупают не подделки.

— Они слишком усердно зарабатывают и хранят деньги. Где уж им знать, как их тратить! — проворчал Джордж. — Сами себя обкрадывают. Дураки чертовы! Эта чертова регистрация снижает цену от перепродажи, обирает торговцев, а кто остается в выигрыше?

— Коллекционеры, они покупают все это дешевле.

— Только если хотят их хранить.

— Именно для этого люди в свое время и приобретали картины. Они любили их и хотели хранить. И старый Оруэлл покупал свои полотна с такой целью. По идее, так и должно быть. Ну, ты знаешь, что я думаю об этом.

— Но это принципиально! — сердито ответил Джордж. — Свобода рынка!

— И это незыблемо, — возразил я. — В чистом виде. Джордж, на самом деле я должен…

— Клио просила передать тебе это, — вдруг сказала Илайна. Молодой человек стоял за ее спиной. Оба мечтательно улыбались. Она протянула мне голубую полотняную сумку, в которой Клио носила свою спортивную форму. Там лежало бархатное платье.


Шел дождь. Машины шуршали шинами по мокрой мостовой, стоки были переполнены, в воздухе стояла влажная духота. Я опустил боковое стекло микроавтобуса и поехал очень медленно. Во-первых, я слишком много выпил. Во-вторых, искал Клио.

И, как все последние недели, Тима — вопреки здравому смыслу, продолжая надеяться на чудо. Набережная, старые железнодорожные мосты, мощеный булыжником Сити, Сохо…

Как только ты начинаешь кого-то искать, армия бездомных множится. Они попадаются тебе за каждым поворотом, фигура любого оборванца на короткое душераздирающее мгновение кажется знакомой, но тут же становится темной безымянной фигурой: съежившейся в дверном проеме, роющейся в помойке, ковыляющей по переулку; закутанной в лохмотья, растянувшейся на скамейке, могильной плите, теплой решетке отдушин. Я подумал, что ради них мог бы развести костер из картин Рембрандта. Если бы у меня был выбор. Что будет с Тимом, если я умру? Если умрет Элен? Когда умрем мы оба? Эта мысль мучает меня постоянно. У него нет будущего. Нет, вот оно, его будущее: холодные городские мостовые, темные переулки.

Думать об этом было невыносимо. И все же я думал.


Я настиг Клио на Пентонвилл-роуд. Она выбежала из тени Сент-Пэнкрас к ярко освещенной Кингс-Кросс, обогнув группу бритоголовых, игравших в футбол консервной банкой. Она двигалась свободно, легко, без признаков усталости и широко улыбалась.

Я затормозил у водосточного люка. Колеса микроавтобуса уткнулись в бордюр.

— Клио! — окликнул я.

Она оглянулась, на мгновение остановилась, а потом отвернулась и резко прибавила скорость, словно в беге на короткую дистанцию. Я нажал на гудок, и она помотала головой, не замедлив шага. Я догнал ее и снова сбросил газ. Поравнявшись с ней, я высунул голову из окна.

— Не глупи, Клио. Садись в машину.

Она остановилась. Я по инерции двигался вперед. Она ударила ладонью по крыше машины. Раздался жуткий металлический грохот. У меня чуть не лопнули барабанные перепонки. Я крикнул:

— Ради Бога!..

— Оставь меня в покое.

Я засмеялся и открыл дверь.

— Хватит, глупышка. Ты уже пробежала несколько километров. Вполне достаточно.

Я вышел из микроавтобуса. Земля покачивалась. Я зашатался и схватил ее за руку. Навстречу шли трое, мужчина и две женщины. Я сказал, все еще заливаясь глупым смехом:

— Милая, не надо устраивать сцену. — Я потянул ее за свитер, обтянутая им рука казалась железной. Клио сердито вырвалась, а потом громко и отчаянно крикнула:

— Прекрати! Пожалуйста, прекрати гоняться за мной! — И только когда она исчезла, устремившись в сторону станции метро «Эйнджел», я понял, что мое поведение могли расценить неправильно.

Мужчина был намного крупнее меня. Он толкнул меня в грудь, заставил попятиться и прижал спиной к борту микроавтобуса. Я поскользнулся, зацепился пиджаком за ручку двери и услышал треск ткани. Одна из женщин бросила:

— Грязный подонок!

Я попытался устоять на ногах, но мужчина несильно ударил меня; этого хватило, чтобы я потерял равновесие и опустился на пол кабины. Я сказал:

— Ради Бога, поймите, это смешно. Она моя жена.

— Неужели? — произнес мужчина.

Одна из женщин фыркнула.

— Еще чего!

Они склонились надо мной, но мужчина немного отодвинулся. Я решил, что бить меня он больше не собирается, осторожно встал, пытаясь продемонстрировать смирение, и пробормотал:

— Прошу прощения, я догадываюсь, как это могло выглядеть со стороны… — Я посмотрел вперед. Клио исчезла.

Мужчина сказал:

— У Кингс-Кросс полно проституток, но она не из таких. Просто девчонка, которая любит бегать трусцой.

— Она не девчонка. Она…

— Это мы уже слышали. Спорить я не собираюсь.

Я подумал, что должен быть благодарен этим людям. Разве я не волновался за Клио, когда она бегала по ночному городу? Если я начну спорить и доказывать свою невиновность, в следующий раз этот достойный человек может в подобной ситуации просто перейти на другую сторону улицы.

Он сказал:

— Теперь вы оставите в покое приличных девушек? Не будете ехать за ними вдоль тротуара?

Я смиренно кивнул.


