Старшие Арканы [Чарльз Уильямс] (fb2) читать онлайн
[Настройки текста] [Cбросить фильтры]
[Оглавление]
Чарльз Уильямс Старшие Арканны
Глава 1 НАСЛЕДСТВО
— ..Законченный Вавилон, — проворчал м-р Кенинсби и потянулся к вечерней газете. — А мне казалось, что Вавилон-то как раз и не закончили, — сообщила Нэнси брату и взглянула на отца — слышит ли он. Отец промолчал. Только через минуту ему пришла на ум подходящая фраза, что-нибудь вроде: «Зато теперь он достиг полного завершения», но что с нее было толку? Нэнси опять прицепится, да и сынок не упустит случая вставить словечко. Дети, одно слово. Он перевел взгляд на сестру. Сидит себе у камина, читает, видите ли. Всем довольна. И что уж она там такого интересного нашла? — Ну, а ты, Сибил, что поделывала сегодня? — спросил он с фальшивым участием, а когда сестра подняла голову, сердито отметил про себя, что кожа у нее словно молодеет с каждым днем. — Так, кое-что, — отозвалась Сибил Кенинсби. — Прошлась по магазинам, пирог испекла, погуляла, поменяла книги в библиотеке. А после чая решила почитать. — Славный денек, — с непонятной интонацией бросил м-р Кенинсби. Ему очень хотелось поколебать благодушное настроение сестры, хотя, честно говоря, у нее другого просто не бывает. У Сибил, похоже, все дни хороши. Он снова уткнулся в газету. — Кажется, правительство готовит свежие пошлины на сухофрукты. Сибил хотела ответить, но раздумала. «Глуповата становлюсь, — подумала она. — Могла бы и пройтись насчет свежих пошлин и сухих фруктов. Да нет, просто лень». Вместо нее заговорила Нэнси. — Опаздываешь, тетя. Ты должна была ответить: «Цены, наверное, опять вырастут!». А тебе скажут: «Только они и растут при этом проклятом правительстве!». — Может быть, ты позволишь мне самому за себя сказать? — проворчал отец. — Тогда не тяни, пожалуйста. А то как будто похоронный марш из «Саула» слушаешь1. Никак не дождешься, пока кончится, — не сдавалась Нэнси. — Нэнси опять не ко времени, — тут же ввязался в перепалку Ральф. — Кто же в наше время ставит такое старье? — Иди ты к черту! — огрызнулась Нэнси. М-р Кенинсби немедленно поднялся. — Нэнси, не смей выражаться подобным образом в этом доме, — заявил он. — Ну и ладно, — Нэнси подошла к окну, открыла его, высунулась наружу и заявила всему свету — правда, понизив голос и досадуя за это сама на себя: — Убирайтесь к черту. Потом, аккуратно прикрыв окно, сообщила отцу: — Это было не в доме. — Нэнси, что-то ты сегодня не в духе, — спокойно произнесла Сибил Кенинсби. — А хоть бы и так, — не сдавалась Нэнси. — Кто начал-то? — Не груби тете, — сделал замечание отец. — Она тебе как мать, и она все-таки хозяйка в этом доме. — И прочая, и прочая… — Нэнси прорвало. — Она — святая. А я — презренная тварь и дочь… Она осеклась, но было поздно. Отец взял газету, у самой двери обернулся и сухо произнес: — Сибил, если я буду нужен, то я у себя в кабинете, — и вышел из комнаты. Ральф ухмыльнулся и подмигнул Нэнси; Сибил внимательно и чуть насмешливо посмотрела на племянников. — Какой порыв! — проговорила она, ни к кому не обращаясь, и Нэнси не сообразила, злиться ей или восхищаться. — Неужели отец никогда тебя не раздражает? осторожно поинтересовалась она. — Нет, моя милая, — безмятежно откликнулась Сибил. — Неужели ты и на нас никогда не злишься? — Нет, моя милая. — Неужели тебя вообще никогда никто не раздражает? — вступил Ральф. — Конечно же, нет. Какие странные у нынешних детей представления! Почему я должна раздражаться? — А вот нас отец еще как раздражает, — подытожила Нэнси. — И я сама не знаю, когда начну заводиться. Только все равно не из-за нас с Ральфом весь этот сыр-бор разгорелся. И, между прочим, Вавилонскую башню действительно так и не достроили. Сибил Кенинсби снова открыла книгу. — Нэнси, милая, ты ничего не начинаешь, ты просто встреваешь не к месту, — проговорила она и опустила глаза на страницу с таким решительным видом, что Нэнси не осмелилась переспросить, что тетя имела в виду. Дом затих как и до прихода м-ра Кенинсби, но вскоре тишину нарушил звон колокольчика. Нэнси помчалась в прихожую. — Не торопись, Агнес, — звонко окликнула она служанку, — я сама открою. — Не иначе, как Генри пришел, — заметил Ральф после ее исчезновения. — Надо полагать, его пригласили на ужин? — Да, — проговорила Сибил, не отрываясь от книги. Эта манера отвечать односложно и считать вопрос исчерпанным, словно Сибил вознамерилась буквально следовать заповеди Христа о досужих разговорах, многим не нравилась, и Ральф не был исключением. При необходимости тетя умело поддерживала светскую беседу, а при случае охотно общалась с друзьями, но вместе с тем спокойно обходилась без множества общепринятых фраз и любезностей. Это создавало вокруг нее некоторую пустоту; знакомые вдруг начинали чувствовать, что привычный мир вот-вот рухнет, и они окажутся в неприятном вакууме. — Ваша тетушка, — заметил как-то раз м-р Кенинсби, — не любит болтать о пустяках. А жаль. Ральф тогда согласился с ним, Нэнси заспорила, и началось одно из тех бесконечных препирательств, которые так раздражали и одновременно привлекали отца. Раздражали потому, что задевали его достоинство; привлекали потому, что по крайней мере напоминали: достоинство у него все-таки есть, раз его можно задеть. В эти минуты он острее ощущал свою значимость. Еще бы! Он, как-никак, лицо официальное — попечитель психиатрической лечебницы. Правда, в глубине души его уже давно мучила мысль — ну и какой толк от его должности? Ему уже пятьдесят восемь; скоро пятьдесят девять. Конечно, Сибил старше; ей уже за шестьдесят, и она всем довольна. Наверное, через несколько лет и он перестанет страдать от своей никчемности. Да, конечно, со временем и в его душе воцарится мир. Впрочем, сегодня, сидя в комнате, которая считалась его кабинетом, и просматривая перед ужином вечернюю газету, он думал не о собственном предназначении, а об отвратительном поведении Нэнси. Никакой почтительности, никакой сдержанности, никакой благопристойности, наконец. Все его старания… несомненно, она слишком увлеклась… чересчур много общалась с этим молодым человеком, Генри Ли… вот и нахваталась от него. Последнее время этот Генри что-то зачастил к ним. Но кто кем больше увлечен или к чему приведет подобное общение этого м-р Кенинсби сообразить не мог, а на помощь рассчитывать не приходилось. Оставалось утешаться мыслью о том, что однажды она еще пожалеет… Не станет тогда… когда совсем запутается… и всех запутает… путаница запутается… да уж. Тут в комнату вошла Нэнси, небрежно бросила: «Эй, старина, послушай-ка…». Да нет, он вовсе не спит; так что незачем его будить. М-р Кенинсби терпеть не мог, когда его заставали спящим перед ужином. Может быть, все-таки не заметила… «… Ну и вообще. Может, поговоришь немного с Генри, пока за стол не садились?». Если бы он точно знал, насколько далеко зашли извинения дочери, то сообразил бы, как лучше их принять. Но он прослушал начало, а доказывать теперь, что не спал, не хотелось. Ничего не оставалось, как не спеша прокашляться, подняться и величественно молвить: — И не смей грубить тете. Этого я не потерплю. Нэнси, сияющая после короткого разговора с Генри и в радостном предвкушении следующего, обвинений не приняла, кротко заметив, что именно она назвала Сибил святой, и отец с дочерью мирно вернулись в гостиную. М-р Кенинсби уже несколько месяцев был знаком с предполагаемым женихом дочери, но так и не привык к нему. Он знал, конечно, что Генри Ли — молодой адвокат, пока без практики, но видел в будущем зяте только цыгана, избравшего почтенную профессию не иначе как с какой-то зловещей целью. В гостиной ему навстречу поднялся высокий, стройный молодой человек, темноволосый, смуглый, с яркими, пронзительными глазами и длинными чуткими пальцами. Мягкий воротничок рубашки походил на шейный платок. «Курятник, — в который раз подумалось м-ру Кенинсби. — Как раз для Нэнси — лишь бы по дорогам шляться. У нее самой имя какое-то цыганское. Это мать виновата…». В именах он чувствовал жутковатую значительность, отчасти потому, наверное, что самого его назвали Лотэйром. Это отвратительное имя появилось заботами крестной его отца, богатой старой дамы, испытывавшей страстный восторг перед лордом Бэконсфилдом. В надежде польстить старой грымзе крестник и назвал дочь Сибил, а сына — Лотэйр. Хорошо еще, что не Танкредом или Элроем, или, не дай Бог, Эндимионом. Даже м-р Кенинсби-старший признавал, что сочетание Эндимион Кенинсби звучало чудовищно. Появлению других персонажей помешали два обстоятельства: во-первых, крестная оставила политику и ударилась в религию, начав переводить большие суммы денег англиканским женским общинам; во-вторых, детей у ее крестника больше не было. Но, увы, он-то успел родиться до ее внезапного обращения. Лотэйр всегда и всюду Лотэйр: в документах, на банковских чеках, в письмах, анкетах, адресах, справочниках. Во всех важных делах — Лотэйр Кенинсби. О, если бы его звали Генри Ли! Усаживаясь за стол, он снова подумал об этом. Он думал над этим, пока ел суп. Что-то всегда было к нему несправедливо: удача, судьба, рок… Бывают такие люди, на которых все шишки валятся, которые получают раны еще до начала битвы; и не всем, между прочим, удается держаться так хорошо, как ему. Но как же она дразнит его — эта призрачная удача! Вот и в прошлом месяце Дункан — как всем известно, человек был бедный — вместо простого, полезного, честного наследства, оставил своему старинному другу Лотэйру Кенинсби какую-то коллекцию игральных карт, чтобы оный Лотэйр хранил чертову коллекцию в целости и сохранности до самой смерти, после чего коллекция должна перейти в собственность Британского музея. О последнем условии наследнику и думать не хотелось. Он подозревал, что несколько колод представляют ценность, и немаленькую. Но пару лет — по крайней мере, год, — лучше ничего не предпринимать. Слишком много людей об этом знают. Даже статья была в какой-то газете. В ближайшее время он не сможет продать их, — м-р Кенинсби вздрогнул, впервые мысленно произнеся это слово. — Папа, — сказала вдруг Нэнси, — ты ведь после ужина покажешь нам карты мистера Дункана? — Кенинсби неприязненно усмехнулся, но Нэнси не отступала. — Генри прочитал о них в газете. — Кенинсби представил себе цыгана, сидящего под забором с клочком газеты в руках. — И он немножко разбирается в картах. Ой, Генри, в чем ты только не разбираешься! «Ну да, — желчно подумал м-р Кенинсби, — ярмарка, деревенские простофили выкладывают последние гроши, чтобы угадать, под каким наперстком горошина. Тоже мне, знаток!». — Дорогая, — начал он, — мне тяжело вспоминать… Ведь Дункан был моим хорошим другом. — Ну пожалуйста, тебе ведь нетрудно… Ему нравилось, когда люди интересовались его коллекцией. Кенинсби поднял голову и заметил, как на лице Сибил мелькнула легкая улыбка. Чему она улыбается? Нэнси сообщила неопровержимый факт, касавшийся последних лет жизни Дункана, и теперь Кенинсби не мог сообразить, как лучше выпутаться. Но Сибил-то чему радуется? — Я буду вам очень признателен, — вступил в разговор молодой человек. — Мне в самом деле интересно! Наверно, это у нас в крови, — добавил он, подшучивая над Нэнси. — Ты и гадать умеешь? Погадаешь мне? — щебетала она. — Немного по картам, немного по руке, ну и немножко по звездам, — сообщил он. — По руке я и сама могу, — объявила Нэнси. — Я гадала папе и тете тоже. Я только не смогла прочесть папину линию жизни — она вроде кончается на сорока, а он вот он — живой. М-р Кенинсби, ощущая себя скорее на том свете, чем на этом, опустил голову. — А мисс Кенинсби? — спросил Генри, слегка наклонившись к ней. — Она, по-моему, собирается жить вечно, — заявила Нэнси. — У нее линия жизни даже под палец уходит. Генри странно поглядел на Сибил, но ничего не сказал, и разговор о хиромантии оборвался, когда Ральф заявил, что всякий там спиритуализм и тому подобная ерунда — просто вздор. — Как вы собираетесь узнать по моей ладони, что в пятьдесят я заболею, в шестьдесят мне перестанет везти, а в семьдесят я уеду в Занзибар? — Руки — штука странная, — сказал Генри. — О линиях на них до сих пор мало что известно. — Да? — удивился Ральф. — Таких красивых рук, как у тети, я ни у кого не видела, — Нэнси искоса взглянула на Генри и отметила, как изумленно шевельнулись его брови. Что и требовалось. Пусть посмотрит и сравнит потом. У нее тоже красивые руки. И все остальное, между прочим, не хуже, чем у других. Она легонько коснулась его плеча и добавила: — Посмотри сам. Все посмотрели, даже сама Сибил благосклонно взглянула на собственные руки и мягко согласилась: — По-моему, довольно милые. М-р Кенинсби мысленно отметил, что сестра, как всегда, отличилась. Человеку не пристало хвалить самого себя. Что люди подумают, если он вдруг примется утверждать, будто лицо у него «довольно милое»? — Просто замечательные, — убежденно сказала Нэнси. — Классные, — подтвердил Ральф. — Они прекрасны, — серьезно произнес Генри. — Я видел потрясающую руку в Британском музее, — начал м-р Кенинсби, ощутив, что и ему пора сказать веское слово, — какого-то царя, наверное, египетского. Гигантская голова, а перед ней — огромная рука со сжатым кулаком. — Он для наглядности сжал кулак. — Я знаю, о чем вы говорите, — кивнул Генри, — это статуя Рамзеса, а рука называется «Рука власти». — Рука Власти! Мне показалось, что такая рука больше подходит убийце. Нет, конечно, это величественно, — и Нэнси без всякой связи с предыдущим добавила: — А перед кофе, пожалуйста, покажи нам карты. Кенинсби опять не нашелся с ответом и мрачно согласился. Когда все поднялись, ему пришлось уточнить у сестры: — Где они, Сибил? — В ящике, у тебя в кабинете, — отозвалась она. — И каталог там же. — Каталог? — поразился Ральф. — Да он был пижон! Завести, что ли, каталог своих старых теннисных ракеток? — Эти карты, — подчеркнуто торжественно произнес м-р Кенинсби, — не какие-то там потрепанные игральные колоды. Это весьма ценная и редкая коллекция знаменитых карт, в некотором смысле, полагаю, бесценных. Собрать ее стоило немалых трудов. Нэнси ущипнула Генри за руку, когда они вслед за ее отцом выходили из комнаты. — Знаешь, он ведь говорил то же самое и раньше, пока они ему еще не принадлежали, я сама слышала. — Ты говоришь, бесценные? То есть стоят больших денег? — заинтересовался Ральф. — Не могу сказать наверняка, сколько заплатили бы коллекционеры, но речь идет о весьма значительных суммах. — С этими словами м-р Кенинсби открыл большой деревянный ящик и, вспомнив о Британском музее, повторил мрачно: — Весьма и весьма значительных. Сибил достала из ящика солидный гроссбух и предложила: — Если хотите, я буду читать описания, а кто-нибудь станет называть номера. — Каждая колода помещалась в отдельном кожаном футляре с узкой белой полоской для номера. — Садится! — заявил Ральф. — Чур, я буду называть номера. Они по порядку идут? Что-то не похоже. Номер девяносто четыре. — Пожалуй, читать лучше мне, Сибил, — сказал м-р Кенинсби. — Я часто слышал, как Дункан рассказывал о них, и вообще так уместнее. Ты доставай их и называй номера. А молодые люди смогут посмотреть. — Тогда, будьте добры, подвиньте мне вон то кресло, Генри, — распорядилась Сибил. Ее брат уселся по другую сторону маленького столика, а «молодые люди» столпились вокруг. — Номер…. — начала Сибил и остановилась. — Ральф, если тебе не трудно, перейди на ту сторону, где Нэнси и Генри, тогда я тоже смогу посмотреть. Ральф подчинился, не сообразив сразу, что, давая тетушке возможность посмотреть, он сам терял возможность наблюдать за влюбленной парочкой. Сибил, добившись максимального эффекта без видимых потерь, начала снова: — Номер… — Боюсь, что тебе это не очень интересно, тетя, — извиняющимся тоном проговорил Ральф. Сибил только улыбнулась и в третий раз произнесла: — Номер… — Не помню ни одного случая, чтобы твоей тете что-то оказалось не интересно, — строго проговорил м-р Кенинсби, отрываясь от каталога, но обращаясь не столько к Ральфу, сколько к Сибил. — И как только ей это удается, хотел бы я знать! — Папочка, — пропела Нэнси, — тетя у нас — совершенное чудо, но, может быть, мы пока отвлечемся от этой темы и займемся картами? — Сейчас как раз и «займемся», как ты это называешь, Нэнси, — ответил отец. — Не забывай только, что для меня это суровое испытание, и отнесись к этому посерьезнее. Нэнси под столом крепко стиснула руку Генри и смолчала. В тот момент, когда сосредоточенная тишина грозила перейти в гнетущую, голос Сибил четко произнес: — Номер девяносто четыре. — Девяносто четыре, — прочел м-р Кенинсби. — Франция; около 1789 г . Предположительно, по рисункам Давида. Особая революционная символика. В этой колоде валеты представлены как крестьянин, нищий, трактирщик и санкюлот соответственно; дамы представляют Марию Антуанетту; у каждой — красная полоса вокруг шеи — след гильотины. Короли отсутствуют. Над тузом помещается красный колпак, как символ свободы. По краю каждой карты идет девиз: «Республика, единая, свободная, нерушимая». — Номер девять, — Сибил достала следующую колоду. — Девять, — прочел м-р Кенинсби. — Испания, XVIII век. Дворцовые карты на церковные темы кардиналы, епископы, священники. Карты никогда не использовались. Вероятнее всего, были нарисованы в посвящение или в благодарность. Сведения о лицах, изображенных на портретах, смотри в приложении. — Номер триста сорок один, — сказала Сибил. — «Очень редкий экземпляр, — произнес м-р Кенинсби. — Одна из древнейших колод Таро. Установить ее происхождение не удалось; карты схожи с колодой XV века из Лувра, но, возможно, созданы еще раньше. Материал — папирус необычной выделки. Четыре масти — обычные для символики Таро жезлы, мечи, чаши и монеты. Порядковые номера Старших Арканов указаны на каждой карте римскими цифрами». Итак, перечисляю: номер один — Жонглер, два — Императрица, три — Верховная жрица, или папесса… — Кто? — не удержалась Нэнси. — Папа Иоанна? Прости, папочка, я не хотела тебе помешать. — Четыре — Папа или Иерофант, пять — Император или Правитель, затем по порядку: Колесница, Влюбленные, Отшельник, Воздержание, Сила, Правосудие, Колесо фортуны. Повешенный. — Славную партию в бридж можно было бы сыграть, — заметил Ральф. — Хожу с «Повешенного»! Повисла неприятная пауза. — Ральф, если тебе смешно… — начал м-р Кенинсби и замолчал. — Давайте продолжать, — предложила Сибил. — Я сама сказала бы какую-нибудь глупость, но Ральф меня опередил. Захватывающе интересно! М-р Кенинсби буркнул что-то под нос и продолжил: — Смерть, Дьявол, Падающая башня. Звезда, Луна, Солнце, Страшный суд… — он приостановился, чтобы поправить очки. Остальные в полной тишине ждали продолжения. — Двадцать первая — Мир, и последняя карта, нулевая — Шут. — Ноль обычно бывает в начале, — заметил Ральф. — Не обязательно, — сказала Сибил. — Он может стоять где угодно. Ноль — вообще не номер, скорее его противоположность. Нэнси оторвалась от карт. — Ловлю на слове. А как с числом десять? Ноль там — номер, потому что он — часть десяти. — Совершенно верно, Нэнси, — подхватил Кенинсби с тайным удовлетворением. — По-моему, девочка поймала тебя, Сибил. — Ну, если вы считаете, что любое соединение нуля и единицы действительно составит десятку… — Сибил улыбнулась. — Может, это относится не только к числу десять? — Но мы же не об этом, — торопливо перебила Нэнси. — Разве они не замечательные? Только зачем они нужны? И что означают все эти рисунки? Генри, почему ты так странно на них смотришь? Генри действительно разглядывал первую карту, Жонглера, так пристально, словно хотел запомнить до мельчайших деталей. На ней был изображен человек в белой тунике; лицо повернуто в профиль и скрыто в тени от черной шляпы. Черный цвет был настолько глубоким, что, казалось, художник перенес на картинку кусочек ночи. Густая тень и короткая острая бородка мешали рассмотреть черты лица. На груди на тунике были вышиты три круга. Первый — из мечей, жезлов, чаш и монет, расположенных по очереди, так что монете внизу соответствовали острия двух мечей наверху; второй круг, внутри первого, состоял, насколько могла рассмотреть Нэнси, из кружков, в каждом из которых находилась одна из старших карт, третий, внутренний круг содержал одну-единственную фигурку, настолько маленькую, что Нэнси не могла понять, что она изображает. Человечек, должно быть, жонглировал; одна рука у него была поднята вверх, другая обращена к земле, а между ними по дуге летали сверкающие шары. В верхнем левом углу карты причудливые виньетки сплетались в какую-то сложную надпись. Когда Нэнси заговорила, Генри медленно положил карту и перевел взгляд на девушку. Их глаза встретились — обычно они встречались как два океана, две бездонные глубины, сливавшиеся и составлявшие новый океан, — а тут вдруг Нэнси поняла, что вместо глубин видит два пересохших озерца, словно неведомый отлив унес из них всю влагу. Она зажмурилась, как купальщик на пустом берегу под холодным ветром, и воскликнула: — Генри! Ощущение мелькнуло и исчезло; Генри уже взял следующую карту и пристально рассматривал фигуру женщины — иерофанта. Она была изображена сидящей на древнем троне между двумя массивными колоннами; облако дыма мрачным покровом клубилось над митрой на голове женщины, а от ног ее водопадами низвергались реки. Одна рука была вытянута вперед, словно указывая потокам направление течения; другая покоилась на тяжелом открытом фолианте с огромными застежками, лежавшем у нее на коленях. И на этой карте в левом верхнем углу стояла та же причудливая надпись. — Здорово! — выдохнула Нэнси, не отрываясь от карты. — И все-таки, — спросил Ральф, — они для игры, или для чего? — Он посмотрел через плечо Генри. — Старая Дева, надо полагать; а на первой — Нищий-Сосед. — Великолепная работа, правда? — сказала Сибил Кенинсби и осторожно взяла одну из тех карт, которые ее брат назвал Старшими Арканами. Она значилась под номером девятнадцать, называлась «Солнце» и содержала очень простой рисунок: на ясном небе во всю ширь сияло солнце, а внизу счастливо играли двое детей — мальчик и девочка. Сибил снова улыбнулась, рассматривая их. — Ну разве не хороши? — прошептала она. Фигурки действительно казались такими живыми, яркими, радостными под благодатным светом, отблеск которого перешел и на лицо самой Сибил, разглядывавшей рисунок. По крайней мере, так показалось Генри, который положил свою карту, пока Ральф говорил, и теперь глядел на Сибил поверх склоненной головы Нэнси. Сибил подняла голову. — Просто совершенство, правда, Генри? — Они очень хороши, — с чувством проговорил Ли. Он казался немного озадаченным, словно нашел не совсем то, на что рассчитывал. — Но — что — они — значат? — раздельно проговорил Ральф. — Какой в них смысл? — Дункан часто повторял мне, — сказал м-р Кенинсби, который уже отложил каталог и стоял у стола рядом со всеми; на высоком лбу с залысинами блестел свет, тонкое, недовольное лицо наклонилось к колоде, — что карты Таро появились в XIV веке, хотя кое-кто считает их египетским изобретением. — Он умолк, как будто говорить больше было не о чем. — Это же непросто — придумать такое, — со знанием дела произнес Ральф. — Но кому и зачем это понадобилось? Я про то, что они… ну, в общем, штука-то бесполезная, правда? — У нас есть предание, — осторожно начал Генри, и м-р Кенинсби тут же переспросил: — У нас? Молодой человек чуть заметно покраснел. — Я имел в виду — у цыган, — небрежно заметил он и добавил для Нэнси: — Все из-за тебя, дорогая. Все время делаешь вид, будто я — настоящий цыган, с табором, жестяным чайником и бабкой с черной трубкой. — Разве ей не понравились бы эти карты? — с жаром проговорила Нэнси. — Ой, Генри, дорогой, если бы у тебя была такая бабушка, она рассказывала бы нам истории про Таро, а может быть, даже гадала бы по этим — как ты их назвал, папочка? — Старшим Арканам. — Может быть, посмотрим дальше? — сменил тему Ральф. — По крайней мере, у меня есть дедушка, — сказал Генри для Нэнси. — Подумаешь, дедушка! — поддразнила она. — Спорить могу, он живет в доме с электрическим освещением, а вовсе не в таборе под звездами. Может быть, он объяснит нам, что это такое? — она достала последнюю карту, помеченную нулем. Объяснения действительно не помешали бы, потому что карта выглядела весьма необычно. На ней был изображен молодой человек в чужеземной одежде, раскрашенной полосами — черной, серой, серебристой и красной. Ноги и руки его были обнажены, на плече лежал посох, по которому змейкой бежала резьба, а к посоху была привязана круглая сума, чем-то похожая на шары, которыми играл Жонглер. Перед ним танцевала в воздухе стрекоза или какое-то другое крылатое создание; сбоку тянулась к нему рысь или молодой тигр — не то ласкаясь, не то нападая. У человека были очень яркие глаза. Он улыбался так открыто и восторженно, что эта улыбка вызывала даже легкое опасение. Ни один человек в здравом уме не бывает настолько счастлив. Казалось, он только на миг задержался перед тем, как сделать следующий шаг. Никакого заднего