КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 423699 томов
Объем библиотеки - 575 Гб.
Всего авторов - 201890
Пользователей - 96127

Впечатления

кирилл789 про Князькова: Три дня с Роком (СИ) (Любовная фантастика)

долго ржал и плакал.) шикарная вещь.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ANSI про Стрельников: В плену телеспрута (Публицистика)

Теперь всё это в наших странах (((

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
медвежонок про Ватников: Готские войны (Альтернативная история)

Непонятно, зачем и почему надо выкладывать тексты Высоченко под загадочным псевдонимом? Вся трилогия есть на сайте, называется "Кесарь земли русской".

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Селена: Служанка с Земли: Радужные грёзы (Любовная фантастика)

ей 33 и она по профессии - хирург, работает секретаршей, таская кофе шефу. считаем: поступила в академию в 18, училась 6, ординатура 2, проф.практика (никто к самостоятельному столу не пустит) лет 5, итого - 31 год. а в 33 - уже секретаршей?
а как же: "сколько внутренностей я на операционном столе видела"??? ГДЕ??? стол-то ентот?
а если не работала после ординатуры - то ты не хирург, из стажёров ушла. и, знаете что, дамочка афтарша? умение воткнуть иголку с ниткой, чтобы зашить края раны - это медсёстринское умение, а совсем и не "хирурга". в которого вдруг секретарша во второй половине вашего первого опуса с чего-то превратилась. хоть бы начало своего собственного написанного перечитала.
и, знаете что, афторша? эпилепсию хирурги не лечат. лечат эпилептологи или неврологи, это СОВСЕМ другой участок организма - МОЗГ называется. ну, в вашем случае: с буквой "Х".
а когда укусила змея, недоумочная писучка, надо не "присасываться к ранкам", а сначала соединить две точки укуса разрезом. ножичком чикнуть. а потом уже сосать. гугл в один клик выдаст: "первая помощь при укусах змей", ничего ни хирургического, ни делопроизводительного изучать не надо.
но стошнило меня на том, что "крутая" хирургша-секретарша, побежав устроить скандал князю, начала мыть ему волосы, блеять "я...я...", согласилась бросить своего жениха, переспать с этим князем не то, что до свадьбы, а даже до объявленной помолвки.
знаете, кто себя так ведёт? вот с этим "да ему щас скажу! да я ему щас устрою!", и сдувается? подстилки. понаехавшие из райцентра в крупный город. но уж никак не принцессы.
млядь. вас не блокировать надо, а законом запрещать, дур таких.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
Михаил Самороков про Каменистый: Шесть дней свободы (Боевая фантастика)

Написано Каменистым. Аля Холодова - вымышленный автор.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Деревянко: Пахан (Детективы)

Комментируемый рассказ-И.Деревянко-Пахан
В очередной раз прошел «по развалам» и обнаружил там («за смешную цену») старый сборник «шикарной» (по прежним меркам) серии «Черная кошка»... Помню «в те времена», к кому ни зайди — одним из обязательных атрибутов были «купленные для полки» серии книг... В основном либо на «любоФную» тему, либо на бандитскую... А уж среди них — это издательство не могло никого «оставить равнодушным»)) Ну а поскольку мне до сих пор хотелось что-то купить из Леонова — я «добрал» его том, (этой) книгой Деревянко... о чем в последствии не пожалел!

Справедливости ради — стоит сказать что у этой серии была «прям беда» с обложками)) Вечно они куда-то девались, а вместо них... эти книги приобретали довольно убогий вид из-за дурацких аляповатых иллюстраций (выполненных черным) на извечно-философскую тему «пацанских разборок»... Но тем не менее — даже в этом «красно-черном» виде книги этого издательства все равно узнаются на прилавках «влет».

Теперь собственно о содержимом. Эта книга (как и многие другие произведения автора) представляют из себя сборники рассказов и микрорассказов о быте суровых 90-х ... (и не много не мало) карме которая неотвратима!

Причем — с одной стороны, эти рассказы можно принять и за «черноюмористические», однако это лишь первое и обманчивое представление... С другой — чисто «за воровскую тему» автор и не пишет (хоть об этом вроде бы, все его книги). Автору как-то удается «стаять на грани» и использовать «благодатную и обильно удобренную почву» блатной тематики с элементом (как я уже говорил) некой (не побоюсь этого сказать) почти «сказочной» темы справедливости. Почему сказочной? Наверно потому что почти в каждом рассказе автора присутствуют не совсем фентезийные, но вполне «реальные» черти, ад, и «все такое». Что-то вроде осовремененного «Вия»)) При этом все это довольно «мирно и органично» соседствует с бытом кровавых разборок и прочего «дележа пирога» на руинах страны. В общем — не знаю «как Вы», а я «внатури» считаю что автор писал больше фантастику, чем детективы))

Таким образом - «конкретным любителям» жестких разборок и терок за власть (и прочие призы) «это чтиво сразу не пойдет», да и любители (собственно) детектива так же местами подразочаруются... но автору фактически удается «отвоевать собственную нишу» в которой все это смотрится... просто шикарно («черт возьми»)) Что-то вроде Лукьяненских «Дозоров», но в гораздо более примитивном виде...

По автору — любой выбор влечет «наказание» или освобождение, любой грех (рано или поздно) наказывается, и грешники попадают в место «очень затасканное и прозаичное», но тем не менее — очень пугающее... Данная «сортировка душ» так или иначе свойственна рассказам автора... Конечно все это можно отнести за счет «его черного юмора», но в те времена когда каждый пацан (еще) мечтал стать «крутым пацаном», а каждая девочка элитной... кхм... эти рассказы (надеюсь) «поставили хоть кому-то голову на место», т.к автор черезчур красочно описал что скрывается за «вкусной оберткой успешной жизни» и что таится внутри...

P.S Небольшое замечание по этому рассказу — лично я считаю что наврядли бы ГГ (при указанном времени отсутствия) кто-то бы ждал целых 8 месяцев... Давно бы поделили и забыли о прежнем хозяине... И в случае его воскрешения из мертвых... В общем «печалька»))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Каттнер: Прохвессор накрылся (Юмористическая фантастика)

Комментируемый рассказ-Хогбены-Профессор накрылся

Совершенно случайно полез искать продолжение одной СИ и в процессе поиска (искомой аудиокниги), нашел сборник рассказов про Хугбенов, и конкретно этот «Профессор накрылся»)). Как ни странно - но похоже я эту СИ вообще не комментировал — в связи с чем срочно «исправляю данную ситуацию))

Если исходить из того что у меня есть — эта СИ представляет из себя серию довольно таки немаленьких рассказов в которых главные герои (явно мифического происхождения) рассказывают про всякие забавные случаи, которые (порой) возникают у них в результате вынужденного проживания с «хомо-сапиенс-обычным»...

Сразу нужно сказать, что несмотря на свою «мифичность и необыкновенные способности» здесь не идет речь о каких-то супергероях (которые плодятся в последнее время с неимоверной скоростью). Это семейка (почти как некий мафиозный клан) старается «тихо-мирно» жить в соседстве с людьми и «не выпячивать» свои особые способности... и совершенно другое дело, что это (у них) получается «слабо»)) Конечно — в том городке, «все давно уже знают», однако и воспринимают это как должное... как что-то вроде чудачества или как местную достопримечательность.

Сами герои (этой семейки) большей частью (чисто внешне) не отличимы от людей, но порой «выкидывают» что-то такое, что просто не укладывается в какие-то рамки и относится к разряду «чудес»... Кстати — не совсем понятно как, но автору удалось как-то «органично вписать» существование этой семейки в реальном мире (без стандартной мотивировки в виде «Ельфов» или всяких магических предметов)... Органично в том смысле — что несмотря «на происходящее» все это не кажется чересчур странным или излишне пафосным (применительно «к ареалу обитания» реального среднестатистического городка «из буржуазного и загнивающего Запада»).

Конкретно в этой части ГГ (один из родственников семьи) пытается решить вопрос — что же делать с неким профессором, который грозится «предать факт их существования огласке»... Убить? Так вроде и нельзя: «квоты» закончились, да и «шериф заругает»... в общем — проблема!))

Вообще — вся эта ситуация множится и усугубляется всякими нелогичными действиями (персонажей) и не менее неадекватными способами их решения. Логика как класс — отсутствует напрочь, и как мне кажется это (как раз) именно то что (по мнению автора) должно произойти в случае попыток «научного познания» всяческих «феноменов»... Полный бардак и хаос!!!))

Тем не менее (как ни странно), это все же не укладывается «в простой образчик» юмористической фентези (который можно прочитать и забыть) или «очередную сказку про Карлсона на крыше и Ко»))

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Дело возбуждено... (сборник) (fb2)

- Дело возбуждено... (сборник) (пер. С. Плеханов, ...) (и.с. Стрела) 1.61 Мб, 267с. (скачать fb2) - Октем Эминов

Настройки текста:



Октем Эминов ДЕЛО ВОЗБУЖДЕНО…

Три повести Октема Эминова

Детектив — жанр, которому чуть ли не безраздельно отданы сердца миллионов читателей. И потому это не только сложный, но и ответственный жанр. Его авторов на каждом шагу подстерегают опасности. Одна из них — видимость простоты. Вроде бы главное — увлечь, заинтриговать читателя, а остальное не так важно. Давно разработаны схемы, по которым зачастую создается детективная литература. Это искусственно нагнетаемая таинственность, погони, драки; у героев подобных сочинений одинаковые мысли, манера поведения, жаргон. Основное — действие, все прочее — не более чем декорации, намалеванные белой и черной красками. Согласно другому варианту детектив выстраивается по «высоким» образцам «литературной игры». Герои — благородные, смелые, по-рыцарски великодушные; их оружие — дьявольски тонкий расчет, фантастическая наблюдательность, потрясающая интуиция, поразительно точная логика. Любое преступление они способны раскрыть, не выходя из своего кабинета. Ходульный рыцарь-одиночка противостоит миру злому и жестокому, но не менее ходульному… Однако и тот и другой образцы бесконечно далеки от реальной жизни, они только мистифицируют читателя, создавая искаженное представление о работе наших правоохранительных органов.

Туркменскому журналисту, писателю и поэту Октему Эминову счастливо удалось миновать рифы, которые подстерегают автора, пишущего о трудной и благородной работе советской милиции. Все повести, вошедшие в его новый сборник, остросюжетны. Но главная цель автора не остросюжетность как таковая, а показ подлинных характеров в сложных обстоятельствах, намерение заставить читателя вдумываться, сопереживать. Эминов стремится к убедительности повествования, достигаемой, в частности, красочным изображением быта, среды, в которой разворачиваются события. В этом плане показателен уже тот факт, что действие повести «Дело возбуждено вторично» происходит в родном селе писателя.

Наши правоохранительные органы ведут огромную работу по поддержанию порядка, обеспечению охраны интересов социалистического государства и законных интересов советских граждан от преступных посягательств. Рядом с юристами трудятся социологи, психологи, педагоги, математики, кибернетики, специалисты по электронике. Все они действуют взаимосвязанно и на четкой научной основе. Уголовный розыск находится на переднем крае борьбы с преступностью, но его действия не могли бы быть успешными без связи с другими службами. Об этом читатель получит некоторое представление, ознакомившись с повестями О. Эминова. Его герой капитан, затем майор Хаиткулы Мовлямбердыев убежден, что сложное преступление не может быть раскрыто усилиями одного человека. Главное он видит в целеустремленной работе коллектива, в желании каждого не только поймать и обезвредить преступника, но и вдуматься в причины, породившие преступление. Отсутствие четких и глубоких моральных устоев делает Ханум Акбасову («Будь начеку, Бекназар!») злостной нарушительницей закона, не останавливающейся ни перед чем в погоне за наживой, а на следствии стремящейся во что бы то ни стало выкрутиться. Ничто не способно остановить алчность Старика и Длинного («Высокое напряжение»), которая заставила их позабыть о каких-либо моральных, человеческих критериях. Как затравленные хищники мечутся они из города в город, не находя под ногами твердой почвы. Они не могут спокойно есть и пить в родном доме. Сама суть нашей общественной и повседневной жизни обусловливает неизбежный финал — суровое возмездие. Крах преступников, показанный Эминовым, убедителен.

Есть еще одно обстоятельство, о котором необходимо сказать. Оно привлекает особенное внимание О. Эминова. В деятельности уголовного розыска все большее значение приобретает профилактика — индивидуальная воспитательная работа с конкретными правонарушителями и лицами, склонными к антиобщественному образу жизни. Эта сторона работы органов внутренних дел преисполнена подлинной человечности. Ее цель — нравственное выпрямление оступившихся людей, их жизнеустройство, перековка «педагогически запущенных» подростков, да и «запущенных» взрослых. Кроме того, профилактика — это научные исследования, изучение условий, способствующих совершению преступлений. О. Эминов рассказывает об этой работе ненавязчиво, без подчеркнутой назидательности. Как бы ненароком подводит Хаиткулы опустившегося пьянчужку Атабая к осознанию глубины его падения, пробуждает в нем совесть, помогает обрести себя. Даже для людей, уже совершивших преступления, герой Эминова стремится найти слова, которые помогут им обрести веру в себя как в человека и гражданина, дадут возможность напрячь силы для морального возрождения. Ведь, по глубокому убеждению Хаиткулы Мовлямбердыева, главная задача — не карать, а помочь человеку вернуться к честной жизни, если это возвращение еще может состояться. В предлагаемых читателю повестях много событий, движения, в них увлекательно показаны трудности повседневной работы нашей милиции и ее романтика. Но главное не риск и погони, а терпение, подвижнический поиск истины, борьба за человеческое достоинство.

И еще об одной особенности повестей О. Эминова нужно сказать: они наполнены национальным колоритом, звуками и запахами туркменской пустыни, гомоном восточных базаров. Среду, в которой развиваются события, писатель знает отлично. С огромным уважением относится он к обычаям и традициям своего народа. Но с не меньшей любовью и знанием он рассказывает о горах Дагестана и о людном Ташкенте. Славя труд работников туркменской милиции, писатель отдает должное мужеству и высокой профессиональной подготовке их коллег — узбеков, татар, дагестанцев. Повести Эминова поистине служат делу укрепления дружбы между народами.

Октем Эминов относительно новое имя для всесоюзного читателя. Его произведения — отрадный пример того, что в нашей многонациональной литературе успешно развиваются самые различные жанры, в том числе и приключенческий. Это литература, которая вместе с правоохранительными органами работает на общее наше дело — на укрепление общественного порядка. Решение этой задачи способствует упрочению нравственного здоровья нашего общества.

С. Семанов

ДЕЛО ВОЗБУЖДЕНО ВТОРИЧНО Повесть

«Районному отделу милиции от чабана колхоза „40 лет Октября“ Чалы Веллека

Заявление

Вчера вечером я вернулся с отгонных пастбищ и узнал, что старшего сына Бекджана нет дома. Жена сказала, что он ушел на вечеринку. Ждали допоздна, а его все нет. Тогда я сходил к хозяину того дома, куда пригласили Бекджана. Когда я к ним постучал, Абрай и семья его уже спали. Он сказал, что Бекджан ушел еще засветло. Всю ночь мы с женой глаз не сомкнули. Так до утра и не явился. Я думаю, не уехал ли он в райцентр, поищу его там. Приехал в райцентр, всех знакомых обошел, во всех местах его искал — нету.

Помогите сына отыскать — век благодарить буду».

В углу заявления резолюция: «Тов. Назаров! Проверить совместно с участковым».

В подвале было темновато, хотя и горел свет. Воздух спертый, сухой. Свежему человеку сразу ударял в нос тяжелый запах годами хранимых бумаг. Сейчас в архиве, кроме Хаиткулы и делопроизводительницы, никого не было.

Хаиткулы собирал материалы для диссертации и поэтому, даже будучи в отпуске, каждый день приходил в Министерство внутренних дел. Отпуск уже кончался, и капитан торопился перебрать как можно больше дел. Но, бегло просмотрев материалы об исчезновении Бекджана Веллекова, Хаиткулы решил подробно изучить неоконченное дело.

Архивариус подала ему пиалу чая, и он, сделав глоток, углубился в бумаги.

«Объяснение Абрая Шукурова, учителя.

Бекджан мой ученик. В прошлом году он окончил школу с серебряной медалью. Я пригласил его к себе на вечеринку, так как мы всегда были в хороших отношениях. Гости собрались часам к семи. Выпивки я выставил вдоволь, но никто сильно не охмелел, никакого скандала или драки не случилось, мирно разошлись. Бекджан, правда, выпил много, и хотя меня это удивило, я не удерживал его — как-то было неудобно. Мы его напоили айраном, и он немного отрезвел. Потом он попросил разрешения уйти, сказав: „У меня билет в кино, а до кино надо зайти домой“.

Он ушел вместе с Гуйч-агой. Я проводил их до ворот. Что было потом, не знаю. Что Бекджан не вернулся домой, мне в ту же ночь сказал его отец — он приходил, когда мы уже легли. Кроме сказанного, мне ничего по этому делу не известно».

«Объяснение, записанное со слов колхозного мираба[1] Гуйч-аги.

В воскресенье утром я сходил в поле и, вернувшись, стал умываться. Тут приходит Абрай Шукуров. Я говорю: „А, учитель, что так рано?“ Он отвечает: „Помоги нам, Гуйч-ага. Сегодня вечером у меня будет маленький той“[2]. Я согласился готовить обед. Да и барана он попросил зарезать. Неудобно же отказать, если учитель просит, да и вообще я этим занимаюсь. Ну вот, прихожу к нему, зарезал барана, приготовил шурпу. Долго возился, устал. Когда уже гости собрались, тогда только присел. И шурпа получилась, и водки я выпил, а что-то неважно себя чувствовал.

Тут смотрю: Бекджан уходить собрался. Я с ним за компанию и пошел. Сумерки уже были, но встречного разобрать можно было. Возвращались мы большой дорогой. Миновали правление колхоза, метров сто еще отшагали. Тут Худайберды-шукур мне кричит: „Гуйч-ага!“ Он у своего дома с каким-то мотоциклистом разговаривал. Я на ходу поздоровался с ним, но он задержал меня: мол, дело есть. Подходит ко мне: „Гуйч-ага, выбери, пожалуйста, завтра часок — зарежь у меня барана“. В колхозе ведь не бывает базара, и каждый дом в неделю, в две раз режет скотину. Я сначала отнекивался, но он так пристал, что я согласился. В селе ведь как: не будешь другому помогать, люди стороной обходить станут. Ну вот, согласился я. Тогда Худайберды говорит своему другу-мотоциклисту: „Подвези Гуйч-агу до дому“.

Подойдя ближе, я узнал сына своего соседа Довлетгельды. Он говорит: „Ладно“. Завел мотоцикл, посадил меня в люльку. Я оглянулся, думал, с Бекджаном попрощаться, но он ушел. Не дождался. Да ему все равно сворачивать надо было, а мне — прямо. Довлетгельды меня мигом домчал. Высадил, говорит: „В кино поеду. До свиданья, Гуйч-ага“.

На другой день утром зашел я к Худайберды, зарезал барана, разделал и отправился на работу. Там слышу: „Бекджан исчез“. Я даже удивился: „Парень уже бреется. Куда он может пропасть?“ Да, мы очень переживали… Вах, зачем не попросил Бекджана подождать! Довлетгельды и его подвез бы.

Он был умный парень, скромный. В каких отношениях были Бекджан, Худайберды и Довлетгельды, не знаю. Пусть меня покарает аллах, если скажу, чего не видел и не слышал».

«Объяснение колхозного шофера Худайберды Ялкабова.

Бекджана, сына Веллек-аги, знаю хорошо. Можно сказать, росли вместе. И живем по соседству, и учились в одном классе. Даже за одной партой сидели. Я в учебе хромал немного, а он отличником был — все на лету хватал.

После школы я окончил шоферские курсы, потом устроился шофером в колхоз. Бекджан не поехал никуда учиться. „В армии, — говорит, — надо послужить“. Он был на год старше меня.

Последний раз я видел его 3 марта, да и то издали. Откуда он шел, не знаю. Он был с Гуйч-агой. Я окликнул Гуйч-агу и попросил зарезать барана, а Бекджан не остановился, видно, домой пошел. Я его не стал задерживать.

С Довлетгельды мы встретились случайно. Потом он подвез Гуйч-агу, а я вернулся в дом. После этого я не видел в тот вечер ни Довлетгельды, ни Бекджана. Да, вот еще что: Довлетгельды куда-то торопился, особенно после того, как увидел Бекджана. Когда я попросил подвезти Гуйч-агу, он согласился неохотно. Не стану скрывать, что отношения Довлетгельды с Бекджаном были не очень-то теплыми. Причин не знаю. Но между мной и Бекджаном и волосок не проходил, мы были хорошие друзья. Больше ничего не знаю и не слышал. Предположений не люблю».

«Объяснение фельдшера Довлетгельды Довханова.

Я с 6-й бригады, а Бекджан с 1-й. Расстояние далекое. Да и вообще мы с ним дружбы не искали. Он себя считал начитанным, грамотным и при случае насмехался надо мной. В последнее время у меня с ним совсем отношения прекратились. Все вышло из-за одного фильма. Как-то мы из кино возвращались и поспорили. Картина была заграничная, не помню названия. Все время стрельба, драки — очень интересная. Ну вот, я стал хвалить фильм, а Бекджан говорит: „Дребедень“. Ребята тоже разделились: большинство за меня, а некоторые на его стороне. Бекджан разозлился, что меня ребята поддерживают, и говорит: „Тебе бы побольше выстрелов да убийств, а серьезных фильмов ты не понимаешь“. Вот после этого мы и не стали разговаривать друг с другом, друг друга стороной обходили. Если разобраться, это пустяк. Может, и помирились бы. А тут еще через месяц про меня в газете написали: „Довханов открывает медпункт когда ему заблагорассудится“. В общем, крепко досталось. Честно говоря, я подумал, что это Бекджана рук дело — он ведь иногда заметки в газету посылал.

А 3 марта вот что было. Когда я Гуйч-агу домой отвез, поехал в кино. Из кино — домой. Об исчезновении Бекджана узнал в медпункте от пациентов. В каких отношениях были Худайберды и Бекджан, не знаю. Больше ничего не слышал и не видел. Что он, иголка, Бекджан, чтобы пропасть?»

«Объяснение киномеханика Куллы Кадырова.

Я в клубе на все руки: сам билеты продаю, сам фильм кручу, сам контроль обрываю. Голову на отсечение даю, что в воскресенье Довлетгельды в кино не приходил. Был бы, так я бы видел».

Другие свидетели подтвердили показания Кадырова. Еще одно объяснение было дано продавцом колхозного магазина Лопбыкулы Таррыховым:

«С вечера 3 марта у меня начали болеть зубы и так и не дали мне заснуть до утра. Всю ночь я ходил взад-вперед, держась за щеку. Не скажу точно, когда я услышал, как в нашу сторону завернул мотоцикл с люлькой. Было темно, но фара не горела. Я вышел из дому. Когда мотоцикл подъехал совсем близко и возле соседского двора остановился, я сообразил, что это Довлетгельды, сын нашего соседа. Он заглушил мотор и стал вкатывать мотоцикл во двор, я окликнул его: „Эй, братишка, что-то ты поздно!“ Он ответил: „Побудь фельдшером, тогда узнаешь“, — и ушел в дом. Голос его дрожал… Потом: ехать с потушенной фарой, вкатывать мотоцикл на руках… Подозрительно все. Это было, как я уже сказал, в ночь с 3 на 4 марта. Отношения у нас просто соседские. Личных счетов у нас нет».

Объяснение другого из соседей Довлетгельды подтверждало, что он вернулся домой среди ночи.

Хаиткулы сделал глоток совсем остывшего чая и перевернул новую страницу. Вот санкция прокурора на арест фельдшера Довлетгельды Довханова. Протоколы допросов. Новые показания свидетелей.

Если бы не перерыв у архивариуса, он еще посидел бы. Да, дело интересное, есть над чем поломать голову. Десять лет прошло, а о Бекджане ни слуху ни духу… Довлетгельды верно заметил: не иголка же этот Бекджан.

Пока можно ухватиться только за Довханова. Факты против него, против него одного. Якобы был в кино — на самом же деле не был; говорит, что после кино отправился домой, а приехал глубокой ночью… Кроме Довлетгельды, никто не имел счетов с Бекджаном — об этом свидетельствуют все показания… Да, а как же он оправдался? Ведь иначе дело было бы закончено… Надо прочесть, что там дальше.

Но подходило время обеда. Делопроизводительница выжидающе посматривала на Хаиткулы… Он поднялся из-за стола и пошел к выходу.

На улице накрапывал дождь, было холодно. Хаиткулы потоптался перед министерством, соображая, чем занять себя на этот час. Взгляд его упал на ближайшее кафе, и капитан подумал, что неплохо будет подкрепиться сосисками и кофе.

За обедом он набросал в своем блокноте несколько первоочередных вопросов: 1. Назаров. Кто такой Назаров? (узнать сейчас). 2. Бекджан Веллеков, Марал Веллекова?! (вечером). 3. Результат дела.

Весь сегодняшний, а может быть, и завтрашний день уйдет на выяснение всех обстоятельств. Сперва, когда он взял в руки незаконченное дело, Хаиткулы интересовали методы следствия, чему посвящена была его диссертация, но теперь перед капитаном возникла совсем иная цель.

Но волею хранительницы архива планы Хаиткулы переменились. Когда он вернулся с обеда, двери архива были по-прежнему закрыты, и один из вахтенных милиционеров сказал, что делопроизводительница сообщила по телефону: прийти сегодня не сможет.

Ответ на первый из вопросов откладывался. Для выяснения второго надо ехать в мединститут.

На улице он увидел Аннамамеда, садившегося в машину. Тот тоже заметил Хаиткулы и приветственно помахал ему.

— Далеко собрался?

— В мединститут.

— Садись. — Аннамамед открыл заднюю дверцу «газика». Сослуживцы подали друг другу руки и по всегдашнему обыкновению обменялись шутками и колкостями. Хотя их беседы и переходили иной раз в ожесточенные споры, это не мешало дружбе. Хаиткулы и Аннамамед занимали одинаковые должности, работали рядом, и, когда один уезжал в командировку, другой скучал без него.

Аннамамед был невысокий крепыш с полным румяным лицом. Если надеть на него вместо формы капитана милиции полосатый халат и дать в руки лопату, всякий признал бы в нем крестьянина, поливальщика на хлопковом поле. Он жил с семьей в домике с садом, постоянным предметом забот и разговоров Аннамамеда — крепка была в нем крестьянская жилка.

Хаиткулы был много моложе — ему только что минуло двадцать девять лет. Рослый, стройный, с худощавым волевым лицом и внимательными глазами, он казался солиднее и старше многих своих сверстников.

Аннамамед работал в милиции уже десять лет, но высшего образования у него не было — он только что перешел на третий курс заочного юридического института. Хаиткулы же пришел в милицию после окончания университета. Неудивительно поэтому, что между друзьями часто разгорались горячие споры о соотношении теории и практики. Аннамамед, конечно, защищал превосходство практики, а Хаиткулы, посмеиваясь, замечал: «У кого что болит…»

За разговором не заметили, как машина остановилась возле мединститута.

Хаиткулы обошел все корпуса и не нашел нигде Марал. Сокурсницы ее только запутали капитана: кто говорил, что Марал где-то в институте, кто уверял, что она ушла. Не надеясь застать ее, он все же решил сходить в общежитие. Мысли Хаиткулы переключились на занимавшее его дело, и только голос вахтера вывел его из задумчивости. Хаиткулы ответил на приветствие, подошел к зеркалу в вестибюле общежития, поправил галстук, причесался и взбежал на второй этаж. В комнату Марал он всегда входил с чувством, подобным тому, с которым переступал порог генеральского кабинета. Так и теперь Хаиткулы помедлил перед дверью, прежде чем постучать. Он попытался придать лицу деловое выражение — ведь он действительно пришел по делу, но, когда Марал крикнула: «Войдите!» — Хаиткулы осторожно нажал на ручку двери и, шагнув в комнату, робко сказал:

— Салам.

Марал и две ее сокурсницы сидели за длинным столом, заваленным книгами, и пили кок-чай. Девушки поздоровались и, улыбнувшись, переглянулись. Он, поборов смущение, подошел к столу и шутливо нахмурился:

— Я брожу по всему городу как дервиш и нигде не могу тебя найти, а ты, оказывается, чаи гоняешь.

Марал налила чаю в свободную пиалу и поставила рядом со своей:

— Садитесь, товарищ капитан. Наверное, во рту пересохло после долгого путешествия?

Хаиткулы присел на краешек стула и взял пиалу. У него не хватало духу взглянуть в бархатно-черные глаза Марал, затененные длинными ресницами, и он принялся неестественно заинтересованно перелистывать раскрытый учебник. Марат и ее подруги, все так же улыбаясь, смотрели на капитана. Хаиткулы совсем смутился и залпом опорожнил пиалу. Марал тотчас же налила ему еще чаю. Хаиткулы сделал большой глоток, но поперхнулся и закашлялся. Краска залила его щеки. Одна из девушек участливо спросила:

— Что, Хаиткулы-ага, много селедки ели? Чай, как вода в песок, уходит.

Марал и вторая девушка прыснули.

Капитан поставил пиалу и, справившись с душившим его кашлем, сказал.

— Ну и язычок у тебя, Абадан, как бритва. Кого хочешь в краску вгонишь.

— Язык и ногти — наше оружие, потому они и остры, — притворно потупясь, ответила Абадан.

— Ой, меня ведь ждут, — после некоторого молчания спохватилась она и выбежала из комнаты.

А вторая девушка вдруг вспомнила, что ей надо сходить в магазин, и тоже ушла.

— Понимаешь, Марал, я к тебе по делу… — начал Хаиткулы.

Она улыбнулась:

— Опять по делу? Все ваши медэксперты заболели гриппом? А может, дядя просил узнать, чем лечить радикулит?

— Да нет, тут, видишь ли, дело щекотливое…

— Я же тебе сказала, что можешь приходить просто так. Не ломай себе голову, придумывая повод.

— Я серьезно… Это касается тебя… вернее, вашего села.

— Ну? — Марал подняла брови.

— Сегодня я наткнулся на одно дело… Десять лет назад, третьего марта пятьдесят восьмого года, из вашего села пропал молодой человек Бекджан Веллеков…

Хаиткулы взглянул на Марал. Ее лицо словно окаменело, глаза лихорадочно заблестели.

— Начатые на второй день розыск и следствие результатов не дали. — Капитан вздохнул. — Есть основания предполагать убийство… А значит, убийца по сей день гуляет на свободе… И я клянусь, что найду убийцу.

Хаиткулы остановился: Марал, всхлипнув, отвернулась.


Опять у него в руках это дело. Теперь нужно было выяснить две вещи: каким образом Довлетгельды снял с себя страшное подозрение и что это за Назаров, который вел следствие.

Хаиткулы стал перечитывать документы, но поначалу никак не мог сосредоточиться — заплаканное лицо Марал стояло перед глазами.

«Я заставил плакать Марал… И все моя неуклюжесть. Аннамамед узнал бы тактичнее, без слез. Надо было послать его…» Такие мысли всю ночь не давали уснуть Хаиткулы. Наверное, поэтому последние листы дела ему пришлось перечитывать еще раз — строки двоились, и только с усилием ему удавалось вникнуть в смысл читаемого. Наконец капитан отодвинул от себя толстую пачку листов и откинулся на спинку стула. Посидев так с минуту, Хаиткулы перевязал дело и, отдав его хозяйке архива, отправился домой. Несмотря на то, что с самого утра у него крошки не было во рту, он сразу же улегся в постель.

Хаиткулы проснулся, когда солнце уже заходило — в комнате было сумрачно, с улицы доносились голоса. Он умылся и позвонил Аннамамеду.

— Салам!.. Да, это я… Как у вас, все живы-здоровы?.. Мегрэ дома?.. Не пришел?.. Как появится, пусть сразу приезжает ко мне… Срочное дело…

Скоро в дверь позвонили. Хаиткулы легко вскочил и пошел открывать. Пришел Аннамамед.

— Ну что за срочное дело?

— Ты уже знаешь обстоятельства исчезновения Бекджана… Они расстались с Гуйч-агой возле дома Ялкабова. Давай попробуем проследить путь Бекджана от места вечеринки. — Хаиткулы раскрыл блокнот и прочертил поперёк листа прямую линию, поставил в начале и посередине ее две жирные точки, написал над первой: «Место, отк. ушел Б.», а над второй: «Раст. с Гуйч». Потом от средней точки провел еще одну линию и, завершив ее огромной точкой, надписал: «Дом Б.». — Видишь, от дома Ялкабова до дома Бекджана совсем недалеко. Очевидно, все произошло на этом отрезке. Ведь если бы Бекджан вернулся на улицу, его заметили бы — народ шел с вечеринки, да и вообще в это время много гуляющих. Если он пошел бы не домой, а дальше по дороге, его опять же видели бы. И Гуйч-ага заметил бы его — ведь он вскоре поехал в ту же сторону на мотоцикле вместе с Довхановым.

— Постой, дорогой! — Аннамамед взял у Хаиткулы карандаш и поставил рядом с короткой линией большой вопросительный знак. — А есть ли тут дорога? Ты сам ее видел? Может быть, к дому Бекджана нельзя пройти напрямик? Тогда надо искать убийц (если, конечно, это убийство) в другом месте. Может быть, дело окажется не таким уж сложным, если мы разузнаем кое-что о тех, кто живет на этой предполагаемой улице?

Хаиткулы почесал в затылке:

— Похоже, ты прав. Надо будет заняться этим… Теперь вот что: по делу никто не был заподозрен, кроме Довлетгельды Довханова. И характеристика с работы, и показания соседей, шофера Худайберды, и, наконец, собственное его объяснение — все не в пользу Довлетгельды. Кроме него, никто не был заподозрен в намерении свести счеты с Бекджаном. Да и какие там враги у молодого парнишки?!

— Значит, были. Если б их не было, Бекджан и по сей день здравствовал бы. Да, чем же закончилось дело с Довхановым?

— Сначала он был взят под стражу. Следователь установил, что после того, как Довлетгельды отвез домой Гуйч-агу, он поехал не в кино, а махнул прямо в район. Там жила одна девушка, которая вместе с ним окончила фельдшерские курсы. Довханов, понятно, не хотел бросать тень на девушку и дал ложные показания. Девушка сама пришла к следователю и подтвердила алиби своего приятеля. Ну вот, учитывая это, а также и то, что отношения между ним и Бекджаном не могли привести к каким-то серьезным последствиям, Довлетгельды был освобожден… Вообще, на мой взгляд, следствие проведено небрежно.

— Да-а, — протянул Аннамамед. — Кстати, ты мне не говорил: что ты выяснил у Марал?

— Брат и сестра.

— Бекджан ее брат?! Дела…

— Сейчас я удивлю тебя еще больше. Знаешь, кто вел расследование?.. Тогдашний начальник уголовного розыска райотдела милиции Назаров, под началом которого мы оба имеем честь состоять теперь.

— Ходжа Назаров?!

— Он самый.

— И точно — его постоянная присказка: «Когда я работал в Керках…»

— Это, конечно, ничего не значит. Может быть, у него не было достаточно времени на это дело или что-то помешало… И вообще, у всех бывают неудачи…

Раздался телефонный звонок, Хаиткулы поспешно поднялся и взял трубку.

— Марал? — Хаиткулы улыбнулся, но тут же лицо его помрачнело. — Прости меня еще раз… Завтра при встрече объясню. А сейчас мы как раз совещаемся с Аннамамедом. Спокойной ночи.

Он положил трубку и взволнованно заходил по комнате. Аннамамед насмешливо поглядывал на него.

— Эк тебя радость распирает.

Хаиткулы словно ждал этого. Он бросился на кошму возле друга и сбивчиво стал говорить:

— Да, Аннамамед… Понимаешь, как увижу ее или даже поговорю, сразу сам не свой делаюсь… Она замечательная девушка: мягкосердечная, умная…

— Не понимаю, чего ты дожидаешься. Она почти закончила учебу — последний курс… Знают о ваших отношениях родители?

— Мои знают.

— А ее?

— Наверное, нет. Как же Марал им скажет — я ведь не сватался.

— Так посылай сватов. Если хочешь, я поеду. Все, завтра же и займемся этим.

— Погоди, погоди… Я тебя не для сватовства звал. Нам надо сначала обсудить незаконченное дело.

Аннамамед подошел к тумбочке возле изголовья кровати и взял с нее фотографию в узорчатой рамке: улыбающаяся Марал в белом халате. Он долго любовался девушкой и, поставив фото на место, изрек:

— Добрая жена будет!

Помолчав с минуту, он сказал:

— А насчет того, для чего мы встретились, думаю: если бы дело в свое время попало в руки опытного следователя, оно, несомненно, было бы раскрыто… Не смотри, что он твой начальник.

Когда Хаиткулы вышел проводить Аннамамеда, был уже второй час ночи. Фонари заливали неоновым светом безлюдные улицы. Не слышно было ни лая собак, ни птичьего гомона. Аннамамед сказал: «Самое время для шакалов таскать кур».


Полночи проведя в раздумьях и уже под утро приняв окончательное решение, Хаиткулы теперь неторопливо, осторожно, словно ступая по узким мосткам, излагал свои соображения Ходже Назаровичу.

Начальник отдела то и дело подливал себе в пиалу из накрытого полотенцем чайника, пока старший инспектор делился с ним своими мыслями относительно дела десятилетней давности. Выслушав Мовлямбердыева, Ходжа Назарович горько усмехнулся:

— Не пойму я тебя. Сперва попросил творческий отпуск. Несмотря на то, что дел в отделе хватало, я пошел тебе навстречу. Помнишь, тогда ты говорил: «Многие, с кем я кончал университет, стали учеными, кандидатами наук. А я отстаю»? А теперь просишь разрешить тебе расследование этого дела. Где же логика?

— Вы поняли правильно: я действительно прошу поручить это расследование мне. Если говорить о логике, то…

— Ты спешишь сделаться героем, — перебил начальник.

Хаиткулы вскочил с места:

— Товарищ подполковник!..

— А как прикажешь тебя понимать? Ты еще молод, у тебя все впереди. Куда ты торопишься? Если жаждешь прославиться, то в двери этого учреждения ты постучался по ошибке. Еще не поздно…

— Товарищ подполковник! — воскликнул Хаиткулы. — Прошу выслушать меня до конца. Я докажу, что в следствии по этому делу есть слабые стороны.

— Хаиткулы, в архиве тебе не встречались другие незаконченные дела?

— Встречались.

— Тогда почему ты клещом вцепился в это? Я спрашиваю тебя сейчас не как начальник, а как старший товарищ, который износил втрое больше сапог.

— Понимаете, у меня есть причина…

— Причину я назову тебе сам: ты хочешь подставить ножку своему начальнику Ходже Назарову. Расследование этого дела вел я. Сядь, поговорим обстоятельнее…

Как только Хаиткулы устроился в глубоком кожаном кресле, подполковник продолжил:

— Я один из первых работников в органах! Я носил погоны еще тогда, когда тебя не было на свете!.. На этом орешке я чуть не поломал себе зубы. То дело — единственное пятно на моей биографии… Теперь ты хочешь проскакать по скользкому льду! Я был иного мнения о тебе…

Назаров откинулся в кресле, морщины на его низком лбу разгладились. Увидев, что Хаиткулы сидит с опущенной головой, словно подсудимый, он подумал, что капитан понял свою правоту и теперь подбирает слова, чтобы признать вину. Нельзя быть на ножах с начальником, он должен понимать это.

Но Хаиткулы повесил голову не потому, что чувствовал свою вину. Его уважение к начальнику сильно пошатнулось. Он думал: «Назаров печется о себе, не о деле. Если поскользнешься, у него душа болеть не будет. Ну а если „по льду проскачешь“, тут-то он ни себе, ни тебе покоя не даст…»

Хаиткулы с достоинством поднялся:

— Я не могу идти против своей совести. Я ожидал от вас поддержки, надеялся на помощь, на совет…

Ходжа Назаров не сомневался, что стоит Хаиткулы выйти из кабинета, как об их разговоре станет известно всему отделу. Так не годится: он может не только потерять свой престиж среди подчиненных, но и доверие начальства. Нет, нельзя проливать ложками то, что собирал по каплям.

Подполковник в одно мгновение обогнул стол и оказался рядом с Хаиткулы.

— Минутку, товарищ капитан, — схватив Хаиткулы за плечо и заставив его опуститься в кресло, он сам присел рядом. — Ходжа Назаров ни в чем не грешен ни перед государством, ни перед семьей. Работаю, руковожу, воспитываю — в меру сил и способностей. Я доволен оценкой моего труда — и числом звездочек на погонах, и зарплатой. Меня никто не может обвинить в халатности, в злоупотреблениях служебным положением. У Ходжи Назарова не было в твои годы времени писать диссертацию. Он днем и ночью, невзирая на погоду, заляпанный грязью, увязая в песке, ходил пешком из колхоза в колхоз, из села в село.

В дверь постучали. Увидев вошедшего Аннамамеда, подполковник подобрался и, кивнув ему, снова обратился к Хаиткулы:

— Ты бросаешь работу, которая принесла бы пользу тебе и людям, а хватаешься за дело, которое тебе не по плечу. Диву даюсь: берешь на себя ответственность за расследование, которое велось по горячим следам целым коллективом… А ну-ка поведай нам, на какие умозаключения, на какие факты ты опираешься? Вот и Аннамамед пусть послушает. В обязательном порядке.

Поняв со слов начальника, что Хаиткулы хочет взяться за расследование дела об исчезновении Бекджана, Аннамамед ободряюще подмигнул другу. Хаиткулы не знал, радоваться ли приходу Аннамамеда: ведь тот считал, что дело нужно ему для работы над диссертацией. Поддержит ли он его? Хаиткулы готов был спорить с обоими…

— Вы спросили о фактах. Пока у меня их нет. Нужно поехать на место и проследить всю историю взаимоотношений Бекджана со своими односельчанами… Преступник по прошествии стольких лет успокоился, и начало нового следствия может заставить его думать, что мы напали на след, он может с перепугу наделать глупостей и выдать себя…

Назаров не перебивал капитана. В душе у него боролись два решения: покончить с затеей сейчас же в кабинете, безусловно запретив Хаиткулы производство следствия, или пустить его к высшему начальству. «Пусть идет пообломает рога… Нет, не надо его пускать…»

После продолжительной паузы Назаров обратился к Аннамамеду:

— Ты в курсе, о чем печется твой друг?

— В курсе.

— Если он не слушает ветерана, своего начальника, то, может, послушает тебя? Посоветуй ему не ввязываться в авантюру, на которой можно подпортить свою репутацию.

— Я считаю это дело бесперспективным. Чтобы им заниматься, надо иметь крепкие зубы.

Ответ пришелся начальнику по душе.

— Речь умного человека. Сразу видно, что не один год ешь милицейский хлеб.

— Я еще не кончил, — возразил Аннамамед. — Если он уверен в своих силах, надо разрешить ему… Мовлямбердыев не путевку в Крым просит.

— Как? — Назаров понял, что его обошли с тыла.

— Я сказал, что он не выпрашивает у вас орден.

Назаров прошел путь до кресла начальника отдела с самой нижней ступеньки и за долгую службу научился, когда нужно, вскипать, рубить сплеча, а когда нужно, соглашаться. От каждого из своих многочисленных начальников он по крупинке собирал эту премудрость и постепенно впитал ее в кровь, сжился с ней, словно она дана была ему самой природой. Он умел, легко улыбаясь, рассеять тучи, собравшиеся над его головой, умел разнести сотрудника так, что у бедняги тряслись поджилки. Но так или иначе ему всегда удавалось взять вожжи в руки и направить волю подчиненных в нужном ему направлении. Если верх брала чужая точка зрения, то Назаров и тут умел вовремя перейти на сторону противника и представить себя чуть ли не соавтором идеи, еще за минуту до того отвергавшейся им. Но надо отдать ему должное — перед вышестоящим начальством он брал под крылышко инспекторов своего отдела. И если на оперативном совещании высказывалась критика в адрес кого-либо из его работников, Назаров поднимался и говорил:

— Товарищи, это промах не только названного товарища, но упущение всего отдела. Исправим в обязательном порядке.

Подполковник, изобразив на лице добродушную улыбку, обратился к Аннамамеду:

— Я знаю, как ты любишь критику невзирая на лица, и ценю в тебе эту черту. — Сказав это, он повернулся к Хаиткулы: — И, честно говоря, мне по душе ваш молодой задор. Действительно, чем черт не шутит, а вдруг тебе выпадет честь распутать этот клубок. Дерзай! В обязательном порядке…

И, вновь приняв начальнический вид, Назаров вернулся за стол. Распорядился:

— Сейчас же заготовь официальное письмо в местное отделение милиции. Надо узнать: может, у них есть дополнительные сведения. После этого можешь выезжать. Пока не поступит ответ, помогай Аннамамеду. С завтрашнего дня считай себя на работе. В обязательном порядке…

Перелистывая бумаги дела, которое вел Аннамамед, Хаиткулы наткнулся на имя Лопбыкулы Таррыхова. Таррыхов — да ведь так звали одного из свидетелей по делу о Бекджане! Теперь Таррыхов работает здесь, в Ашхабаде, экспедитором… А вот и трудовая книжка, автобиография его. Все верно, это тот самый человек. Ныне экспедитор влип в историю из-за какой-то махинации. Для того чтобы встретиться с ним, достаточно снять телефонную трубку и сказать: «Приведите такого-то». Тогда через пять минут он предстанет перед тобой. Таррыхов здесь, в этом дворе, в камере предварительного заключения. Но, посоветовавшись с Аннамамедом, Хаиткулы отложил встречу на другой день.


Дверь отворилась, и вышедший моложавый инспектор в штатском кивнул Хаиткулы:

— Мы кончили. Вас ждут.

Сперва Хаиткулы увидел Аннамамеда. Он сидел за большим столом, прикрыв глаза, и дымил папиросой. У сидевшего против него Лопбыкулы Таррыхова рдело на солнце оттопыренное ухо, жилистая короткая шея напряглась при звуке шагов Хаиткулы, но он не обернулся.

Допрос, очевидно, вел ушедший только что инспектор — в пепельнице еще дымилась недокуренная папироса. Хаиткулы кивнул Аннамамеду и занял место подле Таррыхова. Тот даже не повернул головы в его сторону, только маленькие глазки его метались, подобно маятнику, то в сторону Аннамамеда, то в сторону вновь пришедшего незнакомого капитана. Наконец он не выдержал молчания и заявил:

— Я вам сказал, что не буду сегодня давать показания! Что ещё нужно? — Он вскинул плечо.

Вместо Аннамамеда ему ответил Хаиткулы:

— Лопбыкулы-ага, о чем говорилось до меня, я не знаю. Если вы не против, я спрошу вас о некоторых вещах. Если против, можем и подождать… Я слышал, что вы халачский…

— Земляки?! — Экспедитор всем корпусом повернулся к Хаиткулы.

— И да и нет. Вы из какого места Халача?

— Из Сурхи… — Экспедитор, подобно слепому, который, прежде чем сделать шаг, проверяет путь палкой, старался угадать, куда клонит капитан, и медлил с ответом.

Как только названо было имя Бекджана, рыжие брови Таррыхова резко поднялись.

— Бекджан!.. Пропадут две доски или мешок цемента — ищут, не дай бог, как ищут. А человек пропадет — никому он не нужен, никто не разыскивает.

Аннамамед не вмешивался в разговор. Хаиткулы закурил и, пустив к потолку струю дыма, сказал:

— Ищут.

— Только сейчас? — У экспедитора отвисла губа. — Бекджан! Какой джигит был!

После этого Таррыхов стал словоохотливее, но ничего вразумительного не сообщил. А когда очередь дошла до объяснения, приобщенного к делу, он ограничился кратким ответом:

— Да, я тоже давал показания.

Уже в конце допроса, когда Лопбыкулы стал рассеянно посматривать в окно, Хаиткулы спросил:

— Зачем вы переехали из Халача?

Таррыхов поморщился:

— Да просто хотелось пожить в Ашхабаде.

Затягивать беседу не имело смысла, хотя инспектор чувствовал, что Лопбыкулы не сказал и десятой доли того, что знал.

Но ни Хаиткулы, ни допрашиваемый не предполагали, что этот разговор будет продолжен совсем при других обстоятельствах.


Не прошло и недели, как поступил ответ на запрос, посланный в районный отдел милиции. В нем сообщалось, что по делу ничего добавить к тому, что имелось в архиве, не могут.

Свидание с Марал было отложено на вечер. Хаиткулы предстояла длительная командировка, поэтому он хотел спокойно посидеть с девушкой и подвести итог почти годичных встреч — поговорить о свадьбе. Но приезд композиторов в гости к студентам мединститута помешал осуществить это намерение — в тот вечер Марал должна была выступать.

Встреча затянулась допоздна, и Хаиткулы не удалось поговорить по душам с Марал. Он проводил ее до общежития, так и не решившись сказать о своих чувствах.

И вот теперь Хаиткулы летел в командировку в дурном расположении духа. Из-за плохой погоды самолет совершил посадку в Чарджоу. Но это обернулось для следователя непредвиденной удачей.


В воздухе пахло сыростью, холодный ветер сек лицо, пронизывал до костей. Хаиткулы бегом пересек летное поле и вбежал в здание аэропорта. Он улетел из Ашхабада не позавтракав и поэтому сразу отправился в ресторан. Сняв плащ, Хаиткулы прошел в зал и занял место за столиком у окна. Напротив него сидел старик, беспрестанно теребивший свои вислые усы.

Официантка тут же подошла к Хаиткулы, чтобы взять заказ. Старик, однако, подозвал ее к себе и, указав на стоявшее перед ним блюдо с бифштексом, спросил:

— Слушай, дочка, это не свинина?

— Не бойся, дедушка, ешь — это барашек.

Хаиткулы заказал еду, кок-чай и пошел умыться. Когда он вернулся, завтрак уже ждал его. Прежде чем приняться за еду, инспектор налил себе и старику по пиале чая.

— Ай, спасибо, сынок, вот это удружил. Я и забыл заказать чай, все забыл. — В знак благодарности старик приложил руку к груди.

Если б не усы с проседью да не набрякшие веки, Хаиткулы дал бы ему лет пятьдесят — на полном лице его почти не было морщин, а из-под надвинутой на брови каракулевой папахи молодо смотрели глубоко посаженные глаза.

— Далеко летишь? — поинтересовался сотрапезник.

— Да вот летел в Керки, а посадили здесь.

— Ну так нам по дороге, — обрадовался старик.

Он рассказал, что ездил в Чарджоу по совету керкинского врача хорошенько обследовать печень и взять нужные лекарства, а теперь, опоздав на первый рейс, ждал самолета на Керки.

— Хоть и быстро самолет летит, а машина надежней! Мне все равно обратно из Керки ехать тридцать километров до дому… Не дадут вылета, так мы с тобой автобусом поедем в четыре часа.

«Обратно?.. Куда это ему ехать?» — подумал Хаиткулы и спросил:

— Так вам в Халач, яшулы[3]?

— Именно. — Облизав пальцы, старик уточнил: — В Сурху.

Хаиткулы даже вздрогнул: это было то самое село, где пропал Бекджан. И тут же поздравил себя с удачей: еще не добрался до места, а уже можно собирать материал к делу.

Народу в ресторане прибавилось. Папиросный дым повис в воздухе, нетерпеливые клиенты стучали по тарелкам, подзывая официанток. Гул голосов и беспрестанное хлопанье входной двери мешали сосредоточиться. Хаиткулы предложил попутчику пойти в зал ожидания.

Но не успели они подыскать себе место поудобней, как диктор объявил посадку в Ан-24.


Хаиткулы сел рядом со стариком и издалека завел разговор об интересовавшем его деле:

— Я знаком с одной девушкой из вашего села. Может, знаете Марал Веллекову?

— Как не знать, мы почти соседи. — Старик пожевал кончик уса. — Всю их семью хорошо знаю, достойные люди.

— Она мне как-то говорила, что у нее пропал брат.

— Да, лет десять назад ушел из дому на вечеринку и как в воду канул.

— Куда же он мог деться?

— Может, убили да в канал бросили, а может, убежал куда-нибудь.

— А следствие-то было?

— Как же, приезжали из Керки, из Чарджоу. Но ничего не раскопали. Я думаю, не там искали.

В Керки было еще холоднее, мелкий колючий снег летел с серого низкого неба. Старик едва поспевал за Хаиткулы. Концы его усов быстро заледенели и совсем обвисли, отчего лицо выглядело скорбным и постаревшим.

Ашхабадского инспектора встретил шофер городского отдела милиции. Машина понеслась голой ровной степью, въехала в город, миновала старую полуразвалившуюся крепость и остановилась у ворот одноэтажного здания из красного кирпича. Хаиткулы сердечно попрощался с попутчиком и, выходя из машины, поручил шоферу:

— Отвези яшулы на автостанцию.

Старик, как бы очнувшись, открыл дверцу кабины и крикнул вслед капитану:

— Если твоя дорога ляжет через наши края и ты не заедешь ко мне, я обижусь. С какого краю ни зайдешь в село, спроси только: «Где старая хибара Най-мираба?» — любой покажет.


Через два дня инспектор прибыл в Сурху.

Первым делом Хаиткулы устроился в гостинице, а потом отправился в правление колхоза. Там, кроме счетоводов, никого не было. Инспектор попросил передать председателю, что заедет во второй половине дня.

— Давай проедемся по поселку, — сказал Хаиткулы, садясь в машину. Он решил сразу же осмотреть «место действия».

Шофер медленно повел «газик» по главной улице села. По краям асфальтовой полосы тянулась цепь новых типовых домов. Только из соседних улиц выглядывали иногда глинобитные развалюхи. «Когда зазеленеют все эти яблони, гранаты, зацветет урюк, здесь будет как на курорте», — думал капитан, переводя взгляд с одной стороны улицы на другую. Вот на дорогу вышел согбенный старик с палкой в руке.

— Останови! — сказал шоферу Хаиткулы и высунулся из окна. — Добрый день, яшулы. Как нам найти дом Абрая Шукурова?

— Да вот он, через три двора.

Проехав зеленый забор дома Шукурова, Хаиткулы не остановил машину, а, миновав еще несколько строений, велел повернуть обратно:

— Да поезжай тихо, Салаетдин, будто яйца везешь.

Когда они снова поравнялись с домом Веллек-аги, Хаиткулы вздохнул:

— Отсюда третьего марта ушел Бекджан… Но нам предстоит проследить его путь задолго до того вечера.

Теперь внимание капитана было обращено на правую сторону дороги. Машина проехала правление колхоза. «Здесь где-то должно быть место встречи шофера Худайберды с Гуйч-агой и Бекджаном. Значит, и улица, куда свернул Бекджан, должна быть где-то здесь».

Проехав еще с полкилометра, они достигли перекрестка дорог. Именно в этом месте схемы Аннамамед поставил знак вопроса. Итак, Бекджан свернул здесь, и дом его находился не в переулке, а поблизости от центральной улицы, недалеко от перекрестка. Загадка его исчезновения должна быть известна одному из жителей этого участка. «Обследовать дом за домом».

Часть улицы, уходившая влево от главной магистрали, упиралась в высокий глинистый холм. Когда машина поворачивала назад, Хаиткулы не смог охватить взглядом, где кончаются его склоны. «Может быть, это дамба и грунт, вынутый из коллектора, или за этим холмом продолжается поселок? Если это дамба, то была ли она здесь десять лет назад? Прежде всего надо восстановить тогдашний облик поселка».

В сознании следователя возникали один за другим мелкие и крупные вопросы, и их становилось все больше. Только теперь Хаиткулы по-настоящему понял, насколько трудно дело, за которое он взялся.

Хаиткулы померещилось на миг, что перед ним стоит с иронической усмешкой Ходжа Назаров, и капитан почувствовал, как лицо его покраснело.


Утро было пасмурное, холодное. Когда все еще спали, Хаиткулы выскочил на веранду в майке и трусах и зашагал из угла в угол, чтобы разогнать кровь перед гимнастикой.

В это время с улицы вошел небольшого роста человек и, увидев ашхабадского следователя, воскликнул:

— Доброе утро, Хаиткулы Мовлямбердыевич! А я думал, придется вас будить.

Сначала Хаиткулы не разобрал в полумраке его лица и спросил:

— Вы из райотдела?

Вошедший направился к инспектору, но и тогда Хаиткулы не узнал его. Это был следователь районной прокуратуры. Капитан протянул ему руку, и тот принялся сердечно трясти ее, приговаривая:

— Это удача, это удача. Сразу и перейдем к делу. — И он тут же принялся развязывать тесемки бумажной папки. — Все бумаги, оставленные вами, тщательно изучил. Полночи просидел.

Хаиткулы неловко было стоять в трусах и майке перед этим толстеньким лысеющим человеком, но и уйти не было никакой возможности — тот не давал ему слова вымолвить, засыпая его вопросами и тут же сам отвечая на них. К тому же Хаиткулы никак не мог припомнить, где он его видел — то ли в Ашхабаде, то ли в Керки. Или сидели вместе на совещании? Вчера прокурор сказал, что кое-кого пришлет ему в помощники, и капитан уехал, даже не успев повидать своего коллегу.

Наконец незнакомец на секунду умолк, и Хаиткулы поспешно заявил:

— Простите, но, во-первых, вы не представились, а во-вторых, мне необходимо одеться.

— Палта Ачилович Ачилов.

Они вошли в номер. Хаиткулы быстро оделся.

— Если я не ошибаюсь, вы считаете, что Бекджан умер насильственной смертью? — не отступал Ачилов.

— Почти уверен.

— А если здесь самоубийство? Река близко, парень был выпивши. Может быть, его обидели…

— Нет, — уверенно ответил Хаиткулы. — Рано или поздно труп нашли бы.

Ачилов возмущенно замахал руками:

— Нашли бы? Вы думаете, они искали по всей Амударье? А если он привязал камень на шею? А потом труп затянуло илом, он разложился — и точка. Надо критически рассмотреть протоколы поисков на реке.

— Давайте сначала позавтракаем, а потом займемся делами, — предложил Хаиткулы.


От гостиницы до шоссе было довольно далеко. Пока Хаиткулы добрался до выезда из поселка, его изрядно забрызгали сновавшие по улицам грузовики. Инспектор решил не ждать попутную машину на одном месте и пошел в сторону Халача.

По краям дороги росли высокие камыши, на песчаных гребнях гнулся под ветром пышный селин. Хаиткулы прибавил шагу. Ему было приятно идти той дорогой, которой не раз ходила Марал. Да, все эти улицы, все тропинки кругом помнят ее и Бекджана…

Как только он вспомнил про Бекджана, прелесть весенней природы померкла для него… По этим дорогам ходил и убийца Бекджана. Мысли Хаиткулы вновь завертелись вокруг следствия. Задумавшись, он чуть было не пропустил машину и только в последний момент поднял руку.

Через час он выпрыгнул из кабины в самом центре Халача. Оглядевшись, капитан заметил вывеску парикмахерской и, потрогав щетину на подбородке, решил зайти побриться. Но нерешительно остановился в дверях — человек десять сидели вдоль стен, а возле окна единственный парикмахер намыливал голову старику в стеганой туркменской рубашке. Хаиткулы думал уже повернуть назад, когда парикмахер спросил своего клиента:

— Так, говоришь, снова будут расследовать это дело?

Инспектор навострил уши и присел на свободный стул. «Неужели уже знают? Я ведь только что приехал». В это время обросший густой черной щетиной здоровяк в шапке-ушанке лениво заметил:

— Я тоже слыхал. Вчера ехал из Керки, и в автобусе зашел разговор об этом… Ты тоже знал того парня?

— В округе я знаю всех, у кого растут волосы.

Разговор оживился. Каждый спешил высказать свою точку зрения:

— Не найдут они ничего. Если сразу не нашли, так теперь и подавно.

— Обязательно найдут. Раз снова занялись, значит, что-то раскопали.

— Искать убийцу в этом селе — пустое дело.

— Думаешь, скрылся?

— А то нет, будет он их дожидаться.

Разговор перекинулся на другие темы и к следствию больше не возвращался. Наконец Хаиткулы побрился и отправился в больницу, где работала Аймерет, первая любовь Довлетгельды Довханова.

Они встретились в кабинете главврача. Маленького роста молодая женщина в белом халате остановилась в дверях.

— Вы меня спрашивали?

Хаиткулы, устроившийся за массивным столом, утвердительно кивнул.

— Да, Аймерет Ишчиевна. Здравствуйте!

Женщина подошла к столу. Когда ей сказали, что ее хочет видеть инспектор Министерства внутренних дел, она предполагала встретить сурового пожилого человека в милицейской форме. Вместо этого перед ней сидел парень в джемпере и спортивного покроя пиджаке. Убедившись, что ее звал именно он, Аймерет почувствовала себя свободнее. Она опустилась на стул и, сложив руки на коленях, приготовилась слушать.

Инспектор достал из кармана толстый блокнот и принялся перелистывать его. Наконец он взглянул на Аймерет, которая во все глаза смотрела на него, стараясь угадать, зачем она ему понадобилась.

— Вы, наверное, удивитесь, что мы вернулись к столь давним событиям. Неприятно ворошить прошлое… Но тайна исчезновения Бекджана Веллекова должна быть все-таки раскрыта.

Хаиткулы убрал блокнот и, помолчав, поинтересовался:

— Если бы фельдшер Довлетгельды пришел сейчас к вам с просьбой простить его за женитьбу на другой, что бы вы ответили?

— Он не придет.

— А если все же…

— Нет. — Аймерет сжала кулаки. — Он не придет…

— Вы еще не замужем?

— Я выйду замуж, когда перестану любить его, когда останется только презрение.

— Значит, вы все-таки ждете его? Я вас правильно понял?

— Неправильно. — Губы Аймерет дрогнули. — Я знаю Довлетгельды. Для него слово родителей — закон. А они никогда не позволят… — Молодая женщина отвернулась от следователя и, достав из рукава платок, приложила его к глазам.

— Если дело в родителях… — начал Хаиткулы.

— Нет, главное в нем самом. В первые дни знакомства мне нравилась его внимательность, готовность исполнить любое мое желание. Только позднее я поняла, что это не было одним лишь проявлением любви; это был признак слабоволия. Теперь я ругаю себя за то, что не смогла воспитать в нем твердость характера… Мне нравилась эта покорность. Такой эгоизм часто присущ молодым девушкам… И вот — он ни в чем не может ослушаться своих стариков.

— А что вы знаете о деле Бекджана?

— Тогда Довлетгельды обвиняли в убийстве…

— Не только тогда. Подозрение остается и по сей день.

— Ах, что вы! Он не поехал учиться в мединститут из-за того, что боялся покойников. И по сей день не ходит на похороны. А ведь он медик.

— В тот памятный вечер…

— В тот вечер с наступлением темноты он пришел ко мне на работу. Потом отвез меня домой на мотоцикле. Он говорил, что родители хотят женить его, и очень горевал. Довлетгельды все спрашивал: «Что делать? Я хочу, чтобы мы всегда были вместе. Скажи, как уговорить родителей?» Я ответила только: «Не знаю, для чего ты вообще собираешься жениться — чтобы угодить родителям?» Больше я не стала говорить с ним.

— После этого встречи прекратились?

— Нет, мы перестали видеться после его женитьбы.


Когда Хаиткулы вернулся из Халача, Палта Ачилович, надев массивные роговые очки, читал протокол допроса испуганному высокому парню в кирзовых сапогах. Кивнув коллеге, Ачилов протянул листы допрашиваемому:

— А теперь, Довханов, распишитесь.

Потом Палта Ачилович, поставив и свою закорючку, встал из-за стола. Зайдя за спину Довханова, он жестами показал, что хочет есть, и, взяв плащ, отправился в столовую.

С уходом следователя Довлетгельды заметно расслабился, плечи его опустились, и взгляд, раньше устремленный в одну точку, обрел живость. Встретившись глазами с Хаиткулы, молодой человек снова напрягся, словно ожидая удара.

Капитан усмехнулся и, потрепав Довханова по плечу, предложил:

— Что мы здесь паримся, пойдем на свежий воздух.

Беседка в саду за гостиницей, увитая пожухлыми лозами винограда, была удобна для беседы наедине. Никакой шум не проникал сюда, никто не заходил в этот уголок, если не считать старика, ведавшего гостиницей, который приносил чай по первой просьбе, отвечал, когда его о чем-нибудь спрашивали, а все остальное время был нем как рыба.

Сейчас он встретился им с вязанкой хвороста. Не останавливаясь, старик поздоровался с Хаиткулы и его спутником и скороговоркой сообщил:

— Если хотите кок-чаю, через минуту принесу. Есть слоеные лепешки и домашний сарган[4].

Хаиткулы улыбнулся.

— Интересный дед. Не окликнешь его сам — век молчать будет. Никогда его праздным не увидишь — все что-то копошится, что-то делает.

— Да, он всегда таков, — еле слышно подтвердил Довханов.

Когда они уселись в беседке, следователь сразу же без обиняков спросил:

— Скажи, Довлетгельды, ты любил Аймерет?

— Да…

— Если так, почему женился на другой?

Парень вяло развел руками.

— Родители на своем стояли: «Женишься на той девушке, которую мы тебе сосватали, иначе ты нам не сын».

— Теперь ты сам отец?

— Да…

— Ну а если завтра твои родители скажут: «Эта невестка нам не нравится. Или мы уйдем из дому, или она»?

Довлетгельды впервые прямо взглянул в лицо Хаиткулы.

— Я думаю, они так не скажут.

— А если все-таки?

— Если скажут… — Парень на миг задумался. — Если скажут… Что же мне, из-за жены родителей бросить?

Хаиткулы чуть не подпрыгнул, руки его сами собой сжались в кулаки.

— Ну и фрукт!.. Ладно, топай домой.

Как только Довханов покинул беседку, из-за угла гостиницы показался Палта Ачилович, словно ожидавший его ухода. Проводив парня подозрительным взглядом, Ачилов направился в беседку.