Тем не менее когда я свернул в переулок и остановил машину, меня охватил гнев. Черт бы побрал этого доброго самаритянина! Черт бы побрал Клио! Поняла ли она, что случилось? Едва ли; она изо всех сил неслась вверх по улице, злясь на то, что я ее преследую. Я был дураком, когда надеялся, что Клио — в отличие от Джорджа и самой Элен — ничего не заметит. Ревность обостряет зрение, а, как уже правильно подметил Джордж, глаз у Клио был и без того острый. Я должен был знать, что она все поймет. Подготовить ее, попытаться объяснить. Да, конечно, я был слишком занят. Кроме того, она все равно не стала бы меня слушать. Да и с какой стати? Она изо всех сил пыталась поддержать меня, пришла на прием, надела это сковывающее ее платье, мужественно преодолевая природную застенчивость, говорила с совершенно незнакомыми людьми, слушала их, улыбалась… И вот награда за подвиг! Элен. Явное подтверждение того, что я все еще без ума от своей первой жены. Публичное унижение для Клио. Она могла подумать, что это было сделано нарочно.

Возможно, я мог бы отнестись к этому спокойнее. Я не хотел обижать ее. Приехал бы домой, покаялся, успокоил ее, пошутил над тем, в какое дурацкое положение она меня поставила. Мог бы даже пожаловаться, дабы придать этой маленькой комедии элемент трагизма. В пиджаке моего лучшего костюма красовалась дыра. А на моем теле — пара синяков; сомневаться в этом не приходилось.

Но я слишком устал. Как сказал бы Джордж, чертовски устал. Часто ли он пользовался этим расхожим эпитетом к месту? А часто ли это делают другие? Чертов платок. Чертов нос. Я произнес эти слова вслух. Как еще выругаться? Похоже, мне отказывали мозги.

Тим однажды пытался вскрыть бритвой вены на запястьях. Тогда он только что выписался из больницы. Мы вовремя заметили кровь в ванной и пятна на ковре, застилавшем лестничную площадку. Пристыженный Тим сидел на кровати и виновато улыбался. Не потому, что напугал нас, а потому, что не сумел закончить дело, которое так храбро начал. Как и я, он не выносил боли.

Мне хотелось запрокинуть голову и завыть по-волчьи. Никто не услышал бы меня в этом глухом переулке. Я стонал и бился головой о руль.

Но переулок не был пуст. Я не слышал, как подъехала полицейская машина, не видел ее огней. Полисмен положил руку на крышу микроавтобуса.

— Сэр, с вами все в порядке? — Он через стекло вглядывался в мое лицо. Я попытался сдержать дыхание, опасаясь, что от меня несет перегаром. Вспомнил чьи-то слова, что в таких случаях нельзя выходить из машины. Полиция считает это признанием своей вины. Актом капитуляции. В таких случаях щенок переворачивается на спину и показывает брюшко.

Полисмен уже открывал дверь. Он сказал:

— Кажется, у вас уже были проблемы на Пентонвилл-роуд?

— О, это просто смешно! Глупое недоразумение. — Я закатил глаза и покачал головой, пытаясь убедить его в своей невиновности. — Я хотел посадить жену в машину. Она часто бегает трусцой по ночам. Она бежала к дому. Я подумал, что с нее хватит, что она устала. Но она со мной не согласилась. Мы немного поспорили. Конечно, со стороны это выглядело…

Он с сомнением сказал:

— Я не знал об этом. Но вы дважды наехали на бордюр и слишком круто свернули за угол. Там человек упал с велосипеда. К счастью, на него не наехали. В смысле, какая-нибудь другая машина.

— Я не видел никакого велосипедиста! — Я разозлился и имел на это полное право. Чертова полиция! Гоняются за ни в чем не виноватыми водителями вместо того, чтобы разыскивать моего пропавшего сына! Конечно, это ведь куда проще! Я сказал: — Если бы я видел велосипедиста, то остановился бы. Это вполне естественно.

Он ответил:

— Мы все видели. В патрульной машине находились два человека.

Я вышел из микроавтобуса. Полицейский автомобиль стоял в нескольких метрах, мигая желтыми фарами. К нам шел второй полицейский. Он что-то нес. Я спросил:

— Велосипедист ранен? Вы вызвали «скорую помощь»? Показать вам мою страховку и права?

Он ответил:

— Сэр, будьте добры дыхнуть в этот мешочек.


Я вернулся домой (пешком, потому что микроавтобус отогнали в отстойник) уже после полуночи. Если не считать утробно лаявшего пса, принадлежавшего жильцу квартиры на первом этаже дома номер двадцать два, наша улица спала. Стояла ночь. Я подумал: мне ли жаловаться на пьяных?

На пороге сидел Тим. Его бледное лицо мерцало во тьме, как белый цветок.

— Папа, что случилось? Ты ужасно выглядишь, — сказал он.

— Ничего. Ничего серьезного. Ох, Тим… О Господи, Тим!

Мне хотелось его ударить. Схватить и затрясти так, чтобы зубы застучали. И одновременно обнять, прижать к себе и никогда не отпускать. Я злился и ликовал.

— Тим, как ты мог? — сказали. — О Господи! Ох… Слава Богу.

По моему лицу бежали слезы. Он встал и бросился ко мне. Мы обнялись и начали раскачиваться, как в каком-то дурацком танце. Он был тощим, настоящий мешок с костями, у него пахло изо рта, от одежды воняло.

Он закашлялся. Я отпустил Тима, и он согнулся пополам; его тело дергалось при каждом приступе.

