КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 409873 томов
Объем библиотеки - 546 Гб.
Всего авторов - 149409
Пользователей - 93341

Последние комментарии

Впечатления

стикс про серию twilight system

не плохая серия

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
кирилл789 про Обская: Проект таёжного дьявола (Фэнтези)

2016 год. на блинчиках с творогом на завтрак я читать прекратил. зато вычленил всё-таки годы повального клонирования этих блинов-оладий во всех лфр: 2015-2016, для особо тупых авторш ещё и 2017-18. в КАЖДОМ рОмане они жрут эти блины! блины-оладьи, оладьи-блины, аристократы жрут, дегенераты, попавшие в параллельные миры попаданки делают изумительное блюдо "блин" и местный король-принц-лорд балдеет! какое блюдо! молоко у них в параллелях есть, мука есть, яйца тоже, пекут пироги, торты, пирожки, а до блинов не додумались! тупые какие параллельтяне, блин.
или авторши, из райцентров понаехавшие, где блин - королевская еда на завтрак, обед и ужин, и великое ЛАКОМСТВО для нагрянувших гостей. потому что ничего другого на стол от нищеты голимой поставить и нечего. ну и нечего этим было хвалиться, рОманы сочиняя. из которых "на раз" вычленяется место рождения очередной "специалистки" по аристократам-королям-лордам. не позорились бы, кошёлки.

Рейтинг: +4 ( 4 за, 0 против).
кирилл789 про Обская: Единственная, или Семь невест принца Эндрю (Детективная фантастика)

весело и ненапряжно. очень приятная вещь.)

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Обская: Единственный, или Семь принцев Анастасии (Любовная фантастика)

любовно-страдательно,) и без всяких пошлостей. конец немного скомкан на мой взгляд, но сути не меняет - очень читабельно.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Van Levon про Онсу: Планировщики (Триллер)

Неспешное повествование о суровых буднях корейского наёмного убийцы. Юмора (чёрного), на мой взгляд, не так уж и много, но он очень интересный и качественный. Почему-то напомнило "Криптономикон", хоть там совсем и не об этом. И главное - я теперь совсем по другому смотрю на свою скромную коллекцию "Хенкельс" на кухне.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Обская: Дублёрша невесты, или Сюрприз для Лорда (Любовная фантастика)

милое повествование, закончившееся хорошим концом против которого нет никакого внутреннего протеста. оказывается даже без 100 раз за день спотыканий на ровном-ровном месте и падений, облизываний пальцев, без "тебе грозит смертельная опасность и как её избежать я расскажу когда-нибудь потом, может быть", без тупых безумных слёз, и прочей гнуси, прекрасно можно написать интересно. не вызывая у читателя белой пены на губах и кровавых слёз.
в общем, после этой первой моей книги мадам обской, буду читать её дальше.) чтение должно доставлять удовольствие.
остальным бы писулькам это помнить.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
robot24 про Башибузук: Конец дороги (Альтернативная история)

Думал новое...
Часть старого

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Хранитель света (fb2)

- Хранитель света (а.с. Инкассатор-8) 1.22 Мб, 361с. (скачать fb2) - Андрей Воронин

Настройки текста:



Воронин А. Н. Инкассатор. Хранитель света 

Глава 1

Почти все лето шли дожди — день за днем, практически без остановки. Бешеные, едва ли не тропические ливни сменялись серой моросью, в воздухе на целые дни повисала мельчайшая водяная пыль; затем со стороны пролива подтягивались свежие, беременные тоннами воды тучи, дождик становился чаще и тяжелее, тихий шорох по карнизам и крышам превращался в уверенный перестук, будто там, снаружи, без памяти вкалывали многочисленные торопливые плотники, и вот уже с неба опять валилась стеной серая холодная влага — струилась по асфальту, промывала русла между гранитными торцами брусчатки, которая, наверное, помнила времена Столетней войны. Рыжая черепица крыш потемнела и блестела, словно лакированная, водосточные трубы пели на разные лады, извергая пенные струи, отсыревшая штукатурка приобрела угрюмый серый оттенок, сделавший уютные добропорядочные особняки похожими на несокрушимые бетонные доты линии Маннергейма. Проезжавшие автомобили стеной поднимали грязную воду, словно торпедные катера, идущие в атаку, и эта вода с тяжелым плеском рушилась на узкие безлюдные тротуары — безлюдные не из-за дождя, а просто потому, что местные жители давно отвыкли перемещаться в пространстве на своих двоих. Вода была повсюду: она хлестала с низкого неба, она текла по улицам, бурлила в стоках ливневой канализации, черными неподвижными озерами стояла в подвалах; в воздухе ее было столько, что оставалось лишь жалеть об отсутствии в человеческом организме такого необходимого приспособления, как жабры.

За городом стеной стояла сочная зеленая трава, и по самое брюхо в этой траве лениво бродили коровы — огромные лоснящиеся флегматичные твари, более всего напоминавшие раскормленных бегемотов. Одного взгляда на эти размеренно жующие туши хватало, чтобы понять, откуда в здешних магазинах такое мясо. Местных свиней Юрий не видел — как-то не довелось столкнуться, не паслись они в поле и по городу тоже не бродили, — но предполагал, что и они недалеко ушли от коров. Было совершенно непонятно, откуда у здешней скотины такие фантастические габариты, — порода, что ли, такая? Поначалу Филатов решил, что это действительно порода, и придерживался такого мнения до тех пор, пока не столкнулся на улице с овчаркой, напоминавшей туго набитый меховой мешок. В минуты раздражения, которые в последние недели случались все чаще, Юрий думал, что местные животные являют собой истинное лицо западной цивилизации — сытое, благополучное, не знающее никаких проблем, кроме одной: что бы такое сожрать, чего оно, лицо, еще не жрало? Он понимал, что несправедлив, но если у аборигенов и существовали какие-то проблемы, то суть их оставалась для Юрия непонятной — столь же непонятной, наверное, сколь непонятны были им проблемы Юрия Филатова.

Потом тучи ушли. Однажды утром Юрий проснулся, увидел в окне солнце и почувствовал некоторый душевный подъем, длившийся, впрочем, совсем недолго — до тех пор, пока он не вспомнил, где находится. Увы, хорошая погода почти ничего не меняла, разве что давала ему возможность возобновить свои пешие прогулки по окрестностям — прогулки, от которых его уже тошнило. В этом городишке он был едва ли не единственным пешеходом и, судя по всему, рассматривался аборигенами как некая достопримечательность: вот это наша церковь, это ратуша, а вот это — наш русский, он здесь каждый день прогуливается… Не пугайтесь, он безвредный — пока, по крайней мере, никого не покусал… Водители, проезжая мимо него, сигналили и приветливо махали рукой, обитатели соседних коттеджей приветливо здоровались, но не более того. Впрочем, большего, наверное, и не требовалось: даже при отсутствии языкового барьера Юрий наверняка не знал бы, о чем с ними говорить.

Как бы то ни было, увидеть солнце после четырех недель непрерывного дождя оказалось чертовски приятно. Юрий выбрался из постели, в одних трусах подошел к окну, закурил и распахнул разбухшие от воды створки. Снаружи потянуло знобкой утренней прохладой, воздух все еще был сырым, но небо над городом ярко голубело, а красная черепица крыш и каменные плиты тротуара уже начали подсыхать. Никаких луж на улице не наблюдалось: дотошные европейцы устроили все таким образом, что воде негде было задержаться. Вся она ушла в ливневую канализацию — по крайней мере, здесь, в пригороде Льежа. Судя по тому, что Юрий накануне видел по телевизору, в других местах дела обстояли хуже: реки снова вышли из берегов, как в прошлом году, грозя превратить старушку Европу во вторую Атлантиду. Он понятия не имел, насколько серьезно положение: смотреть местное телевидение оказалось сущим наказанием, поскольку ни французского, ни фламандского языка Юрий не знал, а его познания в немецком ограничивались несколькими фразами из военного разговорника. Он недурно владел английским, но английский в здешних краях знали единицы, а подавляющее большинство местных жителей, похоже, не ощущало ни малейшей потребности в изучении иностранных языков.

Попыхивая сигаретой, Юрий смотрел на улицу. Дымок, в утреннем свете казавшийся жемчужно-голубым, извилистой струйкой тек в открытое окно. Во дворе напротив сухонькая бодрая старушонка, несмотря на ранний час, занималась, судя по всему, оценкой ущерба, нанесенного дождями. Она стояла подбоченясь у распахнутой двери подвала и, вытягивая шею, заглядывала внутрь. Свет в подвале не горел, и Юрий на таком расстоянии не мог разглядеть, что творится там, внутри. Однако догадаться об этом было несложно;

обращенный к себе самой неразборчивый монолог старушонки то и дело прерывался энергичным возгласом «Мёрд!». Это короткое словечко, столь часто употребляемое местными жителями, было одним из немногих французских слов, которые Юрий знал с самого детства. Он вычитал его у Виктора Гюго в описании битвы при Ватерлоо, где наполеоновские гвардейцы отвечали этим словом на предложение англичан сдаться в плен. По наблюдениям Филатова, слово это было единственным ругательством в лексиконе аборигенов, и это опять же казалось ему загадочным: неужто французский язык и вправду так беден? Вряд ли дело было в утонченности европейского воспитания, поскольку «дерьмо» — словечко не из тех, которые принято употреблять в приличном обществе; впрочем, могло оказаться, что Юрий просто не различал других ругательств в быстром потоке чужой речи.

— А, мёрд! — в последний раз с чувством воскликнула старуха и с усилием захлопнула разбухшую дверь подвала.

Некоторое время она, звеня связкой ключей, ковырялась в замке, после чего, потешно семеня тонкими, как хворостинки, ногами, скрылась в доме. Спустя минуту пластинчатая стальная штора, закрывавшая ворота гаража, с противным скрипом поехала вверх. Юрий потушил в пепельнице коротенький окурок, но не спешил отходить от окна: он знал, что будет дальше, и не хотел отказывать себе в этом занятном зрелище.

Внутри гаража негромко застучал движок; роллет поднялся до конца, и в то же мгновение соседка Юрия выехала из гаража верхом на ярко-красном мопеде с фирменным знаком «Рено» на бензобаке. На старушонке был старомодный бежевый плащ, черные тупоносые туфли на низком каблуке, а голову покрывал легкий платок, концы которого были по-простецки завязаны узлом под подбородком. Из-под платка кокетливо выглядывала тщательно завитая седеющая челка, на длинном носу блестели очки с сильными линзами в мощной роговой оправе; дерматиновая хозяйственная сумка висела на руле мопеда. Вырулив на проезжую часть, старуха лихо газанула и исчезла за поворотом улицы раньше, чем закрылись ворота гаража.

«В магазин поехала, — подумал Юрий с улыбкой. — Лихая бабка! Интересно, сколько ей лет — шестьдесят, семьдесят?»

Смотреть стало не на что. Он отошел от окна, натянул джинсы и босиком пошлепал в ванную. Счетчик воды висел на самом видном месте, и, как только Юрий открыл кран, эта штуковина принялась вертеться как сумасшедшая. Она здорово действовала на нервы, поскольку вода здесь стоила недешево — так же, впрочем, как и все остальное. Первое время Юрий никак не мог взять в толк, зачем лихая наездница из дома напротив таскает воду ведрами из установленного во дворе поливочного крана — водопровода, что ли, в доме нет? Понимание пришло вместе со счетом за воду: похоже, кран во дворе был «левым», вода через него шла мимо счетчика, и сообразительная бабуся таскала тяжеленные ведра на второй этаж исключительно в целях экономии. Умываясь, Юрий вспомнил анекдот про чукчу, который жаловался приятелю на свою русскую жену: дескать, всем хороша, только очень грязная — каждый день моется…

«Что за народ? — думал он, скобля подбородок безопасной бритвой. — Ну никакой фантазии! То ли дело наши, русские! Счетчик поставили, деньги за воду дерут? Да ради бога, какие проблемы! Открутил краник чуть-чуть, чтобы капало, заткнул сток в ванне — глядишь, за ночь литров пятьдесят набежало. Хочешь — пей, хочешь — мойся… Впрочем, у нас ведь и счетчики свои, отечественные. А у здешних капиталистов, очень может быть, счетчики и на капли реагируют…»

Он с некоторым усилием поборол желание немедленно проверить установленный в ванной счетчик на вшивость, закончил бритье, опрыскался одеколоном и, похлопывая себя по щекам, отправился готовить завтрак. Продукты здесь были хороши, особенно мясо и особенно если брать его не в супермаркете, а у мясника в лавке за углом — в той самой, где на вывеске пониже названия гордо красуется год основания — тысяча восемьсот девятнадцатый. Почти двести лет торговать мясом — это, товарищи, к чему-то обязывает…

Юрий раскалил сковороду и бросил на нее толстый ярко-красный ломоть говяжьей вырезки. Сковорода зашипела, заскворчала, по кухне пополз восхитительный аромат. Аппетит Юрия, до сих пор мирно дремавший где-то в недрах организма, немедленно проснулся и решительно заявил о себе. Нетерпеливо притопывая босой ногой, Филатов прожарил мясо, разбил поверх него два яйца с оранжевыми желтками и, когда глазунья была готова, аккуратно выложил все это великолепие на тарелку. В хлебнице обнаружилось пол-упаковки тостов, которые Юрий никогда не жарил, а употреблял просто так — уж очень хорош был хлеб, да и резать его не требовалось, он так и продавался — нарезанным и готовым к употреблению…

«Эх, — подумал он, наполняя томатным соком высокий стакан, — какая закуска пропадает! Под такую закуску да в хорошей компании не грех и бутылочку повалить, и даже не одну. Холодненькую, со слезой, да под душевный разговор…»

Жуя мясо и запивая его томатным соком, он подумал, что сейчас, после полутора месяцев вынужденного заточения в этой каменно-черепичной дыре, был бы до смерти рад поболтать даже с Серегой Веригиным, соседом по московскому дому. Плевать, что он пропойца и трепло, и не блещет умом, и до смерти боится собственной жены. Зато свой, русский, без камня за пазухой…

«Сволочи, — подумал Юрий о тех, кто вынудил его прятаться в этой бельгийской деревушке. — Упыри проклятые, никак вы крови моей не напьетесь, все вам мало. Работу вашу за вас сделал — мало, икону бесценную сберег — мало… Совести у вас нет! И на икону вам плевать, и на работу плевать, и на меня плевать с высокой колокольни. Вам власть нужна, чтобы играть людьми, как оловянными солдатиками, чтобы, как говорится, на каждого месье имелось досье, а все остальное вам, кровососам, по барабану…»

Он доел яичницу, по старой привычке подчистил тарелку хлебной коркой, отправил корку в рот и криво усмехнулся: злиться на сотрудников спецслужб — то же самое, что обижаться на дождь или спорить с землетрясением. Это все явления одного порядка, и уберечься от них можно одним лишь способом — вовремя убраться подальше. Вот он и убрался, а что ему здесь скучно… Ну, так ведь какому-нибудь погорельцу, скажем, тоже не очень-то весело. Так вышло, ничего тут не попишешь…

С того места, где он сидел, через открытую дверь был виден угол стоявшего в гостиной камина. За стеклянной дверцей этого монументального сооружения, обложенного фальшивыми булыжниками, аккуратной горкой лежали пыльные березовые поленья, помещенные сюда исключительно в декоративных целях. Настоящие дрова в здешних краях ценились чуть ли не на вес золота. Юрию вспомнилось, как однажды хозяин соседнего коттеджа, человек весьма состоятельный, у него на глазах выгрузил из багажника своего сверкающего «Ягуара» охапку каких-то кривых грязных сучков. Филатов тогда не сразу понял, для чего этому лощеному месье понадобились какие-то гнилые ветки — мастерит он из них, что ли? И лишь позже, когда из широкой каминной трубы богатого соседского особняка лениво пополз жидкий дымок, Юрий сообразил, что это были дрова. Ехал человек через лес, увидел сбитые ветром сучья, остановился и подобрал — не пропадать же добру. А ведь он их не просто подобрал, а фактически украл, нахальнейшим образом стянул из-под носа у законного владельца, потому что здесь, в законопослушной Бельгии, как и во всей Западной Европе, бесхозных сучков просто не бывает.

Он залпом допил сок, поставил на плиту джезву с кофе и, пока суд да дело, вымыл под краном тарелку и стакан, с недоверием косясь на стоявшую в углу кухни посудомоечную машину. Агрегат этот вызывал у Юрия искреннее недоумение: он никак не мог взять в толк, зачем держать этакое диво в квартире, рассчитанной на одного, максимум — двух человек? Конечно, если копить грязную посуду в течение нескольких дней, то, наверное, при помощи этой штуковины можно сэкономить на воде, да и руки опять же пачкать не придется. Ну а между загрузками машины что же — так и жить по колено в испачканных тарелках?

Он как раз домывал сковородку, когда кофе запузырился и пополз вверх, норовя вылезти через край и привольно разлиться по всей плите. Юрий решительно пресек эти поползновения, переставил джезву на холодную конфорку, покончил с грязной посудой и перелил кофе в увесистую керамическую кружку с изображением двух кроваво-красных сердец, пронзенных оперенной стрелой. Наконечник стрелы был нарисован чисто условно, в виде острой галочки, и, подумав, каково придется несчастным влюбленным сердцам при попытке удалить стрелу, оснащенную таким острием, Юрий передернул плечами. Впрочем, каждый счастливый влюбленный мечтает о том, чтобы стрела Амура торчала в его сердце вечно, а с таким наконечником исполнение его мечты, можно сказать, гарантировано.

Юрий отхлебнул кофе и, отставив кружку подальше, еще раз с усмешкой посмотрел на глупую картинку. В голову лезла всякая чепуха — надо полагать, от хронического безделья. Кружку эту он, поддавшись общему ажиотажу, купил на дешевой распродаже в соседнем супермаркете. Бельгийцы хватали эти копеечные кружки как ненормальные, а Юрию как раз требовалась какая-нибудь посудина для кофе и чая. Вот он и присоединился ко всем, чтобы не выделяться.

Он поискал глазами сигареты и вспомнил, что они остались на подоконнике в спальне. Пепельница и зажигалка, надо полагать, обретались там же. На ходу прихлебывая черный кофе, Юрий вернулся в спальню, поставил кружку на подоконник и закурил, стоя у окна. Тут ему пришло в голову, что его голый торс, маячащий в открытом окне, может вызвать недовольство соседей. «Черт их разберет, этих европейцев, — подумал он. — Еще, чего доброго, не так истолкуют. Мне только не хватает неприятностей с полицией нравов…»

Придя к такому выводу, он положил дымящуюся сигарету на край пепельницы, отошел от окна и стал натягивать майку. В это время с улицы донесся шум подъехавшей машины. Двигатель работал практически бесшумно, слышалось только шуршание шин по подсыхающему асфальту. «Хорошая машина, — подумал Юрий, — новая. И, скорее всего, не французская».

Судя по звуку, машина остановилась где-то неподалеку, может у соседнего дома. Хлопнула дверца. Юрий вернулся к окну, взял в одну руку кружку с кофе, сунул в зубы сигарету и выглянул наружу, поймав себя на том, что превращается в провинциальную кумушку, только кулька с семечками недостает. «Надо купить, — подумал он. — Сяду на подоконник, буду сплевывать шелуху со второго этажа на тротуар и созерцать течение жизни. Правда, у них тут не больно-то поплюешься: во-первых, сразу оштрафуют, а во-вторых, тут если и найдешь в продаже подсолнухи, так непременно чищеные».

Машина — черный спортивный «БМВ» — действительно стояла на подъездной дорожке соседнего коттеджа — не того, что слева, в котором обитал собиратель гнилых сучков, а который располагался справа от дома, где снимал квартиру Филатов. Этот коттедж в течение всего времени пребывания Юрия в Бельгии стоял с опущенными роллетами на дверях и окнах. Там никогда не горел свет, никто не подстригал траву в игрушечном, обнесенном каменной оградой дворике.

На раскисших от затяжного дождя клумбах за домом наряду с одичавшими цветами бурно произрастала милая сердцу русского человека лебеда. Тем не менее объявления о продаже или сдаче в аренду Юрий не видел; следовательно, хозяева просто временно отсутствовали — например, совершали кругосветное путешествие, или гостили у родственников, или просто лежали в больнице. А теперь, значит, вернулись… Глядя на припаркованную машину, Юрий склонен был предположить, что хозяева все-таки путешествовали, развлекались — уж очень машина была хороша.

Хозяева оказались под стать своему автомобилю. Перемежая глотки затяжками, Юрий наблюдал, как черноволосый молодой человек в темных брюках и белоснежной рубашке, с виду настоящий мачо, сердцеед, любимец женщин всех возрастов, галантно помог выбраться из машины своей спутнице — тоже очень молодой и сногсшибательно красивой блондинке в обманчиво простых джинсах и коротеньком топике, на груди и спине которого было крупными белыми буквами написано по-английски: «Осторожно! Эта сука дерется». Утвердившись обеими ногами на гладком асфальте подъездной дорожки, девушка первым делом повисла на шее у своего спутника и наградила его долгим поцелуем. Поцелуй этот был таков, что Юрий, наблюдавший описываемую сцену из окна второго этажа, смущенно отвел глаза: ему показалось, что еще немного, и парочка займется любовью прямо на капоте своей бешено дорогой тачки.

Впрочем, до этого дело не дошло. С видимым сожалением отклеившись от своего спутника, девушка что-то негромко сказала и повернулась к машине. Молодой человек так же негромко ответил, открыл багажник и вынул оттуда две сумки. Одна из них была обычной спортивной сумкой, зато другая представляла собой роскошный дорожный сак из тонкой натуральной кожи благородного коричневатого оттенка. Юрий заметил, что, склонившись над открытым багажником, молодой человек украдкой вытер губы. Впрочем, это еще ни о чем не говорило: с физиологической точки зрения поцелуй — это простой обмен жидкостями, и, каким бы горячим ни было твое чувство к партнеру, ты вовсе не обязан ходить с ног до головы в чужой слюне. Да и о губной помаде забывать не стоит, даже если это помада твоей возлюбленной — единственной и неповторимой. Но жест, которым черноволосый красавец утерся после поцелуя, все равна показался Юрию каким-то чересчур вороватым.

Филатов мысленно одернул себя. Во-первых, отношения соседей касались его, случайно застрявшего иностранца, в последнюю очередь, а во-вторых, Юрий, как и все профессиональные бойцы, привыкшие часто получать по физиономии и давать сдачи, инстинктивно недолюбливал таких вот прилизанных красавчиков с фигурами пляжных атлетов: ему казалось, что они чересчур заботятся о своей внешности, а значит, в острой ситуации полагаться на таких нельзя, подведут. А женщины, особенно такие молодые, избалованные, не нюхавшие настоящей жизни, как эта стройная блондинка, этого, как правило, не понимают. Им подавай картинку из модного журнала, и лишь потом, сто раз опалив крылышки, они начинают понимать: не все то золото, что блестит…

Поймав себя на этой мысли, Юрий усмехнулся и сделал хороший глоток из кружки. Кофе уже основательно остыл, но не утратил крепости и хорошо прочищал мозги. А прочистка мозгов сейчас, похоже, была Юрию Филатову просто необходима.

«Старый кобель, — подумал он, имея в виду, естественно, не черноволосого мачо, а себя персонально. — На сладенькое потянуло? Перетолчешься, ничего с тобой не сделается. Интересно, есть в Льеже улица красных фонарей? Черт, второй месяц здесь торчу, а таких вещей не знаю. Есть, наверное… И вообще, отсюда до Голландии рукой подать, а уж там-то с этим делом полный порядок. Смотаться, что ли, на денек? Заодно и посмотрел бы, что за Голландия такая… А?»

Впрочем, он точно знал, что никуда не поедет, и не потому, что к этому имелись какие-то препятствия, а по той простой причине, что ехать ему никуда не хотелось. Он уже накопил достаточно впечатлений о Западной Европе и мечтал только об одном — поскорее отсюда убраться. Он был сыт по горло Европой и европейцами, а вестей из Москвы все не было.

Собственно, их и не могло быть, этих вестей. Юрий знал, как умеют спрашивать на Лубянке, и потому не сказал, куда едет, даже Дмитрию Светлову — единственному, пожалуй, человеку во всей огромной Москве, которого он мог почти без оговорок назвать своим другом. Вот именно, почти… Оговорки существовали всегда, и дело тут было не в Светлове или ком-то еще, а в самом Юрии Филатове.

«Нелепый я все-таки человек, — подумал он, с грустью заглядывая в опустевшую кружку и гася в пепельнице окурок. — Сбежал в эту дыру, не позаботившись о связи, а теперь вот сиди и думай, закрыли они там мое дело или нет. Может, на меня давно махнули рукой, а я тут забился в угол и сижу, как премудрый пескарь. Надо Светлову позвонить… А что если его телефон до сих пор прослушивается? Сегодня я позвоню Димочке, а завтра сюда приедут невзрачные с виду ребята, коренные бельгийцы, вежливо возьмут и повезут в аэропорт, а оттуда — прямиком на Лубянку шить какую-нибудь мокруху…»

Пока Юрий Филатов предавался невеселым раздумьям, его новые соседи скрылись в доме. Негромко жужжа, поползли вверх оконные роллеты, и дом сразу преобразился, приобрел жилой, приветливый вид. На втором этаже открылась форточка, за занавеской мелькнула голая женская рука. Юрий услышал девичий смех, а потом в доме включили музыку — какую-то французскую попсу, выгодно отличавшуюся от русской хотя бы тем, что Филатов не понимал слов.

На щеку ему сел прилетевший из полей комар, здоровенный, как все местные скоты, и с ходу, не примериваясь, впился — как булавку воткнул. Юрий прихлопнул кровососа, негромко выругался на языке Тургенева и Толстого, закрыл окно и пошел одеваться: пора было отправляться на ежедневную прогулку по окрестностям, да и в магазин стоило заглянуть — пива в доме не осталось ни капли, не говоря уже о чем-нибудь покрепче.

* * *

Выйдя из душа в просторной мужской рубашке на голое тело, Даша опустилась на кровать, села, по-турецки поджав длинные загорелые ноги, дотянулась до лежавшего на тумбочке телефона и, продолжая одной рукой вытирать мокрые волосы, другой привычно вызвала из памяти аппарата знакомый номер.

В миниатюрной трубке долго гудело и щелкало. Слушая эту музыку и рассеянно промокая волосы мохнатым банным полотенцем, Даша краем уха ловила доносившийся из ванной плеск воды — дорога была долгой, и Дэн, разумеется, тоже захотел принять душ. Вообще-то, он был Денис, но все называли его Дэном, а иногда даже Дэнни — и здесь, и в Париже, и на Золотом Берегу, где они познакомились прошлым летом. Даша подозревала, что так же его называли и в Москве, но с уверенностью утверждать этого не могла, так как вместе в Москве они не были ни разу, и на то имелись веские причины.

Она посмотрела в висевшее на стене зеркало в резной деревянной оправе и осталась довольна своим видом. Сейчас, после горячего душа и бокала красного вина, ей не требовался даже тот минимум косметики, к которому она обыкновенно прибегала, чтобы подчеркнуть свою природную красоту. Она была чиста, свежа и дьявольски привлекательна. Даша рассеянно уронила полотенце и провела узкой ладонью по гладкой ткани покрывала. Прикосновение было нежным, шелковистым; ладонь скользнула выше, мягко прошлась по колену и легонько, будто сравнивая, погладила внутреннюю поверхность бедра. Тело немедленно начало наливаться сладкой истомой, глаза сами собой закрылись от предвкушения, но в трубке уже перестало щелкать и пиликать, теперь там один за другим тянулись ровные длинные гудки, и Даша, открыв глаза, поспешно придала лицу бодрое, веселое и отчасти деловитое выражение. Сейчас она была любящей дочерью, спортсменкой-комсомолкой, лучшей студенткой на курсе, стипендиаткой, серьезно относящейся к учебе и готовящейся без проблем получить вожделенную степень бакалавра. Выражение лица, настроение и голос находятся в теснейшей взаимосвязи, и Даша отлично об этом знала. Она хорошо владела своим голосом и, в общем-то, не нуждалась в контроле над выражением своего лица, но с зеркалом все-таки было легче. Конечно, для такого разговора следовало приодеться, нацепить что-нибудь этакое, скромное и строгое — например, один из этих облегающих свитерков с высоким горлом, которые так обожает папочка, — а волосы гладко зачесать назад и собрать на затылке в «конский хвост». «А хорошо все-таки, что у меня нет видеотелефона, — подумала она, слушая гудки в трубке и плеск воды в душевой кабинке. — Правильно папочка сделал, что не купил! А я-то, дура, на него обиделась, скандал закатила, три дня не разговаривала… То-то он бы сейчас «радовался», глядя на свою любимую доченьку!»

Очередной гудок оборвался на середине.

— Слушаю, — раздалось в трубке.

Голос был мужской, густой, самоуверенный, начальственно-отрывистый — голос занятого человека, руководителя, которого грубо оторвали от важных дел. Услышав этот голос, Даша испытала привычный укол раздражения, но, как обычно, сразу же взяла себя в руки и бодро улыбнулась своему отражению в зеркале.

Отражение улыбнулось ей в ответ; вид у него был спортивно-комсомольский до тошноты, то есть, по мнению Даши, совершенно идиотский. «Не переборщить бы, — подумала Даша. — У него чутье, как у волка, и в последнее время он как-то странно со мной разговаривает. Подозревает, что ли? Или сам завел себе какую-нибудь шлюшку из модельного агентства и боится, что я об этом проведаю?»

— Привет, папуля, — жизнерадостно сказала она. — Контрольный звонок.

— А, это ты! — тотчас обретая такой же жизнерадостный тон, откликнулся голос в трубке. — Здравствуй, лапуля! Как дела?

— Как обычно, лучше всех, — бодро отрапортовала Даша. Она с детства ненавидела этот обмен приветствиями: «Привет, папуля! — Здравствуй, лапуля!», — но воспринимала его как неизбежное зло — к счастью, мелкое, едва ли не самое мелкое из выпавших на ее долю зол. — Грызу гранит науки, не жалея зубов. Кстати, ужасная дрянь этот ваш гранит.

— Неужто невкусно? — деланно изумился голос в трубке, принадлежавший отцу Даши.

— Сам попробуй, — шутливо-капризным тоном предложила она. — Гранит — он и есть гранит.

— Пожалей мои вставные челюсти! — взмолился отец. — Эти дантисты, чтоб ты знала, такие негодяи… И потом, я свою порцию гранита давно сгрыз, и не в Сорбонне, как некоторые симпатичные девицы, а в Воронежском инженерно-строительном.

— Воронежский инженерно-строительный институт, — задумчиво, нараспев продекламировала Даша. Рубашка на ней распахнулась, но она нарочно не стала прикрываться — пусть бы посмотрел на свою симпатичную студентку! — Получается ВИСИ… Звучит!

— Не просто звучит, а звучит правдиво, — уточнил папуля. — Так что тебе, солнышко, грех жаловаться.

— А я и не жалуюсь, — спортивно-комсомольским голосом сообщила Даша, обводя указательным пальцем сначала правый, а потом левый сосок. — Наоборот, я очень ценю твою родительскую заботу. Нет, правда-правда, ценю. Спасибо тебе, папулечка! Ты у меня самый лучший!

— Рад слышать, — растроганно произнес голос в трубке. Он казался искренним, но Даша хорошо знала обладателя этого голоса и поневоле задалась вопросом, какой процент этой растроганности приходился на долю актерского мастерства, отточенного многолетними упражнениями в облапошивании себе подобных.

— Как там у вас погода? — спросила Даша.

— Жара несусветная, и опять, кажется, леса горят.

— А у нас все еще льет как из ведра, — сказала Даша. За окном вовсю светило солнце, но в Париже действительно шел дождь, она только что убедилась в этом, включив телевизор и посмотрев сводку погоды. — Слышишь, как хлещет?

Она повернула телефон в сторону открытой двери ванной, где все еще плескался под душем Дэн.

— Кошмар! — ужаснулся отец. — Какой-то всемирный потоп! Бедная моя девочка! Смотри не простудись. Главное, следи, чтобы ноги были сухими.

— Должна тебя огорчить, папуля, — меняя тон, ласково промурлыкала Даша. — Боюсь, настало время снова проявить родительскую заботу.

— То есть? — осторожно спросил папуля, который, разумеется, все прекрасно понял, но решил, как видно, на всякий случай прикинуться дурачком — авось пронесет.

«Дудки, — подумала Даша и медленно легла на бок, вытянув ноги и облокотившись на руку, в которой держала телефон. — Дудки, не пронесет!»

— Ну, то есть, — капризно сказала она, придирчиво оценивая в зеркале свою позу и находя ее безупречно изящной и неотразимо соблазнительной. — То есть… Как будто ты не понимаешь! Одним гранитом, папуля, сыт не будешь.

— Что, опять?! — ужаснулся папуля, преуспевающий московский банкир Андрей Васильевич Казаков. Даша могла поспорить на что угодно, что на этот раз папуля был искренним на все сто процентов, а может быть, и на сто пятьдесят. Он немного помолчал, явно борясь с раздражением, а потом осторожно сказал: — Помнишь, солнышко, я тебе в детстве книжку читал? Очень ты Корнея Чуковского любила. Помнишь, как там было?.. «Постой, не тебе ли на прошлой неделе я выслал три пары отличных галош?»

— Ну, папуля! — умильным голоском несмышленой девчушки пролепетала Даша. Пока отец произносил свою речь, она плавно выпростала из просторного рукава рубашки левую руку, переложила в нее телефон, привстала и дала рубашке соскользнуть с правого плеча. Теперь она лежала на белом шелковом покрывале нагая, загорелая и прекрасная — не просто красивая или привлекательная, а именно прекрасная — от кончиков пальцев на ногах до кончиков густых, влажных после душа волос. Разглядывая в зеркале свое отражение, она вдруг задумалась о том, как причудливо порой тасуется колода человеческой наследственности. Нет, в самом деле, как мог папуля, этот плешивый бородавчатый бронтозавр, произвести на свет такую красоту? Или это был не папуля? Может быть, он тут вовсе ни при чем? И мама умерла, спросить не у кого… Да она бы и не сказала, наверное. — Ну, папуля! — повторила она. — Ну что ты, в самом деле! Здесь же все-таки не Воронеж, а Париж! Ты что мне предлагаешь — Корнею Чуковскому позвонить?

Из ванной вышел Дэн. Остаток этого дня у них был спланирован заранее, и одежде в этих планах не отводилось ровным счетом никакого места, поэтому Дэн вошел в комнату в том же костюме, который сейчас был на Даше. Он тоже был прекрасен — загорелый Аполлон с мокрой смоляной гривой до плеч и восточными чертами лица. На левой стороне груди, как раз напротив сердца, у него синела татуировка — две затейливо переплетенные латинские буквы «Д». Точно такая же татуировка была и у Даши, только не на груди, а чуть повыше лобка — там, где ее обычно прикрывали трусики. Татуировки эти они сделали в маленькой студии на Золотом Берегу через неделю после знакомства — знакомства, которое, как полагала Даша, стремительно переросло в роковую страсть. Идея сделать татуировки принадлежала Даше, и до сих пор она ни разу об этом не пожалела. Раньше она не верила в такую любовь, но прошел целый год, а Даша все еще была наверху блаженства и верила, что так будет всегда, до самой смерти.

Она немного прогнула спину, выставляя татуировку напоказ. Дэн улыбнулся с оттенком мужской снисходительности, но отсутствие одежды лишало его возможности притворяться, и Даша отлично видела, какое действие произвела на него ее призывная поза. Она томно согнула левую ногу, прикрыв татуировку бедром, и Дэн, отбросив остатки притворства, опустился перед кроватью на колени. Он стал целовать ее ноги, начав с кончиков пальцев и постепенно передвигаясь все выше. Губы у него были горячие; они зажигали, и Даша поняла, что разговор пора заканчивать. А с другой стороны, как его закончить, если папуля уперся и не желает раскошелиться?

— Сумасшедший, — прошептала она, зажав ладонью микрофон трубки. — Подожди немного, я сейчас. Прекрати немедленно, слышишь! Я ведь тоже не железная…

Дэн не ответил и не прекратил. Даша хотела забрать у него свою ногу, но не смогла — уж очень здорово это у него получалось, уж очень ей было хорошо. «Следи за голосом, дура», — напомнила она себе.

— …Отлично помню, — гудел между тем в трубке густой голос Андрея Васильевича. — На твоем счету было двадцать тысяч, и еще пять я перевел буквально две недели назад. Ты что, печку ими топишь?

— Что за вопрос? — оскорбленно сказала Даша. — Можно подумать, ты не тратишь денег!

— Я их, между прочим, и зарабатываю, — напомнил Андрей Васильевич.

— Ты предлагаешь мне пойти на панель?

Дэн, не переставая целовать ее ноги, выставил кверху большой палец, давая понять, что на панели Даша будет пользоваться огромным успехом. В отместку она шлепнула его по затылку, но Дэн не отступил; приподняв Дашину ногу, припал губами к впадинке под коленом и задышал туда горячо и щекотно. Даше стало трудно управляться с собственным голосом.