— Что-то, я смотрю, у вас кислый вид, Хаиткулы Мовлямбердыевич. Сомнения гложут?

— Как раз нет. Одно из сомнений только что отпало. — Хаиткулы, сунув руки в карманы, заходил по беседке. — Довлетгельды не тот человек, который может совершить убийство. Это тряпка… Такие не способны быть ни друзьями, ни врагами.


Участковый Абдуллаев навел справки о Худайберды Ялкабове и составил краткую характеристику его. Палта Ачилович тут же пробежал бумагу:

— Окончил школу вместе с Бекджаном… В феврале… как раз того года, когда тот исчез… женился на дочери Най-мираба Назли. На другой день ее выпроводили домой. В конце месяца отец выгнал ее из дому… Служба в армии… Холост — это интересно, надо бы уточнить причину… Так, так, это совсем интересно: очень вспыльчив. Недавно кинулся на завгара с гаечным ключом. Когда учился, тоже частенько дрался с товарищами… Что вы на это скажете, Хаиткулы Мовлямбердыевич?

— Вернется с пастбища, надо с ним побеседовать.

— И, я думаю, будет о чем! — Палта Ачилович многозначительно подмигнул Абдуллаеву, который скромно присел в углу номера. Следователь потер руки и убрал характеристику в стол.

— Давайте послушаем сегодняшних свидетелей, — предложил Хаиткулы.

— Непременно. — Ачилов с гордостью вынул из ящика магнитофон, перекрутил ленту и, нажав клавишу, откинулся на стуле.

Хаиткулы внимательно слушал запись, иногда просил Палту Ачиловича повторить. Особенно его заинтересовали слова учителя о том, что Бекджан никогда не пил. Показания Гуйч-аги подтвердили это:

«Я никогда не слышал, чтобы он где-то выпивал. Вот и удивляюсь, что в тот вечер он был сильно навеселе».

Голос Палты Ачиловича спросил:

«Когда вы ушли из дома учителя, у вас был какой-нибудь разговор?»

«Да нет, какой там разговор. Он всю дорогу брел ссутулясь и опустив голову. Как сейчас его вижу. Бекджан, видно, был из тех людей, которые горе в себе носят, ни с кем не поделятся. Хотел я его спросить: что с тобой, сынок, да, наверно, шайтан мне рот зажал».

«Вы раньше ничего не говорили о состоянии Бекджана».

«Спросили, сказал бы. В детстве человек учится говорить, а к старости учится молчать».

Запись кончилась.

— А почему не поговорили с родителями Бекджана? — обратился к Палте Ачиловичу Хаиткулы.

— Разволновались. Веллек-ага говорит: «Зачем старые раны бередить, Бекджана теперь не вернешь? Если уж сразу не нашли, теперь не отыскать. Так, наверное, аллах судил». Зловредная философия! Я их домой отправил, пусть придут немного в себя, а через пару дней еще потолкуем.

— Мудро, — кивнул Хаиткулы.

Палта Ачилович самодовольно улыбнулся:

— Не первый год служим…


На другой день с самого утра Хаиткулы отправился в колхозный детский комбинат.

В прихожей ему встретилась медсестра. Инспектор спросил, можно ли видеть мать Бекджана. Девушка кивнула и, открыв одну из дверей, крикнула:

— Тетя Хаджат, вас спрашивает какой-то парень.

— Пусть идет сюда, — отозвался низкий голос.

Хаиткулы прошел полутемным коридором в конец дома и, отворив указанную медсестрой дверь, увидел седую высокую женщину. Представившись, следователь сел на предложенный ему стул и достал блокнот. Тетя Хаджат, не дожидаясь вопросов, заговорила:

— Я до сих пор верю, что Бекджан жив, каждый день я жду, что он вот-вот появится передо мной… Даже боюсь нового следствия. А если окажется, что он… — Речь ее пресеклась, она закрыла лицо руками.

Хаиткулы вскочил, и первым его движением было обнять эту измученную горем женщину, мать Бекджана, мать Марал. Но он только участливо посмотрел на нее.

— Я понимаю вас… Но, может быть, он жив, скрывается где-нибудь?..

Тетя Хаджат, казалось, не слышала его. Отняв руки от лица, она продолжала:

— Пока сама не увидишь, ни за что не поверишь… Поминки мы устроили только через три года. Старик так велел: не на что, мол, надеяться. А я все жду… — Глаза ее наполнились слезами.

Хаиткулы подождал, пока она успокоится.

— Как это ни тяжело, тетушка, надо поговорить о вашем сыне. Может быть, у вас есть какие-то предположения о причинах…

— Что вы, какие причины! — перебила его тетя Хаджат. — Ни у него, ни у нашей семьи не было врагов. Мы в чужую курицу камня не кинули, не то чтобы кого-нибудь обидеть. Бекджан был скромный, справедливый мальчик, никому никогда не завидовал… Кому нужна была его смерть?

Все, что услышал Хаиткулы от матери Бекджана, было ему известно. Она подтвердила, что в последнее время Бекджан был мрачен, неразговорчив, но причин этого не знала.

Когда следователь попросил показать вещи сына, тетя Хаджат сказала, что все они были уничтожены отцом, чтобы не видеть их каждый день и не бередить душу.


Прошла неделя. Хаиткулы поговорил со всеми школьными товарищами Бекджана, а Палта Ачилович опросил всех, кто работал с ним. Все показания подтверждали, что ни среди одноклассников, ни среди тех, с кем он работал, у Бекджана врагов не было.

— Может быть, мы идем не по тому пути? Помните, я говорил о тех лоботрясах, которые убегают из дому?.. Надо выяснить, не было ли у парня разногласий с отцом, — предложил Палта Ачилович.

— Я уже сделал это, — сказал Хаиткулы. — Никаких оснований для разрыва с семьей у Бекджана не было. Да, кроме того, Веллек-ага как раз в то время собирался уходить с отарой в Каракумы, и Бекджан просил председателя колхоза отпустить его с отцом.

— Топчемся на месте. Причины подавленного состояния Бекджана в последний месяц перед исчезновением нам до сих пор неясны, — подытожил Ачилов.

Их разговор был прерван приходом участкового.

— Приехал из песков Худайберды Ялкабов, — сообщил Абдуллаев. — Привести?

Хаиткулы невольно вскочил с дивана. С Ялкабовым он связывал определенные надежды. Он не поделился с Ачиловым некоторыми сведениями об этом однокласснике Бекджана, опасаясь, что коллега со свойственной ему прямолинейностью набросится на Худайберды. Дело в том, что некоторые из соучеников Бекджана показали, что Худайберды и Бекджана связывала долголетняя дружба и что за несколько месяцев до пропажи последнего между друзьями «пробежала черная кошка», и их отношения прекратились. Сопоставляя с этими данными свидетельства о вспыльчивости Ялкабова и то, что в вечер своего исчезновения Бекджан не подошел к нему, а оставив Гуйч-агу беседовать с Худайберды, направился домой, Хаиткулы пришел к выводу, что Ялкабов может дать следствию ключ к раскрытию тайны.

Услышав о приезде последнего из главных свидетелей, Ачилов заявил:

— Тащи его сюда, Пиримкулы Абдуллаевич.

Но Хаиткулы перебил его:

— Если мы хотим выведать у него что-то интересное, то надо поехать к нему — как бы в гости. Капризные, вспыльчивые люди часто бывают упрямы, от них, кроме «да» и «нет», ничего не добьешься. А кабинетная обстановка не располагает к дружеской беседе. Правильно, Пиримкулы-ага?

Участковый пожал плечами, а Палта Ачилович иронически усмехнулся, но возражать не стал.

Когда они вышли из номера, старик дежурный вручил Хаиткулы письмо со штампом Керкинской почты. Следователь посмотрел на дату отправки письма, и, тут же вскрыв конверт, пробежал глазами несколько неровных слов, нацарапанных корявым почерком: «Не упустите Ялкабова».


Они пришли как раз к плову.

Увидев входящих в дом незваных гостей, Худайберды вытер руки о край достархана и, сказав что-то вдруг побледневшей матери, вскочил с места. Слегка кивнув на приветствие следователей, он пригласил их в комнату для гостей. Усадив всех троих на почетные места, Ялкабов включил телевизор и, не говоря ни слова, вышел.

Окинув комнату взглядом, Ачилов показал на современную мебель.

— Не отстает от жизни.

Гости успели только сделать по глотку чая, а хозяин уже внес блюдо с пловом.

Хотя у Ачилова и разыгрался аппетит при виде еды, он не дотронулся до нее, пока Хаиткулы не взял с блюда первую горсть.

Ялкабов сосредоточенно ел, изредка поглядывая на следователей. Его широкое лицо с глубоко посаженными глазами и толстым плоским носом производило неприятное впечатление. Тонкие, плотно сжатые губы свидетельствовали о сильной воле. «Такой может привести в исполнение задуманное. Ишь насторожился», — пронеслось в голове Ачилова. Хаиткулы думал о том же. Правда, неразговорчивость хозяина дома он истолковывал как признак замкнутости и не связывал молчание Худайберды с приходом незваных гостей.

Ялкабов хорошо знал участкового, видел он и Палту Ачиловича, приезжавшего раньше в село. Но молодой следователь, явно главный в этой тройке, был ему неизвестен. Поэтому Худайберды украдкой посматривал в его сторону.

Когда обед закончился и хозяин ушел с посудой на кухню, сидевший по-турецки Абдуллаев заметил с улыбкой:

— Зря вы так мало ели, Палта Ачилович. Не обращайте внимания на Худайберды, он всегда угрюмый. Я его давно знаю. Отец у него тоже был молчуном.

Ачилов укоризненно проворчал:

— Я официальное лицо и не хочу вести себя со свидетелем по-приятельски.

Худайберды вошел с чайником в руках. Выключив телевизор и бросив каждому по подушке, прилег на кошму и склонил голову, как бы спрашивая: «С чем пожаловали?»

Хаиткулы кивнул участковому, и тот поведал о цели их визита, а также представил следователей. Выслушав капитана, Ялкабов вздохнул:

— Значит, опять за старое взялись?

— За старое, — подтвердил Хаиткулы. — И думаем распутать клубок… Говорят, между вами и Бекджаном была крепкая дружба. Если это правда, то мы надеемся получить от вас важные сведения… Вы устали после долгой дороги, но, не обессудьте, дело срочное.

После краткого раздумья Худайберды достал из-под кровати покрытый пылью фотоальбом и, обтерев его рукавом, положил перед инспектором. Палта Ачилович придвинулся к нему, и Хаиткулы открыл первую страницу. Участковый тем временем вышел из комнаты.

Почти все фотографии в альбоме были связаны со школьными годами хозяина дома. На множестве групповых снимков Бекджан и Худайберды сидели неизменно вместе. Они были сняты и вдвоем. Хаиткулы расспрашивал, когда и где была сделана фотография, кто изображен на ней. Пролистав почти весь альбом, следователь усмехнулся:

— Вы водили дружбу только с парнями, на карточках нет девушек.

Худайберды пожал плечами, ничего не ответив. Следователь перевернул еще страницу и убедился, что поспешил с выводами. Последние листы альбома были обклеены фотографиями девушек, снятых в одиночку или вдвоем.

Палта Ачилович со вздохом взглянул на Ялкабова:

— Где моя молодость?! Каждая из этих девушек достойна быть хозяйкой дома. С такими не десять, а все сто лет учиться можно.

— Думаю, они и стали хозяйками, — успокоил его Хаиткулы.

Худайберды неприязненно глянул на Ачилова, но опять промолчал.

— Это все ваши одноклассницы, или среди них есть и другие? — строго спросил Палта Ачилович.

Худайберды передернул плечами:

— Да, школьницы. Вот снимок нашего выпуска.

— Верю, верю… Но хочу выяснить все до мелочи, — добавил Ачилов — он уже приготовился «изловить» Ялкабова. Не нравился ему этот неприятный малый, наверное, он виновник гибели Бекджана.

Худайберды тоже почувствовал антипатию к Палте Ачиловичу. Он подумал, что главная опасность исходит от него, а не от доброжелательного молодого следователя.

Хаиткулы мягко начал:

— Погодите, погодите! Хотелось бы узнать, кого из девушек любил Бекджан? Или хотя бы какую из всех он предпочитал другим? Не торопитесь, Худайберды, припомните хорошенько! Прошло столько лет…

— Да, да, — поддержал Ачилов. — Ты друг, он от тебя ничего не скрывал.

Вместо ответа Ялкабов покачал головой и прищелкнул языком в знак отрицания.

— Отказываешься давать показания?! — побагровел Палта Ачилович. — Мы не попугаи, чтобы изъясняться на таком языке. Хоть и расстелен достархан, но у нас не застольная беседа, а официальный допрос!

Ялкабов привстал на колена и, не глядя ни на кого, проворчал:

— Бекджан относился к любви не так, как вы полагаете. Свои чувства он хранил про себя и никому не поверял. Что имел, унес с собой.

— Я сравнил фотографии с групповым снимком. С вами учились восемь девушек, не так ли? — спросил Палта Ачилович.

Худайберды кивнул.

— Так, так. — Ачилов побарабанил пальцами по обложке альбома. — Тут карточки семи девушек, не хватает еще одной… А она была. — И следователь показал на белое пятно, обведенное орнаментом.

Ялкабов беспокойно взглянул на гостей.

— Ловить меня пришли? Не нашли преступника, хотите вместо него меня?..

Палта Ачилович, обрадовавшись, что удалось вывести собеседника из равновесия, настаивал:

— Так чья же это фотография? Не молчите! Молчание вам скорее во вред, чем на пользу.

Худайберды глубоко вздохнул:

— Тут был мой портрет… Товарищи увидели мою карточку среди снимков девушек и стали смеяться. Вот я и вырвал…

— А может быть, тут был снимок Бекджана? — лукаво спросил Ачилов.

Лицо Ялкабова потемнело. Он молча выхватил альбом из рук следователя и принялся нервно листать его. Палта Ачилович, не обращая внимания на возбуждение Худайберды, снова заговорил:

— Нам известно, что в последнее время вы с Бекджаном не дружили, даже не встречались. Из-за чего поссорились?

Худайберды вырвал из альбома какую-то фотографию и бросил ее перед следователями:

— Читайте!

Палта Ачилович прочел надпись на обороте карточки: «С пожеланиями быть верными друг другу до конца. Бекджан. 2.III.1958 г.».

— Это была паша последняя встреча! — вызывающе крикнул Ялкабов.

— А на следующий день Бекджан исчез?

— Да…

— Э-хе-хе! — торжествующе произнес Ачилов. — Вы делаете вид, что кое-что забыли. Раньше вы утверждали, что видели Бекджана в тот вечер, когда он исчез. Так?

— Одно дело встреча, а другое дело — обмен приветствиями на дороге, — мрачно отозвался Ялкабов.

— Значит, накануне его исчезновения вы встретились? — не удержался Хаиткулы. — О чем же беседовали?

Слушая объяснения Ялкабова, инспектор разглядывал надписи на оборотных сторонах фотографий. На всех снимках Бекджана стояло: «От Бекджана Худайберды» или «Другу Худайберды». Отсутствие на последней карточке имени Ялкабова и особенно смысл написанного насторожили Хаиткулы.

По словам Худайберды выходило, что накануне гибели Бекджана они встретились у правления колхоза. Бекджан повел его к себе домой, где и отдал Ялкабову на память фотографию.

Выходило, что Худайберды сам расставлял себе ловушки. Когда ашхабадский инспектор беседовал с матерью Бекджана, он интересовался, кто был у них незадолго до исчезновения сына. Мать уверенно сказала, что никто не приходил.

Следователи попросили разрешения взять с собой альбом и пригласили Худайберды явиться на другой день в гостиницу для подписания протокола.

В это время из комнаты матери Ялкабова вышел Пиримкулы Абдуллаев, и, попрощавшись с Худайберды, все трое отправились со двора.


Участковый рассказал: мать Худайберды поклялась на Коране, что Бекджан не стал бывать у них в доме с женитьбой Ялкабова. Больше того, он не был даже на свадьбе. Если учесть все добытые сведения и анонимное письмо, которое указывало на Худайберды как на убийцу, то можно было с уверенностью сказать, что дело близится к завершению.

Посовещавшись с участием Абдуллаева, следователи решили прежде всего выяснить несколько вопросов. Нужно было узнать, кто автор письма и каковы его цели. Если он хотел помочь следствию, то на каких фактах он основывался? Почему Худайберды дает ложные показания? Была ли необходимость приглашать Гуйч-агу, чтобы зарезать барана, или это был повод для того, чтобы оставить Бекджана одного? Кем сделана надпись на обороте фотографии, и если Бекджаном, то кому она адресована? Кроме этого, необходимо было выяснить судьбу Назли, дочери Най-мираба, — несостоявшейся жены Ялкабова.

На ближайшие дни работу распределили так: Палта Ачилович и участковый должны разыскать автора анонимки и решить вопрос, была ли у Ялкабова необходимость обращаться к Гуйч-аге; Хаиткулы же должен был слетать в Ашхабад для проведения графической экспертизы и выяснения некоторых побочных обстоятельств дела.

Инспектор тут же позвонил начальнику Керкинского райотдела внутренних дел и попросил забронировать билет на самолет. Потом, оставив Ачилова в гостинице, поехал на мотоцикле с участковым разыскивать Най-мираба.

Объездив полсела, они наконец увидели его на улице. Он стоял возле трактора и весело беседовал с высунувшимся из кабины трактористом. Хаиткулы предложил старику занять место в коляске и, когда тот уселся, оказал:

— Надо поговорить, яшулы.

— Так поедем ко мне.

Когда следователь начал разговор о Худайберды и его отношениях с дочерью Най-мираба — Назли, вислые усы старика опустились еще ниже, и лицо его сразу побледнело.

— Уф-ф. — Мираб тяжко вздохнул и, взяв со стола лепешку, стал крошить ее. — Вы растревожили старую рану… опять о дочери…

Предположения инспектора не оправдались. Он ожидал услышать из уст неудавшегося тестя Худайберды ругательства в его адрес. Но мираб винил только себя, что не уберег дочь: «Меня мало повесить за бороду… Хотела — шла в кино, хотела — ехала в район… В школе участвовала в художественной самодеятельности… Короче говоря, я не чинил ей никаких препятствий. Вот и опозорился на весь свет. Стыдно на людях показаться. Знать бы, что так получится… Не она виновата. И не он. Если мороз побил сад, в этом нет вины сада. Виноват садовник, вовремя не укрывший деревья…»

— Она сама выбрала Худайберды? Или, может быть, она любила другого?

— Никогда ничего не говорила. Раз мать намекнула, что скоро сваты придут, она ничего не сказала… И я крепко обещал отцу Худайберды, что отдам дочь… Она принесла в дом позор. Нам легче было перенести ее смерть. Расскажи лучше, как идут дела у тебя, сынок.

— Пока, яшулы, наши дела гроша ломаного не стоят. Еду в Ашхабад; что передать или привезти — говорите. Если никого там не знаете, то нашего начальника знаете наверняка. Он много лет пил амударьинскую воду.

— Кто такой?

— Ходжа Назаров. Бывший начальник Керкинской милиции.

— Да я-то, браток, знаю, а он меня — вряд ли. Начальник один, а нас много… Если не в труд, то привези хороших лекарств…

Когда участковый высадил Хаиткулы у крыльца гостиницы, следователь сказал: «А ведь письмо-то написано левой рукой. Так что придется вам попотеть, Пиримкулы Абдуллаевич. Но, к счастью, способ начертания букв остается одинаковым, как ни меняй свой почерк».

Простившись с участковым, Хаиткулы стал собираться в Ашхабад. Он был рад поездке.


Отвезя Хаиткулы в гостиницу, участковый развернулся и помчался к Довханову. Он решил одним махом покончить дело с письмом: анонимка лежала в кармане у Абдуллаева, оставалось только припереть Довлетгельды к стенке: «Говори, зачем писал?»

Капитан был убежден, что письмо — дело рук Довханова. В гостинице он успел сравнить почерк, которым оно написано, с почерком собственноручного объяснения Довлетгельды. И хотя никакого сходства между ними не было, Абдуллаев считал, что автором анонимки был Довханов. «Проверю почерк жены и мальчишек», — думал участковый. Жена Довлетгельды работала в школе, там же учились его младшие братья. Родителям его Абдуллаев всецело доверял: «Они не пойдут ни на какие махинации».

Капитан был рад удобному случаю доказать ашхабадскому инспектору и керкинскому следователю, что он тоже кое-чего стоит. Когда ему приходилось работать самостоятельно, Абдуллаев чувствовал себя уверенно и становился очень деловитым. Если было необходимо, он в любую минуту готов был отправиться за тридевять земель, стучался в нужную дверь, не считаясь со своим временем. Явившись к чаю, участковый без лишних церемоний усаживался за достархан, если попадал на домашнее празднество — не отказывался от рюмки. Словом, он был своим человеком чуть не в каждом доме.

Та мягкость и простота, за которые его ценили жители села, не особенно приветствовались начальством. Однажды Абдуллаев приехал в райцентр на совещание. Вышедший во двор начальник райотдела увидел кучу узлов в коляске мотоцикла участкового и, улыбаясь, спросил:

— Вы, товарищ капитан, не на той собрались?

Ожидавший одобрения Абдуллаев простодушно ответил:

— Это передачи родственников для находящихся под стражей. По пути захватил.

— Вот так участковый! — опешил начальник. — Возвратите все и в дальнейшем не повторяйте подобных ошибок. Участковый должен карать, а не филантропствовать. Ваше мягкосердечие вредит вашему авторитету…

У Довхановых ему сказали, что Довлетгельды уже педелю лежит в больнице после операции аппендицита. «Неделю?» — изумился Абдуллаев и с досадой подумал: «Завяз в этом следствии, а в селе хоть трава не расти — не знаю, где что делается».

Участковый поехал домой и за обедом обдумал план поисков. Первым делом он решил съездить к главному бухгалтеру колхоза, своему старому приятелю.

В правлении было тихо — председатель и почти все начальство разъехались по бригадам, в мастерские, в район. Только из кабинета главбуха слышалось постукивание счетов. Абдуллаев толкнул дверь и с порога поприветствовал маленького старичка с голой, как тыква, головой, в массивных очках на плоском носу, едва видного за грудами бумаг на письменном столе.

— Здорово, тезка!

Старичок, не поднимая головы, глянул на него поверх очков:

— Здравствуй, тезка, заходи. Сейчас закопчу вот с этим отчетом и весь к твоим услугам.

Пощелкав с минуту на счетах, главбух снял очки и повернулся к гостю, который покойно устроился в кресле:

— Как здоровье, дорогой?

— Что мне сделается, я на свежем воздухе работаю. А вот ты, я смотрю, совсем зарылся в свои бумажки.

Поговорив о погоде, о видах на урожай, участковый достал из кармана анонимку и положил ее перед старичком:

— Вот зачем я пришел. Помоги найти автора этого письма. У тебя есть образцы почерка всех сельчан — заявления, другие документы.

Главбух, пробежав глазами письмо, сразу сообразил что к чему.

— Есть кто-то на подозрении или искать по порядку?

Капитан, немного подумав, перечислил всех, кто был связан с делом. Старичок записал названные имена, откинулся на спинку стула.

— Приходи-ка завтра поутру, тезка. — Увидев недовольство на лице приятеля, бухгалтер снова облокотился на стол. — Или это требуется срочно?

— Если бы не срочно…

— Ну ладно, что с тобой поделаешь.

Усевшись по обе стороны стола, они начали перебирать документы, которыми набит был целый шкаф. Сначала работа шла медленно — приходилось просмотреть не одну папку, прежде чем удавалось найти почерк одного из лиц, обозначенных в списке. Тогда главбух предложил сравнивать с письмом все документы подряд и «подозрительные» откладывать для более тщательного сопоставления.

Так, не вставая, тезки проработали до полуночи. Но поиски первого дня окончились безрезультатно — ни один из отложенных документов не был идентичен анонимке по почерку. Удача ждала их на следующий день.


Оставшись один после отъезда Хаиткулы, Палта Ачилович заскучал. Еще вчера ему казалось, что ашхабадский следователь молод для такого ответственного дела и что он, Ачилов, в одиночку скорее справился бы со следствием. Но теперь им овладело непонятное безразличие, и весь первый день он провел в гостинице, перебирая собранные материалы.

На следующее утро Палта Ачилович приказал себе: «Хватит хандрить» — и, взяв папку, отправился к Худайберды Ялкабову.

Он шел задумавшись и не заметил, как из переулка появился прямо перед ним Най-мираб.

— Как успехи, товарищ начальник? Хаиткулы Мовлямбердыевич собирался в Ашхабад — уехал?

— Уехал, яшулы. — Следователь оставил первый вопрос без ответа и, чтобы поскорей отвязаться от старика, спросил: — Дом Ялкабова где-то здесь поблизости?

Най-мираб показал дом Худайберды и, попрощавшись, пошел своей дорогой. Но следователь окликнул его:

— Подожди, яшулы. Где живет ближайший мясник?

— Пройдешь дом Ялкабовых и метров через сто увидишь двор Сапбы-мясника, у него забор на метр выше, чем у соседей.

Палта Ачилович внезапно изменил свои планы и, вместо того чтобы идти к Ялкабовым, отправился к Сапбы. С ним он имел длинный разговор, после чего вернулся в гостиницу в приподнятом настроении. Он уселся в саду под сплетением виноградных лоз и задумался.

Невесть откуда взявшийся однорукий старик, смотритель гостиницы, со стуком поставил на стол чайник и пиалу. Мысли следователя спутались, он с досадой посмотрел на старца:

— Так, отец, и напугать недолго. Ты бы хоть предупреждал о своем появлении, а то вырастаешь как из-под земли.

Старик почтительно слушал Палту Ачиловича, не произнося ни слова. Следователю показался подозрительным этот молчаливый вездесущий человечек: то вынырнет из кустов, когда они с Хаиткулы обсуждают дела, то, едва стукнув в дверь, появится в комнате в момент разговора с Ашхабадом или Керки. Теперь Ачилов решил заняться стариком:

— Присядь-ка, яшулы, есть к тебе пара вопросов.

Старик скромно опустился на край стула.

— Кто твои родственники?

— Кому нужен старый Иса, один он на свете.

— А что ты можешь сказать о Худайберды Ялкабове?

— Знаю его, знал отца…

— А кроме этого, что знаешь?

— Хорошие люди, — нехотя ответил старик и, достав из кармана широченных бязевых шаровар табакерку, заложил под язык щепотку наса.

Поняв, что старик не хочет говорить, Палта Ачилович отпустил его, но подумал: «Непростой дед».


Хаиткулы вернулся из Ашхабада на четвертый день. Войдя в номер и поздоровавшись с товарищем, он сейчас же достал из портфеля лист бумаги, положил его на стол перед Палтой Ачиловичем и торжественно сказал:

— Читайте вслух, — с довольной улыбкой подмигнул Абдуллаеву. — Кое-что проясняется, Пиримкулы-ага.

Ачилов надел очки и прочел следующее:

— «Заключение графической экспертизы.

Я, эксперт научно-технической экспертизы республиканского Министерства внутренних дел, Ходжакгаев Ходжагельды, провел графическую экспертизу записей на обороте двух фотографий Бекджана Веллекова. Экспертизой установлено:

1

На фотографии более раннего периода имеется запись „На память другу Худайберды от Бекджана. 1956 год, октябрь“, а на более поздней фотографии: „С пожеланием быть верными друг другу до конца. Бекджан. 2.III.1958 г.“. Обе записи сделаны авторучкой, синими чернилами.

2

Обе написаны одним и тем же человеком. В надписи на первой фотографии нет никаких исправлений. На второй фотографии в дате, указывающей время надписания, третья палочка в римской цифре III, обозначающей месяц, подписана несколько месяцев спустя после первоначальной записи. Эта палочка отличается от двух других также способом нажима. Таким образом, настоящая дата надписания второй фотографии — 2.II.1958 г.

Криминалист-эксперт графики X. Ходжакгаев».

— Значит, мы не ошиблись! — Палта Ачилович весь сиял. — Значит, мы на верном пути!

— Конечно, подделка Ялкабовым надписи Бекджана в свою пользу, его путаные показания… — Хаиткулы не договорил и обратился к другой теме: — В Ашхабаде я навел справки о дочери Най-мираба Назли. Она уехала из наших краев. Я беседовал с Марал — сестрой Бекджана. И тут… выяснилось, что Назли и Бекджан любили друг друга…

— Вот это новости! — восхищенно вскричал Ачилов.

— А что у вас? Пиримкулы-ага, как дела с анонимкой?

Участковый назвал имя анонимщика.

Следователи не поверили своим ушам. После долгого молчания Хаиткулы сказал:

— Да, дело может принять совсем другой оборот…

Теперь была очередь Палты Ачиловича изложить результаты своих изысканий. Он снял очки и, протерев их белым платком, убрал в футляр.

— Я выяснял, была ли у Ялкабова необходимость обращаться к Гуйч-аге с просьбой зарезать барана.

Палта Ачилович уверял, что такой необходимости у Худайберды не было, поскольку живущий поблизости Сапбы Сапаров, мясник, всегда был в хороших отношениях с Худайберды Сапбы заявил следователю: «Не пойму, почему он не позвал меня? Я ведь и раньше, бывало, резал ему баранов».

— Ну что же, — подытожил Хаиткулы. — Поработали мы неплохо. Какова, Палта Ачилович, ваша версия событий, связанных с исчезновением Бекджана?

— Все ясно как день, Бекджан с Худайберды были друзьями. Это факт? Факт. Худайберды женится на Назли, а Бекджан не приходит к нему на свадьбу. Это тоже факт. Раньше я основывался на показаниях матери Ялкабова, а теперь нам и вовсе ясно, что Худайберды женился на девушке, любимой Бекджаном. Но… она не оправдала его ожиданий. У них с Бекджаном было… — Он щелкнул пальцами и откашлялся. — И вот Ялкабов отправляет ее домой. После этой ночи в его сердце бушует огонь ненависти к Бекджану. Ненависть становится с каждым днем все сильнее, и третьего марта Худайберды успокаивает свое сердце. Остальное тоже просто. Убийца подделывает надпись на фотографии, подаренной Бекджаном Назли. Следствие, может быть, поэтому и закончилось безрезультатно. Это «2.III» вместо «2.II» охраняло его, как щит… История с Гуйч-агой тоже понятна: старик понадобился Ялкабову не затем, чтобы зарезать барана, а для того, чтобы оставить Бекджана в одиночестве. А Бекджан не подошел к нему не потому, что рядом стоял Довханов, — он не хотел видеть своего врага… По-моему, следует взять Ялкабова под стражу. Немедленно.

— Очень правдоподобно… — начал Хаиткулы. — Но факт любви Бекджана и Назли да еще установление автора анонимки поворачивают все в другую сторону…

— В какую сторону? Най-мираб хочет отомстить Худайберды за то, что тот выгнал его дочь.

— Когда мы говорили с ним об этом, — вмешался участковый, — он не ругал Ялкабова, а винил только себя.

— Прикидывается, старый хрыч! — уверенно заявил Ачилов. — Предложите мне другую версию, дорогой Хаиткулы Мовлямбердыевич.

— Я пока не могу выдвинуть стройной версии, но интуиция подсказывает мне другой путь, — отозвался Хаиткулы. — Давайте договоримся, что я буду действовать в этом направлении в одиночку, чтобы не занимать вас, может статься, пустой работой. Когда я приду к определенным выводам, я ознакомлю вас с ними.

Хаиткулы отправился вместе с Абдуллаевым в Керки и уже вечером в присутствии понятых предъявил Худайберды Ялкабову ордер на арест, подписанный прокурором города Керки. Ему велели заложить руки за спину и под конвоем двух милиционеров провели к гостинице, где посадили в машину.

Пришедший незадолго перед тем по вызову следователя Най-мираб, увидев «черный ворон», остолбенело остановился, но, когда он заметил Худайберды, понуро шагающего впереди конвоиров, лицо его прояснилось, и мираб, изобразив на лице глубокое восхищение, поздравил Хаиткулы:

— Молодцы! Вот это работа!.. Да, от правосудия не уйдешь, особенно если им руководят умные люди.


Палта Ачилович поправил и без того безукоризненно ровную стопку бланков на столе, включил магнитофон и по-приятельски подмигнул Худайберды:

— Так кого же любил Бекджан? Может быть, вы теперь припомните?

Ялкабов сидел будто одеревеневший. Вопросы следователя доносились до него словно откуда-то издалека. Отвечал односложно:

— Нет, не знаю.

— А вы кого любили, земляк?

— Назли.

— А Назли кого любила?

— Не знаю.

— Тогда постарайтесь припомнить точно, кто и когда вручил вам эту фотографию.

— Бекджан, второго марта пятьдесят восьмого года.

— Где?

— У себя дома. — Худайберды сбросил с себя оцепенение и со злостью глянул в веселые глаза Палты Ачиловича. — Что вы, забыли, что ли?! Не люблю повторяться.

— А я люблю. Прошу извинения за эту слабость… Бекджан знал о ваших чувствах к Назли?

— Раньше.

— Так, так. Раньше знал… Ну хорошо. А что вы можете сообщить по этому предмету? — Следователь достал из ящика стола фотографию Бекджана, взятую из альбома Ялкабова, и заключение экспертизы. Подержав их в руке, словно желая определить вес, он бросил их на стол перед допрашиваемым. — Прочтите.

Худайберды хмуро прочел заключение и, ничуть не смутившись, устало сказал:

— По глупости сделал — чтобы не таскали лишний раз.

Палта Ачилович, склонив голову набок, поигрывал пальцами на животе. Он не ожидал такого спокойного ответа. Но хотя признание Худайберды не имело почти никакого значения, следователь заговорил с воодушевлением, словно добился большой удачи:

— Храбрец предпочтет умереть, чем говорить неправду. Когда я встретился с вами впервые, у меня не осталось от вас приятного впечатления. Теперь вы начинаете мне нравиться. Вы поступаете правильно — кто признается, тот выигрывает. Правосудию нужна истина. А правда порождает гуманность… Итак, надпись на карточке вы переправили со второго февраля на третье марта?

— Да.

— А кому предназначалась эта фотография?

— Назли.

— Как же она попала к вам?

— Когда мы поженились, Назли принесла ее с собой в наш дом… И я у нее забрал…

— А теперь объясните мне, почему третьего марта вы позвали Гуйч-агу зарезать барана? Мне кажется странным, что такой сильный молодой человек, как вы, не мог сам этого сделать. Сельские парни сплошь и рядом владеют этим искусством.

— Скотину должен резать мясник, таков обычай.

— Неподалеку от вас живет мясник.

— Я не попросил зарезать барана Сапбы-агу, а пригласил Гуйч-агу, потому что у нашего соседа, как говорится, несладкая рука.

— Хорошо, согласимся… То, что у вас не получилась супружеская жизнь с Назли, очень печально. Я хотел бы узнать…

Глаза Худайберды совсем сузились, он весь напрягся и сжал кулаки. Палта Ачилович с опаской поглядел на него и приоткрыл ящик стола, где лежал пистолет.

— Не надо волноваться, земляк. Мной движет не праздное любопытство. — Следователь осторожно поднялся со стула и прислонился спиной к стене. — По слухам, вы на второй день выгнали Назли из дому. После того, как столько денег было брошено на свадьбу… в ярости человек может пойти на все.

— Хватит! — Голос Ялкабова был так тих, что Палта Ачилович сначала не понял, что сказал Худайберды. Но гневный взгляд допрашиваемого, поза яснее слов говорили о его чувствах.

Ачилов закурил и снова уселся в кресло. Миролюбиво поглядывая на Ялкабова, он не спеша пускал к потолку струйки дыма, ожидая, пока Худайберды успокоится. Наконец он раздавил окурок в пепельнице и, скрестив на груди руки, продолжал:

— Так, значит, это неправда, что вы ее выгнали?

— Неправда! — крикнул Худайберды. — Она сама ушла.

— Вот как? — недоверчиво улыбнулся следователь.

— Сама!.. Я не знал об отношении Назли ко мне. Я думал, она согласна выйти замуж. Кое-кто из ребят говорил мне, что она меня не любит, но убедить меня было невозможно… Когда мы в ту ночь остались вдвоем, она сказала: «Худайберды, я тебя не люблю… Может быть, ты самый хороший человек на свете, но…» — Он отвернулся и с минуту молчал. — Она сказала: «У нас не будет счастья. Я вышла за тебя против своей воли… Не разбивай моего счастья — не будешь несчастлив сам». Я говорил ей… говорил все, что может сказать человек в подобных обстоятельствах. Помню, я сказал в конце концов: «Но подумай, что скажут люди! Не поздно ли теперь?»

— Она не сказала, кого любит?

— Нет… Я понял это по надписи на фотографии…

— Почему же вы не поговорили с девушкой до тоя?

— Думал, все само собой образуется.

— А почему вы после этого не женились, земляк?

— Не могу забыть Назли… Та ночь стоит у меня перед глазами.

— Ты говоришь искренне. Но видишь ли… у нас есть подозрение… Одумайся, пока не поздно.

Худайберды резко дернулся к столу и закричал:

— Бекджана убил я, я!

Голос его, очевидно, слышен был и в коридоре, потому что секунду спустя дверь отворилась и в кабинет заглянул дежурный милиционер. Палта Ачилович кивнул на Ялкабова и приказал:

— Уведите.


Хотя Ачилов торжествовал победу, Хаиткулы совсем не разделял его воодушевления. Худайберды не хотел больше отвечать ни на какие вопросы, и Палта Ачилович, решив дать ему поразмыслить, готовился к дальнейшим допросам.

Было уже совсем тепло, а к полудню солнце так накаляло землю и воздух, что следователи поспешно складывали дела в стол и бежали на арык купаться.

В один из таких дней, когда они оба лежали на берегу под раскидистым алычовым деревом, Палта Ачилович решил уколоть своего коллегу:

— Как я погляжу, Хаиткулы Мовлямбердыевич, вам мало одного убийцы. Вам хочется найти еще парочку.

Он намекал на постоянные разъезды ашхабадского инспектора и поиски каких-то новых свидетелей.

— То, что Ялкабов признал себя убийцей, ровным счетом ничего не доказывает… — откликнулся Хаиткулы.

— Не доказывает?! — заволновался Ачилов. — Вы начитались плохих детективов! В моей практике не было случая, чтобы кто-нибудь из обвиняемых возводил на себя напраслину. То, что Худайберды признался, моя заслуга. Я припер его к стене. За истину мы ведем бой, и бой этот происходит между следователем и подозреваемым. И плох тот следователь, который не сможет разбить аргументы обвиняемого! Скоро мы узнаем, кто прав. Вы, Хаиткулы Мовлямбердыевич, парите в воздухе на крыльях университетской теории. Подождите, перевалит вам за сорок, наберетесь опыта, спуститесь на грешную землю, вот тогда вспомните меня. — Ачилов бросился в воду.

Хаиткулы усмехнулся, но ничего не ответил.

Вечером того же дня Ачилов уехал в Керки на выходные дни, а Хаиткулы провел остаток вечера за разбором бумаг и писанием писем.

В субботу он проснулся позднее обычного и, поплескавшись под умывальником, собрался идти в столовую. В коридоре ему встретился старик смотритель с миской кислого молока и стопкой лепешек в руках.

— Покушайте, сынок, нашего крестьянского. — И он протянул Хаиткулы миску и лепешки. — А то так и уедете не попробовав, все в столовую да в столовую… Вы ведь скоро уезжаете, дела все закончили? — Старик выжидающе смотрел на инспектора.

— Скоро, яшулы, скоро. А дела еще не все. — Хаиткулы улыбнулся и отстранил протянутую снедь. — Я привык поплотнее завтракать. Спасибо за заботу.

Полчаса спустя, когда инспектор, укрывшись в тени сада от немилосердно жгучего солнца, перелистывал свои бумаги, почтальон принес телеграмму от Марал о сдаче экзаменов. Хаиткулы сходил на почту и отправил ей поздравление. Возвращаясь назад, он нос к носу столкнулся с отцом Бекджана.

Они давно не виделись. Веллек-ага, смотревший на следствие как на пустую трату времени, способную только растравить старые раны, не интересовался делами Хаиткулы. Зная характер старика и его взгляды, следователи обращались за всем их интересующим к матери Бекджана.

Старик, поднявший голову на приветствие, узнал инспектора и остановился. Поздоровавшись, он сказал, что идет на почту послать телеграмму дочери. Веллек-ага посетовал, что забыл дома очки. Хаиткулы вызвался написать что нужно. Телеграмма гласила: «Той Корпе двадцать седьмого. Обязательно приезжай. Отец».

«Если Марал поспешит на той, то через четыре дня она будет здесь!» У Хаиткулы словно крылья выросли.

В тот же вечер он позвонил в Ашхабад. Как только Марал подошла к телефону, он заявил ей:

— Ты непременно должна быть на тое, независимо от того, получишь диплом или нет.

Марал не на шутку забеспокоилась:

— Что-нибудь случилось?

— Ничего. Но ведь решается судьба Корпе, твоей сестры. Ты должна быть! И вообще… я хочу, чтобы ты приехала.

Марал рассмеялась.

— Завтра возьму билет на утренний рейс. До скорого свидания!

Хаиткулы хотел выйти в сад, чтобы там, среди зелени, насладиться своей радостью, подумать о любимой, но телефон зазвонил снова. Инспектор досадливо поморщился, решив, что это Ачилов от скуки решил перекинуться парой слов. Он неторопливо вернулся к телефону и снял трубку.

— Алло.

— Мне нужен Мовлямбердыев, — раздался густой бас Ходжи Назарова. — Ах это вы? Немедленно сдавайте дела и вылетайте в Ашхабад — в отделе работы невпроворот, а вы прохлаждаетесь в селе. Я знаю, что преступник уже арестован, остальное доделают без вас.

Назаров был явно раздражен, и, когда инспектор попробовал отсрочить свой отъезд еще на неделю, он коротко приказал: «Завтра же вылетайте» — и повесил трубку.

От хорошего настроения не осталось и следа. Но Хаиткулы быстро сообразил, что делать. Он попросил телефонистку связать его с генералом и добился продления командировки еще на десять дней.


Хаиткулы встретил Марал в аэропорту и в ответ на просьбу девушки объяснить, почему он торопил ее с приездом, сказал:

— Через три дня будет той… Скажи, Марал, твоя сестра Корпе любит своего будущего мужа или она выходит за него по воле родителей?

Она недоуменно пожала плечами:

— Только затем и вызывал? Ты бы мог сам спросить ее. — С лица Марал сбежала улыбка, и она досадливо отвернулась.

— Марал, милая, конечно, не за этим… Потерпи еще три дня, и я скажу тебе истинную причину. Только три дня, и ты все узнаешь. — Хаиткулы замялся. — Вообще все это связано со следствием, все зависит от его исхода…

Он проводил ее домой и договорился встретиться с ней вечером в кино.


В туркменских кишлаках, прежде чем затеять той, устраивают за день-два генеш — совет старейшин и самых уважаемых людей. Сюда приглашаются также те, кто будет обслуживать гостей на тое. Комнаты в доме Най-мираба, празднично убранные, были сейчас в распоряжении собравшихся на генеш.

Хозяин тоя Най-мираб часто выглядывал из окна — он ожидал прихода Хаиткулы и его товарищей. Они вошли в калитку в точно назначенное время. Не увидев среди них Ачилова, мираб обиженно спросил:

— Мы с Палтой Ачиловичем как будто не ссорились, или он нездоров?

Когда Хаиткулы ответил, что он уехал в Керки к семье, хозяин добродушно закивал:

— А, это дело хорошее. Перво-наперво семья, а все остальное потом.

Усадив пришедших на почетные места, Най-мираб представил их собравшимся:

— Пиримкулы-милисе свой человек. А этот молодой человек — ашхабадский следователь Хаиткулы Мовлямбердыевич, который раскрыл уголовное дело десятилетней давности. Может, слышали?

Конечно, о том, что ведется следствие и что Худайберды вот уже несколько дней находится под стражей, было известно всем. Но кто именно руководит расследованием, знал не каждый. Так как люди относились к этому факту неодинаково, множество глаз смотрело на Хаиткулы с разным выражением: дружески, холодно, отчужденно.

Инспектор почувствовал себя неловко, но, не показывая вида, принялся пить чай. «Вот сейчас посыплются вопросы». И действительно, грузный старик в красном шелковом халате подал голос:

— Послушай, сынок, мы люди сельские, в законах не смыслим. Но я слышал, власти прощают того, кто десять лет скрывался и не попал в руки правосудия. — Аксакал вопросительно посмотрел на инспектора.

— Нет, яшулы, это неверно. Закон не может оставлять безнаказанным преступника только потому, что он доказал свою ловкость, скрываясь десять лет.

Старик одобрительно кивнул.

Другой аксакал, медленно оглядев всех собравшихся, снял шапку и положил ее себе на колени.

— А теперь поговорим о завтрашнем деле.

Обсуждение затянулось дотемна: выяснили, кто сможет прийти, кто будет копать очаги для котлов, кто займется дровами, кто будет готовить. После угощения народ стал расходиться с пожеланиями мира и благополучия семейству Най-мираба.

Среди прочих должны были прийти на помощь Пиримкулы Абдуллаев, Салаетдин, а также комсомольцы, которых парторганизация колхоза отрядила в помощь следствию.

Едва Хаиткулы переступил порог номера, как затрезвонил телефон. Сняв трубку, инспектор услышал голос Палты Ачиловича:

— Коллега, вы еще не собираетесь отходить ко сну?

— Пока нет. — Хаиткулы взглянул на часы. — Еще не так поздно.

— Я тоже так думаю. Надо обсудить кое-какие вопросы… Звоню вам из прокуратуры — полдня просидел у себя в кабинете, все ломал голову над этим Ялкабовым. Ходил в тюрьму, говорил с ним… Короче, я теперь разделяю ваше мнение о его невиновности. И вот почему…

— Кстати, Палта Ачилович, — прервал его инспектор, — как он себя чувствует в заключении? Вы хоть объяснили ему, что больше не подозреваете его?

— Не только объяснил, — усмехнулся Ачилов. — Я освободил его из-под стражи и велел ехать домой…

— Что?! — вскричал Хаиткулы. — Когда это было?!

— Не очень давно, но, думаю, он мог уже добраться в Сурху, — растерянно отвечал следователь.

— Палта Ачилович, Худайберды не должен попасть в поселок! Задержите его всеми возможными средствами! Я сию минуту тоже лечу ему на перехват. Все объясню потом. — И, бросив трубку, Хаиткулы выбежал из гостиницы.

Он ворвался к Пиримкулы Абдуллаеву, который было прилег на кошму с газетой в руках:

— Где мотоцикл?! Срочно еду в Керки.

— Зачем одному на ночь глядя? Вдвоем сподручней. — С этими словами старый милиционер встал и, надев френч и сапоги, отправился во двор к мотоциклу.


Худайберды сильно оброс, пока сидел в КПЗ. Он не решился приехать домой в таком виде и, прежде чем идти на автостанцию, завернул в парикмахерскую.

Очередь была небольшая, но каждый клиент сидел у единственного мастера, пока не обсудит с ним все новости. Так что Худайберды потерял на ожидание своей очереди больше часа. Когда наконец он уселся в кресло, старик парикмахер шутливо посетовал:

— Э, братец, если все наши клиенты будут отращивать такую щетину, нам придется помирать с голоду…

— В наше время никто с голоду не умер, — в тон ему ответил Худайберды. — А если у тебя слишком хороший аппетит, то придется менять профессию.

— Легко тебе говорить, земляк, — с улыбкой вздохнул мастер. — В моем возрасте менять профессию все равно что беззубому кость обгрызать.

Худайберды весело смотрел в зеркало, радуясь неожиданной свободе, покою, установившемуся на душе. Вдруг лицо его побледнело, весь он обмяк: в зеркале отразились сурхинский участковый и молодой инспектор. Хаиткулы жестами показал Ялкабову, что он может добриться, и уселся на один из стульев.

Когда они втроем вышли из парикмахерской, первое, что увидел Худайберды, была милицейская машина. Он безропотно влез в открытую дверь и тяжко вздохнул на заднем сиденье.

Хаиткулы, усевшись рядом, взял его за плечо:

— Не хмурься. Ничего страшного не случилось. Никто не собирается тебя судить… Но, прошу тебя, в интересах следствия… не езди домой еще три дня. Надо, чтобы настоящий преступник ни о чем не подозревал.

Ялкабов доверчиво взглянул на инспектора:

— Я согласен… Мне тоже хочется, чтобы убийцу нашли. Я поеду к дяде в Джиликуль.

— Куда угодно. Но никто не должен знать, что тебя освободили.

Велев Салаетдину отвезти Ялкабова на автостанцию, следователи отправились ужинать к Палте Ачиловичу.

Когда немного подкрепились и жена Ачилова подала чай, Хаиткулы откинулся на подушку и начал:

— Итак, в последнее время мы вели следствие как бы раздельно, по двум направлениям — вы занимались Ялкабовым, а я… Но теперь, кажется, осталась только одна версия.

— Так, земляк, — кивнул Ачилов.

— Одна дорога привела нас к глухой стене, о которую мы стукнулись лбами, а другая — свободна для нас. Теперь я кое-что сообщу вам… Но для полноты картины недостает еще самой малости, и поэтому я сегодня же вылечу в Ашхабад, а завтра-послезавтра вернусь.

— Тогда вам надо поторопиться, — сказал Палта Ачилович. — Последний самолет в десять.

— У нас еще полчаса, — взглянув на часы, ответил Хаиткулы.

И все оставшееся время он выкладывал коллеге результаты своих поисков за последние дни. Проводив его до двери, Ачилов положил ему на плечо руку и сказал:

— Это прекрасная операция, Хаиткулы Мовлямбердыевич, вы настоящий Мегрэ. Без кавычек.


Наутро, когда Хаиткулы пришел в министерство, Ходжа Назаров был в мрачном настроении. Ему вспомнился вчерашний неприятный разговор с женой, и он никак не мог сосредоточиться на текущих делах.

Хаиткулы же был в самом радостном расположении духа: и близкое завершение дела, и предстоящий решительный разговор с Марал вселяли в него радужные мечты о славе и счастье.

Аннамамед встретил друга с распростертыми объятиями. Они уселись на диван и, перебивая друг друга, рассказывали все накопившиеся новости. Наконец Хаиткулы вспомнил о цели своего приезда и спросил:

— А зачем ты меня вызвал?

Аннамамед хлопнул себя ладонью по лбу. Подбежав к своему столу, взял из папки какое-то письмо и торжественно вручил его другу. Хаиткулы взглянул на адрес и достал из конверта сложенный вчетверо лист бумаги. По мере того как он читал, лицо его все более светлело, и, когда он прочел последнюю строчку письма, Аннамамед шутливо заметил:

— Глядя на тебя, можно подумать, что ты читал любовное послание.

— Да это, может быть, почище всякого любовного письма… Ну спасибо, дружище. Это последнее звено той цепи доказательств, которой мы скрутим преступника… Подожди минуту, я зайду к Назарову.

Невзирая на протесты секретарши, Хаиткулы решительно открыл дверь кабинета начальника. Назаров недовольно взглянул на вошедшего, но, узнав инспектора, расплылся в улыбке:

— А, дорогой наш сыщик! Как делишки?

— Осталось побеседовать с одним человеком, неким Лопбыкулы Таррыховым, и можно брать убийцу.

— Убийцу? Да вы ведь уже его арестовали…

— Мы арестовали другого, но наши подозрения не подтвердились. Теперь настоящий преступник у нас в руках. Завтра кончаем дело.

— Отлично! — Назаров вышел из-за стола и, взяв Хаиткулы за плечи, усадил его в кресло. — Вы исправили мою ошибку… Да, жизнь такова: сыновьям приходится расплачиваться за долги отцов. Молодец! Теперь можно оставить дело местным органам милиции и прокуратуры.

— Нет, я должен довести дело до конца, — твердо ответил Хаиткулы. — С генералом согласовано.

— Ну что ж, прекрасно, — согласился Назаров. — Вы поддержали авторитет отдела. Мы работаем в коллективе, и всякая удача одного — удача отдела.

Через час Хаиткулы вместе с другом Аннамамедом был уже в исправительно-трудовой колонии. Конвоир привел Таррыхова в кабинет начальника колонии, где расположились следователи.

Лопбыкулы исподлобья кинул взгляд на Хаиткулы и сразу узнал его.

Хаиткулы предложил заключенному сесть и сразу перешел к делу.

— Один ваш знакомый написал вам письмо. Но он не знал, что вы в колонии, и послал его на дом. Я приехал зачитать вам несколько строк из этого письма, представляющих, так сказать, взаимный интерес. Вот послушайте: «Лопбыкулы-хан, как здоровье? Как успехи по работе? Здесь все по-старому, кроме одной неприятной вещи… Беда, кажется, обошла нас стороной, но на всякий случай будь осторожнее на язык… Мы оба связаны одной веревочкой. Одинаково виноваты и тот, кто сделал дело, и тот, кто не сообщил об этом…» Что вы на это скажете?

Невозмутимость Таррыхова как рукой сняло:

— Врет он, врет! Я виноват, что промолчал, но я… я от него зависел. Он когда-то был завмагом, а я продавцом, ну, кое-какие грехи за мной были… Он убил, он… А я не виноват ни в чем, просто я боялся его…


Свадьба прошла весело, мирно. Най-мираб встал спозаранку, зарезал барана, разделал и распорядился начать варить шурпу и плов.

Скоро должны прийти те, что вчера работали на тое. Приятно мирабу породниться с родом Веллек-аги. Скромную, трудолюбивую дочку воспитал он. Ради большого дела ничего не жалко.

Най-мираб расхаживал по двору в стеганом халате и подкручивал свои вислые усы.

Он вошел в дом и, со вздохом присев на кошму, сказал:

— Ну-ка, старуха, подай чаю — жарко сегодня.

В эту минуту дверь отворилась, и на пороге вырос участковый Абдуллаев. Най-мираб с широкой улыбкой указал ему место возле себя:

— Садись, братец, попьем чайку, поболтаем, пока никого нет.

— В другой раз поболтаем, — ответил участковый. — Сегодня, видишь ли, Хаиткулы Мовлямбердыевич и Палта Ачилович уезжают. Я тоже поеду с ними. Вот мы и заскочили с тобой попрощаться… Они сейчас придут.

Най-мираб огорченно покачал головой:

— Что за спешка, Пиримкулы-хан? Посидели бы… Сейчас будем пировать.

В дверях появились Хаиткулы, Ачилов и Салаетдин. Най-мираб встал и поспешил им навстречу, приговаривая:

— Не понимаю, куда так торопитесь. Самые желанные гости — и уезжают. Почему не подождать еще день?!

— Ничего не поделаешь — работа прежде всего, — ответил за всех Хаиткулы.

— Ну тогда на прощание хоть чайку попейте да закусите чем бог послал.

— Чаю — это можно. А потом и в машину…

Най-мираб усадил рядом с собой Палту Ачиловича и Хаиткулы. Налив всем гостям чаю и подвинув сахар и сласти, спросил:

— Так что, конец следствию?

— Да, Най-мираб, следствие закончено. Правда, мы ошиблись с начала, заподозрив и арестовав Худайберды Ялкабова… Бекджана убил другой.

Най-мираб резко повернулся к Хаиткулы:

— Кто же он?

— Вы знаете его… Этого человека зовут Най-мираб.

Вислоусый оцепенел. Пиримкулы Абдуллаев поднялся со своего места и, достав из кармана наручники, строго сказал:

— А ну, руки!

Най-мираб, зачарованно глядя на блестящие обручи наручников, медленно протянул руки. Щелкнули замки, и Салаетдин с участковым повели старика к машине.

Хаиткулы вышел на двор и махнул сидевшим в другой машине людям в штатском. Затем поставил у ворот постового и повел подошедших экспертов в сад.

— Начинайте, — сказал он двум молодым людям и показал на землю между раскидистых старых яблонь.

Молодые люди взялись за лопаты, и вскоре возле прямоугольной ямы вырос холмик свежей земли.

— Осторожней, — предупредил инспектор, когда работавшие углубились на полметра.

Скоро лопата одного из копавших ударилась обо что-то, и Хаиткулы сказал:

— Вылезайте, теперь очередь специалистов.

Двое экспертов соскочили в яму и тщательно стали убирать землю вокруг показавшейся бедренной кости человека.

Маленький юркий фотограф забегал то с той, то с другой стороны могилы и щелкал аппаратом, один из экспертов делал обмеры скелета, второй записывал в блокнот результаты.

Понадобилось около трех часов, чтобы закончить работу. Было уже темно, когда машины, освещая дорогу фарами, тронулись в путь. Их провожала возбужденная толпа, в которой Хаиткулы заметил Веллек-агу и Марал. Он велел остановиться и, подозвав девушку, сказал:

— Марал, не волнуйся так сильно, я вижу, у тебя глаза заплаканы… Не надо, пойди лучше успокой родителей и сестру… Завтра я вернусь и все расскажу.


На следующее утро в кабинете начальника Керкинской милиции сидели трое: за письменным столом — хозяин кабинета, в глубоком кожаном кресле Палта Ачилович, на диване поодаль — ашхабадский инспектор. Они обсуждали последние дела, которые местным органам следовало завершить по отъезде Хаиткулы. Когда все было обговорено, Ачилов спросил:

— Ну что, пусть приведут Най-мираба?

— Конечно, — в один голос сказали начальник милиции и Хаиткулы.

Через несколько минут конвоир ввел в кабинет ссутулившегося, почерневшего убийцу. Видимо, он провел бессонную ночь — под глазами у него висели мешки, которых раньше Хаиткулы не замечал.

Инспектор заговорил первым:

— Мы вызвали вас не для допроса. Допросы будут потом. А так как я завтра улетаю в Ашхабад, мне хотелось бы рассказать вам, каким образом мы вели следствие и как наконец добрались до вас. Вам, наверное, будет интересно узнать об этом?

Най-мираб мрачно кивнул, ничего не ответив.

— Итак, в начале следствия в центре нашего внимания был Довлетгельды Довханов — кое-что наводило нас на мысль, что виновником смерти Бекджана мог быть он… Но такое подозрение вскоре отпало, да, кроме того, появился более достоверный «кандидат в убийцы» — Худайберды Ялкабов. Кстати, за два дня до вас он сидел в той же камере, где сегодня ночевали вы. И знаете, почему мы его заподозрили, — он подделал надпись на фотографии Бекджана, подаренной им вашей дочери. Кроме того, он попросил зарезать барана не своего соседа, а того именно мясника, с которым возвращался с вечеринки Бекджан. Вначале мы пришли к такому выводу: у Худайберды была действительная причина желать смерти Бекджану: Назли любила этого паренька и потому не стала женой Ялкабова…

Но тут вы сами помогли Худайберды избавиться от наших подозрений. Вы написали анонимку, в которой советовали не упустить его. Мне стало ясно, что есть человек, который по какой-то причине желает устранения Худайберды, а может быть, хочет навести нас на ложный след. Первым, кто пришел мне на ум, были вы: у вас имелись основания желать зла Ялкабову, который опозорил вас, «выгнав» Назли. Когда я поговорил после этого с вами и не услышал ни слова осуждения в его адрес, я еще больше укрепился в своем подозрении: как бы ни был добр человек, он все-таки должен чувствовать обиду, хотя бы и необоснованную, на того, кто явился причиной его позора. Да и сам тон вашего самобичевания показался мне неискренним… А потом Пиримкулы Абдуллаевич подтвердил мою догадку, установив ваше авторство по почерку, хотя вы и накорябали письмо левой рукой.

Вы сказали тогда, что не знали о любви вашей дочери к кому-либо. Но через день мы получили письмо от Назли, где она пишет, что вы не только знали о ее любви к Бекджану, но и силой заставили выйти замуж за нелюбимого человека. Итак, мне стало ясно, что у Бекджана был еще один враг — скрытый, отец любимой им девушки.

Тот факт, что по дороге домой Бекджан должен был идти мимо вашего дома, еще больше укрепил мои подозрения.

Когда было принято решение об аресте Ялкабова, я настоял, чтобы мы превратили арест в маленькое представление, а для этого провели Худайберды под конвоем по поселку. Вас я вызвал в гостиницу немного раньше и из окна наблюдал за вашей реакцией: сначала испуг при виде машины с зарешеченным окошком, а потом радость при виде арестованного Ялкабова. Это почти полностью уверило меня в том, что истинный преступник — вы.

Тот факт, что старик дежурный в гостинице оказался вашим родичем и по вашей просьбе постоянно подслушивал наши разговоры, выяснился позже и ничего уже не менял. Нам нужны были точные доказательства. Они нашлись бы, может быть, но не так скоро, если бы вы опять не поспешили на помощь: вы послали письмо Таррыхову, заклиная его молчать…

Таррыхов-то все и рассказал: и то, как вы зазвали Бекджана во двор, и то, как подпаивали его водкой, и то, как зачем-то увели его в сад. Таррыхова вы напоили заранее — вы знали по опыту работы с ним его слабоволие и то, что под хмельком он на все согласен. Вы убили Бекджана, а потом позвали Лопбыкулы и с его помощью закопали тело в огороде. Таррыхов согласился молчать, так как вы могли шантажировать его, зная многочисленные случаи его мелких покраж со склада и из магазина. А потом вы помогли ему перебраться в Ашхабад… Но память у него оказалась хорошая — Лопбыкулы даже точно указал нам место захоронения Бекджана.

Пока Хаиткулы говорил, Най-мираб сидел, обхватив голову руками, и мерно раскачивался. Не сказал он ни слова и тогда, когда следователь умолк. Вошел милиционер и жестом приказал мирабу идти из кабинета. Старик, еще сильнее сутулясь, шаркая ногами, пошел к двери.

* * *

Полчаса спустя Хаиткулы мчался на мотоцикле в Сурху. Он думал о том, что не раз еще ему предстоит ехать этой степной дорогой — уже не по делам следствия, а в гости к Веллек-аге и тете Хаджат. Ехать вместе с Марал.


Чарджоу, 1969–1971 гг.
Перевод с туркменского С. Плеханова

БУДЬ НАЧЕКУ, БЕКНАЗАР! Повесть

Дверь, единственная, конечно, здесь дверь — с окошечком, забранным решеткой, скрипнула и распахнулась.

Сержант, которому, судя по внешнему виду, совсем немного осталось до пенсии, появился на пороге камеры и негромко позвал:

— Худдыков, выходи. Вызывают на допрос.

Высокий, мрачного облика обитатель камеры встал так быстро, будто ждал этого приглашения. Старый милиционер пропустил его вперед и пошел за ним твердым армейским шагом, хотя и слегка вразвалку. «Налево… Прямо… Налево», — подсказывал он арестанту почти механически, невесело думая о нем: «Смотри ты, как сник! Вчера наклонял голову в переходах, чтобы не задеть за косяк, а сегодня ему и пригибаться не надо. Потерял свободу и сломался. Говорят, не так давно был еще человеком, а потом зазнался. Перестал узнавать друзей — пока лбом не упрется в знакомого, не поздоровается… В автобусах не ездил, такси только подавай! Говорят, лотерейные билеты с выигрышами скупал. Ну герой! Каким ты вчера был и каким стал сегодня! Посмотрел бы на себя…»

Если бы Худдыков мог угадать мысли своего стража, он удивился бы: они были немного похожи на то, о чем думал он сам: «Всего достиг. Любое желание исполнялось, все счастливы были, если могли угодить… Всем был нужен, все любили. А что вышло?.. Кто я теперь? Человек, находящийся под следствием, — вот кто. Интересно, а кто будет допрашивать? Много ли они знают обо мне? В чем признаваться? От чего отпираться? Если признаюсь, какая будет в том выгода? А если не признаваться?.. А дома сынишка, наверное, дергает мать за подол: „Где мой папка?“ Все же, где я ошибку допустил? До последнего дня не думал, что подведет кто-нибудь…»

Он услышал легкие шаги и чуть не споткнулся, увидев Гырмызу — одну из своих продавщиц. «Как она здесь очутилась? Вызвали?.. Не продала ли?»

Не успел он обдумать свой вопрос, как сержант велел остановиться, распахнул одну из дверей:

— Войди.

«Что случилось с Гырмызой? Почему не поздоровалась?» С этой мыслью он вошел в кабинет, сел на стул и понял, что в этом кабинете для него сейчас сосредоточена вся вселенная, а сидящий напротив капитан — хозяин его судьбы.

Он узнал и кабинет, и его хозяина. Да, да, здесь ему приходилось бывать! По другому, правда, поводу. Повернулось колесо фортуны… Бывало, отрывали его от службы и приглашали сюда: окажется продавец нечист на руку — Багы Худдыковича зовут, и надо чесать затылок, думать, как изобрести несчастному «положительную характеристику» и сбагрить потом «на поруки» коллективу… Удастся выгородить шельму, выговариваешь ему потом: «Спас тебя от решетки! Не знаешь, каких это мне стоило затрат, моральных и материальных!..» Попадались неблагодарные, но большинство долго не забывали об этом.

Капитан молча перекладывал папки, шелестел бумагами. Чувствовалось, что он дает допрашиваемому возможность успокоиться, собраться с мыслями, а может быть, и признаться сразу во всем.

Капитану Хаиткулы Мовлямбердыеву не исполнилось еще тридцати (хотя уже пробилась седая прядь в волосах), но он хорошо был известен как мастер оперативно-розыскной работы. По поручению следователя ему разрешалось выполнять отдельные следственные действия, например вести допросы.

Багы Худдыков с надеждой смотрел на телефон. «Где ж они, друзья-приятели, что не раз клялись: волос не упадет с твоей головы? Почему не звонят сюда, этому капитану?»

Но аппарат безмолвствовал. Капитан же начал задавать вопросы: фамилия, имя, отчество, место и год рождения… Место работы и должность.

Когда спросили о должности, Худдыков почувствовал, как комок подкатил к его горлу, и через силу выдавил:

— Заведующим был… нескольких точек… А теперь я — никто. Такая у меня должность, так и запишите.

