КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 405437 томов
Объем библиотеки - 535 Гб.
Всего авторов - 146625
Пользователей - 92136

Последние комментарии


Загрузка...

Впечатления

каркуша про Звездная: Я твой монстр (Космическая фантастика)

Это только первая часть...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Белая: Шанакарт 2. Корона Сумрака (СИ) (Фэнтези)

дилогия мне понравилась, интересные повороты есть, интрига. наверное, продолжение будет?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Дрейк: Поход (Боевая фантастика)

Когда-то «давным давно...» у меня уже была эта книга — поэтому увидев ее на распродаже, я ее тут же (по случаю) приобрел... Т.к «знаменитую черную серию» я пока отложил — решил наконец-то обновить свои ранние впечатления конкретно и о данном произведении...

Берусь спорить что кому-то эта книга покажется весьма прямолинейной — мол, ну о чем тут говорить? Очередная хроника о путешествии из пункта «А» в пункт «Б», с описанием «сопутствующих приключений»... Все так... но (все же) считаю (субъективное мнение) что тут скрыты и иные: более широкие толкования...
С одной стороны — группа наемников (сплоченная целью и лидером) готова идти буквально по трупам … любого кто (вольно или невольно) встанет у них на пути. Надо убрать погранцов (мешающих маршруту) — заразим смертельной пандемией их корабль и (заодно) всю планету... Надо утихомирить «тупых аборигенов» - устроим им кастрацию (в буквальном смысле)... Надо сменить власть на одной из планет — перебьем кучу гвардии, полиции и … мирных жителей (до этой самой «кучи»). Надо... в общем вы поняли.

С другой стороны — все это делается опять же «во благо»... Есть своя мотивация и «своя правда»... да и «оппоненты» тут отнюдь не так «чисты и белы»... Значит что? Цель оправдывает средства?

Самое забавное — что (в течение всей книги) решается вопрос: а как бы героине (наследнице дома) завоевать «свое место под солнцем» (ради чего собственно и затевалось это путешествие). Однако «после благополучного финала» (и убийства кучи родственников) героиня понимает что «воспользоваться плодами победы будет как-то некомильфо»... после чего и покидает планету под чужим именем. Нет — понятно что «она показала себя» и «в будущем» уже никто не осмелиться с ней не считаться... но она (уже видимо) поняла что столь высокое место ей в принципе особо и не нужно... И да! Потом героиня конечно может вернуться... но остался неотвеченным вопрос — а ради чего собственно и был этот «сыр бор и смертоубийства? Ведь «то что действительно ей было нужно» - всегда находилось с ней))

P.S Да и совсем забыл сказать что я (лично) по прочтении книги (не прочитав я резюме самого автора) не усмотрел бы никаких «аналогий» - с «замшелой истории из жанра греческой мифологии» о аГронавтах... (тьфу ты!) о АРГОнавтах))

P.S.S Так же немного позабавило «устаревшее преставление» (в стиле Р.Бредберри) о межзвездном карабле — как о ракете гиганского размера (взлетающей с земли прямо в космос и обратно)... Хотя... хрен его знает «как оно будет» на самом деле))

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
PhilippS про Калашников: Снежок (СИ) (Фанфик)

Фанфик на даже ленивыми затоптаную тему. Меня не привлекло.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ZYRA про серию Александр Агренев

Читывал я сие творение. Поддерживаю всех коментаторов по поводу разводилова в четвертой части. Общее мое мнение на писанину таково: ГГ какой-то лубочнокартонный, сотканный весь из порядочно засаленных и затасканных штампов. Обязательное владение рукомашеством и дрыгоножеством. Буквально сочащееся презрение к окружающим персоналиям, не иначе, как кто-то заметил, личные комплексы автора дали о себе знать. В целом, все достаточно наивно, особенно по части накопления капиталов. Воровство в заграничных банках, скорей всего по мнению автора, оправдывает ГГ. Подумаешь, воровство, это ж за границей! Там можно, даже нужно. Надо заметить, что поведение нынешнего руководства россии, оставило заметный след на произведении автора. Отравление в Англии Сергея Скрипаля с дочерью и Александра Литвиненко, в реальной истории, забавно перекликается с отравлениями и убийствами различных конкурентов ГГ на западе в книге. Ничего личного, это же бизнес, не правда ли? И учителя хорошие, то есть пример для подражания достойный. Про пятую часть ничего сказать не могу. Вернее могу - не осилил. В целом, устал вычитывать буквенные транскрипции различных звуков. Это отдельная песня претендующая на выпуск отдельного приложения, ну как сноски в конце каждой книги. Всякие "р-рдаум!", "схыщ!", "грлк!" и "быдыщ!" просто достали. Резюмируя вышесказанное - прочитать один раз и забыть. И то, только первые три книги. Четвертую и пятую можно не читать.

Рейтинг: -2 ( 2 за, 4 против).
nga_rang про Штефан: История перед великой историей (СИ) (Боевая фантастика)

Кровь из глаз и вывих мозга. Это или стёб или недосмотр психиатров.

Рейтинг: -1 ( 2 за, 3 против).
Serg55 про Аист: Школа боевой магии (тетралогия) (Боевая фантастика)

осталось ощущение незаконченности. а так вполне прилично, если не считать что ГГ очень часто и много кушает...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
загрузка...

Диверсия (fb2)

- Диверсия 224 Кб, 68с. (скачать fb2) - Людмила Васильева

Настройки текста:



Людмила Васильева ДИВЕРСИЯ Научно-фантастическая повесть Печатается с сокращениями

ТУННЕЛЬ В ПРОШЛОЕ

Он стоял неподвижно, взгляд его остановился на Владиславе. Человек был смугл и худощав. Темные, необычайно выразительные глаза смотрели строго. В нем были серьезность, благородство и какое-то царственное спокойствие. Лицо, еще совсем юное, поражало совершенством, одухотворенностью. Темные прямые волосы спускались на плечи, голова была непокрытой, а из одежд лишь короткая полосатая юбочка.

— Я узнаю, — пораженный Владислав сделал несколько шагов навстречу незнакомцу, — это тот, кого мы назвали фараоном Тутанхамоном?

— Да. Но только успокойтесь, я вижу, вы взволнованы. Он не воскрес, конечно. Это лишь точное воспроизведение его внешности по сохранившимся останкам… это как бы туннель в прошлое. И это не единственный способ.

— Но глаза, они живут, видят… Это невероятно.

— Вы можете подойти поближе и кое в чем убедиться. Как видите, его сложение, лицо, череп — более» совершенны, чем у многих наших современников. А значит, и развитие было не ниже нашего. Я не имею в виду технический прогресс, это в человеческой жизни далеко не главное.

Не думайте, что нам удалось воспроизвести только его внешность. Натура, характер, темперамент теперь тоже в какой-то степени известны.

Владислав рассматривал Тутанхамона, испытывая нечто похожее на суеверный страх. Он не осмелился прикоснуться к нему — тело фараона казалось таким живым.

Нежин был доволен произведенным на Владислава впечатлением. Он неторопливым движением погладил бороду:

— Считалось, что этот фараон ничем себя не прославил, разве только тем, что был правителем Египта. И был прекрасен… Вы видите, каков он.

Сохранившиеся фрески хоть и имеют некоторое сходство с ним, но слишком условны, стилизованы. Но историкам прежде не удалось угадать, какую незаурядную личность потерял тогда Египет Давайте еще кое-что посмотрим.

Пространство раздвинулось, в глубине — необыкновенный сад, деревья и кустарники в форме геометрических фигур, башен и пирамид. Тутанхамон прошел аллеей, сел на скамью, развернул свиток и стал, поглядывая в него, чертить на прямоугольнике, засыпанном песком, какие-то формулы. Затем встал, отдал распоряжение невидимому слуге, и через несколько секунд явилась группа военачальников.

И вдруг заговорил Тутанхамон. Владислав подумал, что это «голос за сценой», но нет — говорил фараон, едва слышны были еще и птичье щебетание, и шум воды, падающей в фонтане. Голос фараона приятный, но выражение его лица, жесты, обращение к подчиненным — во всем — мужественный повелитель.

После короткой речи фараона военачальники с поклонами удалились.

Немного погодя Тутанхамон тоже скрылся в глубине сада.

— Что это? Поставлено театром? Что он говорил?

— Разбирал ошибку одного из военачальников. Этот эпизод нам удалось вызвать из прошлого. Пока это очень сложный процесс. Так, нам удалось узнать — несмотря на свою короткую жизнь, Тутанхамон создал трактат о дипломатии, который свидетельствует о его незаурядном уме государственного мыслителя. Он ведь был отравлен, это удалось установить только теперь.

— Но почему, Назим, вы храните все в тайне? Ради кого и чего вы это делаете? Ведь это дает фантастические возможности для науки, для развития человечества.

— Всему свое время, мой друг… Всему… Поспешное обнародование многих открытий принесло немало бед человечеству… Каста египетских жрецов состояла из умных и мудрых людей, она хранила в тайне многие чудесные знания и использовала их разумно. Но кого бы вы хотели увидеть еще?

— Солнечного фараона, если это возможно.

Появился высокий, болезненного вида человек. Прямой, довольно широкий нос, крупный, красиво очерченный рот, лоб высокий, заметно сдавленный в висках, выступающие правильные полукружья надбровных дуг.

Владислав жадно всматривался в лицо «солнечного» фараона. Он пытался найти разгадку его необычайной жизни в чертах его лица, в выражении глаз.

Заметно выступающий подбородок и пристальный взгляд явно говорили о сильном, волевом характере. Эхнатон мог бы сойти за современного человека европейской расы. Он не был темнокожим, как Тутанхамон, а коротко остриженные волнистые волосы были темно-русыми.

— Мне не верится, что он жил так давно… И почему в какие-то мгновения жизни мы жаждем слиться с теми, ушедшими? И так страдаем от невозможности этого. Расскажите мне о нем.

— Замечу, что, изучая натуры властелинов, я не встретил среди них носителей христианских добродетелей. Они имели здравый взгляд на вещи: врагов предпочитали уничтожать, а не играть с ними в затяжную игру, ныне называемую дипломатией. Впрочем, и это тоже у них было…

Все, что мешало их власти, они сметали. Не думайте, что этот фараон был иным. Может быть, он был бы и добрым и мягким — не будь фараоном… Человек он был чувственный и вспыльчивый. Мы видим его в трудное для него время.

Пока Нежин и Владислав говорили, Эхнатон прошел к бассейну. Он был задумчив. Маленький черноволосый мальчик с венком на голове нерешительно приблизился к нему. Он держал белого голубя. Фараон не сразу заметил его и, лишь когда малыш подошел к нему совсем близко, очнулся, положил руку на голову мальчика. Мальчуган просиял и протянул ему голубя. Эхнатон снял с его лапки кольцо, достал записку и прочитал. Улыбка лишь на миг смягчила его грусть.

— Но вот же, видно, что он мягкий человек…

— Это такая минута, по ней нельзя составлять мнение о характере. Вспыхнул верхний свет, фараон исчез.

Владислав, потрясенный и опечаленный, как-то нерешительно обратился к Нежину:

— Мне так не хочется расставаться с ним, словно я знал его при жизни.

— Вы слишком впечатлительны… Я теперь пришел к выводу, что люди обязательно повторяются в каких-то определенных поколениях, хотя это вступает в некоторое противоречие с законами генетики, как мы их до сих пор принимали. Видимо, здесь что-то не удалось уловить, какую-то периодичность. Так что все в конце концов повторяется… Я уже имею многие материалы, и исторические, и современные, о двойниках, — это невероятно интересно. Настанет время, и вы увидите своего двойника…

— А сейчас можно? (О своем двойнике Владислав решил не говорить.)

— Пока нет. Я еще не сформулировал, не обобщил выводы. Этот аспект лишь часть будущей теории. Ведь почти уже доказано — теперешняя цивилизация не первая на Земле. Многое как бы перекинуто в нынешнее наше существование. И повторение образов людей — часть разгадки передачи из того далека знаний, догадок, повторений.

— А вы, Назим, нашли где-нибудь в далеких веках своего двойника?

— Пока нет, но надеюсь, что найду. Двойники иногда появляются в одно время, об этом свидетельствуют и историки. Не так уж редко это происходит. Возможно, что и у вас есть двойник. Попробую его поискать.

— Простите, Назим, сейчас мне трудно говорить об отвлеченных предметах, я весь под впечатлением увиденного. Трудно поверить, что это не театр.

— Никакого театра. Строго научные эксперименты. Кого бы вы хотели увидеть еще?

— Мне близок и дорог образ царицы Нефертити. Я читал о том, что люди, узнав о ее существовании тысячелетия спустя, проникались к ней симпатией. Покажите ее, если это возможно.

Из полумрака вышла женщина. Легкий наклон головы, тонкая рука касается тяжелого ожерелья. Где же в ней царственное величие? К тому же она небольшого роста, и для властительницы слишком скромен, ее вид. Нефертити приподняла голову. Глаза ее, прозрачные, зеленоватые, словно заглядывают в душу. Слабая гибкая фигура и узковатые покатые плечи — все видится совершенным, а стройная шея несет гордую прекрасную голову. Нефертити прошла в дальний угол зала с колоннами из блестящего черного камня к огромным каменным вазам, опустилась на колени, подняв руки. Она молилась. Голова склонялась все ниже и ниже.

Закрыв лицо руками, она замерла в этой позе. Царица не произнесла ни слова, а Владислав жаждал услышать ее голос, он забыл, что присутствует при удивительном воспроизведении давно ушедшего момента жизни, далекого загадочного государства. Он едва не заговорил с царицей. Нежин опустил руку на плечо Владислава:

— Понимаю вас… Теперь я привык, а раньше проводил здесь долгие часы.

— Я не могу назвать видимое мной сейчас просто изображением. Это переворот в осознании мной мира, жизни, прошлого и будущего. Я сейчас другой — не тот, что еще недавно шел сюда с вами. Теперь я буду тосковать, не видя этой чудо-женщины, буду страдать в разлуке с ней…

— Видите ли, я знал, что произойдет как бы раздвоение сознания.

Мы изучаем сейчас это явление, задача сложна, пока мы добились немногого. Появилась гипотеза, что человек может одновременно жить в нескольких временных периодах, причем с присущим сознанием и одного, и другого, и третьего времени. Предельное число этих временных ощущений, понятий и мировоззрений нам пока установить не удалось. А Нефертити… Если ваша душа так тянется к ней: я подарю вам ее объемное изображение, вы будете видеть ее в любое время так же, как здесь.

— Благодарю вас!

— Но только с одним условием…

— Заранее согласен его выполнить…

— Хорошо… посмотрим еще.

Под ослепительным солнцем широкая улица с величественными дворцами. Толпы людей стараются укрыться в тени зданий. Движется процессия: впереди всадники на черных скакунах, под огромными опахалами. Слышны приветственные крики толпы. Темнокожие великаны несут роскошные носилки в них юная девушка. Тяжелый головной убор, массивные ожерелья и браслеты кажутся непосильной ношей для нее.

Лицо густо покрыто гримом. За носилками следует многочисленная свита. Девушку вносят под своды дворца. Среди высоченных стен и массивных колонн ее фигурка кажется кукольной. В глубине дворца медленно раскрываются двери, и в сопровождении жрецов входит юный Эхнатон.

Девушка спускается с носилок, Эхнатон подходит к ней, берет за руку.

Они смотрят в глаза друг другу и забывают об окружающих, обо всем на свете — они одни в мире. И, наверно, все приближенные понимают это, и оттого такая тишина.

Зал, где находятся Нежин и Владислав, заволакивает колеблющийся туман, но он рассеивается, и они видят, как Нефертити в легком одеянии, полная радости, танцует перед Эхнатоном. Кажется, она движется без малейших усилий, так естественны движения-она сама музыка, молодость, гармония. Кончается танец, Эхнатон обнимает ее бережно, и так замирают они, безмерно счастливые и прекрасные.

И опять колеблющийся туман скрывает их… А за этим уже совсем другое: исхудавшая, увядающая Нефертити с погасшим взглядом полулежит на ложе. Жрец подносит ей кубок, видимо, с лечебным снадобьем, но она движением руки отстраняет его. Жрец удаляется. Она одна. Смотрит на свои руки, снимает с них перстни, кладет руки на грудь и закрывает глаза, должно быть, надеясь хоть во сне обрести покой.

Потрясенный увиденным, Владислав молчит Не нужны слова. В нем все еще та жизнь, из которой он нетсочет сейчас уйти.

Владиславу хотелось в рисунках частично передать видения в «покоях фараонов», сделать хотя бы несколько набросков Нефертити. Но странно, как он ни старался, все вспоминалось туманно, расплывчато, отрывочно.