— Существуют и другие способы заработать немного денег на карманные расходы, — заметил Андрей Васильевич. — Масса способов, и ими, между прочим, пользуются даже дети американских миллионеров.

— Ну, папуля, — промурлыкала Даша, которой сейчас больше всего хотелось обложить несговорчивого родителя отборным русским матом, — ну я же ничего не умею! Ты сам меня такой воспитал, а теперь, значит, перевоспитываешь? Ну какая из меня посудомойка? И потом, куда ни пойди, везде мужики, они же мне проходу не дают!

Дэн горячо закивал, не прерывая начатого занятия. Он уже добрался до Дашиных бедер. Даша едва не застонала от удовольствия прямо в трубку, но вовремя спохватилась, плотно сдвинула колени и попыталась оттолкнуть его голову. Ее пальцы запутались в мокрых жестких волосах; Дэн настойчиво продвигался все выше, отвоевывая сантиметр за сантиметром, и в конце концов она сдалась, расслабленно откинувшись на спину. Ладонь, которой она пыталась оттолкнуть голову любовника, теперь крепко обхватила его затылок, пальцы мелко дрожали, глаза закрылись, по телу волнами прокатывалась знакомая сладкая истома. Эти волны горячо и мягко ударяли в низ живота, заставляя Дашин голос прерываться и вздрагивать. К счастью, банкир Казаков был так озабочен необъяснимо возросшими расходами дочери, что не замечал, как изменился ее голос, а если и заметил, то наверняка решил, что Даша злится или, наоборот, готовится заплакать.

Тем не менее ссылка на мужчин возымела свое действие. Андрей Васильевич вздохнул и сказал:

— Ох, не знаю… С деньгами у меня сейчас туговато, все в деле… Сколько тебе нужно?

Дэн услышал этот вопрос, поднял голову и встретился с Дашей глазами. Она вопросительно вздернула подбородок: сколько? «Двадцать», — одними губами подсказал он.

— Пятьдесят, — сказала Даша. — Пятидесяти тысяч, я думаю, должно хватить на какое-то время.

Казаков даже не крякнул.

— Получишь пять, — сказал он спокойно. — Деньги я переведу сегодня же.

Это было как пощечина.

— Что?! — Забыв обо всем, Даша рывком села на кровати, подобрав под себя ноги. Ее правое колено ударило Дэна прямо по нижней челюсти. Челюсть отчетливо лязгнула, и Дэн сел на пол, держась обеими руками за ушибленное место и глядя на Дашу круглыми, слезящимися от нестерпимой боли глазами. Его распаленная мужественность в мгновение ока сморщилась и увяла, но Даша этого даже не заметила — она была взбешена. — Сколько?! Ты сказал — пять?

— Я сказал: пять тысяч евро, — уточнил Андрей Васильевич. — При некоторой экономии этого с лихвой хватит до конца семестра. А по парижским ресторанам я повожу тебя сам. В ноябре у меня намечается поездка в ваши края, вот вместе и покутим. И не спорь со мной, пожалуйста. Я тебе никогда ни в чем не отказывал, но теперь твои запросы приобрели угрожающий масштаб. Если так пойдет и дальше, ты меня по миру пустишь. И потом, я не понимаю, зачем тебе такие огромные деньги. Это же целое состояние! Ты что, нюхаешь кокаин или содержишь гарем?

Титаническим усилием воли Даша взяла себя в руки. Спорить действительно было бесполезно: Андрей Васильевич Казаков, один из самых крупных московских банкиров, никогда не менял своих решений. К тому же его последний вопрос не был праздным; похоже, папуля и впрямь начал что-то подозревать. Даша знала, что, укрепившись в своих подозрениях, отец не постесняется установить за ней слежку, и тогда ее связь с Дэном выплывет наружу. Кто знает, чем это может обернуться! Во всяком случае, обнаружив, что его дочь тайно встречается с молодым человеком, не имеющим ни средств, ни приличного образования, ни постоянного жилья, ни даже определенных занятий, банкир Казаков наверняка сделает все, чтобы они больше никогда не увиделись. Даша быстренько прокрутила в уме возможные варианты; итог получился неутешительный. Она хорошо знала отца, но и отец знал свою дочь, знал, что не сможет спать спокойно, даже услав ее в Австралию. У него останется только один способ прервать недопустимую связь, и он не замедлит к нему прибегнуть. Что это за способ? О, очень простой! Влюбленные никогда не смогут встретиться, если один из них мертв, и не надо долго гадать, кому из двоих предстоит погибнуть в автомобильной катастрофе или пасть от руки уличного грабителя. А на любовь банкиру Казакову плевать с высокого дерева — он ее никогда не испытывал, не знает, что это такое, и не верит в ее существование.

— Хорошо, — вздохнула она. — Извини, ты совершенно прав. Просто я присмотрела в одном магазинчике на Елисейских Полях чудное норковое манто, а в другом — очень изящное колье…

— Вот оно что! — воскликнул банкир Казаков едва ли не с восторгом. — Значит, эпоха драных джинсов и маечек выше пупка благополучно осталась в прошлом? Слава богу, ты наконец-то начинаешь взрослеть!

Что ж, буду в ваших краях — куплю все, что пожелаешь, и еще от себя что-нибудь прибавлю. Потерпи, лапуля, под дождем тебе норка все равно ни к чему.

— Да, конечно, — покорно согласилась Даша. — Я потерплю. В конце концов, что такое норка? Просто мертвая зверушка, которую жалко. А при жизни по ней, наверное, блохи табунами бегали… Я потерплю, папуля. Извини, у тебя, наверное, дела, а я тебя совсем заболтала…

— Ерунда, — сказал Андрей Васильевич, но голос у него сразу стал озабоченным и деловитым — видимо, произнося это слово, старый скряга смотрел на часы. — Дел у меня много, а дочь всего одна, да и та за тридевять земель, в тридесятом царстве. Я по тебе ужасно соскучился.

— Я тоже, — солгала Даша. Солгала с легким сердцем, потому что знала: отец тоже лжет. Нет, по-своему он ее любил и, кажется, даже гордился ею, но предпочитал делать это на солидном расстоянии: находясь рядом, она ему все время мешала. Мешала заниматься делами, мешала отдыхать после рабочего дня, мешала громко, на весь дом, распевать матерные частушки, мешала просаживать деньги в казино, пьянствовать с такими же, как он, плешивыми бронтозаврами и водить домой дорогих валютных девок — словом, мешала всегда и везде.

— Так я перевожу деньги? — осторожно спросил Андрей Васильевич, явно обескураженный столь легкой победой.

— Конечно, — сказала Даша самым легким тоном, на какой была способна. — Благодарю заранее. Пока, папуля.

— Пока, лапуля, — сказал Казаков. — Спасибо, что позвонила.

Даша поспешно нажала кнопку отбоя и некоторое время сидела молча, крепко зажмурившись, стиснув оскаленные зубы и борясь с острым желанием запустить телефоном в зеркало. Остановила ее только мысль о деньгах: такого разговора она все-таки не ожидала. Теперь, похоже, им с Дэном придется экономить на всем подряд. При таких условиях не очень-то пошвыряешься телефонами…

Андрей Васильевич, несомненно, был прав. Даша давно ждала от него чего-нибудь в этом роде, да и как было не ждать? Деньги таяли со скоростью, которая иногда пугала даже ее, никогда не знавшую счета этим никчемным бумажкам! Бездонный кошелек отца всегда был к ее услугам, но на сей раз она, похоже, запустила в него руку чересчур глубоко — так глубоко, что едва не нащупала дно. Это напугало ее по-настоящему и впервые заставило задуматься: а куда, в самом-то деле, деваются деньги? Да еще, как очень верно подметил папуля, в таких неимоверных количествах…

Собственно, искать ответ было ни к чему, Даша и так знала, куда уходят деньги. Их брал Дэн — то есть, не крал, конечно, и ни в коем случае не отбирал, а просто просил, никогда не получая отказа. Даша не видела в таком положении вещей ничего странного или предосудительного. Они с Дэном любили друг друга — любили, а не просто «дружили организмами». При этом Даша была по российским меркам сказочно богата, да и по европейским, коли на то пошло, тоже, а Дэн никогда не скрывал, что не имеет за душой ни гроша и перебивается случайными заработками. С самого первого дня все у них было общее — еда, вино, постель, тела и души. Так как же можно, имея общую душу, делить деньги — это твои, а вот это мои?! Нет, Даша не была наивной дурочкой, она знала, на что порой решаются люди ради денег; знала она и о том, что такое брачный контракт, и о том, что некоторые жены не прочь залезть в кошелек мужа, пока тот спит, а некоторые мужья, изучив привычки своих благоверных, прячут бумажник подальше. Случалось и наоборот, но все эти примеры, с виду пестрые и разнообразные, объединяла одна общая деталь: отсутствие любви.

В этом Даша была твердо убеждена, потому что любовь чужда мелочных расчетов. Ей было трудно вообразить себе Отелло, душащего Дездемону за перерасход оставленных на домашнее хозяйство финансовых средств, или Джульетту, обшаривающую карманы Ромео в поисках заначки. Возможно, не будь ее отец по-настоящему богат, Даша смотрела бы на эти вещи иначе. Но он БЫЛ богат, и она смотрела на жизнь так, как смотрела: любовь — это любовь, а деньги — просто гарантия комфорта и независимости. Деньги служили забором, который ограждал островок любви от вторжения грубой действительности, и Даша была неприятно поражена, внезапно обнаружив по всему периметру этого забора зияющие бреши.

Возможно, она просто выбрала не самый удачный момент для звонка отцу. Возможно… Но, как уже было сказано, банкир Казаков никогда не менял своих решений, а значит, вопрос был закрыт раз и навсегда. И потом, в глубине души Даша подозревала, что дело не в настроении Андрея Васильевича. За последние несколько месяцев они с Дэном действительно просадили уйму денег, и дело рано или поздно должно было чем-то закончиться.

Она посмотрела на Дэна и обнаружила, что тот по-прежнему сидит на полу, держась обеими руками за нижнюю челюсть. Он был совершенно голый, и это обстоятельство впервые за время их знакомства вызвало у Даши не прилив желания, а нечто подозрительно похожее на раздражение. Нагота Дэна сейчас была неуместна — так же, впрочем, как и ее собственная нагота, о которой Даша как-то позабыла. Она вдруг ощутила, что воздух в нетопленом доме сырой и промозглый, и поспешила накинуть на плечи рубашку. Да, это действительно был первый случай, когда, глядя на своего возлюбленного, Даша не испытывала ни малейшего желания немедля, сию же секунду, затащить его в постель, и это служило лишним подтверждением тому, что любовь и деньги несовместимы.

— Что с тобой? — спросила она. — Что ты там делаешь?

Черные, как переспелые вишни, глаза Дэна на мгновение сузились, будто от злости, но тут же приобрели обычное, слегка насмешливое выражение. Он отнял ладони от лица, взялся двумя пальцами за подбородок и немного подвигал его из стороны в сторону, словно проверяя, хорошо ли держится челюсть.

— Отдыхаю, как боксер на ринге, — сказал он. На подбородке у него багровел свеженький кровоподтек, обещавший в ближайшее время превратиться в синяк. — Ты лягаешься, как бельгийский тяжеловоз.

— Господи! — Даша вскочила с кровати и опустилась рядом с ним на колени. — Это я тебя так приложила? Боже, да у тебя синяк! Бедненький мой, прости! Я сейчас, я мигом! Надо только приложить что-нибудь холодное, и все пройдет…

— Поздно, — сказал Дэн. — Да не суетись ты, сядь! Подумаешь, синяк! Такие отметины только украшают настоящего мужчину. Что тебе сказал твой родитель?

Даша все-таки сбегала на кухню и принесла из холодильника недопитую бутылку вина. Холодильник они включили всего час назад, и бутылка еще не успела как следует охладиться, но Даша все равно настояла на том, чтобы Дэн приложил ее к пострадавшему подбородку. Дэн послушался, но почти сразу махнул рукой и поставил бутылку на пол.

— Мой родитель сказал, что у меня аппетит не по росту, — сообщила Даша. — В общем, выражаясь грубо и просто, он меня послал.

— Куда? — тупо спросил Дэн.

— К Корнею Чуковскому! «Ах, те, что ты выслал на прошлой неделе, мы давно уже съели и ждем не дождемся, когда ты пришлешь к нашему ужину дюжину новых и сладких галош!»

— Ага, — сказал Дэн. — Значит, бабок не будет. Ч-черт! Ну ничего, как-нибудь перебьемся.

Он сидел упираясь пятками в вощеные доски пола и обхватив руками расставленные в стороны колени. Эта поза давала Даше отличную возможность убедиться в том, что заниматься любовью ему не хочется.

— Бабки будут, — сказала она с горечью, которой сама от себя не ожидала, и зябко передернула плечами под тонкой тканью рубашки. — Целых пять тысяч. Наверное, если бы я попросила двадцать, он дал бы две.

— Перебьемся, — повторил Дэн, но между бровями у него залегла глубокая складка, которой Даша раньше не замечала. — Слушай, подай бокалы. Надо восстановить душевное равновесие.

Даша дотянулась до стоявших на тумбочке бокалов, слегка запачканных остатками выпитого час назад вина, и подала их Дэну. Дэн расплескал рубиновое вино по бокалам. На краешке одного из бокалов виднелся слабый след Дашиной губной помады. Дэн взял этот бокал себе, но, заметив помаду, отдал его Даше. Проделано это было непринужденно и словно бы невзначай, но Даша заметила маневр Дэна, и он ее задел. Раньше за Дэном такого не водилось.

«Многого же я, оказывается, не замечала», — подумала Даша, как ни в чем не бывало принимая бокал.

— За любовь, — провозгласила она традиционный тост.

— За любовь, — как эхо откликнулся Дэн. Прозвучало это как-то вяло, без прежнего энтузиазма.

Они чокнулись и выпили. Даша проглотила тонкое французское вино залпом, не ощутив никакого вкуса, и сразу потянулась за лежавшими на тумбочке сигаретами: любовь явно откладывалась на неопределенный срок, а значит, и заботиться о свежести дыхания не имело смысла.

— Не переживай, — сказала она, нервно чиркая колесиком зажигалки. — Я обязательно что-нибудь придумаю. Деньги у нас будут, я тебе обещаю.

— Угу, — с очень странной интонацией согласился Дэн.

Даша удивленно уставилась на него поверх огонька зажигалки, но Дэн уже прыгал на одной ноге, натягивая брюки, и она не сумела разглядеть выражение его глаз.

— Я что-нибудь придумаю, — повторила она и погрузила кончик сигареты в огонь.

Глава 2

Прогулка вышла не совсем такой, какой ее планировал Юрий Филатов, а вернее, совсем не такой.

Выйдя из дома с бумажником в одном кармане и пачкой сигарет в другом, он остановился на крыльце, закурил и посмотрел сначала налево, а потом направо вдоль улицы, решая, в какую сторону податься. Вариантов было два — направо или налево, в сторону Льежа или, наоборот, в противоположную, — и оба варианта казались ему одинаково скучными и бессмысленными. В любом из направлений можно было идти целый день и не увидеть ничего нового: все тот же асфальт, та же брусчатка, те же аккуратные домики под красными черепичными крышами, магазинчики, парикмахерские и угрюмые, неприступные фермы, сложенные из дикого камня. Все это тянулось вдоль шоссе на десятки, если не сотни километров; городки и деревушки плавно перетекали без какого бы то ни было перехода, и узнать, что ты перебрался из предыдущего селения в следующее, можно было только по дорожным указателям.

Существовал, конечно, и третий вариант: свернуть в одну из боковых, мощенных гранитными брусьями улочек и через несколько минут оказаться за городом, среди зеленеющих полей и мирно пасущихся стад, в царстве молока, мяса и навоза. Однако этот третий вариант был еще хуже первых двух: смотреть за городом было не на что, кроме неба, коров и травы, зато неприятностей можно было нажить сколько угодно. В самом начале своего пребывания здесь Юрий, ни о чем не подозревая, отважился на такую прогулку и едва не поплатился собственной шкурой. Кругом были частные владения, и они, черт их подери, очень недурно охранялись. Филатов понял это, когда в чистом поле повстречался с двумя огромными, мускулистыми, отменно выдрессированными доберманами в кожаных ошейниках со сверкающими на солнце стальными шипами. Они не нападали, не лаяли, они даже не снизошли до того, чтобы обнюхать Юрию штаны, — просто возникли вдруг словно бы ниоткуда и пошли рядом, справа и слева, не спуская с чужака внимательных карих глаз. Они не издавали ни звука до тех пор, пока Юрий, которому этот молчаливый конвой изрядно действовал на нервы, не вздумал повернуть обратно. Вот тогда безмолвные стражи впервые подали голос. Они попятились, сомкнулись, преградив ему путь, и дружно зарычали, сморщив длинные носы и обнажив два великолепных набора клыков. Клыки у них были что надо, а в пределах видимости не усматривалось даже дерева, на котором Юрий мог бы отсидеться. Зато вдали виднелась черепичная крыша фермы, и Филатову ничего не оставалось, как сдаться и позволить двум слюнявым псам с позором отконвоировать себя туда. По дороге он развлекал конвой песнями наподобие «Черного ворона» и «Вы жертвою пали в борьбе роковой». В результате ничего страшного с ним, естественно, не произошло. Они очень мило поболтали с фермером (это здорово напоминало разговор слепого с глухим, но оба остались довольны), после чего Юрия угостили домашним вином и подбросили на машине до самого города, но впечатления от этой экскурсии остались не самые приятные.

Собственно, если бы он немного подумал, прежде чем предпринять эту вылазку, с ним бы ничего подобного не случилось. Его занесло в самое сердце Европы, в центр старой, устоявшейся, добропорядочной цивилизации, где все было раз и навсегда спланировано и разграничено. Каждый клочок земли, каждый камень в этих краях кому-то принадлежал, и ни одна песчинка, ни один булыжник не оставались неучтенными и неиспользованными. Для пеших прогулок здесь существовали специально отведенные, действительно очень красивые места. В эти места следовало приезжать на автомобиле, покупать входные билеты, а после гулять сколько душе угодно. Учитывая карликовые размеры страны, это было правильно и, наверное, необходимо, но Юрия от такого благоустройства брала тоска. Ему просто хотелось домой. Ему хотелось домой, когда он, вжавшись в засыпанное горелым кирпичом мерзлое дно воронки, пережидал в Грозном налет своей же артиллерии; ему хотелось домой, когда он наливался виски с чернокожим барменом Джорджем на золотом песчаном пляже маленького островка в Карибском море; и здесь, в добропорядочной, законопослушной Бельгии, его тоже тянуло домой, в Москву.

Стоя на крылечке, лениво покуривая и неторопливо обозревая знакомые до отвращения окрестности, Юрий вдруг представил, что вот эта самая улица вместо аккуратных двух- и трехэтажных домишек под черепичными крышами застроена облезлыми бетонными коробками хрущевских пятиэтажек. Картинка получилась унылая и даже мерзопакостная, но при этом до боли родная. Филатов усмехнулся. Ему вдруг вспомнилось, что в советские времена, особенно при Брежневе, известных диссидентов высылали из страны на Запад. По слухам, им даже выбор предлагали: на запад или на восток, в Европу или в Сибирь. В ту пору, да и много позже, уже повзрослев, Юрий никак не мог взять в толк, что это за наказание такое — выслать человека из нищей России в богатую Европу, где его к тому же ждут с распростертыми объятиями? Тогда не понимал, а теперь вдруг понял: да, наказание, да еще какое! Особенно если учесть, что настоящие диссиденты, как правило, были живы в первую очередь духом и только во вторую — брюхом…

Юрий спустился с крыльца, выбросил в урну окурок и решительно повернул направо, в сторону Льежа, до которого отсюда было километров двадцать. Чтобы совершить это простенькое действие, Юрию пришлось сделать над собой усилие; ему немедленно вспомнился пресловутый Буриданов осел, околевший от голода между двумя стогами сена только потому, что не сумел выбрать, с какого начать.

Пройдя вдоль улицы метров сто и успев за это время поздороваться с десятком соседей, Юрий вдруг остановился. Прямо перед ним была витрина агентства по прокату автомобилей. До сих пор он проходил мимо этой витрины, как мимо пустого места, — ну на кой черт, спрашивается, ему была машина в стране, где, куда ни отправься, не увидишь ничего, кроме камня, черепицы и коров? Однако под воздействием размышлений на крылечке в голову ему неожиданно пришла свежая идея, и Юрий, почесав в затылке, решительно потянул на себя тяжелую стеклянную дверь.

Формальности отняли около получаса. Знай Юрий французский, фламандский или хотя бы немецкий, оформление документов заняло бы не более пяти, от силы десяти минут. Однако ни одним из перечисленных наречий Филатов не владел, и с лысоватым очкариком в галстуке, который встретил его в агентстве, ему пришлось объясняться в основном на пальцах. Впрочем, это оказалось даже немного проще, чем предполагал Юрий: в конце концов, здесь давали напрокат машины, и ошибиться относительно намерений посетителя было невозможно. Ну а названия марок автомобилей звучат примерно одинаково на всех языках…

Расплатился он наличными, что, похоже, не очень-то понравилось агенту. Очкарика можно было понять:

он наверняка решил, что имеет дело с представителем русской мафии, может быть, даже находящимся в бегах фальшивомонетчиком. Юрий на него не обиделся, он привык к такому отношению, да и новая европейская валюта почему-то не вызывала у него доверия. Какая-то она была ненастоящая, несерьезная даже на ощупь, да и сама идея объединенной Европы казалась ему слегка преждевременной. Впрочем, многие большие дела поначалу вызывают у сторонних наблюдателей определенный скепсис; к тому же в данный момент объединенная Европа устраивала Филатова куда больше, чем разъединенная: отсутствие границ давало ему полную свободу передвижений.

Что же до сомнений очкастого агента, то Юрий мог бы развеять их одним махом, предъявив свою пластиковую кредитку. Мог бы, но не стал, потому что действительно находился в бегах и не хотел оставлять следов. Кто знает, на что способны разозленные чекисты? Веских причин к тому, чтобы разыскивать сбежавшего Филатова через Интерпол, у них как будто не было, но его могли искать просто затем, чтобы доказать: от них не уйдешь. Да, для государства и представляющей его интересы Федеральной службы безопасности Юрий Филатов был никем и ничем. Но многие чиновники из ФСБ способны использовать свое служебное положение в личных интересах — для того, например, чтобы поквитаться с самоуверенным одиночкой, разрушившим их планы.

Очкастый агент проводил Юрия до гаража; небритый коренастый механик в непривычно чистом комбинезоне вывел из бокса машину и уступил Юрию место водителя. Юрий сел за руль, кивнул агенту, который ответил ему вежливым полупоклоном и дежурной улыбкой, и выехал за ворота.

Он остановился возле сувенирной лавки и приобрел дорожную карту Бельгии. Разложив карту на руле, он стал решать, в какую сторону ему податься. Проще всего, конечно, было бы направиться в сторону Нидерландов — до приграничного голландского Маастрихта отсюда было рукой подать, от силы километров пятьдесят. Но для этого следовало развернуться и ехать назад через все тот же опостылевший Юрию бесконечный пригород.

Гораздо более привлекательной выглядела Франция, побережье Ла-Манша. Во-первых, добираться туда нужно было через всю Бельгию, практически из конца в конец, а во-вторых, там, как-никак, было море. Постоять на самом краешке Европы показалось Юрию заманчивым, да и французский Дюнкерк, как ни крути, был подальше от его нынешнего логова, чем голландский Маастрихт, что существенно расширяло радиус поиска для его гипотетических преследователей.

Приняв окончательное решение, Юрий прикинул по карте расстояние и презрительно дернул плечом: до Дюнкерка было триста километров, и притом не по ухабистым российским проселкам, а по гладкой, как оконное стекло, европейской скоростной трассе.

Он сложил карту и запустил двигатель. Машина, десятилетний «Пежо», была так себе, не чета брошенной им в Москве «Вольво», но пожилой движок стучал ровно и уверенно. Рулевое управление и тормоза тоже были в полном порядке, а о подвеске Юрий не беспокоился: по здешним дорогам можно было ездить вообще без рессор и амортизаторов.

Немного поплутав по узким кривым улочкам, Юрий выбрался на трассу и здесь наконец с огромным удовольствием дал машине волю. Двигатель перестал бормотать и запел на ровной высокой ноте, стрелка спидометра плавно поползла вправо, снаружи засвистел, обтекая корпус, тугой встречный ветер. Юрий включил радио, отыскал какую-то легкую музыку и погнал машину на северо-запад — туда, куда вела его широкая гладкая лента скоростного шоссе.

Не доехав до курортного Остенде, он свернул налево, к Дюнкерку, и через час уже был во Франции. Никакого подъема Юрий по этому поводу не испытал: ну Франция… Наполеон, Эйфелева башня, взятие Бастилии… Три мушкетера — Атос, Портос и Арамис. Хотя на самом деле их было четыре, считая гасконца. Ну и что? Дорога ложка к обеду; за новыми впечатлениями нужно ездить тогда, когда ты в них нуждаешься, а не тогда, когда тебе наконец представляется такая возможность.

До Дюнкерка он так и не доехал — остановился у первой попавшейся бензоколонки и, пока в бак его машины заливали бензин, наведался в телефонную будку.

Дозвонился он почти сразу. Слышимость была такая, словно он стоял не на полпути между Остенде и Дюнкерком, а на углу Неглинной и Садово-Самотечной. Сначала номер был занят, но со второй попытки трубку сняли, и женский голос отрывисто произнес:

— Редакция, говорите.

Сказано это было по-русски, и, несмотря на неприветливый тон редакционной барышни, Юрий испытал чувство, похожее на умиление. Чтобы окончательно не растаять, он неловко закурил одной рукой и сказал в трубку, стараясь, чтобы голос звучал с этакой начальственной ленцой:

— Соедините меня с главным редактором.

— А кто его спрашивает? — осведомилась девица на том конце провода. Судя по прокурорскому тону, это была секретарша, свято оберегавшая своего шефа от ненужных контактов.

«Ну, дела, — с удивлением подумал Юрий. — Жизнь-то, оказывается, не стоит на месте! Пока я тут пропадаю, наш Димочка уже успел обзавестись секретаршей. А может, не Димочка? Может, на его месте давно сидит кто-то другой, отсюда и новые порядки? А Димочку укатали в какую-нибудь Матросскую Тишину. Из-за меня. А?..»

— Налоговая полиция, — нагло соврал он. — Поскорее, барышня, мне нужно решить с ним один интересующий его вопрос. И учтите, он будет очень недоволен, если вместо телефонного разговора мне придется прислать ему повестку.

— Соединяю, — быстро сказала секретарша. Голос у нее был испуганный.

В трубке щелкнуло, и мужской голос осторожно сказал:

— Да? Главный редактор слушает. Алло!

Юрий с облегчением перевел дух. Голос был знакомый; Светлова не уволили и не посадили, он по-прежнему занимал кресло главного редактора газеты «Московский полдень» и даже обзавелся личной цербершей.

— Господин Светлов? — спросил он. — Вас беспокоят из налоговой полиции округа. Старший лейтенант Фил… — он сделал паузу, словно запнувшись; Дмитрий, в отличие от того, кто, может быть, прослушивал редакционный телефон, должен был все понять, потому что частенько называл Юрия старшим лейтенантом Филом. — Простите, — продолжал он и пошуршал в трубку сигаретной пачкой, изображая шорох перекладываемых бумаг. — Старший лейтенант Филонов говорит. В декларации, поданной вами за истекший финансовый год, обнаружена небольшая неточность.

— Что вы говорите! — ужаснулся Светлов. — Ай-яй-яй! И много я недоплатил?

— Скорее, переплатили, — с улыбкой произнес Юрий. По тому, как преувеличенно ужасался Дмитрий, он понял, что узнан. — В общем, немного, но порядок есть порядок. Государству чужого не надо. Вы со мной согласны?

— Честно говоря, даже не знаю, — задумчиво ответил сообразительный Димочка. — Пожалуй, не совсем. Не до конца. Мне почему-то кажется, что наше государство до сих пор только тем и занято, что ищет, с кого бы побольше содрать.

Ключевое слово здесь было «ищет», и Димочка ухитрился почти незаметно выделить его голосом — так, что ударение на этом слове мог заметить только тот, кто знал, о чем на самом деле идет речь.

«Молодец, — подумал Юрий, — быстро сориентировался. За это ему можно простить даже секретаршу».

— Жаль, — совершенно искренне сказал он. — Жаль, что вы придерживаетесь такого, я бы сказал, устаревшего мнения.

— Что ж, мнения меняются, — ответил Светлов. — Возможно, и это мое мнение переменится даже скорее, чем я сам могу предполагать. Надо это хорошенько обдумать.

— Обдумайте, — сказал Юрий. — Я собираюсь заехать к вам на будущей неделе, чтобы разобраться с вашей декларацией, а заодно и обсудить расхождения в наших взглядах на внутреннюю политику государства. Вы не возражаете? Это будет удобно?

— Увы, — сказал Светлов, — сомневаюсь. Как раз на будущей неделе я буду занят выше головы. Сожалею, но это так. Давайте я вам перезвоню, когда разберусь со своими делами.

— Исключено, — возразил Юрий. — Я очень редко бываю у себя в кабинете. Налогового инспектора, как и волка, кормят ноги, так что я позвоню вам сам. Скажем, через недельку. Идет?

— Идет, — сказал Светлов. — Думаю, за это время я со всем разберусь и смогу более определенно договориться с вами о встрече.

— Прекрасно, — сказал Юрий. — Было очень приятно с вами пообщаться.

— Мне тоже, — сказал Светлов.

— Передайте привет супруге, — не удержался Юрий. — Вы ведь, кажется, женаты?

— Да, — сказал Светлов, и по его голосу Юрий догадался, что господин главный редактор улыбается. — Непременно передам. Она будет рада узнать, что у нас есть такие симпатичные налоговые инспекторы.

— Что ж, всего вам хорошего, — сказал Юрий.

— И вам того же, — ответил Светлов.

Юрий повесил трубку и вышел из нагретой солнцем, душной телефонной кабинки. Сигарета у него догорела, он выбросил ее и закурил новую. К удовольствию, которое он получил от общения со Светловым, примешивалась острая досада оттого, что дорога в Москву все еще закрыта. Вопреки его тайной надежде, эфэсбэшники все еще не угомонились, а это означало, что дома пока ничего хорошего. Если бы это было не так, Светлов говорил бы с ним иначе. Он бы так и сказал: дескать, кончай валять дурака, Юрик, никому ты тут не нужен, никто тебя не ищет, и хватит корчить из себя шпиона… Но ничего подобного господин главный редактор не сказал; следовательно, затянувшаяся игра в казаки-разбойники продолжалась.

В поисках места, где можно развернуться, он доехал почти до самого Дюнкерка. В Дюнкерк Юрий заезжать не стал — расхотелось. Чего он там не видел, в этом Дюнкерке? Вместо этого, описав сложную петлю на первой же попавшейся развязке, он погнал автомобиль обратно к бельгийской границе.

Правда, он все-таки заехал в Остенде и немного постоял на каменистом пляже, глядя, как бьются о мол серые волны пролива. С моря дул сырой холодный ветер, трепавший полотняные навесы прибрежных забегаловок; в отдалении у пирса качались и подпрыгивали мачты прогулочных яхт и рыбачьих лодок. Мачт было много, целый лес, и на свинцовой глади пролива Юрий насчитал не менее дюжины разноцветных парусов. На пляже было пустовато, на пластиковых шезлонгах сидели крупные сытые чайки, и лишь в паре метров от берега, зябко ежась, бродило по воде несколько пупырчатых от холода купальщиков разных полов и возрастов.

Юрий подошел к самой воде, наклонился и окунул ладонь. Вода была холодная. Филатов заколебался: с одной стороны, купаться ему как-то расхотелось, а с другой… Ну что это такое, в самом деле: стоять на берегу Ла-Манша и даже не окунуться!

— Старость не радость, — громко сказал Юрий пролетавшей мимо чайке. Чайка пронзительно крикнула в ответ. Юрию показалось, что в этом крике прозвучала насмешка. Чайке было наплевать на его проблемы, и температура воды в проливе ее вполне устраивала. — Правильно, — продолжал Юрий, адресуясь теперь к самому себе, поскольку чайка улетела клевать объедки хот-догов, — правильно, Юрий Алексеевич. Зачем нам с вами лезть в холодную воду? Лучше ехать обратно в свою нору — смотреть по телевизору программы на тарабарском языке и сосать пиво пополам с местной водкой.

При воспоминании о местной водке его передернуло. Водка, собственно, была не местная, ее гнали в соседнем Люксембурге, и получалась у тамошних винокуров не водка, а черт знает что, какая-то тридцатиградусная мерзость, которой в самый раз было бы травить тараканов. Сочетание этого пойла с программами местного телевидения всякий раз вызывало у Юрия желание покончить с собой. Поэтому он, не давая себе времени на дальнейшие раздумья, решительно разделся и, неловко ковыляя по крупной колючей гальке, вошел в солоноватые воды пролива Ла-Манш.

Его обдало ледяным холодом, как будто он ненароком угодил в Северный Ледовитый океан, но Юрий лишь ускорил шаг и, когда обруч обжигающего холода поднялся до середины бедер, нырнул головой вперед, вытянув перед собой руки. Сердце его на мгновение остановилось, но все очень быстро вошло в норму, и оказалось, что вода не так уж и холодна. С удовольствием работая руками и ногами, Юрий думал о том, какой он все-таки молодец, что не поленился дать полсотни километров крюка и отважился снять штаны. Ему тут же подумалось, что лет десять назад он бы вообще не колебался, и Юрий немного загрустил.

Он сплавал за буйки, вернулся и через четверть часа вышел, разгребая прибитых к берегу медуз, на каменистый пляж — бодрый, свежий и очень довольный.

Немногочисленные купальщики, закутанные в мохнатые полотенца и даже пледы, встретили его жидкими разрозненными аплодисментами. Юрий гордо распрямил широкие плечи, хотя холодный ветер обжигал мокрую кожу; потом он заметил, что какая-то толстая тетка в закрытом купальнике украдкой тычет в его сторону пальцем, указывая своему не менее толстому мужу на его шрамы, и поспешно удалился в кабинку для переодевания, прихватив свою одежду.

В кабинке обнаружилось, что сухих трусов у него нет, да и полотенца, между прочим, тоже. Но после купания в Атлантике подобными мелочами можно пренебречь, что Юрий и сделал. Он кое-как вытерся майкой, а джинсы натянул прямо на голое тело. Стало немного теплее, но окончательно он согрелся только в автомобиле.

На окраине Гента Юрий остановился, чтобы перекусить в придорожном кафе, а в начале второго ночи, обогнув Льеж по кольцевой, остановил свой запыхавшийся автомобильчик напротив крыльца дома, где снимал квартиру. Держа под мышкой все еще хранившие остатки атлантической влаги плавки, он запер машину и поднялся к себе на второй этаж. Даже мысленно он избегал называть эту квартиру своим домом, хотя она была гораздо больше и комфортабельнее его однокомнатного хрущевского скворечника. Между прочим, ничто не мешало ему получить бельгийское гражданство и осесть здесь на веки вечные. Для этого следовало лишь оформить кое-какие бумаги да уплатить весьма скромную сумму — внести свою лепту в экономику новой родины, так сказать… Можно сделаться бельгийцем. Впрочем, и пустить себе пулю в лоб тоже ничто не мешало. Или вернуться на родину и спокойно сесть в тюрьму за преступления, которых он не совершал…

В соседнем коттедже горел свет — приехавшая сегодня утром молодая пара еще не спала. Черный спортивный «БМВ» с откидным верхом поблескивал лаком на подъездной дорожке, из открытой форточки доносилась негромкая музыка. Юрий вдруг засомневался: а точно ли эти ребята приехали сегодня утром? Вернее, уже вчера… Да, точно. А кажется, что прошла целая неделя. Да и купание в Ла-Манше теперь казалось ему таким далеким, словно состоялось месяц назад.

Он принял душ, включил телевизор, сунулся в холодильник и только теперь обнаружил, что так и не купил пива, за которым, собственно, и вышел утром из дома.

* * *

Денис Юрченко родился в небольшом шахтерском поселке под Донецком. Отца своего он не помнил, а мать оставила неприятные воспоминания, вызывавшие в душе не нежность и тепло, а неловкость, обиду и даже стыд.

Шахтерский хлеб никогда не был легким, а к тому времени, когда Денис Юрченко закончил среднюю школу, он и вовсе перестал быть хлебом, превратившись в жалкие крохи. Вокруг, куда ни глянь, свирепствовала нищета; там, где родился и вырос Денис, нужно было вкалывать не покладая рук просто для того, чтобы не умереть с голоду. В вымирающем поселке даже нечего было красть. То есть красть-то, конечно, крали, но что это были за кражи! Даже семнадцатилетний сопляк, каким был в ту пору Денис, понимал, что свистнуть в соседнем дворе сохнущее на веревке ветхое тряпье или забытый у крыльца ржавый колун можно только от полной безысходности.

Кроме того, красть он побаивался. Безработные шахтеры — народ злой, и кулаки у них тяжелые. Если поймают — до милиции живым не доберешься, факт.