…Произошло это вчера. Он сидел в своем кабинете, обедал, даже хлебнул кое-чего, когда нагрянули несколько человек в штатском и опечатали магазин я склады. Сверили наличие товаров с документами — оказался излишек водки, двадцать пять ящиков. После этой проверки он и очутился здесь. Если его когда-нибудь спросят, какая ночь была самой длинной в его жизни, сразу скажет: только эта, только эта кошмарная ночь! О чем он только не передумал в эти ночные часы, всю свою жизнь перебрал: что в ней было, в чем сам был виноват, в чем другие были виноваты перед ним. Правда, все мысли почему-то упирались в один и тот же вопрос: верны ли будут ему его многоопытные друзья?

— Вчера вечером и сегодня сюда звонили ваши знакомые, не все называли себя… Интересовались вашей судьбой.

Капитан сказал это так бесстрастно, что Худдыков понял: никакие звонки на него не подействуют.

— Теперь к делу. — Хаиткулы перевернул страницу протокола допроса. — Двадцать пять ящиков — это пятьсот бутылок водки, так ведь? Если перевести на деньги…

Худдыков выпалил:

— Тысяча восемьсот десять рублей ноль-ноль копеек! Не тратьте чернил…

— Если прибавить к ним стоимость реализованной водки, сколько будет всего?

— Какой такой реализованной?

Хаиткулы извлек из ящика стола папиросу, прикурил от зажигалки и только потом достал из папки лист бумаги и начал читать:

— «Из привезенной партии я продала два ящика, а деньги отдала Багы Худдыковичу Худдыкову…»

— Клевета!

Капитан встал из-за стола, открыл дверь и пригласил кого-то. В кабинет вошла Гырмыза. Она остановилась напротив бывшего завмага и прямо посмотрела ему в глаза. Он сразу понял, что отпираться — значит, навредить себе.

— Расскажу все…


Худдыков признался в том, что присвоил двадцать семь ящиков водки, которые привез экспедитор горпищеторга Кузыбаев, обещавший ему за «реализацию» водки двести рублей. Успели продать только два ящика. На допросе Худдыков утверждал, что Кузыбаев раньше подобных сделок ему не предлагал, с друзьями Кузыбаева он также дел не имел.

В камеру Худдыков шел еле шевеля ногами, а сердце его болело от сознания того, как просто его провели: «Глупая девчонка, не знаешь жизни… К тебе с добром, а ты…» Он помнит тот разговор в отделе кадров. Девушку перевели к ним из другого магазина, не сработалась она там с директором, а перед тем у нее произошел конфликт еще в одном месте.

— Если они там нечисты на руку, как я могла не замечать этого! — с жаром твердила она.

— Видно, у тебя неуживчивый характер, — убеждала ее начальник отдела кадров. — Тебе опять тяжело придется. Что, если переведем на другую работу?

Девушка оказалась упрямой:

— Нет, буду работать только по своей специальности.

Багы Худдыкович вмешался:

— Направьте девушку ко мне старшим продавцом…

Начальник отдела кадров замахала на него руками:

— Ты вообще с ней не сработаешься, Багыджан. — Она многозначительно улыбнулась.

Худдыкову девушка понравилась именно тем, что не сразу соглашалась с другими. Он тоже улыбнулся.

— Будьте спокойны, все будет в порядке.

Как ошибся ты, Худдыков! Стычка произошла сразу же, в первую смену, когда, уверенный в том, что Гырмыза должна быть благодарна ему, Худдыков вызвал ее и велел продать два ящика водки:

— Деньги отдашь мне. Каждый день продавай по два ящика.

Гырмыза наотрез отказалась, да еще «с места в карьер» пригрозила:

— Вы что, взяли меня к себе, чтобы обучить воровству? Убирайте из магазина эти ящики, не то сообщу куда надо. Если завтра они будут еще здесь, не обижайтесь на меня!

Багы Худдыков расхохотался… Надо же! Ему и в голову не могло прийти, что она все это говорит всерьез.


Выписка из документов:

«Городскому финансовому отделу

В связи с экстренными обстоятельствами отдел внутренних дел исполнительного комитета городского Совета депутатов трудящихся просит вас произвести безотлагательную ревизию склада спиртных напитков горпищеторга. Результаты ревизии просим выслать срочно в письменном виде.

Начальник городского отдела внутренних дел

Д. Джуманазаров».


После окончания оперативного совещания в кабинете начальника милиции остались двое: его хозяин — подполковник Джоракулы Джуманазаров и начальник уголовного розыска Хаиткулы Мовлямбердыев.

— Дело, по-видимому, не будет простым. — Подполковник был краток. — Следы начинаются в магазине и ведут на винозавод. Думаю, что главных участников следует искать именно там. Худдыков наверняка не один, должны быть и другие. Сейчас, конечно, они временно перестанут красть.

— Или же будут работать с большей осторожностью, — заметил Хаиткулы. — Есть у меня одна идея. Она может показаться рискованной, но если бы удалось ее осуществить, то это помогло бы ускорить поимку мошенников. Хорошо бы устроить на винозавод одного из наших сотрудников.

Подполковник Джуманазаров помолчал, потом ответил:

— Так сказать, вынужденная мера?.. Я согласен. Только кто пойдет туда? Город небольшой, все друг друга знают в лицо. Нужен совсем новый человек.

— Есть новый… Хайдаров Бекназар.

— Это он недавно приехал?

— Он. Отличный парень… Учился в пединституте, потом по комсомольской путевке был к нам направлен. Только мы его еще почти не видели, целый год был на курсах. Он, как говорится, рвется в бой. Надо поговорить с ним. Думаю, не откажется…

— Ладно, действуйте… Но соблюдайте во всем такт, не оскорбите ненароком людей, непричастных к темным делам, которые там творятся.

Выписки из документов:

1. «Начальнику уголовного розыска от старшей продавщицы н-ского магазина Сосниной Татьяны

Объяснение

Причиной моего ухода из магазина, в котором работает Худдыков завмагом, было то, что он хотел толкнуть меня на преступление. Два месяца назад, 20 августа, в магазин привезли сверх фактуры 15 ящиков водки, которые он велел мне продать, а деньги вручить лично ему. Я отказалась, на что Худдыков заявил: „Все ревизоры в моих руках. Если не сделаешь, что велю, мигом вылетишь не только из магазина, но и из города“. У него много друзей, знакомых. Я испугалась. За 3 дня продала эту водку, а выручку 1086 рублей отдала ему. Он хотел мне дать тридцать рублей, но я их не взяла. В тот же день подала заявление в отдел кадров о переводе меня в другой магазин. Задержали на два месяца, объяснив, что в других точках свободных должностей нет. Что было в других сменах, не знаю. Объяснение написано собственноручно. Т. Соснина».

2. «…Полностью признаю показания Сосниной. Не признавался в этом раньше, потому что забыл о том случае. При очной ставке со свидетелем все вспомнил. Кузыбаев тогда водку привез с винозавода. Оставил незафактуренных 15 ящиков и сказал: „Продашь — четвертая доля твоя, две — заводским“. Кого он имел в виду заводских, не знаю. 1086 рублей я передал Кузыбаеву. Взял и свою долю, положенную. 30 рублей предлагал из своих денег продавщице Сосниной, но она не взяла… Худдыков Багы».

3. Выписка из официального письма контрольно-ревизионного управления:

«Начальнику отдела внутренних дел

Согласно вашему письму от 17 октября с. г. произведена ревизия склада горпищеторга. Сообщаем, что на день ревизии излишков продуктов (спиртных напитков) не обнаружено. Установлено, что спиртные напитки завозятся на склад в том случае, когда в магазинах имеется достаточное их количество, в основном они прямо с завода доставляются в торговые точки, минуя склад.

Первый экземпляр акта прилагаем к письму.

Начальник КРУ горфинотдела (подпись)».


Ветер бешено гонял листья по двору, срывая и те, последние, что оставались на деревьях.

Мегерем метлой сгребал их в кучу, но ветер снова разбрасывал ее, и он ругался всеми ругательствами, каким выучился за пятьдесят лет жизни. Он злился на ветер и на жену, которую черт носил неизвестно где. Он бегал по двору, и вид у этого человека, имевшего лучший дом на всей улице, был очень странный.

— Ты меня позоришь, Миша! На кого ты похож?! — раздался женский голос.

Это был голос его жены — Мегерем не заметил, как она очутилась во дворе. Он стоял с веником, от которого остались одни жалкие палки, измученный, потный, но сразу же сникший при виде красавицы жены.

— Ты откуда? С неба свалилась или из-под земли выросла? — И он тут же перешел на смешанное тюркско-российское наречие: — Я же в отпуске, Ханум. Зачем мне одеваться прилично? Я прах у ног твоих…

— Хватит! Хватит! Не могу жить с таким разгильдяем! — Она кричала громко, чтобы все вокруг слышали. — Хватит с меня!

Мегерем, казалось, немного растерялся от этой выходки жены, но, помня, что этот большой скандал, который затевает Ханум, не первый, решил не спорить. Он осмотрел Ханум с ног до головы — ее лакированные туфли, на которых не было ни пылинки («на машине прибыли, ваше величество»), ее новенький заграничный плащик, ее шикарный атласный платок, гладкое, без единой морщины лицо, ее привлекательную, несмотря на полноту, фигуру — и сказал устало, сдерживая накипавший гнев:

— Ханум, не хочу больше ссориться. Живи как хочешь. Оставайся в этом доме одна, пользуйся имуществом, всем, что здесь есть. Живи одна, без мужа, как сова! — Увидев, что во двор пришли соседи, привлеченные скандалом, Мегерем грозно проговорил: — Я мужчина. Сказал — уйду, значит, уйду! С сыном мне будет лучше, чем с тобой.

Собравшиеся что-то говорили ему и Ханум, давали советы, уговаривали, но Мегерем никого и ничего не слышал. Он ушел со двора.


Выписки из документов:

«Обстановка на заводе спокойная. Расхитителей, видимо, насторожил арест Багы Худдыкова. Экспедитор Кузыбаев в дружеских отношениях с завскладом готовой продукции. Похоже, что главный бухгалтер тоже в их компании. Частенько остаются втроем. При посторонних никаких разговоров между собой не ведут.

Грузчик».


Через несколько дней:

«…Чувствуется некоторое оживление. Привыкают и ко мне. Думаю, что на проходной слабо поставлен контроль вывозимой продукции. Надо проверить и лабораторию… Ходят разговоры о том, что директор, Ханум Акбасова, разошлась с мужем и что муж отдал ей дом и все имущество. Этим слухам кто верит, кто не верит. Но отношения между ней и остальными подчиненными сугубо официальные.

Грузчик».

Подполковник Джуманазаров знакомился с докладными «грузчика» сразу после Хаиткулы. Через несколько дней после того, как Бекназар Хайдаров приступил к выполнению задания, они встретились в кабинете подполковника. Джуманазаров похвалил Бекназара, но в его голосе послышалось раздражение:

— Старательный он — вижу, но, думаю, рановато мы послали его на завод.

— Нет, не рано, товарищ подполковник. Ему же надо привыкнуть и к народу и к распорядку. Пока они сидят без движения, он осмотрится, а чуть только зашевелятся, он уже будет начеку.

— Надо еще несколько магазинов проверить, как ты на это смотришь, Хаиткулы?

Капитан снова возразил:

— Поздно, товарищ подполковник. Десять-двадцать ящиков водки там, где торговля идет бойко, разойдутся за пару дней. Потом наверняка они попрятали концы в воду, узнав, что Худдыков задержан. Боюсь, и главных заправил в этом случае заставим надолго залечь в норе, если растревожим многих.

У подполковника пропало желание продолжать разговор — только и слышишь от своего подчиненного «нет» да «нет». Он, конечно, не показывал недовольства. В конце концов, он не против того, чтобы подчиненные имели свою точку зрения и отстаивали ее перед ним.

— Ладно, Хаиткулы, тебе поручена вся операция, ты и решай, что и когда делать.

— Отлично, товарищ подполковник, вы только не обижайтесь. Вы навели меня на другую мысль. А что, если по горячим следам проверить торги других районов — Саятского, Карабскаульского, например? Они ведь получают алкогольные напитки отсюда. Проверим пять-шесть точек, там все же торгуют не такими темпами, как у нас.

Джуманазаров посмотрел на Хаиткулы внимательно, усмехнулся:

— Проверяй.

Они определили составы опергрупп, командируемых в районы. Назначили людей, оповестив их, чтобы не позднее полудня они отправились в указанные точки.

Окна кабинета вдруг как будто захлопнулись снаружи плотными шторами, в форточки ворвались вихри пыли. Бумага взлетела со столов, как стая белых голубей… Хаиткулы бросился закрывать форточки, потом собрал рассыпанные повсюду листы. Над городом неслась пылевая буря, всегда доставлявшая жителям много неприятных часов. Противоположной стороны улицы уже не было видно.

Хаиткулы вдруг с тревогой подумал о Бекназаре: как он там? Что расскажет сегодня во время очередной встречи?


Как часто вторгается в нашу жизнь случай! Если бы этой встречи не произошло!

После обеденного перерыва он помогал грузить ящики с водкой, передавая их напарнику в кузов грузовика, как вдруг услышал сзади знакомый голос:

— Бекназар!

Ему бы сразу уйти не реагируя! Но какая-то сила заставила Бекназара обернуться, и… ничего не оставалось кроме как сделать на лице приветливую мину.

— Здравствуй, Реджепбай, как ты здесь очутился? — Бекназар не мог сдвинуться с места, от неожиданности ноги не слушались. А ведь надо, надо увести Реджепбая отсюда подальше!.. Но тот уже навел на Бекназара объектив — камера щелкнула.

— Я здесь по заданию, а вот что здесь делает страж общественного порядка? Давно тебя отчислили из милиции? Вот это новость! Я тебя снял. Так что, если захочешь карточку, загляни ко мне завтра вечерком. Если, конечно, будет желание…

Последние слова он произнес с каким-то особым ударением и сразу отвернулся от Бекназара к Ханум Акбасовой, вопросительно смотревшей то на одного, то на другого. Видно было: на окружающих слово «милиция» произвело впечатление. Но Бекназар не думал сейчас ни о ком, кроме фотографа, которого надо догнать и шепнуть ему лишь одну фразу: «Так надо! Мне нужен этот маскарад…» Поздно! Он собрался с духом и, не обращая внимания на экспедитора и завскладом, бросавших на него косые взгляды, — они, как на грех, тоже оказались рядом, — заставил себя работать и дальше как ни в чем не бывало до тех пор, пока все машины не были нагружены и не покинули заводской двор.

Бойкая секретарша прибежала из конторы и вызвала его к директору. «Эх, дорогой Реджепбай! Ну что ты еще трепанул ей?» — с горечью подумал Бекназар, переступая порог директорского кабинета.


— Садитесь, молодой человек. — Акбасова вышла из-за стола и указала Бекназару на стул. Это была очень красивая женщина. Улыбаясь, она подошла к грузчику и, глядя ему прямо в глаза своим лучистым взглядом, доверительно сказала:

— Ваш друг, корреспондент, рассказал мне о вас… Впрочем, я и раньше догадывалась о том, кто вы на самом деле и зачем пришли к нам на работу. Я вызвала вас, чтобы сказать: работайте спокойно. Знайте, молодой человек, что здесь, на заводе, без моего ведома волос не упадет с вашей головы. И если нужно… я вам помогу. И, пожалуйста, все-таки будьте осторожней, не попадайтесь знакомым на глаза. Хорошо?.. Ну, вы свободны!

Бекназар понял, что ему надо уходить, но что последствия этих слов директора могут быть какими угодно. Акбасова стояла и с улыбочкой смотрела на него. Но он почувствовал, что в нем закипает ярость: на себя, на друга, на директора. «Нет, со мной так просто не выйдет. Я не уйду с завода, пока не размотаю все узлы, завязанные здесь. И если ты, Ханум, тоже к ним причастна, а, думаю, это так и есть, то берегись… Но сначала исправим ошибку, попробуем выскочить из капкана…»

— Товарищ директор, вы придумываете бог знает что. — Бекназар поднялся со стула. — Я простой рабочий и больше никто. Я сейчас напишу заявление об уходе и прошу вас его подписать. Работу я найду везде…

— Нет, работайте как работали. Никуда я вас не отпущу, вы хороший работник.

— Или вы поверите мне и я останусь, или прошу все же не задерживать меня, уважаемый директор. — Бекназар притворился разгневанным, одновременно делая вид, что его взволновала внешность Ханум — он бросил нескромный взгляд в глубокий вырез ее платья. Он не знал, куда его заведет эта игра, но решил использовать все возможности и продолжал: — Тот корреспондент — старший брат моей невесты (то была чистая правда). Он, как вы знаете, работает спецкором в городской газете. Его брат — инженер. Отец возглавляет какую-то организацию. Все они мнят себя людьми «при должностях». Считают позором выдать сестру за простого рабочего, такого, как я. Когда наши пришли свататься, те поставили условия: во-первых, я должен устроиться на работу в приличное учреждение, например в милицию. Во-вторых, должен поступить учиться. В-третьих, должен хорошо одеваться: черный костюм, черные туфли, такой же галстук и белая сорочка.

— Как покойник будете одеты, — засмеялась Ханум. — Уже немодно одеваться так. Вам, такому симпатичному, что-нибудь повеселей надо… Продолжайте, продолжайте. Садитесь и говорите спокойно.

Она неожиданно заинтересовалась его рассказом, села за свой стол, положив белые полные, оголенные до плеч руки на полотенце, расстеленное по столу.

— В институт я поступил, кончил его, подхожу к отделению милиции, уже через порог перешагнул, а потом думаю: зачем? Зачем я должен это делать?.. Знаете, уважаемая директор, как опасно работать в милиции! К чему мне рисковать жизнью… А будущим родственникам я насчет милиции-то уже растрезвонил, корреспондент, конечно, хорошо запомнил мои слова, вот и ляпнул: «Отчислили давно?» Не слушайте вы его!

Бекназар врать не любил и поэтому покраснел от подбородка да кончиков ушей. Ханум истолковала это по-другому: такие молодые ребята всегда краснеют в присутствии красивой женщины.

— Значит, женитьба теперь под вопросом? — спросила она участливо.

— Выходит, что так. Не вовремя братец невесты явился к вам. Но цыплят по осени считают, не так ли?

Ханум смотрела на него внимательно, взвешивая про себя каждое его слово, но ее мысли быстро вернулись от него к ней самой, к ее собственной жизни. «Похоже, говорит правду, если же врет, то далеко пойдет… Разве так не бывает? Я бы свою дочь тоже не выдала за работягу, который гнет спину с утра до вечера. Никогда!» Тут же сердце кольнула старая боль: «Чтобы рано не завянуть, я сама себя лишила радостей материнства. Сыну двадцать пять, а дочери у меня нет и уже не будет. А может, это и хорошо? Дети все равно с тобой в могилу не лягут, а так хоть пожила, красота мне много помогла… Какой взгляд у парня! Орел! Диковатый, но передо мной не устоит. Стоит приласкать. Но сначала мы его проверим с разных сторон…»

Ханум посмотрела на часы.

— Не будем терять дружбы, молодой человек. Робкие люди, такие, как вы, часто бывают неудачниками… без поддержки. Оставайтесь таким, как есть, в вас много хорошего, и без друзей вы не останетесь.

Она ласково улыбнулась Бекназару. Тот поднялся и, простившись с директором, вышел из кабинета.


Бекназар ушел, директор нажала кнопку звонка. Она так задумалась, что не заметила вошедшую секретаршу и не обратила внимания на то, что палец ее изо всех сил жмет на кнопку и звонок пронзительно звенит на всю приемную.

— Скажи тем, кто ждет, что я занята. Позови завскладом и главбуха!

Те пришли так быстро, как будто знали, что их ждут, и, плотно прикрыв за собой дверь, без приглашения сели.

Ханум озабоченно спросила:

— Новый грузчик на работе или ушел с завода?

Главбух посмотрел в окно:

— Там он… Непонятный какой-то тип…

— Точно, — поддакнул завскладом.

В кабинете слегка запахло перегаром. Ханум недовольно посмотрела на обоих подчиненных:

— Просила же не пить на службе.

И тут же посыпались ее вопросы:

— Что слышно о Худдыкове? Что Кузыбаев? Что думаете делать дальше?

— Худдыков в изоляторе. Кузыбаев как слепой, потерявший свою палку. Ревизия на складе горпищеторга прошла, но там все в порядке, — скороговоркой докладывал бухгалтер. Сделав паузу, попросил: — Может, пока оставим все? Я совсем сон потерял. А?

Завскладом презрительно прищурился:

— Слабое у тебя сердце. Зачем тогда с самого начала согласился? Как копейку считать, так ты храбрый.

Ханум не обращала внимания на их перебранку:

— Худдыков не продал нас, значит, все в порядке. Кузыбаева так просто не возьмешь. Отбрешется. Скажите мне лучше: будет антракт или нет?.. Что, если использовать другие точки? Их много — ревизию во всех не проведешь, а мы бы избавились от излишков, и все надолго затихли бы.

Завскладом, человек решительный, не размышляя, согласился:

— Обязательно! Пусть он сейчас же оформляет документы. Мешкать не надо.

У бухгалтера был растерянный вид, но неожиданно для самого себя, как это бывает с людьми слабовольными, он поспешно согласился:

— Ладно, сделаю… Можно реализовать и декалитров сто спирта.

У Ханум поднялись брови от удивления.

— Как?

— Сбавить градусы у части продукции. Не в тех бутылках, что здесь продаются или рядом, а подальше от города. Чистая прибыль с перевыполнением государственного плана.

Ханум на все была согласна.

Завскладом достал из внутреннего кармана пачку банкнотов.

— Осталось от последней партии. Надо поделить…

Он стал пересчитывать деньги, бухгалтер подозрительно косился на него, но принял свою долю, не проверяя. Ханум поступила так же. В чем, в чем, а в честности завскладом перед ней она не сомневалась.

Из другого кармана он извлек вчетверо сложенный лист, развернул и показал бухгалтеру, где расписаться:

— Моя ведомость. Деньги счет любят.

Бухгалтер поморщился, но поставил закорючку. Директору завскладом расписаться не предложил. Несколько купюр осталось после дележки. Завскладом буркнул:

— Мелочь. Передам в лабораторию.

Он собрался было встать, решив, что совещание у директора окончено, но она задержала его, а бухгалтера попросила:

— Набери-ка ноль два — милицию — и спроси, как разыскать Бекназара Хайдарова, их сотрудника.

Бухгалтер помедлил, потом трясущимся пальцем набрал две цифры на диске:

— Бекназар Хайдаров на месте? Можно его к телефону?

В милиции тоже помедлили, потом ответили, что сотрудника с такой фамилией у них нет.

Ханум задумалась на минуту, закусила губу, потом предупредила своих помощников:

— Все же наблюдайте за ним. Мало ли что… И вообще узнайте, о чем судачит народ.

Завскладом сжал кулаки:

— Пусть кто-нибудь скажет про меня плохое — превращу в лепешку.

Главбух съежился, увидев, как разъярился завскладом, но про себя подумал: «Точно, превратишь в мокрое место, тебе ведь достается львиная доля».

А директор смотрела на них и думала о своем: «Совсем совесть потеряли, завидуют, наверное, мне, а знают же, что отвечать-то буду в первую голову я. Сколько скрыли от меня прибыли, не проверить. Хорошо хоть праздники дома устраиваю — несут подарки».

Улыбнувшись ласково, сказала:

— В субботу у меня день рождения. Приглашаю к себе.

Бухгалтера ее приглашение как обухом по голове.

— Спасибо, Ханум… Только, помнится, отмечали не так давно.

Директор шутливо упрекнула:

— А тебе разве неприятно отметить мой день рождения еще раз?


Предложение проверить градусность водки было осуществлено. Выборочная проверка установила, что в городе продается сорокаградусная, но ревизия, произведенная в магазине Карабскаульского района, обнаружила, что трех градусов до нормативной крепости не хватает.

Получив акт торговой инспекции, Хаиткулы еще больше убедился, что преступные нити тянутся к заводу. В размышлении над сложившейся ситуацией и застал его начальник следственного отдела майор Каландаров. Он любил заходить к Хаиткулы не только по делу, но и, как он говорил, «для дружеской беседы», которая моментально превращалась в спор.

— Хаиткулы, мои ребята работящие, они узнали у Худдыкова все, что можно было узнать, и не ждут, что он поумнеет. Его слабые места раскрыты, но хватит его уговаривать. Ясно, кто за ним. От тебя только зависит, чтобы он рассказал все.

— Давай говорить конкретно. Что бы ты сделал сейчас на моем месте? Тем более ты старше меня и опыта у тебя больше.

— На твоем месте я без промедления арестовал бы экспедитора и завскладом завода. Устроил бы им очную ставку с Худдыковым. Ему деваться некуда, заговорил бы еще раз и их заставил бы, таким образом, признаться…

Хаиткулы помолчал, потом ответил:

— По-моему, доказательств у нас еще нет, а предположениями и подозрениями не стоит руководствоваться. А если Худдыков отопрется от знакомства с заводскими и они тоже скажут, что не знают его? Сразу потеряем все, чего добились за эти дни. Птицы боятся не пустой рогатки, а заряженной.


Разговор этот происходил в тот день, когда Реджепбай «опознал» Бекназара. «Грузчик» в это время сидел в окружении четырех своих товарищей по работе и вел с ними нехитрые беседы. Один из них, низенький, широкоплечий, с лицом, на котором сохранились следы оспы, был остроумным, разговорчивым человеком. Его звали Юсуп-ага. Он располагал к себе всем своим видом, и Бекназар охотно его слушал.

Когда грузчики ушли в сторожку пить чай, Бекназар задержал Юсуп-агу. Он кивнул в сторону одного завмага и задал несколько вопросов. Юсуп-ага ответил, прибавив: «Самый близкий друг нашего завскладом».

— Видно, крепкая у них дружба, Юсуп-ага? Скажите, почему он не оформляет документы? Он же торопится?

— Ждет дружка своего.

Они увидели, как завскладом появился в дверях конторы, а завмаг бросился ему навстречу. Перекинулись парой фраз и разошлись.

— В бухгалтерию пошел, — проговорил Юсуп-ага.

Завскладом опять скрылся в своей резиденции. Потом снова вышел, позвал грузчиков.

— Девяносто пять ящиков погрузите.

Приказ свой завскладом отдал коротко и как-то даже весело…

Бекназар понял, что за этим неожиданно поднявшимся настроением обычно хмурого кладовщика что-то укрывалось, и почувствовал в себе напряжение охотника.

Грузовик они нагрузили быстро, но к концу Бекназар выдохся, хотя не слабый он был человек: сказывалось напряжение этого необычного дня. Он знал, что отдохнуть и вечером ему не удастся как следует. Надо сходить к родителям невесты и выяснить отношения с ними. Надо составить докладную за последние три дня работы. Надо мысленно подготовиться к беседе с капитаном Мовлямбердыевым. Надо продумать план дальнейших действий. Надо… Надо на следующее утро встать вовремя и не опоздать на работу.

Он не знал еще, что дома его тоже ждут большие новости.


Всего два месяца Хаиткулы жил в Чарджоу, переехав вместе с семьей из Ашхабада. После того как он раскрыл тяжелое преступление в Халаче, капитан на всю жизнь связал свою судьбу с Марал. Старики после всех событий отказались устраивать свадьбу в селе. Той происходил в Ашхабаде.

Начальник Хаиткулы, Ходжа Назарович Назаров, сомневавшийся в успехе расследования, теперь, разумеется, пожинал вместе с Хаиткулы лавры победителя. Он стал подчеркнуто внимательным с капитаном, как будто между ними ничего не произошло. Он старался сам завязывать разговор и о том деле, и о диссертации капитана, приглашал Хаиткулы и Марал в гости, напросился однажды и к ним домой. Но все же между ними уже легла пропасть, и мост через нее некому было строить.

Однажды Хаиткулы пришел к своему другу Аннамамеду Голлиеву, который тоже после халачского дела заработал новую звездочку на погон, и сказал ему: «Мы решили ехать в Чарджоу!» Расстроенному Аннамамеду он объяснил:

— Не думай, что я не сработался с Ходжой Назаровичем. Просто я всегда мечтал о делах практических. Понимаешь, после Халача я в министерстве здорово скучаю. Здесь должны работать люди с солидным стажем, накопившие большой опыт, который они будут передавать другим.

— Как же мы расстанемся с тобой, Хаиткулы?! — все еще не мог скрыть огорчения Аннамамед.

— Расстояние близкое — будешь приезжать ко мне в командировки. Да и я не должен пропускать министерских совещаний. Будем видеться.


В одиннадцать вечера за Хаиткулы заехал служебный «Москвич», чтобы отвезти его, как было условлено, к Бекназару. Против его окон шофер дал сигнал, и вот он уже сидит рядом с Хаиткулы. Машина двинулась дальше. На не очень хорошо освещенных улицах движения почти не было, и «Москвич» двигался плавно на средней скорости. Бекназар старался не дышать в лицо Хаиткулы:

— Простите, капитан, пришлось с ними промочить горло. Н-скому магазину отвезли сегодня девяносто пять ящиков водки. Увозил сам завмаг. Один грузчик говорит, что завмаг дружит с завскладом.

Хаиткулы записал в блокноте адрес магазина и подвел итог:

— Надо поближе сойтись с директором. Похоже, что она сама об этом мечтает. Теперь держись, Бекназар! Ни в чем ей не перечь, продолжай работать… Юсуп-ага тоже нужный человек. Надо постараться поймать с поличным экспедитора. Молодец, все делал правильно!

Машина развернулась, чтобы ехать к дому Бекназара.

— Что такой угрюмый? Что еще случилось?

— Дома переполох. Пришел, а мать встречает меня вся заплаканная. Оказывается, родители невесты вернули мои подарки, сказали ей только одну фразу — «не хотим породниться с обманщиком» — и ушли…

Бекназар чистосердечно рассказал о том, что произошло на заводе днем. Хаиткулы сначала расстроил этот эпизод, но находчивость Бекназара немного успокоила его:

— Похоже, что выкрутился. Но будь начеку. Сейчас главное, повторяю, накрыть экспедитора. А что касается твоего сватовства, поступай как считаешь нужным. Может, сказать им правду?

— Товарищ капитан, я не смею ничего делать без вашего разрешения… Но ответственность, конечно, целиком на мне.

— Дело не только в твоей ответственности, но и в успехе всего дела. Так что решай!

Такси, на следующий день остановившееся возле универмага одного из дальних колхозов Чарджоуского района, не привлекло ничьего внимания. Таксомоторов сколько угодно в любой точке республики. Снуют люди туда-сюда. Два человека, выйдя из машины, направились в продовольственный отдел и там справились у продавщицы:

— Где нам найти заведующего?

Девушка в белом халате не торопясь обслужила покупателя, рассчиталась с ним и только после этого равнодушно ответила;

— Сейчас был здесь. Может быть, он во дворе, посмотрите там. — Она показала рукой на дверной проем, завешенный кисеей.

Они вышли в захламленный двор. Там и сям валялись ящики, мешки, стояли бутылки всех калибров и бочки всевозможных размеров. Чуть дальше помещение, по-видимому, складское. Оттуда доносился стук костяшек — кто-то считал на счетах. Они пошли на это щелканье, вошли в открытую дверь, поздоровались.

Считал тот самый завмаг, что вчера на заводе торопился погрузить ящики с водкой.

Один из приезжих показал удостоверение и спросил:

— Вы завмаг Шериклиев? Мы из милиции.

Завмаг покрутил головой в обе стороны, как бы недоумевая, кого они пришли искать, потом встал из-за стола:

— Здравствуйте… Моя милиция меня бережет?

Не обращая внимания на вошедших, отошел к окну, позвал кого-то:

— Эй! Из города дорогие гости приехали.

За окном, видно, был кто-то понятливый, ни о чем не спрашивая, побежал куда-то, послышались его удаляющиеся шаги.

— Кого бережет, а кого и расспрашивает, — с опозданием, но не без нажима ответил Хаиткулы. — Придется торговлю прекратить на час, Шериклиев. Сейчас покупателей не так много.

Шериклиев нерешительно ответил:

— Ладно… Если и есть кто, попросим уйти — санитарный час объявим. Председатель колхоза вечно недоволен, что днем торгуем. Он обязательно план выполнит, а до моего плана ему и дела нет… Сейчас обо всем распоряжусь.

Он исчез за дверью так стремительно, что приезжие и глазом не успели моргнуть. Они поняли свою оплошность — не надо было отпускать завмага ни на шаг, а он успел даже при них отдать какое-то распоряжение.

Минут через десять Шериклиев вернулся и пригласил их в магазин. За прилавком осталась одна продавщица, от смущения не знавшая, куда девать руки.

Назвав себя и своего спутника — эксперта, Хаиткулы записал фамилию продавщицы, стал задавать ей вопросы:

— Вы приняли смену три дня назад, сколько оставалось от предыдущей смены водки?

Продавщица достала из-под прилавка листочек и, заглянув в него, назвала цифры:

— Два ящика коньяка, одиннадцать ящиков вина, сто пятнадцать бутылок водки.

Эти цифры не расходились с приемо-сдаточным актом, полученным на заводе.

— Сколько же примерно бутылок продано из этих ста пятнадцати?

— Немного, пятнадцать.

— Шериклиев, вчера с завода вы привозили вино?

— Не вино, а водку. Сорок пять ящиков.

— Где они?

— Все сдал, как положено, продавщице. Акт в конторке.

Девушка кивнула — да, так и было.

— Значит, если учесть проданные бутылки, у вас всего должно быть пятьдесят ящиков?!

— Да. Один здесь, а сорок девять в подсобке.

Пересчитать ящики в подсобке не составило никакого труда. Ни одного лишнего ящика, ни одной лишней бутылки.

Завмаг, не отстававший от Хаиткулы ни на шаг, бормотал за его спиной:

— Понимаю… Анонимка на нас поступила? Сколько ни работай, никому не угодить. Чуть что покажется не так, бежит домой и строчит. Бумага все стерпит. Но вас я понимаю — ваша служба государственная. Вот видите — все в полном порядке. Теперь прошу ко мне в кабинетик… выпьем чаю.

Но в кабинетик они не пошли, а вернулись во двор.

«Сорок пять ящиков, — думал Хаиткулы. — Сорок пять. Куда же он девал остальные пятьдесят? Отвез домой? Едва ли — опять надо сюда перевозить, слишком будет заметно. Во дворе хлам, машине не развернуться». На одной пристройке заметил два висячих замка. Не оборачиваясь (чувствовал, что завмаг идет по пятам), спросил:

— Что там? Прошу открыть это помещение…

Угодливый голос произнес за спиной:

— Сию минуту. Что там? Товары, которые в магазине негде держать. Сразу будете смотреть или после чая?

— Сразу.

Они вошли внутрь. Продавщица осталась у входа, на улице. Завмаг теперь уже шел впереди Хаиткулы и его товарища, давал объяснения:

— В этих ящиках зеленый чай, здесь макароны и вермишель… Много всякого товару. И гёк-чай найдется, самый лучший, девяносто пятый.

Подозрительного как будто ничего не было. Небольшое, похожее на обычную жилую комнату помещение с земляным полом. Склад как склад, все на своем месте, все аккуратно расставлено. Направо громоздятся ящики с чаем — до самого потолка в виде полукруга. Слева, смыкаясь с ящиками, — мешки с макаронами и вермишелью, о которых говорил завмаг. Что за ящиками и мешками, разглядеть трудно.

Беспорядок во дворе и идеальный порядок на складе показались Хаиткулы немного не соответствующими друг другу. «Зачем так плотно складывать мешки и ящики, когда остается столько свободного места?..»

Капитан посмотрел на Шериклиева и застал того врасплох: взгляд завмага, хоть и очень ненадолго, задержался на верхнем ряду мешков. Он заметил, что Хаиткулы смотрит на него, попытался улыбнуться:

— Чай остыл, товарищи… Потолок надо подшить, а то разводятся всякие твари…

Хаиткулы взял валявшуюся на полу табуретку, поставил ее перед баррикадой из мешков, влез на нее. Эксперт, вмиг понявший намерение шефа, бросился помогать. Хаиткулы стаскивал мешки, а он их отставлял в сторону. Сняв четыре мешка, оба увидели верх ящиков с водкой.

Даже продавщице, стоявшей в дверях, они, наверное, были видны. Она взвизгнула неизвестно почему — от удивления, пожалуй.

А Шериклиев совсем растерялся. Его буквально прошибло потом, так что бакенбарды превратились в мокрые венички. Он едва держался на ногах и не мог выдавить из себя ни единого слова. На вопрос Хаиткулы: «Все пятьдесят ящиков здесь?» — ответил кивком головы.

Эксперт снял пробы на крепость водки из разных бутылок и разных ящиков. Вместо сорока градусов оказалось тридцать пять — тридцать семь. Составив необходимые протоколы и опечатав дверь склада, милиционеры отправились обратно в Чарджоу. Шериклиева взяли с собой.


«Молодец, все делал правильно!»

Если бы знал начальник, как окрылили его слова Бекназара Хайдарова! Тревога не покидала его. Все у него из рук вон плохо. Задание под угрозой. Невеста вот-вот откажет. И с собственными родителями нелады. Конечно, он делает еще первые свои шаги, и допускать ошибки — естественное дело. Ему могут и простить их… Но, будучи человеком очень твердым, он знал, что никакие скидки его не устроят.

Полчаса назад Бекназар всерьез поговорил с родителями. Ох и тяжелый был разговор! Родители невесты посеяли в семье смуту: «Ваш сын обманщик…» Ну конечно, посыпались на Бекназара попреки и жалобы: «Пятнадцать лет учился, получил хорошую работу и вот все бросил, пошел на завод грузчиком. Кто тебя научил обманывать родителей? Такого испокон веку не было в нашем роду… Позор, позор…»

Старики были расстроены. А что, если люди уже прослышали про то, каков их сын, и что свахи и родители невесты вернули ему подарки, и что свадебный той отменяется? А сколько небылиц приплетут?.. Не жалко свадьбы, не жалко подарков, а жалко сына, его чести.

Бекназар ходил из угла в угол своей комнаты и думал, думал, думал. Бедные старики! Этого им не хватало на закате жизни. Есть же пословица: «Скорбь, как муравей, поедает дерево жизни». И он, Бекназар, причина их скорби. Надо опять идти к ним…

Услышав его шаги, отец вышел навстречу, обнял. Волнуясь, Бекназар стал рассказывать сбивчиво, не вдаваясь в подробности, но по всему было видно, что он говорит правду, и хмурые лица родителей просветлели. Единственное, о чем просил их сын, — пока ничего не говорить родителям невесты, пусть потерпят. Много ушей — много языков, а дело слишком важное, чтобы поставить его в зависимость от чувств даже дорогих ему людей.

Старики облегченно вздохнули, оказывается, их Бекназар не связался с дурной компанией. Мать всплакнула, потом обняла его: «Завтра же, завтра пойду к свахам, что-нибудь придумаю, объясню им, а ты, сынок, зайди к Лале: ей ведь тоже, поди, нашептали про тебя всякого».

…Рано утром на следующий день Бекназар ушел на работу, а мать немного позднее поторопилась к свахам.

Это был обычный трудовой день. Грузили продукцию для городских и районных магазинов, работа шла ритмично. Часов в десять на заводе появился человек, которого раньше здесь Бекназар никогда не видел. Атмосфера на заводе как-то разом изменилась. Бекназар не то чтобы заметил это, но почувствовал шестым чувством. Маленький человек, как колобок, носился по территории завода, всюду совал свой нос, и было видно, что его здесь давно знают и относятся к нему с особым почтением.

— Кто это? — спросил Бекназар одного из грузчиков, таскавших с ним ящики.

— Не знаешь, что ли? Кузыбаев. Экспедитор из горпищеторга…

«Так вот ты каков, голубчик!» — подумал Бекназар. Он слыхал об экспедиторе от Хаиткулы, но не думал, что так скоро его увидит. Хаиткулы предупреждал, что после ареста Худдыкова Кузыбаев «заболел», сидит дома на бюллетене. А вот приехал! Не вытерпел!

Кончив смену, Бекназар не торопясь пошел домой, жалея, что день прошел почти что зря — ничего нового он не мог сообщить капитану Мовлямбердыеву. Но домой Бекназар передумал идти — свернул к вокзалу в шашлычную, там много всякого народу собирается перекусить после работы, а то и пропустить кружку-другую пива.

Первым, кого он увидел, был его новый знакомый Юсуп-ага. «Э, дядя, — подумал Бекназар, — ты мне и нужен… На ловца и зверь бежит».

Взяв несколько полных кружек, Бекназар расположился рядом с Юсуп-агой. Тот беседовал сразу с несколькими собеседниками, причем говорил с одними на родном языке — по-азербайджански, с другими по-туркменски, с третьими по-русски. Очень общительный человек! Он обрадовался Бекназару, стал расспрашивать его о жизни и о делах, потом сам перевел разговор на их работу, на заводские порядки. Бекназар не успел его спросить ни о чем, как Юсуп-ага, не обращая внимания на то, что его могли слышать другие, пустился в откровенности:

— Зачем ты пришел к нам, Бекназар? Лучше места не нашел? Это мне все равно, где работать. Я человек старый, одинокий, повидал всякое, меня людские страсти не волнуют. Лишь бы поговорить было с кем, как с тобой хотя бы. На кусок хлеба я всегда заработаю. На заводе тоже можно заработать, только заработки у всех разные… Ты знаешь, что директор у нас махинатор? Такое ведь дело — водка! Жаль, что старым я стал, а то бы вывел Ханум на чистую воду. А ты молодой, силы есть и совесть не потерял, осилишь их, парень…

— Кого — их, Юсуп-ага?

— Директора — раз, а с ней есть и другие — Кузыбаев, главбух, сторож. Целая шайка! Да еще завмаги как стервятники на падаль на эту водку. — Он крепко сжал кулак, и Бекназар подумал: вот он показывает, что и та шайка хочет быть такой же неразделимой и крепкой.

Домой возвращались вместе, на автобусе. Юсуп-ага вышел около универмага, прощаясь, сказал Бекназару:

— Раз явился Кузыбаев, значит, опять все начнется.

На следующее утро Бекназар встал не так рано, как обычно. Была суббота. Он сделал несколько силовых упражнений — как-никак он же неплохой самбист, а форму потерять, несмотря на все переживания, было бы стыдно. Почувствовал, как радостное оживление волной прокатилось по его телу. Скорей, скорей встретиться с невестой! Все будет прекрасно!

Он стоял на крыльце и счищал с ботинок вчерашнюю грязь, когда шум подъехавшей к его дому машины отвлек Бекназара от этого занятия и от полных надежды мыслей. «Волга» остановилась, двое незнакомых ему людей вылезли из нее.

— Бекназар, Бекназар! — донеслось с улицы.

«Ко мне… Наверное, Хаиткулы послал… Ах, жалко откладывать встречу с Лалой», — думал Бекназар, подходя к незнакомым парням.

— Дорогой Бекназар, будем знакомы. Мы о тебе знаем. Привет тебе от Ханум. Привет и приглашение. Сегодня ее день рождения, и она прислала нас за тобой…

— Заходите…

— Спасибо, спасибо… Даже в дом заходить не будем. Едем, она тебя ждет. Без Бекназара, сказала, лучше не возвращайтесь!

Приглашение было настолько неожиданным, что Бекназар растерялся. Первой мыслью было: «Отказаться! Лала ведь ждет…» Но эту мысль перебила другая: «А может быть, это как раз то, что надо? Вдруг туда Кузыбаев придет? О, многое можно будет услышать и узнать. Ханум, пожалуй, всерьез решила, что я неравнодушен к ее прелестям. Ну что же, Ханум, момент для тебя подходящий. Для меня тоже!»

— Ладно, друзья, событие замечательное! Я мигом!

Он быстро переоделся, ему показалось, что послышался голос матери, позвавшей: «Сынок, куда ты?», хотел зайти к ней, но не решился — что бы он сказал ей? Втиснулся в машину, где были и другие молодые крепкие люди, кроме тех двоих.

Машина рванулась и понеслась. Все же Бекназару, обернувшемуся назад, показалось, что на улицу выбежала мать и что-то крикнула вдогонку. Необъяснимое чувство тревоги вдруг стиснуло ему сердце.


…Он силился вспомнить, сколько времени прошло с тех пор, как он оказался в этом доме, и не мог… Глаза, казалось, сейчас выскочат из глазниц… «Почему же они так болят?..» Он скоро понял, что только глаза у него и свободны, и именно с их помощью стал искать выход из того стесненного положения, в котором оказался. Он стал внимательно присматриваться к тому, что его окружает. Но убедился, что видит немногое — перед глазами был потолок, а шея была крепко притянута к спинке кресла. Потолок, казалось, то опускался, то уплывал далеко-далеко вверх, и Бекназар тогда терял ощущение пространства и вместе с ним надежду на освобождение.

Голова нестерпимо болела от сильного удара по ней чем-то металлическим, а кисти рук онемели от веревок, которыми были прихвачены к подлокотникам. «Черт знает что! Вот и самбо не пригодилось. И никого нет вокруг… Друзья только в кино и в книгах оказываются рядом, когда попадаешь в такую ситуацию».

Как бы откликаясь на его мысли, в помещение кто-то вошел. Бекназар не мог его увидеть, но скоро понял, что это не друг, примчавшийся на выручку. Он услышал музыку и голоса, ворвавшиеся сюда из соседней комнаты. Человек притворил дверь, и наступила тишина. Затем вошедший опустил шторы, и Бекназар почувствовал себя совсем одиноким и беспомощным. Нет, ему не было страшно, но именно полная беспомощность выводила его из себя.

Чужие пальцы коснулись шеи Бекназара. Он не видел, кто трогал его голову, было темно… Он вдруг понял что его шея свободна от пут, а еще через мгновение убедился, что ее свобода еще ограничена, — хотел наклонить голову, чтобы она приняла нормальное положение, но почувствовал в горло укол, да такой острый, что рывком снова бросил голову назад.

Мелькнуло в голове: «Нож!»

Рядом раздался голос, неожиданно тонкий, почти девический, хотя Бекназар знал, что его мучитель (а как его можно еще назвать?) — большой грузный человек — по походке иногда можно почти все сказать о внешнем облике человека.

— Говори только правду — деваться тебе все равно некуда. Ты ведь легавый? Признавайся и проси прощения!.. Знаю, это ты заложил Худдыкова, а теперь хочешь встать на пути у других. Выкладывай все, и я тебя отпущу с миром. Иначе глотка твоя захлебнется твоей собачьей кровью. Тебя найдут в Амударье, но даже твоя мама не узнает, что это труп ее сына. Сознавайся во всем, палван[5]!

Бекназар молчал. По голосу он узнал, кто был перед ним — завскладом Нерзи Кулов.

— Молчишь? Знаю — в другом месте умеешь много болтать, а здесь не хочешь и полслова вымолвить…

Он несколько раз повторил одни и те же угрозы, и Бекназар сообразил, что Нерзи Кулов не столько ждет от него ответов, сколько старается запугать его. Бекназар решил как можно дольше тянуть время.

Монотонный голос Кулова доносился откуда-то издалека — Бекназар стал вспоминать, что с ним произошло. Теперь он понял, что времени с того момента, как его заманили в эту комнату, прошло не так много. Вечеринка, похоже, еще в разгаре, значит, он провалялся без сознания в этом кресле не больше часа. А что было перед этим?

В машине он вспомнил, что едет на день рождения без подарка. С сожалением сказал об этом одному из тех, кто пригласил его.

— Подарок у нас с собой… Не беспокойся… Потом рассчитаемся, — ответил тот.

Через десять минут они уже были у места.

Бекназар шел по двору к дому Ханум и слышал, как под ногами шелестят и хрустят сухие листья. Представил неожиданно мать, выбежавшую на улицу…

На веранде стояло несколько пар дамских туфель. «Гости еще не все собрались, зачем же так поспешно приехали за мной? И адрес откуда-то узнали…» — мелькали мысли в голове Бекназара. Он решил про себя, что у Ханум сейчас одна задача — втянуть его в шайку.

Он вошел в одну комнату, оказавшуюся пустой, — даже мебели не было и ковров на стенах, потом в другую — то же самое… Только в самой дальней он наконец нашел пировавших гостей. Их было немного. Ханум, как и полагается виновнице торжества, была в центре. Гости суетились вокруг нее. «Знакомые все лица», — подумал Бекназар, рассмотрев сидящих: рядом с Ханум сидел главный бухгалтер завода и, конечно же, завскладом. Ну, это в порядке вещей — сослуживцы. А вот по какому праву сидит здесь Кузыбаев? Не рискуешь ли, Ханум? Не выдаешь ли себя с головой? Экспедитор горпищеторга — лицо постороннее, не родственник тебе и не друг дома, что об этом скажут другие гости — такие, например, как Бекназар? Таких, правда, здесь мало… Сидело несколько молодых дам, разгоряченных вином и музыкой, которую изрыгал японский магнитофон.

Комната, в которой происходил той, оказалась тоже пустой. Кроме необходимой мебели и дорогого магнитофона, никакого имущества. Это удивило Бекназара.

Главный бухгалтер, единственный непьющий человек во всей этой компании, пил чай в одиночку. Кивком головы поздоровался с грузчиком. Остальные встретили его с таким шумом, как будто он был самым желанным здесь гостем, как будто до его прихода и веселье было не весельем. Магнитофон включили на полную мощность. Бешеные поп-ритмы, от которых молодежь, казалось, вот-вот должна была потерять рассудок, захлестнули комнату. «Ну и ну!» — про себя удивился Бекназар.

Ему налили штрафной фужер, — стараясь не морщиться, выпил. А вот и сама красавица хозяйка уже сидит рядом, облокотившись на его колено. Аромат духов кружит голову… Бекназар сразу заметил, что каждая гостья так или иначе имеет отношение к одному из мужчин — танцует только с ним, рядышком сидит. У Ханум же не было «пары». «Ага, вот оно что! — думал Бекназар. — Вербовка всеми средствами. Ханум хочет действовать наверняка».

Завскладом разлил вино по бокалам, поднялся. Все примолкли — чувствовалось, что, когда надо, дисциплину здесь соблюдают очень хорошо.

— Дорогая Ханум, сегодня день вашего рождения — счастливый день для вас, счастливый день и для каждого присутствующего, для всех ваших друзей. Мы все пришли вас поздравить от чистого сердца…

Неожиданно он оборвал тост, как будто потерял слова, и стал свободной рукой шарить за пазухой. Гости замерли в ожидании, потом увидели, как он достал маленькую коробочку. Завскладом открыл ее, и невольный возглас восхищения (или зависти?) пронесся над столом. Брильянтовый камешек заговорщически подмигнул всем, как бы торжествуя: «Видите, кому я достался!» Никто, видимо, не оценил того, что кольцо было золотое, его блеск померк в сверкании драгоценного камня.

— Ханум! Пальчик! Ваш пальчик! — в упоении крикнул завскладом.

Она протянула ему руку царственным жестом, пальцы были сомкнуты. Она предлагала подносителю самому выбрать палец, достойный носить такое сокровище.

Кольцо нашло своего владельца. Завскладом поднял бокал над головой: «Пусть Ханум живет сто лет!» — и опрокинул содержимое в глотку. Остальные последовали его примеру, со всех сторон раздавалось: «Ханум… Дорогая Ханум…»

Бекназар старался ничем не выделяться среди прочих гостей. Пил умеренно, всячески давал понять, что он пуще всего на свете ценит гостеприимство и пусть хозяйка и ее гости не примут его, незнакомого человека, за нахала или просто невоспитанного типа. Он не танцевал, потому что Ханум была занята разговорами.

С трудом он мог вникать в то, о чем Ханум беседует со своими приближенными, с Кузыбаевым. Они не говорили о работе, об их общих делах. Говорили о тряпках — конечно, заграничных — и о машинах — наших, но рангом не ниже «Волги».

Говорили о кино, но Бекназар быстро убедился, что в кино они видели, только кто как одет, мечтали очутиться на вилле, показанной в арабском или французском фильме. Но вот главный бухгалтер, который все же пригубил водки в момент подношения кольца и сразу же захмелел, спросил:

— Ханум, дом ваш совсем опустел. Это правда, что говорит народ: хотите его продать?

Весело отвечала красавица хозяйка:

— Да, решила продать. Покупайте! Дешево отдам. Зачем мне эти хоромы? Ухода требует дом, а я ведь одна сейчас. Муженек мой пропал. Ах, найти бы мне парня, что любил бы меня, была бы я ему предана!

Свой романтический монолог директор кончила вполне практичным итогом:

— Дом продам и куплю себе и своему милому «Жигули».

Она рассеянно переводила взгляд с каждого, кто был рядом, пока не задержала его на Бекназаре. Улыбнулась ему так открыто и так зазывно, что он покраснел как рак.

Дамы первыми поняли, что происходит, и захихикали, стали подбадривать Бекназара улыбочками, шутками и даже подталкивали его.

Легкий толчок в спину вывел Бекназара из затруднительного положения. Он обернулся — завскладом манил его пальцем. «Для разговора», — подумалось Бекназару. Он нехотя встал и пошел к завскладом, который пятился к двери, знаками показывая, что Бекназар должен идти за ним. По коридору прошли в угловую комнату. Завскладом плотно закрыл дверь:

— Есть один разговор, палван.

Бекназар увидел в пустой комнате кресло, направился к нему, как вдруг громовой удар в затылок пошатнул его…


В тот момент, когда Бекназар еще садился в машину, его мать выбежала из дома, чтобы остановить его, она очень хотела, чтобы сегодня он пошел к невесте. Но сын не услышал ее, уехал.

Муж строго увещевал жену:

— Зря, старая, шумишь… Наш сын не младенец, чтобы мы клали его в люльку, когда захотим.

Но ее не утешили эти слова.

— Отец, не знаю, что со мной. Ты же знаешь, я никогда не показываю вида, что сын меня беспокоит. А тут сама не помню, как сорвалась с места, что-то крикнула ему, а он и не посмотрел на меня. Его увезли, отец, увезли от нас.


Хаиткулы в это субботнее утро проснулся тоже позже обычного, и проснулся не в хорошем настроении. Суббота, но отдыха не получится. Если он и его сотрудники будут отдыхать, то преступники за два дня могут такого наворотить, что задержат или вовсе сорвут раскрытие своих темных дел.

Он послонялся по дому, помог Марал по хозяйству, посидел у телевизора. Затем решительно оторвался от экрана, по телефону вызвал служебную машину и направился к выходу. Нашел на вешалке плащ, сказал жене:

— Надо идти. Извини, надо…

Марал понимающе смотрела на мужа, и никакой досады на него у нее не было. Она и слова не сказала ему, лишь крепко поцеловала.

Машина уже ждала его, он попросил шофера ехать к Бекназару. «Надо побыть с ним вместе. Наверное, парню нелегко. Заварилась каша. Может, к родителям невесты и мне зайти?..»

Недалеко от дома Бекназара откуда-то из-за домишек вдруг выскочило такси и, опередив машину, в которой был Хаиткулы, притормозило у самой калитки двора Бекназара. Капитан схватил за руку шофера:

— Поезжай тише, еще тише…

Хаиткулы увидел, как из машины вылез Бекназар, как он помахал рукой оставшимся в такси и вошел во двор. Такси тронулось.

— Быстро… Обгоняй. Ну дела — чуть не нарвались!

Когда их машина поравнялась с такси, Хаиткулы попытался рассмотреть сидящих в нем, но плечо шофера мешало ему. Он с досадой хлопнул ладонью себя по колену:

— Черт возьми! Ничего не видно.

Шофер обернулся к нему:

— Товарищ капитан, я видел, кто там сидит: впереди толстяк, сзади две женщины и еще один — здоровяк такой. А этот, который вышел, значит, сидел впереди. Что, остановимся?!

— Нет.

— Посмотрим, куда поедут?

— Не надо. Гони вовсю, пусть видят, что мы уехали.

Минут двадцать они кружили по городу. Потом проехали разок мимо дома Бекназара и, убедившись, что рядом нет никого, кто наблюдал бы за домом, вернулись еще раз. Хаиткулы вышел из машины, взбежал на крыльцо и постучал.

Бекназар обрадовался появлению капитана. Но Хаиткулы, не дав ему слова сказать, буквально потащил его к машине.

И, только отъехав подальше, Хаиткулы спросил:

— Ну, старина, как чувствуешь себя? По тебе вижу, опять что-то было…

— Вот что произошло, товарищ капитан, — меня избили…

Он подробно рассказал о событиях.

Хаиткулы внимательно слушал его, прервав один только раз:

— Негодяи! Сговорились заранее. Но как тебе удалось вырваться?

— Я сначала и правда растерялся, но потом, когда Нерзи Кулов стал меня допрашивать, я понял, что он тянет время. Ждет, наверное, что я сознаюсь… Но потом я успокоился, почувствовал, что нож он убрал. Свет из коридора пробивался под дверь через щелку, и я хорошо различал этого парня. Я ждал, когда он станет напротив меня, у кресла. Ноги-то не были связаны… Я выждал и изо всех сил ударил его ногами в живот. Рисковал, что промахнусь или удар окажется слабым, я же привязан был к креслу… Но не промахнулся. Он скорчился от боли, но не закричал. Я думал — закричит, сбегутся другие, но, видно, не все были в сговоре… Чувствую, что веревки на руках почти не держатся. Завмаг, конечно, в спешке не мог меня привязать как следует. Так я освободился. Ух и зол же я был на них, товарищ капитан! Чуть все не испортил. Хотел кинуться прямо туда, на них всех, на Ханум и эту шайку, хотел разметать их во все стороны… Завмаг меня и охладил. Я ему дал еще пару затрещин, так что он перегородку чуть не пробил насквозь. Слышу, взмолился: «Палван! Палван! Я же пошутил. Что ты делаешь? Мы же разыграли тебя!» Я ему говорю: «Понимаю, что шутишь, поэтому инвалидом тебя сделаю». — «Что ты, что ты! — причитает. — Думаешь, вход в этот дом, где брильянты дарят, бесплатный? Вот ты, новичок, и заплатил за вход! Вижу теперь — свой парень. Другой на твоем месте давно уж раскололся бы, а ты понял, что я пошутил. Это, ей-богу, правда…» Ну, мы немного отряхнулись и пошли к Ханум, выпить за ее здоровье… Она держалась так спокойно, как будто я выходил прогуляться на свежем воздухе. Ни о чем не спросила, а когда я попросил разрешения уйти, держать не стала… Думаю, товарищ капитан, что они сейчас разделили большой куш и сделают антракт.

— Антракт, антракт… Что-то с трудом верится, Бекназар. Будь внимателен в эти дни. Если удастся с поличным накрыть экспедитора, то конец операции близок… Будь начеку, Бекназар!


В понедельник в полуденное время в кабинете начальника угрозыска зазвонил телефон. Хаиткулы услыхал его в коридоре, когда шел на обед. Телефон звонил настойчиво и как-то тревожно, поэтому пришлось вернуться и поднять трубку. Человек, звонивший в милицию, видимо, очень волновался, поэтому Хаиткулы не мог его сразу понять. К тому же звонивший то и дело переходил на азербайджанский язык — так ему, видно, легче было объяснять:

— Начейник, ёлдаш… гелмшидилер… затлар… Гелсэниз горурсиз… гелмшидилер… («Начальник, товарищ… они приехали… в общем… Приедете, увидите… они приехали…»)

— Вы откуда звоните? — крикнул Хаиткулы в трубку тоже по-азербайджански.

Голос на том конце провода отчетливо произнес по-туркменски:

— С завода, где Бекназар работает. Машина незнакомая приехала, номер…

Дальнейшие объяснения Хаиткулы не требовались. Выяснив, что звонит тот самый азербайджанец Юсуп-ага, о котором ему рассказал Бекназар, он закончил разговор:

— Сан олуц, Юсуп-ага, бу саат барырых (спасибо, Юсуп-ага, мы сейчас приедем).

Юсуп-ага повесил трубку, а Хаиткулы пожалел о том, что у него нет времени, чтобы поговорить со стариком подольше, высказать ему все свои «сыновние чувства». Так ведь полагается в беседе со старшим, когда последний идет молодому в чем-либо навстречу.

Хаиткулы поднял на ноги опергруппу. Одна из машин помчалась к заводу. Вторая, в которой находился Хаиткулы, ехала медленней, держа связь с первой по радио, готовая совершить любые необходимые маневры.

Хаиткулы вспомнил свой позавчерашний разговор с Бекназаром об «антракте». «Кто бы мог подумать, что он кончился так быстро? Вот мерзавцы, и время-то как подгадали — к обеденному перерыву, знают, что нас можно не застать, хотели выиграть час. Юсуп-аге просто повезло, да и мне тоже».

ГАЗ-69, в котором находился Хаиткулы, перевалил через мост и выехал на улицу, в конце которой видны были металлические ворота винозавода. Машина, не доезжая до ворот, свернула и остановилась, скрытая от завода соседними строениями. Хаиткулы взял микрофон, чтобы сказать несколько слов милиционерам на первой машине, но те опередили его:

— Товарищ первый, докладывает второй: вижу «грузчика» — он во дворе, курит, идет к конторе, вошел. Кепки на нем нет, значит, тревога поднята правильно…

— Если покажется машина с указанным номером, проследуйте за ней. Держите дистанцию, чтобы вас не видели, но и не потеряйте ее. Буду следовать за вами.

— Все ясно, товарищ первый.

ГАЗ-51, которого они поджидали, выехал из ворот только через час и сразу же взял высокую скорость. Он промчался мимо «газика» Хаиткулы, и капитан с беспокойством смотрел на дорогу, не видя дежурного «Москвича». Но вот он показался. Минут через десять тронулся и «газик».

Они поехали другой дорогой, вдоль ограды завода, зная, что в нужное время окажутся на городской трассе, по которой поедет ГАЗ-51. В случае неожиданных изменений его маршрута рация сразу предупредит капитана. Но внезапность пришла не оттуда, откуда ее ждал Хаиткулы. На дороге перед самой машиной вдруг выросла фигура Бекназара… Притормозили.

— ЧП, начальник! Они заменили машины. Надо немедленно вернуть второго. Все эти люди еще на заводе. Завскладом их научил. Заранее договорились: если заменяешь одну машину другой, то надо выписывать другие фактуры. Они меня задержали. Если бы не было Юсуп-аги… А я чудом вас нашел, догадался, где вы.

— Возвращайся к завскладом — как бы он не уничтожил нужную фактуру. Вторую машину мы перехватим, но без накладной трудно будет доказать кражу. Будь осторожен!.. Какой номер машины?

Бекназар назвал, Хаиткулы записал его в блокнот. «Грузчик» снова исчез в направлении заводских ворот.

— Второй, слушай меня: операция изменяется. Немедленно возвращайтесь.

У самого завода Хаиткулы едва успел увидеть удалявшийся грузовик. «Газик» догнал его уже далеко, на перекрестке улицы, которая ведет с винозавода, и главной магистрали города. Светофор был зеленый, и тяжело груженный грузовик готов был проскочить перекресток, чтобы потом уйти от преследователей или заманить их в сеть маленьких улиц, где неизвестно что могло бы произойти.

Хаиткулы выскочил из своей машины, слегка опередившей грузовик, и на ходу вспрыгнул на его подножку, одновременно резко рванув дверцу кабины. От неожиданности шофер нажал тормоз. Грузовик резко остановился, как будто воткнулся в стену, а экспедитор Кузыбаев (это он сидел рядом с шофером) пихнул в грудь Хаиткулы:

— Чего надо?! Куда лезешь, аварию захотел сделать?!

— Быстро вылезай! — В голосе Хаиткулы послышался металл. — Быстро!

— Кто вы такой, чтобы ссаживать меня с машины?

— Не видите разве?

— Форму вашу уважаем. А документик есть?.. А то — уйдите с дороги!

Увидев красную книжку, толстяк нехотя вылез из кабины.

— Наши документы в порядке, товарищ начальник. Нате смотрите, только не задерживайте. — Он полез в правый карман брюк и вытащил фактуру.

— А теперь быстро, что в других карманах?

Кузыбаев оторопело смотрел на капитана.

— Вынимайте, а то применим силу.

Экспедитор вынул из левого кармана все его содержимое: платок, ключи, деньги, несколько замусоленных бумажек. Одна была поновее. Накладная!.. Хаиткулы сличил ее с той, что ему сразу отдал Кузыбаев. Ага, номер тот же, а количество ящиков указано другое — шестьдесят, втрое больше против первого.

В это время подоспел «Москвич». Хаиткулы послал второго на помощь Бекназару, а сам, оглядевшись, понял, что продолжать работу на улице скоро будет невозможно. Вокруг машины образовалось живое кольцо любопытных. «Тише, товарищи, расходитесь, вы мешаете». — Эта просьба Хаиткулы, которую он повторил несколько раз, ни к чему не привела. Народу вокруг становилось все больше. Пришлось прибегнуть к известному по роману «Золотой теленок» способу. Хаиткулы вытащил из кармана блокнот и карандаш, бросил взгляд поверх голов и громко произнес:

— Мне нужны свидетели происшествия! А ну-ка вы, как ваша фамилия?..

Удивительно, но любопытство прохожих сразу иссякло — не прошло и двух минут, как вокруг машины стало пустынно. Остались лишь Хаиткулы, Кузыбаев и два шофера. И майор и экспедитор думали в это время об одном и том же — что делается там, за железными воротами винозавода?


Оставив капитана в машине, Бекназар почти бегом пересек двор и, стараясь сохранять спокойствие, без стука вошел в кабинет завскладом.

Тот сидел за своим столом в хорошем настроении и даже напевал веселый мотивчик. Его не удивил приход Бекназара: грузчики сплошь и рядом заглядывали к нему — кто с шуткой, кто с претензией. Он посмотрел на вошедшего:

— А, палван! Здорово! Ответь мне: отчего бывает так, что человека тянет к песне? Угадаешь — бутылка с меня.