— Тебе нужно бросить курить, — механически сказал я, и Тим громко расхохотался. Я тут же добавил: — Прости, это глупо. Давно ты здесь? Твоя мать…

Он покашлял еще немного, отхаркнул и сплюнул. Потом вытер рот рукавом и сказал:

— Извини. Это отвратительно. У меня небольшая простуда. Я видел маму. Мы пытались позвонить тебе, но было занято, так что пришлось приехать без предупреждения. В доме было темно, машины я не видел. И решил подождать.

Я открыл дверь. Свет в коридоре не горел. Я спустился по лестнице на кухню. Когда я нажал на выключатель, лампа дневного света замигала и ослепительно вспыхнула. Телефонная трубка болталась на проводе вдоль стены. Я сказал:

— Клио иногда снимает трубку с рычага, когда ложится спать. Но у тебя есть ключ. В крайнем случае, ты мог бы позвонить в дверь.

Он медленно прошел на кухню.

— Я не хотел пугать Барнаби. А ключ я отдал Клио.

Она мне этого не сказала. Почему?

— В любом случае ты не должен был сидеть на ступеньках, — пробормотал я. — С таким ужасным кашлем это верная смерть.

— Может быть, я надеялся умереть.

Он сказал это со своей обычной «глупой» улыбкой. В ней была и издевка, и стыд, словно он желал и в то же время не желал, чтобы его слова приняли всерьез. Я ответил:

— Я попал в полицейский участок. Меня забрали за езду в нетрезвом виде. Я мог проторчать там всю ночь. Тебе следовало остаться у мамы. Я мог подождать до утра. Ночью больше, ночью меньше… О Боже, это длилось целую вечность.

— Ох, папа, хватит! — воскликнул он.

Какая знакомая интонация! Но он действительно выглядел измученным. Скулы обтянуты грязно-серой кожей; щеки ввалились, нос заострился. Он пошарил в кармане грязной красной кожаной куртки и вынул смятую пачку сигарет. Я быстро схватил с плиты коробку спичек и дал ему прикурить. Он улыбнулся с искренней благодарностью. Глубоко затянулся и снова закашлялся.

Когда к Тиму вновь вернулся дар речи, он сказал:

— Я не мог остаться у мамы. Она не одна. — Тим посмотрел на меня и помедлил. — У нее там какой-то друг, — деликатно добавил он. — К тому же, что она сердилась. Ругала меня.

— Надеюсь, ты понимаешь, почему?

— Думаю, да, папа. — Глаза опущены. Олицетворение смирения.

— Вот и хорошо. Ладно, об этом потом. Не знаю, что у нас есть в буфете, но вид у тебя такой, словно тебе необходимо поесть. А потом примешь ванну.

Он сказал:

— От меня воняет, потому что я гнию.

Он говорил ровно и спокойно, констатируя это как непреложный факт.

Не было смысла разубеждать его. Я давно этому научился. Поэтому сказал небрежно как мог:

— Все равно. Ванна тебе не помешает. Сделай это если не ради себя, то ради меня. В твоей комнате ночует Фиона. Она осталась на ночь, потому что мы не знали, как поздно вернемся. Тебе придется спать со мной. Так что будь добр, прими ванну.

Он потащился за мной по лестнице и разделся, пока я наполнял ванну и выливал в воду сосновое масло. Я пытался не смотреть на его тело не из уважения к его скромности и даже не из-за собственной стыдливости, но потому что у меня разрывалось сердце при виде перенесенных им мучений. Его бедра и ягодицы сморщились и усохли, как у старика. Он с головой погрузился в зеленую ароматную воду, издав звук, который должен был означать удовольствие. Во всяком случае, я на это надеялся. Но когда я начал собирать его одежду, тревожно выпрямился. Я сказал:

— Все в порядке. Я просто хочу засунуть это в стиральную машину. — Вообще-то по этим тряпкам плакала печь для сжигания мусора. Он с искренним ужасом ответил:

— Ох, нет, папа. Пожалуйста.

Внезапно я почувствовал себя идиотом. Мой сын вернулся, воскрес из мертвых, а я думаю только о том, чтобы запихнуть его в ванну и постирать одежду. Я сказал:

— Ладно, пусть лежит. Только от нее пованивает. Я поищу для тебя что-нибудь.

Я не сплю в пижаме, но у меня есть несколько пар. Их купила Элен много лет назад, когда мы еще проводили странные уик-энды у ее родителей; они были бы шокированы, если бы узнали, что их зять спит голым. После недолгих поисков я нашел в комоде одну и взял из бельевого шкафа полотенце. Дверь соседней комнаты, в которой спал Барнаби, была приоткрыта. Из-под стеганого одеяла торчала только его макушка. Ночник был включен; я осторожно закрыл дверь. С верхнего этажа, где спали Фиона и Клио, не доносилось ни звука. Я отнес полотенце и пижаму в ванную. Тим сидя вытирал голову. Зеленая вода приобрела цвет заболоченного пруда и покрылась жирной ряской.

— Будь умницей, сполосни голову над раковиной, а не над ванной, — попросил я и, тут же устыдившись, что веду себя как сиделка, добавил: — Сейчас я соображу что-нибудь поесть. Может быть, ты и не голоден, а у меня просто бурчит в животе.

Я положил яйца в кастрюльку и позвонил Элен. Автоответчик сообщил, что в настоящий момент она не может подойти к телефону. В самом конце записи — до того, как прозвучал сигнал — мне почудилось слабое фырканье. Намек на смех. Может быть, она потешалась надо мной? Я весело и непринужденно произнес в трубку:

— Тим здесь, жив и здоров. Надеюсь, тебе это уже известно. Спокойной ночи, дорогая.