В какие-то мгновения образы становились более четкими; он сейчас передаст их на пластильне. Но изображение Нефертити получилось банальным, опошленным миллионами повторений. А образы Тутанхамона и Эхнатона отдалились, словно он видел их очень давно и смутно. Владислава это расстроило, от утреннего радостного настроения не осталось и следа.

Он сообщил Назиму о своем отъезде. Но наступило завтра, и он решил «спокойно пожить здесь еще день…»

Случилось в один из дней, что Нежина попросили куда-то зайти, и Владислав остался один. Он рассматривал «вертушку» — аппарат, который показывал поэтапное производство раскопов и вносил объяснения о находках. На столе лежала какая-то пластина. На ней кнопки. Владислав тронул одну, раздалось едва слышное пощелкивание. Он прижал три, поставил пластину вертикально, направил пучок света на стену. На стене появилось изображение, Владислав даже испугался — на нем те две фигуры египетского стилизованного рисунка. Владислав тотчас же узнал его.

Даже пятно в левом углу… Да ведь это тот рисунок, который он видел у дяди Якова, еще при его жизни, а потом он куда-то пропал… Тогда он был еще маленький, но все же помнил, как дядя Яков рассказывал маме, что эта пластина с рисунком таит с себе необычайно интересные сведения и представляет огромную ценность.

Владислав не услышал, как вошел Нежин. Увидев изображение, он тотчас же отключил аппарат:

— Это вряд ли вам интересно…

— Наоборот. Представьте… этот рисунок… он мне хорошо знаком. У моего покойного дяди, Якова Покровского, был, я уверен, именно он. Но как он попал к вам? Совсем недавно он мне несколько раз почему-то вспоминался, причем так отчетливо.

— Может быть… может быть… А попал ко мне? Вероятнее всего, был опубликован где-то в печати. Так, один из тысячи…

— Но что он обозначает?

— Это что-то по подсчету годовых доходов одного из фараонов…

Вечером Владислав прошел в мастерскую, чтобы собрать этюды, приготовиться к отъезду. Он хотел здесь же набросать на пластину что-то нужное, чтобы не забыть. Но сейчас же забыл, что именно он собирался нарисовать. Он только знал, что это «что-то» ему нужно удержать в памяти, и видел он это нужное сегодня. Но что же это с ним? Боже, он же все, все забыл…

Утром Владислав проснулся, забыв о вчерашнем волнении. После завтрака они прошли с Нежиным в кабинет. Нежин подал Владиславу маленькую шкатулку:

— Это то, что вы хотели иметь.

Владислав поднял крышку. В прозрачном кристалле изображение Нефертити. Нежин показал, как нужно находить увеличение и «сход» изображения. Владислав бережно уложил «сувенир» в сумку. Затянулась неловкая пауза. Ее прервал Владислав:

— Я все хотел вас спросить, почему вы называетесь Назимом Нежиным, а не вашей настоящей фамилией Дадышо и именем Джоди?

— О, это грустная история. В молодости я любил русскую девушку, но она погибла, и в память о ней я взял вторую фамилию Нежин и имя Назим, так она меня называла. Мое имя Джоди ей не нравилось.

— Вы даете мне слово чести, что никто, кроме вас, этого изображения видеть не будет. Даже самые близкие люди. Но этот запрет до определенного времени. Вы уже дали слово…

СМУГЛАЯ ЖЕНЩИНА

О распространении «черного психоза», болезни неведомой до сих пор человечеству, говорили всюду. Страх сковал людей. Даже в салоне леди Маргарет Галь, хотя никто из круга ее приближенных не заболел, в торжественный праздничный вечер, такой увлекательный и блистательный, нашлись гости, которые, собравшись в круг, вели разговор о болезни.

Леди Маргарет, проходя с доктором Нежиным мимо собравшихся, вдруг остановилась и обратилась к Нежину:

— Господин Нежин, моим гостям и мне хотелось бы узнать ваше мнение об этой зловещей болезни.

— Что могу сказать я, если ни один ученый из руководства «Единства» не может на это ответить. И более того, именно из их числа заболели уже несколько человек, а причины заболевания до сих пор не известны.

Маргарет сочла нужным заметить:

— Мы забываем о Божественном разуме и могуществе. Пришло время молиться и вверять ему свои жизни.

После бала Маргарет пригласила Нежина, Трачитто и Мориса в свои менее обширные покои.

— Как вы считаете, друзья, удачно ли прошел вечер?

— Прекрасно! — Трачитто хлопнул в ладоши. — Вот бал, так бал.

— Вот, Назим, вам не угадать, какой сюрприз я приготовила. — Маргарет загадочно улыбнулась. — Решила принять ваше давнее приглашение. Буду у вас в Швейцарии на днях.

Нежин встал, по-восточному приложил руку к груди, склонился в поклоне:

— Наконец… Я немедленно отдам распоряжения… Кто прибудет с вами?

— Всего одна служанка… может быть, Морис согласится поехать со мной?

У ИСТОКОВ ЗАБОЛЕВАНИЯ

Теперь Мария Яновна уже не сомневалась, что лишь болезнь «перекрыла» любовь Владислава к Анне. Эта девушка с милым, ровным характером действовала на Марию Яновну поистине благотворно. Анна оказалась неоценимой помощницей в уходе за больным- В ее руках все спорилось без суеты и нервозности.

Владислав мог работать лишь полулежа. Иногда он не замечал Анну, бывало, что принимал ее за мать. Но теперь это не причиняло ей той острой боли, как вначале.

Анна промывала кисти Владислава, часто поглядывая на него. Сегодня он был в заметном возбуждении, и она с нетерпением ждала прихода Григория Алексеевича.

— Оставьте меня одного и не беспокойте…

Владислав не бредил, он обращался к ней-они были одни в мастерской. Анна замешкалась, не зная, как поступить. Взгляд Владислава был вполне осмысленным — он смотрел на нее.

— Пожалуйста, оставьте меня…

Анна поспешно вышла, прикрыла дверь, но не решилась отойти — должен Прийти врач. Она услышала голос Владислава, и ей показалось, что он зовет ее. Войдя, Анна остановилась пораженная: Владислав держал какой-то прозрачный предмет, и в его луче, словно сотканная из светящегося тумана, но быстро принимая почти физическую материальность, появилась женщина.

Владислав заметил Анну: мгновенный взмах руки, изображение исчезло, но глаза Владислава выражали сильнейший испуг. Он мелко дрожал, дышал тяжело и прерывисто. И все-таки какое-то радостное чувство на миг осветило лицо, он шагнул навстречу Анне и восторженно, как когда-то, выдохнул:

— Аннушка, девочка моя… — Но тотчас же черты его исказились, губы посинели, он побледнел, выкрикнул в ужасе: — Как вы смели?! Я же запретил!.. Уходите!

Анна выбежала из мастерской почти в беспамятстве, хотела позвать Григория Алексеевича, но тотчас опомнилась и опустилась в кресло.

«Женщина, женщина… Зачем я так? Может быть, это для картины… Но почему испуг? Что за проблеск чувств ко мне и тут же злоба, грубость?»

Она, невзирая на запрет, вошла в мастерскую. Владислав лежал в кресле, запрокинув голову. Анна не увидела прозрачного предмета, кристалла, когда Владислав держал его, сверкали грани… Анна вызвала Яронских, сделала больному массаж головы и рук, ввела распылителем препарат.

Григорий понял — случилось что-то необычное.

— Что с ним?

— Я не поняла, — Анна уже овладела собой. — Нужно пригласить Марию Яновну и папу. — Она приготовила аппарат для записи.

Выслушав Анну, Юлий Семенович, как говорила иногда Анна, сразу «вышел из берегов»:

— Чертовщина, мистика. Изображение неизвестной женщины… суть в том, как он его получает и почему держит в тайне. Думайте… думайте…

Но хоть кого-нибудь напомнила тебе эта женщина?

— Нет. Она восточного типа, смуглая… не современная, почти обнаженная… Но как прекрасна… — Голос Анны предательски задрожал, и Мария Яновна поспешила вмешаться:

— Уверена — тебе просто показалось, не успела разглядеть…

Яронских еще раз прослушал запись Анны.

— Этот проблеск чувств к Аннушке… Испуг, очевидно, вызван страхом, полагаю, внушенным больному. Нужно найти этот кристалл, хотя копаться в чужих вещах — занятие не из благородных. Подождем пока привлекать к поиску посторонних, попробуем сами…

— Черт возьми, сплошные загадки… не могу отказаться от мысли, что в этом есть связь с болезнью, с ее возникновением… Эх, Анка, тебе бы повести себя иначе, похитрее…

Яронских пригласил Юлия Семеновича на проведение сеанса гипноза. Они отослали женщин из мастерской и остались с больным.

Владислав не замечал их присутствия. Когда он впал в дремотное состояние, Григорий погрузил его в гипнотический сон.

— Где вы храните прозрачный кристалл и почему пользуетесь им втайне? Кто дал вам его? Для чего?

Больной морщил лоб, дергался, но не отвечал.

— Назовите имя женщины, с которой познакомились в Швейцарии.

— Никакой женщины не знаю, все слуги у Нежина — мужчины.

— Почему вы не вызывали ни разу по видео ни мать, ни Анну?

— Не мог, не мог… не знаю… забыл… не хотел…

— Почему вы надолго задержались у Нежина?

— Не мог уехать… Что-то важное…

— Отвечайте, отвечайте, — Яронских говорил повелительно. — Напрягайте память, напрягайте… Вам Нежин или кто-то другой запретили помнить о событиях, полученных знаниях, встречах?

— Он…, Назим… не велел, взял слово, но что, я не могу, не знаю…

Больной сильно побледнел, страдание исказило лицо.

Григорий прекратил сеанс, погрузил больного в спокойный сон.

Таинственный кристалл Климанов и Яронских без особого труда обнаружили в маленьком тайнике письменного стола Владислава. Ни свойства, ни состав, ни строение кристалла не были им известны. Внешний осмотр ничего не дал прозрачный кристалл, в него вплавлена пластина с изображением Нефертити. Удалось выяснить лишь одно — такое изображение царицы неизвестно ни археологам, ни искусствоведам.

Кристалл в руках Яронских. Попытки получить объемное, увеличенное изображение царицы оказались безрезультатными. Пришлось смириться с тем, что без хозяина «игрушки» ничего не получится. Яронских вставил кристалл в черный футляр из упругого материала. Пытаясь закрыть странной формы крышку, наклонил его. И словно в столбе лунного света возник образ царицы, но тут же и исчез. Яронских нашел нужный угол наклона — изображение появилось снова. Оба исследователя смотрели на него как завороженные. Но вскоре Яронских ощутил признаки знакомого состояния; приступ тоски и слабость, точно как при воздействии картин Покровского. Созерцание прекрасной женщины таило опасность. Яронских поспешил убрать кристалл в тайник. Неприятное ощущение и слабость, казалось, растекались по телу. Они еще не вполне освободились от наваждения, когда проснулся Владислав. Он с трудом поднялся и направился к письменному столу, не замечая их, но не дошел — без сил опустился на пол. Мужчины уложили больного, оказали помощь. Яронских вызвал Анну.

Юлий Семенович еще чувствовал слабость, говорил, не сразу находя нужные слова.

— Срочно сообщите в центр, что кристалл и есть тот излучатель. Мы должны проследить и определить его влияние на Покровского. Отдайте распоряжение подготовить аппаратуру и вести наблюдение круглосуточно.

Прибыли сотрудники из Медицинского центра, их разместили недалеко от дома Покровского. Решили, что непосредственное наблюдение проведут Климанов и Яронских.

На четвертые сутки, в одиннадцать часов ночи, больной стал проявлять беспокойство, казался возбужденным, осматривался по сторонам, а затем как бы по чьему-то приказу встал и, словно сомнамбула, направился к тайнику. Достал кристалл, вызвал изображение Нефертити, заговорил:

— Я еще жив… ну, ответьте… жив? Или мне чудятся близкие, кажется, они посещают меня… и моя Анна… Но их нет… они там…

Взгляд больного несколько оживился, стал более осмысленным.

— А! Мои картины… посмотрю…

Он достал со стеллажа картины, посмотрел, перебрал рисунки. Бросил все в беспорядке, присел на стул, не сводя взгляда с изображения царицы.

— Да-да, знаю — должен работать, работать… видения, одни видения… устал…

Больной пошатнулся, кристалл выпал из рук, исчезло изображение царицы. Климанов и Яронских все это время находились в мастерской, скрытые ширмой. Действие излучателя быстро сказалось на их самочувствии.

Владислав потерял сознание. Яронских приставил аппарат «отключения» к его затылку. Теперь Владислав будет жить во сне… теперь можно…

ЖИЛ ТАКОЙ ПРОФЕССОР СЕДОВ…

Эта загадочная история несколько лет волновала ученых, но в конце концов, как и многое на свете, забылась. Некоторые пришли к мысли, что в основе своей это выдумка. Но они были не правы. Один из немногих друзей Седова и после смерти ученого продолжал утверждать, что в этой истории нет и капли вымысла.

Прожив несколько лет в странах Африки, Седов дольше всего находился в Египте. Он был, что называется, ученый-универсал: психолог, археолог, историк, врач и, помимо этих, имел еще немало других специальностей. В научной работе ему помогало знание многих, в том числе древних, языков, а в письменности Египта он разбирался словно в отечественном букваре. Он не любил сенсаций, не публиковал свои труды скороспелыми, они должны были, по его мнению, прежде чем «увидеть свет», «отлежаться», «обрасти» убедительными аргументами.

Седов был человек не только серьезный, но даже в какой-то степени и нелюдимый. Всю силу страсти, привязанности, верности он отдавал науке и презирал «выскочек» От науки, болтунов и людей «поверхностных». Он был порой резок, непримирим к ним, отчего имел немало врагов. О своих открытиях он помалкивал до той поры, пока его, как он выражался, «не припекало». По воспоминаниям друга, Седов после возвращения из Египта засел в «домашней лаборатории». Научные учреждения — академия и институты оказывали ему всяческую поддержку. Самая бурная научная деятельность Седова началась, пожалуй, с момента его знакомства с Яковом Покровским, дядей Владислава Покровского. Встретились они в Египте. Некоторое время работали вместе, но ничего не публиковали и, более того, свои изыскания держали в тайне. Затем они расстались; друзья не очень уверенно предполагали, что размолвка произошла из-за немого, о чем в то время Седов упомянул лишь мельком, не вдаваясь в подробности.

Когда Яков Покровский умер, Седов ездил к его родным, и друзья помнят, что, возвратившись оттуда, он однажды показал им рисунок, найденный в Египте. На нем изображения двух человек и рядом множество знаков. Показав рисунок, он спрятал его в сейф.

— Вот только теперь мне, может быть, удастся развязать этот хитросплетенный узел, а ключ к этому — в рисунке. Но сначала как следует продумаю, не принесут ли эти знания вред человечеству. Да-да, посмотрю и подумаю хорошенько, стоит ли отдавать все это в руки не всегда разумных людей…

Несколько лет Седов работал со своим немым помощником; друзья не знали, над чем они трудятся. Лишь однажды разговор зашел о стихийности действий массы людей, о влиянии отдельной личности на события. Разгорелся спор, приводились примеры, опровержения. Седов слушал, больше помалкивал и только потом сказал:

— Все ваши разговоры — детские рассуждения. Вот древние психической энергией могли управлять…

Прошло полгода после этой встречи с друзьями, как Седова обнаружили мертвым в его лаборатории. Медицинская экспертиза дала, заключение, что он умер во время сердечного приступа — болел уже давно.

Смерть не была насильственной.

Не могли найти немого помощника Седого, он исчез бесследно. Исчезли все труды Седова, ни одной страницы его записей, даже черновика завалящего не осталось. Казалось загадкой, что при современных возможностях расследования не могли найти немого помощника и труды Седова.

ПОХИЩЕНИЕ

Катя приподнялась на кушетке. «Значит, меня похитили…» Она осмотрелась. Комната просторная, с высокими потолками с лепниной. Много растений. Слева на стене, рядом со старинным массивным шкафом, большой гобелен со сценкой в духе семнадцатого века: на лугу хоровод девушек, в тени под деревом собака, с ней играет юноша, рядом девушки плетут венки. Цвета розовые, золотистые, зеленые. В углу комнаты высокое трехстворчатое зеркало с туалетным столиком — такое теперь увидишь лишь в музее. Много книг, явно старинных: толстые фолианты в кожаных переплетах со стершейся местами позолотой. Сверху, на полках, вперемежку с книгами, скульптурные группы из фарфора, выдержанные в стиле всей обстановки.