Потом была армия — два года унижения, скуки и, как ни странно, относительной сытости. Денис как-то не привык к тому, что пропитание не нужно добывать, а можно просто прийти, сесть за стол и съесть то, что лежит в твоей тарелке. В тарелке порой лежало даже мясо, и Денис, наверное, остался бы на сверхсрочную — уж очень его поразила сама идея полного государственного обеспечения, — но тут его часть расформировали.

До родного поселка он так и не доехал — увидел из окошка поезда большой вокзал, огни, нарядных людей, взял с багажной полки свой дембельский чемоданчик и вышел в теплую южную ночь, сдвинув на затылок дембельскую фуражечку и выпустив на волю волнистый чуб.

Это был его первый самостоятельный поступок, положивший начало независимой жизни, такой же бездумной, безоглядной и импульсивной, как и эта его высадка на платформу станции Днепропетровск-Южный.

Днепропетровск поразил воображение Дениса. Он был по-настоящему огромен, красив и в то же время уютен, грязен и безалаберен до предела. Это было именно то, что требовалось Денису, то, чего просила его душа.

В большом южном городе Днепропетровске Дениса Юрченко никто не ждал и никто не стремился предоставить ему кров и пищу. Да, в городе имелась уйма заводов, в дыму, лязге и предсмертных судорогах производивших что-то железное, такое же огромное и никому не нужное, как и сами заводы. Мысль о том, чтобы влиться в славные ряды пролетариата, поселиться в грязной общаге с видом на покрытый копотью заводской забор и всю жизнь вкалывать за здорово живешь, как-то не прельщала Дениса. Он был молод, хорош собой, в меру ленив, в меру силен — как по мужской части, так и вообще, в смысле поднятия тяжестей и отжимания от пола, — и, главное, обладал неистребимым желанием жить как у Христа за пазухой. В армии его научили водить автомобиль, и он не без оснований полагал, что на первое время этого достаточно.

В конце концов, в таком огромном городе должно было быть навалом одиноких обеспеченных баб, изнывающих без мужской ласки, так что тезис о том, что Дениса Юрченко здесь никто не ждет, еще нуждался в тщательной проверке.

Нечасто, но случается так, что человек, по большому счету никчемный, попадает в нужное время в нужное место — не раньше и не позже, не правее и не левее, а именно туда, куда надо. Тогда окружающие говорят, что человеку повезло; еще говорят, что ему привалило счастье, а самые злые и завистливые не забывают добавить, что везет обыкновенно дуракам. И бывает — редко, но бывает, — что все эти люди оказываются правы.

Денису Юрченко повезло; ему привалило счастье, а он оказался настолько глуп, что не сумел этим счастьем воспользоваться. Первая же баба, к которой он прислонился, оказалась тридцатипятилетней вдовой одного из воротил, заправлявших местной теневой экономикой. Воротилу пришили конкуренты; денег у привлекательной вдовушки было немерено, в Денисе она души не чаяла, а он не придумал ничего лучшего, чем катать на ее машине и угощать вином за ее деньги целую ораву пьяных телок. На этом он и погорел. Оказалось, что вдовушка, хоть и сходила по молоденькому любовнику с ума, вела деньгам строгий счет и, застукав Дэна в своей постели с посторонней девицей, предъявила ему счет. Платить было нечем, к мольбам и уверениям в вечной любви проклятая баба осталась глуха. Вдобавок ко всему она оказалась особой мстительной и, отлично понимая, что взять с юного жиголо нечего, сдала его в милицию, обвинив в мошенничестве и вымогательстве.

Но тут снова вмешалась судьба: та самая девка, с которой вдовушка застукала Дениса, вдруг воспылала к нему страстью, да притом так сильно, что продала собственную квартиру и оплатила предъявленный мстительной вдовушкой счет. Это не лезло ни в какие ворота, но это было, и на какое-то время совершенно ошеломленный такой неслыханной жертвой Денис угомонился, то есть поселился со своей спасительницей на съемной квартире, получил патент частного предпринимателя и купил на оставшиеся от продажи квартиры деньги старенький автомобиль. На этом автомобиле он занялся частным извозом, и поначалу все у них шло распрекрасно. Водителем Дэн оказался лихим, что, собственно, и требовалось от таксиста в таком огромном и бесшабашном городе, как Днепропетровск. Он даже обзавелся постоянной клиентурой, а спасительницу свою называл не иначе как королевой — и не только в глаза, между прочим, но и в разговорах с клиентами и коллегами-таксистами.

Увы, ничто не длится вечно, в том числе и столь сомнительные семейные идиллии, как эта. Буквально через полгода Денис заскучал; потом сдохла машина, и сразу же, как нарочно, оказалось, что королева беременна и уже на четвертом месяце. Машину Дэн продал на запчасти за сущие гроши, на вырученные деньги погасил долг по квартплате, купил своей королеве платье с широким поясом, а на оставшуюся мелочь беспробудно пьянствовал целую неделю. Проспавшись, он позвонил одному из своих клиентов, с виду стопроцентному бандиту, и тот неожиданно пошел ему навстречу, пригласив к себе на работу персональным водителем. Два месяца Денис разъезжал по городу на новеньком японском джипе и приносил домой приличные деньги, а потом взял да и въехал на хозяйском «японце» прямехонько в груженный асфальтом самосвал. От джипа остались рожки да ножки; Денис не пострадал.

Лучше бы ему сразу умереть!

Разумеется, на сцене снова объявился счет, только никакой милицией теперь даже и не пахло, а пахло смертью. Помочь Денису в этой беде его королева уже не могла, да и никто не мог, наверное, — уж очень велика, по его понятиям, была сумма. Между тем сроку ему дали два месяца, начиная с момента аварии, после чего обещали врубить счетчик.

Денис заметался. Хуже всего было то, что ситуация сложилась необратимая. Ничего нельзя было вернуть, и двигаться вперед тоже нельзя, не уплатив денег, которых не было. Даже привычка Дениса Юрченко жить сегодняшним днем, не заглядывая в будущее, нисколько не облегчала его положения: будущее само заглядывало ему в глаза, и его взгляд здорово напоминал Денису то, как смотрит обглоданный ветрами и солнцем человеческий череп.

В своих судорожных метаниях Денис совершенно случайно схватился за соломинку, которая только одна и могла его выручить. Воистину дуракам везет! Заливая свое горе в каком-то шалмане, он оказался у барной стойки рядышком с пьяным москвичом, который, по его собственным словам, приехал на Украину «перетереть базар с братвой» и «порешать дела». Золота на нем было, наверчено, тысяч на пять баксов, а когда он неосторожно распахнул бумажник, расплачиваясь с барменом, Денис понял: вот он, шанс!

Они вышли из шалмана рука об руку. Денис умел внушать доверие людям, и пьяный московский браток тоже не устоял против его чар. Поговорив полчаса, они стали друзьями до гроба. Денис полагал, что «до гроба» — это при любом раскладе совсем недолго; москвич же, судя по издаваемым им утробным звукам, вообще ни о чем не думал.

— Тебе куда? — спросил Денис, оглядываясь по сторонам и поддерживая норовящего зарыться носом в асфальт москвича.

— А тебе куда? — промычал тот.

— Мне туда, — сказал Денис, указывая на непроглядно темную щель какого-то переулка, черневшую в десятке метров справа.

— Ну и мне туда, — с пьяной уверенностью заявил москвич и тут же поинтересовался: — А там что?

— Там телки, — сказал Денис. — Такие, знаешь, клевые телки, и не ломаются. Только дорогие.

— Дорогие — значит, чистые, — с видом знатока объявил москвич и сильно покачнулся. — Айда, братан!

Что он собрался делать с дорогими чистыми телками в таком состоянии, Денису было безразлично. Они свернули в переулок, и здесь Денис стукнул своего попутчика по голове заранее подобранным с земли увесистым обломком кирпича.

Москвич рухнул, как бык на бойне. Денис наклонился над ним, шаря по карманам. Ему показалось, что москвич не дышит. Денис понял, что впервые в жизни убил человека, и его неожиданно вырвало прямо на лежащего. Это немного помогло, в голове у него прояснилось, и он сразу же нашел туго набитый бумажник москвича, размерами напоминавший кирпич, с помощью которого Денис этим бумажником завладел.

Дома он заперся в туалете и пересчитал добычу. В бумажнике было тридцать тысяч долларов — ровно на пять тысяч больше, чем требовалось для погашения долга. Это был настоящий подарок судьбы!

Увы, подарочек оказался с сюрпризом. Обыскивая боковые отделения бумажника в надежде найти еще что-нибудь стоящее, Денис наткнулся на прямоугольник плотного картона. Поначалу он решил, что это пластиковая кредитная карточка, но это была обыкновенная визитка. Из праздного любопытства Денис заглянул в нее и с замиранием сердца понял, что теперь-то уж пропал окончательно и бесповоротно: это была визитка его хозяина, который с некоторых пор сделался его кредитором.

Получалось, что москвич приехал к хозяину, и эти деньги, которые Денис сейчас держал в руках, предназначались ему же. Получалось, черт возьми, что Денис собрался вернуть хозяину долг его же собственными деньгами!

О господи!

Впрочем, все еще могло оказаться не так страшно. Деньги, которые украл Денис, могли вовсе не предназначаться его хозяину, и в таком случае все вообще складывалось отлично. А если даже они ему и предназначались, выход все равно существовал. Нужно было отдать долг и сваливать — поскорее и подальше, чтобы ни одна собака не нашла. В Россию, в Москву, а еще лучше за бугор. Дур с деньгами и там хватает…

Денис размышлял об этом всю ночь и пришел к выводу, что сваливать придется так или иначе. По-любому придется, при любом раскладе. Не оставаться же в этой грязной конуре, с дурой этой беременной… Королева, блин… Да таких королев на каждом углу целый табун! И без животов, между прочим.

С утра пораньше он отслюнил от денежного кирпича лишние пять тысяч, остальное бросил в потертую спортивную сумку, чмокнул на прощанье свою брюхатую королеву и отправился отдавать долг. Он позвонил хозяину из уличного таксофона и предупредил о своем визите. Королеве он ничего не сказал, поскольку возвращаться к ней не собирался.

Хозяин встретил его ласково, угостил водкой и даже предложил вернуться на работу.

— Я новую тачку купил, — сообщил он, по обыкновению что-то жуя. — «Хаммер», понял? Не машина — зверь! На ней не только ездить, на ней плавать молено! Соглашайся, Дэн! Кто старое помянет, тому глаз вон! Где я еще такого водилу найду?

— На любой стоянке такси, — сказал Денис, в котором чрезвычайные обстоятельства очень своевременно пробудили дремавшую до сих пор скромность.

— Э, не скажи! Быстро ездить любой дурак может. А вот чтобы не побоялся на полном ходу самосвал протаранить — да таких один на тысячу!

— Опять вы об этом, — вздохнул Денис. — Ну вышло так, что ж тут сделаешь! Дорога — она и есть дорога, на ней всякое бывает.

— Ну все, все, не обижайся, — добродушно пробасил хозяин. — Твоя правда. Что дорога, что жизнь — один хрен. Никто ни от чего не застрахован — что в жизни, что на дороге…

— Точно, — поддакнул Денис, несколько озадаченный этим философским замечанием.

— Факт, что точно! — воскликнул хозяин, видимо обрадованный тем, что Денис с ним согласен. — Что тут, что там всякое бывает. Бывает, скажешь глупость, а бывает, сделаешь… И глупости бывают разные. Бывают маленькие, а бывают и такие, что потом за всю жизнь не расхлебаешь. Правильно я говорю?

— Правильно, — сказал Денис. Разговор этот с каждой минутой казался ему все более подозрительным, но отступать было поздно, и он нерешительно потянулся к замку своей спортивной сумки.

Заметив его движение, хозяин оживился.

— Принес? — спросил он, подаваясь вперед и только что руки не потирая от нетерпения.

— Конечно, — сказал Денис. — Я же обещал!

— Вот молодец! — воскликнул хозяин, наблюдая за тем, как он выкладывает деньги на стол — пачку за пачкой, все двадцать пять тысяч. — Правильный ты мужик, Дэн! Раз обещал — умри, но сделай. Лучше, конечно, самому не умирать, а кого-нибудь грохнуть… А?

Денис обмер. «Что это? — подумал он, беспощадно давя внутри себя скотскую панику. — Что это он такое говорит? Это шутки у него такие, что ли?»

— Не знаю, — сказал он, кладя поверх двух полных десятитысячных пачек одну ополовиненную. — Не пробовал. Случая не представилось.

— Молодец! — повторил хозяин, рассеянно пробегая большим пальцем по срезу пачки. — Я же говорил, что сам принесет, — неожиданно добавил он, глядя поверх плеча Дениса и адресуясь к кому угодно, только не к нему. — Видишь, принес. И остальные пять наверняка в кармане лежат.

Денис обернулся так резко, словно его ткнули шилом пониже спины, и почувствовал, что вот-вот обмочится, а может быть, и навалит полные штаны, да не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом — возьмет и навалит, потому что в такой ситуации только это, блин, и остается…

В дверях гостиной, сложив на груди мощные руки, стоял вчерашний москвич. На голове у него красовалась аккуратная марлевая повязка, в остальном же он был как огурчик — не то восстал из мертвых, не то и не думал умирать. Как ни велика была овладевшая Денисом в этот миг паника, он все-таки сумел понять, что второе предположение ближе к истине. Очевидно, он треснул москвича по кумполу далеко не так сильно, как ему показалось. А может быть, у него, у москвича, череп был особенный, повышенной прочности…

— Ну что, фраерок? — хриплым уголовным голосом произнес москвич. — А ты, небось, думал, что я тебя не упомню?

— Вы чего, ребята? — пролепетал Денис. — Что случилось? Ничего не понимаю, хоть убейте!

— Убьем, убьем, не волнуйся, — ласковым голосом успокоил его хозяин. — Только сначала объясним, что к чему, чтобы ты, когда на небо прибудешь, знал, чего тамошнему начальству бакланить. Понимаешь, вот это, — он указал на москвича, — Паштет. Это погоняло такое, понял? А зовут его Павликом, Пал Палычем, значит. Его московская братва к нам заслала, чтобы типа мосты навести. Ну, слыхал про интеграцию? Ну вот… Хорошее это дело — интеграция, полезное. А ты, мудак, со своим кирпичом встал точнехонько на пути объединения двух братских народов и чуть было не испортил все дело. С кирпичом ведь, я не ошибся? И потом, это еще неизвестно, чем дело кончится. Может, как раз таки и испортил. Откуда я знаю, как Москва на это посмотрит? Это ж террористический акт против дипломатического представителя! А, Паштет? Все ведь теперь от тебя зависит, а ты — лицо пострадавшее.

— По мне, так все путем, — прохрипел Паштет. — Ты не при делах, бабки нашлись, фраер, который их увел, — вот он… Все путем, брателло, не менжуйся.

— А с этим что? — спросил хозяин, кивая в сторону Дениса.

— Ну как что? — удивился Паштет. — А то ты не в курсе…

Денис упал на колени. Он и сам не понял, почему это сделал. То есть зачем — это и ежу ясно; но вот почему?.. То ли и вправду решил на колени стать, то ли просто ноги ослабели…

— Не убивайте! — со слезой в голосе взмолился он, ползая на коленях по ворсистому ковру. Среди ворса все время попадались какие-то не то крошки, не то камешки, они больно кололись сквозь ткань брюк, но Денис воспринимал это неудобство как должное: пусть колются, лишь бы не пристрелили! Колются — значит, еще жив… — Не убивайте, милые мои, хорошие! Я же не нарочно, я же только долг хотел отдать! Я все верну, клянусь! Достану и верну, дайте только срок! Ведь это же такие деньги, такие деньги! У меня жена беременная, мне таких денег за всю жизнь не заработать! Не убивайте!

— Перестань выть, урод. Тебя не поймешь: то хоть убейте, то не убивайте… — брезгливо сказал хозяин и добавил, обращаясь к Паштету: — Он твой, тебе решать.

— А что тут решать? — удивился Паштет, вынимая откуда-то большой черный пистолет и с лязгом передергивая затвор. — Он сам все решил, разве нет? Только я никак не въеду, про какой такой долг он все время базарит?

— Бабки он мне задолжал, — с кривоватой улыбочкой объяснил хозяин. — Двадцать пять косарей, как одна копейка. Ты бы видел, во что он мой «Лендкрузер» превратил! Ремонту, как говорится, не подлежит…

— Ага, — сказал Паштет, задумчиво почесывая лоб под повязкой стволом пистолета. — Сложная ситуевина. Со жмура, ясный перец, много не возьмешь. А только, братан, сам понимаешь, у нас такие вещи просто так, задаром, не прощают. Отдать этого фраера тебе — не вопрос. Но это, браток, не по понятиям, сам подумай.

Денис преодолел оцепенение и, быстро-быстро перебирая ногами, на коленях подполз к Паштету, от которого в данный момент зависела его судьба.

— Прости, земляк, — горячо забормотал он, одной рукой намертво вцепляясь в Паштетову штанину, а другой выдирая из заднего кармана брюк сложенную пополам стопку стодолларовых банкнот — те самые пять тысяч, которые он оставил себе на мелкие расходы и о которых все словно бы забыли. — Прости, я же не нарочно! Я не хотел, просто долг надо было вернуть. Вот ему…

Паштет забрал деньги и оттолкнул Дениса ногой. Денис повалился на спину и прикрыл лицо растопыренной ладонью, уверенный, что его сию минуту начнут избивать ногами и, очень может быть, забьют до смерти.

— Глохни, гнида! — цыкнул ему Паштет и снова повернулся к хозяину: — Слушай, где ты этого пидора нарыл? Ему бы на зоне цены не было!

— Ветром надуло, — сказал хозяин и вдруг присел над Денисом на корточки. — Значит, так, — деловито произнес он, не переставая что-то жевать. От него остро разило водкой и луком. — У меня такое предложение. Двадцать пять косых мне — это долг. Еще двадцать пять — Паштету на лечение. Двадцать пять, само собой, московской братве, чтобы ребята не обиделись, и еще двадцать пять — ментам.

— К-каким еще ментам? — несмотря на весь ужас своего положения, робко возразил Денис.

— А ты думал, разбойное нападение и покушение на убийство — это так, хаханьки? По этому факту возбуждено уголовное дело, понял? Вся украинская ментовка ищет смазливого брюнета с большими бабками в кармане, а брюнет — вот он, у меня на ковре лежит и лапками дрыгает, как майский жук… В общем, готовь сто штук. Я правильно говорю, Паштет? Ты не в обиде?

— Нет базара, — сказал Паштет. Он поставил свой страшный пистолет на предохранитель и убрал его в карман. — Верно про тебя слух идет, что правильный ты мужик. Нет, в натуре, я бы так не сумел. Я бы этого пидора сразу замочил, а потом жалел бы, что бабки накрылись.

— Замочить его — не вопрос, — сказал хозяин, тяжело вставая с корточек. Он повернулся к Денису спиной, подошел к столу и наполнил водкой из хрустального графина две рюмки. Одну рюмку он протянул Паштету, а другую сразу же выпил, как воду или, вернее, как горькое лекарство — залпом, не произнося тостов и не чокаясь. — Замочить всегда успеется, и он это знает. Но ведь мы же с тобой не маньяки, правда, Паштет? Мы себе на хлеб с маслом зарабатываем, только и всего. Денежки счет любят, а от мертвяка, как ты правильно заметил, никакого дохода — наоборот, сплошные траты. Пулю на него потрать да потом еще думай, чего с ним, жмуром вонючим, делать…

Паштет покивал, но вид у него при этом был довольно скептический: он сомневался, что живой Денис Юрченко может принести больше дохода, чем мертвый. Он задумчиво повертел в пальцах рюмку, наблюдая за игрой солнечных лучей в хрустальных гранях, а потом выплеснул водку в рот, даже не поморщившись.

— Хорошую вы, хохлы, водяру делаете, — крякнув, с одобрением заявил он. — Легко идет. На ней, на водяре вашей, я вчера и подорвался — уж больно хороша, стерва.

— А ты думаешь, почему хохлы сало любят? — с усмешкой сказал хозяин. — Такую водку только салом и закусывать, а то наутро и не вспомнишь, где тебя носило. Я удивляюсь, как ты ухитрился этого придурка запомнить. Крепкая у тебя голова, Паштет. Мне бы такую.

— Не выйдет, — сказал Паштет, ухмыляясь. — Эксклюзивный товар, выпущен по спецзаказу в единственном экземпляре… Слушай, а этот фраер не слиняет?

Хозяин с любопытством посмотрел на Дениса. Тот все еще лежал на спине, прикрываясь ладонью. Он уже понял, что убивать его не собираются, чуточку успокоился и начал осознавать всю нелепость своей позы.

— Не слиняет, — закончив осмотр, уверенно произнес хозяин. — Некуда ему линять, мы его и на том свете достанем. И потом, у него жена на сносях. Он ведь знает, что ей в случае чего мало не покажется. Знаешь ведь, Дэн? — обратился он к Денису. — Знает, знает. Он хоть и дурак, но кое-что соображает. Мы ее на кусочки разрежем, понял? — неожиданно прорычал он, резко склоняясь над Денисом. — И королеву твою разрежем, и пащенка ее заодно. Медленно, не торопясь… Сначала поимеем — есть у меня парочка специалистов по этой части, кого хочешь могут до смерти запилить, — а потом разрежем. Заснимем весь процесс на камеру, потом отловим тебя и дадим кино посмотреть. Ты будешь смотреть, а мы тебя в это время будем резать… Но это в самом крайнем случае, — добавил он, резко меняя тон. Теперь он снова был спокоен, деловит и почти доброжелателен. — Надеюсь, что до этого не дойдет. Ты ведь обещал все вернуть, правда? Ты парень неглупый, решительный — вон как Паштета отделал… Словом, тебе и карты в руки. Встретимся через месяц.

Денис промолчал. К нему уже вернулась способность соображать, и он отлично понимал, что спорить бесполезно. О чем тут спорить? Сто тысяч долларов — это такие деньги, которых ему не собрать ни за месяц, ни за год, ни за триста лет. Месяц… Что ж, и то хлеб. Целый месяц жизни! За месяц можно далеко убежать…

— Ну, чего разлегся, мудило? — просипел Паштет. — Бабки принесешь или тебя прямо сейчас грохнуть?

— Принесу, — сказал Денис. В горле у него совсем пересохло, и слово это получилось больше похожим на хриплый писк придавленной упавшим кирпичом крысы. — Принесу, конечно, — откашлявшись, повторил он и неловко завозился, поднимаясь с ковра. Он уже все решил, и теперь у него была одна задача: живым уйти из этого страшного места. — Как не принести? Жить-то всем хочется, правда? Извините, что так получилось. Я не знал…

— Исчезни, — сказал Паштет, и Денис исчез.

Свернув за угол, Денис ощупал себя и с некоторым удивлением убедился, что цел и невредим. Ну разве что брюки немного помялись да галстук сбился… Ха, галстук! Главное, шея цела, и голова на ней еще держится, не отстрелили голову…

Внутри у него все смерзлось от ужаса и безысходности, но сквозь этот мерзлый слой, как подснежник, уже начала прорастать робкая радость возвращения к жизни. Ему подарили целый месяц, и Денис не сомневался, что сумеет разумно распорядиться этим временем.

Той же ночью он покинул теплый город Днепропетровск на электричке, которая следовала в северо-западном направлении, в сторону белорусской границы. К вечеру следующего дня, порядком измотавшись, он уже был в Гомеле, а еще через трое суток угрюмый водитель международной фуры, груженной какой-то вонючей резиной, выпустил его из потайного отсека своего трейлера.

Денис прошелся по теплому, непривычно гладкому асфальту, разминая ноги. Над шоссе светила почти полная луна, по обочинам черными зазубренными стенами стоял лес. Грузовик мерно клокотал работающим на холостом ходу двигателем, его габаритные огни горели сквозь толстый слой дорожной пыли рубиновым светом. От нагретого за день асфальта исходило приятное, пахнущее битумом и соляркой тепло, в траве пронзительно трещали какие-то ночные насекомые.

— Это Польша? — спросил Денис на всякий случай.

— Польша, Польша, — угрюмо ответил водитель и лязгнул дверцей кабины.

Грузовик зарычал, выпустил из выхлопной трубы густое облако черного дыма, и вскоре рубиновые точки его габаритных огней скрылись за плавным изгибом шоссе. Денис поправил на плече ремень полупустой спортивной сумки и зашагал в том же направлении, то есть более или менее на запад. Ему хотелось есть, и он понятия не имел, что станет делать дальше, но все это не имело значения — главное, жизнь продолжалась.

Что стало с его королевой, он так никогда и не узнал, да и не пытался узнать — а зачем? Ему было двадцать три года, он был красив, полон сил и продолжал жить…

Глава 3

Осторожно, чтобы не разбудить Дашу, он выскользнул из-под одеяла и сел, спустив ноги на гладкий, без ковра, холодноватый пол. Некоторое время он сидел так, сгорбившись и рассеянно ероша ладонью свои густые длинные волосы, а потом бесшумно встал, взял с тумбочки сигареты, подошел к окну и осторожно поднял жалюзи. В спальню проник рассеянный желтоватый свет уличных фонарей. Дэн немного постоял, глядя наружу сквозь оконное стекло и ощущая, как подсыхает на коже холодная испарина, а потом тихо открыл форточку и закурил.

Залитая мягким светом ртутных ламп улица была пустынна, тиха и чиста. Она напоминала картинку из детской книжки — игрушечные домики с черепичными крышами, среди которых не было двух одинаковых, кирпичные трубы каминов, узкие, вымощенные брусчаткой тротуары, фонарные столбы из черного витого чугуна, внутренние дворики размером с носовой платок — сказка, одним словом. О том, что все происходит наяву, напоминали припаркованные вдоль улицы автомобили да бронированные роллеты, которыми были закрыты окна и двери в каждом втором доме. Обитатели этих домов каждый божий вечер наглухо задраивались в своих игрушечных особнячках и ложились спать в кромешной темноте, не имея даже возможности открыть на ночь форточку, — лежали в своих постелях, попукивали, слушали, как тикают часы на каминной полке, и боялись «криминаль» — преступников, значит, или, говоря попросту, бандитов. С точки зрения Дэна, «криминаль» здесь был смехотворный, такой же игрушечный, как эти домики, как вся эта страна, — кучка одуревших от безделья и вседозволенности марокканцев, курочивших дорогие тачки и время от времени пугавших обывателей складными перочинными ножиками китайского производства.

Для бельгийцев марокканцы всегда были проблемой. По нынешним законам они имели полное право пользоваться всеми благами, предоставляемыми коренным жителям Бельгии. Они и пользовались ими на всю катушку — слетались сюда, как мухи на дерьмо, жили на пособие по безработице, жрали, пили, плодились, как кролики, целыми днями торчали в барах, а по вечерам «шли на дело», и ни одна сволочь во всей цивилизованной, демократичной Европе не знала, как призвать эту шваль к порядку, не нарушив при этом права человека и гуманные законы демократического общества. Дэну в таком положении вещей чудилось проявление некой справедливости: сначала белые эксплуатировали черных, а теперь черные ездили верхом на белых и, чуть что, принимались вопить о расовой дискриминации. И белые, это цивилизованное дурачье, тут же бросались извиняться, кланяться и лизать грязные черные задницы… А все почему? А все потому, что совесть замучила: ах, мы колонизаторы, ах, как же можно! Давайте, блин, замаливать грехи, давайте просить прощения, давайте любить ближнего, не взирая на цвет кожи!

Дэн криво улыбнулся собственным мыслям и сделал глубокую затяжку. Ну вот и полегчало. Стоит только вспомнить, что на свете полно людей, которые глупее и хуже тебя, и сразу станет легче. И вообще, с чего это он взвился? По какой такой причине вспомнил грехи молодости? Два года не вспоминал, а теперь вдруг вспомнил, да так живо, словно все это было вчера. Даже сон отшибло!

Даша беспокойно завозилась у него за спиной, оторвала от подушки всклокоченную голову и хриплым со сна голосом спросила:

— Эй, ты чего, а?

Дэн обернулся. Глаза у Даши были закрыты, губы вяло распущены, но она все равно была хороша — пожалуй, лучше, красивее и моложе всех женщин, с которыми он успел пожить за эти два года.

— Не спится что-то, — сказал он. — Дай, думаю, покурю… Ты спи.

— Ну, ты чего? — сонным капризным голосом повторила Даша. — Воняет же! И дует… Поспишь тут!

С этими словами она уронила голову на подушку, натянула до подбородка одеяло и повернулась к Дэну спиной. Дэн сунул окурок в зубы, аккуратно, без стука, закрыл форточку, опустил жалюзи, взял с подоконника сигареты, прихватил со стула одежду и вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.

На лестничной площадке он натянул брюки и рубашку, поскольку уже успел замерзнуть, и спустился на первый этаж, в скромно обставленную гостиную, а оттуда, дымя сигаретой, прошел на кухню. Здесь он включил укрепленную над столом для готовки лампу дневного света, сунулся в холодильник и выставил на стол бутылку джина. Они с Дашей любили джин — в умеренных количествах этот напиток производил просто божественное воздействие, да и пился легче любого коньяка.

Скрытая лампа дневного света создавала в просторной кухне приятный полумрак — что-то вроде ранних летних сумерек. Дэн достал из шкафчика широкий граненый стакан и поставил его на стол рядом с бутылкой. Стакан, по идее, предназначался для виски, но джин из него тоже шел недурно.

Он медленно, смакуя каждую каплю, выцедил обжигающее, сильно отдающее можжевельником пойло и глубоко затянулся сигаретой. Часы на стене показывали три часа ночи. Часы были дорогие, швейцарские, купленные на Дашины деньги в дорогом фирменном магазине. Дэну они не нравились — уж очень просты были с виду, без единого украшения, без крупицы позолоты, — но в том, что касалось интерьера, одежды и побрякушек, он с Дашей никогда не спорил. Он вообще избегал высказывать свои вкусы, не выведав предварительно Дашиного мнения по обсуждаемому вопросу: в конце концов, кто платит, тот и заказывает музыку. И потом, Даше, наверное, и впрямь было виднее, она-то выросла не в шахтерском поселке…

Дэн поймал свое отражение в темном оконном стекле и задумчиво улыбнулся. За два года он сильно переменился — окреп, возмужал, стал еще красивее, а главное… пообтесался. В общем, заиграл, как алмаз после огранки. «Жизнь чему хочешь научит, — подумал он, приглаживая торчащую прядь волос на макушке. — Кто бы мог подумать, что я буду свободно разъезжать по Европе, болтать по-польски, по-немецки и даже по-французски да при этом еще и кувыркаться в постели с дочкой миллионера? А этот жирный мудак в Днепропетровске, наверное, до сих пор ждет свои вонючие сто тысяч… С того света он меня достанет! Мог бы — давно бы достал, да, видно, руки коротки».

Он налил себе еще джина, выпил залпом и, дымя сигаретой, задумался, каким образом ему удалось так хорошо устроиться. Денис Юрченко повзрослел и понял, что будущее, как ни крути, надо планировать хотя бы в общих чертах. А чтобы планировать будущее, нужно точно знать, в чем ты силен, а в чем, может, и не очень, на что способен, а о чем тебе даже и думать не стоит.

В последнее время Денис склонялся к мысли, что не в везении заключался секрет его взлетов и падений. Просто, наверное, у него был талант. Да, талант, а что тут такого? У кого-то талант к рисованию, у кого-то к литературе, у кого-то к математике или, скажем, к бизнесу, а у него, Дэна, Дениса Юрченко, — талант к тому, чтобы охмурять богатых баб.

Считается, что альфонс — это плохо. Аморально, низко и вообще некрасиво. Ну и что? А дерьмо лопатой разгребать — красиво? А быть профессиональным военным, людей сотнями убивать — красиво? А политика? Ведь любой политик — тот же альфонс, только он обувает в лапти не одну бабу, а всех, сколько их есть в стране, да еще и с мужиками в придачу. При этом считается, что быть политиком или военным хорошо, а альфонсом — плохо, даже хуже, чем проституткой.

Но ведь альфонс — это не проститутка. Это что-то вроде жены, живущей на иждивении супруга, только наоборот. Взять простой пример: банкир женится на манекенщице или, скажем, на актрисе, обеспечивает ее, дарит подарки, деньги дает, холит и лелеет, на работу не пускает, и все с одной целью — чтобы она служила украшением его банкирской жизни, предметом завистливого восхищения коллег и партнеров, а также усладой для души и тела. Плохо это? Да хорошо же! И банкиру хорошо, и жене его хорошо, и детям их тоже очень даже неплохо. И, главное, никому даже в голову не придет осуждать бабу за то, что она сидит у мужика на шее.

А теперь так: у нас ведь равноправие! Так чего ж вы тогда, гниды шишколобые, лезете осуждать альфонсов? Вам-то, уродам, какое дело? Если богатая телка для собственного удовольствия содержит мужика — неважно, муж это или любовник, — так это касается только ее и больше никого на всем белом свете. Раз содержит, значит, нужно ей это — для души нужно и, само собой, для тела. А я вам, ребята, скажу, почему вы альфонсов осуждаете. У самих так жить не получается — кишка тонка, рылом не вышли, — вот и шипите из своих углов: негодяй, мол, аморальный тип… А мораль и ханжество — это, братва, чтоб вы знали, не одно и то же.

«Ханжество, — мысленно повторил Денис, как бы пробуя это слово на вкус. — Надо же, какие я теперь слова знаю! И, что характерно, не только сами слова, но и их значение… Молодец, Дашка! Здорово она меня натаскала. Сама не знала, что натаскивает, а вот, гляди-ка, натаскала. Да-а, Дашка, Дарья Андреевна… Что мне делать-то с тобой?»

Вопрос был далеко не праздный. Даша Казакова была его выигрышным билетом, его суперпризом, его джекпотом, это Денис понял сразу, как только они познакомились. Дочь московского банкира, настоящего миллионера, красавица, студентка Сорбонны, да при этом еще и влюбленная в него по уши, — это была такая удача, о которой Денис не смел и мечтать. Денег она никогда не считала, давала столько, сколько он просил; деньги вообще были для нее мусором — еще бы, при папашиных-то капиталах! Сама того не замечая, она отточила его внешность и манеры до нынешнего, весьма высокого уровня и как-то ненавязчиво, между делом существенно расширила его кругозор.

А еще… до встречи с Денисом Юрченко на Золотом Берегу Даша Казакова была девственницей, и отдалась она ему не в поисках чувственных удовольствий, не от нечего делать и не по пьяному делу, как это чаще всего бывает в наше время, а по большой любви. Даже теперь, спустя год, при воспоминании об этом Денис испытывал что-то вроде угрызений совести. Ведь для него она в тот момент была просто очередной богатой телкой, с которой он рассчитывал состричь тысчонку-другую на мелкие расходы…

В общем, Денису наконец-то посчастливилось встретить принцессу высшей пробы, обещавшую в ближайшем будущем взойти на престол. В постели она тоже оказалась просто восхитительна — даже в самом начале, когда стыдливость вчерашней девственницы мешала фантазии и темпераменту развернуться во всю ширь. А уж потом… Э, да что говорить! Одна лишь мимолетная мысль о том, что Даша вытворяла в постели, заставляла мужественность видавшего разные виды Дениса Юрченко бурно восставать.

Ну и как, скажите на милость, он смог бы добиться любви этой золотоволосой принцессы, не имея таланта? Денис отдавал себе отчет в том, что на свете сколько угодно молодых людей, которым он и в подметки не годится: богатых, красивых, образованных, хорошо воспитанных, из прекрасных семей и с блистательным будущим. Он же не имел ничего, кроме смазливой внешности и нахальства, и все-таки Даша досталась ему. Она принадлежала ему душой и телом, и именно это обстоятельство заставило его наконец-то осознать свой талант. Потому-то они и продержались вместе целый год, потому-то с ними до сих пор не случилось ни одной из тех нелепостей, которыми неизменно заканчивались все любовные истории Дениса.

Вот только Дашин отец… Против него талант Дениса был бессилен, и это ставило под угрозу все, чего добился Дэн за этот счастливый год. Собственно, Денис никак не ожидал, что старый хрен вдруг начнет экономить на единственной дочери, на своей принцессе. А с другой стороны, ожидать этого, наверное, следовало. Новенький спортивный «БМВ», вот этот коттедж, в котором они проводили выходные, уютное любовное гнездышко в самом центре Парижа, казино, рестораны, тряпки, украшения, путешествия по Европе — все это требовало гораздо больше денег, чем могла потратить студентка, с головой погруженная в учебу. Рано или поздно папаша должен был обратить внимание на резко возросшие расходы любимой дочурки. Вот он и обратил. И принял необходимые меры, потому что не бывает миллионеров, которые не умеют считать бабки. Те, кто не умеет беречь свои денежки, миллионерами просто не становятся, сколько бы они ни зарабатывали…

«Значит, лафа кончилась, — понял Денис. — Теперь старик все время будет начеку и не отстегнет дочке ни одного лишнего цента. Да, посадил он меня на диету… Что же делать-то, а?»