— Это просто. Когда человек не в духе, смех любимой девушки кажется ему хуже собачьего лая, а когда он в духе, то и лай собаки напоминает ему о смехе любимой.

— Молодец, палван, молодец! Бутылка с меня. Достань-ка из нижнего ящика. Угощаю.

Бекназар понял, что сейчас ему крупно повезло, завскладом нечаянно позволил ему действовать в зоне его стола. Рядом с его креслом к стене были приколоты накладные. Молниеносно бросив взгляд на стену, Бекназар сразу же увидел, что последней была приколота фактура на двадцать ящиков водки. То ли это, что ему надо?..

Он наклонился, открывая ящик стола, но видел все, что сейчас делал завскладом. А тот, уверенный, что Бекназар занят поиском бутылки, лениво разрывал на части какую-то бумагу. Швырнул ее в корзину.

Бекназар сделал одновременно два движения. Достал бутылку с армянским коньяком и сразу же сделал шаг к корзине.

— Выпить есть что, но успеем ли, дорогой?

Когда рука Бекназара опустилась в корзину, нащупывая там бумажные лоскуты, Нерзи Кулов понял, что происходит что-то неладное.

— Не шути. Спина болит еще от той шутки…

— Шутки кончились, и маскарад кончился. — Бекназар говорил спокойно, торжествуя про себя. — Давайте познакомимся: Бекназар Хайдаров — инспектор уголовного розыска. Садитесь.

Бекназар едва успел наклонить голову, как над ней просвистела чугунная пепельница, врезалась в мягкую штукатурку, да так и осталась в ней торчать.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился «второй», — помощник Хаиткулы. Завскладом сразу потерял волю к сопротивлению. Бекназар поручил «второму» препроводить Нерзи Кулова в милицию, сам же направился в бухгалтерию. Ни слова не говоря, потребовал у оторопевшего главбуха копии накладных. Тот сразу все понял, он даже не попросил у Бекназара документы, подтверждающие его право на эти действия. Бекназар поспел вовремя: все накладные, и настоящие и «липовые», оказались на месте. Он спрятал их в карман, а главбуху предложил:

— Пройдемте.

Бухгалтер все же не торопился — собрал со стола бумаги, аккуратно их сложил и запер в ящик стола. Ключ положил сверху, на видном месте. Его сослуживцы молча наблюдали за ним: бухгалтер уходит задолго до конца работы, да еще в сопровождении незнакомого человека… Их взгляды сверлили ему спину.


Хаиткулы в последние годы приучился курить. А в эти дни и вовсе не расставался с «Беломором», заставляя беспокоиться Марал. А друзья только качали головами: «Какой ценой достается ему выдержка и невозмутимый его вид!»

Вот и сейчас, после того как в милицию были доставлены все задержанные участники хищений, он сидел в своем кабинете и одну за одной извлекал из пачки крепкие папиросы. Не столько от них, сколько от накопившихся дел, шла кругом голова. Инспекторам, участвовавшим в операции, он поручил подготовить протоколы задержания преступников. Позвонил начальнику контрольно-ревизионного управления с просьбой провести ревизию на заводе.

Экспедитора, главного бухгалтера и сторожа завода после коротких допросов отпустили по домам, взяв с них подписки о невыезде. Основной разговор с ними еще предстоял… Серьезней дело обстояло с завскладом Нерзи Куловым: кроме обвинения в хищении, ему было предъявлено обвинение в сопротивлении представителю власти. Хаиткулы послал в прокуратуру одного из инспекторов для получения санкции на арест Нерзи Кулова и на проведение обыска в его доме.

В деле теперь было достаточно документов, чтобы наверняка знать, «кто есть кто», чтобы в открытую, без риска совершить ошибку, предъявить обвинения ряду работников винозавода.

Недавно прибавился еще один документ.

Выписка из протокола допроса:

«…20 ноября я, Шериклиев, привез с винозавода 95 ящиков водки. Пятьдесят из них — излишек сверх того количества, что указано в фактуре. Главный бухгалтер выписал мне две накладные за одним и тем же номером. В одной было указано 45 ящиков, в другой — 95 ящиков. Нерзи Кулов, завскладом, и главбух должны были „большую“ фактуру уничтожить, а в документацию завода положить другую. Вот как мы договорились: час мне давался для того, чтобы добраться до магазина, а еще час — ждать вестей от них, не случилось ли что плохое. В случае проверки, если бы она возникла в течение этого часа, я должен был сохранить фактуру на 95 ящиков и продавать их как обычно. Если же ничего плохого не произойдет, мне надо было уничтожить эту фактуру. Так я и сделал… Из денег, которые я выручил бы за проданные 50 ящиков водки, у себя я должен был бы оставить 150 рублей, а остальные передать завскладом. С кем он делил прибыль, я не знаю. Продавщицы моего магазина тоже ничего об этом не знали. О том, что водка не имеет положенных сорока градусов, узнал лишь после экспертизы, проведенной работниками милиции. Вывез бесфактурную продукцию с винозавода в первый раз.

Показания написаны собственноручно.

Подпись… (Шериклиев).

27. XI.197…»

Хаиткулы очень рассчитывал на этот документ. Он сыграет важную роль на очной ставке…


Хаиткулы размял кончиками пальцев очередную папиросу, думал он об экспедиторе — по всему видно, что прожженный плут, с такими трудно: хитрость лисы сочетается у них с наглостью волка. Смотря по обстоятельствам: то хвостом виляют, то клыки показывают.

Пришел «второй», и Хаиткулы обрадовался:

— Это ты, Талхат? Отлично. Есть о чем поговорить.

Талхату Хасянову не было сорока лет, но его лицо сплошь иссекли морщины. Те, кто не знал его жизни, объясняли это по-своему просто: не идет ему впрок пища… Но дело было не в пище — в течение одного года Талхат потерял и отца и мать сразу. Заботы о трех младших братьях легли на семнадцатилетнего подростка, который сам не учился, а братьев учил, сам ходил голодным, но их кормил досыта. Когда ему было двадцать четыре года, он экстерном закончил среднюю школу, а потом был направлен в двухгодичную милицейскую школу. (Его младшему брату было девятнадцать, и он уже учился в институте.) После окончания школы Талхат стал работать в Чарджоуском ОБХСС. Предельно исполнительный, он сразу завоевал там общее признание. Если ему поручалось дело, то можно было быть совершенно спокойным, что оно будет исполнено точно в срок. Правда, за Талхатом водилась одна особенность — он брался только за то, что считал важным. Поэтому сначала ему всегда надо было доказать, что поручаемое дело действительно необходимо. Когда Хаиткулы стал добиваться перевода Талхата в свой отдел из ОБХСС, кое-кто удивился:

— Если любишь, когда тебя подчиненные критикуют в глаза, то, конечно, бери его. Только потом не говори «вах» слишком часто. Но работает он за четверых, этого у него не отнимешь.

Хаиткулы не ошибся в новом работнике — Талхат оказался исполнительным и смекалистым. Хотя порой и норовистым.

— Пришел, Талхат? Абзы[6], нужен твой совет. — Хаиткулы усадил лейтенанта рядом с собой. — Экспедитор — важная фигура в этой компании, но с ним придется повозиться, как и с завскладом. Кузыбаев не такой простачок, чтобы после наших вопросов сразу же залиться как попугай. Но он вспыльчивый, в руках себя не держит. Тут у него и можно узнать все, что нужно.

Хаиткулы прикурил новую папиросу от той, что держал между пальцами:

— Что скажешь на это, Талхат?

Начальники угрозыска, которые занимали этот кабинет до Мовлямбердыева, беседовали с подчиненными по-другому. Сначала предлагали высказаться каждому (или своему собеседнику), а потом уже высказывали свое мнение и выносили решение. Это называлось коллегиальным решением вопроса. Хаиткулы, наоборот, выступал всегда первым, а потом предлагал: «Послушаем-ка вас… Выскажись ты!» Своим первым словом он как бы предлагал не соглашаться с ним, а спорить, раскрыть свое отношение к вопросу. Ему хотелось, чтобы каждый его коллега говорил только то, что думал, без всяких поправок на его суждение, говорил бы открыто и остро.

Талхат выслушал своего начальника и сказал:

— Кузыбаеву требуется время, чтобы понять, в какой он переплет попал. Мысли у него несобранны, вы правы, но только когда он психует, а потом он будет вполне в здравом уме… в здравом и ясном — тогда с ним можно будет говорить откровенно.

— Пожалуй, соглашусь с тобой… Я назначил прийти всем, кто нам нужен. Будешь вести разговор сам. Принесут санкцию прокурора, пойдете к Нерзи Кулову домой вместе с Бекназаром…


Капитан Мовлямбердыев расположился в углу своего кабинета, листая свежий номер журнала «Человек и закон», а Талхат приступил к допросу бухгалтера, который был вызван первым, к десяти часам утра.

Инспектор быстро записал фамилию, имя и отчество бухгалтера, год рождения, место работы, должность, прочел несколько фраз о том, что бывает за дачу ложных показаний или за отказ от показаний, то есть записал все то, что предусмотрено процессуальным кодексом в начале допроса.

Вопреки ожиданиям Хаиткулы первый допрос получился коротким. Бухгалтер, вид которого сегодня был еще болезненней, чем обычно, поднял низко опущенную голову:

— Если проигравший игрок не сознается в том, что он проиграл, он плохой игрок и конченый человек… Ты прав, сынок. Спрашивай обо всем. О чем знаю — расскажу, а если не знаю — скажу «нет». Руки у меня не чисты, признаю, но язык еще чист… Да и не хочется быть человеком, который встает со сна тогда уже, когда солнце поднялось к зениту.

Он выглядел таким беспомощным, что Хаиткулы боялся, как бы ему не стало дурно, и был рад, что Талхат быстро задавал вопросы и быстро записывал показания.

Затем место бухгалтера занял сторож завода. Когда он вошел в кабинет, Хаиткулы про себя произнес: «Глаза его блуждали, кровь от лица отхлынула…» Перед ним и правда как бы очутился персонаж эпоса «Юсуп-Ахмет». И на этот раз капитан решил остаться наблюдателем, поручив Талхату задавать вопросы.

— Вы, Ишан Имамкулиев, забыв ваш священный долг, допустили разбазаривание государственной собственности. Хуже того — вы не просто человек беспечный, вы соучастник преступления. Без вас воры не смогли бы вывезти продукцию с территории завода. Вы стояли на проходной, и что же вы делали?!! Отбирали у экспедитора сразу две накладные на один и тот же груз. И конечно, одну накладную вы сохраняли, а другую уничтожали. Вам за это хорошо платили. Хотите, назову, сколько вы получали от мошенников, которым помогали? Назову с точностью до рубля. Это ведь ваша подпись в ведомости?

Талхат пододвинул сторожу лист бумаги — ту самую ведомость, в которой завскладом учитывал распределение «доходов» (она была найдена у него дома).

— Не стоит терять время, — продолжал Талхат. — Кто вовлек вас в эти махинации?..

Сторож ответил:

— Завскладом.

— Его имя?

— Нерзи Кулов.

— Когда? При каких обстоятельствах?

— Не помню точно, когда это было… Один раз после работы все прямиком по домам, а он задержался, зашел ко мне в проходную, ставит ее… ну, белую: «Ишан, — говорит, — устал я что-то, давай раздавим ее…» Пока пили, он все обо мне спрашивал: как живу, сколько получаю. Интересовался все… посулами голову закружил. В сеть свою захватил.

— И все-таки когда это было?

— Так думаю, что лето назад…

— В позапрошлом году?

— Ага.

— Значит, вы добровольно согласились?

— Сам я… Сам в его сети, как птенец…

— Кто вам выплачивал вознаграждение?

— Нерзи. Он сам был кассир, всем выдавал, все расписывались.

— Не говорил он, зачем надо расписываться?

— Хотел, чтобы мы все были с ним повязаны, никто чтоб не мог отпереться, если застукают.

Хаиткулы не пришлось вмешиваться и на этот раз, чтобы помочь Талхату. Когда сторожа увели, он похвалил инспектора за то, что он быстро «находит язык» с матерыми в общем-то преступниками.

Прозвонил телефон. Дежурный сообщил, что пришел с повесткой экспедитор Кузыбаев. «Пусть идет сюда», — сказал Хаиткулы.

Дверь открылась, и в кабинет сначала проникла голова Кузыбаева, а затем и все его массивное туловище. Вошел он довольно бодро, как будто между делами забежал, протянул обе руки Хаиткулы:

— Здравствуйте, яшулы!

Капитан поднялся со стула, поздоровался:

— Ну, друг любезный, что-то вы раненько стали выходить из дому. В другой раз вас в это время и не встретишь, а сейчас чуть свет на ногах…

— Ах, начальник, начальник, напраслину возводишь! — Кузыбаев был в хорошем настроении. — Не сижу я дома и не таюсь ни от кого. Что мне попусту людям глаза мозолить и бегать по улицам, как паршивому псу. Торговое дело бойкое, крутись и крутись с утра до вечера, и все меж недовольных людей. Приходишь в контору, директор кулаком по столу: «Не привез этого… не завез того». Приходишь домой, а жена все одно: «У кого пропадал?» Вдобавок все смотрят на тебя так, как будто ты не государственным распоряжаешься, а своим!

— Если бы это было личное имущество, деньги бы, наверное, у вас не переводились… — Хаиткулы изобразил на лице серьезный интерес к тому, что говорил Кузыбаев.

— Откуда… не думаю… Вот работать бы пришлось круглые сутки. — Он еще больше выпятил свой живот и прерывисто задышал. — А так что ж? Зарплата маленькая, а трудов сколько, а хлопот… а подводных камней!

Хаиткулы спросил как бы невзначай:

— Семья у вас большая, Кузыбаев?

Этот вопрос как выстрел прогремел над Кузыбаевым. Он побледнел, глаза сразу потускнели и скрылись под тяжелыми веками, он стал похож на актера, забывшего вдруг слова своей роли. Он пролепетал несвязно:

— Семья?.. Большая… Всех кормить надо…

На вопрос Хаиткулы, почему в машине оказались лишние сорок ящиков, экспедитор ответил шутливо:

— Где пьют, там и льют. Много водки надо было, большой той предстоит. Взял больше, чем думал сначала. Сперва выписал двадцать ящиков, потом попросил еще сорок. Виноват, конечно, в том, что сразу не порвал фактуру, в которой указано двадцать ящиков. В спешке сунул ее в карман. Если будете давить на этот пункт — пожалуюсь. Я ни в чем не виноват. У меня четверо детей и одна голова, а не две. Она и мне и детям еще пригодится. Удивляюсь людям: когда лжешь им — верят, а говоришь правду — считают вруном.

Капитан сказал ему о ведомости, которую вел Нерзи Кулов, но экспедитор и ухом не повел. Дали прослушать магнитозапись показаний бухгалтера, но он только разозлился:

— Больше верьте этому чахоточному! Грош цена его словам!

Когда прочитали показания сторожа, Кузыбаев вовсе потерял контроль над собой:

— Ишачий сын… Я ему покажу, кто такой Кочмурад сын Кузыбая…

Он сидел спиной к двери, поэтому не видел, как в кабинет ввели сторожа. Только услышал его голос:

— Не распускай язык, скотина. Допрыгался.

Кузыбаев скова обмяк, у него не было сил повернуться.

После очной ставки со сторожем ему показали злополучную «ведомость», в которой была обнаружена и его подпись.

— Не брал денег. Подпись подделали.

Хаиткулы не хотелось кончить допрос Кузыбаева безрезультатно. Собственно, его уже заманили в «матовую сеть» и нужен был последний ход, чтобы кончить партию. Оставалась в этой связи надежда на Талхата, которого он отправил с поручением.

Он предложил Кузыбаеву закурить. Экспедитор курил только в компании, да и то после изрядной выпивки. А сейчас он едва не выхватил сигарету у Хаиткулы. Жадно затянулся.

Задержание с поличным, очная ставка со сторожем, неопровержимые доказательства… Другой давно уж понял бы, что, кроме признания вины, у него нет другого выхода. Кузыбаев этого не хотел. Хаиткулы ждал этого признания еще и потому, что был убежден, что признание часто оборачивается не только к пользе и завершению следствия, но и к выгоде самого преступника. Нередко с признанием связаны какие-то движения в душе человека, появление совестливости, шаг к будущему исправлению. Способен ли Кузыбаев на такое?

Вошел вернувшийся Талхат, он кивнул капитану, сел напротив Кузыбаева, спросил:

— Кузыбаев, нам все-таки интересно узнать, большая у вас семья?

Экспедитор насторожился, лицо его снова посерело:

— Я уже сказал…

Талхат протянул Хаиткулы два листочка бумаги.

— Вот показания его двух жен. — Он сделал ударение на слове «двух».

Хаиткулы сначала сам прочитал объяснения этих женщин, потом попросил Талхата прочитать их вслух, чтобы слышал Кузыбаев.

Объяснение Зыбы Кузыбаевой, жены экспедитора:

«С Кузыбаевым состою в браке двадцать лет. Имеем двух сыновей и дочь. Я работала уборщицей в школе, потом муж запретил работать. О ежемесячном заработке мужа ничего не знаю, но в деньгах мы не нуждались никогда. Из сослуживцев мужа никого не знаю. Часто бывал Нерзи Кулов, завскладом винозавода. Меня муж ни к кому не брал. Приходивших не знаю, кто они, чем занимаются, и муж никогда об этом не говорил. „Какое дело лисе до городского базара“ — так отвечал мне, если я спрашивала его о гостях.

Объяснение написано собственноручно.

Зыба Кузыбаева».

Объяснение Зерхал А.

«Кузыбаев не является моим мужем, я знаю, что у него есть законная жена и трое детей. В связи мы находимся четыре года. Часто встречаемся, он подолгу живет у меня. Детей у нас нет. Мой сын от первого брака живет у моей матери. Дочь, тоже от первого мужа, живет здесь, Кузыбаев относится к ней как родной отец. Часто приносит подарки и ежемесячно 150 рублей. Ни в чем поэтому не нуждаюсь, я ведь и сама работаю и получаю 100 рублей в месяц. За четыре года нашей совместной жизни я получила в подарок от Кузыбаева ковер, мебельный гарнитур, два золотых кольца… У директора винозавода бывали часто, по праздникам и в компаниях.

Объяснение написано собственноручно.

Зерхал А.».

— Ну что? — сказал Хаиткулы.

Кузыбаев опустил голову и промямлил:

— Признаюсь. Были фиктивные накладные.

Хаиткулы обрадовался его словам, но в то же время он знал, что это еще не конец всего дела.

Завскладом, уже находившийся в следственном изоляторе, дважды отказывался давать какие-либо показания. Было очевидным, что он, если сознается, то сознается последним. Его соседями по изолятору стали Кузыбаев и сторож винозавода. Главного бухгалтера по состоянию здоровья временно отпустили домой.


После того как Кузыбаев подписал протокол допроса и его увели, в кабинете остались втроем Хаиткулы, Бекназар и Талхат. Хотя у Хаиткулы уже не было сил для подробного обсуждения последнего допроса, он решил все же поговорить о его результатах с младшими коллегами.

Пепельница была переполнена окурками, он высыпал в корзину ее содержимое, поставил на прежнее место. Закурил, потом спросил у обоих милиционеров:

— Ну как вы думаете, почему Кузыбаев изменил свою тактику и признался?

Бекназар посмотрел на Талхата. Тот не спешил с ответом на вопрос Хаиткулы, поэтому он начал говорить:

— Это не столько изменение тактики, сколько объективная оценка своего положения. Просто он понял бесполезность дальнейшего запирательства.

Талхат продолжил:

— Его привело в чувство именно то, что мы установили его фактическое двоеженство. Решил, что чем меньше будут знать о его личной жизни, тем лучше будет для него. Испугался, что следствие займется выяснением, на какие средства куплена обстановка другой женщине. Могут выявиться кое-какие другие делишки. Понял, что чем глубже мы будем рыть колодец, тем больше окажется в нем воды.

Хаиткулы согласился с Талхатом.

— Верно. А теперь ты, Бекназар, скажи, почему экспедитор смотрел по очереди то на меня, то на тебя?

— Когда я вошел, он посмотрел на меня и несколько раз потом говорил, как бы обращаясь ко мне. Решил, что я выше вас, товарищ капитан. Выше в звании. Потом вы угостили его папиросой, не попросив на то моего согласия. Тогда он понял, кто чином выше, вы или я. Вы. И он отвернулся от меня совсем.

— Отлично! Что будем делать дальше?

Бекназар ответил:

— Думаю, надо передать дело в прокуратуру. Мы сделали все, что могли. И сделали, в общем, все, кроме…

— Нерзи Кулова?

— Да, товарищ капитан.

— Недавно звонили из следственного изолятора, он заболел. Что касается передачи дела в прокуратуру, то, конечно, пора передавать.


Бекназар до сих пор так еще и не встретился с невестой. Что она о нем думала и думала ли вообще, он этого не знал. Правда, мать его очень обнадежила. Ее приход к родителям невесты был встречен вполне благожелательно. С ней говорили почтительно. Но прямо говорить снова о свадьбе уклонялись. Глаза Лалы все же выдали, что она не забыла Бекназара, что она очень хочет узнать о нем правду. Матери Бекназара удалось остаться с ней наедине, и она шепнула на ухо Лале: «Он с тобой, он любит тебя, но он на задании — ни слова никому». — «Ах вот как! — хлопнула в ладоши Лала. — Мог бы все же прийти ко мне!» Родителям невесты мать ничего не сказала, но намекнула, что Реджепбай ошибся тогда, когда повстречал на заводе Бекназара. Ошибся, и все! А старой женщине надо больше верить, чем журналисту, даже способному… Итак, Бекназар, дальше отступать некуда, уже твоя Лала начеку, а не ты!

Прошла еще неделя после поимки расхитителей, прежде чем Бекназар пришел в дом Лалы. Завершение дела шло такими темпами, что требовало от Бекназара полной отдачи сил и времени.

Он был в восторге от Хаиткулы, от его стиля работы, его трудолюбия и аккуратности. Капитан работал, как и другие, в поте лица, не пренебрегая ничем, выполняя частенько и ту работу, которую мог бы за него сделать любой инспектор. К тому же он был занят не только этим делом, успевал отдавать распоряжения и по другим делам, во все вникал, обо всем имел мнение. При всем при том Хаиткулы успевал быть в курсе личных дел сослуживцев, если это требовалось от него, что-то советовал, чем-то интересовался, кому-то сочувствовал. Несколько раз в течение этой самой загруженной недели задавал один и тот же вопрос Бекназару: «Сходил к невесте?»

Мать тоже не отставала от него:

— Сынок, дорогой, думаешь ли ты вообще жениться? Если не раздумал, поскорей загладь недоразумение. Иди, иди к ним прямо в форме. Она сама за тебя им все скажет.

— Мама, а если бы я действительно был грузчиком, они считали бы позором породниться с нами, а?

Бекназар про себя тут же раскаялся в том, что задал такой вопрос. «Зачем я так думаю о них, не зная ничего в точности? Речь-то идет не о профессии и должностях, а именно об обмане. К чему эти дурные мысли о людях, которые с таким добром ко мне отнеслись…»

— Ну, если форма на мне и еще не поздно, то надо успеть к ним! Иду!

— Счастливо, сынок! — Мать поцеловала Бекназара.

Появление Бекназара в доме Лалы привело всех в замешательство. Было видно, что его не ждали. Форма, погоны со звездочками подействовали на будущую вторую мать Бекназара как ласковое солнце на утреннюю природу. Она улыбнулась Бекназару и пригласила его в дом. Отец Лалы оторвался от газеты и заговорил с Бекназаром, он недовольно посмотрел на вошедшего Реджепбая с журналом «Советское фото» под мышкой — отец начал догадываться, что именно сын был виновником путаницы.

Реджепбай бросился навстречу другу:

— Ого, каков ты! Орел! Здравствуй! Это я виноват — расстроил свадьбу. Вот моя шея, хочешь — секи!

Но вместо шеи перед Бекназаром была его рука, которую тот пожал, так как ничего другого не оставалось. Он чувствовал, что его гнев на Реджепбая проходит. Радушие фоторепортера к тому же было неподдельным.

А вот появилась и невеста. Как хороша!

Лала, разумеется, ничего не знала о приходе Бекназара, он застал ее врасплох. Она вся вспыхнула, увидев его, мирно беседующего с родителями и братом. Смущение прошло, и его сменила радость. Родители ласковы с Бекназаром, значит, нечего бояться.

Встреча получилась короткой — так полагалось на этот раз: после серьезного недоразумения.

Бекназар хотел подольше остаться наедине с Лалой, но не знал, как это сделать. Выручил, конечно, находчивый Реджепбай:

— Пойдешь в кино, Бекназар? Нет, лучше не в кино, а на концерт — сегодня хорошие артисты у нас.

— Конечно, идем.

— Прекрасно! И сестра ведь тоже не прочь пойти… с братом? И с женихом, а? — Он метнул лукавый взгляд на сестру.

Та бросила такой же взгляд на родителей и по едва уловимым движениям материнских губ поняла, что она ее не задерживает.

Они быстро собрались и вышли на улицу. Бекназар ликовал. Теперь надо договориться о дне свадьбы. Но это уже сделает его мама вместе со свахами, и сделает, он уверен, очень хорошо.

Реджепбай, следуя за влюбленными, недолго сопровождал их. Обнял за плечи, подтолкнул вперед:

— Ну, молодежь, прогуляйтесь пешком до клуба, а я поеду на автобусе и возьму билеты. Времени до начала много, так что не спешите.

Бекназар вспомнил, как он познакомился со своей невестой. В кино, на дневном сеансе. Приезжая в Чарджоу в перерывы между занятиями, он проводил время или с друзьями, или скрашивал свое одиночество в кинозалах.

В тот день, помнится, он отстоял большую очередь на новый фильм, но окошко кассы захлопнулось именно перед ним, и кассирша вывесила табличку «Все билеты проданы». Он огорчился — почему билеты кончились именно на нем. Бекназар стал слоняться вокруг кинотеатра, надеясь купить билет с рук.

— Вам не нужен билет? — Перед ним стояла очень милая девушка.

— Нужен…

Девушка отказалась взять деньги за проданный билет, а пока шел фильм, они не обмолвились ни одним словом, хотя сидели бок о бок. Они вышли на улицу, и он спросил девушку:

— Кого я должен благодарить за то, что посмотрел фильм бесплатно, и за то, что сидел рядом с вами?

— Брата.

— Брата?

— Разве не верите?

— Нет, не верю.

— А я презираю обманщиков.

— Я тоже. Прошу вас, возьмите деньги за билет… Или разрешите вас проводить!

Девушка шла рядом, не торопясь покинуть Бекназара.

— Если вы будете провожать каждую встречную, у вас быстро износятся каблуки. Прибейте-ка лучше к ним подковки на стоимость билета.

Они дошли до библиотеки и остановились, как это бывает после продолжительной ходьбы двух незнакомых людей. Остановились и повернулись лицом друг к другу.

— Меня зовут Бекназар. — Он не знал, протянуть ей руку или нет.

— А меня…

Она не договорила, потому что увидела идущего им навстречу молодого человека с фотоаппаратом на плече.

— Брат идет… — шепнула девушка и, не простившись с Бекназаром, быстрой походкой ушла вперед одна. Бекназар видел, в какие ворота они вошли. Здесь, значит, ее дом. Он слышал, как девушка с досадой сказала молодому человеку: «Почему ты не пришел в кино?» — и эти слова еще больше расстроили его.

Несколько дней подряд Бекназар дежурил у ее ворот, до тех пор, пока не встретил ее одну. На том самом месте, где они расстались, девушка назвала ему свое имя — Лала. Они снова пошли в кино. А еще через неделю Бекназар послал в ее дом сватов.

Чтобы узнать человека, иногда нужны годы, а иногда достаточно нескольких минут, небольшой беседы. Бекназар и Лала как будто знали друг друга с рождения. Их чувства всегда были открыты друг для друга, поэтому и сегодня, в эту встречу после тягостной разлуки, Бекназару достаточно было взглянуть на девушку, чтобы убедиться, что никаких объяснений она от него не потребует, что все эти события никак не отразились на ее отношении к жениху. Поэтому сейчас, оставшись вдвоем, они шли и молчали, каждый думал о своем, но каждый ощущал, что прочная незримая нить соединила их.

Лала только спросила:

— Ну как, выполнил задание?

Бекназар пошутил:

— Еще не до конца… Ведь главное мое задание — это ты.

А после концерта, проводив Лалу и Реджепбая, Бекназар вернулся не домой, как бы ему этого ни хотелось, а на телеграф — задание на самом деле еще не было выполнено до конца. Даже в этот поздний час ему надо было выполнить поручение, санкционированное городским прокурором.


Утром, придя на службу, Хаиткулы получил еще один документ — изложение телефонного разговора Ханум Акбасовой с Махачкалой, вернее, с неустановленным лицом, позвонившим ей из этого города. Вот как прозвучал этот диалог:

Ханум:

— Переехала в замечательную квартиру. Вещи пришлось продать.

Человек из Махачкалы:

— За сколько продала шапку?

Ханум:

— За шестнадцать рублей.

— Дешево. Надо было за двадцать. Когда приедешь?

— Через месяц. Заявление подала, но сначала пусть сюда приедет отец.

— Зачем?

— Дети больны… серьезно. Лежат в больнице. Помочь мне некому. Целый чемодан вещей, а одна я его не подниму. Когда он устроится, пусть позвонит мне на работу. Как у него дела? Погода хорошая? Шляпу купил себе?

— Погода отличная. Купил прекрасную шляпу за двадцатку, можно ходить в ней летом и зимой. Живу в центре, как в раю. Если ребята заболели, ты могла заразиться от них…

— Нет, нет… все в порядке… Ребята оказались крепкими.

И так далее. Непосвященному этот разговор показался бы обычной беседой двух озабоченных своими личными делами людей.

Хаиткулы было понятно почти все в этой беседе, но его догадки требовали подтверждения. Неизвестным оставался и человек, звонивший из Махачкалы. Он вызвал Бекназара и Талхата, поручил проверить, продан ли дом Акбасовой. Бекназару для выяснения этого не понадобилось и двадцати минут. Да, у дома теперь новый владелец. Супруги Акбасовы развелись, муж уехал, она осталась.

Выслушав Бекназара, Хаиткулы сказал:

— На воре шапка горит, шапка, которая продана за шестнадцать рублей. Думаю, что к этому числу надо приписать еще три нуля. А в Махачкале куплена шляпа… куплена подороже — за двадцать тысяч. Здесь продешевили, выходит. Остается вопрос: кто ее купил и к кому рвется наша Ханум Акбасова?

— Сейчас об этом ничего нельзя сказать точно, товарищ капитан. Думаю, узнаем об этом, только когда встретим того, кто приедет за Акбасовой. Неясно, зачем она вызывает его.

— Чтобы помог донести до самолета чемодан.

— Шутите, товарищ капитан.

— Не до шуток. «Дети в больнице». Эта она, конечно, про своих работничков. Сама, думаю, собирается смыться. Наблюдайте за каждым ее шагом. Поручаю это Талхату, она его не знает в лицо. Вот-вот нагрянет тот из Махачкалы. Ему явно нужен чемодан, и скорее всего в нем будет серьезный груз. Деньги она могла бы переслать по почте или перевести из одной сберкассы в другую. Возможно, что деньги она уже обратила в металл. Помнишь, сколько на ней всяких побрякушек?

— Товарищ капитан, а начальство нас снова торопит. Все, мол, настолько ясно, что нечего дальше тянуть…

Дверь отворилась, и в кабинете появился майор Каландаров. Дружески пожал им руки, сел в кресло, и… Хаиткулы приготовился слушать его, зная, что ему будет сказано.

— Нет, нет, капитан. — Майор молитвенно поднял руки над головой. — Так дальше нельзя. Я недоволен вами. Вы все уже сделали замечательно. Довели до логического конца. Вы вырастили урожай, наше дело — его собрать.

Хаиткулы молча слушал витийствующего начальника следственного отдела, слушал и не возражал ему. А тот сел на своего любимого конька:

— Съешь мясо, а кости зарой. Пора вам зарыть кости. Берите немедленно директора, обыщите ее квартиру. Ей-богу, если она, просидев ночку в КПЗ, не расскажет все о своих делишках, я сниму с себя звездочки. Капитан, вы ведете себя так, как будто все еще находитесь в институте и проходите практику. Кого вы ждете из Махачкалы? Может, он приедет через неделю или через месяц. Акбасова нам может рассказать об этом уже завтра, и не надо будет его ждать.

Хаиткулы спокойно выслушал и эту тираду. Он знал, что инициатива в раскрытии этого дела в его руках, он хотел его довести с максимальной пользой и знал, что сделает это. Он чувствовал себя как никогда уверенно, как шахматист, видящий партию вперед на много ходов.

— Постарайтесь понять природу этих людей. — Хаиткулы направил в сторону майора остро отточенный карандаш. — Человек, с которым должна встретиться Ханум, наверняка глаз не сомкнул этой ночью. Шестнадцать тысяч его ждут, а кроме них, еще одиннадцать, которые Акбасова накопила и которые тоже должны достаться ему. Двадцать семь тысяч! Да я уверен, что он уже в пути. Жадность таких людей заставит их мчаться хоть на край света…

— Не прозевайте только. Они все хитры, как шакалы и лисы. Зря не слушаете меня. — Каландаров с сожалением отметил про себя, что Хаиткулы как был, так и остался несговорчивым. — Директор уже подала заявление об увольнении, ее никто не станет удерживать, слишком много шума вокруг того, что делалось на заводе. Она спешит, но поспешите и вы… Как следователь я настаиваю на завершении дела.

Майор поднялся и вышел из кабинета, не потрудившись закрыть за собой дверь. Видно было, что он обижен на своих младших коллег.

Талхат, находившийся здесь, подал реплику:

— Чем больше стареет человек, тем больше стареет его душа. Какой сердитый!

Он встал и прикрыл дверь.

Хаиткулы поправил товарища:

— Каландаров нас еще многому может научить. Стар дуб, да корень свеж. Ты иногда понаблюдай, как он работает, немногие так умеют. А это дело, что же, и правда некрасивое, бросает пятно на город. Всем хочется побыстрее поставить в нем точку, и Каландарову, понятно, тоже… Отлично его понимаю.


Как долго происходили хищения на заводе? Сколько раз вывозили расхитители готовую продукцию? Вот два основных вопроса, на которые Хаиткулы еще не получил точных ответов, а только они могли помочь определить общие размеры хищений. Очевидно, первое хищение совершилось три года назад. Об этом говорил сторож, а Хаиткулы верил ему. Но завскладом упорно это отрицал. На очной ставке сторож повторил все, что сказал на первом допросе, но Нерзи Кулов пришел в бешенство: «Не сумасшедший ли я? Чтобы пить с тобой водку! Такое и во сне мне не приснилось бы… Это не я сумасшедший, это у тебя помутилось в голове, собака!»

При обыске у Нерзи Кулова нашли злополучную ведомость с подписями главного бухгалтера, сторожа и всех других, кто получал мзду после продажи «левой» водки. Но даты, когда эти люди получали «вознаграждение», не были указаны. Худдыков, Шериклиев, Кузыбаев и остальные, кроме сторожа, твердили одно: все, что с ними произошло, произошло «случайно», «один-единственный раз» (в крайнем случае два раза, но тоже «случайно») и т. д. Шериклиев вообще не считал себя виноватым: «Привез лишний товар, но продать его не успел…»

На душе у Хаиткулы было неспокойно, и порой он начинал мысленно соглашаться со следователем: «Прав он — надо было сразу взять под стражу Кузыбаева и Нерзи Кулова, сразу, как был задержан Худдыков. Можно было бы добиться большего на сегодняшний день. И Бекназару не пришлось бы рисковать жизнью, да и свадьбу он давно сыграл бы».

Но и предостерегал себя Хаиткулы от ненужной раздвоенности: «Ничего… Все, пожалуй, идет как надо. Пусть не теми темпами, какие обычно бывают, зато мы не упустили ни одного звена. Фактов накопилось столько, что достаточно одной-двух улик, чтобы вся картина со всеми ее участниками стала абсолютно понятной». Хаиткулы много думал о той роли, какую играла в этом деле Ханум Акбасова. Очевидно, не она была запевалой — эта роль досталась Кузыбаеву, но она, безусловно, многое знала. Ни одного факта против нее пока не было выставлено, никто ни разу не назвал ее. В этом было что-то загадочное, в этой власти, какую она имела над своими сослуживцами. Она до сих пор оставалась в тени, и, похоже, никакие силы ее не могли заставить выйти оттуда.

«Ну что же, дождемся разворота событий, — думал Хаиткулы, — а сейчас тоже два неотложных дела, которые могут преподнести неожиданные сюрпризы».

Два дела ждали его в этот вечер: общее собрание коллектива винозавода и долгожданная свадьба Бекназара Хайдарова.


Собрание началось за час до окончания работы завода. Собрались не только начальники цехов, но и рабочие, занятые на производстве, и грузчики. Пришли почти все, потому что на повестке стоял серьезный вопрос: случаи хищений на предприятии и меры борьбы с ними.

Открыла собрание директор:

— Дорогие товарищи! По рекомендации горкома партии и отдела внутренних дел мы проводим сегодня собрание, посвященное чрезвычайным событиям, которые произошли в нашем коллективе.

Она поправила прическу. Сверкнув золотыми серьгами и сделав изящный жест рукой в сторону сидящих в президиуме представителей горкома и милиции, продолжала:

— События, прямо скажем, ужасные, поступки ряда работников важнейших звеньев производства вопиющие. Еще недавно мы хвалили и нашего бухгалтера, и Нерзи Кулова, они были удостоены права висеть на доске Почета, а теперь я должна краснеть и перед вами, товарищи, и перед ответственными партийными работниками (кивок в их сторону), и перед органами милиции (скорбная улыбка в направлении Хаиткулы, представлявшего на собрании милицию)… Теперь, товарищи, пришло время поговорить о причинах случившегося, о тех предпосылках, которые дали расхитителям возможность действовать безнаказанно. Возьмем, к примеру, нашего сторожа. Он взят под стражу. Давно я догадывалась, что этому человеку не во всем можно доверять.

Ханум долго и красочно распиналась, каялась в попустительстве мошенникам. Высказала несколько запоздалых соображений по вопросам производственным — было видно, что в заводских делах она разбиралась.

Она говорила долго, но в какой-то момент почувствовала, что ее речь не находит отклика у собравшейся аудитории, что ее плохо слушают и хуже того — ей плохо верят. А на некоторых лицах она прочитала написанное на них красноречивое осуждение: «Ты виновата больше всех, потому что ты знала о здешних порядках. Ты сама их и завела, эти порядки». Возможно, ей только показалось, что о ней так думают, но когда она закончила выступление, то чувствовала себя совсем неуверенно.

Выступавшие гневно осудили тех, кто, пользуясь небрежностью охраны, присваивал себе средства, вырученные от незаконной продажи продукции. Прямых обвинений в адрес директора не было, но Акбасова почувствовала, что все сказанное относится непосредственно к ней.

Выступления были разные — и острокритические, и расплывчатые, некоторые из выступавших внесли ряд предложений по организационным и технологическим вопросам. Никто не сказал ни слова о качестве продукции. Только директор и Хаиткулы знали, что часть продукции имела заниженную против нормы крепость. Заведующий лабораторией отмалчивался, он лишь один раз был вызван в прокуратуру, где в ответ на заданный ему вопрос о качестве продукции сослался на низкий уровень лабораторного оборудования, на то, что работать в лаборатории приходится почти «на глазок». Хаиткулы было интересно, станет ли Акбасова обвинять и лабораторию, но она не произнесла ни слова. Следовательно, здесь был или сговор, или директор действительно не придавала значения положению в лаборатории, халатность, мол, и все.

Хаиткулы поднялся из-за стола президиума, вышел на трибуну. Выступление его было небольшим, но веским. Он был уверен, чувство ответственности за сохранность социалистической собственности присуще подавляющему большинству коллектива. Высказал упрек руководству завода, выразил надежду, что заводской коллектив будет всегда пресекать любые попытки разбазаривания народного достояния.

Последней снова выступила Ханум Акбасова. Она еще раз покаялась во всех ошибках, просчетах и упущениях. Вину старалась взять на себя, со слезами на глазах сообщила собравшимся о том, что вынуждена, как несправившаяся, покинуть свой пост ради должности более скромной, и даже поблагодарила коллектив за доверие к ней на протяжении четырех лет ее деятельности.

После собрания она некоторое время провела со своими сотрудниками, потом осталась в кабинете одна. Раздался телефонный звонок, такой резкий, что ей показалось — звонят из другого города. Но звонивший, как оказалось, был недалеко. Ханум говорила в трубку почти шепотом, да еще прикрывала ее рукой:

— Когда приехал? Ты же обещал дать телеграмму. Что? Домой не заходил? Правильно. Скоро буду, жди.

На ходу накинула пальто на плечи, бросила секретарше: «Пока. Ушла совсем. Ты тоже не сиди». Долго не могла найти своего шофера, а когда тот появился из наливочного цеха, уже не было сил его ругать, только и произнесла:

— Гони домой!

Поднялась на свой этаж, но через несколько минут вернулась, велела шоферу как можно скорее ехать в поселок Комсомольск. Шофер не знал, зачем она туда едет, но ни о чем не спрашивал, беспрекословно выполняя все ее приказы. В Комсомольске снова велела шоферу ждать, а сама почти бегом домчалась до сберкассы. (Шофер не должен был видеть, зачем она приехала сюда.) Ей выдали на руки приличную сумму, но не всю, которая была у нее на книжке. «Заранее надо предупреждать, мы бы приготовили. Приходите завтра».

Ханум выбежала из сберкассы вне себя от бешенства. «Завтра! Завтра неизвестно что будет!» Шофер почувствовал, что директор какая-то сама не своя, и боялся уже смотреть в ее сторону. Теперь они гнали на максимальной скорости в другой поселок, в Уралку. Снова, таясь от шофера, Ханум добежала до здешней сберкассы. Успела! Дверь ей открыли, но сегодня она была последней посетительницей. Ее знали, поэтому ей не пришлось уговаривать кассира выдать все ее накопления, немалую сумму.

Возвращались медленнее, чем ехали сюда. Ханум немного пришла в себя, у своего дома велела остановиться, вышла, но шофера строго предупредила:

— В двадцать один ноль-ноль жду тебя на этом месте. Поедем в аэропорт, поэтому не опаздывай!

Шофер знал, что впереди у него много свободного времени, съездил заправиться, а отъезжая от автозаправочной станции, увидел Юсуп-агу, поднявшего руку. Притормозил, Юсуп-ага обрадовался, увидев знакомого:

— Ну, мне повезло. Бекназар сегодня женится и просил быть на свадьбе. Сказал: возьми своих друзей, а у меня их никого не осталось в живых. Пойдем со мной. Он тебя тоже звал, будет очень рад.

— Поедем. Только времени у меня маловато. Директор просила заехать за ней в девять.

Когда Юсуп-ага и шофер Ханум Акбасовой протиснулись к краешку стола, под высоким брезентовым пологом тосты уже звучали вовсю:

— …Пусть долго живут, пусть вместе состарятся. Пусть будет у них девять сыновей и столько же дочерей!

Юсуп-ага, как все, аплодировал каждому тосту. Он чокнулся с соседями по столу и выпил свой бокал с отвращением, закрыв глаза, будто ему дали отраву. Он всегда пил только пиво.

Старик разглядывал гостей. Как хорошо выглядит сегодня Бекназар: как киноактер… А невеста — что за прелесть! Фата просто сказочная, и столько цветов вокруг красавицы Лалы…

Он многих не знал: незнаком был с Марал, женой Хаиткулы, которая сидела по правую руку от жениха, не знал в лицо и сидевшего слева от невесты Хаиткулы.

Шофер хлопнул его по плечу:

— Яшулы, я поехал. Скоро девять.

Если бы шофер не сказал этого, то Юсуп-ага вообще забыл бы, что приехал сюда не один, так он был увлечен зрелищем свадебного тоя.

— Подожди, посиди еще…

— Нет, должен быть там ровно в девять.

Шофер ушел. Старик услыхал, как тамада произнес:

— …А теперь слово скажет начальник отдела, в котором работает Бекназар, капитан Хаиткулы Мовлямбердыев…

Юсуп-ага несколько раз слышал это имя от Бекназара, и теперь ему захотелось увидеть человека, становившегося все более известным в их городе.

Хаиткулы говорил о человеческих качествах Бекназара, рассказал о нем и как об исполнительном и перспективном работнике милиции. Юсуп-ага одобрительно кивал после каждой фразы Хаиткулы, которая, казалось ему, точно соответствует какой-нибудь черте характера Бекназара, которого старик успел узнать за эти дни довольно хорошо. Но вот он почувствовал, что слова Хаиткулы начинают перебиваться в его мозгу собственными мыслями.

— Бекназар — молодой работник. Прошло всего каких-нибудь пять месяцев, как мы знаем его…

«Директор просила заехать за ней в девять…»

— …Несмотря на этот небольшой срок, мы убедились в его прекрасных деловых качествах. Работа милиции подобна полю битвы…

«Куда ехать? Почему так поздно? Что она задумала?»

— …которое требует от каждого человека находчивости и бесстрашия…

«Срочно куда-то везет ее…»

— Давайте поднимем этот тост за Бекназара Хайдарова — хорошего милиционера, будущего хорошего отца, и за то, чтобы он был предан своей любимой до конца своей жизни!

За этим тостом последовали другие, послышалась музыка, песни. Возбужденный собственными мыслями, Юсуп-ага приподнял край брезентового полога и вышел на свежий воздух. Крики и шум детворы, сбежавшейся сюда, где так хорошо пели и где раздавались звуки тара, непринужденные беседы гостей, беготня юношей, сновавших с чайниками, отвлекли его от навязчивых мыслей.

Ему захотелось подойти к старикам, выпить с ними пиалу-другую чая и поговорить с ними возле очага. Но Юсуп-ага вернулся с полпути. Нерешительно подошел к Бекназару. Бекназар, увидев его, встал со своего места, протянул обе руки. С одного взгляда понял, что тот пришел не только затем, чтобы поздравить:

— Юсуп-ага, вижу, что-то хотите мне сказать! Отойдемте в сторонку.

Старик, показывая на часы, начал быстро говорить:

— Ханум куда-то ездила с шофером… Сказала, что в девять куда-то срочно надо ехать снова…

В одно мгновенье Бекназар очутился рядом с Хаиткулы:

— Может быть, за ней приехал тот тип, товарищ капитан!

— Будь спокоен, Бекназар! Талхат, я думаю, об этом позаботился, он должен был проследить за поведением Ханум Акбасовой после собрания. Но старому азербайджанцу мы должны быть, конечно, благодарны, он нас подстраховал.

Хаиткулы поднялся в дом хозяев свадьбы и по телефону связался с дежурным, попросил проверить, где находится Талхат Хасянов. Оказалось, лейтенант недавно сообщил, что он срочно направляется в аэропорт.

Объявили посадку на последний самолет, вылетающий из Чарджоу десятичасовым вечерним рейсом. На аэровокзале многолюдно и суетливо. Целующиеся пары, старающиеся продлить минуты расставания, долгие рукопожатия… Пассажиры все прибывали и прибывали, проходили на посадку, предъявляя билеты дежурному. Мегерем, сжимавший свой билет в потной ладони, тоже медленно продвигался к регистрационному пункту в общей очереди. Пробившись сквозь толпу провожающих, Ханум бросилась к нему.

— Наконец-то! А я уже начал волноваться.

— Где ты был эти два дня?

— У приятеля, он и купил мне билет. Ну, жена, когда мне ждать тебя?

— Осталось отработать два дня в этом гадюшнике. Видишь, как удачно успела. Будь осторожен с чемоданом.

Она пододвинула к нему тяжелый черный чемодан. Когда их руки скрестились на металлической ручке чемодана, они услышали спокойный голос:

— Ханум, вы забыли взвесить свой чемодан.

Она была уверена, что кто-то из знакомых узнал ее и решил подшутить над ней, с улыбкой обернулась назад, и тут же эта улыбка погасла. Ей показалось, что тяжесть чемодана пригнула ее к плитам аэровокзала. Она потеряла опору, и все куда-то поплыло… Только услыхала протестующий голос мужа:

— В чем дело? Я же должен лететь…


Один из последних документов дела:

«Опись найденных вещей при личном обыске Ханум Акбасовой и ее бывшего мужа Мегерема:

1. Деньги в сумме 25 тысяч рублей.

2. 200 штук золотых монет царской чеканки достоинством в 10 рублей каждая.

3. Золотые женские украшения с драгоценными камнями (серьги, кольца, браслеты)».

Золотые монеты и украшения особо заинтересовали следствие.


Чарджоу, 1973 г.
Перевод с туркменского А. Кузнецова

ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ Повесть

ЧАРДЖОУ

Глаза у него слипались, но он изо всех сил боролся со сном — знал, что поездка вот-вот кончится. Он удивлялся, почему они так долго едут и почему еще не сделали того важного, ради чего он бросил и чабана, и кош, и вообще забыл про все на свете. Времени было для этого достаточно, но они кружили по городу, пока, видно, совсем не потеряли нужный дом. Он вдруг понял, что это делается с каким-то непонятным умыслом. Ему стало страшно. И сразу стал по-другому относиться к своим спутникам: тот, что сидел рядом, такой разговорчивый сначала, а теперь мрачневший все больше и больше, перестал ему нравиться, а в шофере, который не перекинулся с ними ни одним словом за поездку, ему увиделось что-то знакомое. Где-то он его видел раньше.

Была глубокая ночь, редкие фонари освещали узкую улицу, ее заборы и дома, стоявшие почти вплотную к дороге. Машина затормозила и остановилась. У него мелькнула отчаянная мысль: «Бежать!» Он кинулся наружу, не чувствуя ни холода, ни снега, бившего в лицо. Заметил ограду с приоткрытой калиткой и бросился к ней. Но кто-то догнал его и отшвырнул в сторону, к стене домика. И тут же он услышал надрывный, оглушительный рев мотора. Сноп света от обеих фар ослепил его, но перед этим он успел увидеть нечто, что привело его в ужас: борода у шофера, вцепившегося обеими руками в баранку, съехала набок. Он узнал этого человека!

Руки шарили по стене, в ней подался кирпич. Он потянул его на себя, повернулся навстречу машине, замахнулся, но не увидел шофера. Перед ним был лишь сноп света, и он с силой отчаяния швырнул туда кирпич. Раздался звон разбитого стекла, свет наполовину погас, но все это — и снег, и свет, и страшный рев — надвинулось на него, в груди что-то больно лопнуло, и от этой боли он зажмурил глаза…

Свет пробился из-за неплотно сдвинутых штор и упал на лицо Хаиткулы. Часто ли удается начальнику отделения уголовного розыска насладиться утренним сном? А сегодня в доме царит какая-то особенная тишина. Марал, поднявшаяся совсем рано и уже нарядно одетая, колебалась, будить мужа или нет. Сегодня такой радостный день: Хаиткулы исполняется тридцать лет!

Надо будить! Все равно ее кто-нибудь опередит: или маленькая Солмаз проснется и обязательно растормошит отца, или вот эта черная змея — телефон, молчавший с вечера, зазвенит пронзительно, или же щедрое туркменское солнце, несмотря на мороз и снег, пробьет облака и, проскользнув в щелку между шторами, встанет тонкой золотой перегородкой между ней и крепко спящим мужем.

— Милый, поздравляю тебя, поздравляю…

Хаиткулы спросонья не сразу понял, почему она повторяет над ним одно и то же слово. Жена вложила в его ладони легонькие вещицы, которые он сначала принял за подарки жены. Открыл глаза. Солнечный луч играл на золоченых майорских звездочках.

— Что за шутки, Марал? Их еще надо заслужить. Такие авансы не дают даже в дни рождения.

Марал сделала строгое лицо:

— Товарищ майор, разрешите пожелать вам долгой и счастливой жизни, пусть ваши волосы никогда не станут белыми, желаю вам девятерых сыновей и столько же дочерей и… будущего генеральского звания!

— Куда хватила! Не спеши, ты не Председатель Совета Министров…

Но Марал уже не остановить:

— Товарищ майор, вчера министр подписал приказ о повышении вас в звании. Вечером звонили из Ашхабада… Ты был на работе, я ничего не сказала. Представляешь, как мне трудно было сохранить эту новость до утра?

Хаиткулы выскочил из постели как был, в трусах и в майке, вытянулся перед Марал:

— Служу советской милиции, мой генерал!

Он обнял жену и стал кружить ее по комнате. Проснулась Солмаз, прибежала на шум, раздался кашель матери Хаиткулы из ее комнаты, и вдруг зашипела-зазвонила черная змея — телефон.

— Мовлямбердыев слушает… Ясно… Пусть заезжает в отдел и ждет меня.

— Милый! А завтрак? А день рождения? — Марал не смогла скрыть огорчения.

— Мальчика убили. Как освобожусь — приду.

Он на ходу глотнул из пиалы компота, оделся и вышел.


Следственная группа была вся в сборе. Хаиткулы занял единственное свободное место — возле шофера. Восьмиместная оперативная машина выехала за ворота милиции. Лейтенант Талхат Хасянов, один из ближайших помощников Хаиткулы, стал докладывать:

— Преступление совершено возле овощного склада. Полчаса назад сторож склада прибежал к участковому и сказал, что обнаружил труп подростка. Милиционер пошел туда, позвонив нашему дежурному.

Короткий доклад, но мысль начальника угрозыска сразу же начала свою работу: «В сторожке есть телефон. Почему сторож не позвонил оттуда, а пошел к милиционеру? Много времени потерял, а полчаса при таком снегопаде имеют значение».

Машина шла быстро, кое-где на перекрестках проскакивая на красный свет. Показались склады. Когда подъехали к ним вплотную, то на снегу стали видны сбоку от дороги следы, казавшиеся мелкими, словно вышитыми бисером на белой ткани.

Хаиткулы бросил через плечо:

— Сторож шел?

Место преступления оказалось за деревьями, в длинном тупике между складами, забором и домиком в глубине.

Трудно было поверить, что человек, которого они увидели перед собой, мертв. Он сидел на снегу, прислонившись спиной к стене домика, вытянув ноги. Ни крови вокруг, ни следов борьбы. Только четыре ряда следов вели от него к дороге.

Невдалеке стояли милиционер и какой-то тепло одетый человек, по-видимому сторож. Так оно и оказалось.

Сторож рассказал:

— Сижу в караулке, только собрался печь затопить, вдруг стук в окно. «Кто?» Слышу, мужской голос отвечает: «В тупике за складами лежит мертвый, сообщи в милицию». Я оторопел, не сообразил, что можно позвонить, решил посмотреть, кто это ночью пришел с такой новостью. Пока надевал тулуп, человек исчез и следов не оставил, точно в небо улетел.

— Голос был незнакомый?

— Голос запомнил, но никогда прежде не слыхал, если он не изменил его.

— Задержались, пока к милиционеру пошли?

— Виноват, немного замешкался. Не знал, верить или не верить. Еще думал: может, от поста хотят отвлечь. Полчаса думал, потом пошел… еще полчаса прошло.

— Вы, конечно, ночью не спали. Значит, могли видеть, когда начал снег идти и когда прекратился…

— Около одиннадцати вечера снег перестал идти, потом снова стал падать. — Сторож вынул из кармана тулупа старинные часы с цепочкой, протер стекло. — Могу с точностью до минуты сказать, сколько шел снег — с пяти минут третьего до двадцати минут шестого. Три часа пятнадцать минут шел снег.

Хаиткулы на время оставил сторожа, чтобы осмотреть следы. Их было четыре ряда. Два принадлежали сторожу и милиционеру, шедшим к месту происшествия. Один милиционеру, когда тот возвращался, чтобы позвонить в отделение. Четвертый след был мужской, и видно было, что тот мужчина прихрамывал.

— Талхат, нашел начало следа?

— Начинается от стены, как будто он из нее вышел или с крыши свалился.

— Во дворе были? Проверь, есть ли там следы?

Талхат тронул калитку — не заперта. «Странно, хозяева на ночь не закрываются». Двор как двор. Обсажен яблонями, урюком, сливой. Хаиткулы вошел следом.

— Калитки тех дворов, где нет мужчин, должны запираться особенно крепко…

— Откуда вы знаете, что двор без мужчин? — спросил недоверчиво Талхат.

— Посмотри, какая одежда висит на веревках. Здесь живет старуха с молодой женщиной, отвыкшей носить новые платья. Детей у них нет, иначе валялась бы какая-нибудь игрушка или велосипед. Потом посмотри, какая идеальная чистота. В доме, где есть мужчины и дети, трудно добиться такого порядка.

Они поднялись по ступенькам. Хаиткулы легонько стукнул в дверь, подождал, потом стукнул еще раз и крикнул:

— Не бойтесь, мы из милиции.

Поднялась занавеска, закрывавшая одну створку, и за стеклом они увидели лицо старой женщины. Она долго всматривалась в них, потом щелкнул замок.

Посредине темной комнаты, прижавшись друг к другу, стояли две женщины.

Хаиткулы постарался все обратить в шутку:

— Да разве можно так долго спать?

Стоявший за его спиной Талхат нащупал выключатель. Вспыхнул свет.

— Кто еще есть дома? — уже серьезно спросил капитан.

Старуха покачала головой:

— Никого… Да и не спим мы уже давно. Так и просидели всю ночь до рассвета…

— Знаете, что произошло на улице?

— Видели в окно утром — человек там…

— Что-нибудь слышали ночью?

— Машина чуть не столкнула дом, — сказала молодая женщина, лет тридцати — тридцати пяти, с румянцем во всю щеку.

Старуха добавила:

— Я спала крепко, но проснулась от шума. Смотрю, невестка сидит на моей постели, вся трясется. Окна были закрыты, так что мы не видели машину. Она ревела страшно и, как лошадь на току, кружила перед домом. Потом ударила в стену. Мы закрылись одеялом с головой и больше ничего не слышали.

Хаиткулы попросил разрешения пройти в другую комнату, где жила молодая женщина. Ничего примечательного он там не увидел. «Мог быть здесь хромой?.. Вроде бы ничего мужского нет, да и в окно ему не выбраться…» И все же он почувствовал настороженность, с какой держались обе женщины, особенно молодая.

Милиционеры вышли из дому. Хаиткулы думал: «Что-то им известно. Но что?.. Что?»

Товарищи их ждали. «Да, умер от внутреннего кровоизлияния, вызванного сильным ударом массивного предмета; по-видимому, ударом радиатора в грудную полость».

ШОССЕ ЧАРДЖОУ — АШХАБАД

Нелегко вести порожнюю машину по заснеженной дороге, усеянной островками гололеда. На большой скорости и днем-то есть риск перевернуться, а ночью, да еще с погашенными фарами?.. Не отчаяние ли гнало эту машину, которая пролетела по ночному Чарджоу, и никто не заметил ее, потому что шофер выбирал самые темные, самые безлюдные улицы?

Машину бросало из стороны в сторону, баранка вырывалась из рук шофера, но он упрямо гнал подальше от города. Наконец резко вывернул руль вправо, машина на той же скорости пролетела за ближайший бархан и ткнулась в глубокую рытвину. Шофер заглушил двигатель, вышел из кабины, прислушался… Потом сорвал с машины номер, достал канистру с бензином. Поплескал из нее на крышу и внутрь машины.

Опять постоял не двигаясь и прислушиваясь. Кругом царила тишина.

Наклонившись, стал снятым с машины номером счищать свои следы. Вынул из кармана газету и спички. Газету смял, поджег и кинул под машину. Пламя занялось.

Он пошел к дороге, разбрасывая за собой снег, придавленный его ногами. Пламя даже издалека обдавало его жаром. Он двигался все проворней и проворней, пока не вышел на шоссе. Когда раздался взрыв, он и не вздрогнул. По шоссе направился в сторону Ашхабада. Один раз оглянулся, бархан закрывал место пожара, лишь зарево виднелось над ним. Он отбросил в сторону ненужный теперь номер, не таясь, быстро пошел вперед, зная, что свежий снег надежно укроет его следы, а утром шины грузовиков сотрут их навсегда. Оглянулся еще раз, когда был далеко, — кроме белой мглы, ничего за собой не увидел.

ЧАРДЖОУ

«Счастье с несчастьем смешалось — ничего не осталось» — эту пословицу народ придумал о судьбе таких людей, как Ханум Акбасова. Несчастливые дни начались для нее с момента, когда оставались считанные минуты до взлета самолета, который должен был увезти Мегерема в Махачкалу. Когда он спросил у инспектора, взявшего чемодан: «Я могу уйти?» — и как ни в чем не бывало отошел от нее, как будто камень лег на ее сердце. Что это? Предательство?.. Но возвращались в город они все-таки вместе, в одной и той же милицейской машине. Они ни о чем не говорили, но за эти двадцать минут дороги от аэропорта она пришла в себя. «Семь раз отмерь — один отрежь». Она успела двадцать раз отмерить и отрезала наверняка, когда их выводили из машины:

— Я виновата, что не сдала золото государству. Зачем вы привезли сюда этот труп? Он всегда был плохим помощником. Собиралась показать ему монеты и не успела. Откуда ему знать, что в чемодане!

Мегерем это слышал и во все дни допросов твердил одно и то же: «Не имею никакого понятия, что мне хотела передать бывшая супруга». Следствие не могло доказать его участие в махинациях бывшего директора винозавода, и суд освободил его из-под стражи.

Дело о хищениях на винозаводе было завершено. Открытым оставался вопрос о золоте и драгоценностях, обнаруженных в чемодане Акбасовой.

Она твердила: монеты нашла во время разборки их старого дома. Увидела в груде мусора старинный кувшин, вытащила его с мыслью: «Если клад, сдам государству». Но в кувшине ничего не было. Недавно переезжала на новую квартиру, захватила кувшин с собой — все-таки сувенир! Стала чистить его, выскользнул из рук и грохнулся об пол — покатились монеты. Оказывается, они были замурованы в днище. Она никогда в жизни не видела столько золотых монет, испугалась, подумала, что фальшивые — понесет в банк, а там засмеют. Опозорилась бы… Решила: «Пусть полежат, а вот приедет Мегерем, ему покажу». Хоть и развелись, но все-таки близкий человек, поможет разобраться.

…Бекназар вышел из городского автобуса. Взглянув на номер, прибитый к столбику калитки, он постучал. Залаяла собака, но никто не вышел на стук. Он постучал сильней, из калитки высунулась старуха в длинном халате.

— Кто вам нужен? — Голос был недовольный, но, увидев перед собой незнакомого человека, старуха повторила вопрос с некоторой заинтересованностью. — Кто нужен? Они на работе.

— Все равно. Можно и Ахун-агу, и тетю Мериам… или Меджи-агу. Он, наверное, придет домой обедать?

— Не знаю. Если нет Меджи-аги, то есть его мать.

Теперь она даже настойчиво стала приглашать Бекназара в дом, ей хотелось узнать, кто же это интересуется ее сыном.

Пока она накрывала на стол, Бекназар познакомился с целым табором ее внучат. Еще не приступив к чаепитию, Бекназар рассказал старой женщине, кто он.

— Вах! — Она схватилась за щеку, словно у нее сразу заболел зуб. — Ахун-ага за чужим добром не охотник, у него все есть и все честно нажито. Меджи такой же человек. Мериам-джан тоже довольна всем. Вот мое богатство, мое сокровище. — Она погладила самых маленьких по головам. — Если что сказали про нас, это поклеп. И вся родня наша состоит из честных людей…

Бекназар не поспевал за ней и не сразу втолковал, зачем пришел сюда.

— Дом Мегерем-джана? Этот дом у меня перед глазами как наяву. Вон ту мою внучку видите? Она родилась, в понедельник на рассвете, а дядя Мегерем ломал свой дом в тот же день утром.

— Девочке, наверное, пять лет?

— После Нового года будет шесть.

— Новый год недавно праздновали…

— Мусульманский Новый год еще впереди. Если вы этого не знаете, какой же вы милиционер.

Бекназар пропустил шпильку мимо ушей и стал расспрашивать о доме Мегерема, почему его сломали.

— Не знаю, не знаю почему. Может, им тесно было? Очень много гостей бывало. А жили хорошо. Ой, как хорошо!

— А кто помогал ломать дом?

— Помогали, помогали! До обеда уже и горсточки пыли на дворе не осталось. Мой сын помогал. Соседский сын на экскаваторе работал — пятьдесят рублей получил, шофер — он мусор увозил — столько же заработал…

Выпив пиалу чая, Бекназар попрощался со старухой.

В соседнем дворе его встретил суровый старик, опиравшийся на трость.

— Сын пошел к врачу, сейчас вернется. Ты с ним вместе работаешь?

— Нет.

— Друг?

— Нет.

— Знакомый?

— Нет, яшулы.

— Кто же ты?

Таких неприятных людей Бекназар встретил, пожалуй, впервые. Конечно, хозяин имеет право спрашивать о тебе, может и в дом не пригласить, но вести себя так враждебно…

— Я инспектор уголовного розыска, старший лейтенант милиции Хайдаров. Вашего сына не знаю и другом его не был никогда. Но вы мне знакомы, Халлы Сеидов.

Старик отвел глаза, бросил на землю недокуренную папиросу, долго крутил ее носком сапога, словно наступил на голову змее. Так же мрачно бросил Бекназару:

— Что? Добрались до меня?

«О чем он? Когда-то он всем был хорошо известен, не только милиции. Маклер. Скупщик кожи. Снова занялся тем же самым? Зачем это ему на старости лет?» — так думал Бекназар, а вслух сказал другое:

— У меня разговор к вашему сыну, совсем о другом человеке, не о вас.

Глаза старика впились в Бекназара, и неизвестно, какой дальше был бы разговор у него с инспектором, если бы в эту минуту не появился Семендер, сын Халлы Сеидова. Старик сурово в последний раз посмотрел на Бекназара, отвернулся и пошел в дом, волоча за собой трость.