плана у карты не было только ровный золотой фон. — Нет, — сказал Генри, — это довольно трудно. Эта карта — тот самый непредсказуемый фактор. — Непредсказуемый для чего? — уточнил м-р Кенинсби. — Ну, — Генри на секунду задумался, — скажем, если хочешь узнать судьбу по картам Таро. Как известно, гадательных систем существует несколько, но ни одна из них не говорит, что означает Шут. Обычно его добавляют к Старшим Арканам — до двадцати двух. — Их и есть двадцать два, — сказал м-р Кенинсби. — Я только что перечислил все номера. — Нет, сэр, — ответил Генри словно нехотя. — Это не совсем так. Строго говоря, их — двадцать одна и ноль, как говорила мисс Кенинсби. А ноль — он и есть ноль, ничего, то, что не считается. — Может, еще какие-нибудь посмотрим? — спросил Ральф. — А ты умеешь по ним гадать? — с надеждой спросила Нэнси, но Генри покачал головой. — Не так, как нужно. По крайней мере, пробовать мне бы не хотелось. Но вообще-то это можно; мой дед должен знать, как это делается. Очень любопытные карты, а эта колода — особенно. — А что в ней такого особенного? — не отставала Нэнси. Генри ответил, не сводя глаз с карт: — Говорят, что тасует карты земля, раскладывает дождь, перебирает ветер, а разделяет по мастям огонь. А Старшие Арканы могут объяснить все, что происходит в мире, они есть мера бесконечного танца. — Какие-нибудь простонародные суеверия, надо полагать? — заметил м-р Кенинсби, от всей души желавший, чтобы его дочь не связывалась с таким суеверием, как этот Генри Ли. — Скорее всего, так оно и есть, сэр, — ответил молодой человек. — Мой народ любил рассказывать эти истории еще в те времена, когда весь табор собирался вокруг костров. — Жутко интересно, — сказала Нэнси. — А что такое «бесконечный танец», Генри, миленький? Он легонько приобнял ее, как только м-р Кенинсби повернулся к ним спиной. — А разве ты не знаешь? — шепнул он. — Посмотри на седьмую карту. Она послушно отыскала глазами нужный номер и увидела под монограммой двух влюбленных; обе фигуры в золотистом ареоле, обе — с протянутыми навстречу друг другу руками, обе одеты в шкуры какого-то дикого зверя. Они шли рядом, танцуя, по длинной дороге, которая начиналась с точки на горизонте и выходила на передний план. Рука Нэнси накрыла руку Генри, она улыбнулась ему и сказала: — Только-то? — Это, по крайней мере, первый шаг, — ответил он. — Если, конечно, не начинать с Отшельника. — Сибил, я жду, — напомнил м-р Кенинсби, и Си-бил поспешно взяла следующую колоду, а Ральф с видимым удовольствием собрал колоду Таро и убрал на место. Но интерес зрителей внезапно иссяк. Генри и Нэнси были заняты собственными чувствами, м-ру Кенинсби и его сыну стало скучно, и через пару минут Сибил учтиво произнесла: — Не кажется ли вам, что на сегодня довольно? «Она и вправду всегда точно знает, когда остановиться», — подумал про себя м-р Кенинсби, а вслух заметил: — Как хочешь, как хочешь. Что скажете, Генри? — А?.. — вздрогнул Генри и тут же согласился, — О, как вам угодно. — Я за то, чтобы их убрать, — сказал Ральф еще охотнее, чем отец. — Недурственная коллекция. А те, как-вы-их-там-называли — просто главный лот. Часа два спустя Нэнси провожала Генри до дверей. Звезда, низко висевшая над горизонтом, напомнила ей одну из «как-их-там-называют» карт. — Ах, дорогой, ты научишь меня предсказывать судьбу по тем картам — ну, по особенным? — По Таро? — переспросил Генри с легкой иронией. — Если ты их так называешь, — сказала она. — Я немножко умею гадать по обычным. — А рука у тебя чуткая? — спросил он. — Тут важно чувствовать, как карты ложатся, не неволить себя, делать то, что они скажут. Нэнси поглядела на свои руки, пошевелила кистями. — Почему бы и нет, главное — не торопиться. Ну, испытай меня, Генри, милый. Он положил обе ее руки к себе на ладонь. — Мы попробуем, дорогая, — серьезно произнес он. — Мы обязательно попробуем, что ты сумеешь сделать со Старшими Арканами. Если это действительно та самая колода… Как ты думаешь, твой отец не мог бы продать их мне? — Зачем? Они тебе нужны? — удивилась Нэнси. — Я всегда знала, что ты все-таки настоящий цыган! И ты сменишь обличье и уйдешь к своему племени? Ой, давай, а я стану цыганкой. «Добрый господин, добрый господин», — затараторила она. — И каждый кладет в мою ладонь по фунтовой бумажке, потому что я прекрасна, а Король, может быть, поцелует меня на виду у всех придворных дам. Тебе это понравилось бы? А потом он подарит мне бриллиантовое кольцо, а ты будешь хвастаться им, когда всякие судьи придут к нам пить чай. И не уверяй меня, что не придут, потому что ты станешь судьей, и вы будете обсуждать всякие случаи, а у меня останется только бриллиантовое кольцо, чтобы вспоминать, как Король Англии подарил его нищей цыганской девочке, когда она еще не превратилась в леди Ли и ей не приходилось смягчать сердце своего мужа, чтобы он был подобрее к бедным осужденным, которых приводит к нему полиция. Теперь ты знаешь, о чем я мечтаю, и когда увидишь, что я задумалась, никогда, никогда не мешай мне. — Вряд ли мне удастся тебе помешать, — заметил Генри. — Противный! — надулась она. — Ты смеешься над своей бедной Нэнси! Скажи еще, что я болтушка! Что же мне, на пальцах с тобой разговаривать, — она, дурачась, подняла руки и неуклюже воспроизвела несколько жестов из языка глухонемых, — чтобы объяснить, в какой магазин я собираюсь? Он поймал ее руки в свои и легонько сжал. — Не хвастайся своей красотой, радость моя, а то когда я стану судьей, придется разбираться с твоим слишком гордым сердечком, и в наказание отправлять твои нежные руки в тюремную прачечную. — А я завлеку сына губернатора и убегу, — сказала она, — и напишу балладу о жестоком судье, и о том, как он сначала побил, а потом запер свою милую. Дорогой, тебе пора идти. До завтра, хорошо? Поезжай домой и ложись спать. Спокойной ночи. С тобой ведь ничего не случится, обещаешь? — Я пресеку любые происшествия в самом начале, — сказал Генри. — Если что-то начнет происходить, оно у меня не обрадуется. — Хорошо, — сказала она. — А то мне совсем не хочется, чтобы еще что-нибудь происходило. Ну же, спокойной ночи — почему ты все еще здесь? Тебе ведь не очень далеко до дома. К полуночи наверняка доберешься. Но той же ночью, когда Нэнси уже спала, Генри выехал из Лондона и повел машину на юг. Лишь далеко за полночь он остановился возле одинокого дома в холмах Сассекса.Глава 2 ОТШЕЛЬНИК
Старик был в комнате один-одинешенек. Он сидел за столом лицом к двери; еще одна дверь находилась у него за спиной. Огромный стол почти целиком занимали причудливо разложенные карты Таро. Время от времени старик осторожно передвигал их с места на место, то делая пометки на листе бумаги, то сверяясь с древним манускриптом, лежащим на краю стола. Карты настолько поглотили его, что он не услышал шагов и поднял голову, только когда открылась дверь. Вошел Генри Ли. — А-а, Генри! — воскликнул старик. Молодой человек быстро оглядел разложенные карты и улыбнулся. — Ну как, добрался до чего-нибудь? — спросил он. — Пока нет, — со вздохом ответил старик. — Не все сразу. Дай только срок, и я обязательно сделаю это. — Он опять вздохнул. — Видишь, я все записываю, так что рано или поздно это случится. Генри кивнул в сторону второй двери. — А они как? — спросил он, немного понизив голос. — Я наблюдаю за ними, — откликнулся старик. — Но, знаешь, это слишком сложно. Впрочем, все равно ведь надо. А ты… не хочешь вернуться и помочь мне? — Почему бы не помочь, — отозвался Генри, снимая куртку. Аарон Ли поднялся на ноги. Он действительно был очень стар. Судя по маленькой согбенной фигуре, темной коже и лысому черепу, ему исполнилось никак не меньше сотни лет. Однако двигался он не по-стариковски уверенно. Руки твердо опирались о стол, а голос, если и дрожал немного, то от возбуждения, а не от дряхлости. — Ты хочешь сказать, что напал на след? Что ты узнал? Ты… раскрыл тайну? Генри присел на край стола и рассеянно взял одну из карт. — Рано пока обольщаться, — проговорил он. — Мне и самому не верится. Насчет тайны — не знаю. Видно, нам все-таки вместе придется ее разгадывать. Но, — он уронил карту и посмотрел на деда в упор, кажется, я нашел оригинал. Аарон ахнул. — Неужели, .. — начал он, и тут его затрясло так, что пришлось опуститься в кресло. Наконец возбуждение спало, и он проговорил: — Это невозможно. — Ты уверен? — Расскажи мне, — воскликнул Аарон, подавшись вперед, — какие они? Почему ты считаешь… — голос у него прервался от волнения, но чуть погодя он справился с собой и опять повторил: — Расскажи мне. Расскажи. — Все это довольно неожиданно, — начал Генри, — но ведь с ними никогда не знаешь, чего ждать. Кто может знать, как они лягут завтра? Скажи, ты по-прежнему каждый день раскидываешь карты на мое будущее? — Конечно, — кивнул Аарон. — И что выпало мне на сегодня? — Ничего особенно важного, — ответил старик. — Что-то должно было прийти к тебе, какая-то удача. Туз чаш лег поверх Колеса фортуны, но я решил, что это относится к твоей юриспруденции. — Стар ты стал, дед, — вздохнул Генри. — Разве чаши означают только денежные дела? — А что мне оставалось? — запротестовал Аарон. — Расклад был сделан на день — я и представить не мог… Так что же ты все-таки нашел? — Я уже говорил тебе, что помолвлен, — начал Генри, тщательно подбирая слова. — Так вот, ее отцу досталась в наследство от умершего друга коллекция игральных карт… Ничего интересного, кроме одной колоды. Он нам показывал, и попомни мои слова, это и есть та самая первая колода. Я специально сегодня вечером ездил убедиться. — Ты их привез? — быстро спросил старик. Генри покачал головой. — Спешить некуда. Ты лучше вспомни, какая у них Колесница: египетская повозка, запряженная двумя сфинксами, а правит грек, и вся расписана городами и островами? — Именно так. — А Смерть — нагой крестьянин, с серпом в руке и сандалиями у пояса? — Так и есть. — Значит, все сходится, — заключил Генри. — А теперь пойдем посмотрим на них, я ради этого и приехал. Аарон поднялся, вынул из кармана куртки ключ и медленно направился к внутренней двери. Генри шел следом. Старик вставил ключ в замочную скважину, повернул и открыл дверь. Пространство за ней от пола до потолка перекрывали тяжелые черные занавеси. Тронув рукой одну из них, старик словно засомневался на мгновение, затем решительно отодвинул ткань, прошел внутрь и придержал полотнище, давая пройти внуку. Эта комната была меньше предыдущей. Стены ее были задрапированы плотными темными тканями. Она освещалась каким-то странным светом, который не мог проникать сюда ни через окно, ни через дверь. Казалось, сам воздух светился разными оттенками — то наливался красным, словно отблесками далекого пожара, то зеленел, будто пробивался сквозь толщу незримых вод, то темнел, взвихриваясь туманными испарениями, но мгновение спустя туман рассеивался, и комнату заливал чистый свет рассветной зари. Впрочем, ни один из вошедших не обратил внимания на странные сполохи. Оба смотрели на стол, стоявший посреди комнаты. Он был сработан из какого-то странного дерева и стоял на единственной центральной опоре. У самого пола она разделялась на четыре ствола, каждый из которых, в свою очередь, образовывал четырнадцать ветвей, так что в итоге стол опирался на пятьдесят шесть лап. Столешница была крыта золотом и расписана загадочным узором или, скорее, двумя орнаментами: одним, состоящим из квадратов, а вторым — из кругов, так что взгляд выделял то один, то другой из них, как на шахматной доске. На золотой поверхности помещалось множество маленьких фигурок, каждая около трех дюймов в высоту, тоже из золота и весьма тонкой работы. На первый взгляд, они напоминали шахматные фигурки, только их было больше, и они постоянно двигались. Они перемещались легко и непрерывно, никогда не сталкиваясь, словно подчиняясь какому-то сложному ритму, и вместе с тем по собственной воле. Их было около сотни. Стол издавал тихую музыку — скорее отзвуки, чем звуки. Золотые фигурки точно следовали то убыстряющемуся, то замедляющемуся ритму — если только сама мелодия не была следствием их гармоничного движения. Медленно и осторожно Генри сделал несколько шагов вперед; он словно боялся, как бы маленькие фигурки не услышали его. Так же вкрадчиво приблизился к столу и Аарон. Оба остановились, не сводя глаз с фигурок. Молодой человек сравнивал их с изображениями на недавно виденных картах. Он быстро нашел фигурки, державшие монеты, мечи, жезлы и чаши. Затем он принялся разыскивать те, которые должны были соответствовать Старшим Арканам. Как только он останавливал взгляд на одной из них, остальные словно таяли, превращаясь в золотистые пятна. И однако, все они были здесь: и Жонглер, танцевавший у самого края круга, подбрасывая и ловя крошечные шары; и Император с Императрицей; и оба Иерофанта — мужчина и женщина; и старый Отшельник с тяжелой поступью, и Влюбленные, кружащиеся, держась за руки; и Колесница, запряженная сфинксами в сопровождении четырех младших арканов; и фигура, зажимающая пасть льву, а рядом — еще одна, прикрывающая ладонью чашу; и фигурка с весами — но на глазах у нее не было повязки. Эти три были обозначены на картах как Сила, Воздержание и Правосудие. Вот вращается Колесо фортуны, его поддерживают два слепца; еще две фигурки несут на плечах шест или, скорее, крест, на котором подвешен за ногу маленький человечек; вот вездесущая и стремительная Смерть, вооруженная серпом; рогатое чудовище, погоняющее две скованные цепью жертвы; башня, растущая и рассыпающаяся на части, чтобы вскоре подняться в новом месте; женщина в короне из звезд; два одинаковых зверя, каждый — с лунным серпом на голове; дети-близнецы с сияющими солнечными дисками у каждого во лбу; небесный судья с трубой возле губ, танцующий со скелетом, наполовину освобожденным от могильных одежд; и одинокая фигура, исполняющая головокружительные пируэты и олицетворяющая Мир. Генри узнавал их одну за другой, припоминая название каждой, а сложный танец не прекращался ни на миг. Через несколько минут молодой человек оглянулся. — Они точно такие же, до мельчайших деталей, проговорил он. — И вот этот? — тихо спросил Аарон, указывая на Шута в самом центре. Фигурка, образующая центральную ось причудливого танца, не двигалась. Рысь (а может быть, это был молодой тигр) около нее тоже не шевелилась. Они словно замерли — человек на бегу и зверь перед прыжком — в самый разгар танца, а вокруг них, скользя, изгибаясь, взлетая легкими балетными прыжками, кружились остальные. — И он точно такой же, — сказал Генри и медленно повернулся. Старик шагнул ему навстречу. — Но тогда, — прошептал он так тихо, что голос его почти слился с музыкой, — тогда мы можем узнать — в любой момент — о чем говорит танец? Мы сможем, наконец, узнать будущее! — Наверное, — подумав, ответил Генри. — Но ведь Шут неподвижен. Как это сказывается на предсказаниях? Что об этом говорят твои книги? — Ни одна из них вообще никак не объясняет его, — сказал Аарон. Минуты две-три они стояли, молча наблюдая за непрестанным движением, слушая несмолкающие звуки и сами меняясь в переменчивом свете. Наконец Аарон произнес: — Пойдем-ка отсюда. Не стоит смотреть слишком долго, если не изучаешь танец. Генри, однако, не спешил. — Сомневаюсь, можно ли постичь танец, не будучи среди танцоров, — задумчиво произнес он. — Мы и так среди них, — торопливо ответил старик. — Мы там, как и все остальное. — «Остальное!» — насмешливо перебил Генри. — Остальное — это камни, ветра, корабли. Но ведь они не знают. А чтобы знать… — он внезапно умолк и стоял, погрузившись в размышления, пока дед не потянул его за руку; тогда молодой человек неохотно повернулся к выходу, прошел под занавесями и вернулся в первую комнату. Аарон запер дверь, устроился в кресле за столом и испытующе поглядел на внука. — И что же ты собираешься делать с этой колодой? — спросил он. Генри резко поднял голову, отогнал какую-то навязчивую мысль и улыбнулся. Но глаза его при этом оставались серьезными. — Не знаю, — признался он. — Не забудь, я их и увидел-то совсем недавно. — А нынешний хозяин, ну, отец этой девицы, он не собирается их продать? — с надеждой спросил Аарон. Генри побарабанил пальцами по столу. — Едва ли, — медленно произнес он, — впрочем, сейчас трудно сказать… Предполагается, что после его смерти — а может, и перед ней, — вся коллекция перейдет в распоряжение Британского музея. — Что? — Сообщение привело Аарона в неподдельный ужас. — Но это же идиотизм. Значит, наверняка продаст, если предложить ему побольше. Генри покачал головой. — Не уверен. Он из тех людей, которые легко получают все, что им захочется, и тут же обнаруживают, что оно им совершенно ни к чему. А уж деньги-то ему и подавно не нужны. Он не в силах придумать, что могло бы доставить ему удовольствие, поэтому терпеть не может, когда что-то доставляет особое удовольствие другим. Нет, он не жестокий. Даже добрый по-своему. Но он цепляется за свое, как ребенок за сломанную игрушку — вдруг она ему когда-нибудь понадобится, или вдруг кто-то другой начнет играть с ней. — А деньги? — упорствовал Аарон. — Я ведь уже сказал. — Может быть, он их дочери подарит? — предположил Аарон. — Ты же собираешься на ней жениться? — Как он отдаст ей одну колоду, если должен передатьв музей всю коллекцию? — пожал плечами Генри. — Да, я собираюсь на ней жениться. Думаю… ладно, пока неважно. Но если он отдаст ей все, то будет страдать, потому что нарушил волю своего друга; а если подарит одну колоду, то будет страдать из-за необходимости объясняться с музеем; а если отдаст коллекцию в музей, то будет страдать, что упустил ее. — Что-то я не понял. Ты же говоришь, он решил хранить ее до самой смерти, тогда как же он ее упустит? — уточнил старик. — По-моему, он несчастен так, что дальше некуда. Он все думает о том, что потеряет, когда умрет. Всю жизнь он только и делает, что ждет компенсации. Аарон Ли подался вперед. — Просто необходимо, чтобы он продал их, или подарил, или потерял, что ли, — беспокойно сказал он. — Вряд ли их можно потерять, — усмехнулся Генри. — Ты не забыл о силе самих карт? — Хм, значит, остается насилие… Впрочем, это неблагоразумно, — Аарон рассуждал сам с собой. — Но если просто взять их… взять именно для этой цели… Я не вижу, почему бы этого не сделать? — У мистера Лотэйра Кенинсби другое мнение на этот счет, — сухо заметил Генри. — Я даже не уверен, что смогу уговорить Нэнси. — Да она-то тут при чем? — недоуменно спросил старик. Генри попытался беззаботно улыбнуться, но улыбка не получилась. — Хотел бы я знать! Только, имей в виду, я против ее воли не пойду, по крайней мере, пока… Он замолчал и Аарону пришлось спросить: — Пока — что? — Пока не узнаю, нельзя ли разыграть карту Влюбленных, — закончил Генри. — Знать — видеть изнутри — понять танец. Ладно, посмотрим. — Он перевел взгляд на внутреннюю дверь и медленно проговорил: — Нэнси… — Но ты должен что-то предпринять, и быстро, перебил Аарон. — Мы не можем рисковать. Несчастный случай… — Или приступ меланхолии, — подхватил Генри, и карты окажутся в музее. Да, ты прав: рисковать нельзя. Между прочим, ты что-нибудь знаешь о Джоанне? — Я ее уже несколько месяцев не видел, — ответил старик, пожав плечами. — Летом она была здесь. Да я же тебе говорил… — Я помню, — кивнул Генри. — Она все такая же сумасшедшая? По-прежнему выкликает имена своих давно умерших богов? Аарон беспокойно шевельнулся. — Давай не будем об этом. Я ее побаиваюсь. — Боишься Джоанны? — удивился Генри. — С чего бы это? Чем она может нам помешать? — Джоанна не в своем уме, и это опасное сумасшествие, — сказал Аарон. — Если она узнает, что Таро могут соединиться со своими оригиналами и мистерия обретет завершение… — И что тогда смогут сделать старуха и мальчишка-идиот? — спросил Генри. — Лучше бы ты называл их безумной пророчицей и юным покорным Самсоном, — вздохнул Аарон. — Иногда она представляется мне одной из тех. Если она решит, что тело ее сына найдено и оживлено… если узнает о картах, то вполне может… Безумный Иерофант… — Может быть, она, наоборот, успокоится, когда узнает, что ее ребенок нашелся? — спросил Генри. — Ты хочешь сказать: когда узнает, что мы прячем его от нее? — усмехнулся старик. — Спроси у своей крови, что бы ты стал делать, Генри. Твой дух ближе к ее духу, чем мой. Когда мы с ней оба были молоды, я выбрал свое предназначение — постичь смысл танца, а она вообразила, что будет помогать мне в этом, и занялась изучением древних египетских преданий. Тридцать лет она изучала их, и ее ребенок должен был стать Величайшим в этом мире. Он родился, и в тот же день умер… Генри резко перебил его. — Ты никогда не рассказывал мне об этом. Значит, Джоанна намеревалась создать жизнь в согласии с танцем? Почему умер ребенок? И кто был отцом? — Может быть, сердце у него было слишком великое, а может, тело слишком слабое: откуда мне знать? — пробормотал дед. — Она вышла замуж за человека знающего, но он вел дурную жизнь и казался ничтожеством рядом с ней. Ей хотелось им восхищаться, а приходилось смеяться над ним… и над собой. Но она так хотела его, что сделала отцом своего ребенка, хотя и не переставала ненавидеть за слабость. Она издевалась над ним, даже била, пока ребенок был у нее в утробе — из любви, смешанной с ненавистью, гневом, пренебрежением и страхом. Ребенок родился семимесячным и тут же умер. Муж сбежал от нее накануне родов и в ту же ночь, пьяный, попал в аварию и погиб. Когда Джоанна узнала, что младенец мертв, она страшно закричала, вот тогда-то с ее лицом и случилась эта перемена. И не только с лицом… Карты Таро, которые она, как и все мы, искала, предания о богах, которые она изучала, и ребенок, который виделся ей Владыкой силы и чье тельце, прожившее только пять часов, лежало перед ней — все это навеки смешалось в ее сознании. И вот уже пятьдесят лет она ищет его, и называет Осирисом, потому что он умирает, и Гором, потому что он живет, а по ночам обращается к нему с тысячей ласковых имен. У существа, живущего в ее сознании, один и еще двадцать ликов, и все они — образы карт Таро. Когда она найдет те части тела, которые разбросал по всему свету ее враг, он же ее муж, он же Сет, он же — все мы, потому что мы тоже ищем карты, — тогда она снова станет Небесной владычицей, и боги будут служить и поклоняться ей с фимиамом и гимнами. Конечно, она сумасшедшая. Генри, но я бы предпочел иметь дело с тем твоим ненормальным владельцем колоды, а не с ней. Генри, глубоко задумавшись, молча бродил по комнате, потом остановился и сказал: — Я, в общем, не понимаю, как она узнает — если только в воздухе учует. — Она и это может, — подтвердил Аарон. — Ее жизнь не похожа на нашу, а воздух — это ведь старшие карты жезлов. — Во всяком случае, я не вижу, как она может нам помешать, — ответил Генри. — Шанс у нее был, и она его упустила. А я уж постараюсь не упустить свой. Что же касается Кенинсби… — он опять прошелся по комнате. — Я хочу уговорить их приехать сюда на Рождество. Впереди еще месяц — так что возможности найдутся. Надеюсь, ты не возражаешь? — И зачем это все? — угрюмо поинтересовался старик. Генри сел. — Видно, придется кое-что рассказать Нэнси и ее отцу. Чтобы он отдал нам карты, у него должны быть хоть какие-то причины, и насколько я понимаю… — Ты что, собираешься показать их? — воскликнул Аарон, оглядываясь на дверь за спиной. — Почему бы и нет? — небрежно ответил Генри. — Что в этом особенного? А объяснить можно что угодно. Во всяком случае, Нэнси должна их увидеть, тогда ей будет проще уговорить отца. — Но он же всем расскажет! — Что он сможет рассказать? — возразил Генри. — И кто ему поверит? А после того, как мы получим карты… Да мы и сами не знаем, что мы тогда сможем! Я уверен, так будет лучше. Предположим, я приглашу Нэнси, а она, надо думать, позовет с собой тетю… — Ах, есть еще и тетя? — сварливо перебил Аарон. — И сколько же гостей ты намерен зазвать? — Тетя, — спокойно продолжал Генри, — полная противоположность ее отцу. Такая же невозмутимая и безмятежная, как ., как они. Ничто не может вывести ее из себя; ничто не задевает ее. Однако она не глупа. Но все равно, она — существо совершенно безвредное. Ей будет интересно, но не больше. Так что Нэнси, тетка и отец. От брата я постараюсь избавиться. Такой зануда! Так что их трое, да мы с тобой. Рождество ведь в субботу? Ну, позовем их с четверга до вторника, или еще на день-два. Согласен? — А он приедет? — засомневался Аарон. — Почему бы и нет? Конечно, ему не захочется, но, раз ему все равно ничего не хочется, стоит попытаться. Только держи Джоанну подальше. — Я понятия не имею, где она сейчас, — раздраженно заметил старик. — Спроси у карт, — безмятежно посоветовал Генри. — Неужели и для этого нужна настоящая колода? — выражение лица у него резко изменилось, он приблизился к столу и заговорил тихо и решительно. — Мы получим их. И тогда, может быть, поймем, что означает Шут и почему он не танцует. Аарон придержал его за рукав. — Генри, — прошептал он, — если… произойдет какой-нибудь несчастный случай… кому достанутся карты? — Перестань! — воскликнул Генри. — Не ты ли учил меня, что насилие несовместимо с мудростью карт? — Так говорят, — задумчиво произнес старик, — но я не понимаю… во всяком случае, незачем совершенно постороннему… — Не спеши, — ответил молодой человек и повернулся за курткой. — Мне нужно возвращаться. — Он потянулся и вдруг рассмеялся. — Нэнси пожелала мне спокойной ночи, и вот на что я ее потратил — на разговоры с тобой. — Поменьше болтай с этой публикой, — проворчал Аарон, — и со своей Нэнси тоже. Генри уже надел куртку. — Нам с Нэнси о многом надо рассказать друг другу, и, пожалуй, еще ни одна влюбленная парочка не вела таких разговоров. Спокойной ночи. Я сообщу, что мне удастся сделать в Лондоне.Глава 3 КАРТЫ НАЧИНАЮТ ИГРУ