Ответ был очевиден: нужно сваливать. Отчаливать, так сказать, к новым берегам, искать новое Эльдорадо… Графа Монте-Кристо из Дениса Юрченко опять не вышло, и задним числом, как обычно, он видел, в чем заключалась его главная ошибка: ему не стоило жить так широко. Он мог бы, черт возьми, хотя бы откладывать взятые у Даши деньги впрок, на черный день! Мог бы, да… Увы, поблизости всегда очень некстати оказывался какой-нибудь бар, или магазин готовой одежды, или казино, а то и обычный игральный автомат, и, когда Денис спохватывался, денег, как правило, уже не было. Не держались они у него — легко приходили, легко и уходили. Без напряга. Так все и ушли, и остался он опять с голой ж… на морозе.

Сваливать было жалко до слез. Во-первых, Дэн уже успел по-настоящему привязаться к Даше, чего с ним раньше не случалось, а во-вторых, целый год спокойной, безбедной жизни бок о бок с влюбленной принцессой основательно его расслабил, размягчил, и снова выходить в одиночное плавание очень не хотелось. Его не покидало ощущение, что Даша была венцом его карьеры, его шедевром, вершиной, с которой есть только один путь — вниз, в болото.

Он налил себе новую порцию джина, закурил еще одну сигарету и вздрогнул от неожиданности, услышав за спиной Дашин голос.

— Вот он где! — сказала Даша обиженным, ломающимся со сна голосом и зевнула. — Я его ищу, ищу, а он, оказывается, пьянствует в одиночку!

Дэн медленно обернулся. Даша стояла в дверях, прислонившись к косяку. Лицо у нее было заспанное, на щеке виднелся оставленный наволочкой розовый рубец, длинные волосы спутанной золотой волной падали на грудь. Даша была босиком, в одной белой мужской сорочке на голое тело, обычно заменявшей ей домашний халат. Сорочка на ней по обыкновению была распахнута, и Дэн заметил, что Даша зачем-то надела трусики. Правда, менее соблазнительной она от этого не стала.

«Сваливать, — подумал он. — Легко сказать — сваливать! Вот как от нее, такой, свалишь?»

Он встал, подошел к Даше и обнял ее за талию. Правая ладонь скользнула под рубашку и поползла по горячей шелковистой коже вниз, к тонкой полоске ткани, скрывавшей самое интересное. Дэн наклонил голову и коснулся губами ее губ, но Даша вывернулась и оттолкнула его.

— С ума сошел, — сказала она. — Я еще зубы не почистила, да и от тебя разит, как из печной трубы. Дай сюда!

С этими словами она отобрала у Дэна сигарету, сунула ее в зубы, подошла к столу нетвердым шагом не до конца проснувшегося человека и плюхнулась на нагретый Дэном табурет. Дэн сел напротив нее и тоже закурил.

— Ты чего это, а? — спросила Даша. — Алкоголик, что ли?

— Ага, — сказал он. — Анонимный. И еще лунатик.

— Я тоже хочу, — сказала Даша. — Давай наливай!

Дэн с улыбкой встал, смахнул пепел в ладонь и выбросил его в раковину мойки. Достав из шкафчика чистый стакан, он поставил его на стол и плеснул туда джина.

— За что выпьем?

Даша затянулась сигаретой, высоко подняла тонкие брови и сказала, выпуская дым через ноздри:

— Вот так вопрос! Раньше ты таких вопросов не задавал. Мы всегда пили за любовь, разве нет? Интересно, а за что ты тут пил в одиночку?

— За нее, проклятую, и пил, — отшутился Дэн. — ну, за любовь?

Он протянул через стол свой стакан, чтобы чокнуться. Даша почему-то помедлила, но все-таки чокнулась с ним и выпила джин залпом. Выпила молча, и это Дэну очень не понравилось. «Ох, гляди, парень, — подумал он, — как бы она раньше тебя не свалила!»

— Поговорим? — спросила Даша.

Дэн поморщился. Несомненно, с Дашей что-то происходило; еще вчера она наверняка предложила бы ему не поговорить, а прилечь, поскольку любила это дело гораздо больше, чем разговоры. Впрочем, он понимал, что странное настроение Даши является всего-навсего зеркальным отражением его собственного настроения.

— О чем же это? — шутливо спросил он.

Даша шутки не приняла.

— Например, о том, почему тебе не спится, — сказала она, глядя ему в лицо и вертя на столе пустой стакан. — Неужели это из-за денег?

— Да ну, чепуха какая! — отмахнулся Дэн. — Просто бессонница.

— Странно, — сказала Даша. — Обычно тебя пушкой не разбудишь.

— Слушай, — сказал Дэн, подавляя желание вспылить, — что это за допрос посреди ночи?

— Это не допрос, — сказала Даша. — Просто я вижу, ты сам не свой, и понимаю, что из-за денег. Ты пойми, я не пытаюсь тебя оскорбить. Просто я тебя люблю и хочу, чтобы тебе было хорошо. А деньги я достану, не беспокойся. Знаешь, я и сама не в своей тарелке после этого телефонного разговора. Папуля меня здорово разозлил. Что ж, ему же хуже. Вот возьму и выйду за тебя замуж. Тогда ему деваться будет некуда, поневоле придется раскошелиться.

— Не смеши, — сказал Денис, резким движением ввинчивая в пепельницу только что закуренную сигарету. — Тогда он просто от тебя откажется, а все деньги завещает какой-нибудь профурсетке с Тверской. Ты пойми, — горячо продолжал он, подаваясь к Даше через стол, — я ведь не о себе беспокоюсь. Деньги — грязь, о них даже говорить неприлично, но и без денег, как-то, знаешь… То есть я-то привык, а вот тебе каково придется?

— Подумаешь, — сказала Даша. — Ты ведь сам сказал: перебьемся. В конце концов, устроимся на работу…

— Да, — сказал Денис. — Ты будешь посудомойкой, а я мусорщиком или мойщиком машин на бензоколонке. Целый день мы будем вкалывать, а по вечерам ходить в «Макдональдс» есть гамбургеры с кока-колой. Жить будем в комнате три на три с видом на помойку, лет через пять накопим денег на телевизор, через десять — на холодильник, а к пенсии купим подержанную стиральную машину…

— Зачем так мрачно? — пожала плечами Даша. — Существуют же нормальные профессии, нормальные зарплаты…

— Слушай, — сказал Денис, — ты мой паспорт когда-нибудь видела?

— Зачем? — удивилась Даша. — Делать мне больше нечего, что ли?

— Зачем — вопрос второй, — Денис мрачно усмехнулся и полез в пачку за новой сигаретой. — Я тебя спрашиваю: видела или нет?

— Ну не видела. Ну и что?

— А то, что его у меня попросту нет. Отсутствует!

— То есть как это отсутствует? Потерялся?

Денис покачал головой.

— Я нелегал, ясно? Я приехал в Польшу в кузове грузовика, под грудой резиновых шлангов. Из Польши пробрался в Германию, оттуда — во Францию… Спал где придется, жрал что попало. Иногда даже воровал. А ты говоришь — работа, зарплата…

— Господи, — прошептала Даша. Глаза у нее были круглые, зажатая между пальцами левой руки сигарета мелко задрожала.

— Это несколько меняет дело, правда? — жестко сказал Денис. — И отношения наши, наверное, тоже.

— Ничего это не меняет, — решительно заявила Даша. — Дурак ты, и больше ничего. Я тебя люблю, а остальное не имеет значения. Черт с ней, с этой заграницей! Меня от нее уже тошнит. Уедем обратно в Россию. Я найду способ переправить тебя через границу. В конце концов, никто тебя здесь насильно держать не станет. Подойдешь к пограничнику и скажешь: я русский нелегал, хочу домой. Да он тебя за это просто расцелует!

— Он-то, может, и расцелует, — мрачно согласился Денис. — А ты знаешь, зачем я сюда подался? Думаешь, просто так, за благами цивилизации? Ничего подобного, детка! Там, — он махнул большим пальцем через плечо, словно Россия была у него прямо за спиной, — у меня сто тысяч долгу, а сколько за два года наросло процентов, я не считал, потому что страшно. Понимаешь, меня просто прикончат на твоих глазах, как только я пересеку границу.

— Понимаю, — медленно сказала Даша. — Почему ты никогда раньше не рассказывал о себе?

— Рассказывать тут нечего, — жестким тоном ответил Денис, наливая себе и ей джина. — Не у всех отцы банкиры. Знала бы ты, из какого дерьма мне пришлось выбираться! А, да что там говорить! Не надо было нам с тобой встречаться. Из-за меня у тебя сплошные неприятности…

— Дурак, — повторила Даша.

— То-то, что дурак… Нищий дурак, и вдобавок почти что мертвый. Ну, так за что выпьем?

Даша немного помолчала, глядя в стол, потом положила в пепельницу дымящийся окурок и подняла на Дениса огромные, полные непролившихся слез глаза.

— За любовь, — твердо сказала она. — Не бойся, любимый, я все решу. Помнишь, как мы мечтали завести домик на Золотом Берегу? Чтобы сразу за верандой было море и чтобы засыпать под шум волн… Вот увидишь, все это у нас с тобой будет. Ты только верь мне, слышишь? И скажи, что ты меня любишь. Только хорошо скажи, чтобы я поверила.

— Да, — хрипло сказал Денис. — Я тебя люблю, Дарья. Больше жизни.

— За любовь! — торжественно провозгласила Даша, поднимая стакан.

Они чокнулись и выпили, а потом Даша подняла Дэна с табурета и, бережно, как больного, придерживая за талию, отвела в постель.

В ту ночь они любили друг друга, как в первый раз, а может быть, как в последний — кто знает? Денис Юрченко уснул, так и не разобравшись в этом сложном вопросе до конца, а Даша не спала до самого утра — до тех пор, пока за опущенными жалюзи не взошло солнце, а внизу под окнами не загромыхал подъехавший к соседнему дому фургон молочника. К этому моменту решение уже было принято, и Даша Казакова наконец уснула безмятежным сном человека, которому не о чем волноваться.

* * *

Павел Пережогин, за которым до сих пор сохранилось прилипшее в детстве прозвище Паштет, игнорируя запрещающие знаки, подогнал свой новенький «Шевроле» к самым дверям пассажирского терминала, лихо тормознул и заглушил двигатель. Бросив взгляд на массивный золотой хронометр, отягощавший его левое запястье, Паштет удовлетворенно кивнул: до приземления парижского борта оставалось ровно пять минут. Пережогин всегда и везде поспевал вовремя — сказывался богатый опыт многочисленных «стрелок», на которые нужно было приезжать не раньше и не позже, а точно в назначенный срок, минута в минуту. Опоздаешь — решат, что занесся не по чину, и запросто могут угостить пулей, а приедешь заранее — подумают, что готовишь какое-то западло, и опять же начнут шмалять почем зря. Братва — народ нервный, особенно когда речь идет о дележе территории. Не то чтобы Паштет кого-нибудь боялся, но считал, что спорные вопросы лучше решать миром. Мир требует соблюдения вежливости, а точность — она как раз и есть вежливость королей…

Словом, Паштет прикатил в аэропорт в самый раз; остальное зависело уже не от него, а от погодных условий, технического состояния самолета, работы наземных служб — короче, от Господа Бога, с которого не спросишь.

Паштет закурил и только было собрался открыть дверь, как вдруг рядом с машиной, откуда ни возьмись, объявился мент — судя по светоотражающим полосам на куртке и полосатой дубинке, гибэдэдэшник, мусор придорожный, кровосос на твердом окладе. Паштет придал лицу брезгливое выражение, ткнул пальцем в кнопку стеклоподъемника и, когда стекло с мягким жужжанием опустилось сантиметров на десять, не глядя просунул в образовавшуюся щель пятидесятидолларовую купюру. Он почувствовал, как бумажку деликатно вытащили у него из пальцев, немного подождал и посмотрел в окно. К его удивлению, мент все еще был здесь — стоял возле самой дверцы и хмуро разглядывал только что полученную купюру, как будто сомневаясь в ее подлинности. Паштет хмыкнул и скормил этому шакалу еще один полтинник. Мент взял под козырек — ей-богу, умора! — и побрел куда глаза глядят, на ходу помахивая полосатой дубиной.

— Пидорюга, — резюмировал Паштет и вышел из машины.

Стеклянные двери терминала бесшумно разъехались, пропустив Паштета в прохладу зала ожидания. Он сверился с электронным табло. Кажется, рейс из Парижа прибывал без опоздания. Паштет кивнул, одобряя четкую работу небесной канцелярии, и не спеша двинулся к пассажирскому выходу, номер которого значился на табло напротив номера рейса.

Самолет действительно приземлился вовремя, и через некоторое время в хлынувшей по узкому проходу толпе пассажиров Паштет увидел ее — высокую, тонкую, как венчальная свеча, в чем-то светлом и летящем, с волосами цвета воронова крыла, с собольими бровями и глазами цвета спелого ореха. Она не шла, а словно плыла по воздуху, едва касаясь острыми носками туфелек мраморных плиток пола; на нее оглядывались, но она не смотрела по сторонам. Ее ореховые глаза неторопливо скользили по пестрой шеренге встречающих.

Он помахал рукой, и ее лицо неожиданно преобразилось. Она не улыбнулась, не кивнула и вообще не шевельнула ни одним мускулом, но лицо ее озарилось изнутри теплым ровным светом, от которого Паштета всегда пробирала нервная дрожь.

Она подошла и легко коснулась губами его щеки, обдав запахом дорогих духов. От нее, как всегда, веяло теплом и прохладой одновременно — мягким теплом, которое не жжет, и мягкой прохладой, которая не студит, а лишь освежает в летнюю жару. Такая она и была — вся, снаружи и внутри: в холод согреет, в жару остудит, а если понадобится, отдаст за тебя всю кровь до последней капли. Однажды Паштет, преодолев мощное сопротивление собственной грубой натуры, пытался сказать ей об этом. По этой части он никогда не был умельцем, так что вместо признания в любви получилось что-то совершенно непотребное. Однако она его, кажется, поняла, но в ответ сказала совсем не то, что Паштет ожидал от нее услышать. «Глупости, Пашенька, — сказала она, гладя его по коротко стриженной голове своей узкой прохладной ладонью. — Я самая обыкновенная баба. Это просто ты у меня такой хороший, добрый, вот тебе и кажется, что все вокруг такие же».

Паштет тогда обалдел. Хороший? Добрый? Это он-то, Паштет, лучший бригадир самого Секача, добрый?! Это он, что ли, хороший?! Нет, в определенных кругах к нему относились с уважением, и на доброе слово ребята для него никогда не скупились, но эпитеты были совсем другие: правильный, конкретный, авторитетный… Крутой. С понятием, солидный. Вот только хорошим и добрым его до сих пор никто не называл.

«Вот бы тебя менты послушали, — сказал он тогда. — Померли бы, наверное, со смеху». — «Они тебя не знают, — с твердой убежденностью ответила она, — а я знаю. Ты добрый. Я это чувствую, меня не обманешь».

Паштет тогда хотел возразить, что один раз ее уже обманули, да еще как, но промолчал. Не хотелось ему об этом говорить, напоминать ей не хотелось.

— Как отдохнула? — спросил он, забирая с ленты транспортера ее багаж.

— Спасибо, чудесно, — ответила она. Голос у нее был глубокий, грудной, очень мягкий и теплый. — Там так красиво! Я все записала на пленку, дома дам тебе посмотреть.

Честно говоря, Паштет ожидал, что она скажет: «Как жалко, что тебя со мной не было!» — или что-нибудь в этом роде, но она промолчала. Тогда, стараясь ничем не выдать своего огорчения, он сказал это сам.

— Жалко, что меня там не было.

— Очень жалко, — согласилась она.

Не отличавшийся излишней чувствительностью Паштет тем не менее уловил фальшь, прозвучавшую в ее голосе. Похоже, она ничуть не жалела об отсутствии Паштета в Париже и где там еще она успела побывать; похоже, она даже была рада. «Вот так номер, — обескураженно подумал Паштет. — Это что же получается? Выходит, все они хороши, пока у мужа на глазах! Да нет, бред, не может быть! Кто угодно, только не она!»

— Что ты сказала? — спросил он, спохватившись и сообразив, что пропустил мимо ушей ее последнюю реплику.

— Я сказала… Неважно, что я сказала. — Она вдруг остановилась, повернулась к Паштету лицом и, подняв голову, заглянула ему прямо в глаза: — Паша, о чем ты сейчас подумал?

Врать ей Паштет не умел. То есть умел, конечно, такая уж у него работа, что говорить жене не стоило. Но в их личных, семейных отношениях врать было бесполезно — наученная горьким опытом, она сразу чувствовала ложь. А какой смысл напрягаться, сочиняя вранье, которому все равно никто не поверит?

— Я подумал, что ты не очень-то рада меня видеть, — буркнул Паштет.

— Господи, Паша, прости! Прости, родной! Как ты мог такое подумать? Просто я немного устала с дороги и… В общем, со мной случилась одна неприятность. Я тебе дома расскажу, ладно? Вернее, ты сам все увидишь на кассете.

Паштет нахмурился.

— Какая неприятность? — спросил он. — Неприятности разные бывают. Если тебя кто-то обидел, я его просто закопаю. А если… Ну тогда я даже не знаю, как быть.

— Ах, вот ты о чем! — она вдруг рассмеялась, и по этому смеху Паштет сразу пенял, что свалял дурака. Не было у нее там никакого любовника, чушь это все собачья. — Не беспокойся, милый, я тебя ни на кого не променяю.

— Да у тебя и не получится, — скрывая смущение за шутливым тоном, заявил Паштет и добавил с утрированным кавказским акцентом: — Всэх зарэжу!

— Всех не надо, — сказала она и двинулась дальше.

Паштет поспешил за ней, волоча чемоданы и борясь с мучительной неловкостью. Опять сморозил, баран! Всех он зарежет, герой… Зарезать нужно было только одного, и притом давным-давно, и вот его-то, этого одного, он, Паштет, позорно упустил. Ну, да тут уж ничего не попишешь, что было, то было. Назад ничего не вернешь, да и надо ли возвращать? И потом, Земля-то круглая, и чем дольше по ней, родимой, от кого-то убегаешь, тем больше у тебя шансов вернуться к исходной точке… Для него же, Павла Пережогина по кличке Паштет, главным сейчас было умение следить за своим языком.

Она шла впереди, гордо подняв голову и звонко постукивая каблучками по мраморному полу, а Паштет шагал следом, смотрел на ее прямую спину, наслаждался мельканием гладких загорелых икр в вырезе юбки и думал о ней. Вообще-то, он мог не думать о ней сутками, но, когда она была рядом, он думал только о ней. Ни о чем другом в ее присутствии Паштет думать просто не мог. Паштет был в натуре околдован ею. Всю жизнь, с самого раннего детства, он как зеницу ока оберегал свое мужское достоинство — не то, которое между ног, а достоинство в прямом, изначальном смысле этого слова. Но если бы ей, его законной супруге, пришло бы в голову по примеру иных-прочих в одночасье взять муженька под каблук, Паштет бы даже и не пикнул — лег бы на спинку и лапки сложил. И тем ценнее казалось ему то обстоятельство, что она таких попыток никогда не предпринимала. Паштету была предоставлена полная свобода действий — хочешь, пей, хочешь, гуляй, — и он этой свободой пользовался, но лишь до определенного предела, ни разу не переступив воображаемой черты, которая тревожным красным пунктиром пролегла через его мозг. Дойдя до этой границы, он обыкновенно останавливался, говорил: «Все, братва, я — пас» — и спокойно отваливал восвояси. И не потому отваливал, что боялся скандала, семейных разборок или чего-нибудь еще в этом же роде, а потому, что просто не мог поступить иначе. Как ни странно, братва, народ, по большому счету грубый насмешливый и приверженный культу физической силы, относилась к такому поведению Паштета с полным пониманием.

Более того: понаблюдав за его семейной жизнью, кое-кто из пацанов развелся со своими крашеными пиявками, выставив их пинком под зад; еще больше было тех, кто передумал жениться, отменив уже назначенные свадьбы. Бабы тихо ненавидели жену Паштета; мужчины ее уважали, и каждый, кто встречался с Паштетом по делу или просто случайно сталкивался с ним в городе, считал своим долгом передать ей привет. Приветы Паштет честно передавал, а на вопросы, где он откопал такое диво дивное, либо отмалчивался, либо отшучивался: «Ветром надуло». На всем белом свете существовало всего три человека, которые были осведомлены о том, при каких обстоятельствах Паштет встретился со своей будущей супругой; все трое находились на приличном удалении от Москвы, а главное, были связаны честным словом, которое свято блюли, потому что не торопились помирать.

Словом, Паштет был влюблен в свою жену по самую макушку и даже выше. При этом он, как человек много на своем веку повидавший и недурно изучивший жизнь, прекрасно понимал, что со стороны жены никакой любовью к нему даже и не пахнет. Она его ценила, уважала, была ему благодарна, верна и преданна — словом, все что угодно, но только не любила. Паштет это видел и понимал, но не обижался, потому что… Ну, вот если, к примеру, человеку выколоть глаза, то разве можно потом обижаться на него за то, что он ни хрена не видит? То же случилось и с нею: тот участок мозга, или сердца, или чего угодно, — да хоть желудка! — который отвечает за способность любить, был у нее выжжен дотла, варварски удален, разодран в клочья и развеян по ветру. Оттого-то Паштет и верил ей безоговорочно, оттого не сомневался в ее верности и никогда не ревновал, потому что знал: ей все эти шуры-муры, постельные приключения по барабану. В эти игры она досыта наигралась на заре туманной юности; не родился еще на свет тот фраер, который мог бы ее, теперешнюю, охмурить и затащить в койку, хотя бы даже и по пьяному делу. Ну а если бы кто-то и попытался, Паштет бы его разодрал, как Тузик тряпку, а пацаны бы ему с удовольствием помогли. Все вокруг об этом прекрасно знали. Паштетова жена в избытке имела то, в чем нуждалась: надежность, безопасность, комфорт и полный покой. Как в реанимации…

Стеклянные двери терминала разъехались перед ней, как показалось Паштету, с угодливой поспешностью. Это было, конечно, невозможно: оборудованный фотоэлементами электрический механизм дверей был слишком примитивен, чтобы по достоинству оценить совершенство, которое вошло в поле зрения его электронных гляделок. Но Паштету почудилось, что даже двери, если бы могли, склонились бы перед ней в почтительном поклоне.

По сравнению с кондиционированной прохладой терминала на улице было жарко, как в натопленной финской бане. Простоявшая на солнцепеке четверть часа машина успела основательно раскалиться, и из открытой дверцы шибануло сухим жаром, как из печки. Паштет врубил кондиционер и только после этого поставил чемоданы в багажник. Они немного постояли, давая кондиционеру понизить температуру в салоне до приемлемого уровня. Паштет закурил. Он терялся в догадках по поводу того, что же все-таки стряслось с нею там, в этой чертовой Европе, куда он так опрометчиво отпустил ее одну, но от расспросов воздерживался, зная, что лишь впустую потратит время: она обещала все рассказать дома, а слово у нее было тверже алмаза.

Поэтому, стоя у машины и дожидаясь, они перебрасывались фразами — о погоде, о перелете, о знакомых и прочей ничего не значащей ерунде. Паштет поднатужился и рассказал анекдот — вполне приличный, без матерщины и физиологии, — и она с готовностью рассмеялась в нужном месте, но у Паштета опять сложилось впечатление, что думала она в это время о чем-то другом.

Когда они сели наконец в машину и Паштет плавно тронул свою ненаглядную «американочку» с места, на обочине справа опять нарисовался давешний мент. Он отдал машине честь; смотрел ментяра при этом не на машину и даже не на Паштета, а на его жену. Это было вполне обычное дело, Паштет к такому давно привык и перестал реагировать: все без исключения мужики, независимо от возраста и общественного положения, при виде его жены принимали охотничью стойку. Он никак не мог понять, в чем тут дело. Ну, красивая, не без того, но все-таки не до умопомрачения; ну, стройная, ну, хорошо одета… Так разве мало на свете красивых, хорошо одетых баб со стройными фигурами? Стоило Паштету, вот как сейчас, всерьез об этом задуматься, как откуда-то из глубин памяти всплывало полузнакомое словечко «аура». Черт его знает, что оно в точности означало, но, сидя рядом с женой в пахнущем натуральной кожей салоне своего «Шевроле», Пережогин физически ощущал исходившее от нее мягкое, приятное тепло, как будто она и впрямь испускала какие-то неведомые науке целительные лучи.

Тепло это, особенную эту ауру, Паштету посчастливилось уловить уже при самой первой встрече, хотя тогда, два года назад, ни о какой любви, а тем более женитьбе речи не было. И действовал он тогда по наитию, вопреки ситуации, мнению окружающих и собственному здравому смыслу, будто его кто-то на веревочке вел.

Дома жена сразу вручила ему видеокассету с записью своих дорожных впечатлений.

— Я в душ, — сказала она, — а ты посмотри пока, ладно?

Спорить Паштет не стал. Ему самому не терпелось узнать, что там, на этой кассете, такого необычного, из-за чего его супруга вернулась домой сама не своя. Она отлично держалась, но он-то знал ее не первый год и видел, что ее что-то грызет, гложет изнутри и что прежнего покоя дома не будет, пока он с этим не разберется. Ведь не зря же, наверное, она так настойчиво совала ему эту кассету! Вообще-то, жаловаться и просить помощи она не привыкла. Но ее мягкая настойчивость была красноречивее любых просьб, а значит, там, на кассете, и впрямь было что-то экстраординарное.

Поэтому, как только со стороны ванной послышался щелчок задвижки, Паштет толкнул кассету в приемную щель видеомагнитофона и повалился в глубокое кресло. Смотреть, наверное, следовало внимательно, и он смотрел во все глаза, но не видел ничего заслуживающего внимания. На экране было то, что и должно было там быть: гранитные мостовые, оштукатуренные стены, черепичные крыши, какие-то статуи, фонтаны, совершенно посторонние рожи — множество рож и ни одной знакомой… Паштет узнал Триумфальную арку — точь-в-точь как в Москве, на Кутузовском, узнал Эйфелеву башню; ну и что с того? Это ж надо быть последним отморозком, чтобы их не узнать…

Дальше пошла и вовсе какая-то чепуха — интимная жизнь горожан. Какая-то парочка, забыв про стыд, целовалась взасос при всем честном народе, сидя в черном спортивном «БМВ» с откинутым верхом на фоне все той же Эйфелевой башни. Целовались они чертовски долго, минуты три, наверное, и, пока продолжалась эта сценка, Паштет слазил в бар, налил себе вискаря, закурил и вернулся в кресло.

Картинка на экране, слава богу, сменилась, но то, что Паштет видел теперь, было немногим лучше. В кадре опять был черный спортивный «БМВ», на сей раз с поднятым верхом, пустой, припаркованный на подъездной дорожке какого-то обвитого диким виноградом коттеджа. Камера дала наезд, старательно зафиксировав сначала номер машины, а потом зачем-то еще и номер дома. Потом кадр опять сменился, и Паштет увидел дорожный знак — белый прямоугольник с названием населенного пункта, написанным латинскими буквами. «Мелен», — прочел Паштет; это название ему ничего не говорило. Он приготовился смотреть дальше, но на этом запись кончилась.

Все это, несомненно, должно было что-то означать, но вот что именно? Не зря же она, наверное, так привязалась к этому «БМВ»… Сама, что ли, хочет такую же тачку, а прямо попросить не решается? Вот, дескать, милый, посмотри, на каких автомобилях люди ездят и как им в этих автомобилях здорово целоваться…

Это была, конечно, чушь собачья. Никогда она ничего для себя не просила, а если и просила, то так прямо и говорила: прости, милый, но мне бы хотелось того-то и того-то. Это не слишком тебя затруднит? Нет? Спасибо, мой хороший, ты меня очень порадовал. Дай, поцелую…

Тем более что ее собственная машина, подаренная Паштетом на день рождения, была ничуть не хуже. Даже, пожалуй, чуточку лучше, но это уже были тонкости, понятные только знатокам, к числу которых жена Паштета не относилась. Так в чем же тогда дело? Где тут собака зарыта?

В ванной все еще с плеском лилась вода. Обратиться за разъяснениями было не к кому, и Паштет рассеянно отхлебнул из стакана, гадая, что бы это могло значить. Он затянулся сигаретой и, напевая: «А в общем, Ваня, мы с тобой в Париже нужны, как в бане пассатижи», протянул руку за пультом, намереваясь выключить телевизор.

В этот момент его словно громом ударило. Паштет поперхнулся дымом, закашлялся, как чахоточный, и поспешно отмотал пленку назад, к целующейся в дорогом авто парочке. Он не верил собственной памяти; на это непременно нужно было взглянуть еще раз.

Он остановил пленку и, хищно подавшись вперед, уставился на мелко подрагивающее в режиме стоп-кадра изображение. Да, фраерок изменился почти до неузнаваемости, пообтесался, отрастил волосы до плеч, что придавало ему артистический вид, но это точно был он — тот самый, в натуральную величину.

— Ну вот и встретились, педрила, — сказал ему Паштет. — Я же говорил, что Земля круглая!

— Только не убивай, — послышалось у него за спиной.

Лишь теперь Паштет сообразил, что вода в ванной давно уже перестала течь. Он выключил телевизор и обернулся.

Она стояла в дверях одетая в его любимый шелковый халат и смотрела на него расширенными глазами. В этих ореховых глазах, сейчас казавшихся почти черными, Паштет разглядел отблески какого-то мрачного огня. Он даже слегка струхнул, потому что до сих пор ни разу не видел у нее такого взгляда.

— Не убивать? — переспросил он, от растерянности говоря намного агрессивнее, чем ему хотелось бы. — Не убивать, Катюша, проще всего. А что прикажешь с ним делать? Или ты привезла мне эту пленочку просто так, для общего развития?

— Я не могла, — чужим глухим голосом произнесла она. — Не могла не показать тебе. Это слишком гадко, чтобы справиться в одиночку. И потом, мне жаль девушку.

— Жаль девушку?! — начиная свирепеть, с бешеным напором повторил Паштет. — А себя? Себя тебе не жаль?

— А себя, Паша, жалеть бессмысленно, — ответила она. — И потом, о чем мне жалеть? Если бы не он, мы бы с тобой никогда не встретились. Об одном тебя прошу, одного требую: пообещай мне сейчас же, сию минуту, что не станешь его убивать. Я не хочу, чтобы ты марал об него руки.

— Хорошо, — сказал Паштет. — Я его убивать не стану. Обещаю.

— Обещаешь?

Паштет встал, повернувшись к ней лицом, и спрятал в карманы кулаки, которые ему вдруг стало некуда девать. Они были большие и тяжелые, как два булыжника, и так же, как привязанные к рукам булыжники, стесняли движения.

— Я дважды не повторяю, — мрачно заявил он. — И слов своих на ветер не бросаю. Сказал — обещаю, значит — все. Я его пальцем не трону, но мало ему не покажется.

— Только не убивай, — повторила она.

— Не буду, — буркнул Паштет, закрывая тему.

Лгать жене он не умел, и они оба об этом знали.

Да он и не лгал; у Паштета имелся верный способ стереть Юрченко с лица земли, не прикасаясь к нему пальцем.

Поздно ночью, когда она наконец уснула, утомленная его ласками, Паштет выскользнул из постели, прошел на кухню, а оттуда — в лоджию и, плотно прикрыв за собой балконную дверь, набрал на мобильнике номер Хохла.

Заспанный голос Хохла неприветливо поинтересовался, есть ли у него часы и если есть, то умеет ли он определять по ним время.

— Слышишь, Хохол, — сказал ему Паштет, игнорируя этот риторический вопрос, — крестник твой объявился. Да-да, тот самый фраерок с кирпичом. В Европе оттягивается, понял? Ты как, примешь участие?

— Без базара, — сразу проснувшись, ответил Хохол.

— Тогда жду тебя здесь, — сказал Паштет. — Только ты, это… В общем, на хату ко мне не суйся, ладно? Не в падлу, брателло, ты же понимаешь…

— Понимаю, — сказал Хохол. — То есть ни хрена я в этом не понимаю, но тебе виднее.

— Без обид, брат, ладно? — снова попросил Паштет.

Просить и унижаться он не привык, но готов был в буквальном смысле лизать Хохлу, бывшему работодателю Дениса Юрченко, сапоги, лишь бы тот не являлся к нему домой и не светил своей харей перед его женой.

Они договорились о встрече, и Паштет прервал связь, чувствуя, что сделал большое, нужное дело — едва ли не самое большое и нужное из всех, какие ему приходилось когда-либо делать.

Глава 4

Даша загнала машину в тень придорожных деревьев и выключила двигатель.

— Выход есть всегда, — заявила она в наступившей тишине.

Дэн скептически покосился на нее и промолчал. Может, выход из сложившейся ситуации и существовал, но Дэн его не видел, хотя смотрел очень пристально и был, казалось бы, недурным специалистом в таком сложном деле, как поиск разнообразных, порой незаметных для глаза лазеек. А раз так, то и необходимости принимать участие в пустопорожней болтовне по поводу каких-то там выходов он тоже не видел. Даша болтала чепуху просто потому, что ей было трудно пережить свое поражение: она, дочка банкира, выросшая в тепличных условиях принцесса, считала, наверное, что, стоит ей только посильнее топнуть ножкой, как любое поражение немедля превратится в триумф.

Он подавил невольный вздох. Ему было непонятно, зачем они остановились, — неужели только для того, чтобы еще раз обсудить то, что не нуждалось в обсуждениях? «Пусть выговорится, — решил он. — Так ей будет легче смириться с неизбежным. Да что с ней будет! Погрустит месячишко о своем ненаглядном Дэне, а потом утешится с каким-нибудь будущим адвокатом или политиком… О том, каково мне, она даже и не думает. Дура! — с внезапным озлоблением подумал он. — Что это за дочь, которая не может вытянуть из любящего папаши несчастные двадцать тысяч? Будто нарочно завалила все дело… А может, и вправду нарочно?»

Он понимал, что несправедлив к Даше, но от сознания собственного бессилия раздражение не проходило, а, напротив, усиливалось. С деньгами было хорошо, а без денег стало плохо, и с каждым днем, с каждым часом становилось все хуже и хуже. Даже Дашины полные губы, высокая грудь и стройные ноги уже не возбуждали его так, как раньше. Любовное безумие минувшей ночи теперь казалось ему последней вспышкой догоревшего костра. Все вокруг словно подернулось серым пеплом; костер любви требовал топлива, а топливо кончилось.

— Ты дуешься, как ребенок, которому не дали перед обедом конфетку, — чутко уловив его настроение, сказала Даша.

— Я не дуюсь, — вяло возразил он. — Просто говорить не о чем. Вот ты говоришь: выход есть всегда.

Да, я согласен, выход есть. Неприметная такая дверца с надписью «Выход». Открывай и иди на все четыре стороны…

— То есть ты намерен уйти? — спросила Даша.

Дэн повернул голову и посмотрел на нее. Даша глядела прямо перед собой и кусала губы. Женских слез Денис не любил и потому решил аккуратно вырулить из ситуации.

— Глупенькая, — сказал он таким фальшивым голосом, что самому стало противно. — Посмотри в зеркало. Как же можно от тебя уйти? Только о моих желаниях в данном случае никто не спрашивает.

— Я спрашиваю, — по-прежнему глядя перед собой и судорожно сжимая обтянутый губчатой резиной обод руля, сказала Даша.

— А я тебе отвечаю, что хотел бы провести с тобой всю оставшуюся жизнь. Но вся жизнь, Дарья, — это очень долго. Ты ведь, если разобраться, по-настоящему жить еще и не начинала. Так какое я имею право портить ее тебе в самом начале?

Денис повернулся к ней на сиденье, протянул руку и коснулся кончиками пальцев ее волос. Волосы были шелковистые, чисто вымытые, и даже на расстоянии пахли дорогим шампунем. Даша сердито отдернула голову.

— Дарья, — сказал Дэн, — ты же умный человек и должна, по идее, знать, что любовь — это просто буйство гормонов в молодом организме. Рано или поздно она проходит, и на первый план выступают другие вещи, в том числе, увы, и быт. А какой у нас с тобой может быть быт? Что я, безработный нелегал, смогу тебе дать? Да того, что нас с тобой ожидает, никакая любовь не выдержит. Работать ни ты, ни я по-настоящему не умеем. Что же нам — воровать идти? Пойми ты, наконец, Христа ради, что я тебя люблю и желаю тебе только добра. Ну не хочу я, чтобы ты меня возненавидела через полгода! Ведь ничего же потом не вернешь, ничего! Спохватишься, да поздно будет. Побежишь со слезами к папочке, а он тебе скажет, как муравей стрекозе: дескать, поди попляши!

— Идиот, — со слезами в голосе сказала Даша. — Господи, какой же ты идиот! Ты будешь меня слушать или станешь и дальше нести эту оскорбительную чушь?

— Это не чушь, — начал Денис, но осекся и махнул рукой. — Хорошо, я молчу. Говори.