Катя привычно всунула босые ноги в легкие домашние туфли. Ее платье и белье висели на видном месте. Но пижама на ней чужая. Ее внимание привлекли картины: Ватто, Фрагонар, Буше. Она двигалась по комнате нарочито замедленно, не сомневаясь, что кто-то наблюдает за ней, глядя на экран. «Пусть поломают голову… небось думали, что я брошусь к окну или стану рваться в дверь и призывать на помощь…»

К окну она подошла. Увидела пышные кроны деревьев, клумбы с цветами и пепельно-голубое небо. Обстановка самая мирная. Настораживала лишь тишина — в небе не видно воздухолетов. «Не в темницу же я брошена в разорванных лохмотьях. Вполне в духе времени — плен с полным комфортом, в этих старомодных уютных покоях». Но как произошло все это? Ни одного воспоминания… Последнее, что запечатлелось, — ее разговор со школьником. Они стояли у ее картины «Дом в океане», и мальчик рассказывал, как они с отцом были в океаническом городке неподалеку от Владивостока. «Дальше ничего, ни проблеска… Нужно думать, как вести себя теперь… Хочется выпить чая…»

Катя прошла в кухню. Создавалось впечатление, что за домом следит добросовестная хозяйка — чистота, в продуктах недостатка нет. «Нужно поесть, не будут же они меня немедленно травить, раз водворили сюда».

Она приготовила завтрак, выбрав овощной салат, яйцо и немного сметаны. Заварила чай. Позавтракала на кухне, прошла в комнату, открыла шкаф. В нем несколько платьев и еще кое-что из одежды. Прикинув, Катя решила, что все соответствует ее размерам. Включила видеообозреватель, осмотрела прилегающие к дому места. Люди не появлялись. Она спустилась с верхнего этажа, прошла верандой В сад. Был приятный день, солнце, словно полуприкрытое легкой завесой, посылало мягкий ровный свет. Несмотря на безветрие, жары не было. Катя решила сразу же определить границы своего заключения — в том, что они были, она не сомневалась. Дорожка, присыпанная красноватым песком, привела ее к поляне с ветвистым старым дубом. Она смело пересекла ее и очутилась перед полосой подрезанного декоративного кустарника. Но стоило ей приблизиться к нему, как тело закололо, словно в него вонзились тысячи иголок, а ноги перестали повиноваться. «Здесь и есть граница, дальше не двинешься. Где же я примерно нахожусь? Кипарисы, дом увит виноградом, уединенная вилла, тайна, тайна…» Катя прошла к дубу, села на скамью под ним и стала ждать. Чего? Должен же появиться кто-то, кто запрятал ее сюда. Так она сидела, будто бы спокойная, вертела в руках травинку с видом вполне независимым, но внутренне была скована возможной встречей с неизвестной опасностью.

Вспомнились события прошедших дней. Выставка заинтересовала зрителей, вызвала много отзывов в прессе и видео. Похитители дали ей время на это, явно рассчитав, что ее исчезновение во время выставки будет слишком сенсационным. Но и ждать долго они, видимо, почему-то не могли. И как только экспозиция была свернута и картины упакованы, ее срочно украли. В тот день мальчик, сын служащей выставочного зала, попросил ее побеседовать со школьниками — его приятелями. И вот… она здесь.

Человек, по-видимому, точно знал, где ее найти. Он шел к ней не оглядываясь, неторопливо, спокойно. Подойдя, доброжелательно улыбнулся, словно был с ней давно знаком и именно здесь она назначила ему свидание. Протянул руку. Своей руки Катя не подала. Он укоризненно покачал головой, заговорил по-русски почти без акцента:

— Вы сердитесь. Я так и предполагал. Конечно, похищение, каким бы оно ни было, есть насилие.

Катя откровенно зло посмотрела на него:

— Свинство. Просто недостойно современного человека, мерзостно и пошло.

— Вы торопитесь с выводами. Слишком ошибочно сразу же, не разобравшись, приписывать все только злу.

— Не морочьте мне голову, а скажите прямо, зачем и куда меня приволокли. И что за этим последует по вашей программе…

— Ах, Екатерина Васильевна, невозможно, глядя на вас, даже предположить, что вы можете быть так грубы… Но я не хочу отвечать вам в подобном духе. Кстати, вам нелишне знать, что меня зовут Анатолем Константиновичем, фамилия — Севенарт. Я полуфранцуз, полурусский.

Послушайте меня, Екатерина Васильевна, давайте не будем пререкаться, а поговорим разумно, по-деловому. Могу прямо сказать: ничто вам здесь не угрожает, наоборот — обстановка для отдыха превосходная, а вы устали от подготовки к выставке и ее проведения. Столько встреч, разговоров, интервью…

Катя вскочила со скамьи, встала перед опешившим «миротворцем»:

— Прекратите болтовню! Я сама знаю, устала или нет..; Или вы немедленно меня отпустите, или я найду выход… То, что вы проделали со мной, не пройдет безнаказанно для вас. И знайте, я не подчинюсь никакому насилию.

Севенарт с сожалением смотрел на нее:

— Вы взрослая, а так неразумны… Вы же ничего не знаете: ни того, кто вас увез, а не похитил, а точнее, спас от грозившей вам далеко не пустяковой опасности; ни того, зачем вы здесь и почему вас не уговорили предварительно уехать по доброй воле. Вот и давайте разберемся во всем, а затем вы вольны вести себя как вам заблагорассудится.

Севенарт встал, взгляд его явно выражал снисхождение к Кате и ничем не пробиваемую доброжелательность.

— Может быть, вы все-таки, как женщина и хозяйка, пригласите меня на чашку чая и выслушаете…

— Я не знаю, что вы мне скажете, но заранее предупреждаю: пока я не свободна, никакого разговора «на равных» не будет. И чем скорее вы освободите меня, тем лучше для вас… Не надейтесь, что многим безразлично, куда это я исчезла…

— Хорошо, хорошо… Сначала выслушайте…

Катя нервно и решительно вошла впереди Севенарта в дом, показывая, что не намерена соблюдать церемонии. Она заварила чай, налила Севенарту, сама села, демонстративно отодвинувшись от стола. Севенарт, поморщившись, стал неторопливо пить.

— Повторяю вам, Екатерина Васильевна, все, что произошло, не похищение, а стремление спасти вас. В том мире, где вы до сих пор жили, творится нечто, не менее страшное и уничтожительное, чем война. Чьято злая воля, чей-то изощренный ум решил повести смертельную борьбу с существующей политической системой. Но в этой борьбе гибнут наиболее ценные талантливые личности. Вначале у нас, людей, принадлежащих к обществу доброй воли, возникли предположения, что губительная эпидемия, поразившая содружество, — один из новых способов борьбы оппозиции Но ученым стало ясно, что зловещие заболевания не есть результат деятельности особых микроорганизмов, а поражение психики, вызванное иными причинами. Это «бунт» психики, реакция, ранее неведомая человечеству, на длительное насилие.

Эта болезнь, видимо, «дремала» в людях несколько столетий. Еще с тех пор, когда страны были разобщены, когда человечество было угнетено постоянным страхом ожидания войн, сначала ядерной, а затем «высоких энергий». Угнетенный мозг — вот результат такого состояния, и он проявил в потомстве свои новые свойства. Этим можно объяснить и то, что болезнь, как правило, поражает людей выдающихся, наиболее талантливых. А катализатором явились либо изменения, пусть даже незначительные, атмосферы, либо новые реакции… да мало ли что еще…

— Допустим… — Катя резким движением руки перекинула за плечо прядь рассыпавшихся волос. — Но какое отношение это имеет к тому, что вы сделали со мной? Я;же не из тех ученых…

— Не спешите… Все, происшедшее с вами, связано именно с этими событиями. Наше общество решило спасти вас от опасности заболеть той страшной болезнью. У нас вы изолированы от нежелательного и постороннего общения с кем-либо, и мы уверены, что здесь болезнь вас не тронет. У нас есть свои, особые методы профилактики. Мы не спасаем всех подряд — это довольно дорогое удовольствие. Но вы — в расцвете творческих сил, талант ваш очевиден и нужен человечеству. А ведь, согласитесь, лучше того, что сделали мы, — ничего не придумаешь.

— Вы решили, что я уникально талантлива?

— От вас можно ждать большего, а печальный случай с художником Покровским заставил нас спешить.

— Ладно, — Катя налила себе чай и придвинулась к столу, — а как же быть с моими родными, близкими?

— Все, все продумано. Если вы напишете или наговорите на запись — до них это дойдет. Ваше дело успокоить их…

— А если я захочу сообщить им, что нахожусь в заключении, и попрошу помощи?

— Но, позвольте, Екатерина Васильевна, какое же это заключение? Севенарт повел рукой, указывая на убранство комнаты. — Это почти дворцовая обстановка… И, кстати, если вы поинтересуетесь другими помещениями, то мастерская и все материалы для вас приготовлены. Можете спокойно работать. И не надо делать глупости… Вы не пленница. Это временная, вынужденная изоляция, да и то, как я считаю, приятная.

Катя встала.

— Если все действительно так, то я посмотрю…

— Все будет хорошо.

— Кстати, а какова ваша роль во всем этом и кто вы такой?

— Имя и отчество могу повторить, и фамилию также, я не делаю из этого секрета. Анатоль Константинович Севенарт. Врач.

— Точнее, тюремный врач?

— Екатерина Васильевна, я был уверен, что вы умнее и тоньше…

Впрочем, возможно, я вел бы себя примерно так, очутись на вашем месте. Не буду на вас сердиться. Убежден, что скоро станем друзьями. И, пожалуйста, не думайте, что вы будете проводить все время в одиночестве. Совсем скоро вы сможете общаться с коллегами, людьми искусства, с теми, кто живет в нашей стране и где мы предоставляем им идеальные условия для творчества, не хуже чем в вашем городе Искусств.

— Это что же, коммуна или убежище для умственно неполноценных маньяков?

— Екатерина Васильевна, — Севенарта явно коробила грубость Кати. — Ну как можно говорить такое, еще ничего не видя и не зная?

— А страна-то, страна, куда вы меня затащили? Надеюсь, это не другая планета?

— Я лично хотел бы, чтобы планета была другая, тогда с вами было бы проще… А страна — самая прекрасная, воспетая и прославленная поэтами, писателями, художниками, — Франция.

Севенарт с улыбкой, показывая, что его ничуть не рассердили выходки Кати, распрощался.

С того дня, когда Севенарт познакомился с Катей, прошло больше месяца. Катя жила все в тех же «покоях». Она стала спокойнее, уже не встречала Севенарта враждебно, а вполне непринужденно беседовала с ним, даже позволяла себе быть чуточку кокетливой. Иногда Севенарт приходил не один, но он всегда заранее испрашивал согласие Кати на это. С ним приходили разные люди — ученые, литераторы, художники.

Ежедневно женщина, ведущая хозяйство, приносила Кате газеты и журналы. Кроме того, в распоряжении Кати был стереоинформатор, можно было смотреть спектакли и фильмы. Музыкальная аппаратура позволяла слушать любую музыку. Был и рояль, на котором Катя иногда играла.

Она работала в мастерской, но мало, изредка, что удивляло Севенарта и даже, как казалось Кате, заметно тревожило. Поразмыслив, Катя решила не огорчать своего «миротворца», как она с первой встречи окрестила Севенарта, и побольше работать. Так она и сделала. С этого дня ее чаще всего можно было застать в мастерской. Но что она писала? Манера ее заметно изменилась. Тематика картин была странной, ранее ей не присущей. Понять ее живопись было делом непростым. Даже посещавший ее иногда вместе с Севенартом искусствовед не мог в ней разобраться и задавал Кате бесконечные вопросы, что выводило ее из себя. В ответ на осторожные вопросы Севенарта Катя лишь недоуменно крутила головой и пожимала плечами. Иногда бывала более «доступной».

— Я и сама не могу объяснить, откуда это у меня. Просто появляется потребность писать именно так. То, что я делала раньше, — слишком примитивно. Я думаю, что это болезнь «роста», хотя не знаю, к чему меня это приведет.

А Севенарта это, кажется, устраивало. Он считал, что Катя успокоилась и настроение у нее неплохое. Похоже на то, что теперь у нее нет желания расстаться с этим уютным домом и, пожалуй, с ним.

Территория, куда Катя беспрепятственно могла ходить, заметно расширилась. Однажды, гуляя по парку, он» перешла овраг, поднялась на холм и направилась к аллее кипарисов, казавшихся на фоне окружающей зелени особенно темными и мрачными. Она подошла к ограде кладбища. Прошла вдоль стены с замурованными урнами. В самом конце ее остановилась у совсем недавнего захоронения: еще не высох скрепляющий камни цемент. Необычные цветы были посажены возле этого места: яркие кусты календулы — цветок Украины, России, как считала Катя. Рядом с розами и лилиями он горел неярко, словно сознавая, что не смеет соперничать, Катя прочитала фамилию умершего: Франсуа Мелонье, какой-то француз. Еще молод. Подошли женщина и мужчина, после приветствия спросили Катю:

— Вы знали его?

— Нет. Я здесь недавно.

Ответ, по-видимому, удовлетворил пару, и они ушли, тихо беседуя.

Катя загляделась на бабочку. Она порхала над календулой, затем, словно торжествуя, взлетала высоко и снова припадала к цветам.

Захрустел гравий. Перед Катей остановился мужчина. Он был худ и бледен, одет в свободного покроя блузу с короткими рукавами и в темные шорты. Какая-то болезненная робость была в его взгляде, движениях. Он спросил заикаясь:

— Вы пришли к нему? — Он кивнул головой в сторону свежего захоронения.

— Нет, зашла случайно.

Незнакомец странно, как-то особенно печально еще раз оглядел Катю. Ее будто что-то подтолкнуло.

— А вы его знали?

— Знал. Его многие знали. А вот вы оттого и не знали, что никогда не приходите к нам. Не интересуетесь, значит… все… никто не нужен, лучше в одиночку…

Катя не могла понять-то ли он разговаривает сам с собой, то ли обращается к ней.

— Но я не знаю, куда это к вам. Вы так странно говорите.

Незнакомец не спешил ответить. Печаль в его глазах словно еще сильнее обозначилась. Он вынул откуда-то из-под блузы маленький камешек с нарисованным на нем кругом и положил рядом со стеной.

— Что это означает? — Катя нагнулась, рассматривая камешек, не решаясь дотронуться до него.

— Это память о наших беседах. Круг — символ вечности…

— Он был вашим другом?

— Зачем? Не стоит это делать здесь. Так часто все уезжают, бросают людей… Уходят, все уходят… Вот так и живем, расставаясь вечно с кем-то и с чем-то…

«Он болен — видно по всему».

— Франсуа… Он француз?

— Вы хотите это знать, вам это нужно? Да?.. Хорошо, вы мне нравитесь, я покажу вам его облик. — Незнакомец опять откуда-то из-под блузы достал сложенный в несколько раз листок, развернул, разгладил. Контурным, мастерски выполненным рисунком анфас и в профиль был изображен человек явно негроидного типа. Катя едва удержалась от возгласа удивления. Она узнала этого человека. Но это же никакой не Франсуа Мелонье — он носил совсем другое имя… Катя дважды встречалась и беседовала с ним на выставках. Она помнит его улыбку: открытую, дружелюбную. Нет, она не ошибается — он не был похож на кого-то. Он был особенным, этот замечательный, без вести пропавший художник.

— Вам нравится его лицо?

— Очень. Хорошее, доброе. Вы страдаете от этой утраты?

— До чего вы странная… О чем страдать? Раз я помню его, значит, не утратил. А ему так лучше. Кончилась эта бессмыслица…

Глаза незнакомца вдруг изменили выражение, словно где-то в глубине засветился огонь. Он заговорил, хоть и заикаясь по-прежнему, быстро, и хотя Катя свободно владела французским языком, едва успевала улавливать смысл сказанного.

— Неужели вы все еще пребываете в неведении? И, похоже, радуетесь жизни? Но это ненормально, совершенно ненормально… Здесь мы только обязаны выполнить долг, внушить людям, чтобы они больше ни к чему не стремились. Остановиться… вернуться к истокам жизни, не бежать… Из-за этой спешки и алчности гибель неизбежна, близка. Он, — незнакомец указал рукой на урну, — выполнил свой долг, Сделал, сказал что нужно., хорошо сказал… Теперь он отдыхает Покой. Вам знаком покой? Вы изведали его?

Незнакомец крепко сжал запястье Катиной руки. Она отдернула её и инстинктивно отмахнулась как от безумного человека. Он тотчас же замолчал, взгляд погас.

— Ну да, я вас напугал… Но я не хотел этого. Я не понял, что вы еще не прозрели. А мне почему-то так хочется, чтобы мы одинаково смотрели на мир.

Катя, переполненная состраданием к этому, чем-то невыразимо симпатичному ей человеку, сама взяла его руку, слегка сжав.

— Я не испугалась… нисколько… наоборот, мне хочется подружиться с вами. Вы художник?