На Рождество семейство Кенинсби обычно отправлялось в Истборн. М-р Кенинсби обнаружил однажды, что несколько праздничных дней лучше провести в отеле, вместо того чтобы превращать в отель собственный дом. В противном случае молодые люди обоего пола, порознь и компаниями, будут являться в любое время дня и ночи, а Ральф или Нэнси — без конца срываться с места навстречу гостям. И хорошо еще, если при этом они окажутся дома, хуже, если они придут, когда приятелей уже след простыл, тогда начнутся приставания с выяснениями. Перед напором молодости м-р Кенинсби чувствовал себя совершенно беспомощным. Поэтому каждый год он щедро предоставлял домашним возможность развлекаться каждому на свой лад. Правда, понять, ради кого же это делалось, так и не удалось. Предполагалось, что для Сибил это — необходимость, а для детей — удовольствие. И вот уже несколько лет они ездили в один и тот же отель, где м-р Кенинсби проводил время за игрой в бридж, наблюдал за шумными развлечениями молодежи и обсуждал проблемы современной цивилизации с другими достойными джентльменами. Порой он слегка досадовал на неблагодарность Сибил. Ему казалось, что даже полная удовлетворенность, которая была ее обычным состоянием и которую он считал «заторможенностью», в новой обстановке могла бы окраситься маленькой толикой благодарности. В отеле всегда находилось несколько приятных женщин, с которыми никто не мешал Сибил болтать сколько угодно. Конечно, она радовалась поездке — но все-таки не настолько, чтобы удовлетворить м-ра Кенинсби. Он с ума сходил от этого неизменного благодушия. Ее, похоже, радовало все, а вот его ничего не радовало. Но в этом году все пошло наперекос. Началось с Ральфа, который смущенно поведал, что хотел бы отправиться на праздники к одному приятелю, семья которого жила в Льюсе. М-р Кенинсби очень сдержанно (по крайней мере, так казалось ему самому) дал понять, что не одобряет подобных отступлений от распорядка жизни семьи. Он не стал бы возражать против летних каникул у друзей (он сам в это верил), но Рождество — особая статья. На самом деле обычно под Рождество м-р Кенинсби начинал острее осознавать ход времени, приближение старости и смерти. Каждое Рождество неизбежно приносило маленькие, но необратимые перемены. Помнится, детство его как-то незаметно ушло, а на смену пришла юность, потом он женился, а теперь уже и сын с дочерью давно распрощались с детством и скоро лишатся права на юность, тогда для него останется только две возможности: либо он успеет увидеть третье поколение, либо Рождество для него перестанет быть Рождеством. Каждый год в этот праздник, удерживая возле себя Нэнси и Ральфа, м-р Кенинсби чувствовал, что отодвигает обе неприятные возможности и входит в Новый год так, словно никакого Нового года и нет, а есть лишь один и тот же непрерывно длящийся год. В этом году смерть Дункана неприятно поразила его, а если еще они с Сибил и Нэнси — между прочим, помолвленной Нэнси — останутся без Ральфа, то угроза неизбежного одиночества окажется слишком ощутимой. Возникнет дыра, и ее нечем будет заполнить, нельзя же без конца тешить себя тем, что ты — попечитель сумасшедшего дома, обладающий определенными привилегиями — например, проходить к столу перед старшими сыновьями младших сыновей пэров. Он и сам уже не помнил, когда и оде вычитал эту чушь и зачем рассказал об этом Сибил. Даже всех наследников младших сыновей пэров не хватило бы, чтобы заполнить пустоту, давным-давно проникшую в его сердце и с тех пор навечно поселившуюся там. От нее нельзя было избавиться, она сопровождала его в офис, способна была отравить любые занятия, проникала в семью, в дом, в отношения со знакомыми и в политику, в сон и в еду, но иногда она разрасталась до такой степени, что заливала улицы, по которым он ходил каждое утро, заполняла весь дом, таращилась на него бессмысленными заголовками газет. «Премьер-министр, читал он в такие дни, — представил новый законопроект», — и вдруг слова отделялись друг от друга и теряли смысл. Что такое «премьер-министр»? Пятно, клякса, ничтожество — и опять перед ним «Тайме», завтрак на столе и Сибил. После вероломного отступничества Ральфа м-р Кенинсби подсознательно уже хотел перемен и для себя. Поэтому массированные намеки Нэнси на возможность провести Рождество всем вместе у дедушки Генри были встречены куда благосклоннее, чем обычно встречались подобные предложения. Он не видел в этой поездке ничего особенно привлекательного для себя лично — но зато у него под рукой будут Нэнси и Генри, чтобы свалить на них всю вину за перенесенные неудобства, скуку или мрачное настроение и отвлечься от мыслей о Ральфе, его измене, неизбежных переменах и возрасте. Существовало и еще одно соображение. Сибил обрадовалась, когда он намекнул ей, что не прочь принять предложение. — Боюсь только, тебе будет слишком скучно, — сказал брат — Да нет, не думаю, — ответила сестра. — Для этого нужно кое-что посильнее. — И мы ведь не знаем, каков он, этот дед, — добавил м-р Кенинсби. — Наверняка человек, — отозвалась Сибил, — значит, уже чем-то интересен. — Послушай, Сибил, — заговорил м-р Кенинсби, едва сдерживая раздражение, — ты говоришь ерунду. Не может любой человек быть интересен. — А как же иначе? — спокойно удивилась Сибил. — Ты слышал, чтобы кто-нибудь жил, например, отдельно от своего тела? Ну, а тело — такая замечательная, интересная вещь, что об остальном можно и не беспокоиться. Но брат не желал оставлять волновавшую его тему. — Насколько я помню. Генри не предупреждал, что дед прикован к постели? — проворчал он. — Вот и прекрасно, — порадовалась Сибил, — значит, он не доставит нам никаких забот. Ты же понимаешь, Нэнси и Генри будет явно не до того, а нам с тобой все-таки посвободнее. — Ну вот, не хватало мне еще кормить с ложки дряхлого старца, — вскинулся м-р Кенинсби. — Нет, я же помню: Генри уверял, что его родственник неплохо сохранился. Он говорил тебе еще что-нибудь? — О Господи, конечно, нет! — воскликнула Сибил и спустя полминуты неожиданно добавила: — Хорошо звучит. — Что именно? — опешил м-р Кенинсби. Он испугался, что пропустил в разговоре какую-то важную деталь. — А вот это; «О Господи», — повторила Сибил, отчетливо произнося слова. — Фраза совсем короткая, а все понятно, правда? Я не люблю часто повторять «Боже милостивый»; люди не всегда понимают, что значит «милостивый». — Иногда ты становишься так же невыносима, как Нэнси, — заметил брат. — Не понимаю, какой в этом смысл. Зачем вообще говорить: «Боже милостивый»? — Да ведь обычно больше и сказать нечего, объяснила Сибил и торопливо добавила, — извини, дорогой, я как-то не подумала… — она замолчала, подбирая слово. — Я знаю, — сказал м-р Кенинсби, словно уже услышал его, — но не могу счесть шутки подобного рода признаком хорошего тона. Юмор вполне может обходиться и без оскорблений. — Пожалуйста, прости меня, Лотэйр, — кротко произнесла Сибил. Она старалась не называть так брата, поскольку для него имя «Лотэйр» как раз и было оскорблением, начисто лишенным юмора. Сибил уже трижды пожалела, что не следила за словами. И так не хватает времени порадоваться всему в жизни. Вот как с этим именем… Они могли бы вместе с удовольствием пробовать его на вкус… но она любила брата и никогда не стала бы навязывать ему чудеса Бога милостивого, поэтому поспешно сменила тему: — Нэнси так спешит навстречу будущему. — В ее возрасте вполне естественно ждать будущего, — заметил м-р Кенинсби. — А в нашем, — подхватила Сибил, — когда остается уже немного времени, о будущем как-то и не думается: настоящее вполне устраивает. М-р Кенинсби чуть не сказал «Боже Милостивый», но совершенно с другой интонацией. Выждав пару минут, он продолжал: — Знаешь, Генри предложил отвезти нас на своей машине. — Ну что же, очень мило с его стороны, — отозвалась Сибил и дала вовлечь себя в разговор о том, что необходимо взять с собой в поездку. В конце разговора брат неожиданно произнес: — Да, кстати, отбери из коллекции карт самые интересные. Захватим их с собой, и каталог заодно. Особенно — ту колоду, которую мы как-то вечером смотрели. Нэнси просила. У этого старика, кажется, есть нечто похожее, они с Генри хотят сравнить. Обычные цыганские штучки! Но раз им нравится… Он обещал показать ей какие-то фокусы. — Хочется верить, — заметила Сибил, — что она не станет демонстрировать их нам, пока не потренируется. Не то, чтобы я не люблю сюрпризы. Просто карточные фокусы и святость плохо совместимы. — Святость! — насмешливо фыркнул м-р Кенинсби. — Это у Нэнси-то? — Дорогой мой, она влюблена, — серьезно напомнила сестра. — Ну, и при чем здесь святость? — торжествующе вопросил м-р Кенинсби и сполна насладился молчанием Сибил. А что она могла объяснить человеку, который не видит очевидной связи между любовью и святостью? Нэнси не рискнула бы назвать «фокусами» то, что пережила этим вечером, хотя неделю назад, заговорив о картах, Генри воспользовался именно этим словом. До Рождества оставалось дней десять. За те две недели, что прошли после знакомства с коллекцией м-ра Дункана, карты не раз возникали в разговорах молодых людей. Нэнси в полной мере было свойственно любопытство молодости. Таинственные намеки Генри уже всерьез заинтриговали ее. Для начала Нэнси сама еще раз рассмотрела карты и перечитала их описание в каталоге, затем прочла статью «Таро» в энциклопедии, но ясности это не прибавило. Этим вечером, уютно устроившись перед камином, она ласково теребила пальцы Генри, но вдруг повернулась и взглянула молодому человеку прямо в глаза. — Генри, милый, в чем там все-таки дело с этими картами? Ты так многозначительно говоришь о них… — Ничего удивительного, — согласился Генри. — Это очень важно, а насколько — возможно, будет зависеть как раз от тебя. — Генри! Ты смеешься надо мной, да? Перестань немедленно, иначе я обижусь! — Я могу перестать, но тогда ты так и не узнаешь, что потеряла, — невозмутимо продолжал Генри. Нэнси протянула к нему руки и трагическим голосом проговорила: — О я несчастная! А если я сделаю вид, что и не хочу ничего знать, — как ты тогда будешь выглядеть? Нечестно пользоваться таким преимуществом. — Если ты действительно не хочешь знать, — задумчиво проговорил он, — я наверняка не стану тебе ничего рассказывать. В этом-то все и дело. Ты действительно хочешь знать? — Я открыла тебе сердце, а ты мне не веришь? возмутилась Нэнси. — Я уже час изнываю от любопытства, а тебе все мало? Или ты хочешь, чтобы я выпытывала у тебя это в постели? Между прочим, я этого терпеть не могу. Когда мы проходили в школе «Юлия Цезаря», там, помнится, была такая фраза: «Портия — не жена Бруту, а шлюха». Эта Портия мерзкая маленькая тварь, она все из него вытягивала! Но я клянусь, что «вонжу нож себе в бедро», если ты мне не расскажешь, и умру, истекая кровью прямо на твои прекрасные брюки. Генри так крепко взял ее за руку, что взгляд у нее немедленно посерьезнел. — Если ты хочешь знать, — сказал он, — я расскажу тебе столько, сколько смогу. А остальное — там. — Тебе виднее, — серьезно ответила она. — Если это не шутка, тогда испытай меня и можешь молчать, если я не справлюсь. Но почему-то, — она внезапно улыбнулась, — я думаю, что справлюсь. — Тогда принеси карты Таро, если можно, — сказал Генри. — Только тихо. Я не хочу, чтобы остальные знали. — Дома нет ни отца, ни Ральфа, — быстро ответила Нэнси, — сейчас принесу, — и выскочила из комнаты. Те несколько минут, пока она отсутствовала, Генри стоял, отрешенно глядя перед собой, и не сразу услышал легкие шаги. Нэнси бросились в глаза нахмуренное лицо и сосредоточенный взгляд молодого человека, она заметила, как шевельнулась его ладонь, и состояние Генри тут же передалось ей. Она шла через комнату так, как идут под венец. Впервые, встретившись глазами, они не улыбнулись друг другу. Генри взял карты, положил руку на плечо Нэнси и легонько подтолкнул к огромному столу в центре комнаты. Достав карты из футляра, он умело разложил колоду на пять стопок. — Смотри, — начал он объяснять, — вот двадцать две карты — двадцать одна и та, которая не в счет. Это — Старшие Арканы, и сейчас я не буду тебе про них рассказывать. Как-нибудь потом. А вот это — четыре масти; в прошлый раз мы не обратили на них особого внимания, и напрасно. Видишь, какой они необычной формы — не пики, трефы, черви и бубны, а жезлы, мечи, чаши и монеты, или денарии. Иногда они изображаются пятиугольниками, но эта форма правильнее. И еще одно: в каждой масти не тринадцать карт, а четырнадцать. Кроме валетов, дам и королей здесь есть еще рыцари. Ну вот, например, валет, иногда говорят — паж жезлов, а перед ним — рыцарь, дама и король жезлов. То же самое — с мечами, чашами и денариями. Смотри, вот они. Нэнси наклонилась над столом, внимательно рассматривая карты. Немного помолчав, Генри продолжил. — Эти карты — прообраз всех остальных. Никто не знает, откуда они взялись. По преданию, впервые о них узнали от испанских цыган в тринадцатом веке. Кое-кто считает их гораздо более древними. Говорят даже о Египте, но важно не время, которое стоит за ними, а процесс, который с ними связан. Колод Таро существует множество, но оригинал один, и в нем скрыта тайна, которую я хочу показать тебе в канун Рождества. Именно из-за этой тайны, и только из-за нее, эта колода так много значит. Он снова помолчал, взглянул на руки Нэнси, лежавшие на краю стола, и заключил: — Все на свете взаимосвязано — образ с образом, движение с движением: иначе мир был бы лишен истинного смысла. И мы — ты и я — должны обрести силу смысла этих взаимосвязей. Ты понимаешь, о чем я? Нэнси подняла глаза от стола и Генри увидел, что она улыбается. — Дорогой, — прошептала она, — как я могу не понимать? Тут мне и карты не нужны. Рассказывай дальше: покажи мне, какое отношение к этому имеют Таро? Пожалуй, Генри слегка растерялся. Выходит, то, что он с таким трудом искал, яснее ясного этой удивительной девушке? Он продолжал объяснения уже не таким самоуверенным тоном. — Четыре масти связаны с четырьмя земными стихиями. Ты сейчас сама в этом убедишься, если захочешь, и если древние предания моего народа говорят правду. Этой колоды у нас не было уже больше двух веков, и, похоже, за все это время никто не пытался работать с ней. Последний раз она возникла при королеве Елизавете, когда один из моих предков бежал в Англию, спасаясь от преследований испанцев. Тогда с помощью карт он поднял ураган, погнавший Великую Армаду на север, мимо берегов Шотландии. Нэнси нахмурилась. Генри тут же замолчал и она решилась спросить: — Ты хочешь сказать… Ты имеешь в виду, что он… Прости, дорогой, я, кажется, не понимаю. Как он мог поднять ураган? — «Перебирает карты ветер», — отозвался Генри. — Не старайся поверить сразу. Считай, что это — легенда. Просто представь, как безвестный беглец, бродяга, стоит ночью на морском берегу и тасует карты — вот эти самые, — он накрыл ладонью стопку с жезлами. — Он до тех пор перемешивал их с воздухом, пока не поднял бурю и не направил ее через море, на погибель флоту короля Филиппа. Ну, представила? — Да, — неуверенно отозвалась Нэнси. — Сумасшедшая сцена, но это я могу представить. Генри наклонился, молча собрал со стола и положил в футляр мечи, жезлы, чаши и Старшие Арканы. Потом отодвинул футляр в сторону и взял карты с денариями. — Ну а теперь, — он улыбнулся, — посмотрим, что могут сделать наши руки вместе? — Командуй, — коротко ответила Нэнси. Он дал ей четырнадцать карт, встал за ее плечом, помог разобрать карты — по семь в каждой руке — и положил ладони на ее запястья. — Теперь слушай внимательно, — шепнул он ей в самое ухо, — думай о земле, о садовых грядках, о суглинках на полях, о пыли на дорогах; о той земле, на которой растут цветы, о земле, которой когда-нибудь будут преданы наши тела, о земле, из которой состоят острова и континенты. Можешь? — Да, Генри, — тихо откликнулась она, чуть помедлив на втором слове, еще полнее отдаваясь его воле. — Земля, земля, на которой все растет и умирает, — снова заговорил он, — наполни свое сознание этим образом. И расслабь руки, пусть они будут готовы тасовать карты. Держи их уверенно, нелегко, и если почувствуешь, что они хотят двигаться — не мешай им, просто помогай скользить и перемещаться. Ты не боишься? — А надо? — простодушно спросила Нэнси. — Никогда не бойся, — ответил он, — ни сейчас, ни потом. Не бойся. Это — знание, и нам оно должно пойти на пользу. А теперь — начали. Нэнси сосредоточилась. Она начала настраивать сознание на заданный образ, сначала — в общих чертах, потом все увереннее и конкретнее. Она думала о садах, о земле, от которой зависит рост растений; иногда она сухая как пыль, иногда набухает влагой и становится жирной грязью. В ней ползают черви, корни травы пробираются вниз. Нет, корни и черви ни при чем — только земля, плотная густая земля. Огромные корни деревьев погружаются в нее все глубже — она мысленно следовала за ними, сопровождая каждый все утончающийся корешок. Она наполнялась землей, погружалась в землю; вот она сама, как корень, вросла в землю по плечи. Комья чернозема разваливаются под натиском лопаты… нет, это разваливаются ее мысли… Рыть… Норы, ямы, шахты, туннели, могилы — нет, это уже не земля. Могилы — тела, лежащие в них, снова уходят в землю, становятся землей. Земное — земле. И сама она тоже земля: колени, бедра, плечи. Земля у нее в руках, земля на ладонях. В земле — родники, глубинные ручьи, водоемы, колодцы, реки; потоки воды мчатся меж скалистыми берегами или спокойно текут по поверхности. Земля долго стискивала их, они пробивались наверх… — Нет, не вода — земля. Ноги прильнули к ней, врастают в нее, все сильнее ощущение единения с материнской стихией. Где-то есть скалы, но сама она — не скала, пока не скала. Что-то живое, похожее на нетерпеливую воду, бурлило в ней, что-то инородное стремилось проникнуть в ее естество. Губы стали шершавыми, лицо, наверное, потемнело под слоем земли. Она хотела поднять руку и смахнуть грязь со щек — только не ладонью, потому что ладонь тоже была в земле, она чувствовала отдельные песчинки. Пальцы разминали земляной ком. Она сжимала землю, старалась удержать, не уронить ее. «Мягче, не так резко», — прошептал в ухо чей-то голос. Звук вернул ее к началу, разрушил чары. Она снова увидела карты, свои руки и руки Генри, увидела, как ее пальцы тасуют карты, все быстрее и быстрее. Она попыталась уловить ритм их движения, это ведь не она задавала его. Теперь стало понятно: ощущение земли, готовой просыпаться между руками вызывали карты. Они будто сами сновали туда-сюда: вот наверху оказалась четверка с денариями, потом — туз, мгновенье спустя — рыцарь, потом король в шляпе, с бородой в четыре пряди, держащий монету рукой, затянутой в перчатку. Монета сверкнула и тут же снизу выскользнула новая карта. Рука Нэнси помогла ей лечь наверх. Это была девятка денариев. Она услышала легкий звук — странный, несмолкающий звук, похожий на слабое шуршание. На картах был песок! Или песок на ее руках? Откуда этот шелестящий шорох? Он не пригрезился ей, как не пригрезилась и субстанция, скользящая между пальцами. Под руками с картами она увидела стол, но какая-то странность в нем заставила ее вглядеться повнимательнее. Он же был черный — ну конечно, черный, а теперь это была тусклая, рыхлая поверхность, а от ее рук словно стекало облако. Именно оно рождало звук. Что-то падало — наверное, земля; дождь из комочков земли стекал с ее ладоней, он уже присыпал часть стола, а комочки земли все продолжали падать, комочки настоящей черной земли… «Спокойно», — произнес голос у самого уха. Ей внезапно захотелось отшвырнуть карты прочь если бы только она смогла оторвать от них руки! Но теперь было уже поздно: ее земляные руки принадлежали самой земле, той самой, что возникала и перекатывалась между ее пальцами, земле, уже скрывшей шестерку… и двойку. Но рядом были и другие руки. Она прижалась тыльной стороной кистей к ладоням любимого и сказала, стараясь произносить слова как можно спокойнее: «Может, хватит пока?» Ей ответил глубокий вздох, а затем голос Генри. — Хорошо, — произнес он. — Спокойно, спокойно, думай вместе со мной, думай о картах — карты простые рисунки — просто черные линии и пятна краски. Сожми их, сильнее! Теперь сожми их сама крепче. Казалось, ее рукам пришлось вступить в короткую схватку с тем, что они держали, но карты сопротивлялись недолго. Борьба, если она и была, завершилась. Сильные руки Нэнси сжали карты, подровняли их, пришлепнули сверху. Генри снял ладони с ее кистей и взял колоду. Нэнси тут же шагнула в сторону и посмотрела на стол. На нем лежала горка чернозема, словно только что из сада. На нее навалилась такая слабость, что она покачнулась. Сильная рука Генри придержала ее, помогая опуститься в кресло. — Все в порядке. Погоди минутку, — с трудом произнесла Нэнси, не отпуская его руку. — Пустяки, пробормотала она сама себе, — все очень просто. Наверное, я просто не привыкла к таким вещам — в этом все и дело. Она даже не подумала, что случившееся может быть каким-нибудь ловким фокусом. Генри не мог так шутить. Однако на обеденном столе лежала земля. Тетя Сибил удивится, откуда она здесь взялась. Нэнси зажмурилась, а когда открыла глаза, у нее почему-то открылся и рот. Горка земли оставалась на месте. — С тобой все в порядке? — заботливо спросил Генри. Нэнси собралась с силами. — Да. Генри. Что это было? Я хочу сказать… — Ты испугалась! — с упреком произнес он. — Ничуть! — ответила она. — Если ты боишься, то я не смогу тебе ничего рассказать. — Генри вздохнул. — Я не смогу разделить с тобой свое знание, если ты этого не захочешь. А ведь ты видела только начало; тебе лучше сразу это понять. — Да, милый, — сказала она. — Не будь со мной таким суровым. Все случилось так неожиданно, правда? А она… она настоящая? Он зачерпнул немного земли и снова бросил на стол. — Вполне. Хоть цветы сажай. — Тогда, — в голосе Нэнси пробились истерические нотки, — позови Агнес, пусть она уберет здесь. — Потрогай, — предложил Генри, — подержи в руках, убедись, что она настоящая. — Ни за что! — воскликнула Нэнси. — Генри, я прошу тебя — позвони. Я хочу посмотреть, как Агнес соберет ее в ведро. Это лучшее доказательство. Явилась Агнес с ведром и быстро навела в комнате порядок. На лице служанки отразилось только легкое недоумение и недовольство. Понятно, не ее это дело, чем занимались мисс Нэнси и молодой человек, но результат — вот он, — грязь на обеденном столе. Агнес протерла столешницу и удалилась. Нэнси замерла в кресле, и в комнате надолго повисла тишина. Наконец девушка шевельнулась и посмотрела на Генри. — А теперь рассказывай, — потребовала она. Он стоял, прислонившись к каминной полке и поглядывая на нее сверху вниз. — Я уже все рассказал тебе. Все в мире взаимосвязано; некоторые связи видны лучше, другие — хуже. Между этими картами, — Генри показал на кожаный футляр, — и природными проявлениями существует очень тесная связь… Она перебила его. — Да, дорогой, можешь не объяснять. Просто скажи мне еще раз то, что ты говорил про ветер, и про все остальное. — Земля, вода, воздух и огонь, — начал Генри. — Денарии, чаши, жезлы, мечи. Когда руки знающего человека встречаются с картами, карты оживают… Она поглядела на свои руки, лежащие на коленях. — И руки могут это сделать? — Они могут все, — сказал Генри. — Они обладают силой. — Но зачем тогда карты?.. Молодой человек улыбнулся. Нэнси вдруг потянулась к нему, он наклонился и нежно взял ее за руки. Движение захватило ее, но все-таки это она поднялась с кресла, а не он склонился к ней. С минуту, пока он шептал какие-то милые пустяки, голос его не покидала радостная энергия, а когда он, наконец, медленно отпустил ее, движение чем-то напомнило Нэнси мастера, который убирает драгоценный инструмент до той поры, пока он не понадобится снова. Генри не спускал с нее глаз — так проверяют, в порядке ли сложное и тонкое устройство, не пострадало ли оно в ходе эксперимента, для которого, собственно, и было предназначено. Нэнси поправила волосы и снова села. — В следующий раз я лучше подготовлюсь. — А будет следующий раз? — поинтересовался он. Нэнси серьезно смотрела на него. — Если захочешь. Если тебе нужна моя помощь, я готова. Но в следующий раз, пожалуйста, сначала расскажи мне побольше. Почему это вообще происходит? — Почему — не знаю, — ответил он, — зато знаю, как. Эти карты связаны с одной… хм, вещью, которую я покажу тебе на Рождество, и связаны с… нет, тут словами не объяснишь… скажем, с Танцем. — С танцем? — удивилась Нэнси. — Это не обычный Танец, нет, лучше сказать: это намного больше, чем Танец, — ответил Генри. — Сама увидишь. Земля, огонь, ветер, вода — и Старшие Арканы. Когда они вместе с картами, открывается путь к всеведению, к предсказанию будущего. Ах, Нэнси, если ты увидишь то же, что вижу я, и захочешь того же, чего я хочу, перед нами откроется Путь! Если его вообще можно найти, то только так. — Он порывисто подошел к ней. — Руки! воскликнул он. — Руки — это все, ну и еще то, что стоит за ними. Надо ощутить в себе ритм: дай мне — и возьми. Ее увлекла пылкость, с которой он говорил сейчас. — Что ты собираешься делать? — спросила она, краснея. — Кто знает? — ответил он, еще крепче сжимая ее пальцы и взмывая на крыльях собственной громадной мечты. — Творить!Глава 4 КОЛЕСНИЦА