Но Даша не спешила говорить. Она вынула из бардачка сигареты и закурила, откинувшись на спинку сиденья и положив затылок на подголовник. Было слышно, как в полях чирикают какие-то пичуги. Над гладкой полосой асфальта дрожало горячее марево, по морю ярко-зеленой травы пробегали холодные тени облаков, гонимых ветром, который здесь, внизу, совсем не ощущался. Вдали паслось стадо коров, и даже отсюда было видно, как блестит на солнышке тонкая паутинка стальной проволоки, которой было обнесено пастбище, — коров охранял электропастух, совсем как в каком-нибудь подмосковном колхозе. Правда, коровы здесь были не чета московским, да и вообще…

Мимо, обдав их горячим тугим ветром, промчалась машина, и снова стало тихо. Даша поправила сбитые ветром волосы и глубоко затянулась сигаретой, пачкая фильтр перламутровой помадой. Глаза она сегодня спрятала за зеркальными очками, а белая джинсовая безрукавка выгодно оттеняла ее загорелую кожу. На шее у Даши поблескивала скромная на вид цепочка с камешком, и Денис помимо собственной воли прикинул, сколько можно выручить за эту побрякушку. Это была старая привычка, граничившая с навязчивой идеей: испытывая нужду в деньгах, Денис все время мысленно продавал и перепродавал все подряд, подсчитывая в уме возможные барыши. За год безмятежной жизни под крылом у Даши эта привычка отступила, и Денис уже думал, что расстался с нею навсегда. Не тут-то было! Стоило кончиться деньгам, как привычка вернулась.

— Я все придумала, — справившись, как видно, со своими эмоциями, объявила Даша. — Мы возьмем деньги, и притом не какую-то мелочь на карманные расходы, а настоящие деньги, большие.

— Это как же? — не удержался от сарказма Денис. — Поедем в Москву и ограбим банк твоего папочки?

— Чепуха, — отмахнулась Даша. — Это слишком сложно, слишком опасно… И потом, много ли возьмешь в банке?

— По сравнению с тем, что у нас есть, — да, много, — не удержался Денис. Он чувствовал, что и впрямь ведет себя как капризный ребенок, но натура брала свое: ему хотелось ссоры, хотелось скандала, хотелось орать во всю глотку, сварливо обвиняя Дашу в своих несчастьях. Чтобы не сорваться, он взял из Дашиной пачки сигарету и тоже закурил. Даша терпеливо ждала продолжения. Ссоры она не приняла. — Ну, хорошо, — сказал он, грызя фильтр сигареты, — что ты предлагаешь?

— Для начала я предлагаю тебе перестать жевать сигарету, — сказала Даша. — Что за отвратительная привычка! Ты сейчас похож на теленка.

Дэн шумно выплюнул сигарету через борт машины, и она покатилась по шоссе, отчаянно дымя. Выглядела она и впрямь отвратительно.

— Так лучше? — спросил он. — Давай выкладывай, что ты там надумала.

— Похищение, — торжественно провозгласила Даша.

Дэн уставился на нее с изумлением. Вид у Даши был неожиданно озорной, в глазах скакали опасные чертики.

— Похищение чего? — спросил Дэн.

— Не чего, а кого, — поправила Даша и бросила на приборную панель свои зеркальные очки. — Ну что ты, как ребенок, в самом деле!

— Да, — сказал он, закуривая новую сигарету, и вздохнул. — То, что ты предлагаешь, — дело не детское.

— Да не будет никакого дела! — с досадой произнесла Даша. — Мы похитим меня и потребуем с папули… ну, я не знаю. Скажем, два миллиона. Такую сумму он потянет, а нам с тобой этого хватит надолго. Купим дом на краю света, в каком-нибудь Акапулько. Ты будешь сеньор Хорхес, я буду твоя сеньора… Откроем какой-нибудь бизнес, а то просто положим денежки в банк и станем жить на проценты. Если не слишком широко шагать, хватит на всю жизнь и детям останется.

Дэн почесал переносицу под дужкой солнцезащитных очков.

— Ты это серьезно? — с унынием спросил он. — Ничего умнее ты, стипендиатка Сорбонны, не придумала?

— А что такое? — агрессивно спросила Даша.

— А то, что киднеппинг — он и в Африке киднеппинг. Думаешь, твой папаша вот так, спокойно, ничего не предпринимая, выложит два миллиона? Нас будут искать и, учитывая уровень современной полиции, рано или поздно найдут.

— Ну и что? — Даша пожала голыми загорелыми плечами и привычным жестом поправила волосы. — Ну найдут, и что дальше? Денежки мы хорошенько припрячем, я это умею, для этого меня папуля в Сорбонну и отправил. А тюрьма нам не грозит, потому что на самом-то деле никакого похищения не будет. Не станет же папуля позориться, сажая родную дочь за решетку по обвинению в мошенничестве и вымогательстве!

— Вот, — сказал Дэн с прежним унынием в голосе. — Вот именно, не станет. Но и не оставит все как есть. Он же заметный человек, ему же вопросы станут задавать, а что он сможет ответить? В общем, ты и оглянуться не успеешь, как окажется, что похищение было, я получу свои двадцать пять, а то и пожизненное и сяду в крытую вместе с чеченскими боевиками и прочими отморозками.

— Что значит «в крытую»? — не поняла Даша.

— Это значит — в тюрьму, — объяснил Дэн. — Без прогулок, без передач и без права переписки. Буду драить парашу и писать письма президенту — просить, чтобы меня поставили к стенке.

Даша опять пожала плечами и расстегнула верхнюю пуговку на своей безрукавке. На ней не было лифчика. Впрочем, Дэн и так знал, что лифчика нет, потому что Даша их никогда не носила. Ну разве что дома, в Москве, чтобы папуля не волновался за моральный облик своей дорогой лапули. В ложбинке между грудями загорелая Дашина кожа лоснилась от пота.

— Жарко, — сказал Дэн. — Градусов под тридцать, наверное. И душно. Гроза, что ли, надвигается?

— А ты не трусь, — упрямо сказала Даша. — Никто нас не найдет. Я все хорошо продумала, будь спокоен. И потом, как только мы получим деньги, я сразу напишу отцу. Напишу, что не вернусь к нему ни за что, если он посмеет хоть раз косо посмотреть в твою сторону. А чтобы он был посговорчивее, пригрожу, что обращусь в газеты. Газетчики обожают такую информацию: дочь московского банкира ограбила родного отца и сбежала с любовником… Папуле такая публикация будет как нож острый, а мы с тобой на ней еще и заработаем.

Дэн молчал. Во всем этом бреде стало чудиться что-то заманчивое. Он посмотрел на Дашу. Даша улыбалась, теребя на шее цепочку с бриллиантом и выставив напоказ голое загорелое бедро. Смысл этой пантомимы был Дэну понятен: в придачу к двум миллионам в названной на выбор валюте ему предлагали роскошную девку — целиком, со всеми потрохами, с неоконченной Сорбонной и с головой, в которой, оказывается, могли рождаться головокружительные замыслы.

— Да ну тебя! — произнес наконец он. — Боевиков, что ли, насмотрелась? Спокойная жизнь надоела? Поверь моему опыту, в бегах несладко.

— Ты что, боишься? — щурясь, спросила Даша.

Дэн не попался на эту удочку. Да и что это была за удочка — так, голый крючок!

— Допустим, боюсь. Боюсь, потому что знаю, чем это может кончиться. А ты не знаешь, потому и не боишься.

— Я знаю это лучше тебя, — возразила Даша. — Это ты ничего не знаешь. Если нас найдут, ни в какую крытую ты не пойдешь. Папуля просто велит тебя убить, вот и все. Заплатит кому надо, и дело в шляпе.

— Милая перспектива, — вставил Дэн.

— Ты пойми другое. Если он не дал денег, значит, что-то заподозрил. А если он что-то заподозрил, то обязательно пустит за мной своих ищеек. Нас выследят, и будет то же самое — меня отправят обратно в Сорбонну, а тебя… Я это точно знаю и поэтому, уж будь уверен, приму все меры к тому, чтобы нас никто не нашел. На свете достаточно места для двоих, ты не находишь? Впрочем, если хочешь, можешь уходить. Прямо сейчас. В конце концов, какая-то гордость у меня еще осталась. Сколько я могу тебя упрашивать? Иди, никто тебя не держит!

Она неожиданно перегнулась через Дэна, обдав его запахом дорогой парфюмерии, и распахнула дверцу с его стороны. Дэн увидел справа от себя, внизу, совсем близко, голую землю обочины — песок, мелкие камешки, какой-то травяной мусор и суетливо бегавших среди всего этого богатства букашек. Во всем теле было такое ощущение, словно его только что основательно тряхнуло электрическим током, даже медный привкус под языком появился. «Кто платит, тот заказывает музыку», — вспомнил он. Так-то оно так, но он не ожидал, что все закончится столь скоропалительно. Он вообще не ожидал, что все закончится ТАК — быстро, однозначно, без единой слезинки и, главное, без инициативы с его стороны.

Кроме того, у Даши оставался автомобиль, ее побрякушки, тряпки, парижская квартира и полученные накануне переводом из Москвы пять тысяч, не говоря уже о папаше-банкире; у него же не было ничего, даже сигарет. Сама о том не подозревая, Даша сейчас была в полушаге от единственного выхода из этой запутанной ситуации; пожалуй, ей оставалось только вытолкнуть Дэна из машины своей красивой, стройной, загорелой ногой, и тогда ее жизнь, жизнь без пяти минут королевы, спокойно покатилась бы по прямым и гладким рельсам, без ухабов и рытвин.

Ей нужно было чуть-чуть отойти от любовного ослепления, и тогда бы она прозрела и поняла, какая чаша весов тяжелее. Собственно, тут и понимать было нечего: если бы не талант Дэна, которым он так гордился, гордая банкирская дочка, эта с головы до ног упакованная во всеобщее восхищение недотрога, даже не посмотрела бы в его сторону.

Дэн понял, что надо срочно спасать положение. Сделать это, не потеряв лица, было трудно, но, во-первых, Денису Юрченко было не впервой терять лицо, а во-вторых, Даша, похоже, плевать хотела на такие тонкости. Губы у нее предательски подрагивали, зрачки то расширялись, то снова сужались, как будто Даша терпела невыносимую физическую боль, и было ясно, что она ждет повода разрыдаться и упасть Дэну на грудь, умоляя не бросать ее одну. Надо было только найти нужные слова, и Дэн, как обычно, их нашел.

— Кончай этот цирк, Дарья, — сказал он. — Куда я пойду? Мне без тебя жизни нет, и ты это знаешь. Просто мне тебя жалко. Пропадешь ты со мной, как пить дать пропадешь.

— Не пропадем, — сказала Даша. Она даже не подумала рыдать и просить прощения, и тон у нее был жесткий, деловитый, как будто она продумала всю эту сцену заранее до мельчайших деталей и теперь просто двигалась вперед по плану, пункт за пунктом, ставя аккуратную галочку напротив каждого выполненного параграфа. — Положись на меня, я никогда не пьянею.

С этими словами она снова перегнулась через Дэна, чтобы захлопнуть дверцу. Денис обхватил руками ее гибкое ароматное тело, притянул к себе и поцеловал в губы — это был единственный известный ему способ затуманить женщине мозги.

Даша стряхнула с бедра его ладонь и резко отстранилась.

— У тебя руки потные, — сказала она, поправляя короткую юбку. — Не надо так волноваться, я тебя не брошу.

Она перегнулась через спинку сиденья, взяла сзади свою сумочку, порылась в ней и протянула Дэну мобильник.

— Давай звони.

— Куда?

— Вот так вопрос! В Интерпол! В Москву, дурачок, моему папочке. Требуй наши два миллиона. Он станет тянуть время, отнекиваться, грозить, но ты не поддавайся, держись нагло. Если он захочет поговорить со мной, не спорь. Я ему устрою спектакль…

— Подожди, — сказал Денис, — так не пойдет. Что ты такое говоришь? Звонить ему по твоему мобильному? Да он же сразу все поймет!

В ответ Даша только насмешливо улыбнулась и снова протянула ему аппарат. Дэн опустил глаза и только теперь заметил, что аппарат другой, не Дашин. Все Дашино имущество он знал едва ли не лучше, чем она сама, и мог поклясться, что второго аппарата у нее никогда не было. И купить она его не могла, они все время были рядом…

— Откуда это у тебя? — спросил он.

— Украла, — гордо сообщила Даша. — Помнишь, в магазинчике, где мы покупали сок, один толстяк пускал слюни перед полкой с эротическими журналами? Этот боров так распалился, что ничего не заметил. Давай звони, пока он не добрался до офиса телефонной компании и не заблокировал трубку.

— Никогда бы не подумал, что ты на такое способна…

— Милый мой, — насмешливо произнесла Даша, — между богатым детством и бедным существует только одно различие: одно детство богатое, а другое — бедное. Не знаю, как ты, а я в детстве ужасно много врала, да и по папочкиным карманам шарить мне тоже доводилось…

— Дети всегда врут, — сказал Дэн, ошарашенно наблюдая за тем, как Даша набирает номер. Пальцы у нее были длинные, изящные, с овальными, аккуратно покрытыми серебристым лаком ногтями. — Это возрастное. Но мы ведь уже не дети…

— Да, — согласилась Даша, заканчивая набор и поднося трубку к уху. — Врать почему-то становится все противнее, да и воровать тоже. Так и тянет заделаться солидной матроной, говорить только правду и ничего, кроме правды, и никогда не брать чужого… Так, есть контакт. Давай! Не забудь, два миллиона! Пусть подготовит перевод, банк и номер счета сообщим позже, по телефону или почтой… Ни пуха!..

— К черту, — автоматически пробормотал Денис и взял трубку. Трубка была нагрета теплом Дашиной ладони, и от нее ощутимо пахло духами. Он испугался, как бы банкир не учуял этот запах по телефону, но тут же одернул себя: нашел время сходить с ума!

— Слушаю, — сказали в трубке. Сказали четко и внятно, как будто офис банкира Казакова располагался в ста метрах отсюда.

— Казаков? Слухай сюды, москалюга, — хрипло засипел Денис. Он и сам не знал, за каким бесом стал говорить с украинским акцентом, но Даша сразу оценила этот тактический ход и показала ему большой палец — молодец, мол, валяй дальше в том же духе! — Твоя принцесса у нас. З ею ничого нэ будэ, если ты, морда, зробишь, як мы скажемо. Готовь два лимона баксов, папаша, а то твоя студентка до нового семестра не доживэ!

— Какие два миллиона? — вскинулся папаша. — Кто говорит? Что за идиотские шутки?

— З тобою нихто нэ шуткуе, — заверил его Денис. — Готовь гроши, чи ты зрозумив, чи ни?

— Зрозумив, — сказал Казаков. — В смысле, понял. Дайте мне поговорить с дочерью.

Денис молча протянул Даше трубку и стал жутко гримасничать, разминая затекшие за время этого короткого обмена репликами мускулы лица. Он уже жалел, что ввязался в эту затею. Уж лучше, право, было уйти, когда его отпускали, пусть себе и с пустыми карманами!

— Папуля! — отчаянно закричала Даша, как будто ее насиловали. — Папуля, миленький, родной, мне страшно! Они меня убьют! Спаси меня! — Лицо ее вдруг странно изменилось, вытянулось и побелело. — Что ты… — совсем другим тоном произнесла она и поспешно ткнула трубку Денису.

Глаза у нее были круглые, как блюдца. Денис взял трубку и с опаской, словно она могла ужалить, поднес ее к уху.

— Прекрати валять дурака, — услышал он спокойный голос банкира Казакова. — Что это за выкрутасы? Ей-богу, ты меня удивляешь. Не ожидал от тебя такой глупости. И вот что…

Денис испуганно посмотрел на Дашу, и та ответила ему таким же паническим взглядом. Толку от нее сейчас не было никакого, и Денис понял, что выгребать из ситуации придется в одиночку.

— Слушай, ты, — сказал он уже без украинского акцента и почти нормальным голосом, — калькулятор толстобрюхий! Я понимаю, что бабок жаль, но я бы на твоем месте пожалел дочку. Хотя, с другой стороны, похороны обойдутся дешевле. Но я тебе обещаю, козел: если откажешься платить, хоронить свою принцессу будешь по частям: по пальчику в неделю. А когда пальчики кончатся, мы найдем, что еще отрезать. Мы будем резать аккуратно, так что проживет она долго. И все время будет звать папулю… Ты понял меня или нет?! — бешено заорал он в трубку, пряча за этим яростным воплем обуревавший его страх. — Понял или нет, отвечай!

— Да, я понял, — сказал голос в трубке. — Я должен подумать.

— Думай, — разрешил Денис. — Через пару дней мы сообщим, куда перевести деньги. И не вздумай шутить! — рявкнул он и дал отбой. — Говно дело, — сказал он, передавая трубку Даше. — По-моему, он нам не поверил.

Даша не обратила внимания на ругательство, хотя раньше Денис таких слов не употреблял — не потому, что боялся ее шокировать, а просто для того, чтобы не разрушать и без того хлипкий образ светского льва, который создавал с таким неимоверным трудом. Она молча взяла у него трубку, достала из сумочки бумажную салфетку и принялась тщательно вытирать трубку со всех сторон, удаляя отпечатки пальцев. Руки у нее заметно тряслись. «Зря ввязался», — снова подумал Денис.

— Ничего, — слегка дрожащим голосом сказала Даша, — поверит. Это у него обычная реакция на любой внешний раздражитель: первым делом отмахнуться, а уж потом разбираться. Он от меня всю жизнь отмахивался, сволочь. Затем и в Сорбонну услал — чтобы под ногами не путалась. Ничего! — уже тверже повторила она. — Лиха беда начало. Поверит, куда он денется! Посидит вечерок в обнимку с бутылкой, подумает и поверит. А вдруг правда?.. Знаешь, какая это страшная штука — «а вдруг»? Если дать ей волю, поверить можно во что угодно. Убедиться-то он ни в чем не может! Может, меня и вправду похитили… Будет знать, как на телохранителях экономить!

— Твои бы слова да богу в уши, — вздохнул Денис. Он мало-помалу отходил от пережитого потрясения, но все еще ощущал противную слабость во всем теле. — Если не сработает твое «а вдруг?», убедить его будет непросто. Не слать же ему, в самом деле, по почте твои пальцы!

Даша с интересом посмотрела на него.

— А что, — сказала она задумчиво, — в этой идее определенно что-то есть. Надо будет ее хорошенько обдумать.

Она запустила двигатель, открыла дверцу и, наклонившись, аккуратно положила телефон на дорогу.

— Подарочек кому-то, — сказала она. — Эти европейцы обожают все дешевое и бесплатное. Вот пускай и попользуются на халяву!

Она дала газ, и машина пулей сорвалась с места, быстро исчезнув в знойном мареве.

* * *

Но на этом их неприятности, увы, не кончились. Позже, вспоминая, как это было, Денис Юрченко склонялся к мысли, что тот звонок в Москву стал лишь началом настоящих неприятностей. Но тогда, сидя в несущейся на бешеной скорости машине, пряча лицо от встречного ветра за покатым лобовым стеклом, он думал, что большего стресса не переживал ни разу — естественно, за исключением того памятного случая, когда в Днепропетровске его мордовал хозяин на пару с неожиданно воскресшим Паштетом.

Впрочем, стресс быстро прошел. В конце концов, ничего по-настоящему страшного ведь не случилось. Подумаешь, один звонок! Если разобраться, это была просто невинная шалость, в крайнем случае — телефонное хулиганство.

Даша вообще была спокойна. Она вела машину, уверенно сжимая руль своими тонкими, красиво очерченными руками, и тугой встречный ветер трепал у нее за спиной золотистую гриву волос. Расстегнутая пуговка безрукавки по-прежнему позволяла Денису видеть Дашину незагорелую соблазнительную грудь; эта грудь как будто намекала, что на Дашином теле есть и другие незагорелые места, увидеть которые может далеко не каждый. Мини-юбка у нее совсем задралась, открыв великолепные ноги. Сидеть спокойно рядом со всем этим великолепием было тяжело, даже принимая во внимание не слишком веселые обстоятельства. Денис почувствовал, что начинает заводиться. Некоторое время он боролся с собой, а потом сдался и осторожно положил ладонь на Дашину ногу чуть повыше колена, не забыв предварительно вытереть ее о собственные брюки, — замечания типа «У тебя потные руки» или, того хуже, «У тебя пахнет изо рта» задевали его гораздо больнее и глубже, чем он когда-либо позволял себе показать. В конце концов, сексуальная привлекательность была его единственным капиталом…

«Правильно, — подумал он, осторожно, ласково сжимая Дашино бедро на скорости, близкой к полутора сотням километров в час. — Правильно, работай, родной. Это твоя профессия, а в ней больничных и отпусков не полагается. Если хочешь, чтобы тебя угостили ужином, будь любезен этот ужин сначала заработать. Как? Как умеешь, так, блин, и зарабатывай…»

От этих мыслей его возбуждение слегка увяло, но тут Даша повернула голову и улыбнулась открыто и ласково, совсем как раньше, в их самые лучшие времена. Она на мгновение оторвала правую руку от руля, положила ее поверх ладони Дэна и крепко, порывисто сжала. Тогда Денис передвинул руку чуть выше и вопросительно приподнял бровь.

— Сейчас, — сказала Даша, глядя на дорогу. — Потерпи немного, сейчас. Черт, и кто надоумил этих бельгийцев вырубить все леса?!

Денис подумал, что она все еще находится в его власти. Верно говорят, что любовь слепа! За прошедшие сутки он по воле обстоятельств сделал все, чтобы Даша прозрела и выкинула его вон, как бродячего кота. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, пытаясь как-то выправить ситуацию, все неизменно оборачивалось против него, уличало его, выдавало с головой. Даша не могла этого не видеть, потому что была умна. И тем не менее, приведя в действие свой безумный план спасения, она стала вести себя как ни в чем не бывало, вернувшись в привычный образ любящей подруги, всегда готовой превратиться в сексуальную рабыню. Любовь слепа? Ох, вряд ли! По крайней мере, не в данном случае. У Даши были собственные представления о любви и верности; пожалуй, Дэн был для нее очередной любимой игрушкой, пришедшей на смену плюшевому мишке или кукле Барби, — игрушкой, за которую лишенное полноценной родительской любви дитя готово отдать жизнь. Еще вчера этот статус его вполне устраивал, и, помнится, размышляя на кухне за бутылкой джина о своем положении, он пришел к выводу, что быть альфонсом чуть ли не почетно. Но не бывает аверса без реверса; если над твоей головой целый год ярко светит солнце, будь готов к столь же продолжительной ночи. Денис буквально кожей ощущал приближение сумерек. Нужно было срочно позаботиться об убежище, в котором он мог бы пересидеть полярную ночь.

Да, Даша души в нем не чаяла, но последние события показали: плюшевый мишка хорош до тех пор, пока не начинает проявлять собственный характер. Ему, мишке, полагается молча сидеть в углу дивана или лежать рядом с хозяйкой на подушке, преданно тараща черные пуговки глаз. И даже при неукоснительном выполнении этих необходимых условий он, мишка, ни от чего не гарантирован: рано или поздно он надоест своей хозяйке и будет выброшен на помойку, а то и просто забыт в каком-нибудь пыльном углу. И если мишка по глупости не успел за время беззаветного служения своей богине накопить под плюшевой шкуркой немного шелестящего, свободно конвертируемого жирка, то это его, мишкины, личные проблемы. Грубо говоря, сам дурак. В башке-то, как ни крути, опилки…

Он убрал руку с Дашиного бедра и закурил. Двигатель спортивной машины тихо пел под капотом, ревел встречный ветер, вокруг проносились зеленые, чуть всхолмленные поля старушки Европы. Это была привычная Даше среда обитания: благоустроенная страна, гладкое, без ухабов и трещин, прямое шоссе, великолепная машина, солидный счет в банке и красивый, всегда в рабочем состоянии жеребчик на соседнем сиденье — такая же собственность, как пластиковая карточка или патрон с губной помадой. Теперь Денис вдруг начал понимать красивых богатых благополучных женщин, которые, живя за своими мужьями как за каменной стеной, были тем не менее чем-то недовольны — им, видите ли, не нравилось быть собственностью, служить украшением чужой жизни; они хотели свободы и независимости…

Не то чтобы он так уж рвался на свободу, которая для него не означала ничего, кроме свободы подохнуть с голодухи под забором, но вдруг осознать, что жизнь его находится в полной зависимости от внезапного каприза взбалмошной банкирской дочки, было чертовски неприятно. Он словно пробудился от приятного сна и обнаружил, что все это время спал на рельсах метро, прикованный цепями. А цепи, которых не видно, порой бывают прочнее самой лучшей стали…

Денис выбросил окурок через борт машины. Встречный поток воздуха подхватил его, завертел и стремительно унес назад. Даша слегка притормозила и съехала с шоссе на какой-то проселок — немощеный, но тоже гладкий и ровный. За багажником серо-желтой клубящейся стеной встала пыль.

Дорога вела к какому-то высокому строению из почерневших от времени досок — не то сараю, не то амбару — с открытыми настежь огромными, как в тепловозном депо, воротами. Строение выглядело заброшенным; Даша гнала машину прямиком туда, газуя, как на гоночном треке. Она не глядя ткнула пальцем в кнопку, и складной верх спортивного кабриолета начал подниматься. В следующее мгновение автомобиль с ходу влетел в амбар. Даша резко затормозила. В воздухе густым, медленно оседающим облаком повисла пыль и соломенная труха; верх машины еще продолжал опускаться, едва слышно жужжа электрическим моторчиком, а Даша уже сорвала свою безрукавку, швырнула ее на заднее сиденье и обхватила руками голову Дениса. Ее пахнущие шампунем и дорожной пылью волосы упали, как занавес, ему на грудь. Гладя ее по горячей, слегка влажной спине, другой рукой он нащупал под сиденьем рычаг и опустил спинку. Наверное, впервые за весь этот год в голову ему вдруг пришло, что их занятия любовью мало-помалу начинают становиться привычными и рутинными. Как бы они ни фантазировали, сколько бы ни экспериментировали, время и привычка брали свое:

у каждого было по две-три любимые позы, и острота новизны за год успела изрядно притупиться…

…На обратном пути Даша посадила за руль его. Не попросила сесть, а именно посадила — приказала, если угодно, и ему даже в голову не пришло ослушаться, хотя после хорошего секса его всегда клонило в сон и он становился раздражителен.

— Что мы будем делать дальше? — спросил он, снова выведя пыльную, припорошенную соломенной трухой машину на шоссе.

— Заедем в мойку, а потом поедем ужинать, — ответила Даша, оправляя юбку и рассеянно пробегая пальцами по пуговицам безрукавки, чтобы убедиться, что все они застегнуты.

— Я не об этом, — с трудом заставляя себя говорить спокойно, произнес Денис. — Я об этом нашем звонке… Мы что же, просто будем сидеть и ждать, что предпримет твой папаша?

Даша вынула из сумочки зеркальце и придирчиво в него посмотрела, оценивая повреждения, нанесенные ее макияжу только что закончившимся ураганным сексом. Повреждения были минимальными, как и сам макияж; Даша удовлетворенно кивнула и бросила зеркальце обратно в сумку.

— Не бери в голову. Просто делай, что я скажу, и все будет в порядке.

— Вот так, да? — спросил Денис после довольно продолжительной паузы.

— А что? Есть другие предложения?

Тон у Даши был небрежный и даже, как показалось Денису, пренебрежительный. «Начинается», — подумал он и не ошибся.

— Ты пойми, — продолжала Даша, кладя ногу на ногу и со скучающим видом закуривая сигарету, — я не хочу тебя обидеть, но в таких делах демократия и равноправие — залог поражения. Кто-то должен все продумывать и за все отвечать, и мне кажется, что этим лучше заниматься мне. В конце концов, дело это чисто финансовое, а финансы всегда были моей прерогативой.

«Прерогативой, — мысленно повторил Денис. — Сорбонна — это тебе не хрен собачий…» Вслух он этого, разумеется, не сказал.

— Кроме того, — продолжала Даша, — мы все-таки грабим не какого-то абстрактного банкира, а моего родного отца. Я знаю противника лучше, чем кто бы то ни было, и уж наверняка лучше, чем ты. И вообще, я что-то не пойму — ты что, недоволен? Может быть, я уязвила твою мужскую гордость?

— Да нет, почему же. Все нормально. Мамочка лучше знает, да?

Даша смерила его долгим пристальным взглядом. Дэн смотрел прямо перед собой и не мог видеть ее, но он физически ощущал этот тяжелый, давящий взгляд. Да, за последние сутки все изменилось до неузнаваемости, и теперь Даша становилась прежней только время от времени. А может, она только притворялась прежней, чтобы легче было манипулировать им, Денисом…

— Да, — сказала она, — мамочка знает лучше. А разве нет? Ведь ты же именно этого хотел. Ну, скажи, что я не права! Молчишь? Вот и помалкивай.

Денис не стал молчать.

— Слушай, — сказал он, — ты как-то странно себя ведешь. Ты что, считаешь, что купила меня?

— Следи за дорогой и не городи чепухи! Ты абсолютно свободен, я тебе уже об этом говорила. Но если хочешь оставаться со мной, изволь прислушиваться к голосу рассудка.

— Твоего рассудка.

Дэн резко утопил педаль газа и обогнал «Мерседес» с немецкими номерами, опасно проскочив под самым носом у встречного грузовика. Сильный порыв бокового ветра качнул легкий кабриолет и, ворвавшись в открытое окно, взметнул вверх Дашины волосы.

— Именно моего, — сказала Даша, нетерпеливым жестом отбрасывая волосы с лица. — Чьего же еще? Впрочем, я согласна послушать, что говорит твой рассудок, но ты почему-то держишь это в секрете. Все, что ты говоришь, сводится к одному: я тебя люблю, не хочу портить тебе жизнь и поэтому обязан уйти. А сам никуда не уходишь… С чего бы это?

— От тебя трудно уйти, — сказал Денис.

— Ты это уже говорил… Сделать решительный шаг всегда трудно, в какую бы сторону ты ни направлялся. Правда, мне мой шаг сделать было все-таки легче, потому что папочку я люблю не так, как тебя.

— А как ты меня любишь? — неожиданно для себя самого спросил Денис. — Как игрушку? Как свою собственность?

Как ни странно, Даша не обиделась.

— Конечно, — сказала она. — Любовь без ревности — просто чья-то глупая выдумка. А ревность и жадность — одно и то же, и выражаются они одинаково: руки прочь от моей собственности! Это мое, ни с кем не буду делиться… Так что ты — моя собственность, и ничья больше. И я, как хорошая хозяйка, намерена о своей собственности как следует позаботиться. Кстати, это не должно мешать тебе заботиться о твоей собственности — то есть обо мне. В данный момент твоя собственность хочет омаров и много шампанского. Как бы нам это устроить?

Устроить это Дэну было совсем несложно — он давно уже научился устраивать все именно так, как хотела его принцесса. Как и было велено, он загнал машину на мойку, где ее за десять минут привели в божеский вид, а потом повез Дашу в ресторан, благо уже вечерело. После ресторана за руль снова сел он, потому что, выпив шампанского, Даша водила машину так, словно сидела не за рулем настоящего автомобиля, а гоняла по виртуальным трассам на компьютерном симуляторе, не взирая на препятствия.

Правда, сам он тоже был хорош — уж очень нервные выдались сутки, чтобы после всего пережитого Денис мог спокойно смотреть на пузырьки в бокале с шампанским. И он глотнул этих пузырьков раз, другой, третий и в результате изрядно наглотался. К счастью, полиция их не остановила и до дому они добрались без происшествий, никого не сбив и ничего не сломав. Правда, загоняя машину, Денис не рассчитал расстояние, и в самый последний момент, когда заблокированные резким торможением колеса с громким шорохом впились протектором в шершавый бетон подъездной дорожки, округлый лакированный бампер все-таки ударил в ворота гаража, как в большой железный бубен.

— Черт, — сказал в наступившей тишине Денис, подавив желание высказаться покрепче. — Только этого не хватало!

Даша пьяно хихикнула. Под воздействием шампанского она, похоже, напрочь позабыла о собственных финансовых проблемах; ей, наверное, казалось, что все идет как прежде и что оплатить ремонт помятой спортивной тачки для нее, дочери миллионера, — раз плюнуть.

Денис немного сдал назад и выбрался из машины, проклиная себя за неосторожность. Битая тачка — это уже не тачка, вмятина на капоте понижает статус владельца на порядок, а то и на два. Здесь вам не российская глубинка, здесь на металлоломе ездить не принято…

Он обошел машину спереди и заглянул в зазор между бампером и гаражными воротами. На воротах появилась характерная вмятина, бампер треснул, поцарапался, а пластина с номерным знаком вывалилась из пластикового зажима и лежала на земле. В сущности, повреждения были пустяковые, в каком-нибудь московском гараже их устранили бы за час и взяли за ремонт ерунду, но здесь не Москва, а чертова Бельгия, чтоб ей ни дна ни покрышки!

— Твою мать, — не удержавшись, выругался Денис. Сказал он это, естественно, по-русски, потому что иностранные ругательства всегда казались ему пресными и лишенными настоящей эмоциональной окраски. — Ну что за невезуха, блин!

— Ну чего ты вопишь на весь квартал? — спросила Даша, неуверенно выбираясь из машины и тоже заглядывая в щель между бампером и воротами. — Да-а, повреждение… Слушай, плюнь ты на эту чепуху! Скоро я тебе «Порше» куплю. Хочешь «Порше»? Красный, как полагается молодому миллионеру…

Денис наклонился и поднял номер, борясь с внезапно нахлынувшим желанием съездить этой пыльной жестянкой Даше по щеке. То-то удивилась бы, наверное! Ведь ее, принцессу, в жизни никто пальцем не тронул…

Он все еще боролся со скотской стороной своей натуры, которая в моменты нервного напряжения неизменно начинала лезть наружу, когда со стороны улицы вдруг прозвучал незнакомый мужской голос:

— Добрый вечер. Извините, я знаю, что здесь так не принято, но мне показалось, что вы говорили по-русски, а я ужасно соскучился по землякам.

Денис даже не сразу понял, почему так вытянулось и побледнело лицо Даши. Человек, который к ним обратился, внешность имел самую заурядную и даже приятную: высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти — сорока, с некрасивым, но располагающим лицом. Одет он был без затей — в линялые джинсы, кроссовки и маечку не первой молодости, на левом запястье тускло поблескивали простенькие часы, в правом кармане джинсов сквозь вытертую добела ткань рельефно проступала зажигалка. Незнакомец смущенно улыбался, сознавая всю неловкость своего положения: здесь, в сердце цивилизации, действительно было не принято приставать на улице к незнакомым людям, и он это прекрасно знал. Видно, и впрямь соскучился по землякам — спит и видит, бедняга, с кем бы раздавить бутылочку белой под соленый огурец пополам с душевным разговором…

Тут до Дениса дошло, что же так напугало Дашу. Никто не должен был знать, что они здесь, — и раньше не должен был и уж тем более теперь, после этого звонка в Москву. А вдруг появление незнакомца вовсе не было случайным? А вдруг оно, это появление, и есть ответ папаши-банкира на их звонок? Спору нет, ответ пришел с поистине волшебной скоростью, но ведь на дворе двадцать первый век и самолеты летают по расписанию. А они с Дашей развели тут дискуссию на великом и могучем русском языке, как будто других языков не знают, как будто дома нельзя было поговорить… Вот вынет сейчас этот тип из-за пояса пушку и, чтобы разом покончить со всеми нюансами, пристрелит Дениса прямо на глазах у спасенной принцессы. И ничего ему за это не будет, потому что после звонка банкиру Казакову он, Денис Юрченко, Дэн, превратился в похитителя, а Даша, которая все это затеяла, — в невинную жертву, которой грозит смертельная опасность.

Первой, как всегда, нашлась Даша. Она выпрямила спину, гордо вздернула подбородок, подняла брови и, окатив незнакомца ледяным взглядом, надменно осведомилась:

— Кес ке се? Кес ке ву воле, месье?

Денис спохватился, тоже расправил плечи и шагнул вперед, хмуря густые черные брови на смуглом от природы лице.

— Кес ке ву фе иси? — спросил он. — Се привэ!

Эта короткая речь должна была означать следующее: «Что вы здесь делаете? Это частная собственность!» За точность построения фразы и тем более за произношение Денис бы не поручился, но незнакомец, похоже, знал французский еще хуже его. Его располагающая физиономия вытянулась, совсем как давеча у Даши, он нерешительно развел руками и попятился на шаг.

— Вы что, ребята? Я же своими ушами…

Даша выхватила из сумочки телефон и показала его незнакомцу.

— Полис! — пригрозила она, стуча согнутым пальцем по трубке.

Незнакомец покивал и выставил перед собой руки ладонями вперед, будто отгораживаясь.

— Все нормально, — сказал он. — Все нормально, все понятно. По землякам, значит, не соскучились, не успели еще… Так бы сразу и сказали, полиция-то при чем?

— Же не компрене па, — надменно заявила Даша, продолжая держать на виду телефон. Похоже, она совершенно протрезвела. У Дениса тоже хмеля не осталось ни в одном глазу; ладони у него были мокрые и холодные, колени ослабели.

— Пардон, — пятясь еще дальше, на тротуар, сказал незнакомец. Произношение у него было еще то. Так говорят «пардон» в московском шалмане, с пьяных глаз ввалившись в дамский туалет. — Пардон, мадам. Пардон, месье. Не буду мешать. Извините, ребята, это я от тоски забылся маленько… А если передумаете, я в соседнем доме, на втором этаже.