— Да. Я плохой художник, но много работаю — это требует выхода.

Вы мне очень, очень нравитесь…

— И вы мне. Проводите меня, я покажу, где живу. Меня зовут Катей, а вас?

— Я Жак Лавер.

Жак пошел с Катей и не отказался от приглашения на чашечку кофе.

Он держался деликатно, по-прежнему робко, пил кофе маленькими глотками.

Когда Катя вышла проводить Жака, был вечер, точнее, тихие теплые сумерки, но под деревьями сплошная чернота, серп месяца едва светился, и лишь сиренево-алая полоса пересекала вечернюю прозелень неба. Свет из окна дома падал на лицо Жака. Катя дотронулась до его рукава.

— Вы придете завтра, Жак? Я буду вас ждать.

Но тут же она почувствовала, как невидимая преграда словно отдалила его, сделала чужим, посторонним. Он явно не видел ее и думал о своем, хотя понял, о чем она просит.

— Может быть. Но я же работаю и работаю. Так, как сегодня, бывает редко. Я потерял слишком много времени. Это плохо. Но мне казалось, что Франсуа меня позвал, что я ему был зачем-то нужен. Доброй ночи, мадемуазель Катрин.

Катя стояла в дверях веранды до тех пор, пока фигура Жака не растворилась в уже по-настоящему вечерней темноте. Серп месяца стал ярким, и под ним, чуть в стороне, загорелась вечерняя звезда.

ЗАПОЗДАВШИЕ СОЖАЛЕНИЯ

Все страны Земли уже сотню лет назад объединились в сообществе «Единство». В центр управления «Единства» избирались лучшие умы мира. Конечно, создание сообщества было долгим и трудным, окончательно оно сформировалось лишь тогда, когда миновала угроза войн «высоких энергий».

Казалось бы, на земле наступает долгожданный золотой век. Но земляне не ожидали, что их поджидает беда. И беда страшная. Новая болезнь, избиравшая своими жертвами лишь выдающихся людей науки, культуры и политики.

Вот об этом только что закончился разговор главы Всемировой тайной охраны «Единства» Гая Марковича Кленова с известнейшим врачом.

Теперь, оставшись один, он ждал посетителя. Пришел человек с иссинячерными длинными волосами. Черты лица несколько асимметричны, пристальный взгляд небольших колючих глаз. Кленов с удивлением его рассматривал.

— Ну, Фарид, да тебя не узнаешь… Чудо перевоплощения.

Кленов по-отечески обнял Фарида.

— Не бойся сна. Теперь, после операции, тебе не страшны их проверки.

Проводив Фарида, Кленов зашел в большую комнату. Весь пол в ней был устлан репродукциями картин. Кленов прошелся, рассматривая их, Возле аппаратуры хлопотал сотрудник.

— Как, хороши картинки? Никакая наука полсотни лет назад не могла додуматься, что можно превратить в орудие убийства. Тяжело работать?

— Насмотришься на них, чувствуешь себя дискомфортно. Мысли лезут, как раньше говорили, «от лукавого». Если репродукции так заряжены, то картины — изощренные убийцы. Отвращение к ним будто к живым, будто в них сконцентрирована ненависть и злоба к людям.

— Ничего. Потерпим до поры… Что сообщил «горец»?

— Наши предположения подтвердились. «Цех» художников действительно существует, находится всего в двадцати километрах от Парижа.

Это якобы психиатрическая больница закрытого типа, куда помещают хроников с тяжелой формой болезни. Картины создаются там. Проверены данные многих исчезнувших художников из разных стран. Большинство из них «пропадали» одинаково: заболевание, приезжает врач и забирает больного. Куда увозили, что за врачи, установить тогда не могли.

Кленов еще раз бегло окинул взглядом репродукции:

— Все фантастически усложняется в наше время. Еще двадцать лет назад работали совсем иначе А что дальше?

Доктор Дадышо наблюдал за происходящим на экране. Вспышки редкие, слабые, неритмичные. Значит, контакт с «приемником» нарушен, он не может брать энергию и работать по заданной программе.

Дадышо вызвал ассистента.

— Распорядитесь, чтобы проверили все каналы связи с «Око».

Дадышо знал, что во всем мире люди охвачены тревогой. Причины заболеваний не разгаданы. «Концерн» Дадышо может продолжать работу и готовить «объекты». «Мир так изменился… не надо разрушительных бомб, не надо ничего уничтожать. «Единство» рухнет. Можно представить, какие битвы разыграются за лучшие куски. Напрасно Маргарет считает предварительный раздел мира надежной основой. Будет большая свара… Дадышо помрачнел, мысли складывались не радужные. «Не придется ли мне «усмирять» наших теперешних союзничков? А потом? Где конец насилию над человеческим разумом? Вот его участь «властелина рассудка» — не злая ли это насмешка судьбы? Убивай, убивай, убивай…»

Дадышо прошел в библиотеку, посмотрел репродукцию с картины Покровского «Метаморфозы Анны». Он перевел изображение в объемное и любовался прелестью незнакомой женщины. Чистота, величие духа угадывались в этой славянке — сильная кровь не отравлена, как у изнеженных ночных женщин.

Хобби Дадышо — выдающиеся люди всего мира. Он занимается разработкой повторяемости событий в мире, а главное, повторяемости отдельных людей, абсолютно идентичных. Он накопил уже массу материала об этом и теперь много времени отдавал решению этой задачи.

«Какие законы управляют этим удивительным явлением?» О людяхдвойниках у него собрана большая коллекция, книги о них, произведения искусства, созданные ими, и даже сведения о частной жизни.

Последние дни собственные мысли делали Дадышо пленником, приходили незваные, заставляли память служить им. Он много думал о Покровском. Его угнетало сожаление о скорой гибели художника. Может быть, это вызвало желание удалиться в маленький кинолекторий, где он любил смотреть старинные кинофильмы.

У Дадышо было множество знакомых на протяжении всей его жизни, но, как ни странно, никогда не было товарища, друга, с которым он бы мог поделиться своими мыслями и планами, с кем мог «отвести душу».

И вот теперь такое место в его мыслях занял Владислав Покровский.

Дадышо представлял, как бы они беседовали, спорили или вместе отправились в дальнее путешествие.

Мысли о Покровском причудливо переплетались с каждодневной его жизнью, и, наконец, без этих мыслей, без мечты о дружбе и общении с Покровским Дадышо не проходило и дня. Более того, исподволь у него зарождалась антипатия к магистру, порой переходящая в отвращение к нему: ведь это он выбрал Покровского объектом для использования его в своих зловещих намерениях, зная, чем кончится этот эксперимент.

Случилось так, что, изучая творчество Покровского, Дадышо обнаружил поразительное сходство художника с артистом Дворжецким, жившим во второй половине двадцатого века. Артист сыграл несколько ярких ролей в кино и рано умер.

Дадышо интересовала связь внешности человека с характером и способностями Возможно, в Дворжецком мир мог бы обрести выдающегося художника, а Владислав Покровский мог стать большим артистом. Дадышо сожалел, что проверить свои предположения он уже не сможет — Покровского очень скоро не будет.

Дадышо поудобнее уселся — сейчас он посмотрит старый фильм. По экрану пробежали большие, красные, словно накаленные, буквы: «Бег».

По одноименному роману Михаила Булгакова.

Мягкий пушистый снег покрывал землю. В экзотической стране русских творилось безумие. Славянские характеры проявлялись отчетливей в бушующем хаосе. Спасал прелестную, беспомощную женщину русский интеллигент. Все было как в нелепом, кошмарном сне. Хлестали выстрелы, падали люди, метались кони. И в этом вихре, в этом бесцельном безудержном беге людей появился генерал Хлудов. Он безумен, уродлив, страшен и прекрасен.

«Они так могли… гореть, забывать, что это игра… не жалеть жизни… какой артист!»

Дадышо, отдавшись чувствам, сопереживал, волновался, многое ему было непонятно, но все было настолько убедительно, что усомниться в правдивости рассказанного о той, ушедшей, жизни было невозможно. Все дышало правдой, вся игра талантливых актеров была не представлением, а скорее их истинной жизнью в актерском перевоплощении.

Но вот в далекой, чужой стране томились те, кто уже не имел права ступить на землю родины. И как монумент остался на берегу моря стоять и тосковать полубезумный, одинокий человек, в забытьи, полубреду грезить о том крае, где было все, чем мог жить русский человек. И лишь собака лежала у его ног, охраняя, быть может, несостоявшегося гения.

Экран погас Дадышо не сразу перешел «в другой план бытия». Перед его глазами все еще стоял образ Дворжецкого-Хлудова. И этот образ был настолько слит с воспоминаниями о Покровском, что Дадышо вдруг так захотелось очутиться где-нибудь с художником вдвоем и поделиться впечатлением о фильме. Может ли знать Покровский о своем поразительном сходстве с этим артистом? Может быть, Покровский так и не узнает этого. Жаль…

Анна каждый день приходила взглянуть на Владислава. Он лежал в стерильно чистой палате с подключенной к нему аппаратурой. Жизнь дремала в нем, дыхание было едва уловимо. С закрытыми глазами он походил на больного ребенка: губы расслаблены, глазницы, непомерно большие, западали под крутой лоб, словно темные провалы, неестественно белые руки лежали неподвижно вдоль туловища, их бескровная белизна вызывала у Анны желание припасть к ним, оживить своим дыханием.

Но не разрешали даже прикоснуться к нему. Врачи и сестры казались Анне слишком суровыми И Мария Яновна приходила словно гостья и сидела поодаль, не сводя глаз с сына, и во взгляде ее был страх.

ЧЛЕН БРАТСТВА КОЗИМО

На севере Италии, во дворце спорта, стоящем на берегу моря, братство праздновало свой юбилей. Но, конечно, это не рекламировалось и проводилось строго конспиративно.

В укромной комнате дворца леди Галь встретилась с человеком из числа «двенадцати». Леди пылко уверяла собеседника в том, что до их полной победы над миром остались считанные месяцы. Разумеется, что приближается день, когда придется поделить между «Двенадцатью» всю площадь планеты, включая океан и воздушное пространство. Тогда для их союза наступит поистине «Золотой век». Ведь народ будет находиться под действием принадлежащей им «тонкой» энергии. Управлять массами не составит большого труда. Люди будут жить по заданной программе.

Говорили они и о разделе мира. Пожалуй, собеседника леди это интересовало более всего. Они беседовали до тех пор, пока не услышали сигнал к сбору.

Предстояла церемония принятия нового «брата».

Перед этим днем леди Маргарет выпало немало хлопот. Вступая в братство, Морис лишался кудрей. Он был согласен и на это, так как в «миру» мог преспокойно носить искусно сделанный из его же волос парик. Но леди это не нравилось. Как? Лишить ее мальчика лучшего украшения? Ни за что! Но традиции братства были прочны. Леди пришлось прибегнуть к угрозам урезать финансирование братству. В конце концов стороны договорились внести поправку к уставу: разрешить так называемым «посланцам» — братьям, разъезжающим по странам с «поручениями», оставлять волосы. Леди Маргарет это стоило немалых денег, но она гордилась победой и уж, конечно, не могла не сказать об этом Морису.

— О, Морис, очень скоро вы станете моим братом, и мы отпразднуем такое событие. Тогда вы больше времени будете находиться при мне — ваше биополе особенно благотворно действует на меня, я каждый раз это чувствую. Вы будете моим помощником.

— Благодарю. Я безмерно счастлив…

Церемония приема нового брата была обставлена торжественно. Козимо участвовал в этой процессии. Глаза его остро поблескивали, улавливая все происходящее вокруг.

Мориса вывели на возвышение. Старшины читали длинные наставления заунывными голосами. В них многократно призывалось отдать знания, ум, силу, деньги, а при надобности и жизнь ради служения идеалам «братства». Все присутствующие на церемонии были в черных плащах с капюшонами, скрывающими фигуры и лица. Среди них была Маргарет.

После «чтения» с Мориса сняли плащ, и под пение гимна «и ты предстанешь перед нами открытым, как перед Господом», Морис на несколько мгновений остался обнаженным, лишь легкая набедренная повязка прикрывала часть тела.

Нежин, глядя на него, пробормотал «черт возьми»… Но тотчас же Мориса накрыли белым плащом, и перед ним «ведущие» скрестили мечи, светильник вспыхнул жарким огнем Из большой чаши дали выпить новоиспеченному «брату» вина.

Козимо и Адам завершили деловую поездку по Италии. Им, как особо доверенным членам «братства», поручалось проверить деятельность их филиалов в крупных городах страны. В последний день во Флоренции, закончив к полудню дела, они зашли в маленькую таверну неподалеку от улицы Старых Кандалов. После яркого дневного света полумрак был таким приятным. Заказав обед, «братья» молча разглядывали керамические панно с жанровыми сценками. Им Приходилось вести себя особенно осторожно Козимо и Адам были приглашены в Италию как ученые-психологи.

Они прочитали несколько лекций в учебных заведениях и научных центрах.

Козимо, почти постоянно находясь с Адамом, присматривался к нему: он интересовал его как ученый, обладавший широкой эрудицией.

Причем его познания в некоторых сложных вопросах науки заставляли Козимо задуматься — он не встречал их в публикациях, и неизвестно, откуда их «черпал» Адам.

— Ну вот, завтра мы будем дома. Турне можно считать удачным. — Козимо подвинул блюдо с макаронами, полив их острой приправой.

Адам не спешил отозваться.

— Эта поездка — сущие пустяки. Бывают задания куда сложнее.

— Да. Наверное, тебе, как и мне, временами было нелегко.

Козимо заметил, что за время их поездки произошло сближение: Адам явно проникся к нему доверием.

— Это так. Нам хорошо платят. Жаловаться не приходится.

— Конечно. Ведь все наши из числа избранных…

Адам потягивал холодное вино. По привычке огляделся.

— Что касается меня, то я на особом положении. Если дело не по душе, могу отказаться.

— Вот как? Разве это допустимо?

— Для всех нет. Но за ту услугу, что я оказал однажды нашим и особенно доктору, мне многое разрешается… Впрочем, я первому тебе говорю, и, разумеется, это между нами… Если тебе понадобится помощь, я кое-что могу…

— Спасибо, Адам, за доверие. А какому доктору?

— Этого я не могу сказать.

— Хорошо, Адам, я верю тебе во всем

ВЕЧНО ЖИВИ, ЦАРИЦА!

Владельца «Лавки древностей», приютившейся в центре Парижа, — Трачитто, знали чуть ли не все жители города. Он являлся своего рода достопримечательностью, и большинство приезжих в город стремились непременно побывать у Трачитто.

Сегодня в лавке праздник, и среди гостей немало важных персон.

Всех желающих приобщиться к празднованию лавка, конечно, вместить не могла, и они выплеснулись на прилегающую к ней площадь.

Но вот в дверях лавки появился Трачитго. Похоже, он чего-то выжидал, а точнее, кого-то ждал. Толпа расступилась, пропуская тройку вороных коней, впряженных в старинную карету. Дверца кареты распахнулась, и из нее, опираясь на руку слуги, не спеша вышла молодая, стройная женщина в костюме горожанки- времен Диккенса. Выпущенные из-под шляпки темные локоны рассыпаны по плечам. На вид леди не больше двадцати пяти — расцвет красоты и молодости.

Восхищенная толпа рукоплескала. Леди кланялась, даря улыбки, и под руку с подоспевшим к ней Трачитто скрылась в лавке.

Но вот покупки сделаны, обмен приветствиями тоже, все ждали, что же дальше. В лавке, как обычно, стояли столики, разносился запах кофе и пирожков.

Раздалась негромкая торжественная мелодия — бой невидимых часов, и тотчас же стена лавки двинулась, и перед гостями открылось просторное помещение, изображавшее старинную таверну. Сквозь цветные витражи окон лился свет, дробясь на кусочки, — образуя на полу пестрый ковер и раскрашивая лица гостей причудливыми бликами.

Гости хлынули туда, спешили занять места, шумели, хохотали. Пили пиво, приготовленное по старинным рецептам, обменивались репликами и остротами.

Вдруг отодвинулась следующая стена, и изумленная публика увидела большое, от потолка до пола, изображение Клеопатры и Антония. Оно в точности повторяло рисунок геммы, подаренной Трачитто леди Маргарет.

При виде этого зрелища леди Маргарет оборвала разговор на полуслове.

На сцене появился Морис. Зрители разразились аплодисментами. Он низко поклонился. Широкий алый плащ, накинутый на плечи, спускался до пола. Понятно — он будет петь под аккомпанемент старинной гитары — ведь она при нем. Морис дал возможность еще некоторое время полюбоваться собой, а затем, подняв руку, объявил, что расскажет историю геммы, изображение которой находится перед публикой.