Перед Рождеством Генри вызвался сам отвезти семейство Кенинсби в дом своего деда. М-р Кенинсби решил уделить пребыванию в гостях неделю, и это вполне устраивало Генри: за неделю-то наверняка удастся совершить задуманное. Странный эксперимент, который проделали они с Нэнси, окрылил его — девушка оказалась прекрасным инструментом для достижения желанной цели. О том, как отразился этот случай на Нэнси, судить было трудно: она больше не заговаривала о картах и в последние дни стала молчаливее, чем обычно. Впрочем, у Генри в это время было столько дел, что некоторое похолодание в их отношениях вполне можно было списать на его занятость. Внешне все оставалось по-прежнему. Только Си-бил замечала, что Нэнси приуныла, хотя и не хочет этого показывать. Но из всей семьи одна Сибил понимала, как часто люди изображают вовсе не то, что чувствуют, сколько слоев приходится снимать с человека, прежде чем доберешься до его сути. Издавна она привыкла наблюдать за окружающими. Ничем не выдавая своего интереса, она тем не менее зорко отмечала, как в душе племянницы поверх страсти, которую обычно называют любовью, раскинуло крылья какое-то новое переживание. М-р Кенинсби и не догадывался, насколько близок был к истине, когда обвинял Сибил в безответственности, приравнивая ее к Нэнси. Они были схожи по душевному строю, а несходство характеров объяснялось разным жизненным опытом. Нэнси еще не испытала всех тягот ответственности, этого жернова на шее, от которого человек стремится избавиться всеми силами; этой задачи, имеющей единственное решение — предоставить решать ее Творцу; этого ярма, которое, однажды взвалив на себя, человек привычно влачит всю жизнь. Сибил давно познакомилась с этими веригами, отказалась от них, и теперь, освобожденная любовью, куда более полной, чем чувство Нэнси, улыбалась юной неофитке, пытавшейся разглядеть сквозь туман собственной невинности итог разыгрывающейся мистерии. Вот и сейчас Сибил, стоя на ступенях дома, спокойно улыбалась Генри, в нетерпении похлопывавшему по дверце машины. Нэнси поспешно завершала сборы где-то в недрах дома. М-р Кенинсби давал по телефону последние инструкции своим заместителям. Ральф уехал рано утром, а сейчас уже далеко перевалило за полдень; погода выдалась холодная и ясная. — Позвольте поблагодарить вас за то, что вы еще и везете нас, Генри, — сказала Сибил. Он ответил учтиво, но при этом в голосе прорвалось нетерпение. — Мне это только в удовольствие, тетя Сибил. Вы позволите мне вас так называть? Она любезно наклонила голову, но в глазах прыгали чертенята. — Это ради Нэнси или ради меня? — Ради нас всех, — ответил Генри. — Между прочим, вам говорили, как трудно вас понять? Вы упорно избегаете лишних движений… — Как Симеон Столпник? — уточнила Сибил. — Неужто я приросла к столбу между небом и землей? Экое нечеловеческое зрелище! — В вас действительно есть что-то нечеловеческое, — кивнул Генри. — Вы — воплощение всех добродетелей, но стоит присмотреться — и чудится что-то грозное. — Увы мне! — воскликнула Сибил. — А я-то думала, что в наши дни незамужняя тетка — вполне привычное явление! Старая дева — эка невидаль! — Дева… — повторил Генри и резко оборвал себя. Минуту поразмышляв, он заговорил снова, но теперь уже с удивлением. — Вот, в этом, пожалуй, все и дело. Вы — странное создание, вы действительно Дева, в вас — тайна владения собой. В ответ Сибил рассмеялась так же радостно и непринужденно, как нередко смеялась Нэнси. — Генри, дружочек, много ли вы знаете о старых женщинах? — Достаточно, чтобы понять, что вы не из их числа, — сказал он. — Тетя Сибил… Хм, даже ваше имя подтверждает это. Вы — чудо девственности из круга Зодиака. — Вот так комплимент! Если бы не шуба, я бы сделала реверанс. Вы заставляете меня позавидовать возрасту Нэнси — ну, хотя бы на один вечер. — Пожалуй, я вам не поверю. Вам решительно нечему завидовать. У вас все есть, — сказал Генри. Договорить они не успели, потому что в этот момент появился м-р Кенинсби, подгонявший Нэнси. Он собственноручно запер двери, после чего все, наконец, спустились к машине, и полисмен на мостовой отдал честь м-ру Кенинсби. — Добрый вечер, добрый вечер, констебль, — проговорил Кенинсби. — Уезжаем. Такие вот дела. Веселого вам Рождества. — Боже милостивый, — шепнула Нэнси на ухо Генри, — папочка, кажется, развеселился. — Только потому, что не считает полисмена за человека, — так же тихо пояснил Генри. — Он не бывает груб ни с бедняками, ни с собаками. Ему неприятны только равные. — Ну, дорогой, — отозвалась Нэнси, — на моей памяти ты тоже не предлагал полисмену выпить. — Ее рука проскользнула в ладонь Генри. — Я вся в предвкушении. Мы с тобой вместе. Рождество, и… и все остальное. А полисмен — тоже часть всего? Где его искать — в жезлах или в мечах? А может, его место — среди твоих загадочных Арканов? — Констебль? — на мгновение задумался Генри. — А не поискать ли его среди Императоров? М-р Кенинсби как раз закончил разговор с констеблем об охране дома и шел теперь к машине. Сибил уже устроилась на заднем сидении, Нэнси заняла переднее, а м-р Кенинсби сел рядом с сестрой. Генри запустил мотор, захлопнул дверцу, и они поехали. Первые мили прошли в молчании. Каждый воспринимал движение по-своему; если для мужчин это было движение к чему-то, то для женщин, скорее, в чем-то. М-р Кенинсби ощущал его как устремление к ближайшему и неизбежному будущему, от которого ожидал одних неприятностей. Генри всей душой рвался в будущее; оно сулило ему испытание и победу. Нэнси и Сибил будущее могло предложить только новые формы блаженства; куда бы они ни отправились, они все равно оказались бы там же, где пребывали и сейчас, а время в пути просто позволяло одной радости перейти в другую. В замкнутом пространстве экипажа движение мыслей четверых людей плавно переходило в движение четырех тел, взаимосвязанных и до известной степени гармоничных. Всех четверых соединяли незримые нити; каждый испытывал взаимное притяжение остальных и, в свою очередь, влиял на их свободу. Знание танцевало со знанием; в танце возникали то резкие па озабоченности, то плавные пируэты удовлетворения — обычный язык, котором вынуждены пользоваться души в тварном мире. Полисмен на перекрестке поднял руку. Генри показал на него Нэнси. — Ты хотела взглянуть на Императора, ну так вот он. — Ты шутишь? — неуверенно спросила она. — Ничуть, — серьезно ответил Генри. — Посмотри на него. Она посмотрела. Последние несколько дней она часто рассматривала карты Таро и теперь легко припомнила нужный лист. Может быть, что-то в облике полисмена, в его плаще, блестевшем под фонарем на темнеющей улице, навело Нэнси на мысль о связи с определенной картой; возможно, она уловила то общее, что существовало между императорами и халифами, кади и мировыми судьями, преторами и алькальдами, ликторами и констеблями — как бы там ни было, на миг сквозь сумерки ей почудилась тяжелая официальная поступь Императора из Старших Арканов в шлеме и в белом плаще, вытянувшего вперед руку со скипетром, словно Карл Великий, некогда призвавший своим властным мечом разрозненные племена Европы выйти из лесов и подчиниться ему. От ног Императора Запада начинались широкие дороги: в Рим, в Париж, в Экс, в Византию; по обочинам народы еще только строили свои города. Гул огромных толп волной хлынул в сознание Нэнси. Фигура в белом плаще управляла несметными народными множествами легкими, почти незаметными жестами; везде царили закон и порядок. Каждое тело пребывало на своем месте, двигаясь или замирая в нужный момент, и автомобиль Генри вдруг оказался частицей этого мирового движения. За окном машины мелькнуло лицо под каской, и Нэнси отвела глаза она поняла, что не должна видеть его. Но теперь, не разглядев, каким же оно было это лицо, она еще глубже погрузилась в сумеречные грезы, где конкретные черты только мешали проникновению в сущность вещей и постижению силы, правящей миром. Ей все казалось, что где-то поодаль она различает властную фигуру в белых одеждах… На улицах шла оживленная предпраздничная торговля, но автомобиль отгородил Нэнси и от покупателей, и от продавцов, унося ее все дальше и дальше. Казалось, он плавно мчится с вершины огромного холма, а городская суета, словно пыль, поднятая колесами, остается позади и оседает на высоких гребнях откосов по обочинам. Краешком сознания Нэнси понимала, что шоссе совсем не соответствует картине, представшей ее воображению, но не могла отделаться от ощущения, что они вот-вот вырвутся на настоящую дорогу. Почувствовав угрозу неведомого, онапринялась отчаянно вспоминать все, что знала об автомобилях, полисменах и молодых людях — вот Генри, например… Это помогло, Нэнси начала приходить в себя, когда внезапно — уже в предместьях Лондона автомобиль притормозил возле большого здания. Над воротами горел свет, в освещенном кругу сидела привратница с большим ключом. Ворота — свет женщина… В сознании Нэнси вновь вспыхнула одна из карт Таро: императорский головной убор, плащ, разлетающийся, как крылья, гордое, строгое лицо, повернутое к арке над воротами, где на границе света и тени терялось геральдическое изображение какого-то крылатого существа. Кто-то, где-то, — наверное, отец на заднем сиденье — что-то произнес, и в его голосе Нэнси услышала отзвук безысходной боли. Но машина снова ускорила ход, и они полетели дальше во тьму, оставив позади и эту царственную фигуру. Нэнси хотела заговорить с Генри, но не смогла. Они сидели совсем рядом, но у нее почему-то не было уверенности — есть ли в машине вообще кто-нибудь. Не сам ли автомобиль показывает ей то, что хочет, а вовсе не то, что есть на самом деле? Видимо, Нэнси впала в транс; автомобиль двигался и вместе с тем оставался неподвижен, парил, мчался и одновременно стоял у входа в глубокое, мрачное ущелье, по обе стороны которого вздымались величественные фигуры. Они стремительно проносились мимо и все же оставались на месте. Неопределимые, они сами определяли все, создавали и удерживали Путь, уготованный именно ей, Нэнси. Там над дорогой летело облако; сквозила Луна; туман и превращения царили вокруг, а может быть, это реял белый плащ Императора, а в лунном свете проступало ясное и холодное лицо Императрицы, каким оно запомнилось ей по одному из Старших Арканов. Но в ущелье поджидала тьма; глубже и глубже, неподвижно и на полной скорости Нэнси и ее спутники уносились туда. Нет, она не смела заговорить с Генри; он вел машину; если отвлечь его, они могут разбиться. Нэнси позволила себе только один беглый взгляд, мольбу сердца, и в тот же миг вспомнила, где видела это лицо раньше. В колоде Таро ей не раз попадалось изображение Колесницы: возница подался вперед к двум запряженным сфинксам… У возницы было лицо Генри. Да, Генри… но вот странно: что-то в этом лице напоминало и тетю Сибил! Лица, фигуры — все внезапно смешалось. Над полисменами, привратницами, Императором, Императрицей, Сибил, Генри, сфинксами, возницами росла и грозила вобрать в себя всех чья-то новая тень. Они мчались именно к ней, к этой форме, которая вот-вот проявится, к тому лицу, которое сейчас возникнет из… Автомобиль притормозил, и Нэнси невольно вскрикнула. Впереди на дороге свет фар выхватил из темноты видимое до мельчайших подробностей тело худого, обнаженного человека, подвешенное за руки к перекладинам столба; голова несчастного склонилась на плечо, ее словно подпирал жуткий венец из длинных колючек. Широко открытыми глазами Нэнси впилась в фигуру и думала лишь о том, что изображение перевернуто; голова должна быть внизу; так было на картах. Повешенный изображался вверх ногами. Вот и здесь, сейчас, он точно такой же, мертвенно-бледный, страдальчески изогнувшийся, и голова склонилась, но она — вверху. Нэнси вскрикнула и проснулась. По крайней мере, все остальные решили именно так. Генри заботливо тронул ее за локоть, отец раздраженно проворчал что-то, а перед ней на дороге стояло довольно грубо сработанное распятие. Генри быстро успокоил ее. Нэнси поудобнее устроилась на сиденье и совершенно искренне попросила прощения. Да, конечно, ей просто приснилось что-то страшное. — Дорогая, это действительно было, — едва слышно шепнул Генри. — Конечно, так и было, — хмыкнул отец. — Конечно, так и есть, — сказала Сибил. — Кое-кто просыпается, Нэнси. Они поехали дальше и благополучно добрались до цели, не считая еще одного приключения, которое уж точно не было сном. Автомобиль проезжал очередную деревню ближайшую к дому деда, как объяснил Генри. Ехать оставалось всего пару миль. Они только что миновали церковь и домик священника. Дорога петляла по холмам, забираясь все выше. М-р Кенинсби глядел на зимнюю мглу за окном и содрогался, думая о Лондоне, Истборне и предстоящих пяти-шести днях. Генри только что обернулся к нему и через плечо обронил: «Теперь недалеко», таким тоном, каким демон у Данте мог бы объявлять душе, что она уже близка к отведенному ей кругу Ада. Внезапно Генри выругался и ударил по тормозам. Покрышки протестующе взвизгнули, машина прокатилась еще немного и встала. В шести футах перед капотом прямо посреди дороги сидела на корточках какая-то старуха. Рядом с ней стоял рослый, грубоватого вида юноша и словно ждал чего-то. — О Господи! — проговорил м-р Кенинсби. Женщина что-то говорила, но сидевшие в машине не могли ее слышать. Генри открыл дверь и выскочил на дорогу. М-р Кенинсби открыл окно; Нэнси и Сибил машинально последовали его примеру. — Добро пожаловать домой, Генри! — произнесло дряхлое создание высоким пронзительным голосом. Генри сделал два шага вперед — неизвестный молодой человек внимательно посмотрел на него и подошел вплотную к старухе. В свете фар она казалась очень старой, сухой и смуглой. Платок, покрывавший ее голову, наверное был когда-то красного цвета, теперь он стал просто пятнистой тряпкой. На ноге, выглядывавшей из-под рваной юбки, красовался грубый мужской башмак. Старуха выпростала руку из шали и помахала перед Генри сухонькой ладошкой, словно в нелепом приветствии. — Что ты тут делаешь? — раздраженно спросил Генри. Нелепое существо в ответ захихикало. — Я шла к Аарону в гости, Генри. Я очень устала. Не подвезешь меня в своей роскошной карете? Меня и Стивена. Милого крошку Стивена — он так заботится о своей бабушке, о своей бабке… — Ее речь сменилась невнятным бормотанием. Генри посмотрел на Стивена. — Убери ее с дороги. Юноша с недоумением оглянулся. — Она делает, что хочет, — невыразительно произнес он. — Две пригожие госпожи и один пригожий джентльмен, — забормотала старуха. — Добрая барышня, и она впилась взглядом в Нэнси, смотревшую из окна, — добрая барышня, тебе предсказывали будущее? Он, — старуха ткнула большим пальцем в сторону Генри, — он думает, что умеет предсказывать судьбы, но он ведь не бог. Повезет тому, милая барышня, кто повстречает богиню в пути. Тебе повезет, тебе и твоим детям, если богиня расскажет твою судьбу. Генри что-то пробормотал, но так тихо, что его не расслышали. Сибил открыла дверцу и вышла из машины. М-р Кенинсби резко произнес: «Вернись, Сибил», — но она только улыбнулась в ответ. Тогда и он, крайне неохотно, выбрался вслед за сестрой. Старая ведьма смотрела на них, склонив голову набок. — Молодая госпожа боится богини? — спросила она. — Или она тоже поможет мне искать? Благословен тот, кто найдет его. — Уйди с дороги, Джоанна, — почти не сдерживая раздражения сказал Генри. — Генри, милый, — сказала Сибил, — может быть, нам с ней по пути? Он гневно махнул рукой, но не ответил. Вы ее знаете, Генри? — резко спросил м-р Кенинсби. — Папочка! — Нэнси нежно тронула отца за рукав. — Не сердись на нас, Генри не виноват. «На нас», — горестно подумал м-р Кенинсби. — »На нас! Ничего себе!» — Хочешь вернуться домой? — спросил Генри. — Домой? — пронзительным голосом переспросила старуха. — Поля, реки, море — вот его дом. У вас одеяла, у вас — постели, у вас — тепло, а мой младенец холодный! Генри махнул рукой, показывая, что все сейчас уладит. Ведьма склонила голову к другому плечу и посмотрела на него. — Будь ты проклят, Генри Ли, — вдруг закричала она пронзительно, — если ты знаешь и не говоришь мне. Я ведь только старая дура, а ты — человек образованный, адвокат, но ты ушел жить в дома и забыл про тех великих, которые живут в шатрах. И если ты найдешь хоть клочок кожи и не скажешь мне, если ты найдешь то место, куда упала хоть капля крови, и не скажешь мне, ты будешь уничтожен вместе с врагом, когда я и мой сын снова найдем друг друга. Я прокляну тебя и языком моим, и руками, я наложу на тебя заклятье, я… — Уймись, — грубо перебил он. — Кто ты такая, чтобы проклинать? Ты — простая старуха-цыганка, Джоанна. — Я была цыганкой, — сказала она, — а теперь я больше, намного больше. Ага, испугались! Будь ты проклят, Генри Ли! Стивен! Стивен! — Да, бабушка, — отозвался юноша. — Говори, говори немедленно — кто я? Стивен ответил совершенно бесцветным голосом: — Великая богиня. — Как имя богини? — пронзительно спросила Джоанна. — Странница Исида, — прозвучал меланхоличный ответ. — Что ищет Странница Исида? — Плоть, кости и сердце умершего. — Юноша облизнул пересохшие губы. — Где они, плоть, кости и сердце умершего? — Здесь, там, повсюду. — Хороший Стивен, славный Стивен, — удовлетворенно пробормотала она и внезапно вскочила на ноги. Генри метнулся, чтобы оказаться между ней и Сибил, но у него на пути встал Стивен. Мужчины готовы были сцепиться, но голос м-с Кенинсби остановил их. — Где же ищет их Божественная Исида? — невозмутимо спросила старуху Сибил. Джоанна перевела взгляд с Нэнси на Сибил, и на лице у нее отразилась радость. Она шагнула вперед. — Кто ты, которая говорит так, словно знает богиню? Когда мы встречались с тобой? Сибил тоже сделала шаг вперед. — Может, на рисовых полях, — отозвалась она, или в городах. Не помню. Нашла ли ты хоть часть того, что ищешь? Дряхлое существо подошло еще ближе и протянуло руку. Сибил в ответ протянула свою. Их руки соединились, и женщины застыли. Слева от них напряженно и враждебно смотрели друг на друга два молодых человека; справа м-р Кенинсби, трясясь от негодования, стоял рядом с Нэнси около машины. А вокруг над холмами Сассекса сгущалась зимняя мгла. — Ведь ты чужестранка… христианская крыса, не то вопросительно, не то утвердительно проговорила ведьма. — Тебе ли узнать богиню, даже если ты встречала ее в Египте? — «Из Египта воззвал я сына моего», — сказала Сибил. — Можно ли искать бога и не принадлежать к его дому? — Тогда поклонись мне! — вскричала безумная. — Поклонись Божественной Исиде! — Но ведь я поклялась поклоняться только Богу, мягко ответила Сибил. — Пусть простит меня Исида, и мы с ней вместе будем искать единство. — Они разорвали его, они разбросали его повсюду, — причитала несчастная. — Он был хороший, такой хороший, когда однажды играл со мной! — Он будет такой же хороший, когда найдется, успокоила ее Сибил. — Мы непременно найдем его. Хочешь пойти со мной искать его? Цыганка повернула голову и принюхалась. — Оно приближается. Я чую это уже несколько дней. Они собирают его воедино — ветра и воды несут его. Иди своей дорогой, чужеземка, и позови меня, если найдешь его. Я должна быть одна. Я одна, и я иду одна. Я — богиня. — Она пристально посмотрела на Сибил. — Но я благословлю тебя. Преклони колени, и я благословлю тебя. М-р Кенинсби много лет занимал ответственный пост попечителя дома умалишенных, но за все эти годы он ни разу не испытал такого потрясения. Его сестра встала на колени. Но прежде, чем он успел вмешаться, рука Нэнси твердо сжала его плечо. Старуха простерла обе руки над головой Сибил и разразилась потоком непонятных слов. Только в конце она снова заговорила по-английски: — Это — благословение Исиды. Иди с миром. Стивен! Стивен! — Юноша тотчас оказался подле нее. — Мы уходим. Мы уходим не с ними — этой ночью еще не с ними. Я учую его, я узнаю его, мое дитя, моего Осириса! Он был убит, и он возвращается. Гор, Гор, пришествие Бога! — она схватила молодого человека за руку и через мгновение темнота скрыла обоих. Сибил поднялась на ноги и как ни в чем ни бывало произнесла: — Генри, не пора ли нам ехать? Кажется, мы здесь больше не нужны. Он почтительно распахнул перед ней дверцу. — Вам действительно это удалось. Откуда вы знали, как надо говорить с ней? — Мне показалось, что она говорит очень здраво, — ответила Сибил, садясь в машину. — На свой лад, конечно. И мне хотелось, чтобы она поехала с нами, потому что… я подумала, что она имеет какое-то отношение к вашей семье. — Джоанна — сестра моего деда, — подтвердил Генри. — Конечно, она сумасшедшая. Она… но об этом я лучше расскажу вам как-нибудь в другой раз. Стивена она где-то подобрала и научила называть ее «бабушкой» в память о ребенке, который у нее должен был быть. — Мы просто поговорили, как две тетушки, — подытожила Сибил, усаживаясь поудобнее. — Мне встречались и менее здравые головы. — Что ты мелешь, Сибил! — наконец прорвало м-ра Кенинсби. — Это просто скандальное представление! Знаете, Генри, я полагаю, нам следует немедленно вернуться в Лондон. Подвергать мою сестру таким переживаниям! Почему вы не вмешались? — Дорогой, но это будет так утомительно — возвращаться в Лондон, — сказала Сибил. — Мы же все уладили. Я немного замерзла, Генри, не могли бы мы ехать чуточку побыстрее? Доберемся до места, там и поговорим. — Стоять на коленях посреди дороги! — не мог успокоиться м-р Кенинсби. — Что ж, очень хорошо, поедем дальше, раз ты хочешь. Может быть, мы тоже сумеем кое-что учуять. Интересно, Генри, а дед ваш такой же, как его сестра? В таком случае нас ожидает весьма приятное Рождество. Он, наверно, тоже захочет, чтобы я ему время от времени кланялся, так сказать, для создания непринужденной атмосферы. Сибил положила ладонь ему на колено. — Жаловаться следует мне, — сказала она. — Не тревожьтесь, Генри. Мы знаем, что для вас эта сцена была гораздо неприятнее, чем для нас всех. — Рука Нэнси протянулась к ней. Сибил легонько погладила ее. — Дитя, ты же совсем замерзла. Давайте-ка поскорее доберемся до дому. Даже христианская крыса не переживайте, Генри, — не откажется от камина и ломтика поджаренной ветчины. Лотэйр, дорогой, я хотела у тебя спросить как раз перед тем, как мы остановились, — как называется вон та звезда? — Звезда! — возмущенно фыркнул м-р Кенинсби. Даже когда они остановились перед домом, едва различимым в темноте, он еще не вполне совладал со своим дыханием. Однако слуга, почтительно склонившийся перед гостями у дверей, немного примирил его с действительностью. Старший м-р Ли встретил приехавших в зале. Он был сама любезность, и у м-ра Кенинсби еще больше отлегло от сердца. Уже в течение первых двух минут ему удалось рассказать хозяину о встрече на дороге. «Чем скорее этот — и вправду весьма приятный — пожилой джентльмен узнает, как ведет себя его сестра, тем лучше», — сразу же решил для себя м-р Кенинсби. Реакция хозяина не обманула его ожиданий. Внук недаром весь последний месяц рассказывал Аарону о тонкостях характера м-ра Кенинсби. Аарон казался подавленным и потрясенным услышанным. Он принес все возможные извинения и предложил отложить объяснения. Ведь гости замерзли, устали и, скорее всего, голодны. Комнаты для них приготовлены, и он надеется, что ужин, положим, через полчаса… — Я бы не стал называть это обедом, .. — непринужденно приговаривал м-р Ли, провожая м-ра Кенинсби в его комнату. Сибил и Нэнси он предоставил заботам служанок. — Нынче вечером не будем говорить об обеде. Надеюсь, вы простите нам скромность обстановки. В вашем лондонском кругу вы наверняка привыкли к большим удобствам. — У вас замечательный дом, — отвечал м-р Кенинсби, поднимаясь по действительно великолепной лестнице. — Построен в тысяча семьсот семнадцатом году, сообщил Аарон. — Одному пэру пришлось срочно бежать из Лондона после восстания якобитов в пятнадцатом году, вот он и выстроил себе этот дом. Любопытная история, как-нибудь я вам ее расскажу. Он был ученым и поэтом и провел здесь жизнь в полном одиночестве. — Очень романтично, — сказал м-р Кенинсби, чувствуя к пэру-якобиту определенную симпатию. — А вот эту комнату я осмелюсь предложить вам, — сказал Аарон. — Этим вечером вид из окна, конечно, не очень, но в ясный день отсюда иногда видно море. Надеюсь, вам будет удобно. Итак, скажем, через полчаса внизу? Он поспешил обратно — маленький, согбенный, но сохранивший бодрость старик, и м-р Кенинсби закрыл за ним дверь. «Как мало общего между ним и его сестрой, подумал м-р Кенинсби. — Удивительно, как могут отличаться друг от друга братья и сестры. — Ему представилась Сибил. — В каком-то смысле Сибил удивительно безответственная. Она ведь спровоцировала эту кошмарную старуху. В ней и самой есть что-то дикое. Какое счастье, что эта черта натуры просто не имела возможности проявиться. Кто знает, если бы ту старуху поместить в другую обстановку… Но если у ее брата такой дом, почему же она шляется по дорогам? Во всяком случае, это решает вопрос с картами. Так и скажу Нэнси, если она еще раз заведет разговор. Чтобы прощальный дар моего дорогого Дункана — те вещи, которые он оставил мне на смертном ложе — чтобы они попали к человеку, у которого тетка — цыганка, да еще ненормальная! Исида, — повторил он с глубокой неприязнью. — Божественная Исида. Господи Боже!».Глава 5 НЕПОДВИЖНЫЙ ТАНЦОР