Я намазал тост маслом, покрыл тонким слоем джема, как Тим любил, и вылил в пивную кружку пинту молока. Когда я поднялся наверх, он уже лежал в постели. Его лицо по-прежнему было серым, но стало немного светлее и прозрачнее. Темные мокрые волосы прилипли к голове, как водоросли. Глаза горели. При виде яиц он покачал головой, но выпил немного молока и съел половинку тоста с джемом. Потом потянулся за лежавшей на полу красной кожаной курткой и вынул сигареты. Я протянул ему блюдце и сказал:

— Не смог найти пепельницу. Клио все куда-то убрала.

— Ты не возражаешь?

Я покачал головой. Он закурил, откинулся на подушку и посмотрел на меня с опаской. На его шее напряглись толстые бугристые жилы.

Я сказал:

— Никаких вопросов. Расскажешь, когда захочешь. А если не захочешь, не надо. Я устал. Думаю, ты тоже. Сможешь уснуть? Я могу поискать снотворное. Или ты хочешь виски?

Он вздрогнул так, словно я предложил ему яду. Я сказал:

— Пойду почищу зубы. Вернусь через минуту.

Я мыл ванну, вытирал пол и думал: я просто полезное домашнее животное: добытчик, отец и больше никто. Я не могу ничем управлять. Не могу сделать что-нибудь путное. Я могу командовать только тогда, когда работаю, в моем другом мире. Смог бы Тим выздороветь, найти мир с собой, если бы умел рисовать, писать, лепить горшки, делать мебель?

Он спал. Или делал вид, что спит. Я выключил лампу у кровати, лег рядом и подумал, что больше никогда не усну.


Он плакал, негромко шмыгал носом и всхлипывал. Я посмотрел на светящийся циферблат своих наручных часов. Было четыре часа. Тим сидел на полу, обхватив себя руками, накинув на плечи куртку и уронив голову на колени. Стоявшее рядом блюдце было переполнено окурками. Я вылез из постели и опустился рядом на колени. Он закашлялся и сказал:

— Извини, что разбудил. Я отвык спать в постели.

Я сказал:

— Знаешь, мы искали тебя. Все. Я, мама. Тетя Мод. Полиция. Даже дядя Генри. Как ты жил? У тебя не было ни пенса. Я положил деньги на твой банковский счет, но ты к ним не прикоснулся.

— Я оставил дома свою чековую книжку. И ключи. Думал, ты поймешь, что я не собирался возвращаться.

— Я бы с удовольствием выкурил сигарету, — сказал я.

Он вытряхнул из пачки сигарету и протянул мне. Вторую взял себе. В мгновенном свете зажигалки его лицо показалось состоящим из бледных геометрических фигур. В стиле живописи Латура. Он сказал:

— Папа, не начинай курить. Тебе это действительно вредно.

— Кто бы говорил…

Он негромко засмеялся.

— Слушайся меня, но не бери с меня пример.

Мы курили молча. Он докурил свою сигарету, прикурил новую от старой и сказал:

— Я считал, что у меня только два выхода. Пораскинул мозгами, решил стать юнгой или кем-нибудь в этом роде и удивить тебя. Добрался на попутном грузовике почти до Шотландии. Но у меня ничего не вышло. Мне казалось, что умру в горах, просто замерзну и умру. Или где-нибудь в лесу, и меня засыплет листвой. Но потом я подумал, что меня может найти какой-нибудь ребенок. Я воровал овощи на полях. Капусту. Какой-то фермер позволил мне жить у него в сарае. Я пытался немного помогать ему, но не выдержал. Силенок не хватило.

Он тычком затушил сигарету, положил голову мне на плечо и пробормотал:

— Ох, папа, я не могу ни жить, ни умереть.

— Только не говори этого матери. — Я обнял его за плечи и сказал: — Ложись в постель, милый.


Когда я проснулся снова, было двадцать минут девятого. Я встал; Тим перевернулся на другой бок, что-то пробормотал и тут же затих. У него был жар; волосы слиплись от пота; от него несло потом и табаком. Я взял свою одежду, прошел в ванную и включил воду. Затем побрился и принял ванну. Голова болела. Ощущение было странное. Я чувствовал себя жонглером, пытающимся удержать в воздухе целую кучу разноцветных шаров. Нужно было известить полицию, что мой сын вернулся домой. И поговорить с Элен. У Тима подскочила температура. Я должен был убедить его показаться врачу. Найти ему чистую одежду. Съездить в отстойник и забрать микроавтобус. Поговорить со своим адвокатом и попросить его выяснить, когда меня вызовут в суд. Скорее всего, меня лишат прав. Но пока этого не сделали, мне придется съездить в галерею и забрать копии. Я пообещал Неду привезти их в Норфолк в течение ближайших двух недель. Собирался на пару дней забрать Барнаби и пожить с ним у Джойс. Но теперь нужно было позаботиться о Тиме. И, конечно, о Клио.

Я слишком устал, чтобы думать обо всем сразу. И, как ночью Тим, погрузился в воду с головой.

Вошел Барнаби. Его здоровый глаз был заклеен черным пластырем от косоглазия. Он сказал:

— Папа, знаешь что? Мой брат вернулся, он лежит в твоей постели, я заглянул и увидел его. Я пошел сказать это маме, но она уже ушла на работу. Сегодня утром она была немножко сердитая. Фиона велела мне почистить зубы. Сейчас я пойду в школу. Она сказала, что нужно наклеить пластырь. Это так?