Голос Мориса был так хорош, он пел с таким вдохновением, что совершенная тишина в зале позволяла голосу снижаться до едва слышных звуков.

В очень давние времена, когда Египтом правила царица Клеопатра, в ее страну отправился молодой грек по имени- Амертис, сын Лагорина.

Был он так хорош собой, что прозван был на родине богоравным. Несмотря на молодость, он слыл прославленным, бесстрашным и могучим воином. А дед и отец его были почитаемы царями и народом как великие художники. Умели они высекать из камня богов и смертных людей, и шла молва, что помогают им боги, а особенно Гефест. Но самыми чудесными их изделиями были вырезанные на драгоценных камнях изображения царей, сцены битв и лики богов. Владел этим ремеслом и Амертис.

Как известно, греки слыли лучшими мореходами в мире, и плавали они к берегам далеких стран.

Однажды Амертис отправился в Египет. Послами пришли они к царице Клеопатре с богатыми дарами. Египтяне и другие народы считали царицу великой волшебницей. Она и вправду могла любого смертного на всю жизнь приворожить к себе, да так, что он и жизни ради нее не щадил.

Вот вошли посланцы к царице. И обратила она свой взор на Амертиса, и дрогнуло впервые в жизни его сердце. Он до этой поры не познал еще любви. Царица околдовала его. Глаз не мог отвести от нее Амертис, а когда она спросила его, остались ли у него на родине родные и возлюбленная, то лишился Амертис дара речи и ни слова не сказал в ответ царице. Тогда, поняв его беду, царица приказала ему петь. Дали Амертису в руки кифару, и он запел. Пел о безнадежной любви своей, сравнивал царицу с золотой луной, плывущей по небу, пел хвалу ей. И увлажнились слезами глаза всех, кто слушал певца, и несказанной своей, чарующей улыбкой наградила Клеопатра певца.

А ночью пришла служанка царицы, Кетван, и велела Амертису идти за ней. И проводила его до дверей спальни царицы…

Из всех смертных людей не было никого счастливее Амертиса. Сошло на него любовное безумие, и казалось ему, что перенесен он на небо к богам. Но вот в Египет прибыл Антоний, римский патриций, знатнейший из военачальников. Видел Амертис, как встретила Клеопатра Антония, и понял, что сам он был только недолгой забавой царицы. А Клеопатра и Антоний не могли скрыть свою великую любовь ни от богов, ни от людей.

Чудилось Амертису, что он уже пребывает в царстве Аида. Звали его товарищи домой, где ждали Амертиса родители и братья. Но не было больше у Амертиса ни родных, ни друзей, а была только Клеопатра.

Отплыли товарищи на родину без Амертиса.

Шли дни, недели и месяцы. От былой красоты Амертиса и следа не осталось. Стал он похож на тень из подземного царства Аида. И даже Клеопатра, однажды пройдя мимо него, не узнала преданного раба своего, прекрасного юношу, что еще недавно был ей близок. Велика и божественна была любовь Амертиса. Так велика, что счастье царицы было ему дороже всего на свете. Но пришла война к берегам Египта. Римские войска победили египтян, и пришел последний час Клеопатры и Антония. Но только мертвыми могли победители взять царицу и Антония.

Они сами убили себя. Долго бродил Амертис берегом моря и однажды нашел дивный камень, выброшенный волной. И вспомнил, чему учили его отец и дед. Принес Амертис все нужные жертвы Афродите и Посейдону, богине любви и владыке моря. Приступил Амертис к работе. И под его пальцами воскресали на камне лики Клеопатры и Антония. Завершил Амертис многотрудную и долгую свою работу, и жизнь уже покидала его. Тогда, набравшись сил, громко крикнул Амертис: «Вечно живи, великая царица!» И упал. Нашли рыбаки его на берегу бездыханного, а в руке у него был зажат камень с дивными изображениями. Решили тогда, что камень подарен умершему богами, потому что неподвластно такое мастерство простому смертному. Отнесли дивный камень верховному жрецу Египта. Приняли жрецы камень, и воздали почести умершему, и похоронили его по обычаю греков. И ушел Амертис в царство Аида, чтобы там следовать тенью за тенями Клеопатры и Антония.

А камень с образами Клеопатры и Антония живет и будет жить тысячи и тысячи лет, славя великих влюбленных.

Певец умолк — еще несколько секунд было тихо. Но волной накатился шум с улицы, аплодисменты, возгласы восторга, и тогда от этого в зале тишина разбилась вдребезги К ногам певца летели цветы, шляпки, косынки, тянулись руки, кому-то удалось заключить его в объятия.

На следующий день, в том же кабинете, где леди принимала недавно Трачитто и Мориса, беседовала она со жгучим брюнетом. У леди блестели глаза, улыбка почти не сходила с лица.

— Джоди, у меня мало истинных друзей, а среди женщин ни одной.

Я хочу, чтобы этот мальчик работал на нас… Он настолько очарователен, нужно, чтобы он знал всех и вся.

Брюнет провел рукой по блестящей пышной бороде:

— Леди, я обязан предостеречь вас. Это очень непростой человек.

Прекрасный актер, и, я уверен, он знает это Но вот почему вместо театра, где мог бы пользоваться всемирной известностью, пошел в лавку к Трачитто, — это непостижимо. Я должен это разгадать.

— А я уверена, что он хочет стать богатым. Тут и гадать, мне кажется, нечего. Может быть, его хладнокровие — выстроенная им программа карьеры и славы. Что ж, это совсем неплохо для мужчины, да и для нашего дела.

— И все же, Маргарет, насчет этого молодца. Что касается его привлечения в наше дело, то мысль неплохая. Он нам подойдет.

— А что у него за взгляды на жизнь!

— Но вы же часто с ним беседуете. И что же, сами не сделали выводов?

— Сделала, и вполне определенные: он обожает деньги, наряды, мечтает стать богатым и влиятельным.

АССИРИЙСКИЙ МОТИВ

По приезде гостей Нежин зашел в комнату к Морису и застал его за чисто «дамским» занятием: он развешивал, раскладывал, разглаживал свои наряды. На нем были узкие маканы и белоснежная блуза с пышными рукавами. Нежин смотрел с любопытством на это театральное действо. Оттенки костюмов составляли богатую красочную гамму, на этом фоне гибкий белокурый юноша двигался изящно, артистично. «Что-то непонятно даже мне в этом «арлекине». Слишком сильны в нем дамские склонности».

Морис бросил заниматься нарядами:

— Я знаю, что вы обо мне думаете: «кокетка, маньяк, помешан на тряпках». Но такое суждение ошибочно. Сейчас принято иметь свое хобби. Я не исключение, ведь оно никому не наносит ущерба, и в первую очередь капиталу моего отца Каждый костюм, который я надену хоть раз, продается потом по бешеной цене. Всякие «сынки» считают за особый шик появиться в таком костюме. Я ненавязчиво содействую этому увлечению. У меня свои люди… Если человек умеет что-то делать и извлекает неплохой доход, значит, он делает хороший бизнес. Я хочу иметь свой капитал и независимость Так что «дамские занятия» — вполне серьезное дело.

— Да, вы очень убедительно и, признаюсь, вовремя все объяснили. Я в самом деле подумал было, что увлечение нарядами у вас несколько излишне.

— Это мягко говоря. Но я надеюсь, что теперь вы не будете считать меня таким уж пустым и тщеславным…

Нежин сощурил глаза:

— Чего-чего, а оригинальности в вас хватает.

Маргарет и мужчины встретились вечером. Необычная обстановка, пустынность виллы настраивали на особый лад. Кроме двух безмолвных мужчин — никого. Ужин подал один из них.

Леди Маргарет считала, что она неотразима. Темные локоны, строгий пробор, изысканно простое платье, единственное украшение — жемчужное ожерелье. Ослепительная улыбка почти не сходила с лица Она казалась молодой, игривой и беспечной. Но Морису показалось, что во взгляде Нежина мгновениями проскальзывает нечто похожее на презрение. Маргарет упивалась собой; немалое удовольствие быть в обществе таких красивых и умных мужчин! Все чувства ее сейчас были в самом деле молоды: она ни на минуту не задумывалась о будущем — ведь и тогда богатство оградит ее от любых невзгод. Маргарет попросила Мориса спеть старинную серенаду. Нежин принес гитару. Богато инкрустированная, благородной формы, с чистым звуком гитара, как Морис понял, была редчайшей драгоценностью.

— Какой счастливец играет на ней, Назим? И вы не боитесь давать ее в чужие руки?

— В ваши — не боюсь. Иногда, в минуты непонятной меланхолии, я вспоминаю песни своего народа и пою, для себя, конечно.

Морис спел «Рондоллу» на слова поэта Гумилева. Пел и другие, его же, оригинальные, пронизанные экзотикой странствий. Голос певца замер, но некоторое время никто не проронил ни слова. Маргарет глядела на Мориса, не скрывая восхищения. Нежин без обычной иронии, с несвойственной для него задушевностью отозвался:

— Те, кто внушал людям философские взгляды на искусство, а именно, что жизнь мгновенна, а искусство вечно, — не ошибались. Спасибо вам, Морис, вы сегодня пробудили даже во мне далеко загнанные чувства — светлые, ясные. Чьи песни вы пели?

— Русского поэта Николая Гумилева. Мечтателя, жившего в мире, им придуманном. Жизнь его была нелегкой, а гибель нелепой и несправедливой. Когда была написана «Рондолла», которую я вам пел, ни рыцарских поединков, ни герцогинь в России уже не было Мужчины не пели серенад под балконами возлюбленных — они, в большинстве своем, воевали, работали и жили в жесточайшей нужде. Вечный странник, Гумилев, воспевавший экзотику африканских стран, трагически погиб. Я лично обретаю в его стихах мир своего детства — мечты о далеких путешествиях, неведомых странах, таких, какими они когда-то были… Я люблю в них романтику, возвеличивание женщины и рыцарские чувства к ней…

Нежин взял гитару, негромко перебирая струны, прислушиваясь к их звукам. Неожиданно он запел. Скорее это было похоже на речитатив, перебиваемый порой протяжной, то тоскливой, то грозящей, на высоких нотах, песней Нежин пел на незнакомом слушателям языке Это пение и аккомпанемент гитары вызывали в представлении образы глубокой древности. Сам певец словно забыл о том, где находится, взор устремлен куда-то в далекое, а сам он отдался не то песне, не то импровизации.

Звучание гитары усиливалось, становилось все более отрывистым, порой боевой пыл охватывал певца, он гневно вскрикивал; резко сдвигались брови, раздувались крылья носа — он почти рвал струны. На высокой ноте пение оборвалось.

— Простите, Маргарет, виноват Морис. Это он вызвал…

— Но о чем вы пели?

— Я знаю древний язык своего народа. Это импровизация, которую я никогда не смогу повторить. Это было не пение, а настоящая жизнь, которой я в те минуты жил. Я видел те места… очень многое… во мне жил другой человек из давно ушедших веков.

— Но что вы видели в это время?

— Это будет очень приблизительно… Древний город-дворцы четкого стройного стиля, величественные и суровые. Все заковано в камень…

Полусумрак в пустынных огромных залах. Вьется дым от курильниц, он погружает в дрему, вызывает томление, и желание загорается в крови…

Стройные, обнаженные женщины — они, причудливо изгибаясь в танце, словно проплывают передо мной… Вот одна в моих объятиях! О! Как прохладна ее кожа, как ароматно облако волос! Я впитываю ее запахи, и весь мир исчезает из моего сознания — только я и она… Потом вдруг резкие звуки труб, в покои вбегают воины…

Густая пыль мешает рассмотреть полчища врагов… Льется кровь, сверкает оружие… Таранят стены крепости… Врываются конники… Сшиблись… Ржут кони, кричат разъяренные воины.

Гонят вереницы людей… Рыданья, жалобы, погребальные заклинания, и повсюду смерть…

Пот струйками стекал по лицу Нежина, рука словно все еще сжимала меч, смуглое лицо приняло сероватый оттенок.

— Что с вами? — Маргарет подошла к нему, душистым платком отерла лоб.

Нежин проговорил хрипло:

— Не надо пугаться, Маргарет. Современный человек измельчал.

Сильные страсти не живут в нем. Лишь иногда в нас, словно со дна моря, откуда-то из глубин, поднимается эта сила… То, что со мной произошло, раньше называлось экстазом… Это переходит и на других. Вот почему вам передались мои видения. Но успокойтесь, я уже вернулся сюда, к вам, и на этом, надеюсь, не закончим ужин…

В отсутствие Мориса Маргарет и Нежин говорили о нем.

— Этот юноша нам послужит. Нужно прямо и косвенно укреплять в его сознании стремление к одной цели — стать богатым и могущественным, а главное в том, что у него есть возможность достигнуть этого. Но, Джоди, я надеюсь, что вы все проведете без меня. Только условие — он будет живым и здоровым до тех пор, пока я сама не пожелаю…

— Не тревожьтесь, он будет цел и невредим.

— И еще не посылайте его в опасные поездки… и надолго…

— Конечно, Маргарет, я учту ваши желания.

На следующий день гости и хозяин отправились смотреть «стоящие новинки», как обещал им Назим Нежин.

В том же павильоне, где Покровский, будучи гостем Нежина, увидел неизвестные миру шедевры, Морис замер перед двумя шедеврами — статуями Праксителя. Так их представил Нежин. Статуи по мастерству не только не уступали доселе известным величайшим произведениям ваятеля, но, пожалуй, превосходили их. Одна из них — совсем юная девушка.

Левой рукой она придерживает покрывало на полуобнаженной груди.

Нежное лицо, еще не утратившее детской округлости, словно озарено радостной улыбкой, чуточку, уже по-женски, лукавой. Даже изъяны статуи: отбитая кисть руки и отколотый кусок бедра не умаляли чуда совершенства.

Вторая скульптура — атлет. Он стоит прямо, левая нога выставлена вперед, мышцы напряжены, голова слегка повернута. В кистях опущенных рук чувствуются сила и мощь.

Морис забыл про спутников. Леди окликнула его.

— Вот что можно иметь, друг мой, обладая капиталом.

— Вы так баснословно богаты, Назим, что могли купить эти бесценные шедевры?

— Нет ничего неосуществимого, почти ничего, если человек не только богат, но и неглуп. Пока наш мир еще таков, что в нем все покупается и продается…

Нежин пригласил Мориса в библиотеку.

— Разговор, мой друг, будет серьезный. Наша беседа-знак особого доверия к вам леди Маргарет. Без ее рекомендации я бы, пожалуй, не рискнул делать вас доверенным лицом. Так вот. На Земле существует некое тайное общество «Голубые братья». Оно основано еще в средневековье. Общество живет активно и процветает. Велико влияние его на международные дела, а замыслы величественны. Мы хотим, чтобы вы стали членом братства. В него входят люди выдающегося ума, те, кто стремится создать на Земле более совершенное общество, сделать для человечества поистине «золотой век». Вас будут готовить к вступлению, и постепенно вы приблизитесь к пониманию нашего учения. Вы верите мне?

— Верю, иначе и быть не может. Слишком много доказательств вашего могущества.

— Хватит ли у вас мужества стать мне действительно братом?

— Быть рядом с вами! Кто же откажется от такой чести?

— Поначалу вам будут давать отдельные задания. Возможно, придется бывать в разных странах. Конечно, за щедрое вознаграждение. Но знайте никаких расспросов, что бы вам ни поручалось, никаких попыток проникнуть за доступную вам черту — только исполнение, беспрекословное и точное.

— А скажите, Назим, это не может кончиться тем, что меня отравят или убьют? Если есть такая опасность, я лучше откажусь. Ведь, кай правило, в тайных обществах без конца кого-нибудь убивают… Честно говоря, я не настолько храбр. Тогда уж лучше работать в лавке и заниматься костюмами. Спокойно и выгодно.

— Вы начинаете стремительно падать в моем мнении. Вы же недавно говорили, что вас влекут риск, приключения… Знайте же, в нашем братстве не бывает убийств, за вас же я поручился леди Маргарет, что волоса с вашей головы не упадет. Вас даже будут охранять…

— Ну если так, то нет причин мне отказываться. Я готов. И в полном вашем распоряжений. Только один деликатный вопрос. Коли у меня будет охрана, то как же с любовью?

Нежин захохотал:

— Вот это деловой вопрос… Вы меня позабавили… Вас никто не заставляет стать аскетом.

СЪЕЗД «ДВЕНАДЦАТИ»

Доктора Дадышо пригласили на сверхсекретное совещание. Уведомили, что его доклад займет важное место в программе. Вот только одно «но»… Он не будет видеть аудиторию, будет докладывать в изолированном помещении, но «до слушателей все будет доходить». Будут задавать вопросы, на которые он ответит. Обо всем этом доктора уведомила Маргарет мягко, деликатно, даже чуточку смущенно.