Он коротко кивнул на прощание, повернулся и торопливо удалился в сторону соседнего коттеджа. Они услышали, как там стукнула парадная дверь, и через некоторое время в окне второго этажа вспыхнул свет. Денис открыл рот, но Даша быстро прижала палец к губам и, повернувшись, тенью скользнула в дом. Он запер машину и торопливо последовал за ней.

Даша сидела на кухне, привычно положив ногу на ногу и облокотившись на стол, и жадно курила. Глаза у нее беспокойно блестели, кончик сигареты мелко подрагивал, отчего дым тек к потолку не ровной струйкой, как обычно, а каким-то замысловатым штопором.

— Погорели, — сказала она, увидев Дениса, и болезненно улыбнулась. — Надо же, как глупо погорели! И в самом начале…

— Да погоди, — сказал Денис. При виде Дашиного испуга ему тоже стало страшно, и, утешая Дашу, он пытался в первую очередь утешить самого себя. — Погоди, Дарья, не гони волну. Мало ли в Бельгии русских!

— Не так много, как ты думаешь. И вообще, в нашем положении благодушествовать не стоит. Конечно, скорее всего этот тип не имеет к папочке никакого отношения, он бы тогда не стал к нам подходить, а просто постарался бы подслушать наш разговор дальше, а потом позвонил бы в Москву, и завтра утром папуля уже был бы здесь со всеми своими телохранителями, референтами и прочей сворой. Но он нас расколол и запомнил, а это чертовски плохо.

«Доруководилась, — с острым злорадством подумал Денис. — То-то же! Это тебе не на лекциях в Сорбонне пальцем в ухе ковырять…»

— И начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия, — грустно продекламировал он, испытав привычное удовольствие оттого, что удалось наконец к месту ввернуть в разговор едва ли не единственную известную ему цитату из Шекспира. Даша посмотрела на него удивленно, как на внезапно заговорившую подставку для зонтиков, но ничего не сказала. — Так оно всегда и бывает, — продолжал он. — Задумываешь одно, и хорошо задумываешь, а потом случается какая-нибудь ерунда, пустяк, не стоящий выеденного яйца, и все летит вверх тормашками. Я знаю, я через это уже проходил.

Даша вскинула глаза и посмотрела на него с каким-то новым выражением — уж не с надеждой ли?

— Все очень просто, — продолжал Денис, присаживаясь на край стола и вынув из Дашиной пачки сигарету. — Главное — не паниковать, тем более что ничего страшного пока действительно не произошло. Нужно просто выждать пару часов, чтобы этот изнывающий от своей ностальгии дурак насосался водки и заснул, а потом брать ноги в руки и тихонько уезжать отсюда на все четыре стороны… Поверь мне, он сам в бегах. Ты видела, как он испугался полиции? Сразу охота общаться пропала… Это ты здорово сообразила, молодец. В общем, кем бы он ни был, нам надо уезжать.

Тут он сделал вид, что спохватился, и звонко хлопнул себя по лбу, будто комара убил.

— Прости, — сказал он, — я, кажется, слегка забылся и чуть было не начал руководить… Какие будут приказания, босс?

Даша смерила его тем самым незнакомым взглядом, который Денис впервые заметил у нее вчера и от которого у него по коже начинали бегать зябкие мурашки.

— А ты злопамятен, приятель, — сказала она. — Вот не замечала!

— Просто раньше повода не было.

— А теперь, значит, появился?

— Прекрати, Дарья, — сказал Денис. — Ты что, шуток не понимаешь?

— Шутки понимаю. А так… Короче, ты прав. Ты, наверное, и впрямь более опытный беглец, чем я. Я бы сумела, наверное, запутать следы, будь у меня настоящие деньги, а не те слезы, что перевел папочка…

— А вот тут ты ошибаешься, — сказал Денис. — Настоящие деньги обычно хранятся на пластиковой кредитке, и, как только ты явишься с этой кредиткой в банк, твоя поимка станет делом времени. Так что, как я понимаю, у нас нет даже тех слез, о которых ты говорила.

Даша молча расстегнула сумочку и помахала у него перед носом извлеченной оттуда тощей пачкой разноцветных, похожих на куски старомодных обоев европейских купюр.

— За кого ты меня держишь?

Денис изумленно вытаращил глаза. Когда же она успела? Он намертво задавил в себе желание сбить Дашу на пол одним ударом кулака, схватить деньги и выскочить за дверь. С паршивой овцы хоть шерсти клок… Будто прочтя его мысли, Даша небрежно бросила деньги в сумочку, встала со стула и отошла к окну. Момент был упущен. И потом, Денис не сомневался, что, несмотря на свою любовь, о которой так горячо говорила Даша, в случае чего она не замедлит обратиться в полицию, и тогда он из нелегала превратится в беглеца, фотографии которого с описанием особых примет будут развешаны повсюду. А это вам не стенд «Их разыскивает милиция», мокнущий под дождиком и сохнущий на солнце где-нибудь на колхозном рынке в Саратове. Здешние менты работают четко и берут если не умением, то числом и высоким уровнем технического оснащения… Словом, от них долго не побегаешь.

— А знаешь, — сказала Даша, глядя в окно на за литую светом ртутных фонарей улицу, на которой половина окон и дверей уже была закрыта на ночь пластинчатыми стальными шторами, — я, кажется, придумала, куда мы поедем. Ты только не кричи и не пугайся. Я все очень хорошо придумала, честное слово. Вот послушай…

Даша стала излагать свой план, и, по мере того как она говорила, волосы на голове у Дениса шевелились все ощутимее, пока все не стали дыбом.

Глава 5

Юрий Филатов проснулся поздно. Вставать не хотелось; честно говоря, он очень смутно представлял себе, чем станет заниматься после того, как выберется из постели.

Снаружи уже вовсю светило солнце, за открытым окном громко ссорились, не поделив чего-то, воробьи.

Здешние воробьи выглядели более упитанными, чем московские, но оставались при этом такими же скандалистами, как и их российские сородичи. Мимо с негромким урчанием прошуршал шинами по гладкому асфальту автомобиль; откуда-то доносились странные звуки, как будто кто-то от нечего делать топтал ногами пластиковую бутылку. Обратив внимание на эти звуки, Юрий сообразил, что слышит их с самого момента пробуждения. Непонятный пластиковый хруст время от времени прерывался, сменяясь плеском воды, после чего возобновлялся с удвоенной силой.

Не вставая, Юрий взял с тумбочки сигареты, поставил пепельницу себе на грудь и закурил. Звуки за окном все не утихали. Ему стало интересно, что бы это могло быть, и он попытался решить эту проблему путем логических рассуждений. Увы, для подобных рассуждений информации не хватало; он просто не мог себе представить, что или кто может производить столь странный шум. Ему вдруг представилась некая фантастическая скотина, наподобие здешних невообразимо откормленных коров, специально выведенная для переработки бытовых отходов. Сейчас эта немыслимая тварь с полиуретановой шкурой и челюстями из самой лучшей металлокерамики, судя по издаваемым ею звукам, активно подкреплялась содержимым уличного контейнера для мусора, запивая пластик водой из-под крана. А когда контейнер с пластиковыми бутылками опустеет, она, надо полагать, перейдет к соседнему, со стеклом или, к примеру, с картонными коробками…

Некоторое время Юрий, дымя сигаретой, развлекался разглядыванием получившейся у него картинки. Смешнее всего ему казалось то обстоятельство, что при всей своей фантастичности картинка эта была единственным объяснением доносившихся с улицы звуков.

«А, мёрд!» — знакомо донеслось снаружи, и вода полилась с новой силой. Судя по этому восклицанию, пластиковый монстр зачем-то забрался во двор к старухе, что жила напротив. «Ну как это — зачем? — подумал Юрий, гася в пепельнице сигарету и решительно отбрасывая одеяло. — За водой, больше незачем. Пьет, наверное, скотина, из-под крана, который у старухи во дворе, вот бабуся и недовольна. Водичка-то хоть и неучтенная, а все-таки ее, кровная, а частная собственность — это святое, и нечего каким-то чудищам на нее посягать…»

Он в одних трусах подошел к окну и выглянул наружу, ожидая увидеть созданного его воображением монстра и соседку, которая, вооружившись хворостиной, гонит его прочь со двора.

Разумеется, никакого монстра за окном не обнаружилось, хотя старуха была на месте — у себя во дворе, возле крана. Юрий вытаращил глаза. Наверное, он бы меньше удивился, увидев на улице свое пластиковое чудище. Нет, в самом деле: ну, чудище, ну, жрет… Но это!..

Дверь, которая вела в подвал старухиного дома, была распахнута настежь. Возле нее горой лежали пустые пластиковые коробки, бутылки, пакеты и иная тара, подлежащая утилизации в строго установленном порядке. Все это добро копилось в подвале, наверное, годами; во время недавней репетиции всемирного потопа подвал залило, и хранившийся там в ожидании своей очереди на помойку мусор теперь выглядел так, словно его только что извлекли из болотной трясины. Рачительная старушенция брала из этой груды облепленные грязью пластиковые штуковины, отмывала их под струей ледяной воды из крана, после чего старательно сворачивала, сминала, чтобы они занимали как можно меньше места, и складывала в огромный черный мешок для мусора. Руки у нее покраснели от холода, тщательно завитые седеющие локоны растрепались; на тощих ногах болтались белые резиновые сапожки, по щиколотку вымазанные черной грязью.

Все было ясно. «Отходы — в доходы, — вспомнил Юрий и пошел одеваться. — Это же надо, как они здесь умеют копейку зарабатывать! Сначала дерут огромные деньги за вывоз мусора, так что бедная бабка вынуждена целое утро заниматься ерундой, трамбуя эти чертовы бутылки, чтобы в один мешок побольше влезло, а потом пускают этот мусор в переработку и опять же зашибают на этом деньгу. Нет, все правильно, наверное. Европа — не Россия, здесь давно не осталось свободного места для мусорных свалок, не то что у нас. Но покажите мне русского, который стал бы перемывать в ледяной воде залепленные грязью пластиковые бутылки, в которых раньше хранилось подсолнечное масло! Их ведь и в кипятке не больно-то отмоешь… А впрочем, русские — тоже люди. Просто сейчас мы можем позволить себе разбрасывать свой мусор где попало — страна-то большая, — а когда жизнь прижмет, тоже будем сортировать собственное дерьмо и считать каждую копейку, каждый кубический сантиметр воды, газа, воздуха и даже пластикового мусора…»

Вспомнив о русских, он вернулся к окну и посмотрел направо, на соседний коттедж. Как и следовало ожидать, черный «БМВ» с подъездной дорожки исчез; стальные роллеты на дверях и окнах были опущены, и дом снова приобрел угрюмый нежилой вид. Юрий вспомнил, что глубокой ночью сквозь сон ему почудился шум отъезжающей машины, и поморщился. «Спугнул, — подумал он, закуривая новую сигарету. — Вот ведь старый дурень! Ребята стремились сохранить инкогнито, а я влез со своей жаждой человеческого общения… Соскучился он, видите ли!»

Да, все и впрямь вышло очень неловко, а вчерашняя сцена возле гаража выглядела совершенно безобразной. Юрий напоминал самому себе общительного алкаша, изнывающего от скуки в отсутствие собеседника и пристающего к прохожим с дурацкими разговорами. И что с того, что он был трезв и подошел только потому, что услышал родную речь? И ведь не просто родную! Девушка говорила с напевным московским акцентом, который ни с чем невозможно спутать, и как раз это, наверное, и заставило Юрия плюнуть на приличия.

«Поделом тебе, старый мерин, — подумал он. — Здесь тебе не Рязань, а Европа. Тут на приличия плевать не полагается. Тут вообще плевать не полагается — никуда, ни на приличия, ни на тротуар… А ты плюнул и схлопотал по ушам».

Однако парочка, до вчерашнего вечера занимавшая соседний коттедж, никак не выходила у него из головы. Ясно, что они не стремились общаться с кем бы то ни было. Им вполне хватало друг друга, и в третьем лишнем они не нуждались. Особенно если этот третий — соотечественник… Соотечественник — это непременно литровая бутыль русской водки и пьяные, ненужно откровенные разговоры до утра в сизом облаке табачного дыма пополам с перегаром. А ребята молодые, влюбленные друг в друга по уши, им не до разговоров, у них есть дела поинтереснее. Поэтому внезапное появление Юрия не могло привести их в восторг. Это понятно и естественно; но чего они оба так испугались?

А они испугались (в этом Юрий ни капельки не сомневался), потому что в свете фар и уличных фонарей отлично видел их разом побледневшие, вытянувшиеся лица. Как будто привидение увидели… Парень, тот вообще, кажется, был готов бежать куда глаза глядят. Девушка оказалась покрепче; она первой сообразила, как быть, и очень умело разыграла коренную парижанку, к которой на пороге ее собственного дома ни с того ни с сего вдруг пристал подозрительный иностранец. Парень быстро пришел в себя и подыграл ей, как умел, но его французский оставлял желать много лучшего — это было очевидно даже для Юрия. Если бы не это, если бы говорила только девушка, Юрий мог бы решить, что услышанная им на улице русская речь ему просто почудилась. Но промолчать парень, конечно же, не мог: ситуация требовала от него, мужчины, решительно вмешаться и встать на защиту своей дамы.

На воротил российской теневой экономики, находящихся в бегах и состоящих в международном розыске, они не походили — слишком молоды. Тогда почему появление Юрия так их напугало?

Ребята действительно были молоды, красивы и влюблены друг в друга. Наверное, родители против… Или парень женат, или девушка наставляет рога богатому мужу — олигарху какому-нибудь, а то и вовсе бандиту. А муж, он же олигарх, он же бандит, он же рогоносец, такому украшению на голове, понятное дело, не рад и всячески пытается воспрепятствовать появлению на своих рогах новых отростков. При таких условиях немудрено испугаться, неожиданно услышав за спиной русскую речь. Вот они и испугались и убрались от греха подальше, и теперь Юрий мог сколько угодно любоваться опустевшим любовным гнездышком с опущенными роллетами и заросшим лебедой внутренним двориком.

— Дубина ты, Юрий Алексеевич, — вслух сказал он, отходя от окна, чтобы не было искушения выбросить дымящийся бычок в открытую форточку. — Весь кайф ребятам поломал…

Он позавтракал — без аппетита, просто потому, что завтрак был частью ежедневной процедуры и позволял убить время. Они со Светловым договорились созвониться через неделю. Прошло два дня, осталось еще пять. Пять завтраков, пять обедов и пять ужинов один на один с бормочущим на непонятном языке телевизором… И не было никакой гарантии, что, позвонив в Москву через неделю, Юрий услышит что-нибудь утешительное. Может быть, ему предстояло сидеть в этой дыре не пять дней, а целый год или вообще до конца жизни. «Черта с два, — подумал Юрий, сваливая посуду в мойку и пуская горячую воду. — Что бы ни сказал мне по телефону Димочка, я все равно вернусь. Хватит, насиделся здесь. Наелся я вашей Европой, не могу больше, не хочу. Что они мне сделают? В тюрьму посадят? Сомнительно. И вообще, по мне лучше тюрьма, чем такое вот существование, когда словом перекинуться не с кем. Пропади она пропадом, ваша Европа! И в особенности Бельгия с ее Брюсселем, где, как известно всему прогрессивному человечеству, находится штаб-квартира агрессивного блока НАТО… Идея! — подумал он, оживляясь. — Надо записаться в антиглобалисты, ходить с толпой придурков на демонстрации, бросаться пластиковыми стульями в витрины и драться с полицией. Драться я умею, не то что здешние хулиганы. Сделаю у них карьеру, стану каким-нибудь командиром боевой дружины, профессиональным организатором уличных беспорядков. А в свободное от этих занятий время подружусь со старушенцией из дома напротив, буду помогать ей пластиковые бутылки в мешки утрамбовывать — у меня это лучше получится, сэкономлю бабуле парочку евро, а она мне за это печенье какое-нибудь испечет… Чем не жизнь?»

Он перемыл немногочисленную посуду, а потом снова подошел к окну и посмотрел, как там бабуся. Бабуся уже покончила с пластиковой тарой и теперь занималась картонной — отмывала, плющила в лепешку и складывала аккуратной стопочкой пакеты из-под молока и сока. Юрий припомнил, какая еще на свете бывает тара, и решил, что работы старухе хватит на весь день. А с другой стороны, что ей еще делать? Солнышко светит, ветерок веет, птички поют… Ну, пусть не поют, а всего лишь чирикают, но все же!.. Все же это приятнее, чем сидеть перед телевизором и штопать чужие носки…

Бабуся действительно подрабатывала штопкой, и, к удивлению Юрия, у нее не было отбоя от клиентов. Брала она недешево, проще и дешевле было купить новые носки или там рубашку, но бережливые бельгийцы почему-то все равно с тупым упорством блюли вековую традицию и волокли свое тряпье в починку. Юрию такое нерациональное поведение казалось загадочным, равно как и привычка многих аборигенов коллекционировать спиртные напитки. Коллекции эти целиком занимали гаражи и подвалы и стоили десятки тысяч долларов, и при этом их обладатели, как правило, вообще не притрагивались к спиртному. А уж о том, чтобы откупорить какой-нибудь из экспонатов своей коллекции, они даже помыслить не могли — просто ходили между заставленными первоклассной выпивкой полками и стирали пыль с бутылок. А может, и не стирали — бутылкам ведь полагается быть пыльными… Словом, бельгийцы казались Юрию довольно странным народом, хотя с их точки зрения странными были, наверное, русские вообще и он, Юрий Филатов, в частности.

Он посмотрел вниз и увидел у парадного крыльца свой прокатный «Пежо». Зрелище, которое являла собой машина, вызвало у Юрия короткий нецензурный возглас. Вечером он, не подумав, поставил автомобиль прямо под проводами, и теперь капот, крыша и даже ветровое стекло были густо закапаны птичьим пометом. На глазах у Юрия рассевшиеся на проводах воробьи добавили к этой картине еще парочку штрихов, сопроводив это хулиганское действие радостным чириканьем.

— А ну брысь! — крикнул он и громко хлопнул в ладоши.

Воробьи послушно сорвались с места и стайкой улетели куда-то в сторону Нидерландов. Привлеченная шумом старуха на миг оставила свои пакеты, подняла голову и нашла глазами Юрия. Юрий вежливо с нею поздоровался. «Бонжур, месье!» — приветливо пропела в ответ старуха, обнажив в улыбке длинные лошадиные зубы, и немедленно вернулась к прерванному занятию. «Сволочи сытые, — подумал Юрий о воробьях. — С пищеварением у них полный порядок, и процесс дефекации происходит без проблем… Ну, зато хоть какое-то дело появилось — машину помыть, например. Только как ее мыть-то? Посреди улицы этим заниматься не станешь, тут это не принято. Да и чем ее, проклятую, мыть? В бутылках, что ли, воду со второго этажа таскать? В пластиковых… Придется, наверное, на мойку ехать. Кажется, на заправочной станции мойка есть…»

Он спустился вниз, подошел к машине и, брезгливо поморщившись, открыл загаженную дверцу.

— О-ля-ля! — сочувственно воскликнула старуха. — Се мёрд!

— Да уж, — согласился Юрий, — что мёрд, то мёрд. Много мёрда, хоть картошку сажай.

— О-ля-ля! — не поняв ни слова, повторила старуха. Вообще-то, бабка была общительная и даже симпатичная, с чувством юмора. А уж ее мопед!.. Мопед приводил Юрия в тихий восторг, но общаться с бабкой это не помогало, и он поспешно сел за руль, не забыв, правда, вежливо поклониться на прощанье.

Он съездил на мойку, а оттуда, благо делать все равно было нечего, все-таки махнул в соседний Льеж и целый день бродил по чужим улицам, время от времени забредая в музеи и кафе. Город показался ему серым и грязноватым, зато музеи были превыше всяческих похвал — недостатка в финансировании они, похоже, не испытывали, и посмотреть здесь было на что. Тут можно было слоняться часами и, разинув рот, глазеть на разные диковины. Юрий добросовестно слонялся и глазел, а когда день стал клониться к вечеру и ноги начали гудеть от усталости, отыскал свою машину, кое-как выбрался из перегруженного транспортом сумбурного центра Льежа и вернулся в свой захолустный Мелен, с тоской предвкушая очередной вечер один на один с телевизором. Собственно, проводить вечера подобным образом ему случалось и в Москве; честно говоря, бывало это гораздо чаще, чем того хотелось бы Юрию, и он ненавидел такое времяпрепровождение всеми фибрами души. Но там, в Москве, телевизор хотя бы говорил по-русски! А здесь из всего, что передавали по этому ящику, Юрий мог понять только рекламу, да и то лишь потому, что заучил ее наизусть еще дома, — оказалось, что в Москве и в Бельгии, будто сговорившись, крутят одни и те же рекламные ролики…

«Черт, — думал он, поднимаясь к себе на второй этаж по идеально чистой лестнице с цветочными горшками в каждом углу, — что же делать-то? Правда, что ли, махнуть в этот Маастрихт? И с ходу, прямо с колес — на улицу красных фонарей… По крайней мере, будет что вспомнить. И вообще…»

Ни в какой Маастрихт он, разумеется, не поехал. Ноги у него гудели от усталости, и стоило прикрыть глаза, как перед ними начинали бесконечной чередой проплывать узкие, мощенные булыжником улочки, старинные дома с нависающими над дорогой вторыми этажами, черепичные крыши, чугунные пушки, каменные львы, какие-то конные статуи из позеленевшей, засиженной голубями бронзы, гранитные набережные, фонтаны, пестрые тенты уличных кафе — Европа, карликовый Бенилюкс, опостылевший ему хуже горькой редьки.

Дома Юрий вынул из холодильника заранее припасенную бутылку бренди, вскрыл пакет с соленым арахисом, включил телевизор и повалился на диван, забросив на журнальный столик приятно гудящие после непривычной нагрузки ноги. Правая нога, в свое время основательно задетая осколком чеченской гранаты, взялась было ныть, напоминая о себе, но Юрий мысленно послал ее к черту, и боль не то чтобы прошла, но перестала восприниматься как помеха.

По телевизору шла знакомая реклама. Юрий потянулся вперед, чокнулся с экраном и выпил первую за этот день рюмку. Пить ему не хотелось, но спать не хотелось тоже, а сидеть перед телевизором просто так, всухомятку, было невыносимо скучно. А скука — вещь опасная. Основательно заскучав, легко наделать глупостей. Например, позвонить Светлову прямо отсюда, а то и просто собрать вещички и, махнув на все рукой, улететь домой, в Москву, прямиком в гостеприимно распахнутые объятия вежливых ребят из ФСБ…

Пока Юрий Филатов безуспешно пытался споить телевизор, за окном окончательно стемнело. На улице давно горели фонари, и вокруг них облачками толклась мошкара. Уровень бренди в бутылке неуклонно понижался; по телевизору передавали старый черно-белый фильм — судя по некоторым признакам, американский. На экране люди в мягких шляпах с широкими полями, в туго подпоясанных плащах и широченных брюках с отворотами разъезжали на огромных, отдаленно похожих на старые «Волги» и «Победы» автомобилях, сидели в старомодно обставленных конторах, о чем-то подолгу говорили, бродили без зонтов под проливным дождем. Время от времени они принимались целовать красивых женщин со сложными прическами или палить друг в друга из ручного оружия. Тогда Юрий немного оживлялся, но кто палит, в кого и зачем, все равно было непонятно. Чтобы попусту не напрягаться, пытаясь уразуметь, о чем же все-таки идет речь, Юрий выключил звук, и черно-белая драма продолжала разворачиваться в полной тишине.

Некоторое время ничего не происходило. Потом на экране машина, тяжелый черный бьюик, подъехала к какому-то дому и остановилась у запертых ворот гаража. Юрий замер, не донеся рюмку до рта. Что-то было не так. Потом до него дошло, в чем дело: он отчетливо слышал звук подъехавшей и остановившейся машины — тихий рокот мощного мотора и шорох тормозящих шин. И это при том, что в углу экрана продолжал светиться значок, свидетельствовавший о том, что звук отключен, — единственное цветное пятнышко на черно-белом поле.

«Это же с улицы, идиот, — сообразил Юрий. — Простое совпадение… Может, хватит пить? А то уже голливудские грезы с действительностью путаются…»

Совпадение и впрямь было забавное. На экране из подъехавшей машины вышли четверо мужчин. Они одинаковым движением захлопнули дверцы; с улицы через открытую форточку донеслось хлопанье закрываемых автомобильных дверей. Звук почти полностью совпадал с тем, что происходило на экране, и Юрию в его не совсем трезвом состоянии это показалось забавным.

На экране вышедший из машины мужчина в низко надвинутой шляпе повернул голову и что-то сказал своим спутникам. «Кажется, здесь, — донеслось с улицы. — Да, точно здесь. И номер дома тот же…»

Сказано это было по-русски. Юрий снял ноги со стола-и осторожно, без стука поставил так и не выпитую рюмку. «Роллеты опущены, — произнес другой голос, говоривший с украинским акцентом. — Нет никого, что ли?» — «Да они кругом опущены, — откликнулся еще один. — Везде, что ли, никого нет?» — «Кончай базар, орлы, — сказал первый голос. — Всю улицу на ноги поднимете».

Юрий встал с дивана и тихо подошел к окну.

Там, за окном, на подъездной дорожке недавно покинутого молодой парочкой коттеджа, стоял огромный черный джип. На глазах у Юрия его габаритные огни погасли. Возле джипа топтались, разминая ноги, четверо крупных, спортивного вида ребят. Один из них поднялся на крыльцо, позвонил в закрытую стальной шторой дверь, а потом оглянулся на своих спутников и молча покачал головой. Другой открыл заднюю дверь джипа, покопался там, глухо звякая железом, и выпрямился, держа в руке предмет, в котором Юрий распознал обыкновенную фомку.

Еще один из прибывших стоял неподвижно, подозрительно держа руку под полой легкой спортивной куртки, и медленно обшаривал взглядом пустую улицу, уделяя особое внимание окнам. Юрий попятился и отошел от окна, радуясь тому, что в комнате не горит свет. Все, что мог увидеть стоявший на стреме человек, это голубоватые отсветы работающего телевизора.

Уже в прихожей, натягивая кроссовки, Юрий на мгновение остановился и задумался, что, собственно, намерен предпринять. В общем-то, ответ был очевиден: он опять собирался влезть не в свое дело, что во все времена служило наилучшим способом нажить неприятности. Умнее было не вмешиваться, а еще ум-нее — позвонить в полицию. «Отличная мысль, — подумал он, рывком затягивая шнурки. — И что я скажу полицейским? То есть сказать-то я могу многое, но кто меня поймет?»

Снаружи донесся противный скрежет металла: приезжие не собирались шутить и в данный момент, судя по звуку, пробовали на прочность роллеты соседнего коттеджа. Юрий завязал шнурки на кроссовках, открыл дверь и вышел на лестничную площадку.

* * *

Бывают люди, которые по неизвестным науке причинам не меняются с годами. Они делаются толще или, наоборот, высыхают, они достигают каких-то высот или опускаются ниже уровня городской канализации, но все эти перемены касаются только их внешних проявлений, никоим образом не затрагивая внутренней сути этих удивительных людей. Кто-то появляется на свет вечно брюзжащим, всем на свете недовольным стариком; кто-то умирает, прожив долгую жизнь и ухитрившись при этом остаться десятилетним мальчиком. Ну, или девочкой, поскольку женщина, по слухам, тоже человек…

Хохол относился именно к этому разряду людей. За те два года, что они не виделись с Паштетом, на висках у него пробилась заметная седина, а морда, сделалась совсем уже широченной — как говорится, в три дня не обгадишь. Дела у него, по слухам, день! ото дня шли все лучше, он уверенно проглатывал конкурентов и вскорости (если не остановит меткая пуля) обещал сделаться одним из крупнейших держателей акций украинской тяжелой промышленности. Однако внутри своей солидной туши он так и остался двадцатилетним гопником, и замашки у него были соответствующие.

В пункте проката брюссельского аэропорта джипов почему-то не оказалось, а ехать дальше на подержанном «Рено» Хохол не пожелал — ему это было, видите ли, «не в жилу». По этой причине они битых два часа колесили на такси по Брюсселю, посетив все агентства по прокату, какие только сумели отыскать. В одном из агентств, не найдя свободного джипа, им предложили лимузин — решили, видимо, что они намерены пустить пыль в глаза гостям на какой-нибудь занюханной свадьбе или ином торжестве. У Хохла опасно загорелись глаза, но тут уж Паштет, что называется, уперся рогом. Лимузин для того и предназначен, чтобы привлекать к себе внимание, но у них-то были совсем другие цели! Хохол поскреб макушку и согласился, что Паштет прав.

Джип, огромный черный «Форд-эксплорер», они все-таки нашли и арендовали, заплатив за это бешеные бабки. Паштет за время поисков совершенно извелся: потраченных двух часов, наверное, за глаза хватило бы, чтобы добраться до места. Успокаивало лишь то, что среди бела дня такие дела все-таки не делают, а значит, время все равно нужно было как-то убить. Вот они и убили, да как убили! Наповал, и даже контрольного выстрела не понадобилось…

В машину загрузились согласно субординации — Паштет с Хохлом назад, а пацаны спереди. Один приехал с Хохлом из Днепропетровска, а второй, Саня Варламов, по кличке Долли, был из Паштетовой бригады. Долли уселся за руль, и они наконец тронулись. Ехать на дело без ствола за пазухой было как-то неловко, словно Паштет, одеваясь, второпях позабыл про штаны, но весь мир буквально помешался на террористах, и протащить в самолет что-нибудь смертоноснее зубочистки нечего было и мечтать. Правда, дело им предстояло по сути своей плевое, с ним можно было легко справиться в одиночку, голыми руками, но для умного человека оружие — это в первую очередь инструмент для оказания психологического давления. Народ в машине подобрался опытный, бывалый, поэтому, завидев на окраине Брюсселя слепленный из гофрированной жести ангар супермаркета, Долли по собственной инициативе зарулил на стоянку.

Паштет с Хохлом в супермаркет не пошли — чего они там не видели-то? Вместо этого они вышли поразмяться и закурили, вместе с дымом своих сигарет вдыхая запахи разогретого солнцем асфальта и выхлопных газов. Вокруг гремели тележками для покупок и говорили по-французски. Красивых женщин было мало, это заметил даже Паштет, который с некоторых пор перестал интересоваться юбками. Хохол же, во все времена славившийся своими кобелиными манерами, глазея по сторонам, только горестно вздыхал и сокрушенно вертел круглой головой, лишенной шеи.

— Скажи ты, какие крокодилы! — вынес он свой вердикт. — Немудрено, что у них рождаемость падает. Вырождающаяся нация! А почему? Потому что в равноправие заигрались! Смотришь на бабу и не понимаешь: то ли это баба, то ли мужик зачем-то в платье нарядился, то ли и вовсе какая-нибудь лошадь из цирка сбежала… На такую без литра водки не залезешь. А какие могут быть дети после литра водки? Так, в лучшем случае дауны какие-нибудь. Или вовсе импотенты… Твоя-то как?

Паштет ждал этого вопроса, но он все равно застал его врасплох. Говорить о жене с Хохлом ему не хотелось — тот слишком много про нее знал.

— Спасибо, — сказал он, глядя в сторону. — Более или менее.

— Так более или менее? — не удовлетворившись этим уклончивым ответом, спросил Хохол.

— А ты сам подумай, — резко ответил Паштет, — как она себя может чувствовать, встретив этого урода? Да еще и с другой бабой, с головы до ног в шоколаде…

— М-да, — морща широкое лицо, неопределенно произнес Хохол. — Дела… Ты прости, брателло, не в обиду, но я все равно не догоняю, что ты в ней нашел. Пожалел, что ли? Так бабу пожалеть — не грех. Жениться-то зачем?

Паштет почувствовал, как каменеет, стягиваясь в непроницаемую маску, лицо.

— Слушай, брат, — сказал он, с трудом разжав сведенные злобой челюсти, — давай не будем, ладно? Зачем нам этот гнилой базар? В конце концов, это мое дело. У каждого свои заморочки.

— Да не кипятись ты! — успокоил Хохол. — К вечеру будем на месте, а там… Знаешь, как собак стригут? За хвост и об забор…

— Она просила не убивать эту сволочь, — сказал Паштет. — И я пообещал его не трогать, — добавил он, помолчав.

— А! — воскликнул Хохол. — Так мы приехали просто погрозить ему пальчиком? Типа, ай-яй-яй, бяка, разве ж можно девочек обижать? Такой большой, а не понимает… Так, что ли?

Паштет уклончиво пожал плечами.

— Ну, тебе-то я не командир. В конце концов, тебе он должен больше. Я сказал, что не буду его трогать, а защищать его я не подписывался.

Хохол хмыкнул.

— Соображаешь, — похвалил он. — Да, бабы, бабы… Черт их разберет, что у них в голове творится! Не убивай… С чего бы это? Я бы на твоем месте задумался. Может, она его до сих пор не забыла?

— Такое забудешь, — сказал Паштет.

— Да я не про то! Может, она его до сих пор того, этого… Ну, ты понял.

Паштет не ответил. Об этом он уже думал. Всю дорогу только об этом и думал, но ни до чего путного так и не додумался. Паштет действительно боялся, что его жена в глубине души все еще любит этого подонка — как бишь его, Юрченко, что ли? Его, Паштета, уважает за все, что он для нее сделал, а Юрченко любит, несмотря на то что тот сделал с ней…

Для начала он оставил ее без крыши над головой, по миру пустил, а под занавес сбежал, бросив ее на верную и мучительную смерть. Ему ведь русским языком было сказано: попробуешь свалить, и твоей королеве каюк. А он все это выслушал и в тот же вечер слинял в неизвестном направлении, сучий потрох… И она осталась без гроша за душой, зато с его пащенком под сердцем — она, бывшая королева Дениса Юрченко, а ныне любимая жена Павла Пережогина по кличке Паштет. И даже когда к ней пришли спрашивать, куда подевался ее любимый Дэн, — подкатили на «Хаммере» и сразу, с порога, вынули стволы и перья, — даже тогда она не сразу поняла, в чем дело, а когда поняла — не поверила.

Паштет не знал, что чувствовали братки, которых прислал к ней Хохол. Может, им и было ее жалко, но действовали они в полном соответствии с полученной инструкцией и даже снимали весь процесс видеокамерой, как и было обещано Денису Юрченко. Хохол в это время сидел в машине — дожидался Паштета, а тот задержался в поликлинике, меняя повязку на черепе, который Юрченко чуть не проломил своим кирпичом. Эта задержка стоила королеве ее еще не рожденного ребенка — после ударов ногами в живот, нанесенных просто для того, чтобы попугать, у нее начались преждевременные роды. Паштет подоспел в самый интересный момент, поглядел на корчащуюся на полу в луже крови девчонку, обвел взглядом убогую комнатушку, вместе с Хохлом выслушал доклад братков и принял решение — как всегда, быстро и бесповоротно. Было с первого взгляда ясно, что Юрченко не вернется и денег не отдаст, даже если с его королевы живьем сдерут кожу, и было ясно, что девчонка тут ни при чем. Ей и без Хохловой братвы досталось.

Словом, поначалу Паштет ее действительно пожалел. Пожалел, притормозил Хохла с братвой, надавив на них всей мощью своего московского авторитета и статусом дорогого гостя, и лично отвез в ближайший роддом на «Хаммере» Хохла, чем последний остался очень недоволен — пожалел, толстая морда, кожаной обивки. В больнице он сунул кому надо на лапу и пригрозил, если что, наизнанку вывернуть — всех, начиная с главврача и кончая последней санитаркой. Днепропетровск — город большой, народ там жил тертый, многое повидавший и хорошо понимавший, чьи слова следует принимать во внимание, а чьи нет. К словам Паштета в роддоме прислушались, сделали, что могли, но ребенка спасти все равно не удалось — родился он мертвым, со страшно деформированной головкой, на которую, видно, пришелся один из тех ударов ногой.