Как трудно приходится в этой жизни детям, подумал я. Все нужно делать последовательно. Я сел, как следует намылился и спросил:

— Неужели тебе не нравится пластырь? А я думал, что в нем ты чувствуешь себя настоящим пиратом. Грозой морей.


Я дождался возвращения Фионы. Когда-то она была сиделкой и могла оценить состояние Тима. Она смерит ему температуру, вызовет врача, если сочтет это необходимым, приготовит завтрак и убедит его позвонить матери. Когда я звонил Элен, она чуть не пела от радости. А у меня на душе почему-то была страшная тяжесть. С какой стати? Один сын спит; другого удалось убедить заклеить глаз черным пластырем…

У меня ушло несколько тоскливых часов на то, чтобы съездить в отстойник, забрать машину и добраться до галереи. Поскольку мне было нужно припарковаться в запрещенном месте, я позвонил Джорджу из отстойника и сообщил ему, когда примерно приеду, чтобы он об этом договорился, а потом рассказал о Тиме и попросил передать это Клио. Я был краток и повесил трубку, не обращая внимания на его изумленные охи и вздохи. Когда я прибыл, он стоял у дверей магазина.

— О Господи, — сказал он, — не стоило трудиться, никакой спешки не было. Все остальное я сбыл с рук, а это главное. Машина пришла прямо с утра, раньше, чем я ожидал. Конечно, был страшный переполох, но теперь все позади. Ох, я чертовски рад за Тима. Мы все верили, что рано или поздно он объявится. Но время он выбрал для этого самое подходящее. Клио до сих пор плачет.

По противоположному тротуару прошел регулировщик. Пока мы грузили картины, у микроавтобуса стояла Илайна. Я прихватил несколько одеял, чтобы завернуть полотна. Джордж сказал:

— Как ты думаешь, Вдове нужен ее ящик? Тогда передай ей, что я пришлю это дерьмо с посыльным. Передай от меня привет Элен. — В его глазах стояли слезы. Он достал огромный оранжевый носовой платок, высморкался и промолвил: — Проклятье, ты должен быть чертовски счастлив!

А я чувствовал себя как зомби. Поцеловал Клио, но не посмотрел на нее. Мы загрузили микроавтобус, и она села на пассажирское сиденье. На ней были толстый рыбацкий свитер, джинсы и кроссовки. Когда я завел двигатель, она сказала:

— Я бы не поехала с тобой, но за утро так набегалась, что у меня нет сил возвращаться домой трусцой.

Это было сказано очень по-детски и не требовало ответа. Я положил руку на ее колено; она подняла ее, немного подержала и вернула мне, как нежеланный подарок. Потом выглянула в окно и сказала:

— Мне ужасно жаль.

— Жаль?

— То есть, я ужасно рада за Тима. Конечно, рада, сам знаешь.

— Но?..

Ее голос был гнусавым и хриплым от слез.

— Почему ты не сказал мне?

— Когда я вернулся и обнаружил его, ты уже спала. Он сидел на ступеньках. Не мог войти, потому что перед уходом отдал тебе ключи. Почему ты не сказала мне об этом?

— Потому что ты не спросил! — стала защищаться она. — А я подумала, что это расстроит тебя. Я считала, что тебе нужно сосредоточиться на работе. Но это пустяки по сравнению с тем, что ты не сказал мне о его возвращении. Если ты не хотел меня будить, то мог бы хотя бы оставить записку на кухонном столе. Я чувствовала себя последней дурой!

— Я думал, что мы увидимся утром. Я же не знал, что ты удерешь. И что я не проснусь до твоего ухода.

— Мог позвонить мне в галерею. Ты знал, что я буду там. Вместо этого ты надолго уехал, а затем попросил Джорджа передать мне новости. Ты должен был сказать это сам.

— Если бы ты подумала, вместо того чтобы обижаться, то сама поняла бы, какая ты глупышка. Я еще даже матери не звонил. И Мод тоже. И приехал в галерею, как только смог. Главным образом из-за тебя. Картины не имели значения. Джордж спокойно мог подержать их еще день-другой. У него не так мало места.

— Но с Элен ты, конечно, разговаривал.

— Да. Очень коротко. Сегодня утром. Вчера вечером Тим пришел к ней, и она пыталась дозвониться нам, но ты сняла трубку. И все же я мог бы разбудить тебя, если бы ты вела себя умнее.

— Именно поэтому ты ничего не сказал? Чтобы наказать меня?

— Как выяснилось, ты придумала куда более изощренное наказание. Удрав от меня на Пентонвилл-роуд. Кончилось тем, что я попал в полицию. И все же я не виню тебя в случившемся.

Она сказала:

— Я ничего не могла с собой поделать. Я слишком разозлилась.

— Из-за того портрета? Кажется, я понимаю, в чем дело. Это глупо. Ты должна была понять. Ты же говорила, что интересуешься моей работой. Это просто один из приемов. Художники пользуются сходством модели с кем-то знакомым совершенно неосознанно.

Она еле слышно пробормотала:

— Я знаю.

Ее внезапная покладистость поощрила меня.

— Таким образом я помечаю свои копии. Та девушка напомнила мне Элен. В ее лице есть что-то лисье. Какая-то холодность, — беззастенчиво соврал я. И добавил: — Это просто нечто вроде подписи.

— Как крошечная вывеска «Пиццерия» на копии Каналетто, которая висит у твоей матери?

— Точно! Джордж прав, от тебя ничто не ускользнет, верно?