Бекназар начал сразу с того, что рассказала ему свидетельница сноса дома. Семендер подтвердил:

— Все так и было, кроме одного — денег я не взял с Мегерема. Он же сосед — сегодня я ему помогу, а завтра он мне. Правда, что предлагал пятьдесят рублей, но остальное люди придумали.

Инспектор пошел к еще одному соседу Мегерема и Акбасовой. Шофер Зульпикаров как раз собирался уходить, и Бекназару пришлось выйти с ним на улицу. Зульпикаров сказал, что в чужие дела не вмешивается.

— Странная позиция…

— Нормальная, инспектор. Человеку одному лучше, это каждый скажет. Ни друзей, ни врагов у меня нет, и это хорошо.

— Разве можно жить без друзей?

— Не обманывай себя, инспектор… И у тебя ведь нет настоящих друзей. Друзья — это жена и дети, пока они не выросли. А остальные так, пока рука руку моет — друзья.

Бекназар хотел поговорить с ним по душам, он готов был привести множество примеров бескорыстной дружбы, но Зульпикаров повернулся и ушел.

Раздосадованный неудачей, Бекназар решил дождаться возвращения Меджи, сына разговорчивой старой женщины. Покружив по городу, ближе к вечеру снова постучал в тот дом. Меджи пришел с работы. Он мало что мог рассказать… Да, ломали вместе, закончили работу быстро. Потом Мегерем выставил угощение… Готовил сам Мегерем, который, помнится, жаловался на жену: «Нашла время уехать…»

— Куда она уезжала?

— Не знаю… Помню, что ее не было.

На следующий день Бекназар полдня провел за изучением заводской документации. Как драгоценность, он извлек оттуда приказ о командировке в Ашхабад замдиректора Акбасовой — тогда она еще не была директором — и главного бухгалтера. Ее здесь быть не могло, когда Мегерем сломал свой старый дом.


Все увиденное и услышанное у овощной базы не выходило из головы Хаиткулы, но предстоящий разговор с Ханум Акбасовой представлялся ему не менее важным. Когда бывшая директор винозавода села перед ним, он спросил:

— Вы все еще придерживаетесь своих старых показаний относительно найденных у вас монет или можете сообщить что-нибудь новое?

— Ничего нового. Сколько можно повторять одно и то же?

— Рассказывайте… В последний раз.

Ханум повторила свою версию нахождения монет слово в слово. Хаиткулы следил по стенограмме.

— Отлично. Но на последнем допросе вы еще говорили, что двор очистили в течение двух-трех дней.

— Да, говорила.

— И все-таки вспомните: за два или за три дня убрали?

— Последнюю уборку сделали на третий день — вымели двор и полили его. Что вас еще интересует?

— Вспомните, когда вы нашли кувшин — в первый или во второй день?

— На второй день после того, как сломали дом… К вечеру. Мегерем ушел в магазин за хлебом, я тогда и нашла… Гражданин капитан, у вас сегодня, вижу, хорошее настроение, вы так долго не отпускаете меня.

Хаиткулы посмотрел на нее и кивнул головой, как бы соглашаясь.

— Да, разговор, похоже, затягивается. Вот заключение экспертизы. — Он протянул ей лист. — В нем говорится, что эти монеты никогда не лежали в земле. Это первое…

Ханум смотрела в бумагу, но читать не могла, буквы прыгали перед глазами.

— А второе: в тот же день, когда дом был сломан, весь мусор вывезли со двора. Вот, можете об этом прочитать здесь. — Хаиткулы протянул ей еще одну бумагу. — Это показания двух свидетелей. Вас в тот день в городе не было вообще. За два дня до этого вы уехали в Ашхабад. Вернулись тоже через два дня, когда двор уже был чист. Вот выписка из приказа по заводу о вашей командировке. Может быть, поездка не состоялась? Нет, Вы жили в гостинице «Туркменистан», в «люксе» на первом этаже.

Ханум ничего не отвечала.

— Хотите воды? — спросил Хаиткулы.

— Нет.

— Идите отдохните и обдумайте все, что я вам сказал.

Но подследственная не захотела идти: не меняя позы, глухо сказала:

— Дайте бумагу и ручку.


После допроса Акбасовой Хаиткулы вернулся к месту происшествия.

Участковый милиционер не мог опознать убитого:

— Нездешний парень!

Хаиткулы подошел к стене с окнами, чтобы попытаться воссоздать трагическую ситуацию, которая была здесь несколько часов назад. Стал к окнам спиной… Вот машина наезжает на него… Снег истоптан вдоль стены. Значит, пытался найти выход из ловушки… Не дали, прижали машиной, или кто-то был рядом, сбоку отрезал путь… Ослепленный фарами мальчик прижался к стене, вытянул вперед руки… Хаиткулы чуть-чуть присел. Руками стал хватать снег, представляя конвульсивные движения жертвы.

— Не теряйте времени, капитан!

Он вздрогнул от неожиданного окрика криминалиста, но не прореагировал. Как актер, он уже вжился в роль того, кто ночью искал возможность спасения. Он шарил по истоптанному снегу и вздрогнул еще раз — теперь от боли в ладони. Снег окрасился его кровью, рука напоролась на осколки стекла. Он поднял кусок толстого стекла, очистил от снега, повертел перед глазами. Поднялся, позвал:

— Мартирос Газгетдинович!

— Вот это другой разговор, — криминалист внимательно стал разглядывать осколок. — От автомобильной фары… Возможно, от той самой.

Хаиткулы, комком снега пытаясь остановить кровь, не менее уверенно, чем криминалист, сказал:

— Только от той машины. Во-первых, осколок лежал в снегу, значит, попал сюда недавно. Во-вторых, у жителей этих мест нет своих машин. В-третьих, в этом доме нет детей, которые могли бы притащить сюда такую игрушку. В-четвертых, осколок лежит на том месте, где задавили парня.

— Но машина не могла фарой стукнуть об стену. Даже если бы смялся буфер, с фарой ничего бы не случилось.

— Давайте разыграем всю сцену вдвоем. Я — этот парень, а вы — наезжающая на меня машина.

Криминалист Тамакаев стал против него.

— Я от вас ничего хорошего не жду, мне страшно… Идите, идите на меня… Что я могу сделать в эти последние секунды?

Тамакаев надвигался на него, а Хаиткулы прижимался теснее и теснее к стене. Он было поскользнулся, но каблук наехал на что-то твердое. Тут же нагнулся и вытащил из-под снега кусок кирпича. Полсекунды смотрел на него, потом замахнулся, целясь в Тамакаева.

— Ты что, капитан? — тот отпрянул в сторону, нахмурился.

— А вот что… Откуда этот кирпич? Давайте искать, откуда он свалился. Убежден, что он имеет отношение к разбитой фаре.

Они стали ходить вдоль стены, исследуя каждый сантиметр ее.

— Вот оно! — Хаиткулы сунул руку в выбоину, в которую уже намело снегу. Выбросил снег из ниши, кирпич сунул в нее. — Отсюда!

— Пожалуй… Значит, защищался как мог. Но почему он целился в фару?.. А вообще скажу, я вами доволен, Хаиткулы Мовлямбердыевич.

Хаиткулы отвлек Талхат:

— Товарищ капитан, я еще раз осмотрел их комнаты. Там, где молодуха живет, под кроватью нашел полбутылки водки и пепельницу, полную окурков.

— У старухи спрашивали, откуда все это?

— Нет, мы ее туда не пустили. Молодая была и двое понятых.

— Что молодая говорит?

— Плачет, говорит, с позавчерашнего дня все это осталось. Врет. Если немного прижать, все расскажет.

Хаиткулы поморщился:

— «Немного прижать»… Талхат, я тебя не понимаю. Ну, хорошо, что еще узнал у нее?

— Работает в больнице уборщицей. Муж сидит. Фамилия ее — Бердыева.

Хаиткулы пошел в дом. Молодая женщина вытирала платком глаза, а увидев капитана, расплакалась сильней. Старуха сидела как сторож рядом, молчала и даже не посмотрела на вошедшего Хаиткулы. Он попросил оставить его наедине с молодой. Старуха перешла в свою половину, но Хаиткулы велел Талхату проводить ее на веранду.

— Не плачьте. Давайте поговорим спокойно. Дело слишком серьезное. Вы должны сказать, кто пил у вас водку, кто курил. Чтобы узнать, когда это было, нам много времени не понадобится. После этого найдем вашего гостя. Если вы сами его назовете и окажется, что он непричастен к тому, что произошло под этими окнами, даю слово, никто не узнает, что он был у вас.

Она немного успокоилась:

— Поверьте, тот, кто был у меня, никакого отношения к этому делу не имеет. Он пришел поздно вечером, около десяти. Когда тот шум, от машины, затих, он ушел, сказал: «Пусть нас не впутывают в это».

— Он хромает, тот, кто был у вас?

— Зачем мне нужен хромоногий! — Ее глаза загорелись, потом снова погасли.

— Как его фамилия? Где он работает?

Она опять заплакала:

— Только пусть свекровь не слышит.

— Она не слышит. Вы же видели, я ее нарочно на веранду выпроводил.

— Если она узнает, ее сын с меня шкуру сдерет и саманом набьет… Он работает в больнице. Адрес…

Хаиткулы записал адрес, велел Талхату оставаться на месте происшествия, сам поспешил к машине.

На его стук калитка открылась сразу. Хозяин, бледный как полотно, не дожидаясь вопросов Хаиткулы, заговорил первым:

— Знал, что придете. Всю ночь не спал… Только вы на меня зря время потратите.

— Оденьтесь так, как были вчера вечером одеты. Придется проехать с нами.

Через десять минут они снова были там, где провели все утро. Доктору показали на четыре ряда следов, ведущих к овощным складам.

— Свой след узнаете?

— Вот это мои.

— Когда вы сюда приехали вчера?

— Кажется, в десять.

— А если без «кажется»?

— Вчера вечером в десять часов.

— Эта женщина знала, когда вы к ней приедете?

— Вах!

— Спрашиваю: знала?

— Да.

— Кто открыл калитку, когда вы приехали? — Никто не открывал, она была открыта.

— Почему потом, когда уходили, не закрыли ее?

— Не знаю… Наверно, торопился.

— Эта женщина вас проводила, когда уходили от нее?

— Вам это обязательно нужно знать?

— Да.

— Нет, не провожала.

— И раньше никогда не провожала?

— Нет.

— Значит, калитка у нее всегда бывает открытой?

— Не знаю. Почему вы так считаете?

— Калитку можно закрыть только со двора. Водку вы один пили?

— Нет… Да.

— А все-таки — один или не один?

— И я пил, и она.

— 3акурить у вас не найдется? Я забыл взять сигареты…

— Я не курю.

— Много выпили?

— Чего?

— Водки.

— Граммов пятьдесят.

— Кроме вас двоих, кто еще пил водку?

— Никто.

— Чем вы можете объяснить, что вдруг начали хромать, когда уходили от этой женщины, вернее, убегали?

— Испугался.

— Кого вы испугались?

Талхат, который давно уже был здесь, тоже задал вопрос:

— Может быть, у вас подвернулась нога, когда прыгали с крыши, а?

— Зачем прыгать с крыши, если в доме есть дверь?

— Давайте полезем на крышу, я вам покажу следы от ваших галош.

— Признаюсь!

— В чем?

— Прыгал с крыши.

— Пойдемте, покажете, где спрыгнули.

— Покажу.

Они вошли во двор, и доктор показал, где он прислонил лестницу, чтобы влезть на крышу, потом вернулись на улицу, он указал место, где приземлился.

Хаиткулы снова обратился к доктору:

— Вы отсюда увидели лежащего человека?

— Отсюда.

— Увидев его, что стали делать?

— Не помню… Помню — пошел отсюда.

— А эти следы разве не ваши? — Хаиткулы указал на несколько следов у самой стены, найденных, когда был очищен верхний слой снега.

— Э-э… мои.

— Как все это понимать? То вы находитесь в нескольких шагах от него, то рядом. Может быть, вы собирались оказать ему первую помощь? Вы же доктор.

— Не помню…

— Почему вы не вышли в дверь, а полезли на крышу?

— Сейчас я не в состоянии это объяснить. Наверное, решил оказаться подальше от всего этого… Такая ситуация. Трудно себя контролировать.

— Шум под окном ночью слышали?

— Слышал.

— В окно видели, что происходит на улице?

— Нет, не смотрел.

Доктор говорил так тихо, что было видно: силы его совсем иссякли. Хаиткулы распорядился, чтобы его отправили домой.

ШОССЕ ЧАРДЖОУ — АШХАБАД

Хаиткулы доложили, что на 25-м километре шоссе Чарджоу — Ашхабад найден обгоревший остов легковой машины марки ГАЗ-69. Хаиткулы немедленно отправился туда.

У почерневших останков машины стояли начальник местного ГАИ, следователь, криминалист Тамакаев, еще три милиционера.

— Похоже, что тот самый «газик», — сообщил Тамакаев. — Следов от обуви только нет, не сгорел же водитель дотла…

— Снег запорошил?

— Снег расчистили, но следов под ним нет. Уходил, видно, по колее от шин, а следы соскабливал металлическим предметом. Номер с машины снял, им и скоблил.

В полости одной из фар нашлись кусочки оплавленного кирпича, которые сразу же передали на экспертизу. Под другой фарой были обнаружены осколки лопнувшего от высокой температуры стекла.

Хаиткулы рассуждал вслух:

— Одна фара была разбита раньше, у дома, — мы это знаем. С выбитой фарой машина проделала примерно двадцать восемь километров. Если убийство совершено в два-три часа ночи, то, учитывая снегопад и гололед, сюда добралась в четыре.

— Возможно, шофера кто-нибудь видел, — продолжил Тамакаев. — На этом месте, конечно, был большой огонь, как в гигантском тамдыре. Его тоже могли видеть с дороги.

Вмешался начальник ГАИ:

— Попробуем перекрыть шоссе с обеих сторон. Если он на попутной выбрался из города, то должен был обязательно оказаться на пароме. Надо там опросить тех, кто дежурил. На пароме регистрируются все машины. Если же он уехал в сторону Ашхабада, то самое время дать указания в Байрам-Али и в Мары, чтобы осматривали машины, проверяли пассажиров.

Хаиткулы попросил его поторопиться. Потом снова обратился к Тамакаеву:

— Если скоблили следы номером, то его надо искать недалеко, у шоссе. Для него это был лишний груз, обуза, где-то рядом и выкинул.

Он пошел к шоссе, а опергруппа осталась возле сгоревшей машины заканчивать экспертизу.

ЧАРДЖОУ

Хаиткулы вернулся на работу и дождался там подтверждения криминалиста, что осколки кирпича соответствуют кирпичной кладке дома, у которого произошло преступление. Вскоре поступил список машин, проследовавших через паром. В Бухару прошли четыре машины, в Ташкент две и три в Душанбе.

Просмотрев список, Хаиткулы направился к начальнику отдела. Подполковник Джуманазаров согласился с предложением направить в Бухару и Ташкент оперативных работников. Но внес поправку в план Хаиткулы: вычеркнул обе предложенные фамилии и поверх них написал одну: «Мовлямбердыев».

— Именно к тебе соберутся все нити этого дела. Потому ты должен сам во многое вникать.

Хаиткулы не возражал.

ТАШКЕНТ

Из-за непогоды в Ташкенте самолет вылетел из Чарджоу на три часа позднее. Если бы не это, нужные машины можно было бы задержать и проверить в пути. Теперь же пришлось искать их по адресам.

Первый из указанных в списке водителей, как выяснил у него Хаиткулы при встрече, возле Чарджоу никого в машине не подвозил.

Второго не оказалось дома. Хаиткулы поехал на базар: ему сказали, что Берекет (так звали владельца машины) отправился туда на петушиный бой.

В одном из углов базара под большим тутовником собралась толпа болельщиков. Часть их сидела на помосте с пиалами в руках, другие расположились на земле, подстелив под себя что попало. Рядом повар готовил плов.

Протиснувшись к площадке для боя, Хаиткулы увидел Берекета. У того был приплюснутый нос, лицо с резкими чертами, от левой брови до виска шел красный вздутый рубец. Видно было, что это азартный игрок. Он держал в руках своего петуха, куцего и давно потерявшего в жаркой схватке гребешок.

— Дядя, ты уверен в своем петухе? — громко, чтобы все услышали, произнес Берекет.

Это было обращение к сопернику. Обращение и как бы оповещение о начале боя.

— Если бы я не был в нем уверен, сидел бы дома в Яншюле.

Смуглый рябой хозяин петуха, в тюбетейке и полосатом халате, сердито сказал это и тут же бросил кусок сырого мяса своему петуху. Тот на лету схватил его и вмиг проглотил. Так же сердито рябой спросил:

— Какие будут условия?

Берекет как будто ждал этого вопроса и весело прокричал:

— Возьми-ка палку в руку и прочерти сам круг. Мой петух убьет твоего «тбц», а потом сам вынесет его за круг. Если он это сделает, рассчитывайся с приваром!

Рябой хотя и не понял незнакомого ему словечка «тбц» (попросту говоря, «чахоточный»), но уловил, что за ним скрывается что-то отнюдь не хвалебное. Он покраснел от гнева:

— Прошу не оскорблять моего петуха. Из такой дали я приплелся, чтобы он дрался с твоим цыпленком! Если мой Гахрыман (герой) уступит твоему победу и жив останется, я ему сам перережу глотку. Называй ставку и привар.

— Один баран и… — Берекет гладил по голове рвавшегося в бой своего Басара (хваткого), — и ящик водки за то, что он вынесет труп из круга!

Болельщикам хорошо был знаком этот словесный ритуал, предшествовавший бою. Они получали от него не меньшее удовольствие, чем от самого поединка. Симпатии всегда были на стороне того, кто не обижался на соперника и умел сохранить достоинство. Проигрыш в словесной схватке был плохим признаком, предвестником поражения петуха.

Стороны пришли к соглашению, и петухов выставили в середину круга. Они бросились, как тигры, друг на друга. Разговоры и смех вокруг разом смолкли.

Петухи то с растопыренными крыльями, выставив вперед когти, обменивались ударами клювов, то разбегались. Гахрыман был активней. Ему несколько раз удавалось вспрыгнуть на спину куцему — он при этом широко расправлял крылья и был похож на большую летучую мышь. Кривым клювом он долбил голову сопернику, а когти, как ножи, вонзал тому в бока. Куцый какое-то время выглядел растерявшимся и беспомощным, и в черной шевелюре его хозяина в эти минуты, наверное, пробился не один седой волос.

Но вот куцый, собравшись с силами, резко сбросил противника со спины и несколько раз отчаянно стукнул его в голову. Удары были страшные, кровь залила голову Гахрымана.

Это уже был успех. Берекет от радости напыжился и одобрительно прокричал: «Молодец, Басар!» Захлопал в ладоши, потом стал ходить вдоль границы площадки, делясь радостью с болельщиками. Но радость оказалась преждевременной.

Петухи разошлись в стороны для передышки. Басар устал больше, и Гахрыман это почувствовал, он вдруг весь надулся — казалось, он собирается мстить за только что перенесенный позор — и грозно, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее пошел вперед. Вдруг он подпрыгнул так высоко, что Басар растерялся, не понимая, откуда ждать удара. А Гахрыман уже оказался на его спине. Он стал долбить голову Басара с такой силой, что у того вот-вот должна была появиться дыра между глаз. Куцый все же сумел засунуть ее под крыло, и тем только спас себя от верной гибели.

Рябой не мог сдержать радости, он спрыгнул с помоста с воплями:

— Народ, смотри, как ощипывают куцего цыпленка! Берекет-джан, пока базар не разошелся, подумай о баране, а то поздно будет!

Берекет не выдержал:

— Басар, нажми!

Крикнул и осекся — Басар не подавал признаков жизни.

Отряхиваясь, рябой поднялся со своего места.

— Бой окончен! — И стал завязывать кушак, всем видом показывая свое торжество.

В этот миг произошло то, чего никто не ожидал. Басар, лежавший бездыханно на земле, весь усыпанный собственными перьями и совсем не сопротивлявшийся теперь уже редким ударам тоже еле передвигавшегося Гахрымана, одним рывком вдруг поднялся с земли и грудью встретил очередной наскок врага. Откуда эта живучесть? Или все, что было перед этим, было не только слабостью, но и хитростью?

Давно остыл чай у тех, кто его пил, остыл и плов у тех, кто облизывал все свои пять пальцев. Кто-то нечаянно вылил пиалу на голову сидящему ниже, но тот и ухом не повел.

Хаиткулы тоже был захвачен зрелищем, но не забывал следить и за Берекетом. Тот подбадривал Басара, а порой как бы забывал о нем, впадая в панику и изображал отчаяние. Этот прием был направлен против хозяина Гахрымана и был сплошным притворством. Он таким манером усыплял бдительность рябого, не давая тому вовремя поддержать своего выученика.

Беспрерывные атаки Гахрымана, не дававшего себе отдыха, обессилили его. Хаиткулы он нравился больше, чем Басар: напористость привлекательней, чем обманные приемы. Для такого бойца, как Гахрыман, и поражение не станет позором!.. И все же сил ему теперь не хватало. Он отступил к черте.

Куцый навалился на него всей тяжестью, свалил и с невероятной злобой стал долбить его голову. И после того как глаза Гахрымана закрылись навсегда, куцый не переставал клевать его. Затем Басар расправил крылья, клювом выволок бездыханного Гахрымана за черту и прыгающей походкой направился к хозяину, словно спрашивая: «Ну, как я его?»

Рябой, забыв о ноже, спрятанном в голенище сапога на тот случай, если бы Гахрыман струсил и за это надо было бы ему перерезать горло, сидел на земле и стенал от горя.

Берекет, подхватив своего любимца, высоко поднял его над головой и уже собрался принимать поздравления, как почувствовал, что кто-то взял его за локоть.

— Извините, Берекет-ага, надо с вами поговорить…

ЧАРДЖОУ

То, что личность убитого до сих пор не была установлена, раздражало прокурора-криминалиста Тамакаева. Вот и сейчас, когда на столе затрещал телефон, он поднял трубку и резко бросил в микрофон:

— Кто? Что? Кого вам?

Он обычно отличался подчеркнутой вежливостью и сейчас сам удивился своему тону. Собрался было изменить его, но, узнав голос собеседника, продолжил так же:

— Ну что ж вы зря звоните? Думаете, и мы тоже попусту проводим время?

Но на том конце провода, видимо, сказали что-то заслуживающее внимания, потому что он вдруг гораздо мягче сказал: «Приходите, приходите сейчас же».

Через короткое время он услышал приближающиеся к кабинету шаги. Вошел Талхат Хасянов. Без лишних слов он положил перед Тамакаевым лист бумаги.

Чем дольше читал Тамакаев, тем больше менялось его лицо.

«Радиограмма. В Дашгуйы, оставив кош, ушел неизвестно куда подпасок чабана Сарана. Никто не видел его с утра. Если не принять срочные меры, мальчик может погибнуть. С песками он незнаком. Радист (такой-то)».

— Когда послана радиограмма?

— В день убийства подростка.

— Искали подпаска?

— Все посты предупреждены…

— Вызывайте из Дашгуйы родителей подпаска, покажите им убитого. Может быть, это их сын… Какие у вас еще есть сведения о подпаске?

— Зовут парня Акы, фамилия Довранов. В прошлом году окончил школу. В семье он единственный ребенок. Сначала хотел поступать в политехнический, но сразу же после выпускных экзаменов круто переменил намерение. Удивил всех — решил стать чабаном. В школе три последних года был секретарем комсомольской организации. Скромный, вежливый, работящий — так о нем говорят и учителя и комсомольцы. Но бывал и вспыльчивым… Чабан Саран с родителями Акы в хороших отношениях. Его пока трудно заподозрить в чем-либо.

— Кто из родных Акы живет в городе?

— Никого.

— Знакомые, друзья, близкие есть?

— Никого нет.

— Надо ехать в кош.

Талхат сделал в блокноте пометку: собрать сведения о старшем чабане Саране.

Он вышел из кабинета. Ехать надо завтра же.

Поздно вечером ему сообщили, что Доврановы опознали своего сына Акы.

…Утро. Как на пружине, Талхат вылетел из-под одеяла. Растерся мокрым полотенцем. Жена готовила завтрак. Вошла в комнату с кувшином молока, ворча так недовольно, что муж прислушался:

— Теперь до нас дошла очередь, никого не боятся. Ух, эта шпана! Испоганили дверь так, что смотреть противно.

— Что нарисовали? Возьми да сотри.

— Ты пойди посмотри, что за рисунок, его и ножом не отскоблишь.

Талхат вышел на улицу, посмотрел на дверь и почесал затылок. Возвращаясь, наступил у самой двери на бумагу, сложенную вчетверо. Видно, положили под дверь ночью.

Пришлось позвонить подполковнику Джуманазарову:

— Ночью на двери подъезда кто-то нарисовал черной краской череп со скрещенными костями, а под дверью оставил записку: «Пожалей себя…»

Подполковник ответил, что тот же рисунок появился на дверях и у него самого, и у Хаиткулы, и у Бекназара Хайдарова. Записки неизвестный подбросил тоже.

Ничего себе! Хаиткулы ищет преступников в Ташкенте, он, Талхат Хасянов, собирается в далекое путешествие, а эти разгуливают у дверей их квартир!

И все же подполковник велел ему ехать. Хасянов держал в руке трубку, из которой доносились прерывистые гудки, и ему казалось, что гудки просят его: «Не уезжай, они здесь — в городе, в степи тебе делать нечего».

ТАШКЕНТ

Милиция Ташкента разыскивала двух преступников. Берекет оказался тем самым шофером, который подвез на своей машине двоих неизвестных, подсадив сначала одного, затем другого. Они предупредили его, что, если он проболтается, ему перережут горло, но он не стал ничего скрывать. Было установлено наблюдение за железнодорожным вокзалом, но Хаиткулы считал, что преступники скорее всего могли воспользоваться самолетом, чтобы быстрее оторваться от преследования.

Было решено составить списки всех пассажиров, улетавших из Ташкентского аэропорта в тот день. Хаиткулы предложил сузить поиск, принимая к сведению сначала только туркменские фамилии. Список составил несколько страниц блокнота.

Он был передан в Управление ташкентской милиции, которая начала проверку всех перечисляемых лиц. Проверялись ЖЭКи и гостиницы, выяснялось место проживания каждого, цель поездки.

Теперь Хаиткулы было о чем доложить в Чарджоу. Разговор с Джуманазаровым сначала привел его в замешательство, потому что подполковник рассказал о подброшенных записках угрожающего содержания, о разрисованных дверях. Это сообщение навело Хаиткулы на новую мысль — еще более сузить поиск среди авиапассажиров. Надо в первую очередь проверить тех, кто вылетел в тот день из Ташкента в Чарджоу. В списке оказалось пять человек.

В конце телефонного разговора подполковник сообщил Хаиткулы, что получен приказ о присвоении ему звания майора. Хаиткулы был обрадован новостью, хотя и покраснел при мысли, что несколько дней украдкой носит в кармане майорские звездочки. В тот же день он решил вернуться в Чарджоу, предоставив ташкентской милиции до конца распутать дело с невыясненными личностями пассажиров.

МАХАЧКАЛА

Два человека сошли с трапа самолета, прилетевшего из Ташкента. Они вышли на стоянку автомашин и, отказавшись от услуг водителей машин с зеленым огоньком, наняли частный «Москвич». Через некоторое время они были на окраине города. Машина, развернувшись, уехала в город. Двое же, подождав, пока она скрылась, пошли в обратном направлении. Тот, который был моложе и выше ростом (назовем его Длинный), семенил за бодро шагавшим Стариком. Он не мог понять, почему они должны идти пешком после того, как «Москвич» привез их к нужному пункту. Он чувствовал смертельную усталость и мечтал хорошо поесть и выспаться. Увидев, что Длинный отстает и что-то зло бормочет под нос, Старик сказал:

— Если не хотим сами себе вырыть могилу, мы должны быть очень осторожны. Думаешь, в Чарджоу милиция спит? Что, я должен тебе объяснять, как быстро они могут работать?

У него начался приступ кашля, слова будто застряли в горле. Длинный не стал возражать, хотя все сказанное не успокоило его, наоборот, посеяло в душе панику. Невольно он огляделся. То, что Старик задыхался от кашля, не вызывало у него жалости: это чувство не было ему знакомо. Но злорадства тоже не возникло. Он все же очень ценил этого человека, который столько раз помогал ему. Длинный сознавал, что его собственная горячность давно бы его подвела — сидеть бы ему уже за решеткой. Старик все хорошо рассчитывал, причем весь отсчет он вел от худшего, и потому всегда выходил сухим из воды.

Судьба свела его со Стариком пятнадцать лет назад в колонии. Считанные дни оставались до освобождения, а он позарился на деньги одного из «компаньонов», но был пойман с поличным. Неминуемую расправу остановил он — Старик, неизвестно откуда взявшийся в самую страшную минуту.

Длинный буквально упал к ногам своего спасителя, но тот в благодарности не нуждался, только посмотрел на него свысока и прошел мимо, не сказав ни слова… Вторая встреча со Стариком произошла уже на свободе и связала их накрепко.

Старик быстро шел вперед и тоже думал о них двоих. Он думал, что тот дальний его расчет в колонии оправдал себя — Длинный оказался именно тем, кто ему нужен. Родные дети — продолжатели рода, а вот такой человек, верный, как собака, и обозленный на весь свет — продолжатель его делишек.

Они подошли к небольшому дому. Старик сильно постучал, загремела цепь, захрипела, залилась яростным лаем собака. Длинному сделалось не по себе, он сунул руку в карман, но Старик перехватил ее.

— Ты что? Здесь живет друг[7]. Скажу, где надо будет взяться за нож.

Длинный опустил руку:

— Буду ждать, башлык. Вот только собак я не люблю: как залают, черти начинают плясать в душе.

— Знаю, собаки колонии мне до сих пор снятся.

Собака немного успокоилась, видно, кто-то вышел во двор. Потом хриплый голос спросил:

— Кто там?

Лицо Старика просветлело. По-азербайджански сказал:

— Не бойся, открывай. Это я.

Загремели засовы, калитка приоткрылась. Среднего роста, полный, с густыми бровями, бородой и усами хозяин торопливо впустил их во двор. Приход нежданных гостей взволновал его.

Только в комнате он успокоился:

— Живы-здоровы, гости? Благополучно доехали? Ждал вас!

Старик отвечал ему, но смолк, как только на пороге появилась старая женщина во всем черном. Хозяин продолжал расспрашивать их, но Старик не отвечал, пока женщина не вышла. Его не заставили говорить и ссылки хозяина на то, что она совсем глухая.

Хозяин принес и раскупорил бутылку. Выпили, и он стал жаловаться:

— От Ханум никаких вестей. С чем я теперь остался? Одна эта лачуга… Деньги, черт с ними, не жалко их, а монеты вот…

— Не жалуйся, Мегерем! Будь мужчиной! Моли бога, чтобы тебя не тронули! Подумаешь, двести золотых монет! По старым временам это самая ерунда. У моего отца был слиток золота с лошадиную голову, чайники и пиалы были из чистого золота, ковры иранские, караван-сараи… И ничего этого больше нет. А ты говоришь, монеты! Твоя Ханум жива-здорова, она пока в Чарджоу… Но слышал, что и под золотые монеты суд подкапывается…

— Думаешь, докопаются? Тогда я совсем, считай, пропал. — Мегерем скрестил волосатые пальцы, хрустнул ими и добавил: — Мы все пропали.

Это уточнение не понравилось гостям.

— Товар готов? — вмешался в беседу Длинный.

— До рассвета должны привезти… Когда хотите вернуться?

— Завтра.

— Каким образом?

— По воздуху.

— Опасно, там много глаз.

— Не так, как тебе кажется. Мы хорошо знаем обстановку в аэропорту, видели… Да и что мы — дураки, чтобы везти в руках?.. Срочно нужны два паспорта. Эти уже не годятся. На, возьми. Хочешь — сожги, хочешь — сохрани.

Он кинул на стол две книжечки. Старик вынул из-за пазухи еще две:

— Возьми и эти, попользовались…

Мегерем забрал их, вышел из комнаты, потом вернулся с тряпичным свертком:

— У меня есть два, только фамилии не туркменские… и фото надо бы сменить.

Длинный взял паспорта, посмотрел их, усмехнулся:

— Сойдут… на фотографии никто не смотрит, все спешат. Паспорта настоящие?

— Настоящие. Один младшего брата этой старой, два года назад умер, другой соседа… Вчера приходил, в гости, выпили… Выронил из кармана. Пользуйтесь теперь, вернем ему потом, или новый получит.

Длинный хотел положить оба паспорта к себе в карман, но Старик протянул руку:

— Дай их мне. Я знаю дагестанцев. Могу найти с ними общий язык.

Горбатая старуха без конца меняла на столе чайники, блюда с едой, приносила новые бутылки, опоражнивала пепельницы… Длинный знал от Мегерема, что в доме, кроме них и старухи, никого нет, но все же вышел во двор, осмотрел его весь. «Неужели она одна нас так быстро обслуживает?» — подумал он и заглянул на кухню под навесом, но и там никого не увидел. Вернулся в дом. Старик уже укладывался на покой.

Длинный лег рядом, но не спал, прислушиваясь к ночным звукам. Иногда присаживался на постели и слушал, как за стеной сопит во сне хозяин дома. К утру задремал.

Мегерем проснулся как ужаленный, когда тени на стене против окна стали бледнеть. Вынул из-под подушки будильник, посмотрел на него. Встал. Открыл форточку, прислушался. Сквозь стекло ничего не мог разглядеть — за ночь мороз нарисовал на нем причудливые узоры. Длинный спал чутко. Как только Мегерем в носках подошел к окну, он сразу проснулся. Конечно, он был уверен в надежности их хозяина, но не стоило, чтобы те, кто придет с «товаром», видели их. Мало ли какие могут быть люди! Может быть, честные, а если с пятном? Тогда им легко за счет его и Старика почиститься перед милицией.

Мегерем едва слышно подошел к двери, без скрипа осторожно открыл ее и вышел. Длинный помнил, что днем дверь еще скрипела — когда Мегерем успел ее смазать?.. Он так же тихо встал, подошел к окну и поскреб по стеклу. В открывшееся в снежном рисунке отверстие увидел стену и часть двора.

За забором видны были усыпанные снегом деревья, свои длинные ветки они протянули во двор Мегерема. Длинный ждал, вот-вот посыплется с веток опушивший их снежок или же кто-нибудь вдруг появится на гребне забора. Он увидел Мегерема, стоявшего у самой стены.

Все произошло мгновенно. Мегерем присел и вытащил белый камень из нижнего ряда ограды, в дыре показался небольшой сверток. Мегерем принял его, затем водворил камень на место. Метнулся к дому.

По-кошачьи переступая, подошел к своему ложу, положил сверток под подушку, потом осторожно заглянул в соседнюю комнату — гости крепко спали.

Утром Старик потребовал у Мегерема книжку стихов Расула Гамзатова. Мегерем с Длинным так и разинули рты — Старик мастер на выдумки… Делать нечего, пришлось рыться на полках. Сын переехал на новую квартиру, всех книг не успел забрать.

В одиннадцать все трое были в аэропорту. Старик подошел прямо к дежурному милиционеру, одиноко стоявшему у дверей вокзала. Подошел, протянул ему сборник стихов, а когда тот разглядел, что за книга, Старик раскрыл ее — внутри лежали два паспорта.

— Сынок, очень много народу в кассу. Прошу тебя, возьми два билета до Чарджоу. Гостили здесь. Какие вокруг приветливые люди! Помоги нам, сын мой.

Добродушный усатый милиционер расплылся в улыбке:

— Какой может быть разговор, яшулы, подождите минуточку…

Минуточка затянулась, они ждали и волновались. Старик уже стал поглядывать на выход. Но вот появился добряк милиционер с двумя билетами на рейс через час.

Как только была объявлена посадка, Старик и Длинный встали в очередь для регистрации билетов и досмотра ручной клади. Старик видел, что на проверке стоит знакомый ему милиционер, и был спокоен. Но надо же такому случиться, что в тот самый миг, когда подошла очередь Старика, усатый милиционер отошел. Его место занял молодой сержант. Старик закашлялся, замахал руками, как эпилептик, на него все стали смотреть. Усатый милиционер обернулся:

— Проходите, проходите, яшулы, — ласково пробасил он, пропуская и Старика, а за ним и Длинного, не обратив внимания на их кладь.

Мегерем вздохнул с облегчением, увидев, что они идут к самолету. Сел в машину, с легким сердцем хлопнул дверцей… На первом перекрестке пришлось резко затормозить — красный свет! Машину качнуло вперед, и в ту же минуту Мегерем услыхал, что барабанят в правое боковое стекло. Он повернул голову и увидел знакомое лицо. Сердце его упало, он узнал Бекназара Хайдарова.

ЧАРДЖОУ

Сойдя с самолета, Хаиткулы буквально на пять минут забежал домой. Расцеловал мать, пошутил с Марал, поиграл с Солмаз, глотнул из пиалы чаю и умчался к себе.

Он уже знал, что убитым оказался подпасок из отдаленного коша, знал, что Талхат уехал туда. Еще из Ташкента он позвонил и назначил на сегодня совещание.

Когда все собрались, первым поднялся с места солидный капитан, прибавивший на свои погоны последнюю звездочку, когда ему было за пятьдесят:

— По картотеке, товарищ майор, проверили всех бывших заключенных. Большинство нормально трудятся, многие завели семьи, ведут себя примерно и доме. Есть, конечно, и такие, что могут вот-вот заняться старым. Проверяли их, установлено: у каждого алиби… Я бы все-таки как следует присмотрелся к доктору. Не замешан ли он в этом убийстве? Женщина живет одна, симпатичная. А если у нее был еще кто помоложе? Из-за нее можно бросить кош и пройти пешком сто километров… Доктор, может, их и застал.

Следующий, это был старший лейтенант, говорил о докторе. Дал ему полную характеристику:

— …Дело свое знает, но человек легкомысленный. У него жена, трое дочерей. Главный врач больницы, сослуживцы и соседи говорят о нем только хорошее. Правда, об одном из его друзей было сказано: «Жаль, доктор водит с ним дружбу, это пустой и жадный человек, от одного вида золотой вещи становится больным». Бывшие пациенты присылают доктору много писем, во всех слова благодарности…

— Внимательно прочитайте их и доложите мне, что в них заслуживает вашего внимания. Извините, что перебил.

— Бердыева работала в той же больнице, где доктор. Сейчас она арестована, содержится в КПЗ. На допросах повторяет одно и то же: не знает, кто курил у нее в комнате. Показания о ее муже достоверные, мы проверили. Находится в исправительно-трудовой колонии.

— Спасибо. Ваши предположения об убийце?

— Считаю ошибочным предположение, будто это убийство из ревности.

Хаиткулы посмотрел на Бекназара: «Твоя очередь!»

Бекназар раскрыл папку:

— Верно. Связь подпаска с этой женщиной — нелепость. Точно известно, что в городе он раньше не бывал, в аул или кош она никогда не ездила. Кроме того, последние события имеют мало отношения к ней. Поджог машины, подметные письма, рисунки на дверях — при чем здесь убийство из ревности?.. Я считаю, что мотивы преступления или нажива, или месть. Дело с золотыми монетами, которое тоже остается неясным, возможно, имеет отношение к убийству. Не зря Акбасова так упорствует в своих выдумках, она явно многое скрывает… Я бы хотел, товарищ майор, съездить в Махачкалу, чтобы повидать ее бывшего мужа. Этот развод вызывает у меня сильные подозрения: нет ли здесь маскировки?

Бекназар сел. Хаиткулы вынул из уже распухшего дела лист бумаги, прочитал его про себя.

— В пепельнице были окурки с отпечатками пальцев другого человека, не доктора, не подпаска, не ее самой. Мальчик в ее дом не входил, это очевидно. Похоже, доктор говорит правду, что не знает, кто курил у его знакомой. Включите-ка запись допроса женщины.

Нашли нужную ленту, включили диктофон.

— «…Сначала вы отрицали, что у вас в гостях был врач, потом на очной ставке признались, что пили с ним. Верно?

— Сразу не вспомнила.

— Или стеснялись?

— Да.

— Может быть, вы курили сигареты?

— В рот не беру эту гадость.

— Допустим… А доктор курит?

— Не знаю.

— Если в доме не было курящих, то пепельницу должен был кто-то принести с собой.

— Пепельница наша. У меня муж курит.

— Кто убирает у вас в доме?

— Я сама.

— Да, свекровь у вас стара для этого. Почему же вы не убрали пепельницу из-под кровати? Ваш муж курил в этой комнате несколько лет назад. И столько времени вы не убирали под кроватью? Между прочим, там очень чисто…

— Ох, голова болит…»

Хаиткулы сделал заключение:

— Женщина определенно хочет скрыть от нас, кто был у нее в ту ночь, кроме доктора. То, что совершено под окнами этой женщины, еще не доказывает ее причастности, но факт пребывания у нее в эту ночь еще одного человека, не любовника, а совсем другого, о ком мы даже не догадываемся, свидетельствует против нее. Еще раз попытайтесь убедить ее, что правдивые показания очень нужны и следствию, и ей самой. Что касается доктора, склонен согласиться с Хайдаровым, что он непричастен к этому делу. Он признался, что не захотел выйти через калитку, чтобы отвести следы от этой женщины вообще.

Хаиткулы рассказал обо всем, что произошло в Ташкенте. Подытожил совещание:

— Завтра с утра получите фотографии преступников, сделанные по словесному описанию ташкентского свидетеля. Возможно, что преступники уже не в Ташкенте. Они или их друзья начали орудовать здесь. Считаю, что к розыску надо подключить общественность, комсомольцев. Хайдаров завтра вылетает в Махачкалу. Для остальных сбор утром здесь.

ДАШГУЙЫ

Талхату не повезло с шофером: парень хотя и молод, но замкнут не по летам. Он не то что сам не затевал разговора, но и собеседника не поддерживал.

— Долго еще?

— Два… или три.

— Чего?

— Километра.

Вот и весь разговор.

Зрелище пустыни совсем не однообразно, как иногда пишут ненаблюдательные журналисты. Тем более пустыня не однообразна здесь, где не исчезли все признаки растительности.

С обеих сторон дорогу теснят высокие, как холмы, барханы, а потом сразу же открывается просторное плато, сплошь поросшее саксаулом, высоким, с толстыми, в обхват, стволами. Едешь и забываешь, что ты в Каракумах, — вокруг настоящая лесная чаща.

Они проехали еще один бархан, а за ним до самого горизонта открылась равнина, на которой как на ладони был виден аул Дашгуйы. Различались водопойные корыта, колодец, а за ним верхушка юрты чабана Сарана.

Справа невдалеке виднелся еще один кош, к которому между барханами протянулась узкая белая ниточка не то тропы, не то дороги. Талхат показал рукой: «Свернем». Тяжело и медленно «газик» пополз по песку то вверх, то вниз. Оставив позади бархан, уперся радиатором в склон. В пятнадцати шагах перед ними зияла открытая дверь черной кибитки.

Кош чабана Гарагола. Не прошло и пяти минут, а они уже сидят внутри кибитки на устланном коврами полу, дымятся неприхотливые яства, чайнички с зеленым чаем стоят у ног гостей и хозяина.

— Вчера я сказал подпаску: завтра ждать двоих гостей, надо готовиться к встрече. Так и есть…

В кибитке было тепло, со лба хозяина капал пот, но он не снимал бурку. Кивнул в сторону возившегося у очага подпаска:

— Мыратберды подтвердит — вышло так, как я говорил…

Подпасок повернулся:

— Да, точно так.

— Я ему сказал, что один гость будет высокий, другой пониже. Не верите? Посмотрите на свои коврики…

На самом деле они сидели на ковриках разного размера, по их росту. Шофер буркнул что-то неразборчивое себе под нос. Талхат не мог понять, шутит или всерьез говорит чабан. Сказал:

— Извините, предсказание, наверное, относится не к нам, мы к вам ненадолго и почти случайно заехали.

— Все правильно, двое — это вы. Вчера пил чай, — смотрю, две чаинки в пиале стоймя плавают, одна длинная, другая покороче. Глубоко плавают, значит, надо ночлег приготовить.

Обогревшись, Талхат с Гараголом вышли посмотреть овчарню. Порывистый ветер проносился над обледеневшими снежными буграми. На северных и западных склонах бархана, между сухими стеблями травы, снег не таял — обветренный студеным зимним ветром, он постепенно превратился в комья льда. Ветер отшлифовал их до зеркального блеска, и солнце отражалось в них, разбрасывая во все стороны слепящие блики.

У самой овчарни остановились. Талхат засмотрелся на отару. Потом повернулся к чабану.

— Мне рассказали, что в позапрошлом году в невиданные здесь морозы вы сберегли весь скот. Я читал и статью о том, как еще до морозов вы за пять дней собрали всю свою отару, разбежавшуюся во время неожиданного бурана. Автор очерка, правда, не отметил еще одно примечательное событие, случившееся в Дашгуйы. Старший мастер, занятый здесь у вас рытьем колодца, заболел в последний день работ, а народ уже собрался в ожидании* такой нужной для них влаги. Никто не осмеливался спуститься в колодец. И вот на эту глубину в сотню вытянутых человеческих рук спустился Гарагол-ага и поднял наверх первую миску воды…

Талхат говорил, а у чабана увлажнились глаза… Он никогда не думал, больше других он трудится или нет. Если бы Талхат продолжал в том же духе, то душа чабана потекла бы, как течет кусок сливочного масла, застигнутый солнечным лучом… Талхат Хасянов видел, как растроган старик, и сам был тронут.

— Гарагол-ага, я все это не зря говорю. Вы тот человек, которого все почитают. Я приехал из такой дали, чтобы посоветоваться с вами…

Гарагол поднял голову и пристально посмотрел на него:

— По поводу убийства подпаска Сарана?

— Да, Гарагол-ага.

Талхат от смущения и нетерпения стал раскачивать здоровенную ветку саксаула, наконец сломал, бросил ее рядом с Гараголом, присел на нее.

— Вы хорошо знаете Сарана?

— Что мне сказать, сынок… Саран-ага лет на двадцать старше меня. Они приехали сюда перед войной. Откуда, кто они такие — в те времена не спрашивали друг друга. В те годы люди были дружными, словно от одной матери родились. Потому и войну выиграли, сынок… Он тогда носил короткую черную бороду. Была у него одна смена белья. Семья поселилась в доме, где жила когда-то прислуга сбежавшего за границу Мухат-бая. Жена была как он. Всегда в одной и той же одежде ходила. Мы все так одевались. Когда я на фронт уходил, он еще не получил повестку. Помню, сказал; «Временно задерживают». Потом куда-то уехал. После войны мужчины возвращались домой в гимнастерках, а он приехал в бостоновом костюме. Помню, коричневый такой, с синими прожилками, все завидовали… Вернулся он в сорок седьмом или сорок восьмом году.

Гарагол, одетый в бурку, под которой была видна легкая рубашка, говорил медленно, выбирая каждое слово. Казалось, то, о чем он рассказывает, он видит на песке. На короткий миг поднял взгляд к небу, а на Талхата ни разу не посмотрел. Талхат понял почему: за глаза говорить о другом человеке — это, видите ли, дело такое…

Инспектор перед поездкой сюда нашел кое-кого, кто немного знал Сарана. Никто, конечно, и намека не сделал, что Саран мог быть причастен к убийству своего подпаска. Но некоторые факты из его жизни показались Талхату примечательными. Один из стариков сказал: «Саран никогда не был бедняком, он из имущей семьи».

Гарагол стряхнул с полы песок, встал, пошел к кошаре. Талхат решил, что на этом разговор закончился, постоял, потом подошел к колодцу в нескольких шагах от кошары. Услыхал издалека голос чабана:

— Гостей почему-то у него бывает много.

— Видели их?

— Одних видел, других не видел.

— Когда приезжают гости, то приглашают и соседей.

— Саран так же делает. Бывает все же, что не показывает своих гостей.

— Гарагол-ага, не слышали: к нему за последние месяц-два кто-нибудь приезжал?

— Почему не слышал… Совсем недавно приезжали к нему двое из Ашхабада, пересчитали баранов и уехали.

— Саран не сказал, кто приезжал?

— Сказал, что поступило на него заявление, приехали проверить… Мы и не спросили, кто и откуда приезжал, это его подпасок моему сказал, что были из Ашхабада «особенные люди».

— Кто мог приезжать из Ашхабада считать овец? Из министерства… из народного контроля? Разве колхоз не должен был об этом знать? И меня должны были предупредить.

— Мне он ничего не сказал… Может, подпасок больше знает?

Старый чабан остался на улице, а Талхат вернулся в кибитку. Присел на коврик, подпасок налил ему чай. Талхат пригласил его тоже выпить пиалу. Чтобы не обидеть гостя, тот присел рядом.

— Подпаски все время заняты делом или находят время поговорить друг с другом?

— Время бывает. Мы ведь рядом живем.

— Непонятно, почему Акы ушел в город… Если не было там неотложного дела, то это не очень хороший поступок, правда?

— Услышать о нем плохое не хочется, товарищ…

— Называй меня Талхат-ага.

— Талхат-ага, он был очень хорошим парнем.

— Верю. Только вот скажи, если он хороший парень, к тому же комсомолец, мог он оставить кош, не сказав ничего своему другу?

Подпасок держал пиалу в руках, но не пил из нее, молчал.

— Ты мог бы так поступить — бросить друга и уйти?

— Не мог бы.

— А он…

— Нет, он не бросил друга. Ему надо было идти.

— Одними словами никого не убедишь. Нужно доказать, что у него была важная причина бросить кош… Мы сейчас разыскиваем тех, кто замешан в преступлении. Если ты не поможешь, другой не поможет, мы не найдем их.

— А вы поверите мне?

— Поверю.

Подпасок посмотрел на дверь, на стены, словно у них были уши, понизил голос:

— К ним пришли гости…

— Овец пересчитывать?

— Нет, после тех. Акы утром пришел бледный как смерть. Говорит: «Я должен добраться до села, нужно разоблачить…» Так и сказал! Заторопился, а я не спросил, кого надо разоблачить. Помог ему собраться, потом вышли за барханы, он только одно мне сказал: «Скоро вернусь с людьми. Тогда обо всем узнаете». Очень спешил.

— Может, он не поладил с Саран-агой? Какие у них были отношения?

— Он уважал Саран-агу, как родного отца.

— Почему же, когда он к тебе пришел, ты ему не сказал, чтобы без ведома Саран-аги он ничего не делал? Растерялся?

— Это верно, почему же он не посоветовался с чабаном?.. Нет, без его ведома он ни одного шага не сделает, если только…

— Что «если»?

— Если на него самого не обидится…

— Верно! И я об этом подумал.

Талхат поднялся:

— Надо пройтись.

Лежавший на улице под дверью куцый кобель, большой, как теленок, не поднимая морды со своих лап, пошевелил кончиками обрезанных ушей. Насторожился, но не залаял. Талхат прошел мимо него спокойно, знал, что чабанские собаки людей не трогают. Не оглядываясь, быстро пошел прочь от коша. Показалось, что кто-то крикнул вслед: «Будь осторожен!» Кто кричал? Кого остерегаться, непогоды или Сарана? Показалось, что кричали, или нет?

Тот, к кому спешил на свидание Талхат, встретил его еще в низине, далеко от своего коша.

Саран сидел на ишаке спиной к Талхату и, оперев о седло транзистор, слушал последние известия. Овцы разбрелись по всей лощине; везде, где можно было, они щипали сухую траву, выбирали из-под снега незамерзшие зеленые побеги, выгрызали из песка корни белой песчаной акации. Один сторожевой кобель сидел недалеко от Сарана, навострив уши на незнакомца, другой бегал за отставшими овцами, загонял их в отару.

Как будто у него на затылке были глаза, Саран резко обернулся к Талхату. Инспектора удивил цвет его лица — темно-матовый, даже синяков под глазами, обычных у чабанов от недосыпа, не было видно. Как будто постоянная тень закрывала его. Одна рука Сарана придерживала приемник, другая держала ремень перекинутого за спину ружья. Дождавшись, пока Талхат подойдет, он слез с ишака. Протянул Талхату обе руки:

— Здравствуй, милиция! Жив-здоров, все нормально? Семья, дети здоровы? Дома все в порядке?

Таков обычай — забросать гостя вежливыми вопросами. Талхат ответил одной короткой фразой: «Спасибо, все в порядке» — и о том же самом спросил у Сарана.

Саран на каждый вопрос отвечал «слава богу», в то же самое время снимая с седла сумку. Развязал ее. Под невысоким барханом, прикрывшим их от ветра, расстелил коврик, а на него выложил сачак с ковурмой[8] и чуреком, отвинтил крышку термоса.

— Я приехал из Чарджоу. Разыскиваем убийцу вашего подпаска. Хочу, чтобы вы помогли нам.

— Акы — сын моих соседей. Они очень хорошие люди. Никогда я не мог подумать, что он так поступит со мной. Исключительный парень был, честный, работящий. Лучше бы я правую руку себе отрубил, чем его потерял. Такой позор на мою голову! Эх, черт побери, было бы здоровье или лет на двадцать поменьше, сам бы нашел кровопийцу! Своими руками растерзал бы, пусть потом расстреляют!

Талхат, глядя в глаза Сарану, спросил:

— Саран-ага, подпасок потерялся в прошлую пятницу?

— В пятницу.

— Кто к вам за день до этого приходил?

— Такой, как ты, сынок. «Из Ашхабада я, из милиции», — сказал. Как он приехал, так я покой потерял. Я тебя увидел, опять черти на душе заскребли. Ты разве не заметил?

— Заметил. Как себя назвал приезжий?

— Эх, милисе-хан, разве я запомнил? Памяти уже нет совсем.

— Он был в форме?

— Штатский.

— Он один был?

— Ко мне приехал один. Не помню точно, вроде бы говорил, что в другом коше остался его товарищ… Да, да, так и сказал, и машина, говорил, там осталась. «Товарищ проверяет одно дело, а я у вас другое…»

— Вы верите, что это был милиционер?

— Документов я не спрашивал. Если у человека нет государственных дел, зачем ему сюда тащиться? В наше время свободных от работы рук не бывает…

— Понимаю, куда клоните… Думаете, и я себя выдаю за другого?

— Вах, молодец! Если ты врешь, что я могу с этим сделать? Кругом степь, жаловаться некому, документов от тебя тоже никто не потребует.

Талхат сунул руку в боковой карман, пальцы коснулись рукоятки пистолета, поискал в другом, вынул удостоверение. Саран не поленился прочитать в нем все, что можно, вернул Талхату.

— Видно, впредь надо будет делать так же.

— Еще один вопрос, яшулы, а потом разойдемся в разные стороны.

— Можешь задать два, сынок, мой рот платы не берет.

— Кто приезжал к вам пересчитывать отару? Фамилии их знаете?

Талхат готов был поклясться, что Саран не ответит на этот вопрос.

— Уруссамов и Ходжакгаев. Из народного контроля. Люди из себя видные. Все переживали, не угощаю ли я их из государственного кармана.

— Как они себя вели?

— Обыкновенно. Пересчитали скот два раза. Два раза! Как будто мне верить нельзя.

— Саран-ага, ваш гость не мог ничего дурного сделать подпаску? Акы встречался с ним?

— Гостя мы проводили вместе, ничего плохого при мне он ему не мог сделать.

— Если разрешаете, я еще один вопрос задам… Стало известно, что Акы говорил… говорил… что Саран-ага, мол, не тот, за кого себя выдает, надо, чтобы об этом все узнали…

Саран так и подскочил, опрокинул термос на коврик.

— Вранье! Клевета! Черт их возьми, какие негодяи, завидуют, а потом…

Лицо его из темно-матового стало совсем черным, казалось, его сейчас вывернет наизнанку от злобы.

— Верите им? Хорошо! Поедемте вместе туда, откуда приехали! Ведите, ведите меня, поставьте к стенке! Я — старый человек, свое прожил, мне терять нечего!

Талхат и вправду повел бы его к машине, если бы, кроме подозрений, у него были хоть какие-нибудь улики. Ему показалось, что на этот раз Саран не сумел достойно ответить на вопрос.

Талхат поднял голову, посмотрел на небо, тучи расходились, колючее весеннее солнце ударило в лицо. Он зажмурился, а на душе у него вдруг стало легко.

— Саран-ага, прощайте. Спасибо за беседу.

Он повернулся к старику спиной и твердой походкой пошел в сторону коша Гарагола. Услыхал за собой шум, оглянулся — не с лаем, с каким-то жутким клекотом на него мчался сторожевой волкодав. Талхат опустил руку в правый карман, выхватил пистолет, увидел, как Саран вскинул ружье. Грянули разом два выстрела.

МАХАЧКАЛА

(Из записей Бекназара Хайдарова)

Аэропорт в Махачкале меньше, чем в Ашхабаде, но больше, чем в Чарджоу. Народу больше, чем у нас, машин больше. Только собрался залезть в такси и вдруг — кого я вижу? Мимо проходит старый знакомый — Мегерем, чуть плечом не задел. Меня не заметил. Смотрю ему вслед, потом думаю: «Чего стоишь? Иди за ним!» А он уже в «Жигули» садится, за руль — его, оказывается, машина. Эх, прозевал, ругаю себя. «Жигули» отъезжают, я все еще иду за ними. На перекрестке красный свет вспыхнул, машина остановилась. «Не уйдешь», — подгоняю себя и за ней бегом. Успел! Наклоняюсь, стучу по стеклу. Мегерем сначала уставился сердито, потом открыл переднюю дверцу. Сажусь, на зеленый свет все машины впереди, и те, что были рядом, умчались, а мы все стоим — сзади водители нервничать стали. Это Мегерем на меня продолжает смотреть, как на привидение, даже рот открыл.

— Поезжайте, Мегерем-ага, не задерживайте задних.

Тронулись. Думал, Мегерем начнет беседу — ничуть не бывало.

— Ну как, Мегерем-ага, все в порядке? — Я ему даже улыбнулся, чтобы поднять его настроение. Расчет был неверный, потому что он еще больше помрачнел, но все-таки ответил:

— Сначала собьют с ног, а потом спрашивают: «Не ушибся?» Или вы уже завидуете и этой моей жизни, без дома, без близких?

— Мегерем-ага, напрасно обижаете меня. Мы с вами можем сохранить знакомство — вдруг пригодится. Перед поездкой сюда я видел Ханум. Передает вам привет. Сказала: «Пусть обо мне не беспокоится, я здорова».

— Рад, что здорова. А настроение у нее какое?

— Тюрьма, конечно, не санаторий, но похоже, что привыкла к новой обстановке. Даже шутит со всеми, меня без конца задевает. Наверно, простить не может.

Ханум я действительно повидал перед отъездом. Последняя ее версия о золотых монетах заключалась в том, что золото ей досталось по наследству от матери. Мать умерла недалеко от Махачкалы, в Цумада, это мне удалось легко установить, но хотелось проверить этот факт и у самой Акбасовой.

Когда ее привели, она как будто обрадовалась, что видит меня. Села, как когда-то сидела у себя в кабинете, облокотясь на стол красивыми полными руками.

— Грузчик, почему нет магнитофона? Решили просто поболтать?

— Еду в Дагестан. Если хотите что-нибудь передать своему бывшему мужу, говорите. Я готов.

— Эх, грузчик, грузчик, опять хитрите, опять сети ставите. На этот раз какие? Отняли работу, свободу… А теперь?

Я стал ей твердить про то, что она сама себе поможет, если расскажет всю правду и о золоте, и обо всем остальном. Честное слово, мне жаль эту женщину. Такая красавица и неглупа. Не понимаю, почему с таким упорством она цепляется за дурное?

— Грузчик, вы уже всю правду знаете.

— Почти всю. Надо будет еще доказать, что мать оставила вам богатое наследство. Вы говорили, что она умерла шесть лет назад в своем ауле. В Чарджоу она только один раз приезжала, в Махачкале тоже редко бывала, всю жизнь прожила в родном селе… В каком?

— В Цумада.

— Мне придется съездить туда, разузнать, как вы там жили. Если ваши слова подтвердятся, буду отчасти рад за вас. Если бы вы, Ханум, могли упредить меня сейчас, как это было бы нужно нам всем! Вам в особенности.

Веселость Ханум уже испарилась, как мартовский снег. Она слушала меня, а постаревшее на глазах ее лицо, усыпанное сеткой морщин, не меняло своего выражения. Она больше ни о чем не спрашивала меня, не спорила, как это было на других допросах. Она однажды обиделась на меня за то, что я «копаюсь» в ее прежней жизни, уверяла, что я ничего не пойму в ней. Может быть, по молодости я правда не во всем могу разобраться, но я не верю ей, например, когда она говорит, что ей не повезло — она не встретила ни одного хорошего человека, особенно среди мужчин. Они, мол, ее развратили, пользовались ее красотой не для того, чтобы сделать ее и себя счастливыми. Красота помогла ей сделать карьеру… Думаю, не в красоте и не в мужчинах дело, а просто в алчности. Ну а дальше? Что будет с ней дальше?..

— Вам в какую гостиницу? — спросил Мегерем.

— А какую посоветуете?

— Поехали в «Каспий», будете морем любоваться… «Люкс» для вас обязательно найдется.

— Ошибаетесь, если думаете, что милиционер, приезжая в командировку, может жить в «люксе». В нем слишком мягко для меня, боюсь — разучусь работать…

Почему после этих слов Мегерем сделал мне неожиданное предложение? Из вежливости?

— Не хотите у меня остановиться? Приглашаю… Только лачуга неказиста и еду готовить придется самому.

— Спасибо, мне лучше в гостинице. Я пробуду здесь дня два-три, возможно, нам с вами придется встретиться. Оставьте свой адрес… Как-никак десять лет дышали в Чарджоу одним воздухом. А может, бывали вместе на одном тое, может, на похоронах шли за одним и тем же гробом, а то и несли его вместе, а?

— Едва ли. Мы разные люди, общих друзей у нас нет… Может, теперь будут?.. Запишите адрес, рад буду вас встретить.

Адрес я записал, хотя он у меня уже был… Ищет дружбы с милицией Мегерем. Ах, бестия, волк в овечьей шкуре!

Дорога шла круто вверх по узким улочкам — выше и выше. Открылся прекрасный вид на город, в котором тесно сплелись древнее и новое, природа и цивилизация. Махачкала — город очаровательный и своеобразный… Потом дорога пошла вниз, раздвоилась, одна улица повернула, другая вывела нас к входу шестиэтажной гостиницы, торец которой, казалось, уже полоскался в Каспийском море. До скорой встречи, Мегерем.

ЧАРДЖОУ

Состояние Хаиткулы в последнее время было таким неважным, что он совсем потерял покой. Как это можно назвать? Что происходит?

За обедом, сидя в кругу родных, он спросил:

— Мама, на кого я сейчас похож?

Мать ласково ответила:

— Ты похож на моего единственного и любимого сына.

Сидевшая напротив Хаиткулы, слегка встревоженная его вопросом Марал наморщила лоб:

— Ты похож на должника, который назанимал столько у разных людей, что не знает, с кем первым расплачиваться…

Хаиткулы рассмеялся. С облегчением вздохнула и Марал, как будто эти слова объяснили состояние мужа и ее самой. Улыбнулась мать.

«Да! Я — должник, — думал Хаиткулы. — Должник родителей подпаска, должник своего дела, профессии, своей совести и хлеба, который я ем. Даже Каландарову я должен — не могу назвать ему преступников, и неизвестно еще, когда смогу назвать. Я — должник своей жены, которую редко балую лаской, теплым словом. Должник своей дочери, с которой не успеваю проводить времени столько, сколько требуется ребенку. Должник матери, с которой не могу посидеть рядом, чтобы спокойно поговорить о ее здоровье, о нашей семейной жизни, послушать ее рассказы о молодости, не могу повезти ее туда, куда она давно хочет поехать, — в места ее юности. Ежедневно, ежечасно она волнуется за меня, и жизнь ее, наверно, сокращается от этого еще быстрей. Я — не должник, я — виновник ее печали…»

Так думал Хаиткулы и находил все больше и больше причин, чтобы объяснить нынешнее свое состояние, вспоминал и других «кредиторов», с которыми ему все труднее расплачиваться, — это и друзья, которых он забросил, и однокашники, и педагоги, которых он больше не поздравлял с праздниками… Горькие мысли лезли в голову!

Нагруженный ими, Хаиткулы отправился на работу и нос к носу столкнулся с Каландаровым. Пошли рядом. Хаиткулы не стал скрывать перед другом своего состояния, рассказал ему о словах, сказанных Марал. Каландаров тоже рассмеялся.

— Глубина любой оценки, товарищ Мовлямбердыев, заключается не только в ее истинности, но и в своевременности ее вынесения! Слова твоей жены я понимаю прежде всего так: ты должен в первую очередь рассчитаться с нами.

Он опять весело рассмеялся. «Первый кредитор попался на моем пути, — подумал Хаиткулы, — и сразу же требует свой долг…»

Войдя в кабинет, сел за стол, обхватил голову руками. Телефон не дал разгуляться мрачным думам.

Один из дружинников установил адрес некоего Темирова, который в тот роковой день вернулся самолетом из Ташкента в Чарджоу. Сейчас этот Темиров дома, можно застать. Хаиткулы пулей вылетел из кабинета, сел в дежурную машину, назвал шоферу адрес.

Там он постучал в приоткрытую дверь. Чей-то голос ответил: «Войдите». Хаиткулы вошел, снял в прихожей ботинки. Никто его не встречал. Столовая тоже была пуста, зато в спальне на кровати лежал человек. Окна были завешены, но сквозь полумрак Хаиткулы разглядел этого человека: лицо страдальческое, голова обвязана полотенцем. Приподнявшись на локте, он показал Хаиткулы на кресло:

— Садитесь. Простите, что лежу, — ужасная мигрень. Сейчас отпустила… Но я вас не знаю.

— Я из уголовного розыска. Майор Мовлямбердыев. А вы ведь Шерип Темиров, верно?

Хаиткулы был в штатском, поэтому Темирова он застал врасплох. Больной заволновался:

— Склад ограбили?