Утром Нэнси с удивлением отметила, что спалось ей хорошо; то же самое, но скорее с неудовольствием, констатировал и ее отец. Спросить, как спалось Сибил, никому в голову не пришло. В ответе можно было не сомневаться. Такие вещи, как бессонница, похоже, не имели к Сибил никакого отношения. Она никогда не говорила об этом, соответственно, никто ее и не спрашивал. В этом мире есть твердое правило: то, что не является предметом живого личного интереса, быстро утрачивает всякую общественную значимость. Нэнси проснулась, потянулась с удовольствием, вспомнила, где находится, и нашла перспективу провести целую неделю с Генри восхитительной. Вокруг было как раз столько людей, чтобы Генри стал еще более желанным, если не драгоценным. Ей вдруг подумалось, что он, должно быть, уже внизу, а она тут время теряет! Но, уже выскочив из постели одним ловким и гибким движением, она вдруг переключилась на другое настроение. Вот они и здесь — у его деда. Пришло время разобраться со всеми туманными намеками и обещаниями. Генри что-то хотел; что-то ему было нужно от нее; она чувствовала это и нервничала, не понимая, что именно должна сделать. Нэнси глубоко вздохнула. Генри кое-что уже показал ей, она прекрасно помнила, как земля возникала у нее в руках. Сколько раз с тех пор Нэнси тщательно мыла руки, но ощущение земли на ладонях не проходило. Достаточно начитанная, успевшая приобщиться к краешку человеческой культуры, Нэнси, конечно, вспоминала «Макбета» и даже пришла к выводу, что, возможно, Шекспир говорил о вещах куда более жизненных, нежели представлялось ей раньше. Слова словно возникали и вновь опускались в самые глубины ее существа — «Никакие ароматы Аравии не отобьют этого запаха у этой маленькой ручки»2 Нэнси машинально потерла ладони, потом повторила жест уже вполне осознанно и, снова вспомнив леди Макбет, заставила себя остановиться. Когда-то давно она уже видела это в театре. Ей очень хорошо запомнилось, как леди Макбет поворачивалась к зрителям — высокая, призрачная фигура в глубине сцены, одинокая и проклятая… И Ведьмы как они там пели?Взявшись за руки, бегом Вкруговую в пляс пойдем. Замелькает хоровод, Из под ног земля уйдет…
Не это ли произошло с ней вчера в автомобиле когда она не то спала, не то грезила? И сумасшедшая старуха на дороге… Сестры-ведьмы… Та старуха и тетя Сибил, взявшиеся за руки, как будто они собрались пуститься в пляс… Пузыри земли, которые летают по миру — куда захотят — со сверхъестественной быстротой… Еще одна строчка всплыла в памяти: «Хватит! Чары сплетены!». Сплетены — и ждут, кто их расплетет. И Генри ждет. От ожиданий дух захватывало. День, не успев начаться, уже звенел бесчисленными предзнаменованиями. Ее сердце трудилось вовсю — оно наполнялось растущей любовью. Нэнси прижала ладонь к груди, пытаясь унять томительную боль. «Генри, — произнесла она вслух, — Генри!». Как ей быть? Что могло означать сотворение земли? В том, что происходило с ней сейчас — в радости и муке — был, казалось, какой-то глубинный смысл, ключ к ее грезам, к разгадке тайны сестер-ведьм. Ее новое состояние — оно тоже послано землей… и водой. Не в силах больше оставаться на месте, девушка порывисто подошла к окну. Утро занималось ясное и холодное; на горизонте лежало невидимое море. Где бредет сейчас та скиталица — по береговой кромке, между морем и землей? А в небесах над океаном проступают царственные обличья Императора и Императрицы… В сердце Нэнси рождалась новая, неведомая сила, она выплескивалась на грудь, на плечи, стекала вниз, к рукам, лежавшим на подоконнике. Нэнси коснулась лбом холодного оконного стекла, предчувствуя приближение тайны. В ее душе разворачивалась величайшая из мистерий; вот они, море и земля, и теперь их посланцем была она сама. Еще слишком рано. Генри, наверное даже не вставал пока. Но не возвращаться же опять в постель! Любовь, утро, растущее напряжение, неизвестность манили ее. Соседнюю комнату отвели тете Сибил, и Нэнси решительно отправилась туда. Тетя, на ее счастье, не спала. Она задумчиво разглядывала пространство прямо перед собой. — Я думала, ты спишь, — не очень удачно начала разговор Нэнси. — Знаешь, я ведь никогда не видела, как ты спишь. — Тебе повезло! — откликнулась Сибил. — Раз ты здесь, значит, тебе что-нибудь нужно — хотя бы просто поговорить. Нэнси, накинув тетин халат поверх своего собственного, уселась и немножко жалобно посмотрела на тетку. — Тетя Сибил, — начала она, — а ты на меня не обижаешься? — А надо? — спросила Сибил. — У тебя глаза все время танцуют, — сказала Нэнси. — Скажи, пожалуйста, я что, действительно прихожу к тебе только тогда, когда мне что-нибудь от тебя нужно? — Ну что ж, — медленно проговорила Сибил, если ты спрашиваешь серьезно, то ответ в общем будет утвердительным. — Она хотела добавить, что вполне довольна таким положением дел, но увидела по лицу Нэнси, что племянница чем-то обеспокоена, и умолкла. — Я не хочу поступать так по-свински, — заявила Нэнси. Сибил сочла заявление риторическим и промолчала. — Но я же не полная эгоистка, правда? — с надеждой спросила Нэнси. — Я вовсе не думаю, что ты такая уж эгоистка, спокойно сказала тетка, — просто ты никого не любишь. Нэнси взглянула на нее, скорее озадаченная, чем расстроенная. — Не люблю? Но я ведь правда очень люблю и тебя, и папу, и Ральфа. — И Генри? — уточнила Сибил. — Ну, Генри, — Нэнси вспыхнула, — это другое. — Увы! — с сожалением пробормотала Сибил, но в голосе ее слышалась ирония. — Почему это «увы»? — переспросила Нэнси. — Тетя Сибил, ты что же, хочешь, чтобы я ко всем относилась так же, как к Генри? — Ну, с небольшими оговорками, — почему бы и нет? А тебе так не кажется? — Что же мне, и к двоюродной бабке Генри, или кем она там ему приходится, так же относиться, как к нему? — Нэнси начала фразу с сарказмом, но закончила совершенно растеряно. Сам вопрос, как нередко случается, уже содержал ответ. За Нэнси ответило ее сердце; вопрос обнажил эмоцию, она-то и стала ответом. Любить… — Но не могу же я, — воскликнула Нэнси, — открыть вот это, — она прижала руку к сердцу, — всем и каждому. Этого просто нельзя сделать! Оно живет только для него. — Не совсем так, — сказала Сибил. — Оно живет для себя и в себе. Ты можешь просто позволить ему вернуться к вечным истокам. Нэнси поразмыслила. — И тогда я стану любить даже Джоанну? — Если ты разрешишь этому завладеть тобой целиком и полностью, — сказала Сибил, — твое сердце само за тебя все сделает. Ты и не представляешь, как много оно может. Думаю, тебе стоит попытаться. — Правда? — вспыхнула Нэнси, но тут же вздохнула и заговорила совсем другим тоном. — Знаешь, меня восхищают такие разговоры перед завтраком. Тебе бы миссионером быть, тетя Сибил, и служить заутреню для каннибалов где-нибудь на острове в южных морях. — Тогда их завтрак, — торжественно произнесла Сибил, — проходил бы особенно весело в ожидании звона колокола, призывающего к началу службы. Если бы только у меня был колокол. — Ну, у тебя был бы не только колокол, — подхватила Нэнси, — а еще целая коллекция раковин каури, много-много вяленых бананов, и вечерние службы под открытым небом на берегу моря. А мы с Генри свесились бы с борта парохода, на котором поплыли бы в свадебное путешествие, и твой голос донесся бы к нам по воде, и в нас пробудилась бы — что там должно пробуждаться в такие минуты? Ах да, ностальгия, — и мы впали бы в сентиментальность. А отец сказал бы: «Ну уж, эта Сибил»… Что ж, спасибо за участие в судьбе несчастной сиротки. — Она пылко поцеловала тетку. — Правда, спасибо. — И исчезла. День шел своим чередом, и до самого обеда не случилось ничего неожиданного. Они осмотрели дом, а после второго завтрака отправились гулять. Около полудня из деревни доставили «Тайме», и м-р Кенинсби занялся изучением новостей. Нэнси и Генри появлялись и вновь исчезали; Сибил гуляла, отдыхала, разговаривала, и молчала тоже, не уставая созерцать мир вокруг с безмятежной радостью. Но вот после обеда и кофе в разговоре возникла пауза, которой тут же воспользовался Аарон Ли. — Мой внук думает, — обратился он к гостям, — что вас может заинтересовать одна диковинка в нашем доме. — Наверняка, что бы это ни было… — ответил м-р Кенинсби, после обеда ощутивший склонность со всеми соглашаться. Нэнси тихонько уточнила у Генри: — Он об этом говорит? Генри кивнул. Аарон поднялся. — В таком случае, попрошу следовать за мной. — Он направился к выходу. М-р Кенинсби неторопливо последовал за сестрой; он и не подозревал, что атака на его драгоценную колоду Таро уже началась. Они пересекли комнату Аарона и оказались перед запертой внутренней дверью. Старик вставил ключ в замочную скважину и, прежде чем повернуть его, окинув взглядом собравшихся, произнес: — Генри сказал, что у вас есть одна совершенно особенная колода наших цыганских карт, поэтому, возможно, вам будет интересно э-э… посмотреть. Полагаю, колода весьма редкая, а вот это, — он открыл дверь, — это, по-моему, еще более редкая вещь. Генри, стоявший позади гостей, посмотрел на деда поверх голов с легким беспокойством. Ему долго пришлось уговаривать Аарона показать танцующие фигурки чужакам; дед согласился, только когда увидел, что иначе не сможет найти достаточно веских для м-ра Кенинсби причин расстаться с его драгоценными картами. На самом деле один день, проведенный в обществе м-ра Кенинсби, оказался весомее всех доводов Генри. И, самое главное, наконец-то у него в доме оказались карты Таро — необходимый для смертных ключ к фигуркам Великого Танца. Под маской учтивости и гостеприимства шевелились алчность и вражда; Аарон ненавидел собственное двуличие, но другого способа достичь желаемого не находилось. Нэнси ощутила беспокойство Генри, но причину не поняла. — Дорогой, — шепнула она, — ничего, если мы посмотрим? Но если ты считаешь, что не стоит, то давай уйдем отсюда. — Ты должна увидеть, — ответил он в полный голос и быстро, — ты — в особенности. И остальные тоже затем они здесь и оказались. Она решила, что «здесь» относится к двери, перед которой они стояли, а его возбуждение вызвано близостью таинства, о котором он ей говорил, и радостно приготовилась к загадочным неожиданностям. — Ты все мне объяснишь, — прошептала она. — А я сделаю все, что ты захочешь. Он взглянул на нее и увидел глаза, сияющие радостным ожиданием. Он принял этот взгляд, но озабоченность не отпускала его. — Все дело в твоем отце, — шепнул он в ответ. — Уговори его отдать мне карты. Дверь распахнулась. — Прошу простить меня, — сказал Аарон, — за то, что я войду первым. Там еще занавесь. Он шагнул вперед между драпировками, отошел в сторону и приподнял их, так что гости один за другим прошли в освещенную внутреннюю комнату. Первым шел м-р Кенинсби, за ним — Сибил, а потом — молодая пара. Аарон опустил занавески и присоединился к гостям. Когда они входили, свет отливал красным; но оттенок изменился так стремительно, что это заметил только Аарон — по комнате разлилось приятное зеленое сияние, впрочем, и оно быстро сменилось насыщенными золотыми тонами. Аарон взглянул на Генри, но тот не отрываясь наблюдал за движущимися фигурками; тогда старый цыган перевел взгляд на гостей. Нэнси была захвачена феерическим действием на столе; м-р Кенинсби изучал его с великодушной щедростью, словно мог бы показать гостям нечто подобное и в собственном доме, но не считал подобные пустяки заслуживающими внимания. На лице Сибил сияла полуулыбка чистого удовольствия. — Это, — значительно произнес Аарон, — одна из древнейших тайн нашего народа; ее никогда прежде не видел ни один из тех, в ком нет цыганской крови. Но поскольку нам предстоит в скором будущем так тесно породниться, — он отечески улыбнулся Нэнси, — у нас нет причин скрывать ее от вас. Голос Аарона дрогнул то ли от внутреннего восторга, то ли (как ему вдруг почудилось) привычный вид изменчивого чуда перед глазами вдруг подействовал на него сильнее, чем обычно. Он справился с собой, но излагая гостям заранее отрепетированную с Генри историю, никак не мог унять дрожь в голосе. Сказывался возраст. — Видите эти маленькие фигурки? Они сделаны так искусно, что, кажется, обладают — как мы это называем — секретом вечного движения. Обратите внимание, как они танцуют — ни на миг не останавливаясь. Мы верим, что силу им придает земля, каждое их движение согласовано с пульсом ее жизни. Аарон замолчал и сделал Генри знак продолжать, но м-р Кенинсби неожиданно прервал его. — Весьма любопытно, — сказал он, — это и правда крайне интересно. — И он оглядел комнату. — А свет, надо полагать, падает откуда-то из-за занавесей? — Свет исходит от самих фигурок, — сказал Генри. — Неужели? — произнес м-р Кенинсби таким тоном, словно был готов принять любое разумное объяснение, и даже не станет обвинять хозяина, подсовывающего ему нечто совершенно невразумительное. — От фигурок? Ну-ну. — Он поправил очки и подался вперед. — И что же, они двигаются по каким-то правилам или просто, — он неопределенно помахал рукой в воздухе, — прыгают? — Они действительно подчиняются некоему порядку, — ответил Генри. — Все, кроме одной, той, что в центре. Вы сами можете узнать ее; эти фигурки точно такие же, как на ваших картах Таро. — Да что вы? — произнес м-р Кенинсби, и в нем зародилось слабое подозрение. — Неужели в точности такие же? М-да. Но ведь карты-то не двигаются все время. По крайней мере, — саркастически добавил он, — я за ними этого не замечал. — Конечно, нет, — согласился Генри. — Но, с вашего позволения, сэр, дело скорее в том, что карты объясняют — или по некоторым признакам можно предположить, что объясняют, — движения этих фигурок. Мы даже считаем вполне возможным, что здесь начало всех гадательных карт и схем. Но секрет их происхождения и сам, так сказать, механизм предсказания был утрачен, вот почему в современном мире гадательная практика пришла в упадок. М-р Кенинсби не нашелся с ответом; он просто не понял, о чем идет речь, но не хотел утомлять себя, выслушивая объяснения. Вместо этого он решительным шагом подошел к столу. — Не мог бы кто-нибудь поднять одну из них? Трудно по достоинству оценить работу, когда они постоянно мельтешат. — Вряд ли стоит трогать их, сэр, — спокойно ответил Генри, метнув раздраженный взгляд на деда. — Равновесие, благодаря которому длится танец, очень легко нарушить. — О, как вам будет угодно, — сказал м-р Кенинсби. — А почему не танцует тот, в центре? — Как нам кажется, его роль и положение делают его своего рода противовесом, — ответил Генри. — Помните карту с Шутом? Ей соответствует нулевой номер. Так вот, это та же самая фигурка. — А тигр рядом с ним зачем? — упорствовал м-р Кенинсби. — Шуты и тигры — забавное сочетание. — Никто ничего не знает про Шута, — вмешался, наконец, Аарон. — Может быть, объяснение — в картах. М-р Кенинсби хотел было продолжить, но Сибил опередила его. — Я не могу найти центральную фигурку, — сказала она. — Вы не покажете мне точно, где она, мистер Ли? Аарон, Генри и м-р Кенинсби разом указали на нее и одновременно, хотя и с разной интонацией, произнесли: «Вот». Сибил немного подалась вперед, потом — в сторону; она наклоняла голову то так, то эдак, и наконец извиняющимся тоном произнесла: — Вы сочтете меня ужасно глупой, но я не вижу в центре никакой фигурки. — Да что ты, Сибил, — не выдержал брат, — вот же она! — Но, дорогой, ее здесь нет. По крайней мере, я не могу ее разглядеть. Простите, что я такая бестолковая, мистер Ли. Тем более, что ничего прекраснее я в жизни не видела. Это чудесно. Мне только хочется увидеть Шута, о котором вы говорите. Генри внезапно подался вперед и так сжал плечо Нэнси, что девушка невольно вздрогнула. — Милый, — прошептала она, — извини, мне больно. Но Генри даже не ответил. Он просто не замечал ее. Он переводил напряженный взгляд с Сибил на золотые фигурки и обратно. — Мисс Кенинсби, — сказал он наконец, — а вы вообще-то видите Шута с тигром? Она внимательно осмотрела стол. — Да, — кивнула она, — вот здесь… нет, уже здесь… он движется так быстро, что я едва могу его различить… вот он… нет, опять исчез. Но это, конечно же, он. Он танцует вместе со всеми остальными; и, похоже, всегда появляется на том месте, которое другие освобождают специально для него. Нэнси обхватила запястья Генри и попыталась освободиться. От боли на глаза у нее боли навернулись слезы, но она продолжала храбро улыбаться. — Дорогой, тебе правда так нужно мое плечо? Он непонимающе взглянул на нее, машинально убрал руку и, когда она чуть погодя взяла его под локоть, опять не заметил этого. Все его внимание поглощала Сибил. — Вы видите, как танцует Шут? — настойчиво переспросил он. Аарона начала бить нервная дрожь. Он прижал пальцы ко рту, словно пытаясь совладать с руками и голосом. Сибил смотрела на стол, не замечая, что происходит с их хозяином. — Похоже, что так, — сказала она. — Или я что-то путаю? Генри предпринял отчаянное усилие. Он повернулся к Нэнси. — А ты ее видишь? — По-моему, она в центре, — ответила девушка. — И она не двигается… ну, то есть не совсем… — Пожалуйста, выражайся яснее, — почти грубо потребовал Генри. — Да она вообще не двигается, — вмешался м-р Кенинсби. — Она сработана основательно, скажу я вам; тигр совсем как живой. Впрочем, и Шут тоже, любезно добавил он. — По-моему, она не то, чтобы двигается, — попыталась объяснить Нэнси. — Просто у меня такое ощущение, словно я жду, что она сейчас начнет двигаться. Но она все-таки стоит на месте. — Откуда же тогда твое ощущение? — допытывался Генри. — Не знаю, — сдалась Нэнси. — Может быть, это потому, что тетя Сибил сказала. Вот мне и показалось, что так и должно быть. — Так, — подвела итог Сибил, — приехали. Раз вы все говорите, что она не двигается, значит, так оно и есть. Наверное, с моими глазами приключился танец святого Витта или что-то в этом роде. Но мне действительно кажется, что Шут перемещается по всему полю. В комнате повисла глубокая тишина. Спустя минуту ее нарушил голос Нэнси. — А что вы имели в виду, когда говорили о гаданиях? — она обращалась к Аарону, но ответа ждала от Генри. Оба, и дед, и внук, словно только теперь вспомнили о ее существовании. Но старик уже не мог говорить, он только смотрел на внука. Какой-то миг Генри, казалось, не знал, что ответить. Но настойчивый и преданный взгляд Нэнси взывал к нему, и промолчать было невозможно. — Что же, я постараюсь объяснить, — сказал он. — Именно здесь можно по-настоящему предсказывать судьбу. Позволит ли нам твой отец воспользоваться его колодой? Прежние подозрения м-ра Кенинсби разом всколыхнулись, но отказать он не рискнул. — Ну, раз вам так хочется, — сказал он. — По-моему, толку не будет, но поступайте, как знаете. Нэнси, сходи, принеси, они у меня в портфеле. — Сейчас, папа, — кивнула Нэнси. Генри сделал движение, словно собираясь последовать за ней, но она остановила его. — Не надо, милый. Я мигом, а ты лучше побудь здесь. Тень расставания мелькнула между ними, и Нэнси вдруг забеспокоилась, как бы даже короткая физическая разлука не повлекла за собой разлуки душевной. Генри, опасаясь оставить Аарона наедине с м-ром Кенинсби, согласился. — Не задерживайся, — тихо сказал он, а она в ответ прошептала: «Да как же я смогу?» и умчалась. Торопясь в комнату отца, она размышляла над тем, почему Сибил не увидела Шута и почему ей самой фигурка показалась странно вибрирующей. Так вот что Генри имел в виду! Значит, он рассказал ей еще не все и, наверное, скоро объяснит и остальное. Но при чем здесь Шут и почему для него так важно, движется он или нет? Интересно… Не так уж часто четверо видят какую-то вещь неподвижной, а пятому кажется, что она танцует. Вот если бы кто-нибудь посмотрел сейчас на Нэнси, подпрыгивающую от нетерпения, смог бы он сказать, что она стоит на месте? Иногда, правда, возникают странные ощущения, как вчера, например, в автомобиле. Но это же только видимость, а не сам вид, так сказать. Никто еще не встречал неподвижный автомобиль, мчащийся по дороге. Она отыскала карты Таро и поспешила обратно, думая теперь о том, как послушно она делает все, что нужно Генри. Ей вдруг захотелось так же послушно делать что-нибудь и для отца. Но это отец… Он ведь сам виноват, разве не так? Ах, если бы она могла не только делать что-то, но и чувствовать себя при этом счастливой! Не может? Может? Запыхавшись скорее изнутри, чем снаружи, она снова оказалась в комнате, где на столе бесконечно переливался золотистый танец. Она прошла за портьеры и, оказавшись в мягком расходящемся свете и снова услышав слабый музыкальный звук, почувствовала, как изменилось состояние троих людей, ожидавших ее. Генри и м-р Кенинсби стояли рядом, словно только что оборвали разговор, и смотрели друг на друга отнюдь не дружелюбно. Она тут же сообразила, что произошло видимо, Генри сам решил поднять вопрос о приобретения карт. А отец с обычным своим упрямством, которое даже вполне разумные его поступки превращало в неразумные, конечно же, отказал. Несомненно, карты принадлежали ему, но манера держаться придала формальной правоте смысл оскорбления. Так серьезно относиться к самому себе — это и значит оскорблять всех остальных. Нэнси почувствовала, что мысль правильная, хотя и не смогла ее отчетливо сформулировать. Своей непреходящей обидой отец бросал вызов всей человеческой расе, он словно постоянно ожидал, что даже старшие дети младших сыновей пэров вот-вот посягнут на его привилегии, наступят ему на пятки. Таким оскорбленным и негодующим Нэнси и застала его, войдя в комнату. Она вошла так стремительно, что прервала обмен репликами на полуслове. Аарон и Сибил внимательно следили за ходом дискуссии и с облегчением встретили ее появление. — Ну вот и мы, — объявила Нэнси. — Генри, все так здорово. Ничего хорошего, тут же поняла она. И вообще ее «здорово» совершенно не годилось для этой комнаты, движущихся фигурок, странной колоды у нее в руке, совершившей чудо с землей, и уж тем более не подходило это слово для описания враждебности на лицах отца и Генри, встревоженного взгляда старого Аарона и непоколебимого восприятия тети Сибил. Нет, слово решительно не годится, но раз другого нет, сойдет и это. — Ну, кто первый? — она протянула колоду Таро. — Папа? Тетя? Или вы, мистер Ли? Аарон отвел колоду рукой. — Нет, нет, — торопливо проговорил он. — Они ваши, лучше уж кому-нибудь из вас. — Только не я, увольте. Я совершенно не склонен к подобным удовольствиям. — М-р Кенинсби сердито засопел и отвернулся. Сибил отказалась от колоды молча. — Тетя, ну пожалуйста! — Нэнси вдруг ощутила, что если тетя примет участие в игре, будет как-то безопаснее. — Я действительно не хочу, Нэнси, только не обижайся, — голос у Сибил был извиняющийся, но непреклонный. — Слишком уж это напоминает попытку выведать чужую тайну. — Чью, например? — еще не остыв, с вызовом поинтересовался Генри. — Я не имела в виду конкретную личность, — пояснила Сибил. — Скорее, все окружающее… вселенную, так сказать. Если уж она заварила всю эту кашу, чтобы в следующую минуту побыть в покое, просто неприлично нарушать ее уединение. Вы уж простите. Нэнси отметила про себя, что в этот раз тетушка не стала добавлять, как нередко делала, что все это, возможно, ее глупость. Вот дурацкая ситуация! Ну и что ей теперь делать с этими картами? — Ты думаешь, нам тоже не следует этого делать? — Ну почему же, — спокойно ответила Сибил. — Делайте, если можете. Просто я — вы уж простите не могу. — У меня сложилось впечатление, — Генри, наконец, справился с голосом, — что у вас особые отношения со вселенной. Вы не боитесь, что однажды она вас обманет? А вдруг она готовит для вас какую-нибудь крупную неприятность? — Знаете, — отозвалась Сибил, — один