Она сказала:

— Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, не льсти мне. Я этого не вынесу. После всего, что я сделала…

Теперь в ее голосе звучало отчаяние. И страх. Я сказал:

— Брось, малышка, все не так ужасно. Ты разозлилась, а я был пьян. Из этого ничего хорошего не вышло, но виновата не только ты. Тебе нужно получить водительские права на тот случай, если суд признает меня законченным преступником!

Как ни странно, я почувствовал себя намного лучше. Может быть, потому что прошло похмелье. Или потому что наконец ощутил облегчение от возвращения Тима. Я ссорился с Клио почти так же, как всегда ссорился с Элен, и это тоже сыграло свою роль. Мы переругивались, как дети, или притворялись детьми. Как бы это ни называлось, мы оказались на одном уровне. Я больше не опекал Клио. Я еще не знал, хорошо это или плохо, но ситуация явно изменилась.

Мы остановились у светофора. Клио смотрела на меня с каким-то странным выражением. Она была удивлена? Сбита с толку? Я снова положил руку на ее колено; на этот раз она подняла ее и прижала к щеке. Я сказал:

— Знаешь, сейчас у нас тяжелый период. Но мы во всем разберемся. Обещаю.

Я и не предполагал, как трудно будет сдержать это обещание.


Прошло шесть дней. Клио была необычно тиха и погружена в себя, но это можно было понять. После возвращения Тима у нас появилась куча дел. Он был болен, причем довольно опасно; у него оказалось двустороннее воспаление легких, отягощенное общим истощением. Он много спал, а когда просыпался, лежал перед телевизором. Он признал, что болен физически, и уходил в эту болезнь, избегая говорить о своем психическом состоянии. Принимал антибиотики, не жалуясь на то, что они его отравляют, мерил температуру, ел помалу, но часто, как советовал врач. Еду готовила Клио. Она обращалась с Тимом нежно, бережно и заботилась о нем. Приезжали Элен, моя мать и Мод. Клио тактично руководила этими посещениями. Регулярно подавала кофе, чай и напитки; оставляла Элен и мою мать наедине с Тимом столько времени, сколько он, по ее мнению, мог выдержать; находилась в комнате, когда там была Мод, отвечала за Тима на вопросы, задать которые моя тетушка считала своим долгом, причем делала это с таким мягким, поистине сестринским участием, что Мод не обижалась. Она целовала мою мать и тетку, когда те приходили и уходили, и разговаривала с Элен серьезно и вежливо.

Я гордился ею. И думал, что она наконец-то повзрослела.

На седьмой день после завтрака я поднялся в мастерскую. Я не видел копий с того момента, как выгрузил их из микроавтобуса и отнес наверх. Я был уверен, что с ними больше ничего не нужно делать. Вся работа над деталями была закончена еще в запаснике, когда картины стояли передо мной, и теперь я просто хотел взглянуть на них свежим взглядом, посмотреть под другим углом зрения, не просто как на копии или подделки. Это было для меня самопроверкой. Чего они стоят сами по себе? Способны ли жить независимой жизнью?

В целом я был доволен. Я никогда не бываю удовлетворен полностью; мне всегда приходится бороться с искушением что-то улучшить. Я подумал, что следовало бы переписать правую руку суффолкской графини. Два пальца у нее не гнулись. Должно быть, так было на самом деле, но сейчас это не имело значения; странно, почему я не догадался улучшить оригинал. Кроме того, меня приятно удивила моя первая копия «Вязальщиц снопов». Я бросил ее, считая эскизом, но сейчас посмотрел на картину снова, и она показалась мне более свободной и непринужденной, чем раньше. Так часто бывает, когда просыхает краска. Копия была прислонена к стене. Я снял одеяло со второй копии и поставил картину на мольберт. Посмотрел на обе. И тут меня словно огрели молотком по голове.

На пороге стояла Клио. Наверно, она стояла там уже давно и следила за мной. Но она тяжело дышала, словно только что взбежала по лестнице.

— Это моя вина, ох, это моя вина…

Я спросил:

— Черт побери, как это вышло? Только, ради Бога, не начинай плакать. Дело серьезное.

Она задыхалась и хватала ртом воздух. Я сказал:

— Только без истерик. Это уже ничего не изменит. Побереги время.

— Ох, ты возненавидишь меня, — запричитала она.

— Прекрати. Прекрати думать о себе, глупая девчонка. Это неважно. Какого черта…

— Грузчики приехали рано. Джордж повел их в запасник забирать другие картины. Все было готово к отправке, неупакованной оставалась только эта. Она была в магазине, вместе с твоей копией. Обе стояли на мольбертах. Джордж принес ящик и велел плотнику упаковать «Вязальщиц».

— И тот положил в ящик копию вместо оригинала? О Господи, Джордж должен был его остановить!

— Они были очень похожи! — внезапно рассердилась Клио. — И отличались только тем, что ты называешь подписью. Я ничего не делала.

— Значит, Джордж оставил тебя за старшую?

Она молчала. Я спросил:

— Ты хочешь сказать, что стояла рядом и позволила этому случиться? О Боже, это невероятно!

— На них смотрела Илайна. Я не могла этого вынести. Я боялась, что она заметит, что ты сделал, и посмеется надо мной. Ты не знаешь Илайну, она может быть настоящей сукой. А я была ужасно несчастна. Думала, что ты меня ненавидишь. Ты не спустился к завтраку. Я решила, что ты ждешь, чтобы я ушла. Я не знала про Тима. Ты же не сказал мне.