Через день Паштет заехал в больницу — просто так заехал, проверить, хорошо ли его понял главврач. Ну, натурально, перед посещением больной он зарулил на рынок, купил там каких-то витаминов — ананас, помнится, купил, бананов каких-то, что ли, или апельсинов… Как положено, в общем. Цветы покупать не стал — не та была ситуация. Ананас больную удивил — она его, оказывается, сроду не пробовала и даже в руках не держала, видела только издалека и даже не знала, сладкий он или, к примеру, соленый. Ножа, чтобы разрезать это диво, у нее, натурально, не было, и пришлось Паштету доставать свое именное, подаренное братвой перо с пружинным лезвием и крошить экзотический фрукт на дольки. Ну и, как водится, слово за слово… В общем, второй раз Паштет отправился в больницу уже с цветами — со здоровенным веником, в котором чего только не было…

Вот в этот второй визит все и решилось. Девчонка уже немного начала ходить. В больнице ее отмыли, причесали и даже губы подкрасили — кто-то из соседок по палате постарался. Они, бабы, все просекают на год раньше, чем мужики, и существует единственный способ сделать так, чтобы они тобой не управляли, — держаться от них подальше. В общем, Паштет вышел с ней в больничный садик, поговорил с полчаса и решил… Не жениться, нет, а для начала просто помочь, подставить плечо — во искупление грехов, что ли…

Вот и подставил… Неужели целых два года, обнимая его, Павла Пережогина, она представляла, что милуется со своим Юрченко? Ни разу имена не спутала, Денисом не назвала, и на том спасибо…

«Да нет, это какое-то фуфло, — решил Паштет. — Если бы она его любила, то не стала бы мне сдавать. Разве что из ревности… Ну, так ей тогда хитрить со мной незачем. Сказала бы просто: оторви ему башку и в задницу засунь — я бы и оторвал, и засунул бы в лучшем виде, и даже думать бы не стал, в отместку она это или из ревности. За такие дела живьем закапывать надо, и я бы его закопал и сказал бы, что так и было. А она сказала совсем другое. Девчонку, сказала, спаси, а с ним делай что хочешь, только не убивай, рук не пачкай. Девчонку, соперницу, ей жалко, обо мне она заботится — чтобы, значит, рук не замарал, — а с ним, с Юрченко, делай что хочешь… Ну, может, это только для того, чтобы я их с этой девкой по разным углам развел. Так ведь не дура же она! Она меня насквозь видит и не могла не знать, что я его все равно грохну. Так какой ей прок с любовника, от которого даже могилки не останется? Я бы на ее месте, если бы любил, первым делом постарался бы убрать девчонку, а в самом крайнем случае, если бы это не помогло, — обоих, чтоб уж никому моя любовь не досталась…»

Долли и телохранитель Хохла вернулись минут через пятнадцать, не больше. В супермаркете они приобрели кое-что из еды, пару пакетов сока, а также два одинаковых складных ножа и аккуратную стальную фомку — излюбленное орудие взломщиков всех времен и народов. Любопытный Хохол сразу схватил один из ножей и стал оценивающе разглядывать. Нож был китайский, с тупым лезвием из отвратительной стали, хлипко болтавшимся в прорези рукоятки, но вид имел солидный и устрашающий — если не приглядываться, конечно.

— Фуфель, — заявил Хохол, возвращая нож.

— А кто спорит? — сказал его земляк, пряча нож в карман. — В хозяйственном отделе заблудиться можно, а путного ножа днем с огнем не сыщешь.

— Хороший нож денег стоит, — сказал Долли, засовывая фомку под мышку, как градусник. — И выбрасывать его жалко, а в самолет с ним не пустят.

Все согласились. Долли с лязгом забросил фомку в багажный отсек джипа, и они в полном согласии продолжили свою поездку, которую неугомонный Хохол с самого начала окрестил «жоп-туром», имея в виду, наверное, что, когда они доберутся до Юрченко, тот окажется в глубокой заднице.

Долли гнал как на пожар, — не потому, что они так уж спешили, а просто потому, что машина была хороша, а дорога — и того лучше. В результате километрах в ста от Льежа их остановила полиция и содрала чудовищный штраф за превышение скорости. Спорить было затруднительно — мешал языковой барьер, да и ситуация была ясна, — поэтому Долли ограничился тем, что обозвал полицейских мусорами, и безропотно заплатил требуемую сумму.

— И хоть бы одна сука фарами моргнула! — возмущался он, снова разгоняя машину до прежних ста восьмидесяти километров в час.

— Много хочешь, хлопец, — сказал ему Хохол. — Ты не дома. Тут, если, к примеру, костерок на обочине разведешь, первый же, кто мимо проедет, на тебя настучит.

— В натуре, что ли? — изумился Долли. — Что за народ! И как они здесь живут?

— И не говори, — поддакнул земляк Хохла, истязая радиоприемник в тщетных попытках отыскать в эфире что-нибудь знакомое. Радиоприемник хрипел, фыркал и улюлюкал, временами принимаясь петь и бойко разговаривать на многочисленных языках объединенной Европы, которых никто из присутствующих не понимал.

— Глуши эту шарманку, Грицко, — сказал своему земляку Хохол. — Уши вянут!

Грицко послушно выключил приемник, пошарил в пустом бардачке, разочарованно вздохнул и закурил, пуская дым в открытое окно. Тугой ветер, врываясь в оконный проем, трепал короткие рукава его футболки и рвал бы, наверное, волосы на голове, если бы эти волосы там были.

— Кондиционера, что ли, нет? — проворчал Хохол, смахивая с физиономии неожиданно вставший дыбом и прилипший к ней галстук.

— Тю, — сказал Грицко, — а я и забыл. Не привык я к этим европейским заморочкам. У нас на Украйне, если и есть в машине всякая электронная требуха, так она все равно не работает.

— Не бреши, — сказал ему Хохол. — А мой «Хаммер»?

— А часто я на твоем «Хаммере» езжу? — резонно возразил Грицко, поднимая стекло. В машине сразу стало тише. — Раз в год, да и то на стрелку…

— Привыкай, — сказал ему Хохол. — Лет через двадцать, когда «Хаммер» посыплется, я его тебе подарю.

— Ты? — не поверил Грицко. — Подаришь? Тю!

Долли врубил кондиционер, и сигаретный дым потянуло в вентиляционные решетки.

— Видал? — сказал Хохол Паштету, кивая на бритый затылок земляка. — Я его в люди вывел, а что взамен? Никакого уважения!

— А шо такое? — в хорошо знакомой Паштету, не чисто украинской, но днепропетровской манере спросил Грицко, всем корпусом разворачиваясь на сиденье и просовывая назад круглую ряшку с невинно вытаращенными голубыми глазами. — А шо я такое сказал? Ну, извини, командир. Верю, подаришь. Через двадцать лет, когда от него один ржавый череп останется, точно подаришь.

— А ты хотел завтра? — с усмешкой спросил Хохол.

— Да хорошо бы, — заявил Грицко и в ответ получил большую, поросшую жестким черным волосом и унизанную золотыми «гайками» дулю, которую Хохол мастерски сложил и сунул прямо ему под нос.

— А кажи мне, хлопче, чем таким оно пахнет? — спросил Хохол, так и этак поворачивая дулю перед физиономией земляка.

— Ключами от «Хаммера» точно не пахнет, — проворчал Грицко и сел ровно, повернувшись к заднему сиденью затылком.

— Вот народ, — обращаясь к Паштету, посетовал Хохол. — Правильно говорят: когда хохол родился, жид повесился.

Паштет промолчал, зато Грицко на переднем сиденье не упустил случая поквитаться с земляком.

— Точно, — сказал он. — Только, когда ты родился, в Днепропетровске жиды целыми семьями вешались. Мне батько рассказывал, он сам видал.

— Хелло, Долли! — не отрывая взгляда от дороги, своей «фирменной» фразой отреагировал Долли. Этим возгласом он обычно приветствовал все на свете: знакомых, девиц на панели, непредвиденные ситуации — как приятные, так и не очень — или, как в данном случае, удачно сказанное словцо.

Хохол в ответ только фыркнул. Собственно, Хохлом его называли исключительно в Москве, и он на это прозвище ни капельки не обижался, потому что на самом деле был никаким не хохлом, а вообще неизвестно кем. Его кровь представляла собой гремучую смесь греческой, сербской, еврейской (от одесских евреев, до которых во все времена было далеко любому украинцу) и даже цыганской кровей с небольшой примесью генов немецких колонистов из Екатеринославской губернии.

Именно этот взрывоопасный коктейль, в котором смешались горячий южный темперамент и холодная немецкая расчетливость, сделал Хохла тем, кем он был теперь, и Паштету оставалось только гадать, что заставило его пойти на хлопоты и немалые материальные затраты, связанные с этой их поездкой. Неужели одно только желание размазать по стенке этого придурка Юрченко? Ох, вряд ли! Если бы не жена и все, что связывало ее с Юрченко, сам Паштет и пальцем не пошевелил бы, чтобы найти и наказать этого урода. С ним ведь все было ясно с самого начала, и гоняться за ним означало впустую тратить время и деньги. В конце концов, бог — не фраер и рано или поздно сам его, убогого, накажет. Может быть, жена, отставная королева, именно это и имела в виду, когда просила Паштета не мараться об Юрченко? А с другой стороны, божья кара — дело тонкое. Господу сверху виднее, кого сделать орудием своего возмездия — какого-нибудь чумазого чертенка из преисподней или, к примеру, Паштета. Если начать об этом думать, тут и до психушки недалеко. Да и надо ли это — думать? Живи, как получается, и весь разговор!

Все это было правильно и даже расчудесно, но вот Хохол!.. Зачем все-таки он сюда приехал?

Паштет решил об этом не думать. Думай не думай, а сделанного не вернешь. Он сам позвал Хохла, чтобы его руками убрать Юрченко. Хохол согласился; так чего ж ему, Паштету, еще надо?! Все шло расчудесно, все складывалось как надо, а он, рассевшись на кожаном сиденье чужого джипа, ковырялся палочкой в собственном дерьме, как какой-нибудь очкастый профессор филологии…

Огни Льежа показались на горизонте, когда уже стемнело. Грицко на переднем сиденье с громким шорохом развернул на коленях купленную в аэропорту подробную карту Бельгии, включил над собой потолочный плафончик и принялся руководить Долли, указывая, какого направления придерживаться и на какую трассу свернуть. Обогнув город по автобану, они свернули на узкое двухполосное шоссе, гладкое, как масло, и сплошь застроенное коттеджами. Таблички с названиями населенных пунктов мелькали справа одна за другой, и Грицко едва успевал их читать, безбожно перевирая французские слова в соответствии с собственными представлениями о местном диалекте. Хохол, который на протяжении последних ста с небольшим километров непрерывно жрал картофельные чипсы, запивая их апельсиновым соком из картонного пакета, перестал наконец хрустеть, вытер носовым платком сначала губы, потом испачканные картофельными крошками и подсолнечным маслом пальцы и, повернувшись к Паштету, деловито произнес:

— Мы еще не решили, как будем действовать. Сразу замочим или сперва базар перетрем?

Изнывающий от какого-то болезненного нетерпения Паштет нервно пожал плечами.

— А хрен его знает, браток. Расклад тебе известен: я не при делах. Типа наблюдатель от ООН… Поэтому решать тебе. Но просто грохнуть — по-моему, для такого пса мало.

— Наблюдатель… — недовольно проворчал Хохол и зачем-то заглянул в пакет из-под чипсов. Пакет был здоровенный, и Хохол умял его целиком, так что теперь внутри не осталось даже крошек. Убедившись в этом, Хохол разочарованно скомкал пакет и бросил его через плечо за спинку сиденья, в багажный отсек. Стало слышно, как пакет похрустывает там, медленно распрямляясь. — Наблюдатель… А я типа исполнитель?

— Извини, — сдержанно сказал Паштет.

— Да нет, — Хохол махнул рукой и полез в нагрудный карман рубашки за сигаретами, — я не о том. Неужто вот так будешь стоять и смотреть? Неужто самому неохота поучаствовать?

— Я слово дал.

— Бабе, — уточнил Хохол.

— Жене, — резко поправил Паштет.

— Ну да, конечно.

Паштет повернул голову и в неверном свете тусклого потолочного плафона попытался разглядеть выражение глаз собеседника. Тон, которым Хохол произнес последнюю фразу, был вполне нормальным — в меру почтительный тон серьезного, делового человека, с уважением относящегося к мнению собеседника. Если бы так сказал кто-то другой, Паштета бы это удовлетворило. Но это был Хохол, в уважительное отношение которого к чему бы то ни было Паштет не верил.

Хохол поймал его взгляд и покачал головой.

— Не смотри, не смотри, — сказал он. — Твои дела — это твои дела, и мне в них соваться не резон. Ты — человек авторитетный, не мне тебя учить. Все знают, что твое слово — кремень. Так, значит, ты отдаешь мне этого фраера?

В этом вопросе Паштету почудился какой-то подтекст, и он попытался сообразить, что имеет в виду Хохол. Ничего умного он так и не придумал и потому сказал первое, что пришло в голову.

— Само собой. Но это в том случае, если ты не собираешься снова взять его к себе водителем.

— Слово — кремень, — напомнил Хохол. — А насчет его не волнуйся, жить он все равно не будет. Водитель он в натуре классный, но это ж не человек, а змея! Гадюка подколодная, слизняк…

— Тогда к чему весь этот базар? К чему ты клонишь?

Хохол крякнул и сильно потер ладонями толстые щеки, пребывая в явном затруднении.

— Да как тебе сказать… Даже говорить неловко… Ерунда, в общем-то, но ведь ни одна блоха не плоха… Короче, если он мой, то и его долги натурально мне отходят. Все, до последнего цента.

— Опа, — сказал Паштет. Хохол умел-таки удивить. — Ну, ты даешь, брателло! Долги! Да ты чего, в натуре? Да забирай ты его со всеми потрохами! А я-то думаю, чего он мнется? Нет, в натуре, насмешил! Интересно, что ты из этого козла выдоить собираешься?

Хохол, который все это время вертел в руках пачку сигарет, закурил наконец, звонко щелкнул крышкой зажигалки и с чрезвычайно довольным видом откинулся на спинку кожаного сиденья.

— Что-нибудь да выдою, — сказал он. — Ты ж смотрел кассету! Смотрел, да ни хрена не увидел. Тачку видел? А дом? И что, по-твоему, после этого у него бабок нет?

— Сомневаюсь, — осторожно сказал Паштет.

— А ты не сомневайся. Не у него, так у его бабы. Мне-то какая разница? Мне, браток, это по барабану.

— А, — сказал Паштет, — ну, тогда тебе и карты в руки. Забирай его со всеми долгами. Потом, как управишься, пузырек выкатишь, и будем в расчете.

— За пузырьком дело не станет, — пообещал Хохол. — Э, брат, да я тебе такую поляну накрою! Эту гниду к ногтю взять — праздник! За такое дело нам с тобой много грехов отпустится.

— Факт, — согласился Паштет, но согласился механически, просто для того, чтобы закончить этот разговор, который вдруг сделался ему неприятен.

«Жаль девушку», — вспомнил он слова жены, и ему стало не по себе, потому что девушку, ту, которая целовалась с Юрченко в черном спортивном «БМВ», действительно было жаль. Потом Паштет подумал, что в последнее время стал часто жалеть девушек и вообще всех подряд, и решил, что с этим пора завязывать. Одного человека, свою нынешнюю жену, он пожалел и, можно сказать, спас, а до остальных ему дела нет. Всем-то ведь не поможешь!

В этом рассуждении имелся какой-то незаметный на первый взгляд, но существенный изъян, который беспокоил Паштета, как камешек в ботинке. Но он намеренно закрыл на этот изъян глаза: при его профессии вдаваться в подобные тонкости было смерти подобно.

— Да не гони ты так, браток, — сказал впереди Грицко, обращаясь к Долли. — Я ж указатели читать не успеваю! Тише, тише езжай! Видишь, впереди маячит… Ме… Мелен!

— Тормози, Долли, — сказал Паштет и сел прямо, не касаясь спинки сиденья, и Долли послушно затормозил. — Давай потихонечку…

Чуть слышно клокоча мощным движком, джип покатился по сонной улице предместья, название которого Паштет видел на пленке, привезенной его женой из-за границы. Улица была залита ярким светом ртутных фонарей, в котором, как уже давно заметил Паштет, любое место выглядело не настоящим и напоминало тщательно изготовленную декорацию. Розоватое сияние ламп повышенной интенсивности полностью забивало мерцание звезд; неба над городом как будто не было; казалось, там, за размытой гранью этого желто-розового свечения, где-то очень высоко, находится твердый, обтянутый черной тканью потолок, словно крышка огромной коробки, в которую кто-то целиком упаковал этот вылизанный городок. В домах светились редкие окна; кое-где за шторами и опущенными жалюзи угадывалось мерцание телевизионных экранов, но гораздо большее количество окон были черны, а то и вовсе наглухо закрыты опущенными стальными роллетами, как будто обитатели здешних мест ждали вступления в город неприятеля.

— Сюда, — сказал Паштет, и Долли мастерски загнал джип на дорожку, затормозив перед самыми воротами гаража.

Они вышли, и Паштет огляделся по сторонам. В окне второго этажа соседнего дома вспыхивали и гасли голубоватые отсветы экрана — кто-то смотрел черно-белое кино.

— Кажется, здесь, — негромко сказал он. — Да, точно здесь. И номер дома тот же…

— Роллеты опущены, — произнес Грицко. — Нет никого, что ли?

— Да они кругом опущены, — откликнулся Долли. — Везде, что ли, никого нет?

— Кончай базар, орлы, — сказал Паштет. — Всю улицу на ноги поднимете.

Хохол легко взбежал по крутым ступенькам облицованного серым гранитом крыльца и вдавил кнопку звонка. Потом он обернулся и отрицательно покачал головой: в доме либо действительно никого не было, либо хозяева никого не хотели видеть. «Заперлись, машину в гараж загнали и трахаются, как кролики», — подумал Паштет, но уверенности в том, что это именно так, у него не было.

Долли открыл дверь багажного отсека, нашел фомку и двинулся к дому, на ходу прикидывая, откуда начать. Роллеты выглядели совершенно неприступными; тут, пожалуй, нужен динамит, а не какая-то там фомка. Грицко привычно, явно не в первый раз, утвердился на дорожке лицом к улице и начал медленно вертеть головой из стороны в сторону, сделавшись до смешного похожим на аэродромный локатор. Руку он держал под полой куртки, как будто там у него лежал ствол, но Паштет знал, что никакого ствола там нет, а есть всего-навсего дрянной китайский ножик.

— Сюда, — внезапно высовываясь из-за угла дома, позвал Долли. — Задняя дверь свободна, замок — дерьмо… Европа! — добавил он пренебрежительно, когда Паштет и Хохол, оставив Грицко на стреме, присоединились к нему. — По всему фасаду роллеты, а сзади — хоть на машине заезжай.

Они обогнули дом и остановились перед задней дверью, на мощеной дорожке, по обе стороны которой во мраке смутно виднелись заросшие сорняками клумбы. Здесь было темнее, но Паштет все равно увидел, что Долли прав: на выходивших сюда двух окнах первого этажа вместо роллет стояли хлипкие узорчатые решетки, а покрытая облупившейся масляной краской дверь и вовсе не была защищена.

Долли с ухваткой бывалого взломщика вогнал конец фомки в зазор между дверью и косяком, поднажал, а потом резко толкнул фомку вперед, навалившись на нее всем телом. Раздался противный скрежет, что-то щелкнуло, хрустнуло, дверь распахнулась, и по плитам дорожки со звоном запрыгал сломанный язычок замка.

— Хелло, Долли! — осклабился Долли, носком ботинка распахивая дверь пошире. — Я же говорю, замок — говно.

— Тише ты, — прошипел Паштет. — Чего орешь? Не у себя в сортире. Услышат — поднимут шум, даже свалить не успеем.

— Да нет здесь никого, — возразил Долли.

Хохол уже был внутри. Он пощелкал выключателем, обо что-то споткнулся в темноте и тихо выматерился.

— Света нет, — сказал он. — Черт, где у них тут распределительный щиток?

— А хрен его знает, — сказал Паштет, вместе с Долли на ощупь входя в кромешную, пахнущую пылью и старым табачным дымом темноту. — Вот блин, неужели они действительно свалили?

— Ничего, — сказал из темноты Хохол. — В крайнем случае отгоним машину и подождем их здесь. Что ты хочешь, гуляет молодежь… Вернутся, никуда не денутся.

— Да вряд ли.

Эти слова были произнесены негромко, но вполне отчетливо. Паштет решил, что это Долли опять демонстрирует свой природный скептицизм, но голос раздался у него за спиной, со стороны двери, а Долли шуршал ладонями по обоям впереди — нащупывал дорогу в кромешной темноте. Там, позади, у двери, некому было стоять, кроме зачем-то покинувшего свой пост Грицко, однако фраза прозвучала чисто, без украинского акцента. Это мог быть Юрченко, вовремя заприметивший гостей и обошедший их с тыла, но такое предположение Паштет сразу отмел: увидев их с Хохлом, Юрченко сразу же рванул бы на все четыре стороны, даже если бы в руках у него был скорострельный пулемет.

Все эти мысли пронеслись у него в голове за какую-то долю секунды, пока он оборачивался. Ему показалось, что этот процесс занял чертовски много времени, на самом же деле это было не так: Паштет пребывал в отличной форме и всегда славился быстрой реакцией, так что повернулся он едва ли не раньше, чем отголосок только что произнесенной фразы окончательно заглох в пыльной темноте.

Он увидел заслонившую серый прямоугольник дверей черную фигуру, гораздо более высокую и громоздкую, чем фигура Дениса Юрченко. В следующее мгновение со стороны двери прямо в глаза Паштету ударил сноп яркого электрического света, совершенно его ослепивший.

— Хелло, Долли! — испуганно воскликнул Долли где-то позади.

Фонарь погас. Ничего не видя перед собой из-за плававших перед глазами зеленоватых кругов, Паштет рванулся вперед и со всего маху налетел подбородком на выскочивший из тьмы тяжелый кулак.

Глава 6

На лестничной площадке Юрий остановился. Его как-то вдруг осенило, что, просто выкатившись на улицу через парадную дверь, он рискует схлопотать пулю от бандита, оставшегося на стреме. Для того он, бандит, там и стоял, чтобы его приятелям никто не мешал.

«Стоп, — сказал себе Филатов. — Давай-ка не пороть горячку. Надо подумать. Почему, собственно, я решил, что это именно бандиты? С чего это вдруг — на стреме, бандиты? Может, это просто гости приехали, а то и вовсе родимая ФСБ…»

Но это была, конечно, полная чушь. Все вышеперечисленные категории граждан были Юрию хорошо знакомы, и он буквально кожей ощущал, что там, на улице, бандиты, знакомые российские отморозки, а не разгневанный рогоносец с друзьями и не налоговые инспекторы. То, как уверенно и беззастенчиво они орудовали, и в особенности то, как говорили — тон, построение фраз, даже тембр голосов, — не оставляло места для сомнений: в тихий и законопослушный пригород Льежа пожаловала русская братва.

Тут ему некстати пришло в голову, что полицию, которую не захотел вызывать он, запросто может вызвать кто-то из соседей — собиратель сучков из коттеджа слева или лихая бабуся с мопедом из дома напротив. Братва устроит пальбу и либо уйдет, либо окажется в здешнем участке, а его, Юрия, непременно припутают к этому делу в качестве сообщника по той простой причине, что он тоже русский. Потом это недоразумение, конечно, разъяснится, но вместе с недоразумением разъяснится и многое другое — в частности, некоторые детали, в которые Юрию не хотелось посвящать бельгийские власти…

В общем, братву надо тихо нейтрализовать, пока эти быки не наделали шуму. Это означало, что надо торопиться, но не пороть горячку, а сначала думать, а потом начинать бить морды.

«Вот спрашивается, — думал Юрий, возвращаясь обратно в квартиру и отыскивая в кладовке мощный фонарь на шести цилиндрических батарейках, — кому я все время мешаю? Сижу тихо, никого не трогаю… починяю примус, как булгаковский Бегемот. И вдруг приезжают какие-то, и надо идти и бить им морды, потому что договориться с ними по-хорошему, конечно же, не получится. Надо… Кому надо? Мне, что ли? Дудки, мне такого счастья даром не надо…»

Он немного лукавил перед самим собой, выдавая желаемое за действительное, и все его соображения по поводу необходимости вмешательства в происходящие события даже ему самому казались спорными. Наверное, он мог бы отсидеться за шторами, а в случае чего просто уехать, тем более что уехать отсюда ему давно хотелось. Но его натура бурно восставала против такого образа действий. На самом деле все было просто: ребята из соседнего коттеджа показались ему симпатичными, а родная российская братва во все времена вызывала у него острое желание разбить кому-нибудь морду. Братва имела к молодой паре из соседнего дома какие-то претензии, а Юрий Филатов был не прочь эти претензии удовлетворить — по-своему, конечно. И даже еще проще: он здорово засиделся в своем добровольном изгнании, и ему хотелось подраться, почесать кулаки, да не просто так, об кого попало, а со смыслом — за справедливость, значит…

Окно гостиной выходило в тихий внутренний дворик, отделенный от соседнего невысокой каменной оградой. Стена дома здесь, как и в соседнем коттедже, была густо увита плетями дикого винограда. Юрий очень сомневался, что эти плети способны выдержать его немалый вес, но иного выхода не было. Он свесил ноги наружу, лег животом на подоконник, нащупал носками кирпичный выступ под окном и утвердился на нем, держа в зубах фонарь. С некоторой опаской ухватившись за виноградные плети, он сильно потянул их на себя, проверяя на прочность. Виноград зашуршал, но выдержал. Тогда Юрий вознес к небесам коротенькую безмолвную молитву, присел бочком на узком кирпичном карнизе и по одной спустил ноги вниз. На какой-то страшный миг он всем своим весом повис на лозе, как диковинная переспелая виноградина, готовая вот-вот сорваться и со страшным шумом обрушиться на каменные плиты двора, но в следующее мгновение его ноги нащупали под собой опору, и он твердо стал на наличник нижнего окна.

Наличник сухо затрещал, норовя отвалиться. Юрий поспешно соскользнул по лозе, разжал пальцы и оттолкнулся от стены. Прыгал он спиной вперед, из очень неудобного положения, и, приземлившись, не сумел устоять на ногах, но высота, слава богу, была уже невелика, и он отделался легким ушибом пятой точки. Шума тоже почти не было. Юрий быстро встал, легко перебежал двор и одним махом взлетел на гребень ограды.

Здесь он ненадолго задержался и с интересом понаблюдал за тем, как ночные гости входили в пустой дом. Их было трое; четвертый, надо полагать, так и остался торчать на улице, охраняя покой спящего предместья. Юрий сполз со стены и наконец-то вынул из зубов осточертевший фонарь, из-за которого у него уже начало сводить челюсти.

Высоко, как журавль, поднимая ноги, чтобы не шуршать заполонившей клумбы лебедой, Юрий пересек дворик и подошел к заднему крыльцу. Из открытой двери доносилось какое-то бряканье, шорохи и недовольное бормотание вполголоса: гости на ощупь шарили в потемках, пытаясь отыскать электрический щиток. Если бы они спросили Юрия, он бы подсказал, что щиток, скорее всего, находится в подвале, но они ни о чем не спрашивали — решили, как видно, и дальше продвигаться в полной темноте, опасаясь разбудить хозяев, которых не было дома.

— …Вернутся, никуда не денутся, — услышал он обрывок произнесенной кем-то фразы и остановился на пороге.

— Да вряд ли, — сказал он, заранее щурясь, чтобы не ослепнуть заодно с ночными гостями.

Кто-то резко, с шумом обернулся на его голос. Этот кто-то был совсем рядом, невидимый в темноте, и, чтобы лишить его этого преимущества, Юрий включил фонарь.

Широкий конус яркого света, показавшийся ослепительным даже Юрию, беззвучно ударил в темноту, вырвав из нее угол прихожей и всех троих взломщиков. Ближайший из них, крупный мужчина примерно одного возраста с Юрием, отшатнулся и зажмурился, прикрывая глаза рукой, но тут же напрягся и подался вперед. Юрию было знакомо это движение, он видел его тысячу раз и знал, что будет дальше.

— Хелло, Долли! — испуганно воскликнул кто-то.

Юрий погасил фонарь и тут же с силой ударил кулаком — вслепую, наугад, точно зная, что попадет куда надо.

И он попал. Кулак с хрустом врезался в чей-то подбородок — в темноте коротко вякнули, и что-то тяжелое, сшибая невидимую мебель, с грохотом обрушилось на пол. Темнота ответила матерной руганью, там глухо завозились, зашуршали, опять что-то уронили, а может быть, споткнувшись, упали сами, и кто-то, тяжело пыхтя и распространяя вокруг себя запахи пота, одеколона, табака и картофельных чипсов, тяжело налетел на Юрия, едва его не опрокинув. Юрий коротко ударил эту тушу локтем; туша была податливая, мягкая, но под толстым слоем жира обнаружилась очень недурная мускулатура, и вместо того, чтобы послушно улететь в непроглядный мрак, владелец этой туши вцепился в Юрия крепкими, как кузнечные клещи, руками.

— Вот он, сука, — прохрипел этот человек, — держу! Мочи его, урода!

Юрий врезал ему справа, стараясь попасть туда, откуда исходил этот хриплый голос. Он немного промахнулся и вместо рта угодил в ухо, но вцепившиеся в него руки разжались, и державший Юрия человек исчез во мраке. Там опять что-то опрокинулось и затрещало, явно ломаясь в щепки, упавший матерно зарычал; Юрий торопливо шагнул в сторону, натолкнулся плечом на стену и беззвучно скользнул по ней вправо, подальше он предательски серевшего прямоугольника открытой двери. Рядом послышался какой-то шум, что-то задело руку Юрия и с неприятным металлическим скрежетом чиркнуло по штукатурке. «Нож», — понял Юрий и наугад ударил кулаком в темноту. Кулак прошелся по чьей-то щеке, зацепив ухо, — так, во всяком случае, показалось Юрию. Этого хватило, чтобы отбросить противника в сторону. «Ой, е, — послышалось оттуда. — Хелло, Долли! Ну, сучара, молись!»

Юрий все время ждал выстрелов, но их почему-то не было: взломщики то ли не имели при себе оружия, то ли просто не хотели шуметь. Если верно было второе, то выстрел мог раздаться в любую секунду: как ни крути, а шум, пусть даже очень громкий, лучше сломанных ребер.

Собственно, и без стрельбы эти трое могли дать ему прикурить. Преимущество внезапности он уже потерял, а во всем остальном ночные гости превосходили его как минимум втрое. Их первый испуг уже прошел, да и толку от этого испуга было мало: из запертого, наглухо задраенного, как подводная лодка, дома существовал только один выход, и Юрий Филатов, как последний идиот, загораживал этот выход собой.

В темноте глухо возились, скреблись и пыхтели, явно подбираясь к нему со всех сторон. Юрий включил и сразу же выключил фонарь, ударив светом по глазам высокого, как баскетболист, молодого парня с фомкой в одной руке и опасно поблескивающим ножом в другой. Парень зажмурился, издав от неожиданности какой-то невнятный звук; Юрий вслепую врезал ему по сопатке и на этот раз попал; раздался характерный чмокающий звук, под кулаком что-то мокро хрустнуло — скорее всего нос, — парень взвыл и, судя по звуку, влепился спиной в стену, а потом съехал по ней на пол. Пока он падал, Юрий успел ударить ногой туда, где во время короткой вспышки света заметил стоящего в позе стартующего спринтера тучного смуглого здоровяка, еще не старого, но с седыми висками, в запачканной чем-то темным белой рубашке и сбившемся на сторону галстуке. «Где же третий? — пятясь к дверям, подумал Юрий. — Неужто в ауте?»

В это время его полоснули ножом по спине — тоже вслепую, наугад и потому не слишком глубоко, но спину обожгло ледяным холодом; потом стало горячо, и от лопатки вниз по ребрам потекло что-то мокрое и теплое. Юрий резко обернулся, чудом успев перехватить невидимую в темноте руку с занесенным для следующего удара ножом, и, ориентируясь по этой руке, коротко ударил кулаком туда, где должно было находиться солнечное сплетение. Раздался стон, на Юрия пахнуло пивным перегаром, глухо звякнул упавший на керамические плитки пола нож. «Шо ж ты робишь, москалюга?» — сдавленно проговорил взломщик, складываясь пополам. Юрий дал ему по шее, одновременно резко выставив колено, о которое тот со всего маху ахнулся мордой. Юрий оттолкнул его, и он послушно завалился; судя по всему, это был не третий, а уже четвертый — тот, что до сих пор стоял на стреме. Наверное, услышал шум и прибежал…

Тут на Юрия насели со всех сторон, все четверо. Они сопели, хрипели, сдавленно ругались; они были скользкими от собственной крови, потными, озлобленными и чертовски тяжелыми. К тому же это была братва, народ тертый и битый, и драться они умели, и теперь Юрия спасала только темнота, мешавшая им пустить в ход ножи и фомку, — впотьмах они запросто могли нашинковать друг друга и потому орудовали исключительно кулаками и ногами. Юрий тоже не стеснялся, бил в полную силу — руками, ногами, локтями и даже головой. Фонарь он давно потерял; в темноте звенело бьющееся стекло, падала мебель и, перекрывая весь этот беспорядочный шум, раздавался слегка невнятный из-за полученных увечий боевой клич: «Хелло, Долли!»

Через некоторое время стало ясно, что Юрий дерется в основном только с одним противником, остальные только мешали, создавая ненужную толчею. До сих пор этот противник почему-то себя не проявлял, и Юрий сообразил, что это и есть тот самый третий, которого он свалил в начале драки ударом в подбородок. Это делало противнику честь: после такого удара далеко не каждый сумел бы подняться на ноги, да еще и принять самое живое и непосредственное участие в боевых действиях. У парня была по-настоящему крепкая голова, и, как вскоре выяснилось, он неплохо знал бокс. Юрий ощутил это на собственной шкуре и, в свою очередь, дал противнику почувствовать, что тоже кое-что умеет. Он даже начал получать от драки что-то вроде удовольствия, но длилось это, увы, совсем недолго: кто-то, отлетев в очередной раз на пол, случайно наткнулся на оброненный Юрием фонарь и сделал так, что стало светло. Свет ударил Юрия по глазам, как железный лом; он невольно зажмурился, и тут на нем повисли с двух сторон, не давая шевельнуть руками, и противник, знавший бокс, мастерски ударил его в солнечное сплетение. Юрия согнуло пополам; качнувшись пару раз, он упал на одно колено.

«Чертова глупость, — подумал он. — И зачем я сюда полез? Ведь зарежут, как кабана, и даже фамилию не спросят…»

Его несколько раз ударили ногами; он пытался отбиваться, но это уже было не то, потому что драться по-настоящему, стоя на коленях, он не мог, а подняться на ноги никак не получалось — не давали ему подняться. Вдобавок кто-то из них — кажется, тот здоровяк с седыми висками, — отойдя в сторонку, занимался тем, что прицельно светил Юрию в глаза фонарем, ослепляя его и давая дружкам возможность видеть противника.

В конце концов его повалили и стали так ожесточенно пинать ногами, словно он вдруг превратился в футбольный мяч, а они — в игроков сборной, сражающейся за золотые медали в финале чемпионата мира. Потом это вдруг прекратилось, футболисты расступились, и Юрий, с трудом открыв заплывшие глаза, увидел здоровяка с седыми висками — встрепанного, с потной разбитой физиономией, с огромным фингалом под левым глазом, в разодранной, свалившейся с жирного плеча рубашке, но по-прежнему в галстуке, нелепо болтавшемся на блестящей от пота голой груди. Это было приятное, милое сердцу и радующее глаз зрелище, но тут здоровяк снова направил фонарь Юрию в лицо, и ему пришлось зажмуриться.

— Крепкий, собака, — с удивлением произнес здоровяк. — Гляди-ка, щурится! Значит, живой и даже в сознании. Интересно, каким ветром его сюда надуло? Ты кто, землячок?

Юрий разлепил губы и хрипло, с трудом выговорил:

— Кто, кто… Конь в пальто!

— Тю, дурной! — сказал плотный крепыш, который сначала стоял на стреме, а потом своим вмешательством решил исход драки. — Сначала драться лезет, потом грубит… А вот мы его сейчас ножиком. Хлопцы, кто-нибудь мой ножик бачив? Нема ножика, шо ты будешь робиць! Ничего, я его зараз руками задавлю…

— Отвали, — сказал тот, который знал бокс, и оттолкнул украинца широкой ладонью.

— Шо? — с оттенком презрения удивился тот. — Ты кто? Папа Римский? Или этот… Красный Крест?

— Глохни, Грицко, — вмешался здоровяк с седыми висками, утирая потное окровавленное лицо концом своего превратившегося в грязную тряпку галстука. — Глохни, я сказал! Паштет дело говорит. Мы зачем сюда приехали — разве этого мочить? Надо же узнать, куда наши птички улетели.

— А мне по барабану, — отступая на шаг, недовольно проворчал Грицко, — шо того фраера мочить, шо этого…

Боксер, которого здоровяк почему-то именовал Паштетом, с трудом опустился перед Юрием на корточки, свесив между колен большие ладони с разбитыми в кровь костяшками пальцев. Лицо у него было грубое, на подбородке виднелся солидный кровоподтек, и еще один, на глазах меняя цвет, наливался на правой скуле.

— Ну что, справились? — спросил Юрий, чтобы потянуть время.

Как ни странно, Паштет отлично понял, что он имел в виду, — видимо, почуял в Юрии достойного противника.

— Ты еще заплачь, — посоветовал он. — Можно подумать, это не ты на нас, а мы на тебя наехали. Ну так как, браток, базарить будем или тебя сразу замочить?

— Мочить — не геморрой лечить, — ответил Юрий. — Не о чем нам с тобой базарить. И не браток я тебе, понял? Я таких братков, как ты, знаешь, сколько закопал?

— А зачем? — неожиданно спросил Паштет.

— А затем, что не люблю, когда по живым людям, как по асфальту, ходят да еще и поплевывают: я король, а вы — грязь…

— А ты не грязь?