из героев Диккенса как-то сказал: «Такого не бывает, видите ли, так что и допускать нечего». Это Траддл, конечно. Что-то я начала забывать Диккенса, надо бы перечитать. Нэнси, я думаю, вы с Генри справитесь с этой задачей. Генри попытался изобразить уверенную улыбку, но в его взгляде Нэнси заметила озабоченность. Это случалось уже не в первый раз, а точнее, случалось всегда, когда на сцене появлялись карты Таро. Однако в следующий момент Генри, видимо, принял решение и накрыл ладонью руку Нэнси, державшую карты. — Не все ли равно, чью судьбу смотреть? — сказал он. — Давай посмотрим твою, если не возражаешь. — А ты не хочешь посмотреть нашу? — в ответ предложила Нэнси. — Может быть, пора распрощаться с этими разделениями? — Хотелось бы думать, что пора, — ответил он, но тебе придется разложить карты для нас обоих, а интерпретацию предоставить мне. Ты поверишь им? — А это будет правда? — спросила она. — Как земля в твоих руках, — ответил он, и у м-ра Кенинсби любопытство чуть не одолело враждебность. Он едва сдержался, чтобы не спросить, на что намекает Генри. — Смотри, сила течет между ними, он указал на движущиеся фигурки, — и твоими руками, карты движутся этой силой. Начнем? Он мягко повернул Нэнси лицом к столу, и Аарон Ли, оказавшийся между нею и фигурками, торопливо отошел назад. Потом, вынув карты из чехла, Генри расположил их у нее в обоих руках так же, как в тот памятный вечер. Воспоминание вернулось к ней с неожиданной силой. Но на этот раз, придав ее рукам нужное положение, он не стал накрывать их своими; наоборот, отошел на шаг и жестом попросил Сибил, стоявшую слева, сделать то же самое. Нэнси оказалась одна лицом к лицу с золотым столом. — Подойди поближе, — сказал Генри. — Хорошо. Начинай. Ощущение земли под пальцами вернулось с неожиданной силой. Надо было либо продолжать игру, либо бросить всю эту затею. Достаточно выдержать паузу, рассмеяться, извинитьсяперед всеми — и особенно перед Генри — и просто положить карты на стол. Она вовсе не обязана входить в этот свет, в золотистый туман, разлитый в воздухе между нею и столом; она еще может отступить, может отказаться от знания. Любовь и без того переполняла ее, принося огромное удовлетворение, поэтому Нэнси и не спешила пытать будущее — даже если карты действительно могут открыть его. Но, замерев на пороге судьбы, она не могла найти ни одной достойной причины для отступления. Сейчас она ощущала себя волей Генри, и одновременно своей собственной волей, помогающей его воле. Никаких нравственных преград Нэнси не видела, значит, надо идти вперед. Она сделала шаг, и сердце забилось быстро и сильно. Золотистый туман принял ее и причудливо изменил карты, зажатые в пальцах. Она сделала еще шаг и сквозь туман различила величавое движение вечной гармонии, разворачивающееся перед ней. Образы ли на картах, фигурки ли на столе стали выше, крупнее, перелились друг в друга, и теперь уже решительно нельзя было сказать, какой они природы. Нэнси ощутила дерзкую решимость и сделала третий шаг. Голос Генри предостерег ее: — Остановись, подожди карты. Нэнси обернулась на голос, но Генри был слишком далеко позади, чтобы различить его. Зато сквозь изменчивую, текучую пелену света она увидела другую фигуру и поняла, что это — Аарон. Только теперь старик гораздо больше походил на один из образов Таро — на Рыцаря Жезлов. Трость превратилась в поднятый скипетр, старое лицо стало молодым, шапочка оказалась тяжелым средневековым головным убором… Фигура стала расти, двинулась, туман заклубился и скрыл очертания. Карты задрожали в руках у Нэнси; она взглянула на них, и в тот же миг одна из карт взлетела в воздух и медленно опустилась на пол. За ней взлетела другая, потом еще одна, и скоро они превратились в сплошной листопад. Она даже не пыталась собрать их — знала, что не удастся. Перед ней возникали и исчезали все новые фигуры, и как только она останавливала взгляд на какой-нибудь из них, тут же соответствующая карта выскальзывала из пальцев и в падении начинала описывать спиральные круги, пока не пропадала из поля зрения в вечно клубящемся тумане. Теперь карты стали огромными, словно листья какого-то пра-дерева, то ли священного дерева Бодхи, под которым будда Гаутама достиг нирваны, то ли ясеня Иггдрасиль из северных преданий, то ли старой оливы из Гефсиманского сада. Сравнение с листьями вовсе не было мысленным образом, карты потеряли свою прямоугольную форму и падали словно настоящие листья, медленно уносимые ветром, овевавшим лицо Нэнси и взвихривавшим золотистое облако. Она всматривалась и чувствовала, как слабеет; гротескные руки, вытянутые вперед, никак не могли принадлежать Нэнси Кенинсби скорее уж какому-нибудь неведомому великану. Она с усилием отвела взгляд и посмотрела вперед, прямо на танцоров. Они теперь были раз в двадцать выше прежнего. Внезапно одна из групп выступила перед ней из тумана ярче других. Их было трое подняв изящно изогнутые левые руки, они на цыпочках кружились вокруг общего центра. Нэнси всмотрелась и узнала их: Королева Чаш держала свой кубок у груди; нагая Смерть-крестьянин сжимала серп в правой руке; зловещий египетский Сет с ослиной головой и прикованными к нему пленниками воплощал бесконечную злобу. Они кружились все быстрее, и каждый из них, приближаясь к Нэнси, протягивал к ней свой символ. Музыка, до этого звучавшая негромко, поднялась до пронзительного воя ветра, ветер крепчал и становился все холоднее, набрасываясь на нее злобными порывами. Нэнси казалось, что она затерялась в ледяном пространстве, и руки ее оказались пусты, но промозглый ветер уже стихал; последние обрывки золотого тумана проносились перед ее глазами. А когда исчезли и они, оказалось, что ее близкие стоят рядом, хотя танец, центром которого она только что ощущала себя, все еще словно бы длился: три танцора продолжали кружиться вокруг, их левые руки соединялись над ее головой, отделяя и закрывая Нэнси от остальных. Какое-то знание пронзило все ее существо, и сердце отозвалось тупой болью, так непохожей на сияющую муку любви. Но боль пришла и ушла. Голос Генри произнес позади нее: — Счастливая судьба, дорогая. Давай посмотрим на карты. Пожалуй, Нэнси больше хотелось бы, чтобы посмотрели на нее. Она остро пожалела себя и тут только заметила раскинутую на столе извивающуюся линию карт. Рядом стоял озадаченный отец, а Генри наклонился над столом, разглядывая карты. Ему через плечо заглядывал Аарон Ли, а потом между Нэнси и столом, на который ей совсем не хотелось смотреть, возникла фигура Сибил. И, чтобы не смотреть на стол, она стала смотреть на тетю. Это было гораздо лучше, и скоро Нэнси молчком взяла тетю за руку. Женщины без особого интереса ждали, что скажет Генри. Однако молодой человек был слишком поглощен картами и не замечал ничего. — Тебя ждет долгая дорога, — сказал он, — и весьма скоро. Кто-то будет пытаться сильно влиять на тебя. Тебе предстоит обнаружить худшего врага в собственном сердце. Тебе будут угрожать серьезная болезнь или несчастный случай, но, похоже, ты справишься со всем. Мужчина будет обязан тебе всем, а женщина будет руководить тобой, и ты умрешь богатой. — Я очень рада, — слабым голосом сказала Нэнси. Она неимоверно устала, но чувствовала, что должна выказать хоть какой-то интерес. — Генри, — продолжала она, — а почему нулевая карта лежит отдельно от других? — Не знаю, — ответил он, — я ведь уже говорил тебе: никто не знает, как надо понимать Шута. Разве что вы? — быстро добавил он, обращаясь к Сибил. — Нет, — сказала она. — Я, как и вы, вижу его отдельно от остальных. — Она помедлила, но, видя, что Генри не шелохнулся, добавила непринужденно: — Ты не слишком устала, Нэнси? Генри, милый, это был удивительно увлекательный вечер, и вы превосходно читаете будущее. Я рада, что у Нэнси все получилось. Но, надеюсь, вы извините нас, если мы с ней прямо сейчас отправимся спать? Я понимаю, что еще совсем рано, но у вас здесь такой воздух… — А? — очнулся Генри. — Простите, я прослушал. Сибил с готовностью повторила. Генри вскочил на ноги. — Нэнси, милая моя, я так невнимателен, — сказал он, заглядывая ей в глаза. — Конечно, ты совсем замучилась. Мы все, наверное, пойдем, — разве что вы захотите… продолжить опыты, — последовала нарочитая пауза, — с вашими картами. — Нет, благодарю вас, — холодно отозвался м-р Кенинсби. — Я, пожалуй, отнесу их обратно сам. — И он поглядел на разбросанную по полу колоду. — Я сейчас провожу Нэнси и соберу их, — предложил Генри. — А до тех пор ничего с ними не случится. — В таком случае, я соберу их сейчас, так будет быстрее, — ответствовал м-р Кенинсби. — Вещи иногда имеют обыкновение теряться. — В этой комнате никогда ничего не терялось, заметил Генри. — Но к коридорам и к другим комнатам это не относится, — фыркнул м-р Кенинсби. — Нэнси, думаю, подождет минутку. Она, кстати, успела бы собрать их, пока вы рассуждаете, молодой человек, — и он потянулся к картам. Генри опередил его, но, когда он вложил колоду в футляр и протянул владельцу, смуглое лицо его слегка порозовело. М-р Кенинсби вцепился в свою собственность, бросил презрительный взгляд на танцующие фигурки и направился к выходу. Генри взял Нэнси под свою опеку (Сибил охотно уступила), и они направились вслед за м-ром Кенинсби. Проходя под занавесями, Нэнси вдруг живо поинтересовалась: — А зачем здесь эти драпировки? Генри наклонился к ее плечу. — Если хочешь, я покажу тебе. Чем скорее, тем лучше. Ты действительно так сильно устала? Или еще можешь посмотреть, какое великое будущее покажут нам карты? Нэнси оглянулась на комнату. — Дорогой, давай лучше завтра? По-моему, сегодня я и так сделала немало. — Тогда отдохни, — ответил он. — В этом доме всегда хорошо спится. Завтра я покажу тебе еще кое-что… если только, — добавил он, заговорив еле слышно, — ты сможешь достать карты. Нэнси, какую ценность они могут представлять для твоего отца? Она слабо улыбнулась. — Вы из-за этого ссорились? — она увидела, как он нахмурился, и добавила: — Никакой. — Однако он хочет владеть ими, — сказал Генри. — Тебе не кажется, что они принадлежат… тем, позади нас? — Наверное, так и есть, — неуверенно проговорила Нэнси. — Я чувствую, что все мы принадлежим им, чем бы они ни были. Твои золотые фигурки проникли в меня, дорогой, и мое сердце танцует для них, а не для тебя. Тебе не жалко? — Давай танцевать для них вместе, — решительно ответил он. — Фигурки и карты, руки и ноги — мы еще соберем их всех вместе. — И твоя тетя говорила, — напомнила она, — как что-то собирается вместе. А кого она называла Гором? — Моя тетка — такая же ненормальная, как твой отец, — ответил Генри. — A Гор стал сном больше двух тысяч лет назад.
Глава 6 ШУТ
Некоторое время спустя, когда после более или менее эмоциональных прощаний все гости разошлись по комнатам, Генри вошел к деду. Старик ждал его с нетерпением и, едва за внуком закрылась дверь, немедленно спросил: — Ты слышал? Она действительно это имела в виду? Генри пересек комнату и сел. — Должно быть, так, — сказал он. — Она же не знала, чего мы хотим. Могла, конечно, просто играть с нами — но не стала бы, это ей не свойственно. Значит, если она видела… — он поднялся и заходил по комнате в крайнем возбуждении. — Быть такого не может! Хотя, собственно, почему? А вдруг и вправду пришло время обрести видение вместе с картами! Аарон прижал руку к сердцу. — Но почему именно она? Сколько знающих из нашего народа веками изучали Таро! И никто, никто, включая и нас с тобой, ни разу не видел, как танцует Шут. Есть только предания о том, что он способен двигаться. Почему же именно этой женщине суждено было увидеть его танец? Не могу поверить. — А зачем бы ей притворяться, если она не видит? — возразил Генри. — Кроме того, я же говорил тебе, что она обладает немалой силой. Она полностью владеет собой, я ни разу не видел, чтобы что-нибудь возмутило или расстроило ее. Она — олицетворение женского начала в картах, только не знает об этом — жрица, дева и хранительница в одном лице. — Я тебя не понимаю, — проворчал Аарон. — Она ничего не знала ни о картах, ни о танцорах. Она не знала, зачем и как они танцуют. Да она же самая обычная женщина — глупая клуша и сестра глупца. — Но мы-то до сих пор не знаем, что означает Шут, — возразил Генри. — Ты сам сказал, что никто никогда не видел его в движении. А эта женщина не видела его там, где видели все мы. Для нее он был полнотой гармонии, вершиной танца. — Она не знает танца, — упорствовал Аарон. — Она не знает, что она знает, а что — нет, — ответил Генри. — Либо она лжет, либо, по воле какого-то непостижимого случая, она может видеть то, что нам недоступно: а если может, то самое древнее из преданий человеческой расы — истинно, и Шут действительно может двигаться. — Значит, она владеет тем знанием, которое никак не дается нам, — Аарон чуть не плакал. — И она уезжает на следующей неделе! — Вот почему она так легко справилась тогда с Джоанной, — задумчиво проговорил Генри. — Сердце ее в гармонии с миром. Только ее глаза способны точно читать будущее, и она-то как раз не хочет его знать. Для нее каждый миг завершен и целостен. Это так прекрасно и так… жутко. И что же нам со всем этим делать теперь? — Он резко остановился и взглянул на Аарона. — И она уезжает на следующей неделе, — с отчаянием повторил старик. Генри упал в кресло. — Давай-ка разберемся спокойно, — предложил он. — Карты Таро вернулись к своим образам, с нами женщина, способная читать танец; и не забудь еще кое-что немаловажное — мы с Нэнси на пороге великих открытий. С другой стороны, мы можем лишиться всего из-за идиота, который полагает, будто карты принадлежат ему; женщина собирается покинуть нас и уехать Бог знает куда, а Нэнси может не справиться. Впрочем, это уже мое дело. А вот все остальное наша общая забота, и твоя в частности. Теперь, когда карты вернулись к танцорам, и мы можем прочесть смысл танца, ты что же, позволишь им уйти? — Надо подумать, как удержать их, — сказал Аарон. Генри напряженно размышлял о чем-то, глядя прямо на деда, но, кажется, не замечая его. — Если мы теперь упустим карты, то рискуем никогда больше их не увидеть — разве что в музее, в стеклянной витрине с этикеткой, и ротозеи будут глазеть на них, а какой-нибудь надутый индюк-профеосор примется объяснять, что это такое. — Генри порывисто поднялся. — Стоит мне об этом подумать, как я начинаю понимать Джоанну, причитающую над своим забытым богом. Неужели мы позволим опять разлучить карты с их образами? Аарон, низко склонившийся над столом, насмешливо взглянул на внука. — Ну иди, помолись Горy, как Джоанна, или побегай по полям, считая себя Исидой, Божественной Матерью. Ну что ты все скачешь? Я уже стар, страсти давно покинули мое сердце, но будь у меня твой пыл, я бы не стал тратить его на проклятия и вопли. Сядь! Давай поговорим спокойно. До их отъезда еще четыре дня. Генри с досадой ударил себя кулаком по колену. — Да тут и за четыре часа нельзя поручиться! В любой момент этот старый дуралей может оскорбиться и уехать. Если завтра все обойдется, то на Рождество он, положим, не уедет, но мы же не можем держать его здесь насильно? — Предоставь его собственной судьбе, — вкрадчиво посоветовал Аарон. Генри медленно вернулся к столу. — Что ты имеешь в виду? Ты что же, хочешь рискнуть и действовать силой? Но ты же прекрасно знаешь, какие серьезные предупреждения существуют на этот счет. Неизвестно, как это отзовется на картах. Кроме того, нам не обойтись без помощи… О нет, это невозможно. — Он считает, что карты принадлежат ему, — заговорил Аарон. — Так почему бы не отдать его им? Разве ветер — пустяк? Разве вода — пустяк? Отдадим его на волю воды и ветра и посмотрим, одолеет ли его упрямство волю карт? Не надо крови, не надо насилия; просто отдадим его картам. Генри подался вперед и долго молча смотрел в пол. — Я думал о чем-то подобном, — наконец сказал он. — Но все упирается в Нэнси. Старик насмешливо фыркнул. — Предлагаешь пощадить отца ради дочери, а? Глупец, что еще нам остается? Если ты, предположим, сумеешь украсть у него карты, то как ты потом покажешь их ей? А ведь ты собираешься пользоваться ими вместе с ней? Если она не сможет смотреть на них спокойно, твоим экспериментам это не пойдет на пользу. Она так печется о своей честности… — Я мог бы показать ей, что наша работа и знание стоят выше, — неуверенно предположил Генри. — Научил бы ее… — Всему свое время, — перебил Аарон. — Он в любой момент может отдать карты в музей. И не забудь про его сестру. — Да я и так все время о ней думаю, — вздохнул Генри. — Как ты заставишь ее жить в твоем доме и стать жрицей танца? — Если… — медленно начал Аарон, протянул ладонь и накрыл ею руку молодого человека, — если ее брат, скажем, исчезнет, а ее племянница выйдет за тебя замуж, то она вполне может остаться жить вместе с племянницей. А если племянница занимается гаданием, и любит поговорить о картах, и спрашивает у тетки совета и помощи — почему бы той и не рассказать о том, что она видит? Он замолчал, и в комнате надолго повисла тишина. — Да, такой вариант возможен, — наконец произнес Генри. — Я видел это — хотя и смутно — даже сегодня вечером я видел это. Но тут есть опасность… — Смерть — один из Старших Арканов, — заметил Аарон. — Будь у меня силы, я справился бы с этим в одиночку. А теперь уже не могу. У меня нет ни энергии, ни воли, я не могу удержать контроль над картами. Я могу только изучать их и читать по ним. Работать придется тебе, но и я постараюсь помочь чем-нибудь. — Старшие Арканы, — с сомнением проговорил Генри. — Мне одному с ними пока тоже не справиться… это зависит от Нэнси… я даже не знаю еще, сможем ли мы с ней жить. Но уж во всяком случае она не должна знать… — Есть ветер, и есть вода, как я уже говорил тебе, — ответил старик. — Не думаю, что твой м-р Кенинсби выдержит даже двойки, тройки и четверки Чаш и Жезлов. У него нет силы воли. Я куда больше опасаюсь Джоанны. — Джоанна! — воскликнул Генри. — Что ты мне толкуешь о Джоанне! Она же не видит, как танцует Шут. Аарон пожал плечами. — Может и увидеть, когда сумеет преодолеть свои страсти. Интересно, кстати, было бы узнать, а как справилась с этим Сибил Кенинсби? Какими они были? — Вряд ли она станет рассказывать об этом, — ответил Генри. — Но она обрела мир внутри себя, овладела искусством внутреннего покоя, сама при этом не зная, что совершила. Впрочем, не о ней и не о Джоанне сейчас надо думать. Главное — Нэнси и… этот человек. — А потом останется только Нэнси? — насмешливо поинтересовался Аарон. Генри твердо посмотрел на него. — Я не спрашиваю, чего ты хочешь достичь с помощью карт, — сказал Аарон. — Если все пойдет хорошо, мне будет довольно знания танца. Ну, может быть, я попробую проследить кое-какие закономерности в движениях танцоров. Но предположим, что со временем карты дадут Нэнси мудрость, которой она пока не владеет. Она обнаружит твои проделки, и что ты будешь делать тогда? Ты думал об этом? — Если ее действительно осенит мудрость, я надеюсь, она все поймет как надо, — ответил Генри. — Она увидит, что никто не вправе нарушить целостность мира. Ей станет ясно, что отец встал на пути вещей куда более великих, чем он сам. Во всем виноваты его сварливость и жадность. — Значит, ты готов рискнуть? — уточнил Аарон. — Здесь нет риска, — пожал плечами Генри, — а если я ошибаюсь и риск все же есть, значит, вся затея заранее обречена на провал. Аарон кивнул и с кряхтением выбрался из-за стола. — Однако еще десять минут назад уверенности в тебе не чувствовалось, — заметил он. — А ее тогда и не было, — ответил Генри. — Такие вещи начинаешь понимать, только когда решаешься окончательно. — Ну и когда? — спросил Аарон. — Моя помощь понадобится? Имей в виду, если все пройдет удачно, то девушка может оказаться слишком подавленной и какое-то время толку в работе от нее не будет. — В таком случае, — медленно сказал Генри, — я подожду до завтра, потому что завтра я хотел показать ей судьбы народов. Но больше я ждать не намерен. Ты прав: ей понадобится время, чтобы прийти в себя. По мне, так лучше бы все произошло на Рождество. Он всегда гуляет днем — он говорил мне еще месяц назад, что за тридцать четыре года ни разу не пропустил дневной рождественской прогулки. — На том и порешим, — ответил дед. — Я займу женщин разговорами, а ты позовешь ветер. Если сразу не получится, попробуем еще раз. На самый крайний случай, можно позвать огонь в машину на обратном пути. Генри удивленно посмотрел на деда. — А что тогда будет с Нэнси и ее тетей? Аарон покачал головой. — Я забыл, — сказал он. — Ладно, способы всегда найдутся.Глава 7 МИРОВОЙ ТАНЕЦ
Напряженность в отношениях, возникшая вечером в четверг, не прошла и к утру сочельника. Центрами конфликта были, конечно, Генри и м-р Кенинсби. М-р Кенинсби, в свою очередь, постарался втянуть в войну и дочь, которая почему-то не спешила принимать его сторону. После завтрака, прошедшего отнюдь не безоблачно, м-р Кенинсби высказал Нэнси свою точку зрения на спектакль, виденный прошлым вечером. — Должен заметить, — сказал он, — что твой Генри проявил еще худший вкус, чем я ожидал, устроив этот фокус с движущимися куклами. — Но почему фокус? — вскинулась Нэнси. — Они ведь действительно двигались; а Генри только это и имел в виду. — Никоим образом, — решительно ответил м-р Кенинсби. — Если уж говорить начистоту, Нэнси, он меня весьма разочаровал. Он просто пытался выцыганить у меня карты на том лишь основании, что куклы очень похожи на них. Я что же, должен раздавать свое имущество только потому, что у кого-то есть что-то похожее? Нэнси поразмыслила над последним предположением и не вдруг нашлась с ответом. В такой трактовке просьба Генри действительно звучала нелепо. Но как еще ее сформулировать, чтобы удовлетворить отца? Может быть, ей следует сказать: «Отец, я создавала землю, и видела, как полицейские и сиделки становятся императорами и императрицами, и я видела в золотом облаке отблески танца, проникавшие в мою кровь»? Смогла бы она сказать ему, что ее сознание все еще не оправилось от потрясения, вызванного видением распятия и сходством Распятого и Повешенного на одной из карт Старших Арканов? В конце концов она сказала: — Скорее всего, Генри не имел в виду именно это. Мне бы хотелось, чтобы ты был более справедлив к нему. — Надеюсь, я всегда справедлив, — сказал м-р Кенинсби, просто не представляя себе, чтобы Верховное Правосудие разошлось с ним во мнениях. — Но должен отметить, что я разочаровался в Генри. Нэнси поглядела в огонь. Куклы? Она бы обиделась, но у нее и без того хватало забот. Отец тоже должен быть в танце, ей только надо добраться до него. Он сам куда больше похож на движущуюся куклу, чем фигурки в тайной комнате, чем Генри, чем Сибил и Джоанна, взявшиеся за руки, правитель дорог в белом плаще, ведьмы из «Макбета», глядящее в упор Распятие или земля между ее руками… Она собиралась узнать, могут ли они с Генри взять колоду Таро сегодня вечером, потому что Генри хотел рассказать ей что-то еще, а она хотела это узнать. Но отец не даст, точно не даст. А что, если она возьмет их на часок без спроса? Ни с ним, ни с ними ничего не случится. Они лежат у него на туалетном столике; она сама видела их там и еще удивилась, почему он их не убрал. Впрочем, это-то как раз понятно — он и не думал, что их кто-нибудь возьмет, он просто хотел позлить Генри. Допустим, она теперь попросит его, и он откажет — вот глупо получится! Но неужели она должна лишиться всех чудес, которые так страшили и восхищали ее, только потому, что отцу захотелось насолить Генри? О небо, как же быть девочке, которая пытается любить? Не иначе как Любовь в этот момент побудила м-ра Кенинсби, погруженного в размышления о собственной справедливости и щедром великодушии, произнести: — Я всегда охотно дам их ему, если могу быть уверенным, что получу их обратно. Но… Нэнси подняла глаза, гораздо более выразительные, чем ей хотелось бы сейчас. — А если я пообещаю, что верну их тебе, папочка, как только ты попросишь? М-р Кенинсби, застигнутый врасплох, уклончиво сказал: — Я не в тебе сомневался. Ты — моя дочь, и ты знаешь, что есть такая вещь, как порядочность. Разумеется, это и будет порядочность, подумала Нэнси, если она не возьмет карты для дела без его позволения; но и для него было бы весьма порядочно одолжить их. Вслух же она сказала: — Так ты мне их доверишь? — Конечно, конечно, если понадобится, — ответил немного озадаченный м-р Кенинсби, внутренне радуясь, что такая необходимость, скорее всего, не возникнет. Однако Нэнси, скинув с плеч свою главную заботу, решила, что необходимость уже возникла. Она понимала, что не стоит сразу требовать от отца конкретных обещаний, и поэтому как могла отчетливее произнесла: — Я позабочусь о них, — но в этот момент в комнату вошла Сибил, и вся многозначительность ее слов пропала втуне. Нэнси, у которой и так голова шла кругом от неожиданной моральной проблемы, с искренней уверенностью, что нашла честное решение, поспешила улизнуть и отправилась на поиски Генри. Тем