А я-то думал, что она выросла! Я сказал:

— Это была твоя месть, правда? Ты сказала этому ни в чем не виноватому плотнику: «Нет, нет, не эта, другая!»

— Нет. Я просто не остановила его.

Но я ей не поверил.

— Джордж убьет тебя. — А про себя подумал: точнее, это убьет Джорджа.

— Я сама ему все расскажу, — пообещала она. — Если он захочет меня убить, пусть убивает. Я буду рада умереть и избавиться от этого кошмара. А если он не убьет меня, я сама покончу с собой…

Я в два шага пересек комнату, закрыл дверь, которую она оставила приоткрытой, резко повернулся, сильно ударил Клио сначала по одной щеке, а потом по другой и прошипел:

— Глупая девчонка, не смей говорить о самоубийстве, когда внизу лежит мой несчастный больной сын! — Потом я взял ее за плечи и встряхнул. Она покорно уронила голову и привалилась ко мне. Когда я поднял Клио подбородок и заглянул в лицо, ее глаза были полузакрыты; под веками мерцали светлые полоски. Она прошептала:

— Что мне теперь делать?

Я ослабил хватку. Она обвисла у меня в руках, как кукла. Я почувствовал себя чудовищем. Женоубийцей. Я стащил ее по лестнице и посадил на табуретку; на ту самую табуретку, на которой она обычно сидела, читая стихи. Я сказал:

— Посиди тихо. Дай мне подумать.

Никто нам не поверит, думал я. В это невозможно поверить. Поймет это разве что психиатр, специалист по чокнутым подросткам. А значит, конец карьере Джорджа как честного торговца картинами. Тем более, что он тоже не ангел. Он оставил без внимания мои сомнения насчет портрета Графини.

Лоб Клио был прижат к моему животу. Она глухо произнесла:

— Все случилось так быстро… Меня как будто парализовало. Я надеялась, что Джордж все исправит. В конце концов, картина была еще здесь, на мольберте. Я думала, что он что-нибудь сделает, ведь еще не поздно позвонить в фирму, и машину остановят еще до того, как она доедет до аэропорта. Но он ничего не заметил, потому что ты позвонил и рассказал про Тима. После этого все остальное потеряло значение.

Может быть, оно и не имело никакого значения.

Я сказал:

— Да, понимаю… Клио, но ведь это случилось неделю назад!

Аукцион прошел позавчера. Джордж позвонил мне из Нью-Йорка. На мой взгляд, цены были астрономические; но он сказал, что почти таких и ожидал. Немного больше за две картины, чуть меньше за три. Или наоборот. Точно не помню. Я хорошо запомнил только одно, потому что это показалось мне забавным: самую высокую цену дали (или, на неповторимом жаргоне Джорджа, «впарили») за «Графиню Суффолкскую». Если бы он узнал о «Вязальщицах» хотя бы два дня назад, то мог бы снять их с торгов. Объяснения, извинения… Все это было бы трудно и едва ли пошло бы на пользу его репутации, но катастрофы не случилось бы…

Клио подняла голову. На ее щеках горели следы от моих пощечин.

— Я не смогла, — сказала она. — Просто не смогла. Думала, что, может быть, на самом деле ничего не случилось, что мне просто хотелось этого, и все приснилось мне в кошмарном сне… А потом, когда ты не посмотрел, не заметил, я молилась… если я буду хорошо себя вести и никого не обижать, то все как-нибудь уладится…

Я сказал:

— Джорджа могут посадить в тюрьму за мошенничество.

Очки Клио запотели. Она сняла их, протерла полой рубашки и мрачно, безнадежно сказала:

— Может быть, никто не заметит…

До сих пор так и было. В Нью-Йорк прибыло пять картин; ажиотаж подогревался широкой рекламой; ни у кого не было причин подозревать, что одна из картин (точнее, две, если считать «Графиню», но это было только мое мнение) может быть совсем не тем, о чем трубили газеты. А сейчас, когда они уже были проданы, никто не был заинтересован в том, чтобы поднимать шум. Если только… Если только… Всегда нужно быть готовым к худшему.

Я понял, что смеюсь. Клио надела очки и хмуро посмотрела на меня. Я сказал:

— Ох, Клио, Клио, что ты наделала?!

Ее лоб слегка разгладился. Клио решила, что если я смеюсь, значит, все не так страшно. Она все еще оставалась ребенком.

Наконец она сказала, слегка надув губы:

— Знаешь, мне не раз приходило в голову, что это ужасно глупо. Почему такие деньги платят за ту картину, а не за твою? Если даже не видят разницы?

Я ответил:

— Это слишком долгий разговор. Давай отложим его.


Я никогда не видел снов. Правда, считается, что сны видят все; если это так, то значит, я просто никогда не мог вспомнить их после пробуждения. Но сейчас меня постоянно мучит один и тот же сон. Сон с продолжением. Как сериал.

Передо мной стоит большой холст в тяжелой раме; это огромный, сложный, меняющийся пейзаж. Иногда он немного похож на пейзажи Клода Моне, с поэтическими световыми эффектами, с рощей справа и чуть меньшей слева; в середине несколько далеких домиков — ферма, несколько коттеджей — и крошечных фигурок, жизнь которых является отражением жизни Природы; вдали клочок воды, отражающий свет не то солнца, не то луны.