— Нет. Склад никто не ограбил, я бы знал об этом. Совсем по другой причине разыскиваем вас со вчерашнего дня.

— Еще вчера искали? Что я сделал?.. Да, да, сегодня уже приходили, спрашивали, ездил я в Ташкент или нет. Ездил… Мигрень, наверное, от этого разыгралась. Приходят, ничего не говорят, а только спрашивают… Какая-то неразбериха вокруг.

Хаиткулы надо было его успокоить, чтобы новый приступ мигрени не помешал их разговору:

— Шерип-ага, мы разыскиваем других людей, а вы нам можете помочь. Они, по-видимому, летели на том же самолете…

— Вот как? — Больной откинулся на подушку. — А я-то, по правде говоря, испугался, хотя мне нечего бояться. И все же заведующий складом — нелегкая должность, согласитесь! Мало ли что может произойти. Сторож есть, а все равно, как спать ложусь, все мысли в голове о складе. Жена давно не дает покоя, брось его, говорит. А как его бросить? Привык к нему за столько лет.

Хаиткулы ерзал от нетерпения, Темиров это заметил.

— Из Ташкента в Чарджоу с вами летели еще четверо местных. Знакомые были среди них?

— Нет.

Помолчав секунду, добавил:

— В самолете с двумя студентами познакомился.

— Как их звали?

— Одного Омаркулы, другого не то Аллакулы, не то Аллаберды.

— Местные?

— Один точно городской — Омаркулы. Кажется, сказал, что живет напротив автопарка… Ребята хорошие, не из этих шалопаев, которых столько развелось.

— Напротив какого автопарка, он не сказал?

— Нет. Может быть, против пассажирского парка? Городской сказал, что у него дядя таксист.

…Эти обрывочные сведения вывели Хаиткулы точно к тому, кого он поехал искать. Первая же дверь, в которую постучал майор, открылась, и на пороге стоял Омаркулы собственной персоной. Хаиткулы коротко изложил суть дела. Омаркулы рассказал:

— Последний экзамен мы сдали досрочно, решили пораньше вернуться. Договорились ехать в аэропорт: если будут билеты, полетим, а если не будет — поедем вечерним поездом. Билетов никаких не было, но нам повезло, купили с рук у кассы возврата два билета.

— Кто сдавал билеты? Вы их раньше видели?

— Нет, первый раз.

— Описать сможете?

Омаркулы задумался.

— Смогу. Один среднего роста, полноватый, старый. Другой помоложе, высокий… Больше ничего не знаю.

— Вспомните другие подробности, все до мелочей. Это важно!

Студент почесал в затылке:

— Хм… как это все тогда было? Да, да, билеты нам продавал молодой, высокий. У нас были две купюры по двадцать пять рублей, а мы им должны были заплатить тридцать два рубля. У него не было сдачи, и он пошел к старику… Ага, вспоминаю. Когда он к старику подошел, тот сильно кашлял и никак не мог залезть в карман за деньгами, просто бился в приступе. Я им показал на часы: мол, опоздаем. Яшулы, сердитый, видимо, человек, махнул рукой в нашу сторону и что-то сказал высокому. Тот вернулся к нам, отдал одну купюру, сказал: идите, а то отстанете.

— На какие фамилии были выписаны билеты?

— Мой на Аташгирова, а приятеля — не помню… Бегов.

— Не боялись, что не пустят в самолет, в ваших паспортах другие фамилии стоят?

— Немного боялись, но на регистрации в паспорта не посмотрели.

Следующим этапом маршрута Хаиткулы была мастерская Союза художников.

Его встретил худой и бледный молодой человек — руководитель мастерской. Хаиткулы вынул конверт с пачкой фотографий тех самых изображений, которыми кто-то разукрасил его двери и двери его коллег. Художник перебрал всю кипу, сунул обратно в конверт:

— Это не наше художество.

— А как вы считаете, один человек нарисовал это или не один?

— Не знаю… Может быть, и один. Любой пацан их нарисует.

Нелюбезный прием возмутил Хаиткулы. Но он не подал вида, а сделал другой заход:

— Рисунки имеют отношение к тяжелому преступлению, поэтому надо попытаться найти этих, как вы выразились, любых пацанов.

Руководитель мастерской был, пожалуй, не только равнодушный, но и капризный человек. То, как он небрежно открыл пакет, как раскидал фотографии по столу и как разглядывал каждую из них — презрительно выпячивая губы, поворачивая голову то налево, то направо, а вместо слов издавал стонущие гадливые звуки, — должно было значить, что его не особенно-то волнуют милицейские заботы и что он даже удивлен дилетантизмом работника милиции, принимающего в расчет такую мелочь, как эти рисунки.

Хаиткулы весь кипел, но терпеливо ждал. «Кому только не доверяют такую сложную работу, как руководство художественным коллективом! — сердито думал он. — За что его назначили на эту должность, за талант руководителя или за талант художника? Что-то я не припоминаю его картин на выставках здесь, тем более в Ашхабаде. Может быть, решили — раз он бездарен, пусть проявит себя на этом посту?»

Но вслух он сказал другое:

— Я очень уважаю труд живописца и жалею, что мы незнакомы, хотя живем в одном городе. Надеюсь познакомиться с вашими работами. Думаю, что смогу их оценить по достоинству, я ведь тоже немного знаком с этим ремеслом. Я в школе рисовал. Помню, даже автопортрет маслом написал.

Художник смягчился, осторожно собрал снимки и уже не так сухо проговорил:

— Вы бывший художник и не догадались, как сделан этот рисунок?.. По трафарету!

Хаиткулы давно догадался об этом, но ему важно было подтвердить свою догадку.

— Вот как? Но кто мог изготовить трафарет?

— Не знаю… Но догадываюсь. Если хотите, вечером сходим в один дом.

Чувствуя, что они выходят на нужный след, Хаиткулы не стал донимать художника расспросами.

Он вернулся в свой кабинет. Его поджидал инспектор, собиравший материалы о докторе.

— Прочитал я все письма, которые писали ему больные, и задумался: очень они похожи одно на другое. Я подчеркнул в них некоторые строчки. Давайте, я буду читать одно письмо, товарищ майор, а вы следите в других… «Доктор лечит своих пациентов двумя видами лекарств: медицинскими препаратами, а также чутким отношением к больному. Некоторые врачи грубым обращением сводят на нет результаты, которых они добились применением лекарств или уколами. С нашим доктором этого никогда не бывает. Природа наградила его золотым сердцем и доброй душой. Это счастье для больных. Я ему благодарен по гроб жизни…» Видите, товарищ майор, слова по-разному расставлены, а смысл один и тот же. Получается, что доктор не только медицинскую помощь своим больным оказывает, но еще и письма им помогает писать.

Хаиткулы расхохотался.

— Отлично! Наверно, и конверты для писем сам покупает! Следствию, может, и не пригодится, этот факт, но на характер доктора проливает свет. Молодец инспектор!..

— Спасибо, Хаиткулы-ага. Разрешите идти?

В шесть часов вечера Хаиткулы снова был в художественной мастерской.

— Едем?

Служебную машину он отпустил, взяли такси. Художник попросил майора сесть на переднее сиденье.

— Не могу там сидеть, только сзади — такая привычка. Здесь можно сосредоточиться, обдумать все, что за день произошло, и решить кое-что. Вы уж меня извините.

Какие удивительные бывают характеры! Утром он смотрел на Хаиткулы чуть не волком, а сейчас готов распахнуть душу.

— Вы знаете, майор, мне очень хочется вам помочь. Давно я не был занят каким-то настоящим, серьезным делом… Посмотрите на меня, ведь я на обе ноги хромаю: и здоровья нет, и творчеством занят, прямо скажем, своеобразным. Посмотрите вперед — видите: панно, лозунги, призывы — все это моя работа, но мечтал я о другом.

— О чем же?

— Майор, майор! Знаете, как я начинал свою жизнь? Я — специалист с высшим образованием, диплом защитил на «отлично». Сокурсники уже стали знаменитостями, лауреатами. Я тоже начинал как они… — После долгой паузы художник продолжал: — Я рано женился, товарищ майор, но мне не повезло с женой. Она оказалась алчной. Ничем не интересовалась, кроме презренного металла. «Ярмамед, сколько заработал?» — это был ее любимый вопрос. Терпел ради наших двоих детей. Семь лет прожили кое-как. Работал как вол. Думал, насытится вещами, успокоится, я все брошу и займусь любимым искусством. Но она была ненасытна как удав. Я наконец не выдержал. Работал все те годы без выходных и без отпусков, подорвал здоровье. Не знаю, остались ли во мне способности живописца. Музы мстительны. И все же хочу опять вернуться к искусству. Месяц еще повкалываю в мастерской и брошу ее!

Хаиткулы так сосредоточенно слушал своего спутника, что не заметил, как они остановились. Шофер таращил на него глаза: будем сидеть или все-таки рассчитаемся?.. Хаиткулы очнулся и понял, что приехали.

Их впустила в дом женщина, и они поняли, что пришли к ужину — хозяин сидел за накрытым столом.

Ярмамед сказал ему, кто такой Хаиткулы, зачем он привез его сюда.

— Говорите, товарищ из угрозыска, я вас слушаю.

— Припомните, пожалуйста, вам в последние дни не заказывали трафарет с этим рисунком?

Он вынул из конверта несколько фотографий.

Хозяин мельком, но внимательно взглянул на них, потер обеими руками свои небритые щеки, потом вложил всю пачку в конверт, протянул Хаиткулы.

— Такие вещи делаю только я. Моя работа. Постараюсь вспомнить, когда кроил…

Он зажмурился, как ребенок, который собирается играть в прятки, потом снова открыл свои большие черные глаза.

— В базарный день, в позапрошлое воскресенье, пришел какой-то человек и попросил срочно сделать трафарет. Именно такой. Знаете, их на подстанциях и на опорах высоковольтных передач укрепляют — «Осторожно. Высокое напряжение!» или «Не влезай — убьет!». Я решил, что он электрик, не стал ни о чем спрашивать. Не успел он выпить один чайник, как трафарет был готов. Ушел, спасибо не сказал, а дети потом говорят: «Посмотри, что он оставил». Смотрю: две десятки на столе. Не бежать же за ним вдогонку… Деньги деньгами, а в просьбе я никому не отказываю. Сегодня человеку поможешь, глядишь, эта помощь завтра к тебе вернется, а не завтра, то хоть через сорок лет, но вернется. Если не ко мне, то к моим детям или внукам.

— Вы не знаете, наверное, что с помощью вашего трафарета четырем ответственным работникам милиции на дверях намалевали черепа с костями. Я это говорю, чтобы вы поняли, насколько серьезно порученное мне дело, — Хаиткулы строго смотрел на хозяина.

— Ты смотри, вон откуда ветер дует! А я на эту штуку свой последний картон истратил…

— Поэтому…

— Поэтому… разделяю ваше законное желание узнать, что это был за человек. — Хозяин почесал в затылке и задумался. Затем стукнул в стенку и выкрикнул чье-то имя. Послышался топот детских ножек, прибежал один из ребятишек.

— Пойди спроси у матери, знает она того человека, что принес нам две десятки.

В дверях показалась женщина, она осталась стоять у порога, не входя в комнату.

— Его сосед к нам привел.

— Пойди поговори с ним: откуда он его взял? — Хозяин опять потер ладонями обросшие щеки.

Она ушла и вернулась — оказалось, сходила безрезультатно: соседи не знают его, зашел в их дом по ошибке, искал резчика. Ну и показали наш дом…

Легко разматывавшаяся нить вдруг оборвалась. Хаиткулы огорчился. На помощь пришел резчик:

— Ладно! Товарищ полковник… извините, майор, если пришли ко мне, то теперь за меня и держитесь. Смотрел я однажды кино, один там ходил по толкучкам, базарам, кино… Так и я могу пройтись, время у меня есть, я, как говорится, свободный художник.

— Если встретите его, узнаете?

— Какой разговор, товарищ майор! Бог не обделил меня памятью.

— Может быть, начнем не с базаров и кинотеатров? — Хаиткулы почувствовал, как азарт поднимается в нем. — Вы подумали, что он мог быть электриком. Давайте обойдем сначала подстанции. Вдвоем нам будет не под силу обойти весь город, возьмем на помощь побольше комсомольцев. Договорились?

МАХАЧКАЛА

(Из записей Бекназара Хайдарова)

В помощь мне выделили капитана Рамазанова. С утра он разбудил меня телефонным звонком и через пятнадцать минут прибыл в гостиницу. Это оказался типичный кавказец — приветливый, остроумный, веселый.

Я настаивал на немедленной поездке в Цумада. Рамазанов отговаривал:

— Мегерем сразу узнает об этом.

— Каким образом? Дорога туда длинная и тяжелая, сто километров по горам. Можно добраться только на лошадях, ты сам мне говорил… А Мегерем в городе…

— Слыхал когда-нибудь, как эхо в горах отдается?

— Как-то слыхал… давно.

— Так знай, что камни в горах не мертвые, эхо — их голос, их язык. А Мегерем — горец, не так ли? Горы ему сразу скажут, кто приехал в село, зачем приехал, с кем говорил, о чем говорил… Давай начнем с другого. Кого из здешних знакомых Акбасовой ты хотел бы повидать? С них и начнем.

— Хорошо. Если боишься гор, начнем, скажем, с хирурга Афзалова.

Али Муртаза Афзалов работал в областном отделе здравоохранения. Принял нас в своем кабинете. Перед нами сидел за письменным столом очень старый человек, совсем седой, с детскими голубыми глазами.

— К вашим услугам. О чем вы хотели бы поговорить? — резко произнес он, не дав открыть рот капитану Рамазанову, собиравшемуся разразиться тирадой, вопрошающей о здоровье.

Рамазанов коротко изложил суть дела. При имени Ханум Акбасовой лицо хирурга дрогнуло. На худом лице с тонкой, дряблой, почти прозрачной кожей появилась улыбка, такая широкая, что казалось, эта тонкая кожа не выдержит и лопнет.

— Что поделывает сейчас Ханум? Сколько лет не видел ее! Глаза все такие же красивые? И голосок такой же нежный?

С трудом мне удалось направить разговор в нужное русло. Хирург рассказал, что в начале войны Ханум окончила краткосрочные курсы медсестер и поступила в здешнюю больницу, в хирургическое отделение. Когда больницу превратили в госпиталь, они стали работать вместе, и это продолжалось до самого конца войны. Ханум в те годы трудилась не щадя сил, ее считали незаменимой сестрой. Администрация ее ценила, больные любили. Сколько раз подменяла Ханум падавших от усталости сестер, перед этим отдежурив свои трудные часы!.. После войны сменила профессию?.. Можно только пожалеть об этом, потому что в ее лице медицина потеряла замечательного работника.

Хирург снабдил нас адресами тех, кто в те времена работал с Акбасовой. Мы поспешили к ним. Ничего существенно нового от них мы не узнали, но иные детали я отмечал.

Одна из подруг сказала:

— Если бы Ханум не вышла замуж, она не изменила бы своей профессии…

Она вышла за Мегерема, когда тот, оправившись после ранения (он лежал в госпитале, где работала Ханум), был демобилизован. Это он, Мегерем, получив хорошую должность в областном отделе коммунального хозяйства, уговорил свою жену бросить больницу. Так началась ее карьера администратора. Мегерем сделал ее директором гостиницы. Но вскоре подвернулась новая должность, в ювелирном магазине.

Одного из близких знакомых Ханум по ювелирным делам я спросил:

— После войны жили мы не очень-то легко. Вы это помните… Говорят, родители Ханум ей очень помогали. Они состоятельные люди?

— Что вы, что вы! Тот, кто вам это сказал, лжец. Ханум сама возила в аул продукты и одежду. Родители ей были так благодарны! А видели бы, в чем она сама ходила! Всегда в одном и том же ситцевом платье…

Мы встретились с бывшим директором ювелирного магазина, ныне пенсионером Сулейманом Додоевым. Живет он у черта на куличках, но мы туда сразу двинулись, хоть и порядком устали за этот день. У Додоева своя сакля с высоким забором, пожалуй, на целый метр выше, чем у соседей. Ворота металлические. Внешний вид, в общем, что надо, не хватает только таблички: «Осторожно! Во дворе собака».

Нас пустил во двор молодой парень, разгуливавший в одной рубахе, несмотря на холодный день. Где-то рядом гавкала собака, но парень успокоил:

— Это соседская. У нас нет собаки, никак не можем бабушку уговорить. — Словоохотливый юноша рассказали том, как бабушку в молодости укусила собака, и с тех пор она их терпеть не может. Он довел нас до веранды, постучал в одну из двух дверей, а сам исчез куда-то. Веранда была просторная, светлая. Мы, как положено, обувь сняли, повесили плащи на рога горного архара, прибитые к стене. Дверь, в которую постучал парень, открылась, и из нее вышел человек почтенных лет в высоченной папахе, слегка расширяющейся книзу, в элегантном костюме, поверх которого нараспашку был надет дагестанский халат с черным бархатным воротником. На ногах у него были изящные ичиги. Честное слово, он был похож на Хаджи-Мурата на рисунках к произведению Льва Толстого. Только борода и усы не черные, а светло-каштановые.

Человек с нами не поздоровался, посмотрел строго и прошел в другую дверь, оставив ее открытой. У нас если гостя встретят таким манером, он сразу же назад пойдет. Но… обычай не клетка с попугаем, не переставишь. Или это только причуда хозяина? Тогда надо терпеть — дело важнее всего.

Комната, в которой мы очутились, была просторной и очень теплой. Свет заливал ее всю через три широких окна. А стен и пола я не увидел — сплошные ковры. Диваны и стулья обиты одинаковой тканью, разрисованной старинным нежным орнаментом. Посередине комнаты — квадратный столик, покрытый скатертью.

Я собирался сесть на диван, но хозяин так же молча показал на пол. Вокруг столика лежали продолговатые подушки и мягкие тонкие матрасики. Капитан Рамазанов сбросил шлепанцы, которые мы надели на веранде, взял матрасик, две подушки и расположился за столиком, скрестив ноги. Посмотрел на меня, кивнул: садись без церемоний! Сказал шепотом:

— Положи подушку под колено… Пенсионер, видно, человек со старыми привычками, надо ему угодить, а то, угостив от души, отправит ни с чем…

Опустив глаза до земли, вошла молодая женщина, молча, не отвечая на наши приветствия, поставила на стол что-то вкусное. Когда она вышла, появилась другая, принесла миску яхна[9] и бутылку коньяка. Стопочки, отделанные серебряной резьбой, были чуть больше наперстка. Капитан начал что-то возбужденно говорить по-дагестански. Видимо, о том, что нам все здесь очень нравится. Таков обычай — хвалить дом, где принимают с добром. Сулейман-ага сел и, взмахнув рукой как-то по-особому изящно, наполнил стопки.

Капитан, не ожидая ни приглашения, ни тоста, мгновенно опрокинул свою. Сулейман-ага тоже спрятал стопку в бороде. Я еще ни одним словом не обмолвился с хозяином с тех пор, как мы оказались здесь. Понял, что отставать от них неудобно, и сделал полглотка. Потом наши руки дружно протянулись к миске. То ли потому, что я был в гражданской одежде, то ли мой возраст не заслуживал особого почтения, Сулейман-ага не обращал на меня никакого внимания. Меня это немного задело, но… надо терпеть. Хорошо, что он хоть на Рамазанова смотрит, так и ощупал взглядом его китель, вплоть до погон и звездочек на них.

Стопки наполнились и опрокинулись еще два раза. Никто не угощал, никто не заставлял нас пить и есть «насильно», как это бывает у нас (обидимся, мол)… Когда со стола все убрали, мы несколько минут сидели молча (тоже обычай?), каждый, казалось, обдумывал что-то свое.

Наконец очередь дошла до беседы. Разговор начал капитан Рамазанов. Несколько слов произнес по-дагестански («Мы пришли по важному делу»). Яшулы пенсионер оживился, и я впервые услыхал его голос. Удивился, что он такой звонкий, молодой.

Рамазанов, то и дело поглядывая на меня, говорил долго и обстоятельно. Кроме двух слов — «туркмен» и «Хайдаров», — я ничего, конечно, не разобрал… Сулейман-ага выслушал не перебивая. Затем начал говорить сам.

Капитан переводил мне:

— Пусть гость не удивляется: в родном доме все должны говорить только на родном языке. Если бы я не сидел в этой комнате, где много-много лет назад моя дорогая мать родила меня, я говорил бы на другом языке…

Он помолчал.

— Если в мой дом пришла милиция, то я не имею права ничего скрывать. Расскажу о Ханум Акбасовой все, как было…

Вот что рассказал Сулейман-ага.

В ювелирный магазин Ханум взял он, лично добился перевода ее из гостиницы. Взял не из-за ее красивых глаз, а из-за качеств, которые были известны всем, — честности и преданности делу. Вместе работали много лет. Никаких претензий к ней не было. План всегда выполняли. Книгу предложений приходилось менять чуть не каждый месяц: если бы она была и в десять раз толще, все равно не хватило бы места для пожеланий и благодарностей директору и продавцам. Но однажды… Это было через несколько лет после того, как Ханум пришла работать в магазин. Однажды на дне рождения сына одного из работников магазина Сулейман-ага увидел Ханум в таком виде, что не поверил своим глазам. Шею ее украшало колье с драгоценными камнями. На пальцах сверкали золотые кольца… Не два, не три!.. Их было много, не сосчитать. В ушах висели роскошные золотые серьги, такие тяжелые, что казалось, ее красивые уши вот-вот оторвутся. Откуда это все? Никогда прежде он не видел на ней золотых вещей. Или слеп был?

Потом ювелирный магазин обворовали. Следователи были очень опытные, но и они не могли найти пропажу в несколько сотен тысяч рублей (на старые деньги). У продавцов, у Ханум Акбасовой сделали тщательный обыск — никаких следов. Словно земля поглотила золото. От работы ее сразу освободили. Год нигде не работала, болела, потом исчезла. Сначала не знали, где она, но со временем выяснили — уехала в Туркмению. Дагестанский климат ей вроде бы стал вреден… Сулейман-ага после той кражи резко изменил свое отношение к ней: чувствовал, что она причастна к ограблению, но доказательств не было.

— По какой статье тогда освободили Ханум от работы? — спросил я Рамазанова, когда Сулейман Додоев кончил свой рассказ.

Капитан перевел. Я посмотрел на старика, он немного поблек, пока рассказывал, — лицо осунулось, глаза воспалились.

— Как не внушающую доверия.

— Как же вы могли уволить ее по этой статье, если не было никаких доказательств ее причастности к ограблению?

— Мы ждали, что Ханум обжалует приказ. Не знаю почему, но она этого не сделала. Внешне наши отношения не изменились. Встречаясь, мы здоровались. Иногда она даже поздравляла меня с праздниками, через других приветы передавала. Странно? Странно… Юрисконсульт меня пугал: смотри, возьмется за вас, почему уволили? Скандал будет… Видно, она сама не хотела никаких скандалов, надеялась, что дело это забудется. Забылось, но, вижу, не совсем… Вы хотите найти разгадку. Желаю удачи!

ЦУМАДА

(Продолжение записей Бекназара Хайдарова)

Машина ГАИ скоренько вывезла нас за пределы города, где нас ждал готовый к старту вертолет. Полчаса мы облетали крутые бока зеленых гор, потом летчик замахал рукой: смотрите вниз. Цумада! Сверху аул был похож на небольшое стадо, поднимающееся по склону ущелья.

Председатель поссовета выслушал нас, потом отвел в свою саклю, сказал жене:

— Ребятам надо немного отдохнуть, туркмены, я знаю, пьют чай без передышки, вскипяти-ка чайник побольше…

Горцы, оказывается, тоже умеют чай пить — не торопятся, подслащивают его хорошей шуткой, анекдотами. После такого чаепития усталость как рукой сняло. Хозяин был очень радушный, даже чересчур.

— Вы приехали сюда по делу. Но, я думаю, дело и до завтра подождет. Предлагаю, друзья, прогуляться по горам. Такой красоты вы нигде не увидите. Прихватим ружье: может, повстречаем джейрана. Один тут давно пасется на скалах, но я пока его не трогал.

Рамазанов всплеснул руками:

— Эй, машаллах[10]! Почему мы так долго собирались к тебе! За кусочек джейранины, поверь мне, братишка, ты променял бы целую отару овец.

Он смотрел на меня так восторженно, что я испугался — вот-вот соглашусь с ними. А ведь дашь согласие хозяину, он на попятную уже не пойдет. Пересилил себя, а Рамазанов понял, почему молчу, и сам остыл:

— Друг наш! — обратился он к председателю поссовета. — Ради охоты я готов жизнью пожертвовать, но есть кое-что поважнее. Если вы действительно хотите, чтобы мы с вами поохотились, помогите нам сначала заняться делами.

Я подробно рассказал радушному хозяину, что привело нас сюда. Вижу, он сник… Рамазанов это заметил:

— Что, Акбасовы ваши родственники?

— Понимаете… Село — это одна семья. — Председатель говорил медленно, осторожно подбирая слова. — Один организм. Если, скажем, у человека ноготь сломается, то эта боль всему телу передается… Но изобличение преступников, если они тут обнаружатся, входит в мои обязанности. Помогу вам всем, чем могу. А охота, конечно, откладывается.

Он повел нас куда-то. Шли мы не то по тропинке, не то по лестнице, круто ведущей вниз. Дворы здесь огорожены каменными оградами метровой высоты, идущих навстречу женщин с кувшинами воды нам приходилось пропускать, прижимаясь спиной к стенам. Я один раз оглянулся, и мне показалось, что домишки сидят друг у друга на плечах. Подумал, что если нижний дом свалится, то другие один за одним посыплются вниз. И еще меня удивило, как легко, будто козлики, носились вверх-вниз совсем маленькие ребятишки. Древние старухи иногда подходили к калиткам своих дворов и пристально всматривались в нас: нет ли среди нас знакомых? А старики, сидевшие по двое, по трое на камнях, не подавали признаков жизни. Настоящие идолы. У нас, когда старики соберутся, сразу начинается веселье — подзуживают друг друга, смеются без умолку. Эти, мне показалось, навсегда забыли и смех и беседу, каждый ушел в себя, каждый решает очень важный вопрос. Вся мудрость мира, казалось, воплотилась в этих безмолвных, неподвижных фигурах.

Я дотронулся до плеча нашего провожатого: мол, зря проходим мимо них — они что-нибудь знают о родителях Ханум, а может быть, и об оставленном ей наследстве. Он махнул рукой:

— Что ты! Нам не они нужны, а их родители и старшие братья. Те знают больше. Это ж малые ребята по сравнению с теми.

Что это за люди могут быть, сколько им лет, если он этих называет «ребятами»?! Я был так удивлен его словами, так задумался, что не рассчитал своих шагов и чуть не сел на спину идущему впереди нашему другу. Он как раз остановился у одного двора. Мы подождали отставшего капитана Рамазанова, потом, пригнувшись, протиснулись в низкую и узкую калитку и очутились в широком дворе. Внутри двора, вдоль ограды, стояли штабеля кизяков. В коровнике мычали коровы, где-то блеяли козы, кудахтали куры. Из дома на веранду вышел человек и стал махать нам. Эти знаки мы поняли как приглашение войти. Наш провожатый сказал:

— Поняли, какой у него слух? Калитка скрипнула, а он уже услыхал… А бурку видите на нем? Знаете, сколько она весит?.. Даже молодому ее тяжело носить. Этот старик родился в 1892 году. Книги сохранились, о нем есть запись. Его, конечно, стариком можно назвать, но проживет он еще долго.

Старик не стал ждать, когда мы поднимемся на веранду, спустился сам по деревянной лестнице. Если вглядеться, было видно, что все-таки он очень старый. Его рукопожатие было как прикосновение наждачной бумаги, кожа ладони уже потеряла эластичность. И весь он был похож на высохший урюк, кожа, казалось, приклеилась к костям. Но бодрый и жизнерадостный старик. Поздоровался очень приветливо, серьезно стал слушать председателя поссовета. Тот говорил ему что-то долго, а он все слушал внимательно. Когда председатель замолчал, старик вдруг начал смеяться тихим, похожим на журчанье ручейка смехом.

Не переставая смеяться, вывел нас со двора и повел по той же тропке обратно наверх. Через два дома мы вошли в совершенно пустой двор. Не слышно было ни мычания, ни блеяния. Никаких штабелей кизяка. Короче говоря, никаких признаков жизни. Я сначала не понял, зачем нас привели сюда. Но старик так же резво подвел нас к двери дома, вынул ключ, отпер замок. Мы вошли в комнату. В ней было темно, старик отодвинул занавеску. Стало видно бедное убранство: постель, покрытая дешевым одеялом, посреди комнаты сандал — печка для обогрева комнаты зимой. Между окнами в рамке висела фотография. Старик снял ее и передал мне, он, наверное, считал меня здесь главным или наиболее заинтересованным лицом. До этой минуты он вел себя с нами как с глухонемыми, а сейчас заговорил:

— Акбас, отец Ханум, — показал он на скромно одетого пожилого человека на фотографии. — А это Зунзула, мать Ханум… Вот и сама Ханум.

Ханум сидела между родителями. Совсем юная, необыкновенно красивая, в цветастом нарядном платье. Старик еще что-то прибавил. Рамазанов показал рукой в окно и перевел:

— В этом дворе снимались.

А старик, как будто его спугнули, вдруг засуетился, задернул шторку, подтолкнул нас к двери, снаружи тщательно запер ее. Ключ положил в карман бурки, а карман застегнул на английскую булавку. Мы вышли со двора, так и не обменявшись между собой ни одной фразой, а старик засеменил дальше. Мы трусили за ним. Вижу, опять мимо тех стариков проходим. Вот бы остановиться… Так и есть: наш вожатый остановился перед тремя изваяниями, сидевшими на большом камне, прикрытом козлиной шкуркой.

Стал что-то тихо им объяснять, а сам посматривает в нашу сторону. Что тут было! Старики вдруг ожили! Сперва у одного, потом у второго, а затем и у третьего, как по команде, раскрылись рты, и, глядя на нас, все трое стали хохотать. Наш старик опять принялся смеяться. Смотрю, они все вытирают слезы. Я думал, надорвутся от смеха. Мне стало неловко, но посмотрел на Рамазанова и на председателя поссовета — те тоже хохочут. Тут и мне смешно стало, залился, но переборщил — старался не отстать от стариков, только голос у меня оказался слишком громким. Ребятишки сбежались, стали глядеть на нас, а мы не умолкаем.

Смех разом оборвался, как только перестал смеяться старший горец, который привел нас сюда. Шикнул на детей — вся стайка разлетелась. Один из трех стариков, который сидел посередине, стал рисовать что-то в воздухе и объяснять Рамазанову. Мне потом перевели:

— В этом ауле родственников у Акбасовой, кроме меня, не осталось. Если бы у ее родителей были золотые монеты, то и эти горы должны были бы быть золотыми. Если покойный Акбас за всю свою жизнь держал в руках хотя бы пять таких монеток, то, значит, его куры несли не простые яйца, а золотые… Теперь посмотрите туда: разве наши горы золотые?.. И в курятник войдите: какие там яйца лежат? Золотые?.. Нет, куры, к сожалению, все еще несут обыкновенные яички…

Жаль, что в протокол нельзя занести то, что к делу не относится прямо… Я договорился с этим стариком, что суть его слов будет изложена на бумаге, и попросил его утром прийти в поссовет.

Мы заночевали в ауле, решив, что спозаранку можно пойти навестить нашего джейрана.

ЧАРДЖОУ

Вернувшийся из аула Дашгуйы Талхат рассказывал Хаиткулы:

— …Я шел обратно и мыслями был уже далеко от Сарана. Вдруг слышу, гонится кто-то за мной. Инстинктивно опустил руку в карман за оружием, оглянулся: собака… нет, тигр… нет, сам дьявол был передо мной. Глаза как плошки, пылают злым огнем. Никому не пожелаю такой встречи! Руку не успел выдернуть из кармана, прошептал только: «Эх, Саран…» — и тут грохнули два его выстрела. Одна пуля просвистела рядом, другая настигла волкодава. Собака взвизгнула, мордой ткнулась оземь, покатилась по песку…

— Дальше?

— Дальше? Пошел, куда и собирался.

— А Саран?

— Остался за барханом.

Едва только он закончил доклад, Хаиткулы позвонил в горком народного контроля и попросил выяснить, есть ли в республиканском комитете такие сотрудники — Уруссамов и Ходжакгаев. Затем стали подытоживать…

Как относились друг к другу подпасок и Саран? Прекрасно. Отношения между их семьями тоже ничем не были омрачены за долгие годы. Саран не мог нахвалиться своим подпаском: дескать, готов в любую минуту отдать ему свою чабанскую палку и будет спокоен за овец, за весь свой кош. Подпасок о чабане тоже говорил только хорошее: Саран-ага пуще глаза бережет народное добро, всех должностных лиц, приезжающих к нему, угощает за свой счет, даже выделяемого колхозом ежемесячного «законного» барана никогда не режет. Акы все говорил и о доброте чабана: треть ежегодной премии (исчисляемой в овцах и ягнятах) тот всегда отдает ему.

Но что же произошло потом? В кош кто-то приезжает и вызывает большое волнение подпаска. Тот бежит в соседний кош к своему другу и сообщает, что намерен кого-то разоблачить… Кого же? Сарана или приехавшего гостя — предположительно из Министерства внутренних дел, то есть из Ашхабада. Впрочем, из министерства или из Комитета народного контроля? Когда речь заходит об имени этого человека, то память начинает изменять Сарану, хотя он запомнил фамилии тех, кто приезжал раньше. Возможно ли такое? Хаиткулы говорит, возможно. Талхат уверяет, что не может быть.

Хаиткулы считает, что последний приезжий — действительно существующее лицо. У гостя спрашивают документы? Нет. Можно убедить тех, кто живет в коше, что он приехал с проверкой поступившего в министерство сигнала? Можно. Какой бездельник действительно поедет зимой в пустыню просто так?..

Талхат считает все эти разговоры умело построенными увертками. Но с какой целью нужны эти увертки, он пока не берется объяснить.

Вот к каким соображениям в конце концов они пришли:

а) Если последний контролер был на самом деле, то чабан мог испугаться какого-то разоблачения, связанного с непорядками в коше, и пробовал подкупить приезжего. Подпасок при каких-то обстоятельствах узнает об этом, разочаровывается в хваленой честности Сарана и решает его разоблачить.

б) Все видели гостя Сарана, приехавшего в его кош самым последним. Но Саран никого не знакомит с ним. Может быть, он находится с этим человеком в постоянной связи с взаимовыгодным интересом. В чем этот интерес — в утаивании лишней отары или в торговле смушками?

в) Гибель подпаска связана с его намерением разоблачить Сарана и приехавшего контролера. Вероятнее всего, один из двух приезжавших немного раньше «контролеров» был и последним. Оба являются теми, кто ускользнул от милиции в Ташкенте (студент, купивший у них билеты на самолет, назвал их фамилии — Аташгиров и Бегов).

г) Следует очень тщательно изучить биографию Сарана.

д) Кто украсил рисунками двери в Чарджоу? Имеют ли к ним отношение доктор и его любовница? Кто курил у нее?

е) Аташгиров и Бегов не настоящие фамилии преступников. Под какими именами и с чьими паспортами они укрываются сейчас? Откуда эти люди?

К концу этих прений между Хаиткулы и Талхатом собрались и другие работники угрозыска. Беседа, таким образом, переросла в оперативное совещание. Выросло и количество вопросов, подлежащих немедленному решению.

Когда последний пункт дальнейшего следствия был определен, зазвонил телефон. Это был звонок, которого Хаиткулы ждал с нетерпением. Выслушав, что ему сказали, он положил трубку и обратился сразу ко всем:

— Друзья, мы совершенно напрасно недооцениваем себя. Мы хоть и не гениальные мыслители, но, по крайней мере, сегодня каждый из нас может сказать себе: «Я — проницательный милиционер». Разумеется, не вслух…

Ответом стал общий смех. Когда он стих, Хаиткулы довел до сведения собравшихся услышанное только что:

— Можем возле пункта «б» поставить галочку. Ни в министерстве, ни в Комитете народного контроля Уруссамова и Ходжакгаева нет и никогда не было. В кош Сарана никого не направляли…

Талхат буквально сорвался со своего места:

— Значит, последний гость Сарана не мог быть причиной гибели подпаска. Все дело в тех двоих. Саран с ними в сговоре, надо его как следует проверить или сразу же принять в отношении его серьезные меры…

Посыпались самые разные предложения. Хаиткулы снова взял слово:

— Вывод напрашивается сам собой: последний гость Сарана был одним из тех двоих. Сарану сейчас деваться некуда, едва ли он предпримет какие-то чрезвычайные шаги. К тому же за ним оставлено наблюдение. Талхат Хасянов выполнил задание на «отлично». Возможно, что приезд Бекназара Хайдарова даст дополнительный материал, пока же нам усиленно следует продолжать розыски обоих преступников.

Все разошлись.

Дежурный милиционер сказал, что явились художники. «Очень кстати, — подумал Хаиткулы. — Трафарет — недостающее звено, которое надо восстановить как можно быстрее».

Маленькое звено, оказалось, доставил тот самый, вчера небритый, а сегодня побрившийся и от этого помолодевший товарищ Ярмамеда, резчик.

— Я привык работу делать досрочно, товарищ под… ох, товарищ майор. — Он улыбнулся, его черные глаза лукаво смотрели на Хаиткулы. Вынул из внутреннего кармана лист бумаги и протянул майору. — Вот он!

Это был рисунок, изображавший того типа, что заказал ему трафарет. На Хаиткулы смотрел человек в ушанке, сдвинутой на левое ухо. Горло туго обмотано шарфом. Лицо продолговатое, но с очень широким ртом, портящим его.

Хаиткулы так прокомментировал рисунок:

— Пьяница. Наверное, неженатый, а если женатый, то давно измучивший свою семью. Лет тридцать ему. У этих типов в кармане всегда пусто. Трафарет заказал, конечно, не для себя, и деньги были не его. А если он так свободно ими распоряжался, значит, десяток было не две, а гораздо больше. В глазах одно выражение: «Наконец напьюсь в стельку». Того, кто обещает снабдить их спиртным, такие люди не спрашивают, кто он и на что их толкает, — плати, и все!..

Ярмамед смотрел на Хаиткулы пораженно, а его товарищ раскинул руки в стороны, как мулла в молитве, выражая свое восхищение. Глаза он поднял к потолку, губы его шевелились. Хаиткулы, сам всегда склонный к шутке, посмеивался театральной позе резчика: «Сейчас он, наверное, про себя произносит такой монолог: „О аллах, если я до сих пор думал, что я знаю людей, то это ложь. Ты дал всем людям ум, не обделив и меня. Ты дал им проницательность, не забыв и про меня. Я тебе за это очень благодарен. Но скажи на милость, из чего ты сотворил ум и глаза этого человека?!“»

— Дорогой друг! Что вы там бормочете, глядя в потолок? Я все слышу. Хотите, повторю? — Хаиткулы произнес вслух то, что придумал про себя за художника. Ярмамед молчал, не зная, что сказать на это, а резчик, вытаращив глаза, смотрел на майора:

— Неужели я все это произнес так громко, вы повторили мою молитву слово в слово?.. Или вы читаете мысли на расстоянии, товарищ подпол… майор? У вас интуиция человека творческого труда. Мне лично было бы интересно встречаться с вами почаще.

Хаиткулы смеялся. Рассмеялись и они.

Когда они ушли, Хаиткулы отнес рисунок в фотолабораторию. Здесь его переснимут и размножат, чтобы потом раздать участковым. А те сначала обойдут все домоуправления, а если там не вспомнят такого жителя, то они будут многократно из конца в конец обходить свои участки, вглядываясь в прохожих, чтобы рано или поздно сказать: «Это он!» Один или двое инспекторов по заданию Хаиткулы обойдут городские подстанции и конторы связи, а он сам с резчиком в воскресенье прогуляется по рынку и другим оживленным местам.

МАХАЧКАЛА

(Из записей Бекназара Хайдарова)

Никогда не думал, что придется вести свои записи в таком не приспособленном для этого занятия месте. То ли было в гостинице «Каспий» — мягкое кресло, просторный стол, шум прибоя и морская ширь перед глазами! Нет, больница, как бы ни была она комфортабельна, для этого не приспособлена.

Соседи по койкам заснули, я лежа корплю. Вместе с вещами врачу передали мою тетрадку, а он принес ее мне. С чего начать, вернее, продолжать? Голова болит, мысли разбегаются…

На охоту рано утром мы отправились втроем. Пилот отказался — «лучше книжку почитаю». Ну читай, а мы пошли… Председатель поссовета шел впереди, а мы со своими ружьями за ним, то и дело отставая. Путь шел наверх, туда, где виден снег. Сначала идти было легко, но с каждым шагом ружье делалось тяжелее. Захотелось крикнуть горцу: «Не хочу джейранины — может быть, постреляем здесь зайцев?» — но я постеснялся капитана Рамазанова. Я и так стал, по-моему, ему обузой. Он — горец, привык ходить по горам, а теперь плетется со мной рядом. Я видел, как ловко он ставит ногу на камень, находя устойчивый, как хорошо он выбирает дорогу среди скал. Смотрел и завидовал. Если бы сейчас мы были не в горах, а в степи, то первым шел бы я. Впрочем, нет — я не мог бы оставить товарищей позади, шел бы вместе с ними. И что это со мной случилось? Бывал же я в горах и раньше! В Чули, в Кугитанге мы поднимались еще выше, чем здесь, да и погода тогда была похуже, просто жуткая. Впрочем, понятно: если бы мы шли не за джейраном, а, как тогда, гнались бы за бандитом, я давно был бы на самом верху.

Получилось так, что мы обманули старика, с которым договорились утром еще раз встретиться. Мы в поссовет не опоздали, мы не вернулись туда вообще. Кроме председателя: он получил пустяковые ранения и потребовал, чтобы его оставили в ауле. Нас с Рамазановым на вертолете переправили сюда. Какое счастье, что мы не соблазнили охотой летчика! Неизвестно, что было бы с нами всеми…

Хорошо помню стук башмаков по камням. Кто это бежал? Когда? До того, как все случилось, или потом, чтобы оказать нам помощь? Ничего не могу вспомнить…

Итак, местный горец первым дошел до уступа на горе, где, предполагалось, нас ждет джейран. Мы тоже дружно атаковали гору и, почти не отдыхая, взлетели наверх. Кому первому пришла в голову идея отметить успех ружейным залпом? Неужели мне? Горы нам этого не простили. С ближайшего склона сорвалась солидная глыба. Я видел ее. Видел, как она сшибла с уступа еще несколько приличных камней. Они сталкивались между собой, и, по-моему, искры летели из них. Я смотрел на товарищей. Они смотрели вверх. Я успел еще раз взглянуть туда. Дальше что было… не знаю. Помню, что меня удивило, — камни падают на нас будто с точным прицелом.

Врачи быстро вернули нас в строй. Мы оба могли передвигаться по палате и по коридору, хотя перед глазами иногда вращались круги. Ушибов или переломов не оказалось ни у меня, ни у Рамазанова, и все же эти врачи молодцы. Рамазанов, конечно, очень боялся за меня и все повторял: «После такого дождя остаться в живых — это большая удача, братишка туркмен». Чтобы поднять мое настроение, он рассказывал довольно комично о наших первых часах в больнице:

— Очнулся и сразу же понял, что мы в больнице. Лежу затаившись, а глаза чуть-чуть приоткрываю, осматриваюсь… Потихоньку пробую шевелить руками и ногами — на месте, но очень тяжелые, а икры так и зудят, будто пчелами искусанные… Понял, что конечности мои не в гипсе, стал выбираться из-под одеяла. Мне интересно было, где ты. Вижу: рядом, на соседней койке. Я тебя за плечо тряхнул, а ты проснулся и вскочил на кровати, решил, наверное, что это в армии утренняя побудка. Потом простонал: «Вах!» — и упал на спину…

Но в иные минуты капитан совсем другим тоном делился со мной:

— Не знаю, прав ли я, но сейчас поведение нашего провожатого вызывает большие подозрения. Не заманил ли он нас в западню?

И я сначала стал склоняться к этой же мысли, даже еще до того, как ее высказал Рамазанов. Или так бывает всегда — когда в беде один уцелел, то его начинают подозревать в коварстве… Но я не высказал своих сомнений капитану. Согласиться с ним — значит непроверенный факт поставить на обе ноги. Рановато. И я промычал что-то неопределенное, вроде:

— Но как он мог знать, что глыба не трахнет его по голове, стоял же рядом.

Я вспомнил один фильм и задал вопрос капитану:

— Мы стреляли из ружей?

— Стреляли.

— Сразу из трех?

— Залпом.

— Если так, то мы сами себе на голову сбросили лавину. Годы не только людей старят, но и горы. Скалы трескаются. Ветер их обдувает, делает неустойчивыми, дробит на отдельные глыбы. Малейшего толчка достаточно, чтобы какой-нибудь камень потерял опору…

— Что еще?

— Горы, по-моему, живой организм в природе. Они тоже растут. Происходит их перемещение. Очень резкие смещения мы называем землетрясениями, а мелких не замечаем и не чувствуем…

— Ты геолог, братишка туркмен?

— С чего ты взял?

— Тогда не мучайся, не учи горца.

Мне показалось, что Рамазанов слегка разозлился на меня, я решил не продолжать свои научные изыскания в области горообразования, чтобы не рассориться с капитаном.

— Сдаюсь!.. И скажу правду: у меня тоже кой-какие сомнения закрались. Но не только не по поводу нашего горца, а больше в связи с Мегеремом. Доказательств никаких нет, но, когда я падал и терял сознание, почудилось, что слышу топот не то ног, не то копыт, даже ржанье донеслось, и, по-моему, мелькнул силуэт человека. Возможно, это были галлюцинации.

— Если бы Мегерем приехал, то председатель поссовета это знал бы и не стал от нас скрывать. Ну а если он скрывался в горах — что у него, шапка-невидимка есть, что ли? Как он мог узнать, что мы собрались на охоту? Кто ему доложил, что мы именно в ту сторону идем? А знал бы, не смог бы обогнать…

На третий день жизни в больнице мы стали изнывать от нетерпения. Своими разговорами о «срочных делах» мы порядком надоели врачам. На пятый день с нас сняли повязки, а после осмотра выписали с условием, что мы должны через день приходить показывать заживающие ушибы. Мы расписались под резолюцией «Выписаны по настоянию больных».

Что делать дальше? Возвращаться в аул или поближе познакомиться с образом жизни Мегерема? Решили, что начнем с последнего. Я заглянул в блокнот, где был записан адрес Мегерема. Поразительное совпадение! Оказалось, тот живет по соседству с Сулейманом Додоевым, у которого мы были. Рамазанов предложил еще раз заглянуть к нему. Не обидится ли старик?

— У нас нет другого выхода.

Старик действительно не обиделся. Он сам открыл нам, встретил радушно:

— А, это вы опять!.. Чувствовал, что вернетесь. Это не вы шарф забыли в прошлый раз? Простите, но у нас дома укоренилась такая шутка. Есть у нас хороший знакомый, который после каждой вечеринки наутро приходит снова, чтобы попробовать еще раз наших угощений, и мы его каждый раз спрашиваем: «Не ты забыл вчера свой шарф?» Но извините за болтовню. Что вы сейчас хотите от меня?

Когда мы подходили к его дому, я оценил обстановку: окна дома Сулейман-аги выходят во двор Мегерема. На поставленный ребром вопрос я ответил тоже в лоб:

— Сулейман-ага, нам надо знать, ваш сосед был дома с двадцать первого по двадцать третье февраля или не был? Если…

Хозяин поднял предостерегающе руку, мол, довольно.

— Какой день у нас был двадцать первого?

— Суббота.

— Так, так… Суббота, воскресенье, понедельник… Нет, в эти дни его дома не было. Собака бегала по двору. Привязал он ее позавчера утром. Значит, приехал ночью или на рассвете.

Позавчера — это двадцать третьего… Выяснилось, кроме того, что машины в те дни тоже не было во дворе. Это мне не понравилось, потому что, если бы он поехал в Цумада, то машина ему не понадобилась бы. Проехать туда можно только на лошади или на ишаке. Ничего не поделаешь, надо возвращаться в горы.

ЦУМАДА

В Цумада мы опять встретились со стариками, записали их показания. Попутно я выяснял, не видел ли кто в эти дни Мегерема. Нет, не видели. Со стариками поделились сомнениями о причинах обвала, они недоверчиво пожимали плечами: странно, странно. Тогда я предложил им провести эксперимент — повторить все снова. Взяли в попутчики одного из старцев, он, конечно, сам вызвался пойти, и так резво шел!.. Поднялись на то же место. Дали залп… Я голову втянул в плечи. Тишина! Не только камень не сорвался, ни одна песчинка не скатилась. Надо было уже спускаться вниз, но тот старик пошел по гребню в другую сторону, мы за ним, и вот он показывает на едва заметную тропку — я бы в жизни ее не увидел, хоть год бы здесь ходил. Тропа спускалась с соседнего склона. Поднялись по нему еще выше, до небольшой площадки. Старик поковырял палкой какую-то кучку, говорит:

— Здесь был человек. Привязывал свою лошадь. Навоз остался.

Место для укрытия было очень подходящее. Скалы со всех сторон закрывали площадку, они были выщерблены ветрами и дождями так, что получились естественные ступени, можно было быстро подняться наверх. Мы поднялись. Здесь тоже было ровное место и груды разбросанных на нем камней! Вот откуда начал литься тот смертоносный дождь! Я посмотрел вниз — обломки усыпали то место, где мы стояли и сегодня, и в тот роковой день.

Спускаясь вниз, Рамазанов задержался в том укрытии, собрал в платок горстку навоза. Старик усмехнулся:

— В городе не хватает?

Капитан серьезно ответил:

— Навоз поможет найти коня, который был привязан здесь.

Но старик решил, что над ним смеются, обиделся:

— Э! Мы, конечно, старые люди, в городе никогда не были, поэтому мозги у нас помутились. Если ты, сынок, скажешь, что в этой куче можно не только коня найти, но и вожжи к нему, тоже поверю. Вы тоже состаритесь, и пусть вам посчастливится иметь такую же седину, как у меня, такую же бороду!

Старик действительно был очень красив, борода и седые волосы делали его похожим на героя кинокартины.

Пока они препирались, я обошел площадку, внимательно осматривая ее — не найду ли еще чего-нибудь. Так и есть: вижу, что-то белеет в камнях с подветренной стороны. Помахал рукой Рамазанову: беги ко мне! Тот подошел вместе со стариком. Я приподнял камень, и Рамазанов вытащил из-под него скомканную газету. Оказался сверток. Развернули, посыпались из него крошки хлеба, корки сыра, дольки чеснока. Видно, долго он здесь ждал!

Рамазанов и этот сверток положил в сумку, а старик все ворчал: видно, и это показалось ему причудой городских. В горах лишняя вещь — ненужная тяжесть, но в нашем положении мы руководствовались русской пословицей: «Своя ноша не тянет». Все, что нес в своей сумке Рамазанов, было дороже золота.

Провожатый пригласил нас к себе домой, мы не могли ему отказать, но перекусили наспех и сразу же вылетели в Махачкалу.

МАХАЧКАЛА

Вышли из вертолета и, чтобы не терять времени, взяли такси. В управлении спрятали «вещественные доказательства» в сейф. Что делать дальше? Срок командировки кончался, а я только-только вышел на след — на чей, правда, неизвестно. Позвонил в управление, попросил дать телефонограмму в Чарджоу: «Хайдаров задерживается в связи с необходимостью продолжения расследования». Ну а дальше?

Рамазанов, по-моему, предложил единственно правильное: посмотреть, как ведет себя в эти дни Мегерем. На следующее утро пораньше на такси, не на служебной машине поехали к дому Мегерема. Стали в сторонке, за углом, чтобы нас не увидел никто, кто мог бы выйти оттуда. Повезло. Я боялся, что зря будем проводить здесь время, вдруг вижу, из ворот выезжают белые «Жигули». Он! Мы попросили шофера следовать за этой машиной на таком расстоянии, чтобы Мегерем не заподозрил погони. Едем… «Жигули» набирают скорость, мы тоже, и все время держимся на одном и том же расстоянии, будто Мегерем взял нас на буксир. Выехали на окраину. «Жигули» петляли по узким улочкам между маленькими домиками, машин здесь было мало. Чтобы не привлечь внимание Мегерема, мы отставали от него и угадывали его трассу по свежим следам шин — начал идти снег. Но вот увидели, что он остановил машину у домика, ничем не отличающегося от соседних. Запомнили дом, но все же вышли из машины, чтобы случайно кто-нибудь не доложил Мегерему, что в такси сидят двое и кого-то ждут. Таксист включил зеленый огонек, мы же завернули за ближайший угол.

Как назло, погода стала портиться. Поднялся ветер. Вороны делали над нами круги, зловеще каркая. Если вороны каркают, большой снег пойдет. Так и есть, он повалил хлопьями, поднималась метель. Ноги мерзли. Долго так стоять?.. Сквозь снежную пелену мы не заметили, как Мегерем вышел из дома. «Жигули» вдруг тронулись, мы поняли, что сейчас будем спасены от холода.

Капитан снял свою шапку, сбросил с нее сугробик снега, я проделал то же самое. Притопывая на ходу, чтобы согреть ноги, пошли к таинственному дому. Калитка была не заперта, и мы вошли во двор. Никого. Дорожка вела и к дому, и дальше, к гаражу в глубине двора. Не знаю почему, но Рамазанов пошел сразу к гаражу. Я следом. И тут мы услышали звук, который заставил нас забыть о морозе. Конское ржанье, удары копыт об пол. Но где же сам конь? Ага, вот где! За гаражом виднелось еще одно строение, повыше — там он и был. Видимо, почуяв нас, он заржал еще громче, как-то очень бодро. Видно, хороший конь, откормленный. В горах от такого ржанья камни вниз посыпались бы!

Рамазанов так и рванулся к стойлу. Но в это время раздался скрип открывающейся двери, из дома вышел человек средних лет в черном спортивном костюме. Посмотрел на нас, не проявляя никакого беспокойства. Рамазанов нашел выход из положения:

— Мы из милиции. Коня увели из одного колхоза, мы и проверяем. Разрешите взглянуть на вашего, и сразу же уйдем, товарищ…

— Загиди.

— Разрешите, товарищ Загиди?

— Пожалуйста, пожалуйста.

Такой красавец конь мог бы украсить конюшню любого полководца древности. Шея длинная, точеная, уши тонкие и высокие, ноги стройные, гордая осанка. Рамазанов извинился:

— Нет, не колхозный конь. Но он мне знаком. Где я его мог видеть дня три назад?

Хозяин сам пришел на помощь:

— Если были здесь три дня назад, могли его видеть на улице и на шоссе. Мой друг на нем ехал. В его аул на машине невозможно добраться, вот он и попросил одолжить скакуна. Если бы вы минут на пять раньше пришли, застали бы его.

Я предложил запротоколировать разговор. Хозяин не стал возражать, пригласил нас к себе. Пригласил и двух свидетелей, которых я разыскал на улице. Я заметил, как перед этим Рамазанов в стойле нагнулся и поднял что-то с пола (образец навоза!).

В доме мы обогрелись и посидели несколько минут. Хозяин оказался словоохотливым. Рамазанов спросил:

— Не жалко было такого коня отдавать, хотя бы и на время? Таких, наверное, мало осталось. Им цены нет, этим лошадям…

Хозяин весь встрепенулся, почувствовав сочувствие в словах капитана:

— Вы правы, товарищ милиционер. Я очень люблю своего иноходца. В другой раз попросили бы у меня, я сказал бы: «Душу мою возьмите, все, что в этом доме, возьмите, но только не его». Настоящее чудо этот конь!.. Но вот, бывает, тестю приходится уступать, попросил, а я дал коня. Три дня его не было дома, а как изменился! И ржет не так весело, как всегда, и аппетит испортился. Видели — ячмень не доел?..

Мы попрощались с владельцем чудо-коня. Шофер не дождался нас. Рамазанов был расстроен этим, хотелось побыстрее добраться до города. А где здесь взять машину? Пошли в сторону шоссе, чтобы на попутной доехать до автобусной остановки.

Шли минут пятнадцать, слышим, сигналит кто-то. Оглядываюсь, такси догоняет. Шофер извиняется: «Думал, все, потерял вас».

— Я же, знаете, товарищи, за теми «Жигулями» мотался. Думал, вы здесь надолго, посмотрю-ка, куда он путь держит.

Он назвал адрес, куда уехал Мегерем. Мы поблагодарили его и попросили отвезти к ближайшей столовой: все же голод не тетка, да и голова лучше работает не на пустой желудок.

Рабочий день еще не кончился, и мы потом направились сразу в кабинет начальника управления. Выслушал нас, вместе все взвесили. Пришли к одному выводу: настала пора беседовать с Мегеремом. Решили не откладывать и, если он сейчас дома, попросить приехать.

Я не сразу узнал его, когда он вошел в комнату. Похудел, осунулся. Путь от двери до стола дался ему нелегко — не шел, а ковылял. Сразу не мог взять себя в руки — голос дрожал. Начал говорить он, глядя в мою сторону:

— А я к вам в гостиницу раз десять в эти дни приходил, хотел поговорить с вами… Не застал.

— Занят был. Вы садитесь…

— Слушаю вас… Только хочу предупредить, что времени у меня мало. Дал слово сыну и снохе, что сегодня пойдем в театр, вот билеты. Достать было трудно, пришлось переплатить…

Он вынул из кармана билеты и показал их мне. Я на долгую секунду задержал взгляд на билетах, потом посмотрел ему в глаза:

— Боюсь, что в театр вы, Мегерем, сегодня не пойдете. Дайте билеты, мы их передадим сыну и снохе, а с вами сегодня будет длинный разговор…

ЧАРДЖОУ

За два дня инспектора и дружинники обошли все подстанции и отделения связи, но никто не узнавал изображенного на рисунке человека. Хаиткулы понял, что настала его очередь. Вызвал резчика, посоветовался, откуда начинать обход — с ресторанов, базара или пивных.

Резчик выдвинул свой план:

— У ресторанов такие типы не останавливаются. Коньяк им не по карману. Для них нет милее слов, чем «Безмеин», «Сахра», «Тербаш». Надо объехать все винные магазины, пивные ларьки, рынки.

Они безрезультатно кружили по городу почти весь день. Когда все обессилели (спидометр машины показал, что за день проехали двести километров), Хаиткулы скомандовал: «Хватит!» Он решил сойти у маленького базарчика, у которого они останавливались уже утром, отсюда до дома близко. Шофер должен был отвезти резчика-художника домой.

Хаиткулы вышел, хлопнув дверцей, и сразу же услыхал, как задняя дверца раскрылась. Обернувшись, увидел, что художник выходит тоже. Он буквально выскочил из машины и, крикнув майору: «Подожди, я сейчас!», кинулся куда-то. Был уже вечер, и резчик пропал в темноте. Хаиткулы снова сел в машину.

«Интересно, что это он там увидел? Я тоже хочу посмотреть», — проговорил шофер, развернул машину и направил дальний свет туда, куда убежал их спутник. Они увидели, что тот возвращается, но не один, а с человеком, упиравшимся и закрывавшим лицо от света фар. Издалека узнать его было нельзя, и, только когда оба приблизились, Хаиткулы узнал знакомую шапку с обвислыми ушами. И понял, что «пропажа» нашлась. Художник подтолкнул человека к машине:

— Вот он, товарищ подполковник… Целый день не давал покоя, заставил столько мотаться зря.

Ветер донес до Хаиткулы запах спиртного, человек шатался как огородное пугало во время бури.

— Ну-ка, повернитесь, посмотрим на вас. Кто вы? Что делаете здесь?

— Домой иду… я иду домой, а ты куда? Ты кто? Какого черта здесь шляешься? — Голос у него был звонкий, еще неиспитой.

Хаиткулы подошел к нему вплотную:

— Мы из милиции. Поедете с нами!

— Куда? Домой?

— Сначала в отделение, а потом домой. Как зовут вас?

— Ат-ат-Атабай… Хаитбаев.

Говорить с ним сейчас было бесполезно, да и охота у всех пропала. Домой везти рискованно, утром опять забьется куда-нибудь, ищи потом. Решили сдать в вытрезвитель. Дежурного по вытрезвителю Хаиткулы предупредил, чтобы задержанного утром доставили к нему. Художника дружески хлопнул по плечу: «Спасибо! Оказали нам неоценимую услугу!»

Утром, когда к нему привели Хаитбаева, не понимавшего, как он сюда попал, Хаиткулы показал ему рисунок.

— Вы этого человека знаете?

Хаитбаев посмотрел, вернул рисунок майору:

— Нет, не знаю.

— Всмотритесь лучше.

Хаитбаев долго смотрел на свой портрет. Было видно, что с похмелья он медленно собирает свои мысли, словно хлам, разбросанный в старом сундуке.

— Откуда вы взяли мое фото?

Хаиткулы протянул ему пиалу чая. Хаитбаев не мог удержать ее, пальцы не слушались. Робко посмотрел на Хаиткулы:

— Что я вчера натворил, товарищ начальник?

— У меня, как у всех, есть имя. И оно, я считаю, звучит не хуже других имен. Хаиткулы. Зовите меня по имени, Атабай. Похоже, мы с вами одногодки.

Хаиткулы налил себе чаю, поднес пиалу ко рту, стал дуть, остужая. Искоса посматривал на Хаитбаева.

Тот собрал все силы и донес все-таки пиалу до рта. Выпил залпом горячий чай. Пиала так и осталась в приподнятой руке, он молчал, мысли его витали бог знает где. Мутным взглядом посмотрел на Хаиткулы:

— Вот я какой… Если вы кому-нибудь укажете на меня: «Это мой отец» — вам ответят: «О, состарился, бедняга…» Вы, наверное, прожили легкую жизнь… — Он осекся, протянул пустую пиалу Хаиткулы. — Извините!

Хаиткулы выдвинул ящик стола, достал оттуда пачку сигарет и коробок спичек, положил на стол между собой и Хаитбаевым.

— Кстати, старики сейчас в городе?

— Хотите узнать, есть ли у меня родители?.. Да, у меня есть и отец и мать.

— Вы счастливый человек, Атабай!

— Зато отец и мать несчастные… Их проклятья пока не дошли до меня.

У пьяницы на глазах показались слезы, он закрыл лицо шапкой, которую держал на коленях, простонал:

— Чем так жить, лучше умереть.

— Того, кто делает несчастными родителей, и земля не принимает. Видно, родители по-настоящему вас еще не прокляли, жалеют. Чем смерти себе желать, лучше позаботиться, чтобы они не страдали за вас. Я думаю, не только они вами недовольны.

— Вы уже все знаете?

— Ничего. Я вас вижу второй раз. Мы давно вас ищем, но, кроме этого рисунка, у нас никаких данных о вас не было.

— Как же вы узнали, что у меня нет больше семьи, моей милой супруги, детей?

— После того, как посмотрел на рисунок. Все это написано на вашем лице.

— На лице? — Он, захлебываясь, глотал вторую пиалу чая. — Ничего на нем нет. И лица-то нет… Зачем вы, Хаиткулы-ага, сейчас сказали мне, что я счастливый? Зачем? Чтобы сделать меня еще несчастнее? Да?! — Хаитбаев, взвинченный до предела, почти крикнул: — Зачем копаетесь в моей душе? — и надолго замолк. Они молчали оба.

Хаиткулы хотел было предложить ему закурить, но не решился. Избитый прием, используемый для установления контакта, мог быть ложно понят — как обман, западня. Он сам вынул сигарету, закурил:

— Да, Атабай, ты счастливый парень. Говорю это не для того, чтобы бередить твои раны. Я вырос без отца, Атабай. Без отца. Поэтому и считаю, что ты счастливей меня. Теперь мы с тобой сами отцы. Но когда я вспоминаю, что вырос, ни разу не произнеся слово «папа», я снова чувствую себя сиротой. Это как рана, причем кровоточащая рана, и ее ничем не излечить. У тебя же другая рана, и для нее есть лекарство. Бросишь пить — будешь другим человеком. Мать, отец, жена, дети — все вернутся к тебе, им же нужна твоя любовь. Как обрадуется отец! Мне бы своего чем-нибудь порадовать, а я не знаю даже, где его могила. Твоя рана, Атабай, излечима. Поэтому я и сказал тебе, что ты счастливый человек. Я тоже счастливый, но мое счастье выщербленное с одного бока. Ты выздоровеешь, Атабай, я уверен, ты пригласишь меня когда-нибудь в гости полюбоваться твоими детьми.

Хаитбаев слушал его с поникшей головой. Когда Хаиткулы кончил, он, не глядя на майора, отозвался:

— Со мной никто так не говорил… Уже давно… Верно вы все говорите, Хаиткулы-ага. Или подохну как собака под забором, или стану опять человеком… Спрашивайте, Хаиткулы-ага, обо всем, что вас интересует.

Он снова взял свой портрет и с тоской уставился на него.

Хаиткулы же чувствовал себя неловко. Сразу переходить к делу? После такого разговора? Хотя бы паузу сделать, чтобы естественно взять другой тон… Атабай сам пришел ему на помощь:

— Вы так долго меня искали, значит, была важная причина. Только, я думаю, у вас произошла ошибка. От темных дел я далеко держусь. Все-таки у меня высшее образование, я встречался с культурными людьми. Их слова для меня что-нибудь да значили. А разве можно забыть, чему отец и мать учили? Правда, все это одни воспоминания, но и они удерживают от плохого шага… Так в чем дело?

— Скажите, Атабай, чей заказ вы исполняли, когда попросили художника вырезать трафарет по рисунку, изображающему череп с костями? Нас только интересует этот человек, и все.