же вечером, вместе с Генри и картами Таро в руках, она вошла за драпировки дальней комнаты. И вот они вдвоем стоят возле золотых фигурок. Нэнси чувствовала: если вчерашний приход был данью любопытству или интересу, то сегодняшний — куда важнее. Это было уже явное намерение, пусть пока еще слабое, но в нем крылась готовность к дальнейшему. Вернувшись сюда вместе с Генри, она связала таинство любви с таинством танца. И теперь, глядя на танцоров, она внезапно ощутила, что союз должен быть заключен в ней самой, что он проложит путь совсем новому состоянию, возможно, столь же непохожему на ее любовь, сколь не походила она сегодняшняя на прошлогоднюю Нэнси. Все, что она могла сделать — еще глубже открыть себя себе самой; ах, если бы там, в глубине она оказалась такой же хорошей и красивой, какой… какой считал ее Генри. Сможет ли она настолько поверить в себя? Но прежде чем она успела собраться с мыслями, заговорил Генри. — Вчера вечером ты видела, как можно предсказывать судьбу, — сказал он. — Карты, которые ты держала, это каналы, связывающие тебя и танец. Ты держишь их в руках и… — Сначала расскажи о танце, — перебила она, — раз уж мы здесь Одни. Он ведь — больше, чем предсказание судьбы, правда? Почему карты творят землю? Почему некоторые из них ты называешь Старшими Арканами? Это просто название? Он глубоко вздохнул, начал говорить, сбился и в отчаянии махнул рукой. — Ну как я смогу объяснить тебе то, что могут представить лишь немногие из моего народа? Я привел тебя сюда, я хотел, чтобы ты оказалась здесь, но теперь ты просишь слишком многого. Нет для этого слов, а если я все-таки попробую тебе объяснять, ты еще сочтешь меня таким же сумасшедшим, как та несчастная на дороге. — С чего ты взял, что я считаю ее сумасшедшей? удивилась Нэнси — Разве тетя Сибил так отнеслась к ней? Ты должен постараться и рассказать мне, Генри, — если ты считаешь, что это важно. А иначе, сурово добавила она, подняв на него серьезный взгляд, — мне будет горько, потому все это окажется только фокусом. Они стояли в двух шагах друг от друга. Глядя не на нее, а на стол, Генри снова начал говорить. — Тогда постарайся представить себе, — сказал он, — представь, что все сущее участвует в Великом танце — абсолютно все: электроны, клетки, все растущее и разрушающееся, все, что кажется живым, и все, что живым не кажется. Люди, звери, деревья и камни, все, что изменяется, поскольку в мире нет ничего неизменного. В этих изменениях и проявляется для нас вечный танец. Закон природы — это гармония, ритм танца, именно благодаря ему одни вещи меняются быстрее, а другие медленнее. Мир представляется нам бесконечно многообразным, люди любят и ненавидят, возникают и гибнут города и народы, вращаются зримые и незримые шестерни, маленькие колеса и огромные галактики, бьются сердца, работает мозг, человек ходит на двух ногах, а горы имеют корни в земле — все это происходит лишь потому, что оно есть в танце. А того, чего нет в танце, не существует вовсе. Представь это, постарайся охватить весь мир и найди его здесь, на столе. Она не отвечала, и после долгой паузы он заговорил снова. — Здесь содержится все знание мира. Наша наука разгадывает его шаг за шагом. А танец всегда — само совершенство, и ничем иным быть не может. Ему неведомы радость или скорбь; это чистое движение, быстрое, как свет, и медленное, как разрушение каменного надгробья в джунглях. Если ты плачешь, то лишь потому, что это ритм танца сложился так; если смеешься, значит, какое-то радостное па требует этого, и твоя воля здесь совершенно ни при чем. Если что-то болит, танец изменяет тебя, если ты здорова — танец несет тебя. Медицина тоже танец. Закон, религия, музыка, поэзия — все это только способы, которыми мы объясняем самим себе малейшие перемещения. Мы даже можем успеть понять их смысл, но в следующий миг они уже исчезают в этом никогда не повторяющемся процессе. О Нэнси, постарайся увидеть это! А большего нам и не дано: только увидеть часть танца в ту малую долю времени, пока мы еще живы! Казалось, сам танец прекратил свое вечное движение в Нэнси, так неподвижна была ее легкая фигурка, так впитывала она странные слова, не проронив ни вздоха, а перед ее глазами продолжали свои бесконечные пируэты маленькие отображения великого мироздания. — Но однажды, — продолжал Генри, — одни говорят, в Египте, задолго до того, как фараон услышал о Юсуфе бен Иакове, другие — в Европе, когда раввины в грезах шептали за стенами гетто непроизносимые слова, третьи вспоминают о тайном учении, которое Церковь объявила колдовством, — однажды танцор заговорил о танце, но не словами, а образами; однажды некое сознание постигло танец до семьдесят восьмой степени и обрело не только знание, но и путь к его достижению. Дальше ритм самого танца творил, преобразовывал естество этого человека в соответствии с гармонией, изначально существующей в каждом, создавая свою собственную летопись. Так явились на свет золотые фигурки. Мы и предположить не можем, кем был этот человек, не знаем, как сделал он все это, но с тех пор фигурки странствовали с таборами цыган по всему миру, пока не оказались здесь. Здесь они пока и остаются. Нэнси слабо шевельнулась, и Генри тотчас же смолк. Ей обязательно надо было показать, что она понимает, о чем говорит Генри. Даже голос ее изменился, когда она с усилием произнесла: — Значит, смотреть на них — все равно что наблюдать мировое движение? Это то, что происходит сейчас — непосредственно сейчас — и нигде не может быть ничего, что не происходило бы здесь? Он указал на стол. — Это — настоящее, — сказал он, — и только настоящее, но даже оно изменяется прежде, чем его можно узнать. — Однако ты говорил, — ответила она, — что тот неизвестный мог узнавать. Как ему это удавалось? И почему фигурки именно такие, а не другие? — Нужен еще один провидец, чтобы объяснить это, — ответил Генри. — И этому провидцу придется проникнуть за форму символов, увидеть их изнутри. Ты понимаешь, в чем тут дело, Нэнси? Иногда там, где не пройти одному, можно пройти вдвоем. Подумай об этом, и еще о том, сколько можно увидеть и сделать изнутри танца, если так много можно увидеть снаружи. Пока мы знаем только, что образов двадцать один и ноль, четыре на четыре и четыре по десять. Несомненно, сами эти цифры очень важны для соответствующего знания, но и их тайна тоже кроется где-то внутри танца. — Но ты ведь, наверное, изучил сами изображения? — спросила она. — Видимо, изображения нужны, во-первых, как некие первоэлементы, порождающие бесконечное число комбинаций, а во-вторых, для того, чтобы можно было хоть как-то представить себе танец. Должно же быть что-то, что можно видеть, по чему можно читать мировое движение… Думаю, для этого они и предназначались, но даже такое понимание со временем было утрачено — возможно, потому, что карты оказались разлученными со своими золотыми образами, словно ребенок, который без матери оказался в чужой стране и так и не узнал родного языка, своего естественного наследия. Генри осекся, словно эта мысль встревожила его, и девушка, вспомнив, видимо, то же самое, произнесла: — Не это ли имела в виду та женщина, которую мы встретили на дороге? — Мне нет дела до того, что она имела в виду, — раздраженно ответил Генри. — Нас теперь не касаются ни она, ни кто-либо еще, кроме нас самих. Ни у кого, кроме нас, нет подлинного права рассуждать о картах или образах. Он смотрел, как мрачнело ее лицо. Но вот она слегка улыбнулась и негромко сказала: — Расскажи мне побольше о картах. — Карты были созданы вместе с образами, — снова заговорил Генри. — Метка на уголке каждой из них — это точный оттиск, имеющийся на основании каждой золотой фигурки. Фигур семьдесят восемь; столько же и печатей, и карт столько же. Изображения на папирусе в точности повторяют фигуры; это рисунки, сделанные с фигур. Здесь у нас единственный подлинный комплект, точно соответствующий оригиналу, и поэтому — единственный комплект, благодаря которому может быть прочитан танец. Танцоры все время перемещаются, но в каждый момент времени их положение друг относительно друга определено, и когда карты связаны с танцем, они располагаются в том же порядке. Взаимосвязь осуществляется через руки гадателя, а по тому, как ложатся карты, мы можем прочесть судьбу того, кто их держит. — А как же масти, ты говорил, они связаны со стихиями? — спросила Нэнси. Генри кивнул. — Правильно. Во внешнем мире они — возрастающая сила четырех стихий, имеющих соответствия в человеческом теле. — А остальные? — продолжала расспрашивать Нэнси. — Старшие Арканы? Он подошел к ней ближе и понизил голос, как будто не хотел, чтобы золотые танцоры знали, что он говорит о них. — Это истины, — сказал он, — или факты, называй, как хочешь, принципы мышления, проявление совместного существования: Смерть и Любовь, некоторые Добродетели и Размышление, Милостивое Солнце Мудрости, и так далее. Ты должна их увидеть, словами этого не передать. — А Дьявол — он действительно дьявол? — Это бессмысленная ненависть и злоба, которая живет в каждом из нас. — А Жонглер — если он и вправду жонглер? — Это начало всех вещей — проявление, неустойчивость равновесия, взлет и падение. Это способ, с помощью которого Он, кем бы он ни был, формирует начало и ход самого танца. — Значит, это Бог? — спросила Нэнси, тоже переходя на шепот. Генри нетерпеливо шевельнулся. — Что мы можем знать? Дело же не в словах. Бог, или боги, или не боги вообще — они существуют и могут быть выражены в такой форме. Если хочешь, называй это Богом, но лучше называть его Жонглером и не иметь при этом в виду ни Бога, ни Его отсутствие. — А Шут? — помедлив, спросила она. — Шут — это то, что не движется, больше мне о нем нечего сказать, — мрачно отозвался Генри. — Предания, устные и письменные, говорят обо всех танцорах, кроме Шута; о нем молчат и тайные учения, и предсказатели. Я так и не смог выяснить, чем он может быть. — Однако тетя Сибил видела, как он движется, сказала она. — Потом сама у нее спросишь, — сказал Генри. — Сейчас еще не время. Ну вот, я рассказал тебе все, что мог; дальше придется поработать твоему воображению. Когда тебе откроется смысл, тогда посмотрим, сможем ли мы при помощи Таро найти свой путь в те края, которые лежат за туманом. А сейчас я хочу показать тебе кое-что еще. Подожди минуту. Он помедлил в раздумье, потом направился к противоположной стене, скрытой драпировками, и исчез за ними. Послышался стук, словно открыли окно, и Генри тут же вернулся. — Если ты посмотришь на эту комнату снаружи, сообщил он, — то увидишь, что в ней четыре окна. Я открыл восточное. А теперь смотри. Он подошел к дальней части стола (ее можно было бы назвать восточной) и, пошарив рукой под ним, выдвинул дополнительную столешницу. Шириной она была около трех футов, и теперь стол почти касался занавесей. На золотой поверхности Нэнси заметила какие-то знаки, напоминавшие очертания материков на карте мира. Укрепив эту часть стола дополнительной ножкой, Генри начал раскладывать карты. Старшие Арканы он положил на самом краю по порядку номеров, но начал не с первой, а со второй карты — Императрицы, и дошел до двадцатой — Страшного Суда с изображением Руки, выступившей из тумана. Огромная рука разбивала саркофаг, чтобы дать возможность подняться скелету, лежавшему в нем. Рядом Генри положил карту с номером 21 — Мир. На ней гибкая женская фигура поднималась в лучах света к ясному синему небу, оставив под ногами луну, солнце и звезды. Первую карту с Жонглером, подбрасывающим в воздух маленькие шары, он поместил почти в центре; двенадцатую карту с изображением Колеса фортуны прислонил к краю стола и спрятал под ней Шута. Потом точными и ловкими движениями распределил остальные карты. Четыре масти разложил слева направо, сначала монеты, потом чаши, жезлы и мечи. Отделив от каждой масти короля, королеву, рыцаря и пажа, он частично перекрыл ими Старшие Арканы. Перед ними, тоже слегка перекрывая их, легли десятки, девятки, восьмерки и семерки, затем, в том же порядке шестерки, пятерки и четверки, затем — тройки и двойки; а перед ними — тузы каждой масти, так что вся колода Таро лежала, изгибаясь по дуге, вдоль стола, указывая в сторону открытого окна за занавесями. Покончив с этим, он отступил к Нэнси, обнял ее и сказал: — Смотри на занавеси. Она подчинилась, но время от времени взгляд девушки возвращался к картам на краю стола. Скоро она заметила изменения в рисунке танца: Жонглер явно приближался к «своей» карте. Ей казалось, что он бежит очень быстро, при этом в воздухе вокруг него кружились не меньше двух дюжин шаров. Жонглер топнул по своей карте, и она соскользнула с места. Ее падение потревожило Колесо Фортуны, и тут же все карты пришли в движение, скользя поверх друг друга, подныривая под соседние. Нэнси смотрела как зачарованная, пока Генри не прошептал ей в самое ухо: «Занавеси!». Она подняла глаза и в первый момент вместо занавесей увидела лишь золотой туман, знакомый по предыдущей ночи. Но он уже клубился, рассеивался, таял в ночной глубине. Поначалу она решила, что занавеси исчезли, и перед ней — открытое окно, но тут же усомнилась, поскольку не заметила одной простой вещи — оконной рамы. Темные драпировки просто терялись в темноте. Нэнси вгляделась, и так же как накануне в тумане перед ней разворачивалась собственная судьба, так теперь пришли в движение куда более серьезные вещи. Фигурки двигались, двигались карты, и во тьме начинало возникать далекое видение. Зеленоватое сияние развернулось перед ней; на миг Нэнси показалось, что она слышит шум морских волн. Сквозь зеленовато-синий туман стала проступать береговая черта, и наконец она увидела волны. Пока она смотрела, изображение уменьшилось. Маленький и далекий, словно искусно сделанная игрушка, перед ней лежал континент — с городами и реками, железными дорогами, лентами шоссе. Наконец картинка сформировалась и оказалась знакомой Нэнси узнала очертания Голландии, Бельгии и Северной Франции. Масштаб все еще менялся. Проступили Альпы, вырисовались контуры Италии, вот собор Святого Петра, выполненный с невероятной тщательностью и видимый до самой мелкой детали, а дальше простирались моря, острова и бескрайние равнины. Всего трижды успело ударить ее сердце, а взгляд уже обежал Индию и Азию с проблесками озер, и Эверест, чей крошечный пик проступал сквозь дымку расстояния, а когда она вздохнула в следующий раз, Тибет уже наползал на Китай, а линия горизонта уходила все дальше и остановилась наконец на побережье Японии. Перед ней раскинулась Евразия, и в глубине души она точно знала, что это — не воспоминания и не модель, а сам огромный континент со всем, что на нем находится. Перед ней действительно была часть планеты, населенная миллиардами обитателей. Опираясь на крепкую руку Генри, словно наклонившись с огромной высоты, она напряженно вглядывалась и смогла различить кое-какие признаки человеческой деятельности. Вот по дорогам движутся точки — больше всего их в Северном Китае. Нэнси сосредоточила внимание на этом районе. Он мгновенно разросся, а остальная часть видения поблекла и отдалилась. Бессознательно ей захотелось увидеть людей, и она их увидела — одиночек-пешеходов, группы людей, целые армии в постоянном движении — подробности ускользали, но там несомненно передвигались армии. Она увидела горящий город, окруженный войсками. Нэнси побоялась увидеть подробности и тут же изображение снова отдалилось, теперь она опять видела весь континент разом. Но картина изменилась: равнины и горы качались как во время землетрясения; они распадались, принимая новые формы, росли, менялись, золотые образы продолжали свой нескончаемый танец на фоне золотых земель. Никакого стола не было уже и в помине. Словно рожденные движениями танца, вставали из небытия народы и возникали империи, строились города, а потом над ними проносилась Смерть; плащ Императора вбирал в себя белизну альпийских снегов; реки впадали в моря, а моря — в никуда, их воды принимали чаши, вереница поднятых сосудов извивалась среди танцоров. Два священника, один из Тибета, другой из Рима, встретились в танце; Иерофант сделал несколько торжественных шагов навстречу Влюбленным — благодарное сердце Нэнси все время старалось не упустить их из вида. Танец продолжался в пустоте, но даже и теперь она видела в центре неподвижного Шута, а вокруг него все бежал по кругу Жонглер, ни на миг не переставая подбрасывать шары. Все это время Нэнси ощущала присутствие Генри и, осознав это, поняла, что он стал ближе, словно придвинулся. Как будто в ответ на его движение справа, с самого края тьмы, выступили двое Влюбленных. Внезапно она увидела всех остальных танцоров по обе стороны, так что пара плыла меж двух рядов фигур к тому месту, где стоял, словно ожидая их, Шут. Как только двое молодых делали новый шаг, за ними тут же приходили в движение и другие пары: Император с Императрицей, Иерофант в митре с Монахиней; Влюбленные шагнули на вершину Колеса фортуны и пошли дальше, перед ними поднялась фигура Повешенного, им пришлось разнять руки, чтобы обойти его с обеих сторон, и теперь уже каждый из них нес свой крест, а Смерть и Дьявол двинулись по пятам; тогда они вбежали в Башню, которая рушилась и воздвигалась заново, но выбежали из нее уже далеко друг от друга, и тут из каждой фигурки хлынул золотой свет, его потоки слились, над ними засияли солнце, луна и звезды; однако путь им преградило надгробие, и тогда Шут — по-прежнему неподвижный Шут! — протянул руку, коснулся могильной плиты, и оттуда поднялся скелет; он снова соединил руки Влюбленных и остался с ними. Шут двигался, он приближался! И в этот момент Нэнси перестала видеть и Влюбленных, и скелет, танцоры исчезли, остался лишь Жонглер, возникший неожиданно откуда-то справа у нее перед глазами. Он быстро двинулся по широкой дороге, тут же впрочем разошедшейся множеством тропинок, а потом побежал навстречу Шуту. Они встретились и обнялись, мячи роились над ними, как золотой дождь — и вот уже золотой туман скрывает все и застилает зрение; а потом потускнел и он. Перед Нэнси снова чуть колыхались тяжелые занавеси, и она опять почувствовала, как шевельнулся Генри.Глава 8 РОЖДЕСТВО В ДЕРЕВНЕ
За ужином в сочельник было объявлено, что на Рождество семейство Кенинсби намерено посетить деревенскую церковь. М-р Кенинсби бывал в церкви каждое воскресение, это давало ему основание украшать официальные анкеты утверждением: «член Англиканской церкви». Правда, он никогда не пытался выяснить, в чем, собственно, состоит особая религиозная идея, которую несет в себе Церковь Англии, тем не менее посещение церкви в рождественское утро, равно как и следовавшая за ним прогулка, составляли для м-ра Кенинсби части незыблемого ритуала. Сыграло свою роль и немалое раздражение, вызванное хозяевами. В церковь идти было просто необходимо, особенно после того, как Аарон Ли отказался от благочестивой прогулки, сославшись на возраст, а Генри — на необходимость просмотреть кое-какие деловые бумаги. Впрочем, Аарон предоставил в распоряжение семейства Кенинсби автомобиль и шофера, так что никаких чрезмерных усилий от м-ра Кенинсби не требовалось. М-р Кенинсби был твердо убежден в том, что посещение церкви является частью нормальной жизни, но при этом не должно требовать от прихожанина чрезмерных усилий. М-р Кенинсби считал, что сестра разделяет его взгляды, то есть считает религию и любовь частью нормальнойжизни. Во всяком случае, именно так он некогда истолковал слова Сибил о том, что именно они и есть нормальная жизнь. М-р Кенинсби не знал, регулярно ли сестра ходит в церковь; если да, то она ничего об этом не говорила, но к столу никогда не опаздывала. Этого было вполне достаточно, чтобы и ее записывать «членом Англиканской церкви»; впрочем, Сибил никогда не возражала. То же определение м-р Кенинсби без колебаний ставил в анкетах и напротив имени Нэнси, хотя она-то уж точно по собственной инициативе в церковь не ходила. Ну да не беда, вот повзрослеет и будет ходить, а даже если и не будет, то по крайней мере станет считать, что это следует делать. Душевное состояние самой Нэнси рождественским утром было слишком сложным, чтобы думать еще и о благочестии. Она решила сопровождать отца отчасти потому, что раньше всегда ходила с ним в храм, но еще больше ей хотелось хоть немного отдохнуть от новых ошеломляющих экспериментов. Она нуждалась в убежище, где хотя бы в течение часа ее никто не будет теребить, даже Генри. Последние события возле золотого стола запомнились плохо. Кажется, Генри рассказывал о возможности читать судьбы мира точно так же, как судьбы отдельных людей, но она не слушала, она с позором отступила, почти бежала и (вопреки всем его обещаниям хорошего сна) полночи глаз не могла сомкнуть, видя перед собой только последний встречный рывок Шута и Жонглера, поток падающих шаров, разбивающихся о завесу золотого дождя, и облако не то брызг, не то золотого тумана. Однако когда она в последний раз взглянула на стол, Шут по-прежнему был неподвижен. Значит, ей не дано видеть, как тете Сибил. Но в том, другом ее видении Шут все-таки двигался! Ей хотелось обсудить это с тетей, но утром она едва заставила себя встать к завтраку, и до самого похода в церковь возможности поговорить так и не представилось. Может быть, в церкви… надо будет выбрать удобное местечко. Ничего необычного в ближайшие час-два не предвиделось, разве что приходский священник в очередной раз решит разнообразить чем-нибудь Символ веры. Аарон Ли предупреждал, что настоятель — энтузиаст церковной музыки. В этот раз он, похоже, собирался представить на суд публики некоторые собственные сочинения. Нэнси это вполне устраивало — что может быть дальше от восторга или таинства, чем вариации распева Символа веры! Всю дорогу м-р Кенинсби ворчал о приверженности Церкви к Символу веры св. Афанасия, и Сибил в конце концов поинтересовалась, чем он ему так не нравится. М-р Кенинсби спросил, считает ли она этот текст христианским, и Сибил ответила, что не видит в нем ничего особенно нехристианского, если вспомнить основные догматы. — И что ты называешь основными догматами? вопросил м-р Кенинсби таким тоном, словно ответа на его вопрос вовсе не существовало. — Бог есть Любовь и Воплощение Любви, — простодушно ответила Сибил и добавила: — Конечно, согласен человек с этим или нет — другой вопрос. — Я не собираюсь оспаривать догматы, — проворчал м-р Кенинсби. — Только я бы сформулировал это иначе. Впрочем, такие вещи трудно определить. Я просто не вижу, как все эти проклятые пункты… К этому времени они добрались до церкви. Взглянув на маленькое старинное здание, Нэнси подумала, что если оно тоже являлось частью танца, то большую часть времени провело в каких-нибудь звездных мирах. Казалось, изменчивость, свойственная всему на свете, не имеет к храму никакого отношения. Но разум тут же напомнил ей, что незыблемость, каменный покой арочного входа — лишь одна, видимая часть драмы противостояния могучих духовных потоков. Напряжение чувствовались во всем: сама арка держалась благодаря сложению противоположных сил; недаром ведь последнее состояние материи называется Силой, так, кажется? Электрические силы, ядерные или что-то в этом роде… Если вся эта древняя красота состоит из электронно-ядерных взаимодействий, то часть танца, соответствующая храму, должна быть настолько быстрой, что за ней не угнаться даже Жонглеру с шарами… Нэнси опередила Сибил и первая подошла к церковной скамье. Стоило ей только преклонить колени, как она сразу же оказалась частью танца, средоточием образов, за которыми стояли карты, напророчившие будущее. «И мужчина будет обязан тебе всем». Всем? Да хочет ли она, в самом деле, чтобы Генри был обязан ей всем? Не лучше ли, чтобы в нем оказалось нечто такое, чему она будет всем обязана? «И женщина будет управлять тобой» — вот что было самым неприятным в пророчестве. Не нуждается она ни в каких женщинах, указывающих ей, что делать; во всяком случае, хотелось бы посмотреть на женщину, которая попробует это сделать. Как там было дальше? «И ты умрешь очень богатой…». К этому времени она уже встала с колен и села на скамейку — ну что же, пока все идет, как она задумала. Да, но можно ли понимать предсказание в прямом смысле? Образы Смерти, Дьявола и Дамы Чаш танцевали вокруг нее, а в словах предсказания чудилась глухая угроза. Но чем все это может повредить ей, пока она вместе с Генри? А ведь действительно, если они будут работать вместе, работать в самом высоком смысле, она может умереть очень богатой. Дверь открылась, диакон возгласил: «Гимн шестьдесят первый. Христиане, восстаньте!». Христиане зашевелились, нашли в сборниках гимнов нужное место и восстали. Хор слаженно начал гимн, и Нэнси послушно отдала слитному звучанию свой голос.Христиане, восстаньте, встречайте счастливое утро, В которое родился Спаситель мира: Поднимайтесь…
Ее голос пресекся; следующие слова гимна словно взглянули на нее в упор. Хор и все собрание закончили строку:
… и поклонитесь таинству Любви.