Когда мне снится это, ночи проходят относительно спокойно. Но чаще я во сне подхожу к этой картине (которая висит в красивом, хорошо освещенном, но совершенно пустом зале), и она тут же становится все более населенной, многолюдной и быстрее меняется. Там всегда есть город с башнями; горы или хотя бы одна холодная зазубренная скала; небо, покрытое грозовыми тучами. Далекий блеск превращается в озеро или морской залив, либо темный и покрытый волнами, либо спокойный, серо-стальной, отражающий пасмурный свет. Видны обломки кораблекрушения; иногда сбоку появляется судно с мачтами, с которых свисают промокшие тяжелые паруса; иногда это водный велосипед без седока, дрейфующий, словно Летучий Голландец. Возникает ощущение, что что-то случилось, но остальные персонажи картины этого не замечают; мужчины пашут, ссорятся, занимаются любовью со своими женщинами; дети играют.

А иногда я оказываюсь в воде (темной и вязкой) и пытаюсь плыть на выручку к тем, кто оказался в беде. Они не так уж далеко, но я слишком устал, а они вот-вот утонут. Иногда это Клио, иногда Элен, но чаще всего Барнаби в школьной форме, с пластырем на глазу, протягивающий руки, захлебывающийся и зовущий меня. И всякий раз, когда я пытаюсь дотянуться до своего маленького пасынка, я вижу краем глаза сбоку чью-то белую руку, молотящую воду. Это Тим пытается удержаться на плаву. Он знает, что я доберусь до него; понимает, что сначала я должен спасти того, за кем плыву, и что он не должен кричать; он борется молча, а я пытаюсь не упустить его из виду, уплывая все дальше и дальше, и знаю, что однажды мне не хватит времени или сил, и море поглотит его.


Но пока еще я могу доплыть до него. Он не показывает своей боли; терпит ее молча и храбро. Он смотрит телевизор, отгадывает кроссворды, ходит в угловой магазин за сигаретами. Принимает ванну, когда ему об этом напоминают. Играет с Барнаби в «Старую деву», «Сон» и детский «Скрэббл». Наносит визиты своей матери. Я тоже делаю это, причем гораздо чаще, чем думает Клио, но с тех пор как Джордж взял ее на постоянную работу в галерею и начал посылать в командировки за границу, скрывать это мне стало легче. Джордж очень доверяет мнению Клио. Он так и не узнал, что она чуть не подвела его под монастырь, а я спас от позора и унижения, если не от чего-нибудь похуже. Если какой-нибудь подозрительный тип, сующий нос не в свое дело, пристально вглядится в моих «Вязальщиц» (висящих в Филадельфийском музее европейского искусства), решит проверить их происхождение и посетит личную галерею лорда Оруэлла, то найдет там похожую копию (чуть более темную — видимо, раннюю) и на том успокоится. Конечно, если он не дока. Но даже в этом случае ему предстоит битва с целой армией «экспертов», которых наймет музей, чтобы разбить его доводы в пух и прах. А до тех пор будет считаться, что это копия копии. Конечно, каждому случалось попадать в дурацкое положение, и никто не захочет снова в нем оказаться.

Моя мать вряд ли будет хвастаться очень неплохим Стаббсом, висящим на стене гостевой спальни ее домика в Боу, потому что он ей не очень-то нравится.

— Конечно, картина красивая, — говорит она, обращаясь ко мне, — но я думаю, до других твоих работ ей далеко.

Об авторе

Нина Боуден родилась в Лондоне в 1925 г., закончила Илфордскую среднюю школу для девочек и Соммервилл-колледж, Оксфорд. За свою творческую жизнь написала двадцать романов для взрослых и семнадцать — для детей. Она работала мировым судьей, входила в советы различных литературных объединений, в том числе Королевского литературного общества, Пен-клуба, Общества авторов и Совета по делам литературы и искусства. Нина Боуден является президентом Общества женщин-писателей и журналистов, часто выступает с лекциями, она кавалер ордена Британской империи 2-й степени (1995).

Наибольшую популярность у читателей завоевали ее романы «А Woman of my Age» («Женщина моего возраста»), «Anna Aparent», «Family Money» («Семейные деньги», по которому был снят сериал), «Familiar Passions» («Знакомые страсти») и «Circles of Deceit» («Круговорот лжи»). Роман «Круговорот лжи», впервые опубликованный в 1987 году, стал финалистом конкурса на высшую в Великобритании литературную премию Букера и был экранизирован Би-Би-Си.


Примечания

1

У.Г. Оден «В музее изящных искусств».

(обратно)

2

Части французского Сопротивления, созданные в Великобритании бригадным генералом Шарлем де Голлем в 1940 г. после поражения Франции в войне с фашистской Германией.

(обратно)

3

Уроженцы восточной части Лондона, как правило, представители простонародья.

(обратно)

4

Палладио — знаменитый итальянский архитектор XVI в.

(обратно)

5

Кениата (Кеньятта) Джомо (ок. 1893–1978), президент Республики Кения с декабря 1964. В 1963—64 гг. премьер-министр.

(обратно)

6

Дизраэли Бенджамин (1804–1881), известный политический деятель Великобритании, писатель.

(обратно)

7

Крайний эгоизм, эгоцентризм.

(обратно)

8

Закрашенные самим художником детали, проступают позднее на рентгенограмме или когда слезает слой краски.

(обратно)

9

От греческого kolophon — завершение, в данном случае в значении «послесловие».

(обратно)

10

В древнеримской мифологии — нимфа источника, возлюбленная (или жена) и мудрая советница царя Нумы Помпилия.

(обратно)

11

Изящных искусств (ит.).

(обратно)

Оглавление

  • Этюд[1]
  • Мод
  • Клио
  • Мейзи
  • Элен
  • Колофон[9]
  • Об авторе
  • *** Примечания ***