Дадышо все понял… Это не было для него такой уж неожиданностью. Но именно вот так обойтись с ним?! Мелькнула дерзкая мысль — отказаться от доклада… Но ведь есть магистр… Пожалуй, впервые за прошедшие годы он не знал, на что решиться. «Хорошо, доклад я сделаю: но потом… а что потом?» Он не хотел больше думать об этом — ведь это все равно, что расшевелить клубок змей, которые с некоторых пор и так часто давали о себе знать.

Картина, представленная слушателям доктором Дадышо, была поистине грандиозной. Дестабилизация, паника, уныние, выход из строя крупных предприятий — все подготовлено к вторжению на территории стран «Единства», причем возможность сопротивления исключается. Народы даже не подозревают, что это они, великие деятели «двенадцати» и «Голубые братья», являются виновниками зловещей эпидемии, обезглавившей государства и народы. Поэтому сейчас легко идти в эти страны, выбрав немудреный лозунг: «Мы пришли к вам, братья, чтобы помочь обрести веру в завтрашний день, пресечь распространение страшной болезни, навести порядок».

Доклад доктора Дадышо был достаточно лаконичен. Дадышо слышал аплодисменты, одобрительный шепот, но гнев «накатывал» на него волной, и в ответ на аплодисменты он молчал. Ярость подняла в нем какие-то глубинные пласты мыслей, которые он глушил прежде, когда все оправдывал стремлением к могуществу, будущему величию, когда он, и не видя глазами, как бы обозревал свои сокровища, уже приобретенные и те, что скоро будут ему принадлежать. Сейчас, в эти минуты, когда его «отсекли» от верхушки, от «вершителей судеб мира», его, кто дает им в руки такое могущество, какого не знала история человечества, когда его как прокаженного держат в изоляции, — в эти минуты он не только возненавидел этих «воротил» во главе с Маргарет, но он и себе вдруг стал противен, и все его богатство, мнимая значительность предстали перед ним в истинном свете. «Они платили мне как нужному им рабу, держали как орудие исполнения их воли, как убийцу, который теперь им неприятен, грязен, в крови…»

Секретное совещание прошло не совсем мирно. Хотя прямо вопрос о разделе территории не стоял в повестке дня, но предварительное его обсуждение, внесение предложений в будущий проект предусматривались. Вот тут-то ошиблись страсти и непомерные аппетиты участников совещания. Каждый мыслил урвать кусок побольше и поаппетитней.

Предполагалось делить не только сушу, но и океаны — они были также объявлены жизненно важными пространствами, и на них посыпались заявки.

Маргарет ждала Дадышо. Он нашел ее озабоченной, это подчеркивалось даже ее костюмом — черное узкое платье со скромной ниткой кораллов. Маргарет была одна.

— Джоди, дорогой, — она сделала несколько быстрых шагов ему навстречу, — я едва дождалась, когда все уйдут — мне не терпелось поговорить с вами. Я поняла, что вы были чем-то рассержены, и, признаюсь откровенно, встревожилась, а вдруг это я вас расстроила? Но, мой друг, вы же знаете, что единственная моя опора — это вы… один лишь вы… Так опасно доверяться людям, я это по-настоящему поняла теперь… Я все вам расскажу…

Дадышо молчал: «никакого ума… настолько заурядна, играет скверно…»

Маргарет и Джоди проходили анфиладой залов. Их силуэты на фоне раскрывающихся дверей читались такой слаженной, графически точно выверенной композицией: гибкая женская фигура в черном и широкоплечий, узкобедрый человек в свободного покроя темно-малиновой блузе и узких маканах. Маргарет свернула влево, Джоди последовал за ней, и они очутились в зимнем садике, где аромат недавно расцветших орхидей, казалось, пропитал стены. Сюда Маргарет распорядилась подать ужин.

За огромными окнами сада холодел закат. Солнце проваливалось в море и будто просвечивало сквозь волны, позолотой ложась на спокойные воды.

— …неужели этот Адам так зарвался? О, поистине безумные люди…

Такая жизнь, кажется, лучшего и желать нельзя. Он нам стоил недешево, и он еще предъявляет претензии…

ДИАЛОГ В ВОЗДУХЕ

Создавая свои колоссальные лаборатории, Дадышо в свое время предусмотрел особенности их работы. Он организовал ее так, что абсолютно все знали лишь он и магистр, а остальные только в пределах одного звена в сложной цепи, соединяющей всю систему. Что касается магистра, то он был так засекречен, что его истинное значение было известно лишь Дадышо, и даже леди Галь не была полностью осведомлена о его деятельности. Магистр находился под такой могущественной охраной, что в любую минуту Дадышо мог знать и видеть, где он и чем занят. Магистр был знатным «пленником». В прошлом всемирно известный ученый, он прельстился миллионным состоянием, возможностью почти беспредельных расходов на научные и личные нужды и получил их, но заплатил за это дорогой ценой. Все у него отнято: внешность изменена, публикации научных работ исключались, для мира он перестал существовать, хотя и был еще человеком нестарым и физически крепким. Смирившись со всем этим, он погрузился в науку. Изжив в себе многие «слабости», как он считал, превратился в человека холодного и безмерно жестокого. С таким вот партнером и работал Дадышо. Собственно магистр и вынес решение о судьбе Адама.

Почти тотчас за этим решением последовало предложение Козимо, адресованное Адаму, совершить воздушную прогулку. Адам терпеть не мог эти летательные аппараты и воспротивился, но Козимо постарался убедить его, и они поднялись ввысь. Козимо увлек своего спутника в сторону гор. Козимо спешил поскорее вывести Адама из зоны слежения.

Козимо знал, что риск его предприятия велик, но не мыслил уклониться от него и ждал решающего момента.

Адам подозрительно покосился на Козимо:

— Врат, куда ты меня тащишь? Да еще так поспешно?.. Давай лучше остановимся, у меня нет желания удаляться…

— Сейчас, Адам, потерпи чуточку… Так… кажется, я вижу удобный склон, вот здесь мы и приземлимся.

Оба воздухолета опустились на небольшую зеленую лужайку на склоне горы, защищенную от ветра. Козимо тотчас же присоединил к Адаму маленький стерженек, зацепив его за карман малиновых макан.

— О, брат, что-то ты изобрел новенькое… Но я вовсе не хочу быть твоим подопытным кроликом, так что прекрати свои фокусы или немедленно все объясни… А то я тотчас же отделяюсь от тебя…

— Прости, Адам. Только теперь я могу тебе все сказать. Я подключил к тебе и к себе изолятор, он исключает слежение за нами и прослушивание. Дело требует быстрого решения…

Козимо достал маленькую круглую коробочку, включил ее. Перед Адамом появилось изображение Дадышо и магистра. Говорил магистр:

— …итак, дело не терпит отсрочек. Адам становится опасен. Его заносчивость, бахвальство, непомерные требования перешли допустимую грань. Он уже пускает в ход угрозы… Мне он мешает. Можете представить, что он потребовал «посвятить его в секретнейшие исследования. Я был предусмотрителен и пообещал это сделать… Но вы-то понимаете, что это невозможно… Как вы помните, я не раз говорил вам о том же.

Случай с Адамом относится как раз к таким, когда зло необходимо исключить. Это надо было сделать давно, но вы все тянули… В нашем деле эта опасность может повлечь катастрофу. Пожалуй, все ясно… — Магистр сосредоточенно смотрел куда-то в пространство; глубокие складки резко обозначились на лбу. — Что ж, он не так плохо окончит земное существование, наш новый препарат наполнит его последние часы прекрасными видениями, кстати, и мы еще тщательнее понаблюдаем за его действием… При прощании мы воздадим ему должные почести…

Дадышо покоробили последние слова магистра, он не ответил, хлопнул ладонью о колено и встал.

Адам, озираясь по сторонам, приблизился вплотную к Козимо:

— Зачем, брат, ты это сделал? Из чувства дружбы или еще с какой целью? И как тебе удалось записать это — ты же рисковал жизнью… Скажи, кто же ты?

— Из кое-каких мелочей у меня сложилось мнение, что против тебя что-то затевается… Я насторожился — ведь мне не безразлично, что может произойти с тобой.

— Плохо, что ты не открываешься мне.

— Брат Адам, ты не глупее меня. Сам обдумай все и подскажи, чем я могу тебе помочь.

Адам, не скрывая тревоги, говорил торопливо и едва слышно:

— Кто бы ты ни был, у меня сейчас нет выбора, кроме как прибегнуть к твоей помощи.

— Прикинь, что им нужно еще узнать от тебя и сколько на это потребуется времени.

— А вдруг они убьют меня внезапно?

— Не думай так. Им нужно прежде узнать все, что ты разработал, открыл, особенно по тем разделам, которые ведешь сейчас.

— Но ведь они могут проделывать это со мной и ночью, так даже удобнее, ведь я не буду об этом знать.

— Не сомневаюсь, что они применят именно это. Но я буду мешать им…

— Как? Тебе доступно и такое? Я сожалею, что недооценивал твои способности.

Адаму было страшно, казалось, смерть незримо уже присутствует совсем рядом.

Козимо, поняв его состояние, коротко обронил:

— Все. Спускаемся. Выключаем аппаратуру. Продолжим беседу для них…

Но Козимо и Адам понимали, что их «проделки» с отключением могут навести «следящих» на мысль об их истинном происхождении.

Поэтому Козимо и Адам теперь больше использовали условную и хитро замаскированную переписку. Так, из этой переписки Козимо узнал о тайне египетского рисунка, хранящегося в лаборатории доктора Дадышо.

Рисунок является как бы ключом, открывающим лишь первую дверь… «Ты должен постараться добраться до хранилища главных секретов», — уже в который раз внушал Адам Козимо. «Овладев этими запоминающими устройствами, мы станем так же могущественны… как и сам Дадышо».

Козимо хитер, расчетлив, осторожен. Должно быть, это у него в крови. Древний Восток был всегдашним узлом кровавой борьбы, интриг, накипью из шпионажа, предательства, изощренных преступлений. И нет ничего удивительного, что ученый доктор Дадышо и ученый Козимо вместили во плоти и крови своей дух и суть такого Востока.

Теперь Козимо стало известно, где, в каких помещениях бывает Дадышо один или с магистром. Микрочастицы оказались надежными слугами Козимо: они чертили замысловатый узор, понятный только ему. Теперь, когда Козимо знал тайну — ключ египетского рисунка, а также, что Адаму известно и многое еще более важное, он понял, что исполнение задуманного им плана откладывать нельзя.

Доктор Дадышо прошел безлюдным подземным коридором и у небольшой, едва заметной двери в стене при помощи тонкого луча воздействовал на кнопки кода. Дверь бесшумно раскрылась, пропустила его и так же быстро закрылась. И было неведомо доктору, что тончайшая пленка, наклеенная на стену рядом с дверью, вобрала в себя все секреты проникновения и что он теперь не единственный их обладатель. В небольшом кабинете стены были покрыты матовыми бляшками всевозможных цветов, каждая с прозрачным крохотным глазком. Снова тонкий луч направлен на них, и на противоположной стене появляется изображение формул и пояснения к ним. Глядя на формулы, Дадышо на микроприборе производит манипуляции, затем, вынув из него крохотную пластинку, покидает хранилище. И лишь одну странность уловил бы свидетель, будь он здесь: доктор, дойдя до двери, возвращается обратно и еще раз повторяет все то, что уже сделал. Но теперь крохотную пластинку он оставляет в аппарате и только тогда покидает комнату.

Через небольшой промежуток времени другой человек проникает в это хранилище, вынимает из аппарата крохотную пластинку, затем аппаратом снимает показатели со всех бляшек-глазков, кладет пластинки в небольшой пакетик, держит его в руке, и вот мешочек с его содержимым уже не видим… Что это? Ловкий фокус? Нет, это кое-что из последних изобретений, но недоступных еще даже доктору Дадышо.

Ровно через час после описанных выше событий все, кто находился в подземных лабораториях, услышали и ощутили грохот взрыва и сильное сотрясение. Доктор Дадышо еще наверху, не входя в подземелье, определил, что катастрофа произошла в самом центре его подземного царства.

Катастрофа… Он опередил всех бегущих к хранилищу памяти.

— Всем занять свои места1 Ничего страшного, непредвиденная реакция… Там нет людей, ничего страшного…

Да, уж что и говорить о самообладании доктора. Оно на такой высоте…

Мгновенно стены словно вобрали в себя людей, лишь Дадышо, постояв мгновение, вызвал магистра.

— Кто мог это сделать? — хриплый голос магистра рассек настороженную, но ненадежную тишину. Вызвали «следящего».

— Кто шел туда? — Дадышо кивнул головой в направлении коридора, казавшегося бесконечным.

Так вот кто это… Запись запечатлела идущего Адама.

— Опоздали… он все-таки спятил…

Хранилище памяти, где совсем недавно побывал доктор Дадышо, было уничтожено, превращено в пыль, песок и тлен. Ведь это не взрывная бомба XX века, оставлявшая куски и обломки. А сейчас частицы пепла, смешанного с мельчайшим песком, и только…

После проведенного расследования было установлено, что «следящими» не заснято возвращение Адама из коридора, где произошел взрыв. Да и запись, оставленная им в своем коттедже, подтверждала предположение, что, взорвав хранилище, он похоронил там себя… Видеозапись последних часов жизни Адама не вызывала сомнений в его психическом заболевании.

«Будьте же прокляты, так называемые «властители мира»! За все перенесенные мной унижения вы дорого заплатите. Это я дал вам в руки могущество, и вы оказались иудами. Проклятье вам!»

Эту видеозапись смотрели лишь Дадышо и магистр. Урон, нанесенный Адамом, был страшен. Но об этом знали Дадышо и магистр. Не знала даже леди Маргарет.

КАТЯ В ШКОЛЕ

Все люди «Единства» были взволнованы сообщением о похищении художницы Екатерины Сабининой. Вновь вспомнили о подобных исчезновениях художников, и, как правило, наиболее талантливых и передовых. Это было похоже на запланированную кем-то подмену прогрессивного оптимистического искусства искусством «последних», как окрестили это новое направление большинство искусствоведов мира. Неизвестно, откуда появились никому не знакомые имена художников этого направления. Странным было то, что эти художники заявили о себе, что они — тайные глашатаи нового искусства, что зрители никогда не увидят их воочию, а будут воспринимать только через произведения. Они, эти художники, называли себя «последними» и возвещали, что человечество вступило в новый период самоуничтожения, что их обостренная интуиция, интуиция художников, предсказывает неизбежность гибели нынешней цивилизации.

Севенарт был поражен тем, что на Сабинину комплекс воздействия под названием «внушение идей» действует совсем не так, как на всех остальных обитателей «школы». Да, писать она стала иначе, манера ее живописи настолько изменилась, что узнать ее прежний «почерк» стало невозможно. Но вот в ее картинах того «заряда» действия на зрителей не было. Севенарт и его сотрудники-экспериментаторы были поставлены перед неподдающимся их расшифровке феноменом. Да, Сабинина уже не пыталась вырваться из «школы». Она лишь в редкие моменты просила Севенарта сообщить о родных. Она вроде бы верила всему, что он ей говорил, и вела себя обычно, как и было запрограммировано. Но заряды в ее картинах — где они? Что происходит?

А между тем Катя, похоже, полюбила Жака Лавера, художника очень одаренного, но уже, увы, стоящего на грани гибели. Замедлить истощение его жизненных ресурсов не входило в расчеты «хозяев». Он писал картины как раз те, которые производили наиболее сильное действие на зрителей и имели большую притягательную силу.

Для Севенарта, конечно, привязанность Кати к Жаку не была тайной.

Он усматривал в этом деле даже выгоду, надеясь, что при помощи Жака Сабинину можно заставить служить им по заданной программе.

С момента знакомства Кати с Жаком прошло более двух месяцев.

После первой их встречи на кладбище они виделись редко, да и то к встречам стремилась больше Катя, нежели Жак. Тогда, в первый вечер, проводив Жака, Катя несколько дней ждала его, но напрасно. Ходила на кладбище, посещала клуб, ждала дома, но он все не появлялся. Она всетаки встретила его раз, другой, но Жак не просил ее о встречах. Как-то она долго его не видела и тогда не выдержала, спросила о нем Севенарта, на что он ответил, что Лавер очень много работает, и, кроме этого, для него больше ничто не существует.

— Но мы произведем вторжение, если вы этого хотите, — Севенарт явно поощрял интерес Кати к художнику.