Таинство Любви… Но чем же, кроме любви, полно ее сердце? Рождественская тема стиха вдруг ушла далеко-далеко. Нэнси послышался бесплотный голос; кто-то обращался к ней, просил сделать именно то, к чему она и сама стремилась всей душой. «Поднимайтесь и поклонитесь таинству любви». Что же они делают, зачем поют об этом в храме? Гимн ведь не может говорить о такой любви? Или может, а она раньше просто ничего не понимала? Церковь перестала быть убежищем; теперь Нэнси воспринимала ее как повелительный призыв. Огромные валы подлинной жизни, исполненной высочайшего смысла, нахлынули и подхватили Нэнси. Она резко повернулась к Сибил, и та, почувствовав рядом движение, оглянулась и внимательно посмотрела племяннице в глаза как раз в тот момент, когда хор выпевал: «Хвала искупляющей любви!». Нэнси, показывая пальцем на первую из великих строк, прошептала: — Это правда? Сибил взглянула на страницу, посмотрела на Нэнси и ответила, как показалось девушке, с каким-то торжеством в голосе: — Попробуй, дорогая. — Высокая фигура, спокойное лицо, темные, все еще яркие глаза бросали вызов, поддразнивали и подбадривали. Хор между тем вел гимн дальше, и на следующей строке голос Нэнси почему-то начал дрожать: «Высочайшую славу Божию поем днесь». Она еще раз торопливо пробежала глазами по странице — ничего особенного в словах гимна не было, и стихи в общем-то слабые. Но одна-единственная строка продолжала настойчиво призывать: «Поднимитесь и поклонитесь таинству любви». Все вокруг уже закрывали сборники гимнов и открывали молитвенники. Нэнси в последний раз посмотрела на удивительные слова и сделала то же самое. … Двое Влюбленных бежали вперед. Нет, не точно вперед — что-то разделяло их. По отдельности преодолели они вторую часть пути, порознь танцевали со скелетом. Она видела их довольно отчетливо, но еще лучше вспоминался Жонглер — «и Бог, и не-Бог», как сказал Генри, — бегущий к загадочному Шуту. «Аминь», — пели вокруг нее, и это тоже было похоже на танец. Она не замечала ни пения хора, ни хода церковной службы, пока рядом не возвысился голос Сибил: «И ныне, и присно…». Что — ныне и присно? Слава, слава. Нэнси села, когда начали петь псалмы, и кожей спины ощутила неодобрительный взгляд отца. Все равно; ей не выстоять на ногах посреди этого потока силы и восторга, так созвучного силе и восторгу, поселившимся в ее сердце, среди этого пения и парящих, танцующих слов, которые роились в ее сознании, озаренные сияющими фигурками Таро. Пока читали Символ веры, Нэнси никак не могла прийти в себя. Должно быть, из-за хаоса, царившего в ее душе, даже знакомые слова Афанасия Великого, так не понравившиеся отцу, внесли свою лепту в душевный переворот, совершавшийся в ней. Пока звучала первая часть, все шло обычным чередом; Нэнси не знала о музыкальных новациях местного настоятеля и не могла решить, как к ним относиться. Между тем мужской хор и хор мальчиков, пожалуй, слишком восторженно, призывали чествовать единого Бога в Троице и Троицув единице3; затем, пожалуй, излишне игриво, они согласились принять один постулат и решительно отреклись от другого, почти такого же; обсудив варианты весьма сложных взаимоотношений между ипостасями Троицы, они в конце концов признали неистинным то, что и в страшном сне не могло привидеться никому, кроме самого автора Символа. Всю эту часть Нэнси благополучно пропустила мимо ушей. Но вдруг одна из строф второй части захватила ее. Слова оказались для Нэнси полными неожиданного значения. Голоса обоих хоров слились, возглашая богочеловечество Христа — «Он Бог и человек… но Христос един»; затем мальчики смолкли, а мужчины продолжали: «Един же не применением Божества в человечество, но восприятием человечества в Божество». Здесь мужские голоса смолкли, а мальчики радостно подхватили: «Един всесовершенно». Мысль эта, отпущенная на свободу, воспарила под сводами: «Един не слиянием естеств, но единением…» — слова взлетали, танцевали, торжествовали, — »единением, единением, » — и вот тут все голоса смолкли, и лишь один, звонкий и чистый, подвел итог, выговорив четко, протяжно и строго: «… единением ипостасей». Нэнси завороженно вслушивалась: загадочная фраза показалась ей значительной и прекрасной. Она приоткрывала что-то непостижимое и все же доступное человеку, а хор уже перечислял деяния Христа на земле, озаренные вечной славой: «и ныне, и присно, и во веки веков…». А потом все опустились на колени, и настоятель, как требовал канон, называл знаки земной власти, молясь о здравии «нашего монарха короля Георга». На протяжении всей остальной службы Нэнси в положенных местах крестилась, вставала, садилась, опускалась на колени, не очень вникая в смысл происходящего. Два потока бытия, сталкиваясь и завихряясь, омывали ее душу. Вот отъезд из Лондона, порыв и страсть, образы, открывшиеся в ночи, голоса рождественской службы, улетающие под купол храма, а вот совсем другое — тишина, безмолвие и отрешенность Императора, неколебимый покой Сибил, что-то в самой Нэнси, затаившееся в предчувствии, ожидании… одинокий голос, возгласивший единство, недвижимый Шут посреди нескончаемого танца. Первый поток увлекал ее за собой; второй вынуждал остановиться. Молодость и неопытность мешали этим потокам слиться, не давали душе обрести единство. Еще совсем недавно все было так просто. А теперь… Даже тех двоих, что сидели сейчас рядом с ней, Нэнси воспринимала совершенно иначе. Уважение к тете все больше походило на благоговение; фраза «Попробуй, дорогая» звучала как ответ дельфийского оракула. Отец тоже переменился. Он больше не выглядел нелепым, вызывавшим легкое раздражение напыщенным пожилым джентльменом, которого она привыкла видеть каждое утро; эти его черты оказались вдруг неважными. Одинокий, замкнутый, он хотел от дочери совсем немного, да только она не захотела понять, чего именно. На нем нет вины за то, что отношения не сложились. Это она виновата; ее сердце впадает во грех, когда начинает противопоставлять себя остальным. Тетя Сибил сказала, что она никого не любит и, наверное, была права, потому что задела ее за живое. Она сгорала от стыда. Нет, теперь все будет по-другому. Она должна вычистить душу и сердце, прежде чем осмелится предложить себя Генри для той великой работы, к которой он готовится. Вернувшись из церкви, Нэнси, жаждавшая прямо сейчас начать новую жизнь, с разочарованием выяснила, что служебные обязанности отнимут у Генри не только утро, но и день. Он виновато извинился, а она не упустила возможности подразнить его. — Папа идет гулять, а ты собрался сидеть взаперти. Я понимаю, ты стараешься дать мне возможность спокойно познакомиться с обстановкой или почитать какой-нибудь детектив. Одна беда, у твоего деда их, кажется, не так много? У него все книги такие серьезные, а большинство еще и на каких-то тарабарских языках. Ладно, займусь вчерашней газетой, деваться некуда. — Я должен это сделать, — проговорил Генри довольно непоследовательно. — Другой возможности не будет. — Было бы желание — нашлись бы и возможности, — вздохнула Нэнси. — Ты просто не хочешь. Ты не считаешь, что ради меня стоило бы отказаться от всего мира? — Я хочу только того, что должно, — ответил он так серьезно, что она почти испугалась. — Я знаю, дорогой, — мгновенно сменив тон, ответила Нэнси. — Я тебя не обидела? Ты говоришь так, словно собираешься сделать что-то ужасно важное, о чем я и понятия не имею. Вопреки ожиданиям, он не ответил, просто отошел к окну и замер, разглядывая морозный ясный день. Он хотел обнять ее, но побоялся, что сердце выдаст его. Оно гулко бухало в груди, и не любовь была тому причиной. Он хотел заговорить с ней, но побоялся, что внимательная и чуткая Нэнси по его голосу догадается о задуманном преступлении. Сейчас она была самой главной помехой. Без нее все было бы просто. Вот он, будущий «внезапно скончавшийся мужчина», сидит за одним столом с Генри и Нэнси. Простит ли она, когда узнает? Должна, должна! Иначе весь его замысел обречен, он сам недавно объяснял это деду. Только бы она смогла! Только бы увидела так же ясно, как он сам, что жизнь ее отца — ничто по сравнению с великой задачей объединения колоды и фигур Таро. Если удастся сделать это, тогда скоро они с Нэнси смогут войти в мистический танец и увидеть его изнутри. Им должно повезти больше, чем Джоанне. Еще немного, и они смогут управлять младшими элементами. И он никому не позволит встать на пути к цели. Она поймет его, когда обретет знание; но до тех пор он не осмелится рассказать ей обо всем. Это было бы просто жестоко по отношению к ней, уговаривал он себя; решение за них обоих предстоит принять ему одному. Завтрак проходил невесело. Гостям вдруг стало тоскливо и неуютно, планы хозяев словно отзывались в них смутными предчувствиями. Казалось, комнату заполнила серая хмарь. Аарон не мог отвести напряженного взгляда от дам, которых ему приходилось развлекать; Генри время от времени резко и решительно поглядывал на м-ра Кенинсби. Тот, как нарочно, не мог остановиться, вспоминая рождественские обеды прежних лет, затем перешел к обедам вообще, поговорил о рецептах, всесторонне обсудил тему идеальной кухни, упомянув газовые плиты, духовки-гриль, вакуумные печи, коснулся научных открытий, вернее, их популярного изложения в современных газетах — и так далее. Сибил пришлось помогать ему просто потому, что остальные хранили упорное молчание. Нэнси вдруг ощутила усталость и озноб, хотя в комнате было тепло. Ее обескураживало поведение Генри. Сколько бы она не смотрела на него, надеясь обрести радость и умиротворение, ее глаза не встречали ответа. Генри пристально разглядывал собственные руки, и она тоже впервые взглянула на них как на странные приспособления для малопонятных экспериментов. Смуглая кожа, узкие запястья, длинные пальцы. Те самые руки, которые ласкали ее ладони, которые она так любила гладить и поддразнивать, стали вдруг чужими и странными. Она окинула взглядом стол; над ним двигались пять пар рук, таких же чужих и непостижимых. Этакие ловкие обезьяны, нет… больше, чем обезьяны… Нэнси почувствовала вопросительный взгляд Сибил, но упрямо не повернула головы. Голос отца приводил ее чуть ли не в бешенство. Он все еще говорил — глупо, бессмысленно говорил. Попечитель умалишенных! Да он сам слабоумный, только без справки. Ну почему он никак не умрет? Звякнули вилки. М-р Кенинсби тут же сообщил, что вилки — изобретение времен королевы Елизаветы. Нэнси неожиданно для самой себя выпалила: «А вот во времена Свифта было принято говорить „после смерти королевы Елизаветы“, а „после смерти Анны“ — никогда. Ты знал об этом, Генри? Пальцы Генри сжали скатерть, словно рептилия, внезапно выползшая из-под стола. — Нет, — неожиданно резко ответил он, и все пятеро разом замолчали. Стало так тихо, словно тень одной из упомянутых королев прошла мимо сидящих, направляясь по делам из одного невообразимого мира в другой. Сибил нарушила тишину, сказав просто: — Наверное, это потому, что сменились династии. Про Георга II, если я правильно помню, так тоже никогда не говорили. — Что-то нездоровые у нас пошли разговоры, хрипло проговорил Аарон. Таким голосом могла бы вещать рептилия, которая только что представилась Нэнси. Холодно… холодно… и голоса этих холодных тварей так режут слух… Эй, что со мной? Совсем голову потеряла, — остановила она себя, отгоняя видение. — Это же просто м-р Ли, дедушка Генри. Он говорит что-то… какой угрюмый… не просто угрюмый жуткий! И все кругом такие неестественные — Генри, во всяком случае, неестественный, а вот отец совершенно естественен, а м-р Ли… Он опять говорит. Нэнси вслушалась. — Здесь сохранился небольшой архив, — услышала она, — вам, наверно, будет интересно взглянуть. Стихи, дневниковые записи, несколько писем… — Я бы с удовольствием посмотрела, — ответила Сибил. — Интересно, что он был за человек? — Боюсь, я просматривал эти документы недостаточно внимательно, чтобы удовлетворить ваше любопытство, — отозвался Аарон. — Но он, конечно, был в отчаянии: заговор провалился, а с ним и его карьера. Сибил улыбнулась. — Он верил в это? Как глупо с его стороны! — Разве это глупо — добиться своего или умереть? — спросил Генри. — Скорее, непропорционально, по-моему, улыбнулась Сибил. — Человек готов умереть, лишь бы не оставить своего дела. А если дело вдруг оставит его? У ваших романтиков-одиночек столько пафоса! Они и мысли не допускают, что могут ошибаться. Нэнси снова начало знобить. Даже приятный голос Сибил не мог избавить слово «ошибаться» от гнета обреченности. «Ошибаться» ошибиться непоправимо. Ошибиться в том, что казалось средоточием всей жизни, быть не правой, поступать не правильно… О, наконец-то завтрак заканчивается. Она поднялась и вслед за тетей и Аароном прошла в гостиную, ненавидя всех, начиная с себя, а сильнее всего — бумаги несчастного пэра. М-р Кенинсби, впрочем, решительно повернул к двери. — Пойду пройдусь до деревни и обратно, — объявил он Генри, выходившему из столовой вместе с ним. — Если встречу викария, то поздравлю с удачной утренней службой — ярко, кратко и в самую точку. И проповедь была мила и изящна. Так спокойно и убедительно! — И о чем шла речь? — с неожиданным любопытством спросил Генри, вопреки собственной воле пытаясь задержать собеседника. «Ярко, кратко, спокойно, — подумалось ему, — а тучи, между прочим, уже сгущаются над головой пожилого джентльмена. Башня его жизни уже шатается, и толкает ее моя собственная рука». — О том, чтобы быть добрым и справедливым, отозвался м-р Кенинсби. — Для деревенской паствы в самый раз. Ну, мне пора. Не стоит задерживаться без нужды. — Когда пойдете обратно, на перекрестке — налево, не забудьте, — напомнил Генри. — Налево так налево, — согласился м-р Кенинсби и ушел. Генри тоже отправился по делам — но в гостиной, где Нэнси ждала его с замиранием сердца, он так и не появился. Нэнси обругала себя и с отвращением уставилась в дневник пэра — подлинный восемнадцатый век! Сибил между тем начала читать вслух.
Кларинде: по получении письма.
Желаешь ли узреть Судьбу, Кларинда злая? Тебе помог бы, я, о прошлом вспоминая. Пока хранит тебя сей Град, коварная девица, Но Мысль моя летит сквозь стены и темницы. Едва расстались мы, как предан я забвенью, И Верность отдана тобой на посрамлены. В моем Отчаянье ты видишь лишь Страданье, Присущее всегда Влюбленному созданью. Во мне ж оно всю душу иссушило, Заставив ненавидеть то, что Радостию было…
«Что радостию было». Нэнси нашла в себе и эту радость, и эту ненависть, и тут же ощутила знакомую усталость. Ей лучше пойти прилечь. К чаю она, наверное, будет чувствовать себя получше. Может, и Генри к тому времени освободится, и тогда радость ее будет настоящей, не вымученной. Едва чтение поэмы закончилось, Нэнси вынесла бедному пэру безжалостный приговор. — По-моему, поэт он был просто никакой. Ну, бросила его Кларинда, и что? Мистер Ли, вы меня простите, если я пойду полежу немного? А то у меня глаза сами закрываются. — Конечно, конечно, — тут же отозвался Аарон. — Поступайте как вам угодно. Надеюсь, вы не переутомились? — Да нет, что вы, — сказала Нэнси. — Я просто… просто невыносимо хочу спать. Сама не знаю, что со мной. Нэнси и Сибил улыбнулись друг другу. — Любовь — утомительное занятие, — заметила Сибил. — По крайней мере, пока ему учишься. Во сне Нэнси посетило лишь одно кошмарное видение. Ей почудилось, что отец падает в пропасть, и она проснулась. Ее разбудил крик — или то был вой ветра? Что-то тяжко билось в окно; на миг ей пригрезилось огромное белое лицо, потом она поняла, что идет снег — плотный, тяжелый снег. Она не сразу пришла в себя. Погода совершенно переменилась. За окном потемнело, но в комнате было странно светло от круговерти белых хлопьев. Крик (или завывание ветра?) послышался снова. Еще не вполне проснувшись, Нэнси села на постели. Уже около пяти, отец давно должен был вернуться. Нет, она не могла ошибиться, это кричал он, это его искали странные белые лица. Она неуверенно направилась в гостиную, потом, подгоняемая внезапным страхом, помчалась в прихожую. У двери стояли Сибил и Аарон. Сибил надевала пальто, Аарон возражал, объяснял что-то… Нэнси подошла к ним. — Вот и я. Тетя, неужели ты собираешься гулять? Ветер потряс входную дверь и поглотил ответ Сибил. Нэнси осмотрелась. — А где папа? — Там, — коротко сказала Сибил. — Я как раз собираюсь его встречать. — Он еще не вернулся? Но он же наверняка заблудится… Если бы не этот сон с пропастью! Нет здесь никаких пропастей, но он же кричал! — Это неразумно, — видимо уже не в первый раз сказал Аарон. — Давайте я лучше позову Генри. Жаль, шофера я уже отпустил. Сонливость мигом слетела с Нэнси. Волной нахлынули предчувствия, страх, холод. Отец давным-давно должен был вернуться — и куда, наконец, запропастился Генри? Не может же он работать в таком адском шуме. Отец пропал, Генри пропал — теперь еще тетя собирается уйти — а она? — Лучше я, — сказала Нэнси. — Не надо тебе выходить на улицу, тетя. Я сама пойду. — Ты можешь пойти и поискать Генри, — посоветовала Сибил. — Мистер Ли один со всем не управится. С твоим отцом наверняка все в порядке, но помощи он, пожалуй, обрадуется. Даже моей. Помоги мистеру Ли закрыть дверь. Но если отец пошел не той дорогой… Если его направили не в ту сторону… если его предали… Сибил открыла дверь. Ветер и снег яростно рванулись в дом. Сибил отвернула лицо и проговорила: — Сильно метет. — Пожалуйста, не ходи, — вдруг жалобно попросила Нэнси. — Вдруг и с тобой что-нибудь случится? Лучше я сама пойду. Ну чем ты ему поможешь? — Иди и отыщи Генри, — приказала Сибил. Ее высокая фигура на миг задержалась на пороге, сражаясь с напором ветра, потом шагнула вперед и пропала. Не на шутку встревоженный Аарон пытался закрыть дверь. Встреча Сибил с разбушевавшимися стихиями вовсе не входила в его планы. Но как он мог остановить ее? Нэнси, досадуя на себя, бросилась ему помогать и, справившись с дверью, помчалась на поиски Генри. Где он может быть? Ее подгонял страх. Генри и отец — и крик в метели. Вот комната Генри — но его там нет. Она заторопилась дальше. Пусто. Может быть, он в комнате с фигурками? Тогда старику придется открыть ее. Но Аарон тоже как сквозь землю провалился, а ветер завывал все сильнее. Она накинулась на служанок в кухне, явно побаивающихся метели — не видели ли они мистера Ли? — но поймав их недоуменные взгляды, бросилась дальше. Что ж, раз его нет в доме, она пойдет одна. Она должна идти. Забежав в свою комнату и натягивая пальто, Нэнси выглянула в окно. Ей вдруг отчаянно захотелось увидеть возвращающегося отца. Глупая надежда! Окно выходило на террасу с противоположной стороны дома. И тут она увидела Генри. Он стоял в дальнем конце террасы и напряженно смотрел на дорогу, ведущую в деревню, словно высматривал что-то, сам при этом оставаясь невидимым. Заметить его можно было только из двух верхних окон. Нэнси едва различала сквозь метель его фигуру, но это, несомненно, был он. Не понятно было, что он здесь делает. Не отца же встречает вот уж нелепо! Наверное, для него это было важно, но даже самые важные дела подождут. А сейчас он пойдет с ней. Она выпорхнула из комнаты, слетела по лестнице, промчалась по коридору, ведущему через гостиную к маленькой двери на террасу. Не больше тридцати ярдов отделяли ее теперь от Генри. Она толкнула дверь и попыталась выбраться наружу. Неистовый ветер буквально пригвоздил ее к стене дома. Сплошной снежный поток обрушился с небес. Нэнси смогла только уткнуться лицом в стену и жалобно позвать: «Генри!». Она крикнула лишь один раз, да и то с трудом услышала себя, а на большее не хватило дыхания. Как он может стоять здесь на таком ветру? Очередной порыв так притиснул Нэнси к стене, что на миг она забыла, зачем пришла, и потянулась к двери — уйти отсюда, спрятаться от стихии, но тут же отдернула руку. Нет, Генри же здесь, и ей нужно добраться до него. Он стоял далеко, в противоположном конце террасы; значит, если она пройдет вдоль стены до конца, а потом (если понадобится) проползет вперед хотя бы и на четвереньках, то непременно найдет его. Если только он не уйдет… В безумии ветра ощущался ритм; он поднимался до пронзительного воя и потом немного стихал, прежде чем снова усилиться. В короткий миг затишья она смогла поднять голову и увидела только спокойно падающий снег. Она отвернулась как раз вовремя — следующий порыв обрушился на нее, как огромная дубина, — и поползла дальше вдоль стены. Там, в этой круговерти, были тетя Сибил, и ее отец, и Генри. О Господи, но почему же Генри? Отец оказался там по случаю, а Сибил — по… по любви. По любви… Выбраться бы отсюда, и пусть упражняется в любви тот, кому это нравится! «Нет, нет, — прошептала она самой себе. — Нет, дорогой, прости меня». Она вгляделась и заметила какую-то фигуру. Но это был не Генри. Сквозь снег, прямо в воздухе, предваряя новый порыв слепящего, давящего ветра, возникли очертания человека, размахивающего не то жезлами, не то дубинками. За ним маячил еще один. Нэнси видела качающиеся булавы, слышала вой ветра. Земля начала уходить у нее из-под ног и пришлось вцепиться в стену. Сумасшедшие воспоминания, почти стертые из памяти недавними бурными событиями, вдруг явственно всплыли перед ней. Смерть с серпом — земля, просыпавшаяся из карт цыган, потопивший Армаду — и ветры, воющие так, словно они снова гонят по беснующемуся морю разбитые, потерявшие мачты корабли. Генри — где же Генри? Что он делает на дальнем конце террасы? Вопрос еще не успел сложиться у нее в голове, а она уже угадала ответ — и взмолилась: «Генри, милый мой, не надо!» Она упорно пробиралась навстречу концу, не смея даже мысленно представить его. Что бы там ни было, она должна добраться; Сибил велела ей найти Генри — а Сибил, быть может, уже нет. Никому не уцелеть в таком урагане, вот испанские корабли и разбились о шотландские скалы. Но если Сибил мертва — значит, все зависит от одной Нэнси; ее оставили здесь выполнить просьбу куда более важную, чем она сама. Постойте, как это Сибил может не быть? Сибил, которая видела танцующего Шута, которая сказала ей: «Попробуй, дорогая»… А она что делает? Ползет вдоль стены! Смерть приближается к ней, и Повешенный смотрит в лицо, и Башня вот-вот обрушится, и скелет преграждает путь — но она движется! «Поднимайтесь и поклонитесь таинству любви». Она выпрямилась и взглянула прямо в лицо буре. Неподалеку что-то качалось вверх-вниз. Она заставила себя оторваться от стены; вот он, конец, вот сюда звала ее Любовь, и она добралась, хотя это было не просто. Еще шаг, и еще. Штормовой ветер пригнул ее к земле, заставил упасть на колено, но когда она подняла голову, то совсем близко увидела движущиеся тени — и поняла, что это ладони. Они удерживали что-то и ритмично двигались. Они были огромными, гигантскими. Ее собственные руки там, в золотом тумане, были такими же — только эти окутывали белая вьюга, и снежинки разлетались от них. Не вставая, она продвинулась ближе, смутно ощущая, что там ее поджидает еще один кошмар, хотя и другого рода. Но если она правильно угадала природу этого кошмара, то ураган удастся остановить. Огромные руки двинулись снова, и целые сугробы снега обрушились на нее с новой силой, буквально сбив с ног. Но она была уже почти у цели; прямо над ней могущественно помавали истинные причины ненастья. Не поднимаясь с колен, она выпрямилась, попыталась поймать реющие длани и промахнулась. Великанские ладони взмыли вверх. Но вот они снова начали опускаться, и Нэнси сделала судорожный рывок вперед. На этот раз попытка удалась, она поймала руки, но удержать не смогла. Неумолимая сила воздела их снова вверх, поднимая ее за собой. Что-то выскользнуло из пальцев, мелькнуло и исчезло. Она судорожно сжимала знакомые ладони, пытаясь удержать, отвести назад. Наконец руки подались — и она оказалась на груди у Генри. Он настолько внутренне сосредоточился и слился с ритмом заклятья, что поначалу не ощутил ее присутствия. Кто-то поймал и отвел его руки — а в следующий миг он уже прижимал к себе заснеженную фигурку в сером пальто. Он не успел понять, кто это, и вскрикнул от ужаса, приняв ее за неведомое существо, за одного из обладателей жезлов, который дерзнул подкрасться к хозяину. Впрочем, он тут же понял ошибку и закричал, не скрывая ярости: «Ты идиотка! Полная идиотка! Ты же рассыпала карты!» В сумраке он лихорадочно пересчитал оставшиеся листы. У него на руках было четыре старших масти. Остальные рассыпались в тот момент, когда Нэнси схватила его за руки, и теперь танцевали в снежном вихре, ломая ритм, внося в бурю хаос стихии. Он рванулся было вперед, но Нэнси обхватила его за плечи, и он не посмел освободиться. Катастрофа, двойная катастрофа! Магические инструменты потеряны, а вихрь вырвался на волю! Он растерялся. Нэнси с полузакрытыми глазами бормотала: «Генри, не надо, пожалуйста, Генри…» — Ты уже сделала все, что могла, — глухо проговорил он. Между ними больше не было секретов, и теперь можно было говорить, не таясь. — Останови бурю, — настаивала Нэнси. — Дорогой, не делай этого. Не таким способом. — Я не могу, — сказал Генри. — У меня больше нет карт. Пойдем-ка внутрь. Нельзя здесь стоять. Кто знает, что может случиться. Он не повысил голос, она не возразила. Надеждам и чаяниям обоих пришел конец. Башня, которую воздвигал каждый из них своими стремлениями, желанный небесный Вавилон рухнул в грохоте противящихся друг другу воль и языков, и ужасающая тишина наполнила оба сердца. Наступило время нового союза — союза отчаяния. Генри обнял Нэнси за плечи. — Пойдем. Первые шаги дались с трудом, но дальше было еще хуже. Шторм разыгрался с новой силой. В воздухе закипела битва, сами небеса, бывшие прежде только безучастными свидетелями происходящего, пришли в движение. Начинался бунт естественных и сверхъестественных сил. В какое-то мгновение Нэнси оторвало от Генри, но они тут же снова соединили руки, охваченные единым порывом самосохранения. Дважды метель сбивала их с ног, и они пробирались ползком, пока случайная промашка врага не позволяла им встать. Едва живые, добрались они до открытой двери, как до безопасной гавани. Но для спасения следовало предпринять еще кое-что. Генри, спотыкаясь, добрел до кухни и позвал на помощь. Одна служанка занялась Нэнси, вторая вытерла пол и вместе с Генри заперла дверь. Едва был задвинут засов, как Генри рухнул без сил прямо на пол, разом забыв и о своем плане, и о своем крахе, и о своем достижении.
Последние комментарии
8 часов 55 минут назад
9 часов 13 минут назад
9 часов 22 минут назад
9 часов 23 минут назад
9 часов 26 минут назад
9 часов 43 минут назад