Хаитбаев приложил одну руку ко лбу и стал глядеть в потолок:

— Трафарет! Трафарет! Да, да, да… подождите… У пьяницы память как дырявая бочка, все из нее вытекает. Только вот случай с трафаретом запомнился, потому что оплаты хватило на пять дней питья досыта. Сперва он дал мне тридцать рублей, говорит — премия. Потом дал еще двадцать, для мастера. Когда трафарет был готов, давал еще пятерку, но я отказался. Все же надо совесть иметь…

— Видно, ему очень трафарет нужен был, если столько денег на него израсходовал!

— Наверное. Кажется, он сказал, что работает на электростанции.

— Раньше вы его видели?

— Нет, никогда не видел.

— Странно, что, не зная вас, он поручил это дело незнакомому человеку. Может быть, ему кто-то о вас сказал?

— Нет, нет, сейчас расскажу по порядку, как было. — Он держал руку на голове, как будто так ему легче было вспоминать. — За автостанцией сидели под вечер… выпивали — то на двоих, то на троих. К нам еще один присоединился, полненький такой. Ну, мало ли кто туда приходит, не обращали внимания. Но он вынул деньги и попросил сходить за бутылкой: «Дома жена ворчит, не дает пригубить». Разговорились, все о нас спрашивал, а о себе ни слова. Впрочем, нам было все равно. Там он меня и подцепил.

— Вы где передали ему трафарет?

— На том же месте.

— При каких обстоятельствах? Вспомните, прошу вас, все подробности.

— Сказал: принеси в одно место. Я не захотел.

— В какое место?

— Говорил: встретимся возле ДОСААФ.

— Почему не согласились?

— Не захотелось переть в такую даль пешком. Я вообще, кроме автостанции, почти нигде не бываю, там опохмеляться лучше всего. Вот я и говорю ему: давай приходи сюда… Имени его не знаю, но думаю, что живет рядом, пришел за товаром в комнатных шлепанцах, в шерстяном спортивном костюме. Я даже подумал, что он работник спортивного общества.

— Значит, искать надо в том районе?

— Район там маленький, вы не беспокойтесь. В каком-нибудь доме рядом с автостанцией живет. Я думаю, он нас из окна увидел и решил подойти, чтобы о деле договориться. Точно, увидел из окна, потому что только мы собрались, а он тут как тут. Надо обойти дома, что на той улице… Сказать, что пришли из горгаза плиты проверять, никто не усомнится.

— Если я доверю эту операцию вам, как на это посмотрите, Атабай?

Хаитбаев минуту молчал, потом сказал:

— Если доверите, попытаюсь.

Вечером того же дня Атабай Хаитбаев с удостоверением техника горгаза в кармане начал обход квартир. Для записи жалоб и серьезных неисправностей его снабдили соответствующим «журналом», который впоследствии был передан в контору горгаза. Трудность новой роли для Атабая заключалась не в том, чтобы хорошо сыграть новую роль, а в том, чтобы под любым предлогом (главный — «я на работе!») отказываться от выпивки, которую ему могут предложить. Они обсудили с Хаиткулы и этот вопрос. Атабай дал слово, что, по крайней мере, пока не разыщет того человека, постарается не напиться.

В первой квартире хозяин попросил, чтобы ему ускорили обмен двухконфорочной плиты на четырехконфорочную. Семья растет, много готовки, много стирки, и ему бывает стыдно, когда он не может вовремя напоить чаем родственников — надо ждать, когда плита освободится. Атабай все записал в «журнал», а хозяин уже вынимал из буфета миску с кавурмой и бутылку «Московской». Поставил на стол, табуретку пододвинул к Атабаю:

— Садись, гостем будешь!

Зная, что нарушает закон гостеприимства, что обидит хозяина, борясь с непреодолимым желанием промочить горло хотя бы одной стопкой, Атабай нашел в себе силы отказаться:

— Извините, на работе не пью. Нагорит мне, если узнают… Если в следующий раз откажусь, можете отрубить мне голову!

На этот раз пронесло, в следующий отказаться будет легче — успех окрыляет. Так и было дальше, а в некоторых домах как будто насмехались над ним, думали, на водку просит: «То днем с огнем не сыщешь вас, а когда не надо, шляетесь. Разве в это время проверяют плиты? Что-то подозрительно… На бутылку, наверное, хочешь, парень, получить? Признайся…»

Кое-где ему вовсе не открыли, хотя он слышал через дверь, что хозяева дома. В двух квартирах оказались знакомые: «Атабай! Давно бы так. Бог помощь, не пей больше». В квартирах, где мужская половина была дома, Атабай долго не задерживался: увидит, что здесь не тот, кто ему нужен, и поскорее вон. За один вечер он обошел два больших дома. Наутро начал обходить следующий. В двадцати девяти квартирах он побывал, но того, кого искал, не встретил. Оставалась последняя. Он нажал кнопку звонка, не чувствуя уже никакого желания продолжать поиск — был голоден и зол. За дверью спросили: «Кто там?» — «Инспектор горгаза…»

Дверь приоткрылась, женщина выглянула в щелку:

— У нас хорошо плита работает. Все равно смотреть будете?

— Надо, так положено, — неуверенно сказал Атабай. Его впустили. Женщина показалась ему привлекательной — в шикарном платье из японского шелка… но он не успел полюбоваться ею, потому что из глубины квартиры раздался мужской голос:

— Жена! Это ко мне?

Атабай даже вздрогнул, по телу побежали мурашки. Он прошмыгнул в кухню и приник к плите. «Не надо спешить уходить отсюда, может быть, хозяин заинтересуется и сам сюда выйдет, и я украдкой посмотрю на него, голос ведь того самого типа… Только бы не узнал меня, а то будет скандал. А чего, собственно, бояться? Может, я на самом деле работаю в горгазе». Такими сомнениями терзался Атабай, отвинчивая и привинчивая гайки, винты, шурупы, стараясь запомнить место каждой детали, чтобы, не дай бог, не испортить исправную вещь.

Молодая красивая хозяйка вертелась вокруг него, заглядывая то под руку, то в середину плиты, все хотела о чем-то спросить — Атабай это чувствовал, но ему не хотелось никаких просьб. Хозяйка наконец осмелилась:

— У меня к вам одна просьба…

— Мне только этого и нужно, уважаемая, — буркнул Атабай.

Молодая женщина кокетливо улыбнулась:

— Только не обманете?

— Вас что, все время обманывают? — Атабай собирал плиту, а мужчины не было слышно, и он не знал, что же ему сейчас предпринять. — Не доверяете мне, если так спрашиваете. Не умею я вести дела с женщинами. У вас, по-моему, есть в доме мужчина?

— Вах, если бы мужчины были деловыми, то женщины не мучились бы. Ужинает. Пойдемте тоже — за компанию…

Хаитбаев вымыл руки, но не сразу пошел за хозяйкой, медлил, надеялся, что муж все-таки выйдет сам. Всего-то нужна секундочка, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Пусть он сам выйдет, хозяйка, а то неудобно, я в грязной одежде.

— Идемте, идемте!

Атабай сразу узнал его, хотя тот на него не смотрел, сидел над пиалой, уткнувшись в газету. Не поднимая глаз от листа, спросил:

— Сколько возьмешь, чтобы колонку поставить?

— Договоримся.

Хозяин, так и не глядя в лицо Атабаю, протянул ему руку, подвинул к нему чайник и пиалу:

— Пей чай, а я просмотрю газеты. За неделю накопилось, я быстро читаю, натренировался.

Он пробегал глазами четвертую страницу газеты, потом откладывал ее в стопку. На одной из газет задержался подольше. Атабай вытянул шею:

— Что-нибудь интересное?

— Если читать все подряд, мозги не выдержат. Телевизор, радио, телефон, кино, знакомые… Столько информации, и все это нас волнует, взвинчивает. Еще и газеты… Вот встречаешь знакомого, беседуешь с ним о делах, о том о сем. Скольких это нервов стоит! А сколько у меня знакомых? Тысяча! Со сколькими из них я встречаюсь каждый день? С десятками!.. Вот они-то, эти встречи, телевизоры, газеты и прочее, сокращают нашу жизнь. День за пять проходит. В нашем роду никто меньше чем до девяноста лет не доживал, а после того, как появились телевизоры, радио, телефон, бедняга отец не дотянул и до шестидесяти. Нет, пора с этим кончать! Бери пример с меня. Радио не слушаю, по телевизору смотрю только хоккей, да и то последний период, в газетах только некрологи читаю… Что такое некролог?! Это сообщение об освободившихся вакансиях! Смотри! Освободились сразу две солидные должности. Неплохо? Кто их займет? Может быть, кто-нибудь из нас или наших знакомых? А? Смотри!

Хозяин протянул Атабаю газету так настойчиво, как будто он должен был переписать должности почивших директоров и немедленно идти просить эти места себе.

— А вам-то что за дело, кто займет эти должности?

Хозяин вскинул глаза на Атабая и с сожалением спросил:

— Ты и вправду не читаешь некрологи?

— На кой черт они мне сдались! — Атабай вдруг разозлился. — Если в нашем роду хоть кто-нибудь умер раньше ста лет, можете плюнуть мне в лицо. Все долго живут, потому что не читают некрологов.

Атабай поднялся, в самых дверях услыхал, как за спиной зазвучала мелодия программы «Время».


Следствие билось над вопросом: почему Бердыева упорно отказывается давать дополнительные показания? Она как будто сговорилась с доктором, их слова почти дословно совпадали: «О встречах уславливались на работе, а потом я приходил к ней (он приходил ко мне). Вот и все». Это и было бы все, если бы не та пепельница, наполненная окурками. У всех, кого можно было заподозрить, были взяты отпечатки пальцев, но они не совпадали с теми, что остались на кончиках папирос.

На очередном совещании руководство рекомендовало побыстрее прояснить эту часть следствия. Хаиткулы упрекнули в задержке расследования, хотя он с этим и не согласился, доказывая, что расследование медленно, но верно движется вперед, что показания Бердыевой лишь одно из звеньев в длинной цепи всего следствия.

Оставшись один после этого совещания, Хаиткулы снова мысленно перебрал все факты, связанные с этой женщиной. Если во дворе твоего дома машина наезжает на человека и ты об этом знаешь, можно ли остаться безучастным? Что, скажем, в таком случае сделала бы Марал? Правда, это несколько другая ситуация: Марал живет в большом доме, вокруг много народа. Она живет на втором этаже. Довольно безопасно ей высунуть голову из окна и закричать: «Эй, что вы делаете! Перестаньте!» У Бердыевой возможностей было меньше — живет на окраине, в отдельном доме, на первом этаже, без мужа. И все же…

Критические замечания, сделанные на последнем совещании, оставили неприятный осадок. Хаиткулы перебирал все сказанное, находил новые аргументы в свою пользу… Но кого он сейчас убеждал? Только самого себя. Он вздохнул и снял трубку, набрал номер и тому, кто подошел к телефону, сказал сердечно, но с грустью:

— Марал Мовлямбердыева, я люблю вас от всего сердца. Нет… больше ничего не хочу сказать, только это.

Марал ответила:

— Вы опоздали, надо было раньше сказать. Слишком долго вы держали эти слова в себе. За давностью срока они не могут быть приняты к сведению!

Она весело рассмеялась, а Хаиткулы улыбнулся.

Марал рада была этому звонку, но ей взгрустнулось после него. Она любила, когда Хаиткулы говорил ей такие слова, однако в последнее время они стали не только радовать ее, но и тревожить.

Почему после этих звонков, когда он изливал душу, заставлял жену ликовать, почему вечером, дома, он был подавлен, молчалив? И Марал поняла, что, когда ему плохо, когда дела не клеятся, Хаиткулы звонит ей, говорит эти слова. Ему нужно услышать ее смех, почувствовать ее поддержку.

Марал стала бояться этих его слов, они были вестниками неблагополучия в работе Хаиткулы.

Если бы он догадался, что эти звонки уже не в радость его жене, если бы знал, как мучительно теперь она думает после них: «Ну что там могло еще стрястись?» — он перестал бы звонить. Но Марал не могла ему сказать об этом. Она стала еще заботливей, еще внимательней к мужу. Когда он возвращался домой и она видела, что ему не по себе, то встречала его так, будто он отсутствовал целый месяц. Старалась казаться веселее, чем обычно, была предупредительной во всем, ласковой и покорной. Когда время тревог проходило, Хаиткулы становился совсем другим — простым и веселым. Но у Марал тогда уже не было сил вторить ему. Долго сдерживаемые чувства прорывались наружу, тайком от мужа слезами облегчала душу…

Талхат вошел к нему неожиданно, и Хаиткулы вздрогнул, сердито взглянул на него: не любил, когда его сотрудники суетились попусту. У Талхата и был сейчас суетливый вид. Однако и строгий взгляд Хаиткулы его не остановил:

— Шел, шел и вернулся! По-моему, мы допустили ошибку!

— Какую еще ошибку?

— С Бердыевой, о которой сегодня говорили на совещании.

— И ты тоже? Ну, пили, пили…

— Никто не пилит! Послушай, в чем ошибка! Отпечатки пальцев проверяли? Проверяли. У кого? У всех, кого подозревали… А у одного человека не проверили?.. Ошибка!

— У кого же?

— У ее мужа, который сидит в колонии… Скажешь — чушь? Но колония-то близко, мало ли что…

Хаиткулы хотел сказать: «Чушь!» — но передумал, попросил:

— Принеси дело ее мужа, но говорю тебе откровенно: такая гениальная гипотеза могла прийти в голову только капитану Хасянову.

Талхат принес объемистую папку — дело Мамедмурада Бердыева, почти четыре года назад осужденного на пять лет. Хаиткулы полистал папку, попросил Талхата немедленно отнести снимок с отпечатками пальцев криминалисту. Талхат бегом выбежал из кабинета, минут через десять вернулся бегом.

— Он самый, товарищ майор! Он!

— Что за чертовщина, Талхат! Собирайся, едем в Энск.

ЭНСК

Начальник колонии, выслушав Хаиткулы, чуть не свалился со стула. Нажал кнопку — как из-под земли вырос дежурный.

— Я вас жду, где вы ходите?

Дежурный подумал про себя: «Что с ним? Из-за гнева на Али мстит Ахмеду. Какая муха укусила?» Он стоял и ждал распоряжений, но начальник колонии смотрел не на него, а на двух незнакомых милиционеров.

— Честное слово, вы меня обидели, товарищи. Вы, наверное, думаете, у нас здесь отара пасется, заключенные по своему желанию могут ездить домой когда им захочется. Это сущая ерунда!

Старший лейтенант, вызванный для разъяснений, побелел как мел. Да, в тот вечер он дежурил. Да, кое-что произошло… Позвонили из дому: «Быстрей приезжай, мать при смерти!» Дежурного шофера на месте не было, а Бердыев работает тоже шофером, на легковой…

— Успели к матери? Простились?

— Успел, товарищ капитан. Благословила, как говорится.

— Бердыева одного оставляли?

— Оставлял. Обещал, что ничего плохого не сделает. Мы и вернулись вечером вместе. Пока я у постели матери был, может, он отлучался к жене, она рядом живет. На час, не больше. Но разрешения не спрашивал.

Талхат спросил:

— Бердыев курящий?

Перепуганный старший лейтенант почти лишился речи, молчал. Начальник лагеря ответил за него:

— За час пачку может выкурить.

Виновник происшествия, не спросив разрешения своего начальника, вдруг повернулся и вышел из кабинета, а тот остался в растерянности — с одной стороны, надо сразу же заняться проступком старшего лейтенанта, с другой стороны, именно тот помог сейчас следствию. Он ходил из угла в угол по кабинету, и было видно, что все случившееся он воспринял как личное оскорбление. Хаиткулы его понимал — перед ним был исполнительный служака, преданный делу и ненавидящий малейшее нарушение устава или инструкции. Хаиткулы представлял, как нелегок был путь капитана по служебной лестнице вверх, как боялся он ошибок. Он с сочувствием смотрел на него.

Начальник снова вызвал дежурного:

— Привести Бердыева!

Мамедмурад Бердыев оказался актером средней руки. Он хитрил, выкручивался, ничего прямо не говорил. Глаза его перебегали от одного присутствующего к другому: перед кем заискивать? На вопрос, был ли дома в тот вечер, ответил возмущенно:

— Клевета, гражданин капитан! Клевета на честного человека! Я второй год хожу в вечернюю школу, на аккордеоне играть научился, в самодеятельности выступаю. Скоро кончится срок, начну нормальную жизнь, как все. Не вешайте на меня собак. Я здесь сначала в цехе работал, хорошо работал. Легковую машину мне доверили? Доверили! Самого гражданина капитана вожу!

Начальник колонии хотя и смотрел на него исподлобья, зная цену всем его словам, но все-таки пару раз кивнул: «Так и есть! Работает хорошо, встал на правильный путь, может выйти досрочно». Хаиткулы достаточно было первых же слов Бердыева, чтобы составить о нем представление. Он молча наблюдал за ним, закурил, потом стал говорить, обращаясь к Бердыеву:

— Отлично, Мамедмурад, что вы взялись за ум. Желание исправиться — самое важное качество для заключенного. Но дорога перед вами трудная и длинная. Если в душе останется хоть капелька лжи, на полпути потеряете направление. Будет жаль… У вас же хорошая специальность, хороший дом, жена, мать…

Бердыев насторожился, с минуту пристально смотрел на майора, потом весь скрючился, низко нагнул голову, жалобно простонал:

— Не трогайте мою семью.

Хаиткулы понял, что сейчас самое время сказать главное.

— Мамедмурад, я ничего не хочу от вас скрывать. Ваша жена арестована… После того, как вы побывали у нее…

Мамедмурад больше не слушал его, закрыл глаза, а голова его, будто подрезанная, склонилась на плечо. Талхат Хасянов схватил со стола графин, бросился к Бердыеву. Хаиткулы остановил:

— Не спеши, Талхат, ему не надо воды. Он все слышит и, думаю, все видит.

Начальник колонии тоже не усидел на месте, подбежал к закатившему глаза Бердыеву, но, услыхав слова Хаиткулы, вернулся к своему столу. Спросил у Хаиткулы:

— Вы что, знаете его?

Хаиткулы нахмурил брови:

— Нет, вижу в первый раз. Но понял, как только увидел. Что, разве за ним такие штуки раньше не водились? У актеров в запасе много разных приемов… Ну что, Мамедмурад?

Бердыев как ни в чем не бывало поднял голову:

— Освободите жену, или сожгу себя!

— Если бы после вашего прихода домой под окнами дома не убили человека, то я не стал бы знакомиться ни с вами, ни с вашей женой.

Услыхав об этом, Бердыев выпрямился, округлил глаза. Зрачки остановились, расширившись, лицо посерело, дыхание остановилось. Никаких признаков жизни, вот-вот рухнет на пол… Начальник колонии умоляюще смотрел на Хаиткулы, а тот терпеливо ждал. Но ждать пришлось бы долго, он решил прервать комедию:

— Мамедмурад, вы, кажется, меня не поняли. Вашу жену не обвиняют в убийстве.

Услышав это, Бердыев моргнул и громко засопел.

— Когда мы пришли к ней, то нашли под ее кроватью пепельницу, полную окурков. Она до сих пор отказывается говорить, кто курил. Мы бы давно ее освободили, но у нас есть подозрения считать ее причастной к убийству… Дальше: отпечатки пальцев на окурках ваши.

Мамедмурад залился слезами, забился в истерике, и даже Хаиткулы сейчас не был уверен, разыгрывает ли он их опять, или нервы на самом деле не выдержали.

— Гражданин майор, был я дома, был. Эх, сразу надо было сказать, а я… Простите, гражданин начальник.

Оказалось, что после того, как они приехали со старшим лейтенантом к тому домой, он ненадолго, часа на два, отлучался к жене, было это до десяти часов вечера. Потом вернулся к дому старшего лейтенанта и ждал его в машине. Больше ничего, что заинтересовало бы следствие, рассказать он не мог.

Хаиткулы и Талхат теперь торопились вернуться в город. Надо было отдать распоряжение об освобождении жены Бердыева. Кроме того, Хаиткулы казалось, что именно сегодня должен вернуться Бекназар.

ЧАРДЖОУ

Он действительно сидел в кабинете Хаиткулы. Они рассматривали его так, будто он жених, который готовится к свадьбе. Было видно, что Бекназар еще не был дома, костюм мятый, рубашка несвежая. Хаиткулы хотелось отправить его домой, но Бекназар не ушел, пока не рассказал обо всем — не о красотах Дагестана, не о том, что ел-пил у горцев, а о Мегереме, о деревне Цумада. Не стал только рассказывать об охоте на джейрана, о том, что пять дней пролежал в больнице.

Хаиткулы вынул из стола моток телеграфных лент.

— А это что?

Бекназар прочитал несколько слов, смутился:

— Считаю, что это не имеет отношения к главному. Расскажите лучше, что у вас делается.

— Потерпи до завтра, новости есть, хорошие новости.

Чуть не силой Бекназара отвезли домой.

Хаиткулы предложил подполковнику Джуманазарову вынести Талхату и Бекназару благодарность за успешную работу в Махачкале и в коше Дашгуйы. Подполковник не возражал:

— Согласен. Но теперь я знаю, как заставить вас работать. Вас, оказывается, критиковать надо, вас критика мучает. Нажали на вас — и дело пошло. Так что, майор, говорите мне, когда вам нужна критика. Сколько хотите, столько получите.

Хаиткулы пропустил мимо ушей эти иронические слова, сказал, что приступает к последнему допросу Ханум Акбасовой. Джуманазаров недоверчиво покачал головой:

— Хорошо бы, если последний.

— Думаю, что последний. Мегерем рассказал, откуда монеты. Все оказалось проще, чем мы думали, — она скупала их. В трудные времена люди, бывает, и золото готовы чуть не даром отдавать. Она и пользовалась чужой бедой.

— Женщины пошли упрямые. — Джуманазаров потер лоб. — Что ваша Бердыева, сколько возились с ней, что эта Акбасова. И все же, майор, не очень верьте ее словам, она кого угодно может заставить поверить ей. Не забудьте, как долго она водила вас за нос.

Допустимый срок содержания Акбасовой в следственном изоляторе кончался. Прокуратура требовала немедленно завершить ее дело. За незаконные операции с золотыми монетами Акбасова получит довольно большой срок, Хаиткулы это знал и понимал, что надо действительно завершать ее дело. В конце концов, монеты не имеют прямого отношения к убийству подпаска — можно принять за основные те улики, которые собрал Бекназар. Да и взятки, которые она брала на винозаводе, — это тоже всплыло наружу.

На последнем допросе Ханум сначала вела себя, как всегда, очень свободно, кокетничала, хотя Хаиткулы и Бекназар почувствовали в ней и некоторую перемену — настороженность и раздражение. Видимо, она догадывалась, что этот разговор решающий. Села к ним как можно ближе, почти лицом к лицу с Хаиткулы. Он не стал ее отсаживать.

— Слава аллаху, опять вас вижу! Если вы будете так редко приходить к нам, то мы, бабы, совсем заскучаем. Кавалеров здесь нет, одни только рассохшиеся арбы…

Оба милиционера молчали.

— Да и в вас обоих я ошиблась…

Ответил Бекназар:

— Если бы вы раньше это поняли, было бы лучше. Ничего, и сейчас не поздно.

— Вы, грузчик, не так меня поняли.

— Как же вас понимать? — вмешался Хаиткулы.

— А вот как: я жалею, ребята, что вовремя не заставила вас передать дело в прокуратуру. Меня бы давно здесь уже не было. Вы же не умеете обращаться с женщинами! Они любят ласку, а грубость ранит их душу. С ними надо говорить не так, как вы, на другом языке.

Хаиткулы понял, куда она гнет, — оклеветав их, она могла бы заставить прокуратуру вынести решение об ускорении проведения суда и отправки ее затем в колонию. Это ее последняя возможность замести следы, но теперь она опоздала…

— Так на каком же языке надо говорить с вами?

— На прокурорском. Два разных языка — милицейский и прокурорский. С вами трудно договориться. А с прокуратурой можно. Совсем другие ребята — отзывчивые. На днях был случай… В камере со мной сидела женщина. Видели, наверное. Красивая, как кинозвезда. Еще красивей, чем я. Волосы как волна, глаза как у газели. Голову любому вскружит. Ее один парень обманул, она ему и отомстила — долго будет помнить. Так вот, знаете, в нее влюбился молодой помощник прокурора, который вел ее дело. Она тоже в него влюбилась. Парень дал ей слово: «Буду ждать твоего возвращения». Девушка плакала от радости, все обнимала меня, вместе плакали. Она мне сказала: «Брошу свое ремесло». Понимаете, чем она занималась после того, как ее тот, первый, соблазнил и бросил?.. Когда она уезжала, мы все до одной плакали… Видите теперь, какие сердечные, гуманные люди работники прокуратуры! Настоящие джентльмены. Среди вас разве найдется кто-нибудь, похожий на того парня?

Хаиткулы без всякого интереса выслушал ее байку, он знал, что среди осужденных женщин такие истории распространяются часто. Своего рода фольклор. Он ждал от Ханум чего-то другого, какой-нибудь хитрости, а все свелось к сентиментальной выдумке.

— К вопросу о джентльменах мы скоро вернемся, — сказал он сухо. — Сейчас давайте окончательно разберемся с вашим наследством, полученным от матери… Не было его, как не было прежде и клада.

Хаиткулы выложил перед ней весь ворох доказательств, которые собрал Бекназар. Он говорил не очень долго, но так весомо, что Ханум поняла: и вторая ее карта бита, упорствовать не имеет смысла. Не дала досказать Хаиткулы, призналась, что в разные годы скупала монеты у многих лиц. Прятала их в тот самый кувшин, он-таки разбился.

— У кого покупали? Можете назвать хотя бы одного человека?

— Нет. Сама я этим не занималась. Помогал скупать посредник.

— Имя, фамилия?

— Шариф Шаимов.

— Кто он?

— Работал у меня шофером.

— Если устроим с ним очную ставку, он подтвердит, что скупал для вас золото? Уверены в этом?

— Конечно. Только если сможете уговорить его прийти.

— Уехал куда-нибудь?

— Уехал!

— Куда?

— На тот свет!!

Хаиткулы вздрогнул, в сердце вонзилась иголочка. Никто никогда на допросах его так не разыгрывал. А в глазах Ханум прыгал злой огонь: «Ну что? Получил?»

Она встала, и никто не усадил ее обратно. Взяла ручку, подписала, не читая, протокол, который тут же протянул ей Бекназар. У нее было одно намерение — поскорее уйти отсюда, и Хаиткулы не стал бы ее задерживать, но подал голос Бекназар:

— Ханум, вам передает привет Мегерем.

Она резко отвернулась:

— Он здоров? Видели его?!

— Здоров. Я его видел в махачкалинской тюрьме. Он обвиняется в покушении на жизнь двух милиционеров. Кроме того, на какие средства он купил два дома, две машины и все остальное?

Ханум слушала его стоя, потом рухнула на стул. Затряслась в рыданиях. Бекназар налил в стакан воды, протянул ей, она ударила его по руке. Стакан отлетел в сторону, осколки стекла со звоном стукнули об дверь. Она распахнулась, показалось испуганное лицо конвоира. Ханум встала, пошла к открытой двери, потом обернулась, посмотрела на Хаиткулы, вернулась и снова села. Сквозь слезы проговорила:

— Гражданин майор, Мегерем ни в чем не виноват. Как его можно спасти? Я скажу вам, откуда взялись монеты, только облегчите его участь…

Хаиткулы и сам понимал, что тайна золотых монет остается не раскрытой до конца. Возможно, часть их, как и драгоценности, были по дешевке куплены Ханум, а остальные?.. Что он мог сказать ей сейчас? Что позаботится о ее муже? Постарается найти для пего смягчающие его вину обстоятельства? Чепуха! Не может он этого сделать даже ценой потери ключа к разгадке тайны этих монет.

— Во-первых, Мегерем виноват, и вы напрасно его защищаете, во-вторых, я не могу брать на себя невыполнимых обязательств. И о его, и о своей судьбе вы должны позаботиться сами, и чем скорее, тем лучше.

Через несколько дней городской суд осудил Ханум Акбасову за незаконные операции с золотом и за соучастие в хищениях на винозаводе, она была отправлена в женскую исправительно-трудовую колонию.


Хаиткулы и Бекназара вызвал с себе подполковник Джуманазаров:

— Что мы предпринимаем, чтобы выйти на след преступников? Из Ташкента ничего утешительного не сообщают. Что скажешь, Хаиткулы?

— Все-таки я склонен думать, что они или из нашего города, или в крайнем случае из близлежащих районов. Стоило бы тщательно просмотреть картотеки прежнего областного управления внутренних дел. Можно посоветоваться и с пенсионерами, которые прежде работали в милиции…

— Хорошая мысль.

Джуманазаров позвонил кому-то, поздоровался, расспросил о здоровье…

— Да, да… виноваты, справедливо обижаетесь, но если бы и вы справились о наших сотрудниках, они б немало обрадовались… Им ваши советы очень пригодятся…

Объяснил причину своего звонка:

— К вам зайдет наш начальник угрозыска. По важному вопросу… Сам все объяснит. Можно сегодня? Хорошо, передам ему. Придет.

Потом сказал Хаиткулы:

— Полковник в отставке. До того как упразднили у нас область, он был начальником областного управления внутренних дел. Я долго под его началом работал. Хорошо мы работали. Он тебя ждет после работы. Человек интересный, прекрасный рассказчик.

Хаиткулы отнесся к этому поручению как к приказу, оно не огорчило его, но и не обрадовало. Скорее даже огорчило. Джуманазаров по нахмуренному лицу Хаиткулы, по морщинам, вдруг проступившим на его лбу, понял, что совершил бестактность, не узнав даже, свободен ли майор сегодня вечером. Хотел извиниться и тут же забыл об этом.

Ветеран-полковник встретил Хаиткулы приветливо. Провел гостя в кабинет, одна стена которого целиком была закрыта стеллажом с книгами. На просторном письменном столе, стоявшем под окном, если его освободить от бумаг и книг, можно было бы сыграть партию в настольный теннис. Хаиткулы полковник усадил в кресло.

По всему было видно, что отставной полковник не разучился ценить свое и чужое время. Манеры, обстоятельность в разговоре, точность изложения мысли — все показывало, что полковник прошел настоящую профессиональную школу. Он понравился Хаиткулы с первой же минуты, а больше всего понравилось чувство собственного достоинства, с каким он держался.

Полковник говорил внятно и обдуманно.

— Нераскрытых преступлений теоретически не должно быть. Но, к сожалению, остаются и такие. Бывает, что мы сами виноваты в этом. Многое портит горячность… У хладнокровия тоже должна быть граница, иначе оно превращается в излишнюю осторожность, начинает тормозить следствие. В принципе же любое преступление может быть раскрыто. Ведь нас какая армия, и мы не одни, кроме милиции и прокуратуры, есть комсомол, дружинники, школьники, партийные, профсоюзные организации… Преступник, по существу, сразу оказывается в изоляции, никогда не знает покоя, а ведь это страшно для человека. Это, собственно, и есть его конец! Чуть криво ступил — все, попался. Дома, на улице, в кино, даже в пустыне, везде надо остерегаться, ни на ком лишнее мгновение нельзя взгляд задержать — вдруг заподозрят, вдруг узнают!

И все же иногда преступления остаются нераскрытыми, особенно в городах. В конце пятидесятых годов был и у нас случай. Может быть, слыхали… Убили женщину с дочерью. Их убили летом в собственной лачуге. Свидетели были, но все равно мы не смогли раскрыть тот случай. Недалеко от домика, в том же дворе, старики играли в лото до позднего часа. Они люди чуткие, при них лишнее слово скажешь — запомнят, а ночью закашляешь, на следующий день уже скажут, сколько раз ты кашлянул, — «всю ночь не давал спать». Но и они ничего не могли рассказать путного. Видели, как перед заходом солнца во двор вошли двое, видели, как около десяти часов их провожала до ворот та, которую зарежут этой же ночью… Все силы бросили на поиски убийцы. Работники у нас и тогда были прекрасные. Я сам не спал и другим не давал лишний час отдохнуть. И все же ничего не вышло. От стыда готов был сквозь землю провалиться. Свидетелей достаточно, почти весь двор видел, что пришли двое с мешками, но как они выглядели, почти никто, видите ли, «не обратил внимания»! Когда после такого слышишь в автобусе, что-де «милиция не работает, зря хлеб ест», становится не по себе. Были и такие, что прямо в лицо говорили: «Вы с ними заодно, что ли?» Ну, это просто плевки злобных людей, но все же приятного мало. После того происшествия я больше месяца провалялся в больнице.

Полковник, пока говорил, все время смотрел в глаза Хаиткулы, но тот не был этим смущен. Во взгляде полковника была строгость, даже жесткость, но и доверие к собеседнику. Он разбирался в людях и сразу же оценил, кто сидит перед ним, понял, что его слова не пролетят мимо ушей этого молодого майора.

— Почему я тебе привел этот пример из моей практики? Ты не должен торопиться, надо работать абсолютно спокойно. Никаких точных сроков! У тебя есть не срок, а цель — раскрыть преступление. Сроки ставятся, и понятно почему: чтобы не ослабить ход расследования, чтобы оно не пошло на самотек… И вместе с тем, если ты завершишь дело не за один срок, а за два, даже и тогда будь доволен своей работой…

Хаиткулы слушал полковника, но мысли его стали сбиваться на другое, на тот случай, о котором тот только что рассказал. Он так и видел этот двор и двух человек с мешками на спинах. Жители не запомнили их, значит, они были здесь в первый раз. Мать с дочерью принимают своих гостей, те пьют, едят. Летом солнце заходит в девять-десять часов, а пришли они примерно в семь. Женщина провожала их, когда солнце садилось. Три часа… Что они могли делать все это время? Только отдыхали?..

Полковник сразу же отреагировал на рассеянность майора, сделал паузу, давая собеседнику возможность использовать и свое право продолжения беседы.

— Простите, товарищ полковник. Вы говорили об очень важных вещах. Я уже думал о них… Но мне не дает покоя случай, о котором вы только что рассказали. Убийц было двое. Подпаска скорее всего убили также два человека. Примечательное сходство.

— Нет, майор, это преждевременный вывод. Почему объединили эти случаи? Оснований нет…

— Основания, по-моему, есть, и вернуться к тому случаю тоже, я думаю, не поздно. Они ушли на глазах соседей, но могли вернуться потом, когда все легли спать.

— То, что они вернулись, ничем не подтвердилось. Во дворе спали люди. Они бы услышали стук в дверь, проснулись бы.

— А если те предупредили хозяйку, что вернутся, если, скажем, не сумеют достать билеты на вечерний или ночной поезд?

— Ты сам понимаешь, что она могла оставить ночевать у себя только очень близких родственников, просто знакомых не пустила бы ночью. А родственников, живущих далеко от нашего города, у нее не было.

— А где был ее муж?

— В колонии.

— В какой?

— Рядом с Магаданом.

— Да-а, я понимаю ваше положение, товарищ полковник, неудачи, конечно, не помогают следствию.

— Нет, майор, нам помешали успехи, а не неудачи, как ты сказал.

— Разве успехи вредят?

— Да. Иногда… Если совершаешь ошибку по причине первоначального успеха, мнимого на поверку, то очень трудно бывает найти правильную дорогу обратно… У двери того сарая мы нашли каблук от мужского ботинка. Оказалось, одного пьянчужки, не раз судимого, а тогда пропивавшего все, что можно было, и свое, и чужое. Когда деньги кончались, ходил по дворам и клянчил старье или милостыню. В тот день он заходил к этой женщине, просил пятерку. Она отказала, и многие слышали, как он ей пригрозил: «Я тебе покажу за это». Бедняга, он не ночевал в ту ночь дома. Отпирался, но суд был настроен против него. Выпустили его после того, как Ашхабад вмешался… Мы его оправдали — каблук он оторвал, зацепившись за порог калитки. Разозлившись, поднял его и швырнул… Ну, тот и улетел под дверь этой женщине. С трудом все это удалось подтвердить, он же никогда трезвым не бывал, ничего не помнил — где бродит, где ночует. Ночь проспал в овраге за железной дорогой… Теперь у меня к тебе несколько вопросов по новому делу… Старое тебе уже не пригодится.

Домой Хаиткулы вернулся поздно. Теперь он нисколько не жалел, что его начальник отнял у него свободный вечер. Он был убежден, что нескоро забудет сегодняшнюю встречу — может быть, никогда. Перед ним предстал человек несгибаемой воли, не опускающий рук ни при каких обстоятельствах. Человек, берущий на себя всю полноту ответственности и не сваливающий на других свои неудачи.

Он понимал, почему полковник не советовал вторично возбуждать дело об убийстве двух женщин. Профессионально он прав — когда голова занята одним вопросом, не стоит загружать ее и другими… И все же то преступление не выходило у него из головы. Порыться в том деле стоит — нет ли в нем моментов, сходных с делом об убийстве подпаска? Хаиткулы попросил Джуманазарова отпустить его в Ашхабад для проверки старых картотек. Подполковник охотно выписал командировку. Хаиткулы позвонил старому другу Аннамамеду: встречай!

АШХАБАД

Поезд Чарджоу — Ашхабад опоздал на полчаса. Аннамамед был на седьмом небе от радости, что приезжает его верный товарищ, и готов был бы ждать на вокзале хоть сутки… Хаиткулы приехал в костюме — было уже тепло, голова, как всегда, не покрыта. «Не меняет привычек», — с удовлетворением подумал Аннамамед. Друзья обнялись.

— Мне кажется, не успел я уехать, как ты вычеркнул меня из списка своих знакомых, — шутя, задел друга Хаиткулы.

Аннамамед Геллиев хотя и располнел, но не потерял чувства юмора.

— Своих друзей я записываю вот в этой книге. — Он показал на сердце. Как старший, первым стал расспрашивать Хаиткулы о его семье, о здоровье, делах и успехах в них. Они поехали к Аннамамеду домой на окраину. Рассвело, но город был окутан весенним туманом, фонари желтыми пятнами плавали в белой пелене. Туман изменил перспективу, улицы, казалось, раздвинули свои берега, дома были с трудом различимы. И все же Хаиткулы увидел из окна машины то, что хотел увидеть, — корпуса «Красного креста», которые он некогда излазил в поисках Марал.

Дом и двор Аннамамеда не изменились — все тот же виноградник, тот же заборчик, который сейчас показался Хаиткулы ниже, чем год назад.

Хаиткулы строго спросил Аннамамеда, стоя посреди двора:

— Друг мой, для чего ты кончал университет? Неужели ты не в состоянии даже застеклить веранду?

Дети и жена Аннамамеда встречали гостя на пороге дома. Услышав его слова, жена, улыбаясь, пожаловалась:

— Если не будете почаще приезжать и напоминать ему, боюсь, веранда рухнет на нас. Диплом защитил и совсем опустил руки.

Аннамамед защищался:

— Что я слышу? Стрекочет как сорока, а дома так ни слова! Мне уже становится завидно на чужих жен, такие они общительные. Ну теперь и мне будет кем гордиться. У Марал что, тоже острый язычок?

— Еще какой! Мне тоже становится не по себе, когда она молчит.

Младшие дети Аннамамеда то и дело забегали к дядям, уютно расположившимся на кошме, отделанной нохурским орнаментом. Тормошили их… Детей у Аннамамеда много, растут быстро.

— Старшая учится в десятом, тоже хочет стать юристом. Девушке, я считаю, больше подойдет другая профессия — врач или учитель. Она, когда была маленькой, любила в больницу играть, все колола нас «шприцем»… Не могу ее уговорить. Посоветуй, что делать?

Хаиткулы поднял чайник, давая понять, что он пустой, и крикнул:

— Гелин-эдже[11], чаю!

Больше года Хаиткулы не был в этом доме, но то, что он чувствует себя здесь как родной человек, обрадовало Аннамамеда.

Жена принесла новый чайник:

— Пейте! Теперь мы пьем амударьинскую воду. — Забрала пустой чайник и вышла.

Хаиткулы негромко, чтобы не было слышно в приоткрытую дверь, ответил другу:

— Если бы не ты был старше меня, а я, надрал бы тебе уши за плохие советы дочери. По-моему, это предрассудок, что каждая девочка должна стать врачом. Не от этого ли многие из них так плохо бывают подготовлены? Становятся врачами без любви к профессии, и результат — равнодушие к больным. Так что считаю: то, что ты говоришь, — это почти преступление. Разве тебе нравится врач, который хочет побыстрее отделаться от тебя? Или когда он на твоих глазах листает учебник, чтобы определить, чем ты болен?.. Мы часто приходим в ужас, когда узнаем, что кто-то бросил институт через год-два после того, как поступил. Пропали, мол, годы! А я думаю, наоборот, спасены годы! Те, кто вовремя понимает, что плохо быть посредственным врачом, инженером, учителем, агрономом, гораздо дальновидней своих родителей. Дочь хочет стать юристом — отлично! Девушки зачастую бывают справедливей, чем ребята, их сверстники. Женщины, по-моему, вообще лучше чувствуют, где правда и где ложь.

— Вах, убедил! Боюсь, что попал не в бровь, а в глаз, но это я не о дочери сейчас, а о себе… По-моему, я тоже посредственность в своем деле, только не хватает силы воли признаться в этом.

Аннамамед последние слова проговорил с горечью.

— Это что-то новое! Что за настроение, Аннамамед! Или с Ходжой Назаровичем портятся отношения?

Аннамамед покачал головой.

— Нет, собой я недоволен, в этом все дело. В моем возрасте становятся полковниками, не то что подполковниками. А я живот отрастил, а все с одной звездочкой хожу. Даже младший сын спрашивает: «Когда я в школу пойду, ты уже будешь генералом?..» Ему через два года в школу…

Откуда появились эти мотивы, которых никогда прежде Хаиткулы не слышал? Звания, звездочки… Каждый солдат носит в ранце маршальский жезл… Есть ли он в ранце Аннамамеда? Ведь он очень умен и проницателен, не говоря уж об исполнительности. А разве не он в лицо критикует тех, кто всю славу хочет присвоить себе? Не от него ли доставалось и Ходже Назаровичу? А спокойная атмосфера в его отделе, благодаря которой работа идет согласованно и дружно? Опять благодаря Аннамамеду. Хаиткулы по сравнению с другом просто необузданный человек. Это с виду он разумный и хладнокровный, но он-то сам знает, чего ему стоит всегда держать себя в руках. Вот и Аннамамеду трудно с его характером, в общем-то золотым, но немного медлительным для завоевания маршальского жезла.

— Если говорить правду, Хаиткулы, причины твоего ухода из министерства до сих пор мне непонятны. Я много думал об этом, седины прибавилось от этих мыслей. Если хочешь, чтобы я совсем не побелел, давай поговорим откровенно.

Хаиткулы выставил руки ладонями вверх, посмотрел на них — так делают с давних времен те, кто обещает говорить только правду:

— Чего же ты не понял? Меня после университета посадили сразу на весьма высокое место. Но опыта было мало, приходилось работать с оглядкой на других, к тому же боялся ошибиться. Ты думаешь, я испугался Ходжи Назаровича? Ничуть! Не горюй! Кто знает, не встретимся ли мы с тобой здесь когда-нибудь.

— Я бы хотел работать с тобой… Между прочим, Ходжа Назарович, как и ты, считает, что не из-за разногласий с ним ты ушел, а ради работы, которая тебе тогда была больше по душе. Он один раз разоткровенничался, сказал: «Хаиткулы далеко вперед смотрит». Считает тебя очень способным.

— Отлично! Хвала его проницательности, только я к себе отношусь иначе. Давай-ка сходим к нему!

Ходжа Назарович встретил его с неподдельной радостью, назвал его «бравым молодцом», попросил поподробней рассказать о ходе расследования. Затем подвел итоги:

— Незачем тебя ни ругать, ни хвалить, Хаиткулы. От этого дело не продвинется. Меня сейчас интересует одно: ну, скажем, задержите этих двоих, а дальше что? Какие предъявите им обвинения? Что они припугнули Берекета и заставили везти их в Ташкент? На шоссе и около сгоревшей машины они не оставили следов…

— Мы нашли номер от той машины, которым они соскабливали следы, на нем есть отпечатки пальцев. Этого может оказаться достаточно, чтобы предъявить обвинение.

— Возможно, но на убийство подпаска это еще не проливает свет. Эта сторона следствия вообще мало отработана. Что, думаешь, могло произойти на самом деле? Как он попал в город?

— Он мог заблудиться и не попал в аул. Оказался в городе. У него одна мысль: побыстрее попасть в аул. То, о чем он узнал, он должен поведать руководству колхоза или районной милиции. Возможно, он оказался на автовокзале и встретил там человека, который только что был у них в коше. Подпасок обрадовался, увидев того, кому сейчас же можно довериться. Это мог быть один из тех двоих, которые выдавали себя за представителей народного контроля. Весь вид подпаска вызывает у него подозрение… Знаете, такой несчастный и очень встревоженный мальчик не может не вызвать вопроса: что с тобой? Тот по детской доверчивости рассказывает все, думая, что нашел сочувствующего человека. А нашел своего убийцу… Тот не советует ехать в аул, лучше сразу обратиться здесь, в городе, к хорошим людям, он завтра познакомит с ними, они во всем разберутся. Эта встреча могла произойти только во второй половине дня, ближе к вечеру, иначе подпасок, не хотевший терять и минуты, не согласился бы ждать следующего дня… И вот согласился, а потом поддался на уговор поехать к кому-то там «посоветоваться». Ну и завезли его…

— Неясно только, почему они не повезли его в степь или в другое глухое место. И еще: откуда взялась машина? Неужели, чтобы расправиться с подростком, надо было украсть ГАЗ-69? Значит, машина появилась раньше? Надо бы вам покрепче увязать место преступления с самим преступлением… Слабых мест еще много. Не забывайте, что после поимки преступников вы столкнетесь, возможно, с опытными в этих делах людьми, виновными они легко себя не признают. Надо, чтобы каждая деталь следствия была отработана.

Выйдя из кабинета, Хаиткулы медленно побрел по знакомому коридору, дома иногда снившемуся ему. Вот и его дверь. Хаиткулы осторожно прикоснулся к номеру на ней, только после этого толкнул дверь.

В кабинете не было никого, и он обрадовался этому… Вот за этим столом три года назад сидел старший лейтенант Мовлямбердыев. На стене над его столом отрывной календарь. Не веря своим глазам, Хаиткулы всмотрелся в листок. День, месяц, год те самые, когда он был здесь в последний раз. Та же картонка у календаря с выведенными на ней буквами. «X. М.». Тот самый календарь, который он собственноручно вешал на стену! «Спасибо, Аннамамед, вижу, твоя работа», — растроганно подумал Хаиткулы, садясь в кресло за такой знакомый ему стол.

Окинул взглядом кабинет — почти ничего в нем не изменилось. Потом заметил на своем столе записку. Почерк Аннамамеда: «Хаиткулы, папка на твоем столе — это интересующее тебя дело. Сиди и читай, я скоро позвоню или вернусь».

Он раскрыл пухлую, как подушка, папку. Нашел в ней пакет со снимками, сделанными на месте преступления. Он тщательно рассмотрел их, пытаясь хоть как-то представить себе тех, кто совершил это злодеяние. Вот снимок общего плана. На матрасе, расстеленном прямо на полу, лежит окровавленная женщина. Глаза открыты. Черные волнистые волосы упали на грудь, несколько прядей лежат на подушке. Значит, перед сном она мыла голову — женщины только тогда распускают свои косы. Одежда аккуратно повешена на спинку стула. Платок, видимо, свалился с головы от резкого движения, но снимки, сделанные крупным планом, говорят о том, что она не оказывала сопротивления. Рядом металлическая кровать, на которой лежит ее дочь. Такие же волосы, подвязанные платком, — вместе мыли перед сном головы. Глаза закрыты, значит, смерть наступила во сне. Никаких следов насилия или беспорядка вокруг постели. Убита ударом ножа в сердце. Убийца осторожно подкрался и нанес точно рассчитанный удар. Действовал матерый рецидивист.

Как же все могло произойти на самом деле? В полночь раздается стук. Женщина слышит его и вспоминает, что те двое предупредили ее — вернутся заночевать, если не достанут билетов на поезд. Видимо, прочными нитями связана эта женщина с ночными гостями, если безропотно подчинилась им. Наверное, открыла дверь и проводила в соседний закуток: «Там ложитесь».

Дочь крепко спит, ее мать некоторое время ворочается, но потом тоже засыпает. Дверь в их комнату открывается без скрипа, и те бесшумно входят. Девушку хорошо видно, лунный свет через окно падает на ее постель. Один из них наносит ей удар ножом, второй в это время следит за матерью. Та просыпается от шума. Ей приставляют нож к горлу и требуют выполнить что-то, причем немедленно… Что?.. Загадка! Она подчиняется, ей можно было не угрожать, она, конечно, видит мертвую дочь и без того на все согласна… Тот же самый, а может быть, другой расправляется потом с матерью.

Хаиткулы не нашел ничего о мотивах преступления. Требование, приказ нападавших этой женщине — всего лишь его домысел. Непохоже, чтобы у этих женщин могли быть ценности, обстановка убога, одежда без претензий. На одном из снимков было видно, что матрас, на котором лежала женщина, сбоку вспорот. В материалах ни слова, кем он был вспорот… Или же он был рваным. Хаиткулы убедился, что следствие быстро приняло версию о возможном виновнике — владельце оторванного каблука, и оно безостановочно пошло в этом направлении.

Он сделал несколько выписок. Отметил себе, что муж убитой в это время отсутствовал: был осужден и находился в колонии. Очень внимательно изучил показания свидетелей о внешности тех двоих, которые, по-видимому, и были убийцами. Показания на этот счет разноречивы: двое свидетелей видели двух человек разного роста, третий утверждал, что они были примерно одинаковыми — выше среднего роста, но все сходились в одном: один был худой, второй же — «плотный», не полный, а именно «широкий в кости».

Из дальнего уголка памяти Хаиткулы всплыла фотография Сарана. Хотя майор не имел оснований считать его причастным к тому убийству, но не мог не подумать о нем и попытался сейчас сравнить его внешность с предполагаемой внешностью настоящего убийцы. Сарану сейчас 65 лет, он полный, но это нажитая полнота, 16 лет назад он не мог быть таким полным, скорее всего он тогда был упитанным, тоже «плотным». К тому же он высокий.

Хаиткулы записал в блокноте четыре вопроса:

1) Чем занимался Саран в те годы?

2) Его внешность. Давно ли он стал носить бороду и усы?

3) Мог ли он знать женщину, убитую 16 лет назад?

4) Судьба мужа этой женщины после освобождения. Могла ли быть связь между ним и Сараном?

Не будет ли пустой тратой времени искать ответы на эти вопросы?.. И все же Хаиткулы решил разобраться в них. Конечно, подпасок убит не ножом, но, не каждый преступник действует раз и навсегда согласно избранной им «системе».

Он понял, что его дела в Ашхабаде подошли к концу. Надо побыстрее возвращаться в Чарджоу. Пришел Аннамамед, и Хаиткулы сказал, что сегодня же улетает домой. «Если ты сегодня не переночуешь, ты мне недруг и не брат», — настаивал Аннамамед, но скоро сдался и заказал один билет на вечерний рейс до Чарджоу.

— Время еще есть, чем хочешь заняться?

— Чем должен заниматься провинциал, попадая в столицу? Конечно, идти в «Детский мир». Куплю Солмаз куклу и мяч.

— Что еще?

— Ничего. Потом я в твоем распоряжении.

— Прекрасно! — Аннамамед набрал номер Ходжи Назаровича.

— Товарищ полковник, Хаиткулы сегодня улетает!

Ходжа Назарович сердито ответил:

— Чарджоуские товарищи перебарщивают. Через пять минут жду у себя!

Аннамамед положил трубку:

— Обиделся старик. Ты же обещал зайти к нему домой.

Через пять минут полковник в своем кабинете сказал им только: «Хаиткулы улетает в девять, а сейчас начало шестого, в семь приходите оба ко мне», — и отпустил их.

В семь они были у Ходжи Назаровича, который устроил короткий прощальный ужин, а в восемь вечера такси подвезло всех троих к ашхабадскому аэровокзалу.


«Объявляется посадка на самолет, вылетающий рейсом № 122 до Чарджоу».

— До скорой встречи, друзья! — Хаиткулы пожал руку Ходже Назаровичу, обнял Аннамамеда.

— Уверен, скоро увидимся, — деловито ответил Ходжа Назарович.

— До очень скорой встречи! — убежденно сказал Аннамамед.

Хаиткулы вошел в автобус, но стал на задней площадке так, чтобы можно было видеть их обоих. Автобус тронулся, он видел, как они машут ему. Расстояние до самолета пустяковое, автобус едет медленно — можно рассмотреть и тех, кто проходит по летному полю, и пассажиров встречного автобуса, он тоже ползет как черепаха. Когда автобусы проходят один мимо другого почти вплотную, чуть ли не касаясь стеклами друг друга, пассажирам ничего не остается, как разглядывать друг друга с известной бесцеремонностью. Хаиткулы поймал на себе пристальный взгляд из встречной машины и, недовольный этим, сердито посмотрел в ту сторону. Его взгляд пересекся с чужим не более чем на полсекунды, но этого было достаточно, чтобы привести Хаиткулы в смятение. Человека в серой каракулевой шапке он явно видел в первый раз, но то, что между ними есть какая-то связь, он почувствовал очень сильно. Неужели один из тех двух?! Какая досада, что не разглядел как следует того, кто сидел рядом! Этот, в шапке, отдаленно напоминает «словесный портрет»… Что еще?.. Да! Его сосед держал во рту сигарету, жевал губами от нетерпения — поскорей бы приехать и закурить. «Почему он так на меня смотрел? Слишком хмуро для друга. Знает меня… Он из тех, кто знает меня и не любит со мной встречаться…»

Все эти мысли пронеслись в голове Хаиткулы, может быть, еще быстрее, чем он обменялся взглядами с тем человеком. Решение пришло мгновенно, и вот он уже пробирается к водителю, бесцеремонно расталкивая стоящих в проходе. «Вещи, наверно, забыл, растяпа», «Нахал, толкается», — бранят его, но Хаиткулы не обращает на это внимания.

— Надо вернуться! — Красная книжечка Хаиткулы замаячила под носом у шофера. — В том автобусе сидит преступник! Поворачивайте! Откуда сейчас прибыл самолет, не знаете?

— Не помню… Из Махачкалы или из Москвы. Вы не беспокойтесь, сейчас мы их догоним.

Автобус круто развернулся, шофер дал газ, здание аэровокзала стало надвигаться на них… Но автобус с прилетевшими пассажирами уже стоял. Пассажиры с сумками, чемоданчиками, портфелями уже выходили из него. Хаиткулы выскочил на ходу, крикнул несколько слов дежурным милиционерам, все вместе побежали за толпой прибывших из Махачкалы пассажиров…

Хаиткулы не ошибся. Это были они — те, кого пока безуспешно разыскивала узбекская и туркменская милиция. Высокий случайно увидел Хаиткулы и теперь ругал себя, что заставил его посмотреть в их сторону. Если майор знает его?.. А может быть, уже и «словесный» портрет у них готов… Он толкнул сидящего рядом старика:

— Вставай, башлык. Пробирайся к выходу.

Старик закашлялся, потом возмутился:

— Куда спешишь? Ты что, змею увидел?

— Хуже… Чарджоуского майора.

Старика захлестнула злоба на Длинного:

— Как получилось, щенок? Он тебя видел? Узнал?

— Знать-то он меня не знает, а все же надо бояться его. Пошли!

Они первыми выскочили из автобуса, сначала Длинный, за ним выпрыгнул Старик, так же легко, как будто они были одного возраста. Старик оглянулся и увидел, что другой автобус уже останавливается рядом. Они выбежали к стоянке такси. У ближайшей машины Длинный оттолкнул человека, который через полуоткрытую дверцу вел переговоры с шофером. Тот отпрянул, выронив сетку с апельсинами. Они покатились, как тяжелые ватные мячи, под ноги спешащей толпе, не обращавшей ни на что внимания. Длинный рванул заднюю дверцу, втолкнул в машину Старика, протиснулся туда следом за ним.

— Шеф, вперед! Червонец за нами.

— Дам червонец тому, кто вас отсюда вытряхнет!

Шофер умолк, почувствовав на своей шее холодок лезвия. Шутки плохи! И включил зажигание. Он знал только, хотя ему об этом ничего не сказали, что ехать надо как можно быстрее. Машина скачком сорвалась с места и, набирая скорость, скрылась за ближайшим углом. Старик давал указания, он, видно, хорошо знал город. «Прямо, направо, налево, снова направо». Стрелка спидометра качнулась до 100 и меньше уже не показывала: острие ножа вонзалось глубже, если стрелка отклонялась влево от ста…

В считанные минуты такси было далеко от аэропорта, где Хаиткулы на стоянке машин расспрашивал незадачливого пассажира, рассыпавшего апельсины.

— Номер такси не запомнили?

— Вах, зачем мне было на номер смотреть? Вах, черт бы побрал того негодяя!

— Шофер был туркмен?

— Самый настоящий туркмен.

— Отказывался везти или нет?

— Хотел везти… Немного подожди, говорит, возьмем еще пассажиров, тебе дешевле станет. А тут сзади кто-то как схватит за плечо, чуть руку не вырвал, негодяй.

— Видели того, кто схватил вас?

— Как я мог видеть, чуть лбом не врезался в столб. Хорошо руку подставил, а они уже смылись, будь они прокляты…

— Узнали бы шофера, если встретили?

— Узнаю, узнаю, почему не узнать…

— Быть может, заметили, как они были одеты?

— Не помню, кажется, шапка на одном была из серого каракуля и на пальто воротник такой же, а пальто… Как бы это сказать? Шершавое…

— Спасибо, яшулы.

Он записал адрес пассажира, попросил дежурных по аэропорту посадить его в такси, а сам позвонил домой Аннамамеду и Ходже Назаровичу и рассказал о случившемся. Полковник по рации отдал распоряжение дежурному ГАИ и оперативной группе немедленно приступить к задержанию и проверке городских такси.

Такси в это время выехало за городскую черту, и, сбавив скорость, поползло вверх по дороге к горным отрогам. Свернули в сторону и стали подниматься на вершину холма. Не доехав до нее, остановились. Шофер, не глядя на пассажиров, проговорил:

— Не тянет дальше…

Длинный велел заглушить мотор:

— Дальше и не надо. Ставь на ручной тормоз. Выходи!

Шофер послушно вылез из машины, Старик ловко скрутил ему руки, потом связал их намертво своим кушаком, сбил с ног. Длинный повозился в машине, слил из бака бензин, убрал тормоз. Отошел в сторону. «Волга» сначала медленно, потом все быстрее и быстрее покатилась вниз, пока не исчезла в темноте. Раздался скрежет и стук — машина свалилась с уступа на дно оврага.

Длинный подошел к шоферу, поставил грязный, на толстой подметке ботинок ему на грудь:

— Благодари бога, что ты туркмен… Если не будешь держать язык за зубами, то тебе будет…

Он провел указательным пальцем по своему горлу слева направо, щелкнул языком.

— Посмотри на часы! Не двигайся никуда до двенадцати, мы проследим. Если двинешься раньше — будет плохо.

И оба пропали во тьме южной ночи.

Они разошлись в разные стороны.

Подходя к городу, Старик несколько раз пытался остановить такси, но никто не взял его. «Может, это к лучшему. Наверняка все машины проверяют», — подумал он и пошел дальше. Длинному повезло больше, его подсадил шофер УАЗа. На перекрестке дежурный ГАИ проверял документы у пассажиров такси. На них же никто не обратил внимания. Так было и на другом, и на следующем…

Дружинник с красной повязкой на рукаве и с палочкой постового вырос перед ними как из-под земли. Молодой шофер, с только что пробившимися черными усиками, равнодушно достал документы. Настроение у Длинного вмиг стало скверным: он было думал, что самое страшное позади. Почувствовал, как весь одеревенел, а так хотелось вдавить тело в спинку сиденья, спрятаться, раствориться в нем. Подумал, что надо было вырвать руль у шофера и гнать дальше, что есть мочи, или пригрозить, чтобы не останавливался. Поздно! Он приоткрыл дверцу, у которой сидел, и готов был выскочить и бежать отсюда, пока хватит сил, а потом биться с ними со всеми, если попробуют взять живьем. Он давно знал, что больше всего на свете боится людей, не милиции, а людей вообще. Лучше всего быть одному — ну со Стариком куда ни шло, и все.

Дружинник взял из рук шофера права, спросил паспорт или другое удостоверение личности, а Длинный, чтобы разрушить тягостное для него молчание, попросил у дружинника спички. Своего голоса не узнал, он не попросил, а потребовал, зарычал. Но дружинник и не взглянул на него, пошарил в кармане, вынул коробок, тряхнул — не пуст ли? — и протянул Длинному. Старик еще в такси отдал ему свои сигареты, чтобы они стали для Длинного маскировкой, сам же Длинный никогда не курил. Он не спешил возвращать коробок, стал пускать густые струи дыма в затылок шоферу. Дружинник вернул документы, показал палочкой — «проезжайте!». Длинный почувствовал, что тело расслабилось, затянулся еще раз, потом выкинул сигарету. Спички так и остались у него.

Проехав сельскохозяйственный институт, остановились. Он рассчитался с шофером и, петляя в темноте, вышел к нужному ему дому. Посреди двора дремал большой пес, он не залаял — вильнул обрубком хвоста и проводил до веранды. Длинный разулся, и в это время на шум вышла женщина в платье из тонкой, просвечивающей на свету ткани. Без слов взяла его за руку, ввела в комнату. Здесь было жарко от горячо натопленной голландской печи. Длинному показалось, что не только тело стало согреваться, но и все внутри.

Старик уже сидел за столом посреди комнаты и ел. Не выпуская из рук мосла, кивнул Длинному — садись! Рядом с ним сидела другая женщина, прижималась к старику, гладила его плечи. Длинный сел и сказал той, что привела его:

— Дженнет-джан, мы хлеб привезли. Две буханки.

— Покажи скорей!

Длинный, проголодавшийся за день, собрался было протянуть руки к еде, но раздумал, встал, вышел на веранду. Вернулся со свертком. Дженнет-джан взяла его, прикинула на руке — тяжел ли? — развернула, передала подруге;

— Сахра-джан, ну-ка посмотри.

Сахра-джан, она же Сахрагуль, развернула сверток, вынула буханку из полиэтилена, поковыряла — край отделился, внутри открылось пространство, в нем небольшая тыковка. Сахрагуль вынула ее, тоже прикинула на ладони, посмотрела на Длинного:

— Килограмм?

— Врешь! Что, не чувствуешь тяжести?

— Не чувствую. Моя рука привыкла считать удары сердца моего милого. — Сахрагуль положила голову Старику на плечо. — Ладно, тебя не обманешь. Вижу — полтора!

— В двух буханках три килограмма — это двадцать четыре тысячи рублей.

— Нам три тысячи. Верно? — Сахрагуль повела плечами. — Привозить, знаю, нелегко, но и сбывать, сами представляете, непросто.

— Трудностей становится больше, но и жадность ваша не уменьшается. — Длинный от голода начал злиться.

— Не волнуйся, эти деньги не пропадут, мы их копим тебе на похороны!

Обе подружки когда-то были замужем, и казалось, жизнь их будет такой, как у всех, в заботах о мужьях и детях, с обычными радостями и огорчениями семейной жизни. Но семейное счастье не состоялось, детей у них не было, и жизнь их пошла по другому руслу.

Они взвалили на себя тяжкое бремя опеки разных сомнительных личностей. Они помогали в темных делишках, и щедрое вознаграждение было для них радостью, выше которой, они считали, ничего не может быть. Первое время побаивались, что кара настигнет их, как настигала их временных мужей. Утешали друг друга: «Бросим, скоро бросим…» НО время шло, привычка и безнаказанность брали свое, все реже посещали сомнения и угрызения совести.

Они стали чуждаться друзей, подруг, соседей, замкнулись в своих стенах. Если прежде, встретив мать с ребенком, умилялись и тосковали о своей несложившейся судьбе, то теперь толкали одна другую: «Посмотри на эту дуру, она год за годом стирает пеленки. Ни радости, ни свободы…»

Так продолжалось долго, но прошло время, и прежняя тоска снова стала являться в этот дом. Чем старше становились, тем страшнее казалось будущее. Это было не раскаяние, а именно тоска, которую уже с трудом могли разогнать друзья, попойки, деньги.

Сначала каждая из них признавалась в этом только себе, потом стали изливать свои чувства друг другу. По ночам, обнявшись, чтобы не было очень страшно, обсуждали свое будущее, строили планы.

— Старые мы уже… Но лет пять еще есть, чтобы вернуть все, что потеряли, — плакала Дженнетгуль в плечо подруге.

— Чокнутая! От обглоданной кости и собаки отворачиваются.

— Что же делать? Может, кончим с этим?

— Когда?

— Завтра. Ты ищи мне мужа, а я тебе.

— По-моему, нас все мужья знают.

— Что же, мы ничего не сможем изменить?.. Давай бросим!

— Мужиков?

— Нет, теръяк[12], а то сгнием в тюрьме…

— Да, если сейчас попадемся, то все — пиши пропало… Можно и завязать, только как жить будем?

— Не накопила, что ль?

— По секрету скажу, лет на пять хватит. А потом кто меня кормить будет? Государство таким пенсию не платит.

— Ну что, пробуем завязать? Вместе начали, вместе кончим. С какого дня?

— С завтрашнего.

— Завтра они должны приехать.

— Скажем — завязали.

— Если кто-нибудь из нас не бросит это занятие, пусть у него глаза вытекут, договорились?

— Пусть вытекут!

День назад дали эту клятву, а потом с распростертыми объятиями встретили старых знакомых. Задушевного ночного разговора будто и не было.


Ходжа Назарович находился у пульта управления городской милиции, поддерживая связь с оперативной группой. Как только наступала пауза, он тут же вызывал по радио какой-нибудь пост ГАИ. Около одиннадцати часов вечера он передал руководителю группы:

— Они, видимо, уже добрались куда хотели и сейчас спокойно попивают чаек. Теперь ищите такси, которое увезло их из аэропорта в город. Особенно тщательно проверьте окраины. Жизнь шофера в опасности.