На следующий день Севенарт зашел к Кате с двумя художникамисупругами. Катя вспомнила, что видела их на кладбище. Муж был высок ростом, худой, как бы невесомый, все движения его были ловки и бесшумны, казалось, он движется автоматически. Но он не производил впечатления болезненного человека. Пожалуй, наоборот: темные глаза его были живыми и блестящими, а впалые щеки окрашивались слабым румянцем. Жена его — тоже рослая, естественная блондинка с прямыми длинными волосами и крупным, красиво очерченным ртом, казалась сонливой и апатичной: светло-серые глаза ее были как бы затуманены, координация движений явно нарушена. Катя старалась определить, больны ли они или это их естественные особенности. Жену звали Кларой, его Георгом. «Это здесь они Клара и Георг, а каковы их подлинные имена?»

После короткой беседы Клара и Георг пригласили Катю в местный клуб художников. Она охотно согласилась и лишь попросила, обождать ее несколько минут, чтобы переодеться. Катя скоро вернулась. Оглядев ее, Севенарт явно был удивлен: «Да в самом ли деле это та грубиянка, которую тогда сюда доставили?» На Кате было простое белое платье, изпод которого едва видны были ее ноги с изящной узкой ступней в легких сандалиях из тонких ремешков. Волосы подобраны в узел, оставляя открытой сзади шею с легкими завитками волос Георг тоже с нескрываемым одобрением оглядел ее, и лишь Клара посмотрела на Катю равнодушно, быть может, даже не заметив произошедшую перемену в ее внешности. Севенарт проводил компанию до клуба и распрощался, сославшись на занятость.

Первым, кого Катя увидела при входе в зал, был Жак. Несмотря на теплую погоду, он был одет не по сезону: поверх плотной ворсистой рубашки на нем был меховой жилет. Лицо Жака несколько оживилось, он подошел к Кате и, не обращая внимания на ее спутников, поспешил увести в дальний угол зала.

— Скажите, Катрин, вы пришли ради меня или просто развлечься? Я знаю, что вы скажете правду… Я это чувствую…

— Вы угадали. Я пришла только ради вас, хотя вам это совершенно безразлично.

— Вы не совсем правы… Как-то странно, что я вам нужен… Это, быть может, меня немного поддержит… Хотя за последние дни я видел вас у себя… в мастерской… Я даже пытался писать вас, но ничего не вышло…

— Жак, опомнитесь… Я не была у вас ни разу, я даже не знаю, где ваша мастерская…

Жак с сомнением покачал головой и неуверенно спросил:

— А в темно-вишневом платье с серебристой накидкой? Ведь это были вы?

Катя сочувственно смотрела на Жака:

— Что с вами, Жак? Это, по-видимому, были просто видения… ваше воображение. Да у меня и платья такого нет. И вы даже разговаривали со мной?

— Не помню точно… кажется, я что-то объяснял, но вы не хотели понять…

Катя постаралась отвлечь Жака и попросила познакомить ее с художниками.

Жак, держа Катю за руку, ввел ее в круг собравшихся:

— Вот мадемуазель Катрин, а больше я ничего не намерен говорить, она мне очень симпатична…

Кто-то засмеялся.

— Ба, да Лавер, похоже, собирается вернуться из загробного царства в этот гибнущий мир Надолго ли, Жак?

— Насовсем, — твердо отчеканила Катя и сама удивилась своей смелости.

Все с удивлением рассматривали ее, словно она произнесла что-то необычайное и поразительное. Повисло молчание. Кто-то едва слышно произнес:

— Просто она новенькая. Это пройдет.

Оратор встал на подоконник:

— Коллеги! Я должен заявить, что некоторые из нас еще не сказали своим искусством то, что они должны сказать. Пока не поздно, сожгите себя, но дайте понять человечеству, что оно почти уже многомиллионный труп, потому что люди отделились от природы, пошли против нее, применили к ней насилие, и теперь наступает час возмездия. Но еще не совсем закрыт путь к спасению — пусть человечество оставит, забудет все технические совершенствования век технической революции принес человечеству проклятие, неминуемую гибель. Остановите науку, технику, идите, разбредайтесь пешими и босыми по укромным уголкам пока еще теплой Земли. Это пусть делают те, кому мы отдали себя. Наша высокая и благородная миссия — убедить их бросить все, бросить всякую борьбу и сопротивление, пусть этим занимается кучка безумцев, путь которых все равно приведет к неминуемой гибели. Наш долг сгореть на алтаре искусства — тем спасти оставшихся людей на Земле, оставить о себе память. Трудитесь…

— Идемте отсюда. — Катя решительно извлекла Жака из толпы и вывела в сад. — Покажите вашу мастерскую.

В мастерской Жака было несколько начатых работ. Жак пытался объяснить ей их смысл, и Катя всматривалась с непонятным страхом и интересом в странные изображения. Их удивительная сила воздействия, как она считала, заключалась в том, что все было пронизано символикой, громоздились образы, которые, казалось, в определенные моменты жизни грезились, может быть, каждому человеку. Образы далекой истории переплетались с современностью. Особенно грандиозной была одна, почти законченнаая картина: на ней изображен слой из человеческих костей, черепов, сквозь них кое-где прорастали искореженные, выкрученные деревца, бросая на зловещее поле узкие полоски тени. Полоски походили на ножи и как бы разрезали копошащиеся кое-где на костях полуживые человеческие существа. Женщины корчились в родах или пытались всовывать в рот младенцам иссушенную грудь. А на все это наползало чудовище, порожденное человеком, — синтез технического прогресса, состоящее из сверкающего металла с причудливыми гусеницами. Оно давило кости и живых еще людей, выжимая кровавую влагу и сдабривая ею поле, на котором всходили кроваво-красные змеевидные листья. И солнце заполняло половину неба, выбеляя зловещим свечением невообразимо мрачную картину. Пожалуй, никогда художники в изображении ада не могли придумать более жуткую сцену.

Катя переходила молча от одного холста к другому. Она разыскала чистую палитру, положила краски, попросила Жака спокойно посидеть и на маленькой пластине стала писать его портрет, быстро кладя мелкие мазки. Жак терпеливо сидел, не меняя положения.

Сколько времени писала Катя — ни она, ни Жак не знали. Она молча кивнула головой, дав понять, что сеанс окончен. Жак подошел и осторожно взял пластину. Изображение было неожиданным — теперь художники так не писали. Оно пробудило в нем, казалось, давно угасшее, будто бы вовсе не из теперешней его жизни. Где-то в глубине его памяти ожило море, и он, овеваемый легким ветром, сидит на песке, счастливый и юный. На портрете он, но в то же время и незнакомый ему человек.

Его черты лица, цвет волос, глаза, но глаза ясные, взгляд вдохновенный и светлый, а легкая застенчивая улыбка придает лицу особое обаяние.

— Катрин! Вы увидели меня таким?

— Да, Жак. Я вижу вас таким, каким вы должны быть.

Она взяла портрет, отнесла в самый дальний угол и спрятала за холсты.

— Жак, дорогой, никому не показывайте портрет и в случае чего не проговоритесь, что его написала я. Это может очень повредить мне.

Сами иногда не забывайте смотреть на него. Теперь вы должны примириться с тем, что я буду часто приходить к вам. Не избегайте меня. И я уже не буду только видением…

— Но зачем вам это? Ведь я уже не принадлежу самому себе и не могу принадлежать вам…

Катя подошла к Жаку, прижала его голову к своей груди и молча постояла так. Потом поцеловала глаза Жака и, сказав лишь слово «жизнь», ушла очень быстро, не дав ему опомниться.

Жак испытал потрясение. Его била дрожь, в памяти мелькали какието светлые и радостные отрывки не то вымысла, не то пережитого. Но он не мог собрать их воедино. Только одно, словно поступь судьбы, проступало в его больном сознании: что-то случилось, величайшее для него, и почему-то звучала ожившая в его памяти Пятая симфония Чайковского.

Катя каждый день заходила в мастерскую Жака. Иногда он бывал возбужден и тогда со страстностью маньяка пытался внушить ей свои мысли о всемирном наступающем хаосе, гибели всей земной цивилизации. Катя внимательно выслушивала его, сама на эту тему разговора избегала, и Жака это не только огорчало, но порой и раздражало, и тогда он, прервав разговор, брался за кисть. Значит, Кате надо его оставить… И она уходила, опечаленная, и нередко, уединившись где-нибудь в глухой аллее, плакала. В такие часы ее особенно мучила тоска по матери, по дому, друзьям. Здесь она жила словно на необитаемом острове, потому что ее ни на минуту не покидало ощущение опасности, что-то зловещее было во всем, что ее окружало, и лишь Жак был для нее дорог, и порой она думала, что, быть может, великая жалость к нему и породила в ней любовь, любовь, обреченную на гибель. Однажды, именно в такой час печали, к ней зашел Севенарт.

— Что это? Вы, кажется, плачете? Но отчего, кто мог вас обидеть?

— А скажите, — Катя провела тыльной стороной руки по глазам, поправила прическу, — почему вы не принимаете никаких мер, чтобы сохранить здоровье ваших подопечных? Ведь некоторые из них на грани гибели…

— О, это очень серьезный вопрос, но я постараюсь ответить. Вам известно, что творится в мире. Человечество зашло в тупик со всеми своими достижениями в технике. Получается, что создатель сложнейших машинных систем вроде бы стал лишним в этом царстве шипящих, урчащих, даже говорящих на любых человеческих языках, почти живых существ. Он подавлен этим царством, в тяжком плену у него, и вперед идти еще страшней. Да и что впереди? Вот и получается, что художники, я имею в виду наших художников, пусть их и немного, стремятся своим творчеством спасти человечество, пусть даже ценой своих жизней! О!

Они вносят очень ценный вклад в дело спасения человечества. Вот потому-то они не пишут прелести земного существования. Они предостерегают, кричат! Вот вы подумайте: почему в произведениях о давно прошедших войнах так восхваляется подвиг самопожертвования, хотя бы принесший смерть герою. И наши художники, в том числе и вы, являетесь подобными героями.

— Я-то никак не принадлежу к героям. Мне так далеко до Жака; воображение, как я считаю, у него какое-то сверхвозможное. Мне этого никогда не достичь.

— Вот вы же огорчаетесь, что не достигли таких вершин…

— Да, конечно… Но страшно думать так, как Лавер… Просто невыносимо…

— Но его же не заставляет никто так думать, это его воля… Простите… но вы любите его?

— Допустим… — снова в ней проснулась дерзость, она произнесла это слово с вызовом, сквозь зубы.

Севенарт решил попробовать погасить вспышку:

— Извините… Это такой вопрос, на него трудно отвечать. Давайте прогуляемся немного, а может быть, вы предложите мне чашку чая?..

— Чай, пожалуйста… а гулять не хочу.

Глубокой ночью Севенарт с помощником спокойно вошли в спальню Кати. Они направили к ее голове усы антенны, подключили аппаратуру и следили за экраном. Катя крепко спала. Фаза сна шла медленная, и они ждали, когда ее сменит фаза парадоксального быстрого сна. Она пришла.

Кате снились черно-белые сны — значит, депрессия есть, пока еще «скрытая», о которой она и не подозревает. Севенарт задал спящей вопрос:

— Зачем вы записали на видео всех наших художников? С какой целью вы это сделали?

Но спящая не ответила. Севенарт еще раз задал тот же вопрос, и снова лишь невнятное сонное бормотание, не относящееся к вопросу, а во сне Катя повернулась на другой бок.

Севенарт озабоченно посмотрел на ассистента:

— Вы дали достаточную дозу облучения? Все делали точно по предписанию?

— Абсолютно точно, уверяю вас.

— Но что тогда происходит? У нас ни с одним подопытным такого не было. Что-то здесь непонятное…

Севенарт продолжал смотреть на экран, где проходили КатиньГсны.

Ей виделись люди, незнакомые Севенарту. Но вот лицо Жака Лавера…

Фаза парадоксального сна кончилась. Катя мирно спала, лицо ее, побледневшее от сна, было таким одухотворенным и нежным, что Севенарт пожалел, что она недосягаема для него, недосягаема никогда… такова его служба. Он велел помощнику свернуть аппаратуру. Они вышли в сад, где в предрассветном сумраке было тихо и еще светила на небе утренняя звезда. Севенарт споткнулся о выступавший корень огромного дуба.

— Собачья жизнь, черт бы ее побрал. Придется поломать голову над секретом этой прелестной особы. — «Прелестной» он зло выдавил сквозь зубы.

Козимо впервые посетил «школу» художников. Дадышо распорядился послать именно его для оказания помощи Севенарту. Нужно было разобраться в исключительном случае с Катрин Сабининой. Севенарт был вынужден обратиться за помощью в Центр, оказавшись бессильным самостоятельно разгадать, несмотря на все усилия, феномен. Выходило, что на психику Сабининой не воздействовала достаточно уже апробированная система. Козимо решил прежде, чем приступить к испытаниям над Сабининой, понаблюдать ее, «поближе познакомиться», как он заявил Севенарту, и попросил не беспокоить его йекоторое время.

Катя всеми силами пыталась отсрочить неотвратимое. Однажды, когда Жак почувствовал себя особенно плохо, Катя уложила его и встала за мольберт перед его незаконченной картиной. Она не думала о том, что ею руководит в эти минуты. Скорее всего она пыталась отвлечься, хоть на какое-то время отогнать страх. Картина называлась «Конец». В огненном вихре взлетали в воздух деревья с вывернутыми корнями, языки пламени чудовищно выплескивались вверх, закрыв небо. Женщина на переднем плане держала на вытянутых руках ребенка, моля о помощи, но пламя уже лизнуло волосы малыша, и одежда матери превращалась в факел.

Жак лежал, отвернувшись к стене. Катя взяла кисть, в ее движениях появилась четкость, рука с кистью взлетела от палитры к холсту-она писала лицо матери, и лицо это было ее, Катиным, лицом. В глазах такая мольба, такой призыв о помощи, что Севенарт, тайно наблюдавший действия Кати на экране, крепко вцепился в подлокотники кресла и застыл, изумленный. Катя писала, словно одержимая. Сочетание цветов было таким тревожно-буйным, что зрителю было ясно — вместе с этой матерью сгорает Земля. Но вот Катя остановилась, положила кисть, отошла, чтобы взглянуть на картину, затем тихо подошла к ней, вновь взяла кисть и осторожно убрала пламя от волос ребенка и одежды матери. Затем усталым движением руки отбросила прядь волос от своего лица, присела на край ложа, рядом со спящим Жаком, нагнулась к его лицу, поцеловала закрытые веки и вышла из мастерской.

Да, Севенарт понял, что Катя может превзойти в своем творчестве не только Жака, но и всех художников. «Она просто чертовски, невероятно талантлива… Надо только усилить воздействие, подчинить ее нашей воле». И еще одна идея пришлась Севенарту по душе. Этим он решил отличиться перед «высоким гостем» — братом Козимо. Но пока он задумал действовать самостоятельно. Он нашел Катю все там же, в мастерской Жака. За последнее время она заметно побледнела и осунулась, чтото в ее взгляде было настороженное, злое и предвещало, похоже, новый бунт. Севенарт и не подумал откладывать разговор, лишь извинился за вторжение и попросил Катю пройти к ней домой для выяснения неотложного дела. Как ни странно, Катя послушно отправилась с ним.

Парк был погружен в густой туман. Все было напитано влагой: и черные от сырости стволы деревьев с оголенными ветвями, и дорожки, засыпанные гравием. Весь этот осенний день как бы источал монотонность, грусть, а если и был чем хорош, то лишь тем, что вызывал у людей желание поскорее оказаться под кровом, посидеть у камина, насладиться теплом и уютом.

Катя шла рядом с Севенартом, забыв накинуть на голову капюшон плаща, на волосах и лице ее серебрились мелкие капли и стекали с ресниц, и Севенарту казалось, что Катя плачет, что она выплакивает последние слезы, что дальше в таком состоянии оставлять ее нельзя. Севенарт предложил Кате пойти переодеться, а он тем временем сам приготовит кофе. В ответ Катя лишь согласно кивнула головой.

После выпитого кофе Севенарт удобно устроился в кресле, включил камин.

— Как все-таки раньше люди были счастливы. Наверно, жизнь обитателей этого дома текла неторопливо, без нынешних тревог и бешеного ритма. Вы знаете, Катрин, этот особняк очень стар, он повидал множество людей и был свидетелем важных событий…

— Возможно, — Катя перебила плавную речь Севенарта, — но меня сейчас интересует не это… Вы можете понять, что сейчас мне не до светских бесед у камелька…

— Я понимаю и сочувствую, это моя неуклюжая попытка отвлечь вас…

— Ничто мне не поможет, — она затравленно посмотрела на него.

— Не говорите так… Если бы вы знали, какие невероятные усилия я прилагаю, чтобы помочь вам. Я забросил свои обязанности, слишком много думаю о вас… и, кажется, придумал кое-что…

— Если это ради меня, то не старайтесь.

— Не торопитесь говорить так. Я одержим мыслью спасти и Лавера.