Дежуривший на пульте лейтенант протянул ему трубку:

— Товарищ полковник, вас «Копетдаг» вызывает.

— Первый слушает.

— Товарищ первый, говорит «Копетдаг». По приказу второго возвращаемся из Аннау. Ничего нового. Сейчас завернем к предгорьям. Если там ничего не найдем, разрешите снова побывать в таксопарках?

— Разрешаю!

«Копетдаг» — это был Хаиткулы, сидевший в одном из милицейских «газиков». Он сидел впереди, рядом с шофером, потому что его звание было выше звания капитана — руководителя опергруппы. Капитан, он же второй, и попросил Хаиткулы доложить о ходе поиска.

Разбитую «Волгу» они увидели еще с шоссе. Несмотря на падение с высоты, фары у нее не погасли. Разделились — одни спустились в овраг к машине, другие отправились туда, откуда «Волга» начала падение. Услышали голос, звавший о помощи: «Эй, люди, помогите, я здесь». Хаиткулы подбежал первым. Шофер остался лежать в том положении, в каком его оставили бандиты, — на спине. Хаиткулы развязал ему руки, пытался помочь ему встать на ноги, но они не слушались его, сам он весь дрожал. Язык с трудом ворочался во рту. Хаиткулы вместе с капитаном подсадили его в «газик». Шофер долго не мог прийти в себя.

Капитан по рации вызвал дежурного кинолога с овчаркой, а Хаиткулы начал задавать шоферу вопросы.

— Почему же вы не пытались уйти отсюда?

— Испугался темноты, видите, какие здесь крутые откосы.

— Если бы мы не приехали, так и остались бы лежать?

Хаиткулы возмущала беспомощность этого человека, его пассивность.

— А что было делать?

Хаиткулы лег на землю, показал, как может ползком передвигаться человек, у которого связаны руки и ноги.

— Когда вот так двигаетесь, даже очень медленно, повязки постепенно ослабевают. Надо было ползти к шоссе, там вас могли бы увидеть из проходящих машин.

— Откуда я знал. Раньше никогда не приходилось попадать в такой переплет.

— К утру вы замерзли бы… Ну ладно. Начнем с того момента, как они сели к вам в машину.

Шофер поведал обо всем, что произошло.

— Один был высокий, а другой — старик, страдающий от кашля?

— Вах, еще как кашлял! Я думал, у него кишки вывалятся наружу…

— Высокий чем-нибудь особенным выделялся?

— Бровей почти нет, похож на этого… на Пантамаса. Глаза так и сверлят. Как посмотрел на меня, так все силы ушли.

— Какие вещи при них были?

— Высокий нес сетку с хлебом… Как будто в Ашхабаде нет хлеба.

— Точно помните, что это был хлеб? А может, чурек, выпеченный в тамдыре?

— Собственными глазами видел у высокого две буханки хлеба в сетке. Да… забыл сказать — буханки были завернуты в полиэтиленовые пленки…

— О чем они говорили между собой?

— Молчали, как будто языки отнялись. Старый дорогу показывал, а высокий ни слова.

— Кушаки, которыми они вас связали, чьи?

— Их.

— Старик курил?

— Курил.

— Куда они потом пошли? Вместе или врозь?

— Не видел, я же лежал. Пошли оба в ту сторону, откуда вы пришли, слышал шаги, но недолго.

Приехал милиционер с собакой. Она уверенно довела их до города, потом след затерялся среди многих других. Ночной поиск, таким образом, закончился безрезультатно.

Наутро Хаиткулы первым делом позвонил из управления в Чарджоу своему начальнику. Объяснил причину задержки в Ашхабаде, описал ситуацию и попросил подполковника Джуманазарова узнать все о Саране и о муже убитой шестнадцать лет назад женщины.

Участковые Ашхабада в это время получили приказ обойти все дома и квартиры своих участков и обращать внимание на всех подозрительных. Хаиткулы предложил Ашхабадскому угрозыску обратиться по телевидению к гражданам города с просьбой оказать содействие в поимке рецидивистов. Предложение было принято. Днем и дважды вечером телевидение передало это обращение. Сообщались приметы преступников.

Обе девицы, Сахрагуль и Дженнетгуль, тоже слышали эти сообщения. Обе чуть со страха не умерли, когда узнали, что натворили их дружки. Сахрагуль подумала, не пойти ли в милицию, это им потом зачтут… «Вот и начнем новую жизнь. Кто мог подумать, что они не только „промышляют“, но и кое-чем похуже занимаются? Откуда приехали гости? Куда потом поедут? Есть ли у них родные? Однажды спросила об этом, но они тут же заткнули рот: „Ешь фрукты, но не спрашивай, где их сорвали“. — „Три года едим, а все еще не знаем, в каком саду растут эти фрукты. Посадят за решетку как сообщниц. Ох, скажешь — посадят, не скажешь — тоже посадят… И все же надо сходить“».

Она действительно собралась было в путь, чтобы привести участкового, как вдруг в калитку постучали. Стучали настойчиво.

Сахрагуль выбежала во двор, открыла калитку. Перед ней стоял сам участковый. Козырнув, сказал:

— Соседи жалуются, что опять приводите к себе посторонних. Позавчера ночью устроили веселье…

Дженнетгуль тоже вышла на стук, хотела что-то сказать, но Сахрагуль остановила ее и не дала больше рта открыть милиционеру. Затараторила:

— Вы — человек не семейный, как и мы, а нам не сочувствуете. Разве не страдаете от своей одинокой жизни? Были бы у нас мужья, все было бы по-другому… Людям мало, что мы такие несчастные, они еще осуждают. Никого у нас не было… Болтают… Позорят невинных…

Слезы потекли у нее из глаз, Дженнетгуль готова была присоединиться к ней… Милиционер был жалостливым человеком и больше всего на свете боялся женских слез.

Услышав стук, Старик и Длинный замерли, они в это время подсчитывали деньги, которые им передала Сахрагуль за предыдущую партию «товара» Если бы участковый вошел в этот момент, похоже, он мог бы взять их голыми руками — оба буквально оцепенели от неожиданности. Они не помышляли о бегстве, потому что деньги тогда остались бы здесь.

Дженнетгуль, вбежавшая в комнату, так и застала их — стоящими на коленях перед кучей денег. Бросилась Старику на шею:

— Пронесло, пронесло!

Куцый кобель вошел за ней, помахивая хвостом, как сообщник.

Дженнетгуль теперь прильнула к Длинному:

— С каждого по пятьдесят рублей за то, что отвели опасность…

Длинный, не споря, протянул ей две бумажки. Дженнетгуль сунула их в вырез платья.

Старик, все еще стоя на коленях, спросил, знает ли она в этих местах человека, который любит «левачить» на машине. Дженнетгуль прищелкнула языком: «э-эк», что означало «нет». Вошла Сахрагуль, Старик и ей задал тот же вопрос. Та подняла глаза к потолку, вспоминая, есть ли такой человек, спросила Длинного:

— Сколько дашь, если найду его?

Длинный понимал, что опасность вплотную приблизилась к ним. Зло спросил:

— Сколько тебе нужно, столько дадим!

Сахрагуль горделиво повела плечами:

— Если нужен такой человек, стоит мне свистнуть, и он будет здесь.

Старик встал с коленей:

— Иди за ним. Пусть будет готов через полчаса.

— Привести его сюда?

— Нет. Пусть ждет нас на повороте дороги. Ровно через полчаса будем там.

Сахрагуль накинула на плечи зеленый суконный халат и вышла во двор. Вымощенная кирпичом дорожка вела к уборной. За ней низкая камышовая ограда. Сахрагуль, обойдя строение, легла грудью на изгородь:

— Э-э-э-й, такой-джан, если ты дома, покажись!

«Такой-джан» как будто ждал этого зова. Он вышел из дому. Не смутился, что был в одной майке и выглядел не очень-то красиво: на груди черной шерсти на палец, да и голова его от природы как-то странно сидела на его шее, будто на пружинах ходила из стороны в сторону. Подойдя к Сахрагуль, он оглянулся на свою веранду, потом прижал губы к губам соседки. Она не сопротивлялась.

— Сахра-джан, встань на цыпочки, я подниму тебя и перенесу к себе. Мы с тобой уже, наверное, месяц не виделись.

— Разве позавчера ночью не ты ко мне в окно влезал, а, сирота? Потерпи до вечера. Машина у тебя на ходу?

— Конечно… Приказывай, Сахра-джан!

— Ровно через двадцать минут будь в машине на повороте, нужно отвезти двух дойных коров.

— Куда хочешь отвезу. Дойные, говоришь? Ага, понял.

— Чем дальше отвезешь, тем больше получишь.

— Все сделаю! — Он снова прижал свои губы к ее губам, повернулся и, тряся головой, поспешил к дому.

Было семь часов утра, когда Старик и Длинный простились с подружками. Три года они сюда наведываются, и дом этот стал для них почти родным, но простились без лишних слов.

Старик шел впереди, шел медленно, как будто не спешил уходить отсюда. Он и правда не спешил. С ним происходило что-то непонятное ему самому. Много раз он уходил отсюда и всегда шел не оглядываясь, не ощущая горечи: еще один дом, о котором забываешь, перейдя порог, — а сегодня ноги налились свинцом. Или предчувствие чего-то нехорошего заставляло оборачиваться на гостеприимную веранду?

Даже усевшись на заднее сиденье «Жигулей», он чувствовал, что на затылке у него как бы выросли еще два глаза, которые видят и шиферную крышу, и черные маслянистые глаза Дженнетгуль. Не посмотрев даже, кто сидит за рулем, приказал:

— Жми в Теджен.

Подружки тем временем, будто сговорившись, рассуждали каждая про себя. «Выкрутятся, им не впервой, наверное», — думала Сахрагуль. «А если попадутся, нас не выдадут», — как бы вторила ее мыслям Дженнетгуль… «Ну а если попадутся? Это тоже неплохо. Три килограмма останется нам…» — «Старик, черт с ним, умрет в тюрьме, а Длинный тоже едва ли вернется, какой-то он несчастный…» — «Им могут и расстрел дать». — «А если у этого останется какая-нибудь беззубая старуха, которая скажет своему сыну: иди к этим девкам, отец там оставил кучу денег… Что тогда делать?» — «Пропали бы они оба, освободили бы от своего внимания, оба такие мерзкие и проку-то от них — только деньги…»

ТЕДЖЕН

В то время как их недавние подруги желали им смерти, Старик и Длинный сидели в чайхане Теджена, в сторонке, чтобы их видело поменьше глаз, и обсуждали свои дела.

— Выспался? — Старик насмешливо смотрел на Длинного. — Если не проснулся еще, то вокруг есть кому тебя разбудить. Только не здесь, правда. Здесь спокойно пока, поэтому и привез тебя сюда. Но положение становится серьезным. Что предлагаешь?

Длинный и правда выспался в «Жигулях», но мысли от этого у него не стали светлее:

— Сам об этом думаю, всю ночь думал. Жалею, что шофера оставили болтать о нас в милиции.

— Не жалей. Род туркменов и так невелик.

— Ну, об этом пусть другие думают. Что-то в последнее время ты стал мягкосердечным, башлык.

— Заметил? Что-то происходит, сам не знаю, сам удивляюсь. Тут как-то смотрю, а у меня слезы из глаз ручьем льются… Старею.

— Не горюй, учитель, ты у меня еще крепок. Что будем делать?

— Может, на север податься?

— Других мест нет?

— Здесь оставаться нельзя, поймают. На севере можно найти деревушку, где не только заночевать приятно, но и годы можно спокойно прожить. Люди там простые, доверчивые, гостеприимные, как туркмены… Переменю климат, может, кашель пройдет, здоровье-то, в общем, ничего. Еще долго поживу — лет двадцать, не меньше. За это время можно полмира обойти, все вокруг перевернуть. Наверно, и лекарства выдумают, чтобы жизнь продлевать. Будет в кармане тысяч двести, купим того лекарства и потом поживем еще долго-долго, пока деньги не кончатся.

Длинный заслушался Старика, не стал спорить с ним:

— Как скажешь, учитель. А сейчас что делать?

— С этой минуты забудь о бритье. Одежду сменим здесь же. Сейчас будем подаваться домой, на одну ночь, не больше.

Купив кое-что из одежды, переоделись в запущенной уборной автостанции. Машину теперь уже найти было непросто, не к каждому шоферу можно подойти, не вызвав подозрения. Старику приглянулась просторная кабина «МАЗа». Велел Длинному разыскать владельца. Увидев две двадцатипятирублевые купюры, тот подмигнул им и сказал, что к концу обеденного перерыва они будут в Чарджоу.

«МАЗ» рванул на полную мощь своего двигателя, и Старик почувствовал, что сердце у него снова тревожно сжалось. Ему опять стало жаль расставаться с маленьким городком, в котором они пробыли всего-то несколько часов. Стал думать о том, что время пока работает на них: сегодня и завтра их будут искать в Ашхабаде, а послезавтра уже повсюду, прежде всего в Чарджоу. Им нужна только одна ночь. Можно не повидаться с родными, но с теми, кто задолжал им, встретиться пора. Что там — впереди? Увидимся с чарджоуским майором или нет? Если не увидимся, то извини… гражданин майор!

АШХАБАД

Хаиткулы сидел в кабинете Ходжи Назаровича. Аннамамед был здесь же. Кроме них — начальник городской милиции и начальник угрозыска. Обсуждалась ситуация. Ходжа Назарович, правда, не столько участвовал в обсуждении, сколько размышлял над тем, как ему сегодня отчитаться перед министром. Его занимал один вполне конкретный вопрос: рассказывать ли ему о том эпизоде, когда бандиты буквально проскользнули у Хаиткулы между пальцев? Если сделать на этом акцент, то снимется с повестки дня назначение Хаиткулы начальником городского отдела внутренних дел в Чарджоу в связи с перемещением подполковника Джуманазарова. С другой стороны — зачем расставлять акценты? Надо рассказать просто, как было… Ведь если Хаиткулы завтра задержит преступников, то можно будет прослыть завистником, сказав о нем плохое.

Он вмешался в разговор:

— Я считаю, что надо еще раз по радио и по телевидению оповестить население. Лучше, если теперь выступит товарищ Мовлямбердыев.

Ему хотелось, чтобы стало известно: это дело не столько ашхабадской милиции, сколько чарджоуской, ее и вина, что преступники еще разгуливают на свободе.

Хаиткулы решительно воспротивился:

— Розыск ведется в Ашхабаде, ашхабадцы лучше знают свой город. Телезрители с большим вниманием, думаю, отнесутся к словам своего работника.

Подполковник, начальник милиции, поддержал Хаиткулы.

Ходже Назаровичу ничего не оставалось, как согласиться.

Хаиткулы вместе с приданным ему в помощь инспектором, выполнявшим одновременно функции шофера, поехал в Кеши (окраина Ашхабада). Там, в штабе милиции, должен был ждать участковый.

Его застали с тряпкой в руках: участковый протирал мотоцикл.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант! Вы уже знаете, зачем мы приехали к вам?

— Здравствуйте, товарищ майор! Знаю. Я вчера уже обошел свой участок. Все спокойно, как всегда.

— Ничего, обойдем еще раз. Вчера гостей кто-нибудь принимал у себя?

— Гости есть у некоторых, и ближние и дальние. Две семьи проводили родню из аула, одни вчера, другие позавчера… С них начнем, товарищ майор, хотя, по-моему, с ними все ясно, или с других?

— Участок ваш, вам и виднее. Имейте только в виду, что уехавшие могут вернуться, надо проверить всех…

— Вообще-то, товарищ майор, есть тут одна одинокая, с подругой живет… К ней часто приходят то одни, то другие. Соседи жалуются: шумно очень.

— Начнем с нее. Как зовут?

— Сахрагуль… Я уже предупреждал ее, чтобы шла работать. Одно твердит: «Работать не буду — мне мать помогает, да и муженек кой-что оставил».

В машине они доехали до дома Сахрагуль. Хаиткулы приказал старшему лейтенанту приготовить оружие, сам переложил пистолет из кителя в плащ. Участковый постучал в дверцу, вырезанную в воротах. Собака залаяла, бросилась к калитке. Послышались шаги, потом женский голос у самой дверцы:

— Кто там?

Участковый выдавил из себя:

— Участковый.

Калитка открылась, Сахрагуль не без кокетства спросила:

— Что-то ты зачастил к нам. Понравилось? — Увидев за его спиной Хаиткулы, собрала распущенные волосы с груди, забросила их за спину, тон стал другим: — Что надо?!

— Сахрагуль, не держи нас на пороге. Ты одна?

Участковый прошел мимо нее во двор.

— Одна я, одна! — крикнула Сахрагуль.

Участковый, держа правую руку в кармане, остановился посреди двора, огляделся, потом прошел к веранде. Хаиткулы и шофер пошли за ним следом. Растерявшаяся Сахрагуль подбежала к ним:

— Одна я, не веришь? — Она вдруг рассмеялась: — Входите, входите, убедитесь сами! Не верят еще…

Она прошла вперед. Распахнула перед ними дверь, ведущую с веранды в комнату. Участковый и шофер осторожно вошли. Хаиткулы задержал хозяйку:

— Останьтесь, Сахрагуль…

Он не знал, о чем ее спросить, — все же совершенно незнакомая женщина. Рискнул спросить наугад:

— Где те двое, которые ночевали у вас? Не бойтесь. Вам ничего не будет. Нас интересуют только двое мужчин — один высокий, похожий на Фантомаса, другой низенький, старый, лет шестидесяти.

Брови у Сахрагуль поползли вверх, глаза округлились, и Хаиткулы понял, что его слова попали в цель. Не дал ей опомниться:

— Это очень опасные люди! Быстрее скажите, где они?!

Сахрагуль боялась вымолвить хотя бы слово, стояла, одергивала в смущении складки роскошного японского халата.

— Ну, так где они?

Лицо Сахрагуль помертвело, выдавила чуть слышно:

— Вы опоздали, они еще вчера уехали.

— Когда?! Куда?

— Утром, в семь часов… Не сказали куда… Мы вчера сами хотели прийти к вам.

— Почему же не пришли?

Женщина потупила глаза.

— Эх вы!.. Это те, о которых объявляли по телевидению? Похожи?

— Они. Мы с Дженнет-джан как посмотрели передачу, так и решили: пойдем в милицию.

— Если искренне хотите помочь нам, то еще не поздно.

— Спрашивайте…

— Как зовут высокого?

— Гоша Сахатдурдыев.

— Старика?

— Халлы Сеидов.

— Сахатдурдыев вам хлеб привез?

— О! Такие скупые, будто в Ашхабаде хлеба нет… Приличный мужик хотя бы плитку шоколада купит, а эти…

В это время из комнаты вернулись участковый и шофер, оба пожали плечами — ничего подозрительного. Майор показал им на замок и дверь в конце веранды.

— Дайте им ключ, Сахрагуль.

Сахрагуль захныкала:

— Уехали они, говорю вам, там их нет. Вы их ищете или с обыском пришли? — Она готова была расплакаться.

— Обыска мы не имеем права делать, но так как в той комнате у вас нет окон, я прошу ее открыть.

— Вам нужны эти подонки?

— Да, они.

— Сейчас.

Она вышла с веранды, подошла к ограде из камышовых плит, крикнула:

— Эй, сирота! Выгляни на минутку!

«Сирота» оказался дома, он подошел к ограде. Сахрагуль пошла к дому, маня его рукой. Тот перелез через ограду и очень удивился, увидев перед собой милиционеров. Хотел тем же путем ретироваться, но Сахрагуль вцепилась в его руку.

— Он, он знает, куда они уехали. Я его попросила их отвезти.

Хаиткулы посмотрел на «сироту»:

— Это правда?

— Да, мы отвезли. Если Сахра-джан нам что-нибудь приказывает, мы не смеем отказаться.

— Куда их отвезли?

— В Теджен. Они там остались.

— Где именно? Точнее!

— В чайхане, в центре.

— Спасибо… сирота.

— Меня зовут Аманмурад.

— Вот что, Аманмурад! Без вас мне сейчас не обойтись. Сможете отвезти меня на вашей машине в Теджен?

— Почему нет? Поедемте!

Хаиткулы велел шоферу и участковому остаться и осмотреть кладовку. Сам пошел с «сиротой».

Шофер попросил у Сахрагуль ключ от кладовки, но она как будто не слышала его. Участковый вышел на улицу, вернулся с двумя женщинами.

— Извините, Сахрагуль, придется при понятых взломать замок.

Ключ висел на одной из косичек женщины, она дернула за него. Так, вместе с оторвавшейся черной прядью, и швырнула его к ногам шофера:

— На! Чтоб твои дети не видели радости! Чтоб жену свою ты нашел в чужой постели!

Но когда тот подошел к двери, она бросилась между ним и кладовой, легла под дверь. Трогать ее не решились — разъяренная женщина опасна вдвойне, может инсценировать избиение или спровоцирует на какие-нибудь неосторожные действия, да еще при свидетелях. Между тем смущенные женщины, которых привел участковый, потихоньку пятились к выходу, недружелюбно поглядывая на всех участников этой сцены. Одна попросила:

— Оставьте, пожалуйста, ее в покое. Она и так богом обижена!

Участковый разозлился:

— Эх, гражданочка! За спиной вы жалуетесь на нее, звоните нам: «Приводит посторонних мужчин, позорит весь район!», а в глаза защищаете ее.

Женщины остались, их даже прибавилось — кое-кто на громкий разговор завернул с улицы: «Что это случилось у наших красоток?» Такого наплыва чужих людей Сахрагуль, конечно, не могла вытерпеть — самый настоящий позор, — вскочила, отбежала от двери с истошным криком:

— Кто вас пустил сюда! Ну-ка вон из моего дома!

Лишние свидетели бросились наутек.

Шофер, воспользовавшись этим, открыл замок, распахнул дверцу, вошел внутрь. Из кладовки пошел такой тяжелый дух, что понятые снова отпрянули к дверям веранды. Участковый все же уговорил их встать у входа в кладовую. Включили свет. На одной стене комнаты был сооружен трехъярусный стеллаж: наверху рассыпана картошка, на среднем ярусе лук, на нижнем лежал мешок с рисом. К потолку на проволоке подвешена половина свежей бараньей туши.

Прямо перед собой участковый увидел столб, а на нем висящую на гвозде сетку, в ней сверток. Он сообразил, что это как раз и может быть то, что интересовало чарджоуского майора.

Шофер на глазах у понятых и, конечно, у Сахрагуль сдернул с гвоздя сетку, развернул полиэтиленовую пленку. Внутри оказались две буханки хлеба. Не рассчитав их веса, от неожиданности выронил одну буханку. По полу рассыпались куски хлеба, маленькая тыковка покатилась к ногам Сахрагуль. Она стояла, прислонившись спиной к стене, и недвижно следила за всем происходящим. Вдруг резко повернулась к стене и изо всех сил рванула на себе платье от плеча вниз. Одна половина платья осталась на ней, другая свалилась лоскутом к ногам. Широко раскрыв глаза, участковый смотрел на ее едва прикрытое тело. Женщины понятые воскликнули: «Бесстыдница!» — и тут же прикрыли ладошками рты.

Шофер, не обращая внимания на Сахрагуль, отвернулся от нее и занялся тыковкой. Открыл, понюхал содержимое, потом дал понюхать понятым:

— Знаете, что это такое?

Одна пожала плечами, другая сказала!

— Теръяк.

— У кого-нибудь дома есть весы? — спросил участковый.

Одна из женщин взялась сходить за весами. Другую шофер попросил принести из комнаты Сахрагуль какое-нибудь платье. Сахрагуль покорно переоделась.

Пружинные весы показали, что в одной буханке было спрятано 1 килограмм 300 граммов теръяка, в другой — полтора килограмма. Шофер спросил у Сахрагуль:

— Сколько израсходовано?

— Двести граммов.

Свидетельницы, с жадностью ловившие каждое слово, переглянулись, одна шепнула другой: «Дорогие граммчики!»

Шофер стал обходить кладовую, вскрывая один за одним мешки и мешочки с рисом, курагой и прочей снедью. Дошла очередь и до мешка с мукой, зашитого со всех сторон. Шофер ворочал, ворочал его и так и сяк, не понимая, с какого бока его можно вскрыть. Поднатужился, сдвинул с места, правая нога неожиданно провалилась. Сдвинул еще больше в сторону, оказалось, что на этом месте не цементный пол, рыхлая земля. Участковый опустился на колени, стал разгребать землю. Руками это делать было неудобно, взял с полки металлический совок. Работа пошла веселее, и через минуту-другую совок уперся в твердое. Он обкопал предмет со всех сторон, потом вытащил, поставил на пол. Понятые тяжело дышали над его головой, а он поддел совком крышку извлеченного из земли железного ящика. Крышка легко отвалилась в сторону, и все увидели сотенные купюры, плотно заполнившие ящик. Женщины охнули и отпрянули, как будто увидели перед собой змею…

Обыскали и другие примыкающие к кладовой помещения, но, кроме аптекарских весов, там не нашлось ничего интересного.

Милиционеры уехали, предварительно составив протоколы, которые подписали обе понятые. Пока участковый писал, пришла Дженнетгуль, не подозревавшая, какие сегодня у подруги неожиданные гости. Их обеих и забрали, причем Сахрагуль, боясь, что увезут отсюда ее одну, несколько раз обращалась к участковому, показывая на Дженнетгуль: «И она виновата… Я не одна».

ТЕДЖЕН

Из этого городка, не найдя там никого, Хаиткулы позвонил Джуманазарову:

— Оба преступника, как предполагается, выехали из Теджена в Чарджоу. Их видели. Настоящие имена: Гоша Сахатдурдыев — высокий, и Халлы Сеидов, старик, который курит и кашляет. Без проволочек надо их брать, товарищ подполковник. Разрешите вернуться в Чарджоу?

Но Джуманазаров не разрешил ему возвратиться.

— Здесь мы их встретим, не беспокойся, Хаиткулы. Для тебя же есть другое важное дело. Возвращайся в Ашхабад, бери кого-нибудь и поезжай в Геок-Тепе, там в психиатрической больнице находится муж той самой убитой женщины. Халык Мангыдов.

Озадаченный Хаиткулы положил трубку на рычаг.

ГЕОК-ТЕПЕ

Машина везет Хаиткулы и Аннамамеда в Геок-Тепе. Аннамамед что-то обстоятельно рассказывает, но Хаиткулы не слышит его, хотя порой поддакивает. Его мысли сейчас далеко отсюда, в Чарджоу. Аннамамед замечает, что друг его не слышит, машет на него рукой и отворачивается… Но вот они насквозь пересекли аул Геок-Тепе. Впереди маячат больничные корпуса. Еще минута, и «Волга» замерла у металлических ворот.

Дежурный настойчиво требует пропуска — милицейские удостоверения не производят на него никакого впечатления. После долгого спора соглашается сходить за дежурным врачом. Тот с большим уважением относится к удостоверениям, пропускает к главному врачу. Главный врач просит посидеть. Ждут. Правда, присесть им не удается, здесь одно только кресло в конце длинного коридора. Врачи в белоснежных халатах, порхающие, как ангелы, вокруг кабинета главврача, не обращают на них никакого внимания.

Наконец из кабинета вышел степенный, но вместе с тем очень делового вида человек. Пройдя половину коридора, почти скрывшись с их глаз, он вдруг круто повернулся и пошел прямо на них. Выяснилось, что они едва не прозевали того, кого ждали. Без всякого энтузиазма он пригласил их в кабинет. Выслушав, записал имя Халыка Мангыдова, с бумажкой в руке вышел из кабинета. Через полминуты вернулся с доктором, который, не поздоровавшись, попросил их изложить причину посещения этой больницы.

— Не понимаю, зачем вы приехали. — В голосе доктора было недовольство. — Вы опоздали на пятнадцать лет. Именно столько времени Халык Мангыдов находится здесь. Чем могу оказаться полезен, не представляю.

— Почему, доктор, он потерял рассудок? В чем причина: его наследственность, какая-нибудь болезнь или трагические обстоятельства его жизни?

— Последнее.

— Вы, наверное, знаете, что у него погибли жена и дочь?

— Я знаю об этом с его слов.

Хаиткулы не выдержал, почти закричал:

— С его слов?! Он что, приходит в сознание?

— Очень редко, примерно раз в год.

— Кроме вас, доктор, за ним еще кто-нибудь наблюдает?

— Нет, его болезнь — это моя кандидатская диссертация.

— Мы были бы вам очень благодарны, доктор, если бы вы рассказали нам то, что он говорил в минуты просветления…

— Понимаю. Вы ведь не любопытства ради приехали… — Доктор встал, открыл один из настенных шкафов, извлек из него папку, вслух прочитал: «Мангыдов Халык, 1920 года рождения». Он стал перелистывать страницы. Где-то в середине подшивки остановился.

— Слушайте… такая запись: ‹‹Примерно в десять часов утра больной пришел в сознание. Я вывел его во двор, и мы довольно долго прогуливались, он за это время рассказал о своей жизни… «Женился я в 18 лет в 1938 году, в тот же год меня призвали в армию. Очень тяжело было расставаться с любимой. Если бы мне предложили идти в армию до того, как я познакомился с ней, тогда пожалуйста — хоть на двадцать лет пошел бы, не жалел бы, пошел бы и не охнул! А тут мне казалось, что если первый поцелуй достался мне, то все остальные украдут другие. Ревновал как сумасшедший. Мы из Керки, из аула Дашлык, и девушка оттуда. Отец ее был военкомом городка. Поехать-то я поехал, да с полпути вернулся. Пока добрался до аула, такие муки ревности вынес, будто тысяча чертей меня пытали. Приехал, а меня сразу взяли под конвой. Объяснился так: „Я парень деревенский, сошел с поезда хлеб купить и отстал, куда ехать, не знаю, поехал обратно в аул“. Это меня спасло. В тюрьму посадили, а могло быть гораздо хуже — законы тогда были строгие. В сорок втором попал в штрафной батальон. За храбрость меня простили и послали в часть. Удивительное совпадение, но попал в батальон, которым командовал отец моей жены. Он подал заявление и пошел добровольцем на фронт. Я был все время при нем, как адъютант или что-то такое… В сорок третьем нас с ним накрыл снаряд у блиндажа. Он закрыл глаза навеки, успев перед смертью сказать: „Халык, у тебя дома трехлетняя дочь, мы ее назвали Гюльсенем…“ Больше ничего не сказал. Рука у меня была перебита, кисть повреждена, поэтому меня демобилизовали, отправили сначала в госпиталь, потом домой. Потом неожиданно повезло — стал копать под старой стеной, смотрю: кувшин. Разбил, оказался полным золотых монет. В то время такой клад было найти не редкость… Когда трудно становилось, я брал горсть монет и тратил. В пятидесятые годы перебрались в Чарджоу. Жена после смерти ее матери все время просила: „Переедем, переедем“. Зачем ее послушал?.. Потом я попал в одну историю и заработал восемь лет. Мне было тяжело, но за семью был спокоен. Прощаясь с женой, шепнул: „Будет трудно, пощупай наш матрас…“».››

Хаиткулы и Аннамамед слушали доктора затаив дыхание.

— На этом месте он как будто забыл, что с ним было дальше… Долго не приходил в сознание. Прошло несколько месяцев, пока он снова смог что-то вспомнить.

Доктор полистал папку, снова начал читать:

— «Узнав, что жена и дочь убиты, я чуть не лишился рассудка. Не верил до тех пор, пока не вышел из колонии и не приехал на их могилы. Соседи мне все рассказали. Решил разыскать убийц, проклинал свой язык, который так подвел меня. Но найти их не мог, тянуло все время к могилам, там я стал забывать себя. Хотел спалить весь мир, но оказался в больнице… Прошу вас, доктор, вылечите меня скорее, чтобы я мог отомстить. Вот этот язык подвел, доктор».

Сожалею, но больше нет записей, которые могли бы представить для вас интерес. Больной почти все время находится в забытьи.

Они простились.

ЧАРДЖОУ

Работники городского отдела милиции чувствовали, что наступают критические часы этого трудного дела, все до единого, кроме Хаиткулы, они собрались в кабинете начальника милиции. Джуманазаров открыл оперативку.

— По поступившим сведениям, преступники, убившие подпаска, ночью могли прибыть из Ашхабада через Теджен в наш город. Их имена и фамилии Гоша Сахатдурдыев и Халлы Сеидов. Немедленно узнать их адреса, по всем признакам они жители Чарджоу. Работники домоуправлений предупреждены. Операцией буду руководить сам. Как только адреса будут известны, немедленно звонить мне. Весь милицейский транспорт закрепляется за оперативными группами. В случае необходимости разрешаю использовать любой городской транспорт.

Из ворот городского отдела внутренних дел один за другим выскакивали мотоциклы и машины. Милицейские «газики» и «Жигули», включив сирены, на повышенных скоростях рассыпались по всему городу. Немного времени прошло, как на столе у Джуманазарова зазвонил телефон:

— Первый слушает.

— Я — «Бутон», товарищ первый. На моем участке прописан один из нужных нам людей. Оказывается, я его знаю. Он на базаре пропадал день и ночь, маклером был… Коль я его нашел, товарищ первый, разрешите…

Джуманазаров прервал его:

— Жди меня.

Из ворот выехала еще одна машина. Включила сирену. Разыскали «Бутона». Тот вместе с шофером держал под наблюдением дом — зарылся с головой в моторе под задранным капотом «газика». Джуманазаров махнул им, и вся группа, четыре человека, проскользнула во двор через приоткрытую калитку. Во дворе было пусто, но в доме и на веранде горел свет. Первый показал рукой сопровождавшим его лейтенанту и сержанту в сторону веранды: «Туда!» Сам же вместе с Бекназаром бросился к другой двери дома. Послушали, что происходит внутри, — тихо. Постучали. Дверь сразу распахнулась, за ней стояла старая женщина. Увидев милицию, запричитала:

— Ушел, уехал, бросил всех нас!

— Когда уехал, куда? С кем?

— Если бы он говорил нам…

Лейтенант привел из другой половины дома сына Халлы Сеидова — Семендера.

Джуманазаров кинулся к нему:

— Где отец?

— Не знаю. Уехал, когда я был на работе. Дядя Гоша должен быть с ним. Вы у него были?

— Пошли быстро с нами, покажешь, где живет Гоша.

В машине подполковник, рядом с которым теперь сидел Семендер, по рации передал дежурному, что операция «Адрес» закончена. Потом обернулся к Семендеру:

— Отец из Ашхабада вчера вернулся?

— Почему из Ашхабада?

— Разве не сказал, куда уехал?

— Нет. Никогда не говорил, куда едет и когда вернется. Исчезает, потом снова появляется. Четыре дня назад уехал куда-то, а вчера вернулся. Я пришел с работы, он как раз был дома. Что-то уж очень беспокойным мне показался. Громко начнешь говорить, кричит. На вопросы не отвечает. За ужином сказал: «Уезжаю, дня на три, на четыре отлучусь». Никогда перед нами не отчитывался, а тут вдруг сказал. Странно… Утром я собрался на работу, он сказал мне: «Постой». Сидел во дворе на топчане, курил. Подошел к нему, он долго смотрел на меня, потом бросил сигарету, раздавил ногой. «Сынок, будь здесь хозяином», — только и сказал. Я спросил, почему мне быть хозяином, он молчал, молчал, потом сказал: «Не спрашивай». Я повернулся и пошел, все время чувствовал на затылке его взгляд…

— Откуда он знаком с Гошей?

— Вместе из тюрьмы вернулись. Мы этого Гошу ненавидим.

— Почему?

— Не знаю… Просто так.

— Саран-ага у вас бывал?

— Чабан?

— Да.

— В год раз-другой приезжал к нам, а иногда и по два года не появлялся.

— Наверное, и вы бывали у него, раз он к вам приезжал гостить?

— Нет, мы у него не были. Отец, наверное, ездил. Когда привозил требуху и кавурму, мы догадывались, что он ездил к Сарану.

— С кем отец был еще в близких отношениях в нашем городе?

— С Мегеремом.

— Отец, наверное, взял у вас деньги, если уехал из дома надолго?

— Нет, он никогда из дома ничего не берет. И сейчас уехал, не взяв ни копейки, наоборот, сам оставил.

— Что? Золото?

— Смеетесь? Откуда у отца золото?

— Значит, бумажные деньги? Много?

— Много. Целый узелок… С матерью чуть инфаркт не случился, когда увидела столько денег. Отец сказал, что заработал…

— Ты знаешь, сколько зарабатывает маклер?

— Знаю. Но отец много лет собирал шкуры. Он мог много заработать. Вы из-за этого его разыскиваете? Спекулировал, да?

— Не спрашивай пока, Семендер, все узнаешь…

— За ним есть тяжелая вина?

— Очень тяжелая, Семендер. Очень тяжелая.

Гоши Сахатдурдыева дома, разумеется, не было. Жена и дети, увидев людей в форме, заревели в голос. Мать, гладя заливающуюся слезами пятилетнюю дочь, утирая другой рукой свои слезы, причитала перед подполковником:

— Что он мог сделать плохого, он же тихий как овечка. На муравья не наступит, обойдет. Ну что он натворил, скажите? Может, это ошибка, а, товарищи?

В глазах у нее светилась искренняя надежда. Джуманазаров горько усмехнулся:

— Овечка, говорите? Муравья не раздавит? А семнадцатилетнего подростка машиной мог бы раздавить?! Не поверите?.. Спекулянт. Ворочает тысячами. Вы ни разу не спросили у него, когда он приносил эти тысячи (при зарплате-то в сто рублей!), не оставит ли он благодаря этому своих детей сиротами? А надо было спросить. Поздно слезы лить…

— Что вы говорите? Вы соображаете, что вы сказали о моем муже? Как вы могли столько грязи на него вылить!

— Я еще не все сказал, гелин-эдже.

Женщина побелела как мел, зашаталась. Бекназар подвинул стул, она села, послышался не то стон, не то вопль:

— У тебя столько детей, Гоша, жена тебе всегда была верна, жизнь твоя дома была лучше, чем в других домах. Если запачкал руки кровью, то пусть тебя покарает бог, пусть пока…

Она потеряла сознание. Бекназар побежал за водой.

Заскрипела во дворе калитка, потом показалась голова, помаячила и скрылась снова. Человек, видимо, сообразил, что в доме чужие. Подполковник буквально вылетел из дома, кинулся за убегавшим по улице. Беглец был плохой спортсмен, и Джуманазаров стал его настигать. «Стой, буду стрелять!» — крикнул он и выстрелил над головой бежавшего. Тот мгновенно остановился. Схватившись за левую сторону груди, ловил воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Кто такой? Почему убегаешь? Пойдем со мной.

Когда беглеца привезли в милицию, Талхат сразу узнал его:

— Товарищ подполковник, это тот самый, который рисовал на дверях по трафарету «высокое напряжение». Аитбай Хаитбаев по его заданию заказывал трафарет.

На очной ставке задержанный сначала выкручивался, но услышал возглас вошедшего в кабинет Хаитбаева: «О! Любитель некрологов, вы здесь» — и признался во всем. Рассказал, откуда знает Гошу Сахатдурдыева и Халлы Сеидова:

— В прошлом году это было, в декабре. Я стоял с товарищем, говорили о том о сем. Я ему в конце говорю: «Хорошо, что ты можешь французский гарнитур достать, постарайся. Правда, мне сейчас не хватает на пего четырехсот рублей». Подошел его автобус, он на нем уехал, а я остался. Мне ехать в другую сторону. Чувствую, кто-то берет меня за плечо. Оглядываюсь — вижу незнакомого человека. Смотрит на меня, улыбается, как будто он меня знает. Мы на остановке не одни были, но он на это внимания не обращал, достал из пиджака пачку сотенных купюр, вынул из нее пять штук, вложил мне в ладонь и прижал их в ней моими пальцами. Улыбнулся и говорит: «Ты купи себе этот гарнитур, не теряй его, как говорится, лови момент! А разбогатеешь — разочтешься». Эти пятьсот рублей, помню, лишили меня дара речи, помню, я адрес свой ему не давал… Но он сам нашел меня. «Пришел поздравить с новым гарнитуром», — говорит. Хоть и в своем доме, но я ни есть, ни пить не мог, пока он не ушел, думал — вот сейчас долг будет требовать. Но о деньгах не спрашивал, а когда дошли до автобусной остановки, он попросил об одолжении: «Мне нужно съездить в Ашхабад, да срочная работа не позволяет. Слетайте-ка вы!» Взял мою руку, раскрыл ладонь и вложил в нее два билета на самолет, один туда, другой обратно. «За день, — говорит, — обернетесь. На девять утра на ваш адрес я заказал такси. В Ашхабаде передадите, — сказал, — нашему товарищу одну вещь, я вам ее завтра на автовокзале без десяти семь вручу. Все расходы на дорогу, конечно, за мой счет…» Не мог я ему сказать «нет». А, как известно, у кого язык мягкий, того, как ишака, оседлают. Утром встретились. «Вот ваш тяжелый груз», — дал мне сетку с буханкой белого хлеба, а сам все улыбается.

«Где я вас потом найду?» — спрашиваю, а он опять улыбается.

«Не беспокойся, эту заботу я беру на себя».

Бекназар спросил:

— Хлеб был завернут?

— Да, откуда вы знаете…

— В полиэтиленовую пленку?

— Да, откуда вы знаете?..

— Можем и другое сказать — у кого были в Ашхабаде. В Кеши, красивые женщины…

— Э-э-э…

— Да, да, да, знаем все. Сколько раз выполняли его просьбы?

— Только один раз, тогда именно. Пусть рухнет на меня мой дом, если я вру.

— Сами валите на себя свой дом. Одного раза достаточно. Расскажите о других встречах с ним.

— Пришел и говорит: «Сделай по трафарету четыре рисунка на дверях этих людей». Дал адреса, в ладонь вложил две сторублевки, прижал моими пальцами. Назвал день, когда надо нарисовать черепа с костями на тех дверях…

— Вы сами и рисовали?

— Сам. Боялся кому-нибудь доверить, и… сторублевки не хотел менять.

— Он сказал, что за люди, на дверях которых вы должны были нарисовать эти мерзкие рисунки?

— Нет, он только адреса продиктовал, я их записал.

— Если за одну ночь вы смогли найти все эти квартиры и сделать рисунки, вы тоже молодец.

— А что?! Завяжите глаза, я вас туда сразу приведу. Два дня изучал эти адреса, пешком весь город исходил.

— В ту ночь, когда разрисовали двери, тоже пешком ходили?

— Нет. У соседа попросил «Урал», мотоцикл… Боялся, не успею.

— Еще?

— Что еще?

— Мы же говорим о его просьбах…

— Всего две просьбы и было-то.

— А ведь еще одна была. Расскажите.

— Какая? Не помню…

— Самая последняя. Кто вас послал к Гоше Сахатдурдыеву?

— Он и послал.

— Кто он?

— Гоша Сахатдурдыев. В половине четвертого сегодня пришел ко мне, дал две пачки денег и говорит: «Отнеси моей жене».

Допрашиваемый вынул из кармана деньги, положил их на стол.

— Больше ничего он не сказал?

— Нет. Откуда приходил и куда ушел — тоже не знаю.

— Вернемся к первой его просьбе. Вы знали, что за груз везете?

— Он сказал только: «Отнеси по такому-то адресу и там оставь».

— Трудно вам поверить… Неужели вам в голову не пришло узнать, почему за одну только буханку хлеба вам платят такие суммы?

— Пришло, пришло, почему же не пришло… Только, знаете, откуда иногда беда приходит? От любопытства. Но узнать, что в буханке, очень хотел, не скрою. В самолете хотел буханку открыть, но не сделал этого.

— Он запретил открывать?

— Нет.

— А вы сами думали, что там могло быть?

— По правде говоря, не думал. Какое мне дело? Разумеется, я знал, что это не простой хлеб, дураку это понятно…

Джуманазаров вернул ему обе пачки сторублевых купюр и велел отдать Сахатдурдыевой — «пусть поинтересуется, где ее муж взял такие деньги».

— А потом что мне делать?

Подполковник тяжело вздохнул:

— Знаете, есть пословица: по одежке протягивать ножки. Раньше надо было думать.

Любитель некрологов вышел не оглядываясь, боясь, что его вернут. Хотел взять такси, но вспомнил слова об одежке и ножках и пошел к остановке автобуса. Всю дорогу думал о том, что жалко отдавать эти пачки жене Гоши Сахатдурдыева. Может, она догадается вынуть из одной пачки, обвязанной красивой лентой, пару сторублевок? Ему вдруг показалось, что автобус едет слишком медленно…

Еще издали, увидев у тамдыра согнувшуюся с кочергой в руке женщину, поздоровался с ней, сказал какую-то любезность. Подойдя к ней, еще раз поздоровался, протянул пачки с деньгами.

— Гоша-ага просил передать, гелин-эдже.

— Чтобы бог прибрал твоего Гошу! Что это у тебя?

— Деньги.

Женщина, повертев в руках пачки, чертыхнулась и, не прибавив ни слова, швырнула их в тамдыр. Он опешил, жена Гоши показалась ему похожей на ведьму с четырьмя руками и четырьмя кочергами.

— Дура ненормальная! — крикнул он и, вытянув вперед руки, будто ныряя в реку, всем телом бросился к пылающему жерлу тамдыра…

Длинный и Старик как в воду канули. Зоркие глаза оперативных работников не оставили без внимания ни один дом, сарай или чердак. Фотографии обоих преступников были размножены и разосланы в районы.

Хаиткулы наконец прилетел из Ашхабада и взял бразды правления в свои руки. Где их искать? Он знал, что все пути отступления для бандитов отрезаны, на шоссе их задержат, в аэропорту сразу опознают. А если они сейчас уже не в Чарджоу, а проскочили ночью до ближайшего аула, а там на попутных добрались до какого-нибудь города, откуда можно улететь в Самарканд, Бухару, Душанбе?.. Ближайший такой пункт — Керки.

Хаиткулы позвонил в керкинскую милицию, еще раз напомнил о розыске двух преступников, попросил внимательно осмотреть аэровокзал. Какие рейсы были в истекшие сутки? Только в Душанбе? Керкинцы обещали через час дать список пассажиров, вылетевших туда.

Если через два-три дня они не будут найдены, то надо объявлять всесоюзный розыск.

А вот список пассажиров из Керки — ни одной фамилии, напоминающей преступников. Это ничего не значит. У обоих могли быть подложные паспорта. Сколько раз они сменили их?.. Керкинскую зону надо усиленно контролировать.

КЕРКИ

Хаиткулы вылетел в Керки. По прибытии осмотрел город, попросил местных товарищей усилить контроль за переправами и прилегающими к реке аулами. Задержался на посадочной площадке, расспросил сотрудников, регистрирующих билеты и сопровождающих пассажиров в самолете, показал фотографии преступников… Нет, никто таких не видел… Чтобы кто-то страдал от кашля? Нет, таких пассажиров тоже не было.

Хаиткулы попросил дежурного принести ему списки пассажиров всех рейсов, вчерашних и сегодняшних. В комнате, обставленной современной мебелью и увешанной рекламными плакатами, было тепло и уютно, проходившие со списками девушки шушукались: «Что за симпатичный парень пришел к нам?» Но Хаиткулы ничего не замечал вокруг себя, погрузившись в чтение, которое сейчас казалось ему увлекательней, чем любой роман Жоржа Сименона. Время летело быстро, но Хаиткулы знал, что для него каждый час — потерянный, а для преступников — подаренный.

Осталась еще одна пачка билетов (вернее, их копий). Рейс Керки — Чарджоу. Просмотреть их, а потом выйти на свежий воздух и покурить. Нет, терпеть больше нет сил… Хаиткулы вышел, с наслаждением затянулся. Посмотрел, как один самолет приземлился, другой взлетел. Майор вернулся, сел на то же место.

Первые же два билета до Чарджоу заставили его вскочить с места. Один билет был выписан на Сахатдурдыева, второй на Сеидова. Если бы не две эти фамилии рядом, можно было бы и не торопиться. Фамилии, встречающиеся нередко, они уже попадались ему… Но две вместе! Что за чепуха!.. Только что выкурили их из Чарджоу, а они снова туда? Этот самолет, кстати, прибыл в Чарджоу утром. Хаиткулы еще раз расспросил работников аэропорта, наблюдавших за посадкой на этот рейс. Нет, не было похожих на них.

Майор связался с Джуманазаровым. Тот взялся разыскать стюардесс и летчиков с рейса Керки — Чарджоу. Через некоторое время Хаиткулы снова позвонил. Нет, нет, никого из них на самолете не было, досмотр был тщательный. Джуманазаров немного нервничал:

— Похоже, что это их ташкентские уловки. Едва ли они полезут в капкан. По крайней мере усилим наблюдение за их домами. А вы оставайтесь там, возможно, они затаились…

Хаиткулы снова начал осматривать аэровокзал, заглядывая во все помещения, где народ скапливался особенно густо.

— Хаиткулы-ага! — послышалось за его спиной. Звал знакомый голос, но ему не хотелось оборачиваться, чтобы не привлекать к себе внимания… Все-таки посмотрел в ту сторону.

— А, это ты, Салаетдин! — Хаиткулы обнял, потом похлопал по спине симпатичного юношу в лейтенантской форме. — Вот ты какой! Отлично! Уже закончил? Где сейчас? В угрозыске?

— Так точно, товарищ…

— Майор… А для тебя, как прежде, Хаиткулы. Ты здорово подрос! А я, наоборот, меньше стал.

— Вас, Хаиткулы-ага, ничто не испортит. Вы совсем особый человек.

— Не перехвали, а то потом пожалеешь, когда я снова в Ашхабад вернусь и буду в министерстве шишкой!

Хаиткулы, чувствовавший себя в эти дни очень напряженно — нервы были на последнем пределе, — в обществе Салаетдина ощущал себя совсем легко. Они вышли на улицу. Возле «Жигулей» стоял молодой парень. Салаетдин сказал, что его друг может сообщить кое-что интересное.

Парень говорил горячо:

— Мои знакомые чуть не опоздали сегодня — беда какая-то дома… Хорошо, нашлись вчера добрые люди, продали нам билеты.

— Керки — небольшой город, но все равно с билетами бывает туго? — спросил майор.

— Когда очень нужно лететь, то всегда так случается. Все же в Чарджоу несколько рейсов в день отправляется.

— Можно и на автобусе доехать. В день ведь три-четыре рейса бывает.

— Нет, всего два. Есть еще и «Колхиды», которые хлопок возят, но они не годятся для срочной поездки.

— В кассе возврата купили билеты?

— Нет, с рук.

— И вы не боялись, что у вас проверят паспорт?

— Вы знаете, город же маленький, то и дело друг с другом видимся. То на свадьбе, то в транспорте. Все относятся друг к другу по-родственному. Все, в общем-то, хорошие люди.

— Конечно, иначе жить невозможно было бы, если бы плохих было больше…

— Да. Вот и эти, увидев, что мы ищем билеты, сказали: «Берите, мы остаемся, а то хозяев дома оставили в обиде, да и вы свое срочное дело сделаете…»

— Эти, говорите? Сколько же их было?

— Двое.

— Вы, наверное, перехваливаете их. — Хаиткулы с сомнением покачал головой. — Они бы и так сдали свои билеты…Кстати, как эти выглядели?

— Нет, нет, один старик, другой тоже немолодой, непохоже, чтобы их кто-то здесь ждал. Они нас не знали, и мы их в первый раз видели. И так легко они пошли нам навстречу, а мы им оказали услугу.

— Какую? Наверное, из аэропорта на своей машине до города довезли?

— Нет, нет. Я забыл им это предложить, жалею… Я их утром встретил в городе. Они увидели меня, обрадовались: «Бог направил тебя к нам. Мы вчера с тобой распрощались и решили, что поздно к знакомым ехать — они в колхозе „Коммунизм“ живут, — остановились в гостинице, а сейчас встаем — ни паспорта, ни денег… Немного осталось па дорогу. Помоги нам достать билеты до Ашхабада, очень отблагодарим тебя». Я им купил билеты и проводил их.

— Куда? Когда? — Хаиткулы, так спокойно разговаривавший с молодым человеком, вдруг взорвался. Юноша поглядел на него с удивлением.

— Сегодня в десять утра они улетели на Ан-24…

— Вах! Ребята, да это те самые люди, которых мы столько времени разыскиваем. Сегодня другого рейса в Ашхабад нет? — И сам себе ответил: — Другого нет. Придется ждать до утра.

Хаиткулы вернулся в аэровокзал и позвонил полковнику в Ашхабад — «нет никто не был задержан», потом позвонил в Чарджоу к Джуманазарову. Тот растерялся:

— Они, наверное, с ума сошли!

— Или крайняя необходимость их туда толкает. Может быть, не все деньги забрали или что-нибудь другое, черт бы их побрал!.. Разные мысли мне в голову лезут, товарищ подполковник… Трассы самолетов идут у подножия Копетдага. Перелететь через хребет — это сами знаете что… Терять им нечего. Денег у них много было, возможно, на золото поменяли…

РЕЙС КЕРКИ — АШХАБАД

Утром не было прямого рейса до Ашхабада, только с остановкой в Чарджоу. Хаиткулы пожалел об этом, потому что терялся целый час. В Ашхабаде его — и не только его — уже давно ждут… Стрелки на часах двигаются еле-еле. Сорок минут, которые Як-40 летел из Керки в Чарджоу, показались вечностью. Хаиткулы сидел в переднем ряду, занятый своими мыслями. В Чарджоу не вышел из самолета, остановка была короткой.

Поднялись снова. Черные тучи закрыли город. Если не смотреть на них, то кажется, что самолет висит в воздухе неподвижно, как подвешенный на ниточке. Дети шумят, бегают по проходу…

Что делают сейчас эти двое в Ашхабаде? Если он их и там упустит, то будет считать себя ни на что не годным. Милиционерам, потерявшим доверие, надо идти пасти овец. Слишком ответственная работа, чтобы доверять ее неспособным…

Громкий крик заставил его вздрогнуть.

— Слушать меня! Один человек должен встать и пригласить в салон командира экипажа. Только один! Второй будет застрелен на месте! Быстро!

В салоне наступила гробовая тишина.

Хаиткулы обернулся назад. У самой двери стоял человек с пистолетом в правой руке и гранатой в левой. Вид у него был страшный: все лицо перевязано бинтами, из которых виднелись нос, щелки глаз и дырка рта, похожая на норку суслика. Кто это? Сумасшедший, вырвавшийся из больницы на свободу?

— Быстро! Считаю до трех! Если не позовете командира, взрываю самолет. Раз… два…

Он не успел сказать «три», как Хаиткулы поднялся с места и, не поворачиваясь к преступнику лицом, постучал в кабину. Дверь открылась, Хаиткулы проскользнул в нее. Через несколько секунд летчик появился в проходе между креслами.

Обвязанный бинтами пассажир, перекрывая шум мотора, отрывисто кричал:

— Ближе, ближе ко мне!.. Так! Стой! Руки, не совать в карманы, застрелю! Командир?

— Нет. Помощник командира.

— Где командир?

— В кабине.

— Иди передай ему. Изменить курс в… (он назвал одну из соседних стран). Если он этого не сделает или обманет меня, самолет я взорву. Все — и дети и женщины — все будут уничтожены. Мне-то все равно сейчас, что тот свет, что этот… — Он провел пальцем по горлу слева направо. — Все равно, кх-эк… Даю вам ровно минуту. Потом взрываю! Командир пусть выйдет сюда!

Он посмотрел на часы, засекая время. Летчик вернулся в кабину, а в салоне было так тихо, что даже гул моторов, показалось, стал слабее. Дети перестали шалить, приникли к родителям.

Дверь кабины снова распахнулась, из нее быстро вышел Хаиткулы в форме летчика и уверенным шагом направился к бандиту. Самолет вдруг резко накренился на левое крыло, потом выровнялся и снова качнулся, теперь вправо. Бандит потерял равновесие, шарахнулся к другой стене салона, руки балансировали в воздухе… Раздались подряд два выстрела. Он попытался опереться о стену, но, обмякнув, его тело сползло на пол.

Хаиткулы, спрятав пистолет, подошел к нему. Можно было не проверять пульс, у майора точный глаз. Из кабины с пистолетом в руке вышел командир экипажа. Хаиткулы осторожно снимал бинт с лица убитого, одновременно поглядывая в глубь салона. Где затаился второй? Но тот ничем не выдавал себя.

Убит был Старик, он же Халлы Сеидов, он же Уруссамов.

Через несколько дней на странице республиканской газеты можно было прочитать следующее сообщение:

«…Во время полета самолета, следовавшего рейсом Чарджоу — Ашхабад, вооруженный преступник пытался изменить курс самолета и заставить пилотов пересечь государственную границу СССР. Для предотвращения преступного акта были предприняты соответствующие меры. При оказании сопротивления преступник был убит. Пассажиры и экипаж не пострадали».

ЧАРДЖОУ

(Выписки из протокола допроса Г. Сахатдурдыева)

Вопрос: Сколько раз вы ездили в кош чабана Сарана? Зачем ездили?

Ответ: Только один раз… Один. Халлы Сеидову последнее время плохие сны снились — «снится, что я с коня падаю». Сам боялся и меня пугал. Вот он и предложил съездить к Сарану и попросить, чтобы тот устроил его чабаном, а меня подпаском. Мне это тоже понравилось. Спокойная, сытая жизнь. Но Саран-ага отказался: «Это вам не подойдет, не сможете работать. Не берусь помочь». Мы без разговоров вернулись домой. Халлы-ага очень расстроился и через день уехал в кош: «Попробую уговорить одногодка». Уехал, договорились встретиться на третий день в харчевне у автостанции. Пришел, а его нет. Вижу, кто-то знакомый сидит на скамейке. Подпасок Сарана! Я к нему: «Ты как здесь оказался?» Бросился он ко мне, как к родному, шепчет: «Саран-ага не тот, за кого себя выдает. Он убийца, двух женщин зарезал». Оказывается, когда Халлы-ага приехал к Сарану, они повздорили — очень хотел уговорить его Халлы-ага. Забыли, что подпасок может услышать, ну и наговорили друг про друга… Подпаску я говорю: «У меня хорошие связи с милицией, я тебя туда сведу завтра утром». А он твердит одно: «Плохие люди, плохой человек Саран-ага». Я поддакиваю: «Да, слыхал, Саран-ага неважный человек». Предложил ему сегодня же пойти к начальнику милиции, только, мол, давай сначала чай у меня попьем. Он сказал: «Ладно». Потом, вижу, засыпает. Говорю: «Отдохни». Отвечает: «Ладно». Я помчался к Старику домой: может, вернулся, обещал же, а его слово верное. Немного подождал, приходит, на счастье. Посоветовались. Старик сказал только: «Уберем». Велел мне идти домой и ждать, когда заедет за нами на машине. Было поздно, я разбудил мальчика. Тот спросонья не разобрал, что я ему говорю, — надо, мол, ехать, начальник нас ждет. «Ладно», и все, больше ничего не сказал, пошел со мной, спит на ходу. На улице нас поджидал ГАЗ-69. Старика я сначала не узнал: борода, усы, пальто чужое, воротник поднял чуть не выше затылка. «Селедка» под горлом. Я заржал, хорошо, он включил приемник, чтобы малец не услышал. Но это Старик больше свой кашель глушил, а не мой смех. Пока ехали, я развлекал их анекдотами, потом надоело. Раза три выходил для вида на улицу, мол, ищу нужного человека. Погода была холодная. Печка в машине не работала, мы сидели, как сироты, съежившись. Старик сначала повернул в сторону затона, потом назад в аэропорт, потом зачем-то свернул к складам. Там улицы темные, хоть глаза выколи, у мальчишки, вижу, глаза совсем закрываться стали. Потом…

Вопрос: Вы знали, кто живет в том доме, к которому вы подъехали?

Ответ: Нет, гражданин майор, я не знал. Старик мне никогда не говорил, почему он туда поехал.

Вопрос: Старик сказал, где взял машину?

Ответ: Сказал, что стащил. У кого стащил — тоже не сказал. Думаю, где-то в степи, когда от Сарана возвращался.

Вопрос: Где доставали теръяк?

Ответ: Мегерем его привозил. Когда он перебрался в Махачкалу, дело усложнилось, но Халлы-ага считал, что это даже лучше, легче следы запутать.

Вопрос: Где брали паспорта?

Ответ: Покупали у квартирных воров. По двадцать пять рублей за штуку.

Вопрос: Почему вы в последний раз разделились со Стариком? Билеты столько раз обменивали вместе… Он что, вас бросил?

Ответ: Мы договорились с ним, что будем пытаться сесть в самолет поодиночке. Старик исцарапал себе лицо так, что в поликлинике его в одну минуту перевязали всего, уже никто бы не узнал. Я ему дал гранату — учебную, нам ее в школе в Керки стащил один тип. Старик сел в самолет. Ну а меня через час схватили — сесть в самолет я не смог, побоялся. Я сказал, что Старик меня ждет там, где его, конечно, в помине не было — это чтобы Старик выиграл время, успел долететь…

Вопрос: Теперь посмотрите эти фотографии, взгляните на этих женщин. Вспомнили их?

Ответ: Нет.

Вопрос: Это ваших рук дело, вместе с Сараном… Сейчас вспомните… Халыка Мангыдова знаете?

Ответ: Не знаю.

Вопрос: Знаете. Он сидел с вами в магаданском лагере. Не вспомнили еще?.. А кто вам однажды доверился: «Хоть сто лет просижу здесь, а за семью спокоен…» Это он рассказал вам о кладе, который он нашел и который оставил жене. Потом вы освободились, а Халык Мангыдов остался там… Вспоминаете?

Ответ: Гражданин начальник, отметьте, что я добровольно признался. Все расскажу, как было… Все правда. Монетки должны были мы с Халлы-агой взять. В последний момент он вместо себя назначил Сарана. Когда я спросил, почему он не идет, Халлы-ага ответил: «Ты сходи, сынок, и принесешь сюда все, что найдешь. Саран-аге деньги не нужны, он идет мстить». Пришли, передали привет от мужа. Мать и дочка от радости нас чуть на голову себе не сажают… Пока народ гоношился во дворе, мы решили показаться там, мол, уходим. Их предупредили — уезжаем, но если билетов не достанем, вернемся. «Пожалуйста, приходите, одна ночь не тысяча ночей, не стесните», — сказала мать. Вернулись поздно, никто нас не видел. Постучали тихонько, она нам открыла. Я дочку порешил, а Саран мать. Монетки в матрасе были зашиты.

Вопрос: За что мстил Саран?

Ответ: Отец этой женщины раскулачивал родителей Сарана, когда здесь Советская власть была образована. Он потом на фронте погиб, но Саран не мог ему простить, ждал подходящего случая. Он тогда ночью зубами скрежетал от радости: «Месть, не доставшая отца, долетела до дочери». Не упустите Сарана, гражданин начальник.

Вопрос: Вы с ним увидитесь, за ним вертолет послан. Сколько вам золотых монет досталось?

Ответ: Сто пятьдесят.

Вопрос: А Халлы Сеидову?

Ответ. Столько же. Мы их точно поровну разделили.

Вопрос: Сколько монет вы продали директору винозавода Ханум Акбасовой?

Ответ: Свои все до единой, и штук пятьдесят продал Халлы-ага…

Вопрос: Какого решения вы ждете от суда?

Ответ: Справедливого, гражданин майор.


Позднее в той же республиканской газете под рубрикой «В Верховном суде» было опубликовано официальное сообщение:

«…Президиум Верховного Совета Туркменской ССР отклонил просьбу Гоши Сахатдурдыева и Сарана Хайтарлыева, обвиняемых в тягчайших преступлениях, о замене им смертной казни длительным тюремным заключением.

Приговор оставлен в силе».


Чарджоу-Дубулты-Переделкино, февраль-сентябрь 1978 года
Перевод с туркменского А. Кузнецова

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.


Примечания

1

Мираб распределяет воду между жителями села.

(обратно)

2

Празднество.

(обратно)

3

Почтительное обращение к пожилому человеку.

(обратно)

4

Молочный напиток.

(обратно)

5

Борец, здесь в пренебрежительном смысле — вояка.

(обратно)

6

Абзы — дядя.

(обратно)

7

Вожак.

(обратно)

8

Жаренное на своем сале мясо.

(обратно)

9

Холодное вареное мясо.

(обратно)

10

Молодец.

(обратно)

11

Так называют в Туркмении жену старшего брата.

(обратно)

12

Наркотик.

(обратно)

Оглавление

  • Три повести Октема Эминова
  • ДЕЛО ВОЗБУЖДЕНО ВТОРИЧНО Повесть
  • БУДЬ НАЧЕКУ, БЕКНАЗАР! Повесть
  • ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ Повесть
  •   ЧАРДЖОУ
  •   ШОССЕ ЧАРДЖОУ — АШХАБАД
  •   ЧАРДЖОУ
  •   ШОССЕ ЧАРДЖОУ — АШХАБАД
  •   ЧАРДЖОУ
  •   ТАШКЕНТ
  •   ЧАРДЖОУ
  •   ТАШКЕНТ
  •   МАХАЧКАЛА
  •   ЧАРДЖОУ
  •   ДАШГУЙЫ
  •   МАХАЧКАЛА
  •   ЧАРДЖОУ
  •   МАХАЧКАЛА
  •   ЦУМАДА
  •   ЧАРДЖОУ
  •   МАХАЧКАЛА
  •   ЦУМАДА
  •   МАХАЧКАЛА
  •   ЧАРДЖОУ
  •   ЭНСК
  •   ЧАРДЖОУ
  •   АШХАБАД
  •   ТЕДЖЕН
  •   АШХАБАД
  •   ТЕДЖЕН
  •   ГЕОК-ТЕПЕ
  •   ЧАРДЖОУ
  •   КЕРКИ
  •   РЕЙС КЕРКИ — АШХАБАД
  •   ЧАРДЖОУ
  • *** Примечания ***