— Неужели еще есть надежда?! О! Я воскресну, я буду жить, если это возможно.

— Ради этого я специально вызвал выдающегося ученого, на которого возлагаю все надежды… Он очень, очень высоко… — Севенарт возвел глаза в потолок и указал пальцем вверх: — Заполучить его сюда мне стоило многого.

— Он видел Жака? Сказал что-нибудь?

— Катрин, не так все быстро… Я верю, что врач постарается ему помочь. Но есть одно «но»… Скажите, вам ведь здесь неплохо живется?

— Примерно так, как в хорошей лечебнице для душевнобольных. Я даже порой начинаю сомневаться в своей нормальности. А уж об остальных обитателях и говорить нечего. Все они явно больны… Вы что же, из милосердия их подбираете? И где? Я их имен никогда и не слышала… Но самое удивительное в том, что всем им здесь как будто нравится, и они довольны — все, кроме меня…

— Катрин! Вы забыли, что если бы не мы, вас, по всей вероятности, уже не было бы в живых. Ведь вы знаете, что происходит в мире. И вы еще недовольны… Я завидую вам… Прекрасные условия для жизни и работы. Мы оберегаем вас от всех неприятностей… Не вам жаловаться и выражать недовольство…

— Спасибо, если так…

— Но как же еще? Если вы в чем-то сомневаетесь — говорите. С вами предупредительны — разве я позволю кому-либо обидеть вас?

— Да-да, все это вроде бы так… но что же насчет Жака?

— Ох, Катрин, и характерец у вас… даже моя смелость испаряется при виде вашего разгневанного лица.

— Разве то, что вы хотите сказать, должно вызывать гнев? Какиенибудь условия? Говорите же…

— Условия… вот именно. И вы должны понять, что не я их ставлю.

Дело в том, что мы можем приложить все силы, чтобы спасти Лавера.

Взамен этого вы объявите миру, что современное управление народами Земли неприемлемо и непригодно для нашего времени. Я вам подскажу, что сказать в отношении членов управления союза… Они не так честны, есть достаточно материала, компрометирующего их…

— А кому это нужно? Это что же, мое участие в заговоре?

— Какой заговор? Просто силы оппозиции могут предложить лучшую систему управления миром. Существующая устарела… Взамен вы получите Лавера, свободу, то есть пока вы сможете выбрать несколько мест, где вас не достанет заболевание, а затем, когда болезнь будет побеждена, вы и Лавер будете жить открыто, богато… с вашим-то талантом…

— А к кому, собственно, я должна перейти? На кого вы работаете? Я должна это знать. И почему вы противопоставляете себя «Единству»?

— Не усложняйте все, Катрин. Мы — организация защиты свободы личности от каких бы то ни было политических систем.

— Ну уж, это детские сказки. В странах «Единства» давно следуют принципам свободы личности.

— Лишь в какой-то степени. Давление на личность, особенно творческую, существует…

— В чем конкретно? Я что-то не замечала.

— Тогда поговорим открьгго… Вы хотите спасти Лавера? Так вот, только при этих условиях…

— Ах вот что! Теперь ясно… А сколько вы мне пели, что далеки от политики…

Севенарт едва удержался от резкого ответа. В нем кипела ярость. Он бы сейчас ударил эту дуру. Но злился он больше от того, что ему никак не удавалось подчинить эту особу, сделать покорной… Вот если бы ему позволили, он бы ее проучил, сделал бы куда более покладистой…

— Тогда прекратим разговор. Возитесь со своим Лавером сами…

— Это и вся плата за жизнь Жака?! И вы его точно спасете? Если да, то мне остается лишь одно — принять ваши условия. Но когда! вы приступите к лечению?

— Немедленно… Мне пора встретиться с нашим высоким гостем. Как только все выясню, тотчас же найду вас. До скорой встречи, дорогая Катрин…

Козимо встретил Севенарта, как и положено ученому высшей ступени, занятому важнейшими проблемами, бесстрастно.

— Мой высокочтимый брат, я должен сообщить вам приятные новости. Вы уже, надеюсь, составили мнение об этой женщине?

— Сабининой? Да… Но не будем пока распространяться на эту тему.

Так, что у вас?

— Во-первых, она соглашается оповестить мир о переходе в оппозицию. Вы представляете — какая сенсация?! Второе — это то, что она назначила цену этогог И эта цена — спасти художника Жака Лавера, картины которого вы изволили посмотреть. Собственно, он уже «исчерпан», начинает сбиваться с «заложенного» настроя, организм истощен до предела. О нем и говорить нечего. Так вот, я пообещал Сабининой, что при вашей помощи мы постараемся его спасти. Это сделать не так уж сложно. Мы используем его последние ресурсц. и на недолгое время как бы «оживим».

Ну… на то время, пока Сабинина оповестит мир о своих взглядах. А затем… все, как говорится, «вернется на круги своя»… Жак уйдет в небытие, она вернется сюда, но для этого необходимо что-то устранить в ней, что мешает нам полностью подчинить ее, ведь невозможно выпустить ее куда-либо отсюда, не «отключив» память о пребывании здесь. И тогда она нам еще послужит… Очень талантлива, очень, как раз то, что нам требуется.

— Идея весьма интересна… и осуществима. А теперь нам следует провести обследование вашего феномена — этой Сабининой.

Сильное впечатление на Катю произвела внешность «высокого» гостя. Он показался ей видением из средневековья, монахом-фанатиком. Ни о какой красоте в этом случае не могло быть и речи. Но и не урод, нет!

Это не слащавый лощеный Севенарт; этот человек — личность. Гость произнес слова приветствия и сразу же заявил:

— Вы, мадам Сабинина, должны рассказать нам о себе все, что, как вы считаете, выделяет вас из числа других обитателей этой, почти райской, обители. Здоровье, психика, сон, творчество, пристрастия — одним словом, раскройте себя. Перед вами — ученые. Мы хотим более полно выявить ваши творческие способности, поскольку у нас нет сомнений в вашей одаренности.

— Но простите, — Катя явно робела перед Козимо, — мне сейчас не до себя, мне даже трудно связно говорить, и память угнетена, я… Мне трудно сосредоточиться. Сейчас мне важнее всего услышать заключение о Жаке Лавере. Я умоляю вас спасти его, не знаю почему, но я верю в ваши возможности. — Эти слова относились к Козимо, Катя смотрела только на него.

Козимо повернул голову к Севенарту:

— Пожалуй, будет более разумным сначала обследовать художника, в судьбе которого мадам Сабинина проявляет такую заинтересованность.

Пусть его пригласят. А вас я прошу пойти домой и продумать все, что считаете полезным рассказать о себе.

Жак Лавер вошел и сел, не поднимая глаз на присутствующих и всем видом выказывая полнейшее равнодушие ко всему. Севенарт ждал, что скажет брат Козимо.

— Мы пригласили вас сюда, Лавер, чтобы выяснить состояние вашего здоровья и при надобности оказать помощь.

Жак явно удивился:

— Разве я жаловался или просил помощи? Я не нуждаюсь в ней.

Сейчас как раз работа продвигается нормально, как надо…

Жак, выговорив это, закрыл глаза, голова его поникла, он снова окунулся в мир видений.

— …с лицом человека из прошлого… Вот, Катрин, я же говорил тебе, что все они возвращаются…

— Дайте четвертую стадию, — скомандовал Козимо.

— Может быть, стоит начать с более поверхностного слоя, картина будет нагляднее… — заметил Севенарт.

— У меня нет времени, я спешу, делайте, как укажу…

— Да-да, понятно…

Севенарт передал Козимо обруч с камнем, тот надвинул его себе на голову, внутри темного камня, где-то в глубине, засветилась яркая точка.

Севенарт манипулировал на ручном приборе.

Козимо протянул руку:

— Дайте, я сам…

Он взял прибор. На экране возникли видения Жака: плавно плыла в воздухе Катрин. Волосы ее отдувало ветром, лицо светилось. Она прижимала к себе ветку цветущего дерева, а внизу под ней бушевало пламя.

Возникали люди — они были бесплотными, сквозь них проплывали рыбы и пролетали птицы. Люди двигались, буззвучно шевелили губами… Но вот откуда-то издалека появился и занял передний план экрана человек, которого Козимо где-то видел, и не однажды. Человек этот смеялся и протягивал кому-то руки, как бы маня. Он был еще не стар… «Да это же Трачитто, всплыло в памяти Козимо. — Но откуда у Жака?»

Козимо пристально посмотрел на Севенарта:

— Вам знаком кто-нибудь из этих привидений?

— Кроме мадемуазель Катрин, разумеется, никто. Это фантазия.

Козимо включил четвертую стадию, посмотрел другие, затем подошел вплотную к Жаку. Жак пребывал в глубоком гипнотическом сне.

Козимо прикрепил к уху больного крохотный шарик, подошел к аппарату со странной воронкой и начал медленно произносить слова. Он говорил, но ни Севенарт, ни его ассистент ни слышали ни звука — аппарат доносил слова лишь до Жака. Козимо говорил и говорил…

Севенарт видел лишь спину Козимо. Он обернулся — ассистент спал, и тотчас же куда-то стал проваливаться и сам Севенарт. Он откинулся на спинку стула и стал недвижим.

Между тем последующие действия Козимо походили на колдовство.

Он прикрепил к уху Севенарта и ассистента шарики и несколько раз повторил им, уже не заглушая звук:

— Вы не видели четвертую стадию Лавера, вы не видели четвертую стадию Лавера…

Затем Козимо достал из кармана коробочку, нажал на какие-то кнопки и стал наблюдать на экране зигзаги, цифры, обозначения. Сказал, обращаясь к Лаверу:

— Вечером вы будете уже чувствовать себя лучше. Вам будут все время помогать, вы поправитесь…

Севенарт не подозревал, что и он, и ассистент на некоторое время «выбывали из игры».

— Что вы скажете, брат Козимо? Каково состояние больного?

— Мало утешительного. Пусть для вас не будет неожиданным, что на недолгое время он будет казаться более нормальным. Но он долго не протянет…

— Высокочтимый брат, меня больше занимает странное состояние Сабининой. Это что-то очень серьезное, насколько я понимаю, и поэтому жду вашего заключения…

— Да-да… вы правы. Пригласите эту загадочную особу.

Катя вошла и остановилась посредине комнаты, не сводя вопрошающего взгляда с человека, который вынесет приговор Жаку. Козимо подошел к ней, поддерживая под локоть, подвел к креслу.

— Должно быть, вы собираетесь задать мне вопрос, и не один.

— Вопрос… вот только не знаю, кому, почему меня поместили в это психиатрическое заведение? Ведь я была совершенно здорова. Но вот теперь мне иногда кажется, что я тоже больна. ~ — Попробуем выяснить это. Если что-то замечаете в себе, объясните.

— Галлюцинации, как, например, у Жака, у меня не бывает. Вот сны иногда странные… И они повторяются. Чаще всего мне снится мой «опекун», я имею в виду господина Севенарта.

— Вы видите его?

— В том-то и дело, что нет, но я чувствую, что он рядом, склоняется надо мной, я даже ощущаю его дыхание.

— Вы чувствуете присутствие одного человека?

— Иногда одного, но бывает, что поблизости еще кто-то находится, но этот кто-то неизвестен мне.

Катя говорила, а параллельно с этим проходила мысль о другом, и Катя не могла даже на время от нее освободиться.

Дело в том, что предыдущей ночью она проснулась оттого, что кто-то осторожно прикоснулся к ее плечу. Она открыла глаза и увидела возле себя человека, лица которого она не могла рассмотреть, оно словно тонуло во мраке, хотя тени появиться было неоткуда. У нее не возникло сомнения в реальности происходящего. Кричать и звать на помощь она не собиралась.

Катя села в постели, пытаясь вглядеться в лицо незваного гостя.

— Не старайтесь меня разглядеть, это вам не удастся, — голос был приятным и молодым.

— Что вам нужно?

— Постараюсь коротко объяснить. Сюда, в ваш рай, прибыла важная персона. Это он будет вас обследовать. Говорите с ним смело, расскажите подробно о своем самочувствии, особенно важно, не. появились ли у вас симптомы заболевания. Скажите, как воспринимаете местную обстановку, обитателей. Выскажите свои желания. Но особенно подробно о вашем самочувствии. Вреда от такой откровенности вам не будет.

— Но кто вы?

— Вам не надо об этом знать… но посмотрите…

Катя взяла крохотный клочок бумаги, всмотрелась в него и согласно кивнула головой:

— Хоть я и не имею представления, кто вы и от кого, но на всякий случай буду молчать… пока… и, пожалуй, попробую последовать вашему совету.

— Разумно. Вы молодец — не трусиха. Вот и все…

Незнакомец спокойно дошел до двери, было видно, что он не опасается кого-либо, открыл ее, затем следующую — на улицу. Катя отметила, что он высок и строен. Она подбежала к окну. Незнакомец шел неспешно, пересек сад и скрылся за кустарником. «Но как же он прошел? Как?

А невидимая силовая ограда? Ну кто же этот человек?» Катя перебрала в памяти всех здешних художников, обслугу, но ни в одном из них не нашла даже отдаленного сходства с незнакомцем ни в фигуре, ни в голосе. «Это может быть лишь здешний человек, которому известны все системы охраны и слежения». Катя не выдержала и утром быстро прошла к границе владений «пансионата» — острые иголки пронзили тело, и ноги отказались двигаться, стоило ей достичь «границы».

Лицо Козимо было неподвижно и бесстрастно, он молчал. Потом встал, в раздумье прошелся по комнате.

— Господин Севенарт, мы можем приступить к обследованию мадам Катрин.

Катю усадили в специальное кресло, аппаратура бесшумно делала свое дело.

Севенарт выражал нетерпение:

— Вы видите, брат, никогда ничего подобного не происходило ни с одним из подопытных. Отклоняются излучения! Это что-то немыслимое!

Не знал Севенарт, зато хорошо знал Козимо, что показания новой аппаратуры может снять лишь доктор Дадышо. И никто больше! Ясно, что в организм Сабининой введены частицы, противостоящие, и притом достаточно стойко, излучениям их аппаратуры. Это настолько серьезно, что можно свести на нет все их огромные достижения. А Сабинину при этом ждет незавидная судьба подопытного животного.

При всей холодности своего рассудка Козимо был взволнован. Сразу несколько задач ждали немедленного решения, и среди них загадка, связанная с видениями Лавера. «Откуда он знает Трачитто? И знает много лет… Это надо немедленно выяснить… Придется отделаться от Севенарта и отправиться в мастерскую Лавера под предлогом проверки его состояния…»

Катя долго не могла заснуть. «Спит ли Жак? Понимает ли он, что с ним происходит? У него явное улучшение… явное». Катя зажмурила глаза и представила его худое, бесконечно милое лицо, первую улыбку, вернее, намек на улыбку… Он будет жить!!! Жить!!! Жить!!! И уже ей показалось, что эхо отдается где-то далеко: «Жить! Жить!»

Катя проснулась снова, как в тот раз, от прикосновения руки. И опять ей не удалось разглядеть лицо ночного гостя.

— Я сделала, как вы советовали. Хотя вообще мне все это не очень нравится. Я же не знаю, кто вы… А именно теперь я не хочу рисковать ни свободой, ни здоровьем, ни жизнью.

— Знаю. Лавер. Это ничему не мешает. Я пришел за вами. Быстро оденьтесь. Создались угрозы жизни вашей и Лавера.

— Нет, я без Жака не пойду.

— Скорее. Он нас ждет.

— Но это же безумие… Ведь ограда…

— Я не сумасшедший… Идемте же…

— Но я…

Гость снова, как в тот раз, показал ей знак.

Они прошли садом мимо кладбища, на одной из аллей их поджидал Жак!

— Жак! — Катя схватила его за руку. — Ты знаешь, куда мы идем?

— Молчи, Катрин, нужно спешить.

Когда они вышли за пределы владений «пансионата», незнакомец вложил ей в карман пальто крохотный предмет:

— Сниматель. Наш побег не засек ни один прибор, но нельзя медлить.


Оглавление

  • ТУННЕЛЬ В ПРОШЛОЕ
  • СМУГЛАЯ ЖЕНЩИНА
  • У ИСТОКОВ ЗАБОЛЕВАНИЯ
  • ЖИЛ ТАКОЙ ПРОФЕССОР СЕДОВ…
  • ПОХИЩЕНИЕ
  • ЗАПОЗДАВШИЕ СОЖАЛЕНИЯ
  • ЧЛЕН БРАТСТВА КОЗИМО
  • ВЕЧНО ЖИВИ, ЦАРИЦА!
  • АССИРИЙСКИЙ МОТИВ
  • СЪЕЗД «ДВЕНАДЦАТИ»
  • ДИАЛОГ В ВОЗДУХЕ
  • КАТЯ В ШКОЛЕ