— Да уж как-нибудь не грязнее тебя.

Паштет потрогал подбородок и вздохнул.

— Это тебе только кажется, — сказал он. — Ты хоть знаешь, на кого работаешь? Ну давай, говори, куда твои хозяева свалили. Вернутся когда?

— А ты подожди, — посоветовал Юрий. — Авось чего-нибудь дождешься… Да ты уже дождался, — добавил он, услышав в отдалении заунывный вой полицейской сирены.

— Тикай, хлопцы! — пятясь к дверям, воскликнул впечатлительный Грицко.

— Хелло, Долли! — опять сказал парень с фигурой баскетболиста, беспокойно озираясь и вертя в руках тяжелую фомку, будто не зная, куда ее засунуть. — Все-таки какая-то падла проснулась и настучала.

— Здесь это без проблем, — подтвердил Юрий. — Раз — и ты за решеткой. Два — и ты на родине, а там тебя ждут не дождутся…

Паштет решительно встал.

— Валим, — сказал он. — Долли, прибери здесь. Только по-быстрому. Все, братва, валим, валим, валим!..

Он устремился к дверям, за ним потянулись остальные. Парень с баскетбольной фигурой, по кличке Долли, задержался.

— Ну что, мужик? — проворчал он. — Говоришь, много братков закопал? Теперь, выходит, твоя очередь. Давай без обид, о’кей? Ну, хелло, Долли!

Юрий успел подумать, что это, наверное, неплохо — умереть не от рака, туберкулеза или инфаркта, а вот так, в драке. Потом он вспомнил, что это не его мысль, она принадлежала покойному Адреналину, который обожал поговорить на эту тему, открывая вечер в своем подпольном клубе, и помер-таки в драке, и даже не в драке, а в настоящем бою с озверевшими от его выходок лохотронщиками. В это время Долли махнул фомкой, мир взорвался ослепительно-белой вспышкой, и стало темно.

* * *

Полковник легко, по-молодому спустился с высокого каменного крыльца к поджидавшему его такси, открыл дверцу, но сел не сразу, а сначала обернулся и отыскал взглядом высокое стрельчатое окно на третьем этаже, восьмое от угла. Маячившее за темным стеклом бледное лицо испуганно отшатнулось, занавеска качнулась и упала. Полковник сухо улыбнулся уголком рта, сел в такси, захлопнул дверцу, положил рядом с собой портфель и только после этого назвал шоферу адрес.

Шофер, небритый детина с засаленными черными волосами и предательски алевшим носом, одетый, несмотря на теплую погоду, в сильно поношенную коричневую кожанку, лихо газанул и с ходу вклинился в плотный поток автомобилей, катившийся мимо университетского городка.

— Навещали кого-то из родных? — спросил он, беззаботно поворачиваясь затылком к дороге и заинтересованно глядя на Полковника.

— Да, — сказал тот. — В некотором роде. Если вас не затруднит, я попросил бы вас следить за дорогой. Здесь довольно оживленное движение.

— Сорбонна! — подтвердил шофер с такой гордостью, словно это он лично построил один из старейших в Европе университетов. — Здесь всегда так. Кто-то приезжает по делам, кто-то навещает родных, а кто-то просто глазеет. Популярное место. Сюда любят приезжать туристы, всем хочется взглянуть на Сорбонну. Это, конечно, не Эйфелева башня и не Нотр Дам, но иностранцы буквально валом валят… Вы ведь тоже иностранец, не так ли? Вы отлично говорите по-французски, но Марселя Дюваля не проведешь! Марсель Дюваль — это я, месье, к вашим услугам.

— Очень приятно, — сказал Полковник, даже не подумав назвать собственное имя.

— Так кто же вы? — беспечно вертя баранку своего «Ситроена», продолжал болтливый таксист. — Нет, не говорите, позвольте мне самому угадать. Немец? Голландец? Даю голову на отсечение, что не итальянец. Может быть, англичанин? Они все такие, как вы… Сдержанные. Нет? Тогда, может быть, швед или финн? Нет, на скандинава вы тоже не очень похожи. Их всех будто вылепили из сырого теста, и вылепили довольно неумело… Погодите-ка! А вы, случайно, не поляк?

— Более или менее, — сдержанно сказал Полковник. — Следите, пожалуйста, за дорогой. Я очень спешу, и мне не хотелось бы задерживаться из-за аварии.

— Что ж, — философски заметил таксист, с видимой неохотой поворачиваясь лицом по ходу движения автомобиля, — мир мало-помалу приходит к общему знаменателю. Слава богу, коммунисты остались у власти только в Китае. Вот если бы еще удалось как-то вразумить мусульман!

— Сомневаюсь, что это когда-нибудь станет возможным, — сухо заметил Полковник.

— О да! Мусульмане — это такая проблема для Франции! И еще русские… Вообразите себе, некоторые из них даже учатся в Сорбонне!

— Любопытно, — сказал Полковник, вынул сигареты и закурил.

Таксист немедленно этим воспользовался и закурил тоже. Полковник заметил у него в руках сине-белую плоскую пачку «Голуа» и едва заметно поморщился: он не любил дешевые сорта табака.

— О да! — с воодушевлением поддержал его шофер, ожесточенно дымя сигаретой без фильтра, распространявшей по салону удушливый смрад. — Вы совершенно правы, месье! Любопытно, какому безмозглому кретину пришла в голову идея допустить русских в Сорбонну?

— Деньги стирают многие различия, — сообщил Полковник, опуская стекло слева от себя, чтобы глотнуть воздуха. — В том числе национальные и идеологические. А в России уже давно нет никакой идеологии.

— Зато есть бандиты! — горячо возразил шофер. — Я слышал, что в России невозможно нажить большие деньги честным путем.

— Как и везде, — дипломатично сказал Полковник.

Шофер молчал целых десять секунд. Полковник уже подумал, что тот обиделся и решил прекратить разговор, но таксист заговорил снова.

— Странно, — сказал он, — я никогда об этом не задумывался. Пожалуй, вы правы, месье. Надо будет рассказать об этом ребятам в бистро. Знаете, по вечерам мы собираемся в одном уютном бистро на углу — вообразите себе, тесная компания завсегдатаев, где все друг друга знают…

— Простите, — перебил его Полковник, углядевший справа вывеску агентства по прокату автомобилей, — я передумал. Я выйду здесь. Остановите машину.

Таксист, нарушая все мыслимые правила, вильнул к тротуару из крайнего левого ряда и лихо тормознул, вплотную притерев машину к высокому бордюру.

Полковник через его плечо взглянул на счетчик, сунул водителю цветастую бумажку с радужной голографической полоской, отказался от сдачи, распахнул дверцу и шагнул на тротуар, на ходу поправляя галстук.

Через четверть часа он выехал из гаража на прокатной машине, а еще через двадцать минут остановил ее напротив старого многоквартирного дома на бывшей окраине Парижа. Он запер машину, вошел в провонявший кошками подъезд, где не было консьержа, поднялся в лифте на пятый этаж и позвонил в обшарпанную дверь в конце длинного, плохо освещенного коридора.

Некоторое время за дверью было тихо, потом оттуда донеслись шаркающие шаги и тяжелый кашель заядлого курильщика со стажем, почти равным продолжительности его жизни. «Кто там?» — спросили из-за двери. Глазка в двери не было.

— Александр Сергеевич Пушкин, — по-русски сказал Полковник и зачем-то переложил портфель из правой руки в левую.

За дверью воцарилось удивленное молчание, потом там загремела цепочка, защелкали многочисленные, врезанные в хлипкую филенку замки, и дверь слегка приоткрылась. В щели показался круглый мутноватый глаз в обрамлении морщинистой кожи и редких, совершенно седых волос. Глаз несколько раз удивленно моргнул на Полковника и исчез. Дверь так и осталась приоткрытой на длину цепочки; за ней было темно, из щели густо тянуло застоявшимся табачным дымом, и не было слышно ни звука, даже кашель стих.

— Ну, не валяйте дурака, Берсеньев, — спокойно сказал Полковник. — Что за страусиные фокусы? Выньте голову из-под линолеума и дайте мне войти, я не намерен торчать здесь! В конце концов, меня могут увидеть. Вы ведь не хотите этого, правда?

Последний аргумент возымел действие. Дверь закрылась, внутри опять загремела цепочка, и Полковника наконец впустили в тесную прокуренную прихожую. Хозяин щелкнул выключателем, и под потолком вспыхнула тусклая пыльная лампочка без абажура.

Он очень сильно изменился за эти годы — так сильно, что даже Полковник с его феноменальной памятью на лица вряд ли узнал бы старого знакомого, столкнувшись с ним на улице. Опустившийся старик в вязаной бабьей кофте, растянутых спортивных шароварах и отороченных облезлым мехом ковровых шлепанцах нисколько не походил на того лихого прожигателя жизни, которого помнил Полковник. Еще меньше он был похож на последнего отпрыска старинной дворянской фамилии, прославившей себя в многочисленных сражениях во славу царя и Отечества. На кого он был похож, так это на клошара, живущего в коробке из-под холодильника на набережной Сены, под мостом.

— Как?! — мелодраматическим шепотом вскричал старик, подслеповато вглядываясь в лицо Полковника. — Неужели это вы? Вы?! И через столько лет… Но вы же, наверное, знаете, что я давно отошел от дел… Я рад, конечно, но… но… Но я не вижу, чем могу быть вам полезен. И потом, что возьмешь с больного старика?

Он говорил по-русски чисто, но с заметным трудом — видимо, совсем отвык, — и от него невыносимо разило дешевым вином и еще чем-то кислым, душным — высохшей, застарелой мочой, кажется. А может, и не мочой, а блевотиной или просто давно не мытым стариковским телом.

— Бросьте, Берсеньев, какой вы к дьяволу старик! Ведь вам еще и шестидесяти нет, вы всего на пять лет старше меня. Стыдно, Берсеньев, совсем опустились. Срам! Вы что же, в таком виде являетесь в Дворянское Собрание?

Берсеньев вяло махнул рукой, на которой сквозь истончившуюся, покрытую старческими веснушками кожу проступали синие вздувшиеся вены. Ногти на этой руке были даже не желтые, а густо-коричневые от никотина.

— Какое Дворянское Собрание! — с горечью воскликнул он и закашлялся. — Оперетка! — просипел он, мучительно перхая и стуча себя кулаком по впалой груди.

Полковник на всякий случай прикрыл ноздри и губы носовым платком. Платок пах дорогим одеколоном, и Полковнику стало немного легче дышать.

— Это вы похожи на героя дешевой оперетки, — сказал он, брезгливо отстраняясь от кашляющего старика. — Этакий, знаете ли, Киса Воробьянинов в изгнании… Ах да, вы же не читали, «Двенадцать стульев»! Вы вообще ничего никогда не читали, кроме платежных ведомостей, которые я вам привозил.

Берсеньев сразу перестал кашлять и испуганно замахал на него дрожащими старческими лапками.

— Тише, тише! Что вы!..

— Успокойтесь, вздорный вы человек, — сказал Полковник. — Может быть, вы все-таки пригласите меня в комнаты?

— У меня там не прибрано, — быстро сказал Берсеньев. — И вообще… Простите, так я не понял: у вас ко мне какое-то дело?

— Успокойтесь, — повторил Полковник. — Чтоб вы знали, я тоже давно не работаю по своей основной специальности, так что расслабьтесь и перестаньте метать икру, Родине от вас больше ничего не надо.

— Что вы говорите?! — ахнул Берсеньев, и в его мутных глазках промелькнуло облегчение. — Как же так?

— Это несущественно, — отмахнулся Полковник. «Так тебе все и расскажи», — подумал он с крайне неприятным чувством.

Берсеньев засуетился.

— В таком случае прошу, — заискивающим тоном проговорил он. — Прошу, прошу, будьте моим гостем… Дорогим гостем! Посидим, попьем чайку, вспомним славные денечки… Как мы с вами, а?!

— Ну, я бы все-таки не рискнул вспоминать наши с вами дела вслух, — сказал Полковник, не давая старику отобрать у себя портфель. — Даже теперь, через столько лет… И потом, знаю я ваш чаек, у вас на физиономии написано, какой именно сорт чая вы предпочитаете, и пахнет от вас им же. Вы бы помылись, что ли! И потом, я за рулем и очень тороплюсь. У меня буквально несколько минут.

— Что ж, неволить не стану, — переставая суетиться, сказал Берсеньев. — Да и чаек, — тут он гнусно ухмыльнулся и подмигнул, давая понять, что догадка Полковника насчет его любимого сорта чая была верна, — чаек у меня, как на грех, еще вчера весь вышел, с утра головой маюсь. И денег — ну ни сантима. То есть я хотел сказать, ни цента. Не поспособствуете? По старой дружбе, а?

— Поспособствую, — пообещал Полковник, по-прежнему держа платок у лица, будто собирался чихнуть. — Заимообразно.

— То есть как это? — насторожился Берсеньев.

— Элементарно. Вы мне дадите пистолет, а я вам… ну, скажем, сто евро.

— Пис… Но позвольте, где же я его достану?!

— Подумайте. Ведь это вы коренной парижанин, а не я. Если у вас дома нет пистолета, посоветуйте, куда можно обратиться. Я отвезу вас туда на машине, и вы все устроите.

— Нет, это исключено! — снова переходя на свистящий шепот провинциального трагика, воскликнул Берсеньев. — Исключено! Даже и не уговаривайте. Я

сто лет не имею дел с… с теми, кто вам нужен. И потом, сто евро — это смешно, — закончил он деловитым тоном.

— А прочесть в утренних газетах некоторые подробности собственной биографии вам тоже будет смешно? — сузив глаза, спросил Полковник и значительно похлопал свободной рукой по портфелю, в котором у него лежала смена белья, две чистые рубашки, запасной галстук, туалетные принадлежности и сборник английской поэзии. — Подумайте, Берсеньев! Я знаю, вы отвыкли от этого занятия, но напрягитесь, черт бы вас побрал! Мне действительно некогда вас уговаривать, поэтому решайте быстро, что вам смешнее — получить сто евро или закончить свое жалкое существование в местной тюрьме.

— Да что же это за напасть такая! — плачущим голосом проговорил Берсеньев. — Когда же меня оставят, наконец, в покое? Откуда вы свалились на мою голову, чудовище?!

— Прямо из Сорбонны, — честно ответил Полковник. — А в покое вас оставят непременно. Вот прямо сейчас и оставят. Про вас давно все забыли, мне просто не к кому обратиться. Ну, перестаньте кривляться, как гимназистка! Глядите-ка!..

Он вынул из кармана бумажку достоинством в сто евро и, подняв ее на уровень плеча, пошуршал ею. Берсеньев инстинктивно потянулся за бумажкой, Полковник отвел руку подальше и удивленно приподнял брови. Шаркая ногами, всхлипывая и бормоча невнятные жалобы, Берсеньев убрел в глубь квартиры, и стало слышно, как он там брякает стеклотарой, стучит ящиками и, постанывая от натуги, со скрипом передвигает мебель.

От нечего делать Полковник закурил и стал ждать. У него было очень неприятное ощущение: ему казалось, что он запачкает взгляд, если станет шарить по углам этой вонючей, засаленной, покрытой липким налетом берлоги.

Минуты через две Берсеньев вернулся, пуще прежнего шаркая ногами и неся перед собой нечто завернутое в грязноватую тряпицу. Подойдя, он протянул этот предмет Полковнику. Тот отстранился.

— Тряпку оставьте себе.

Старик с выводящей из душевного равновесия медлительностью развернул трясущимися руками тряпку, вынул оттуда и протянул Полковнику большой черный пистолет, держа его за ствол, как будто сдавался в плен. Полковник взял пистолет за рукоятку. Рукоятка показалась ему слегка жирной, но это была всего-навсего смазка, которую Полковник по старой памяти не считал грязью. Он поставил портфель между ног, снова вынул из кармана душистый носовой платок и насухо вытер пистолет. Это была «беретта» — оружие несколько тяжеловатое для того, чтобы носить в кармане, но зато мощное, безотказное и, что было ценнее всего в данном случае, страшное даже на вид. Полковник проверил обойму — она оказалась полной, — а потом, искоса поглядев на Берсеньева, быстро, прямо на весу, разобрал пистолет и придирчиво осмотрел все, что поддавалось осмотру. Берсеньев придал лицу оскорбленное выражение, но Полковник не обратил на это внимания. Боек оказался в полном порядке — так же, впрочем, как и все остальное. Полковник удовлетворенно кивнул.

— Для себя берег, — неожиданно заявил Берсеньев.

Полковник вежливо приподнял левую бровь.

— Это зачем же? — рассеянно поинтересовался он, ловко собирая пистолет.

— Ну как это — зачем? Вы же офицер, должны понимать… Если станет совсем невмоготу, тогда… Ну, вы понимаете, надеюсь.

— Не вполне, — сказал Полковник, выпрямляясь и засовывая пистолет сзади за пояс брюк. — Впервые вижу человека, которому, чтобы застрелиться, нужно целых семнадцать пуль. Хватило бы и одной, вы не находите? И потом, стреляться — это не для вас. У вас кишка тонка, Берсеньев. Вы умрете от цирроза печени в больнице для бедных, и вас похоронят в пластиковом мешке за счет муниципалитета. Так что пистолет вам ни к чему, не стоит о нем жалеть.

— А вы жестокий человек, — с разыгранным удивлением промолвил Берсеньев.

— Как будто это для вас новость… Да и вы, насколько я помню, в свое время были немногим лучше; Вот ваши деньги, прощайте. Надеюсь, больше мы не увидимся.

— Покорнейше благодарю, — видимо, что-то спутав, с поклоном сказал Берсеньев и тут же, спохватившись, добавил: — Накинуть бы чуток, а? Вещь-то хорошая! Ведь в последний раз видимся, Александр Евгеньевич! Ведь вам это — тьфу, а мне, старику, радость…

— На паперть ступайте, — сказал ему Полковник, — а я нищим не подаю. На деньги, которые вам когда-то платили, можно было обеспечить себе достойное существование. Кто же виноват, что вы все пропили?

— Что вы мне платили? Что?! — неожиданно тонким, визгливым голосом во всю глотку заорал Берсеньев. — Кровавые подонки! Рыцари плаща и кинжала! Вы меня использовали! Вы втоптали в грязь мое доброе имя, лишили меня дворянской чести, а теперь попрекаете теми жалкими грошами, которые дали взамен! Будьте вы прокляты! Отдайте мне мои деньги! Это цена крови! Верните пистолет!

Он еще что-то кричал, но Полковник уже захлопнул за собой обшарпанную дверь и двинулся прочь по тускло освещенному коридору.

…Оставив позади последнее парижское предместье, Полковник дал полный газ, распустил на шее узел галстука, закурил и немного расслабился. Дорога с негромким гулом неслась ему навстречу; солнце перевалило зенит и очутилось у него за спиной и немного слева: оно двигалось на запад, а Полковник ехал на северо-восток, в сторону бельгийской границы.

Через несколько часов он остановился на заправочной станции, велел залить полный бак, спросил, откуда можно позвонить, и заперся в будке: ему предстоял довольно интересный разговор с Москвой.

Глава 7

Казаков ответил сразу — видимо, целый день сидел на телефоне, ожидая звонка.

— Где тебя носит? — с места в карьер набросился он на Полковника. — Я тут извелся весь, места себе не нахожу! Неужели трудно позвонить?

— Извините, Андрей Васильевич, — сдержанно ответил Полковник. — Но, во-первых, я был очень занят, а во-вторых… Ну что бы я вам сказал? Что долетел благополучно? То-то вы бы обрадовались! Раз новостей никаких, то и говорить не о чем.

— А теперь, выходит, есть о чем? — остывая, проворчал Казаков. — Ну, не тяни! Ты напал на след?

— Кажется, да, — все так же сдержанно произнес Полковник. Собственно, особо гордиться было нечем. С этим делом справился бы и человек с более низкой квалификацией, нужно было только знать, с какого конца за него взяться. Полковник знал, и теперь уверенно двигался по следу шириной с колею от тяжелого экскаватора. — То есть следом это называть я бы пока не стал, — продолжал он, — но кое-какие наметки у меня уже имеются.

— Наметки! — ядовито передразнил Казаков. — Торчишь там с самого утра за мой счет, а к вечеру у тебя одни наметки! Знаешь, куда их засунь, эти свои наметки!..

— Гм, — негромко сказал Полковник, и Казаков осекся.

— Извини, — буркнул он. — Ты же понимаешь, в каком я состоянии.

«В пьяном, как всегда», — хотел сказать Полковник, но, разумеется, не сказал, хотя это была чистейшая правда.

— Понимаю, конечно, — со сдержанным сочувствием в голосе проговорил он, между делом одной рукой закуривая сигарету. — Не убивайтесь так, Андрей Васильевич. Я не хочу вас обнадеживать, но мне кажется, что все далеко не так мрачно. Я побывал в Сорбонне. Даша действительно пропустила неделю занятий, и никто не знает, где она. Но мне удалось добыть один адрес. Это в Бельгии, в одном из предместий Льежа… В общем, не знаю, как вам об этом сказать…

Он раздраженно подвигал спиной. Пистолет за поясом мешал ему, натирая поясницу, рубашка под ним намокла от пота и неприятно липла к телу.

— Говори как есть, — приказал банкир. — Ты знаешь, я человек простой, крепкий, так что в выражениях можешь не стесняться.

Насчет выражений он мог бы не говорить. Его манера выражаться давно уже сделалась притчей во языцех; в отличие от него, Полковник даже в подвыпивших компаниях никогда не унижался до нецензурной брани.

— Пока все указывает на то, что дело не столько опасное, сколько щекотливое, — сказал Полковник, щуря от дыма правый глаз и разглядывая надписи, которыми были украшены стены кабинки. Надписи были скучные — в основном названия каких-то неизвестных Полковнику музыкальных групп да пара-тройка торопливо нацарапанных губной помадой телефонных номеров; один из номеров, кажется, был бельгийский, и Полковник начал было по привычке его запоминать, но спохватился и отвел взгляд. — Видите ли, как мне удалось выяснить, у вашей дочери появился приятель…

— Вот так новость! — презрительно пробасил на том конце провода Казаков. — В двадцать лет не трахаются только монашки да безнадежные уродки, которым никакой косметолог не поможет, а Дашка у меня — красавица, вся в меня. Потрутся немного передками и перестанут, среди студентов это дело обычное, да еще во Франции, в Сорбонне…

— Он не студент, — вежливо, но твердо прервал эту лекцию Полковник, которому, помимо всего прочего, еще предстояло заплатить за разговор.

— М-м-м?..

— В том-то и дело. Не студент и даже не француз. Нигде не учится и не работает, одевается хорошо, по слухам, очень смазлив… Мой источник выразил сомнение в том, что у него есть хоть какие-то собственные средства.

— Ах, так? То есть…

— То есть я хочу сказать, что ваша дочь, вероятнее всего, попала в руки опытного альфонса, который беззастенчиво тянет из нее деньги. Даша сняла фешенебельную квартиру в центре Парижа, но там сейчас пусто, и консьержка утверждает, что туда уже на протяжении четырех суток никто не входил. Мне удалось уговорить ее открыть дверь и осмотреть квартиру в ее присутствии. Это настоящее любовное гнездышко… Простите, Андрей Васильевич.

— Ничего, ничего, валяй. Режь правду-матку, Полковник.

— Далее, Даша арендовала на неопределенный срок целый коттедж в одном из пригородов Льежа и вместе со своим приятелем регулярно уезжала туда на все выходные, а иногда и среди недели, манкируя занятия. Кроме того, она приобрела на свое имя спортивный «БМВ» последней модели, но ездит на машине в основном ее дружок…

— Деньги на машину дал я, — перебил Казаков.

— Ну а то кто же?

— Да, действительно, — кислым тоном согласился банкир и вдруг протяжно, с тоской пропел в трубку:

Девки в озере купались,

Член резиновый нашли.

Целый день они е…,

Даже в школу не пошли…

Полковник вздохнул. У банкира Казакова были припасены матерные частушки на все случаи жизни, и он прибегал к ним, не взирая на обстоятельства и лица. Но сейчас… Нет, частушка, как водится, попала не в бровь, а в глаз, но все-таки речь шла о его родной дочери! Единственной!

— Этот… похититель… Он ведь тоже звонил из Бельгии, так? — сказал Казаков после короткой паузы.

— Так, — согласился Полковник. — Но делать выводы рано. Пока, повторяю, все указывает на то, что это инсценировка, как вы и предположили в самом начале. Однако возможность того, что похищение действительно имело место, пока не следует сбрасывать со счетов. Это могли сделать совершенно посторонние люди, какими-то путями собравшие информацию о Даше, но мне кажется более вероятным предположение, что Дашу удерживает в заложниках ее приятель. Вы перекрыли ему кислород, отказавшись перевести на Дашин счет пятьдесят тысяч, вот он и пошел ва-банк. У таких людей, как правило, деньги в карманах не задерживаются, и, если Даша перестанет его кормить, он просто подохнет с голоду, как клоп в стеклянной банке.

— Дьявол, — сказал Казаков. — Может, зря я не кинул им эти пятьдесят кусков? Пусть бы подавился, подонок!

— Не подавился бы, — заверил его Полковник. — Некоторые женщины, а также альфонсы и шантажисты, никогда не перестают требовать денег, и им всегда мало, сколько ни дай. Тем более речь идет об украинце…

— О ком?!

Голос у Казакова вдруг сделался таким страшным, что Полковник невольно вздрогнул от неожиданности и уронил пепел с сигареты прямо на галстук.

— Об украинце, — осторожно повторил он. — Мой источник, во всяком случае, утверждает, что он украинец. Акцент у него, говорит, украинский — легкий, почти незаметный, но иногда прорывается… А что такое?

— Этот сукин сын, этот похититель, сначала говорил со мной по-украински, а потом заговорил по-русски, другим голосом. Сначала я подумал, что это разные люди, а теперь припомнил, как звучали голоса, и могу спорить на что угодно, что он был один.

— Вот как? А мне вы этого не сказали.

— Забыл, не счел достойным внимания… Ну, забыл я!

— Ничего, — сказал Полковник. — Это не страшно, даже наоборот. Если это инсценировка, то для вас дело закончится всего-навсего неприятным разговором с дочерью. Хуже, если этот хохол действует заодно со своими приятелями…

— А у него есть приятели? — насторожился банкир.

— Насколько мне известно, нет, но я ведь не Господь Бог и всего знать не могу.

— Так чего ж ты меня тогда пугаешь?

— Я вас не пугаю, а просто излагаю версии. И потом, приятное разочарование лучше неприятного. Представляете, какое это будет облегчение, когда выяснится, что никакого похищения в помине не было!

— Да уж, облегчение… Мне с ней, между прочим, дальше жить — общаться как-то, в глаза смотреть… Ну, да ничего, перемелется — мука будет. Лишь бы с ней ничего не случилось! Кстати, а как ты все это узнал? Про хохла, про квартиру, про Льеж, про «БМВ»… Как, а?

— Это долгий разговор, — сказал Полковник, косясь на часы. — И к тому же не телефонный. В конце концов, если вы будете знать все секреты моей профессии, чем стану заниматься я? Пустые бутылки собирать?

На том конце провода приглушенно звякнуло стекло, Казаков отчетливо глотнул, крякнул и немного сдавленным голосом предложил:

— Если что, заходи. У меня этих бутылок…

«Да уж не без этого», — подумал Полковник, но промолчал. Он знал своего работодателя как облупленного и понимал, что в данный момент любая его реплика непременно потянет за собой целый хвост полупьяных рассуждений, плоских шуточек и жалоб на неблагодарность человечества вообще и потомства в частности.

Уловка не помогла.

— Все секретничаешь, — недовольно пробормотал Казаков, что-то жуя. — Мои-то секреты, небось, давно все выведал, а свои бережешь… А?

— Работа такая, — сказал Полковник.

— Работа… Какая там еще работа? Уже полчаса по телефону треплешься за мой счет, время у меня отнимаешь, а туда же — работа…

Полковник представил себе господина банкира — как он сидит в одних просторных сатиновых трусах в большом кожаном кресле перед включенным телевизором с экраном в полстены, лениво почесывает волосатое брюхо, нависающее над резинкой трусов, а на стеклянном столике рядом с креслом громоздится батарея разнокалиберных бутылок, штофов, графинов и четвертинок. Если у господина банкира соответствующее настроение — а оно у него, кстати, почти всегда соответствующее, — то на подлокотнике кресла или прямо у него на коленях непременно сидит полуголая или совсем голая девка, а то и целых две. Хотя, прямо скажем, совершенно непонятно, что он, старый хрен, делает с двумя девками, какое, кроме чисто эстетического, удовольствие он от них может получить. Разве что исполнить для них парочку матерных частушек и послушать, как они угодливо визжат и хохочут в ответ, дрыгая длинными голыми ногами…

Но сейчас никаких девок в гостях у Андрея Васильевича, похоже, не было. Полковник понял это, когда Казаков, слегка понизив голос, сказал:

— Ты вот что, Полковник… Ты, если что… Короче, если это и впрямь инсценировка, если ты их, голубков, в гнездышке застукаешь, ты хохла этого… Как сказать-то?..

Полковник усмехнулся, завел руку за спину, под пиджак, и потрогал горячую и влажную рукоятку «беретты», торчащую из-за пояса брюк. Он предвидел, что у Казакова возникнет такая просьба, оттого-то и заглянул к Берсеньеву, которого в свое время курировал на протяжении целого десятилетия.

— В общем, ты проведи с ним воспитательную работу, — найдя наконец нужные слова, продолжал банкир. — Объясни, что Дарья для него, как говорится, не в коня корм. Короче, вразуми его и сделай так, чтобы он к моей дочери не приближался. Никогда. Ты меня понял?

— По-моему, да.

— Вот и хорошо. Детали на твое усмотрение. Но не при Дашке!

— Само собой, Андрей Васильевич. Что вы, право? Это же само собой разумеется.

— Черт вас разберет, чекистов, что у вас разумеется, а что нет… И еще. Давай-ка без этих твоих шпионских штучек. Я ведь знаю, у тебя, как сказал поэт, «на каждого месье имеется досье». Так вот, запретить тебе собирать и хранить информацию я не могу, ты все равно сделаешь по-своему, но если хоть слово просочится… Ты не думай, что мне тебя заменить некем. Уж я найду способ с тобой управиться!

— Это тоже само собой разумеется, — бесстрастно сказал Полковник. — Зря вы так, Андрей Васильевич.

Вы меня никогда не обижали, я вас никогда не подводил, так к чему такие разговоры? Я не из тех, кто гадит в корыто, из которого ест. Наши интересы совпадают, и я себе не враг. Кроме того, я искренне люблю вашу дочь.

— Что значит — люблю? Ты смотри у меня…

— Люблю — значит, уважаю, ценю, жалею, берегу и желаю добра. В чисто христианском смысле.

Казаков хрюкнул.

— Христианин… Кто бы говорил!

Полковник поиграл желваками на скулах. Когда Казаков напивался, разговаривать с ним бывало трудно.

— Ну ладно, — сказал банкир. — Ты сейчас где?

— Километрах в двадцати от франко-бельгийской границы. Через несколько часов буду на месте и, как только узнаю что-то конкретное, сразу же позвоню вам. Надеюсь, новости будут хорошими.

— И я. И я надеюсь, Полковник. Ты уж постарайся, милый, — с пьяной слезой в голосе попросил Казаков. — А уж я в долгу не останусь. Лишь бы с доченькой моей ничего не случилось. Все прощу, все забуду… Ох-хо-хонюшки! — тоскливо вздохнул он. — Маленькие детки — маленькие бедки…

Полковник думал, что он сейчас запоет, но господин банкир сдержался — значит, был еще не совсем пьян.

— Так в милицию, говоришь, не обращаться? — неожиданно деловым тоном уточнил Казаков.

— С таким же успехом можно обратиться на армянское радио, — сказал Полковник и опять посмотрел на часы. Они разговаривали уже почти двадцать минут. — Толку никакого, зато растреплют по всему свету. Вы ведь сами не хотите огласки.

— Верно, правильно, не хочу. Ну ладно, ну, давай. Действуй, Полковник, вся надежда на тебя.

«Хорошо, что ты это понимаешь», — подумал Полковник.

— До свидания, Андрей Васильевич, — сказал он.

— Пока, — небрежно попрощался Казаков. — Звони в любое время.

Полковник с огромным облегчением повесил трубку и вышел из душного аквариума телефонной будки. Он расплатился за разговор и за бензин, нашел свою машину, которую предупредительно отогнали на стоянку, чтобы не занимала место у колонки, сунул какую-то мелочь парню, суетившемуся с тряпкой вокруг ветрового стекла, сел за руль и запустил двигатель. Задним ходом выбираясь со стоянки, он боролся с глухим раздражением, которое всякий раз возникало у него после разговоров с Казаковым. Внешне это раздражение никак не проявлялось, Полковник всегда умел держать себя в руках, но эмоции могли помешать работе, и он их беспощадно подавлял.

Делалось это легко и просто: чувствуя, что начинает впадать в опасную эйфорию, Полковник сразу же напоминал себе о чем-нибудь неприятном — о том, как его выперли из ФСБ, например, или просто о каком-нибудь незавершенном деле, требовавшем его участия; если же его, как сейчас, одолевало раздражение, он принимался думать о хорошем — о том, какой он все-таки классный профессионал, как ловко умеет решать проблемы и как благотворно это его умение сказывается на состоянии его банковского счета.

«Как узнал, как узнал, — думал он с кривой улыбкой, вспоминая разговор с банкиром. — Как надо, так и узнал! За это ты мне и деньги платишь. Маловато, кстати, платишь, надо бы попросить прибавки. Как Берсеньев-то говорил? Накинуть бы маленько… Извозчики до революции так говорили: «Накинуть бы, ваше благородие»… Где я это вычитал? У Булгакова, кажется…»

Александр Евгеньевич Ковалев действительно был полковником — до того, естественно, как его вежливо попросили сдать удостоверение и личное оружие. За чистоту рядов боролись, твари, и, как оно и случается в подобных случаях, вычистили отнюдь не самого грязного, а того, кто в данный момент был в немилости у начальства. А что небольшой счет в Швейцарии имел, так кто их нынче не имеет?

Долго горевать Александр Евгеньевич не стал, а пошел прямо к банкиру Казакову, с которым и раньше имел взаимовыгодные дела, и так ему и сказал: «Здравия желаю, Андрей Васильевич, меня по вашей милости попросили из органов, так что вы думаете по этому поводу?» Казаков, при всех его многочисленных недостатках, дураком не был и сразу предложил ему пост начальника службы безопасности своего банка. Работа была, в общем, непыльная, попроще той, которой Александр Евгеньевич занимался на прежней службе, и при этом живая и интересная. Именно тогда к Ковалеву и прилипло его нынешнее прозвище: господин банкир постарался, память на имена у него была отвратительная, и всем своим подчиненным он давал клички, прямо как домашней скотине — Бухгалтер, Сыч (Сычев, начальник кредитного отдела), Шуба (Шубин, референт), Полковник…

Случалось Полковнику проворачивать для Казакова и некоторые деликатные дела, наподобие нынешнего. Хотя нынешнее дело пока что не доставило ему каких-то хлопот. Выследить Дашу Казакову и ее любовника оказалось проще пареной репы. Посетив университетское начальство и кое-что уточнив, Полковник прямиком направился в женское общежитие и вплотную взялся за Дашиных подруг. Справки о них он навел заранее, и это ему пригодилось. Одна из девушек, дочка богатенького московского предпринимателя, при упоминании Дашиного имени сразу поскучнела, и, быстро закончив с остальными, Полковник принялся за нее.

Девчонка не скрывала, что была лучшей Дашиной подругой, но дальше этого дело поначалу не пошло. Она была приветлива, всем сердцем хотела помочь, выглядела обеспокоенной Дашиным затянувшимся отсутствием, но решительно не представляла, куда та могла подеваться. Девица получила хорошее воспитание и недурно умела владеть собой, но где ей было тягаться с Полковником! Что такое женская дружба и солидарность, он знал прекрасно, собеседницу свою видел насквозь и не сомневался, что она и есть пресловутая наперсница, хранительница всех без исключения секретов и главная советчица, без которой не может обойтись ни одна баба моложе тридцати лет. Да и после тридцати мало кто обходится…

Словом, Полковник слегка поднажал, и, как он и ожидал, девчонка принялась хамить: кто вы такой, да что вам надо, да какое, вообще, вы имеете право… Это была очередная принцесса, выросшая в наглухо закупоренной хрустальной шкатулке, вечно оберегаемая папашиными деньгами от грубых реалий повседневной жизни, и она ни в какую не желала понимать, почему это человек, которому она ясно сказала: «Отстань», от нее упорно не отстает.

Тогда-то Полковник и познакомил эту соплячку с некоторыми из упомянутых реалий. Кратко, сухо и предельно корректно он объяснил ей, в какой зависимости находится фирма ее папочки от «Казбанка», названного по имени его владельца, Андрея Васильевича Казакова, Дашиного отца. Зависимость была прямая, это Полковник позаботился узнать заранее. Растолковав притихшей принцессе несложный механизм этой зависимости, Полковник добавил, что если Андрей Васильевич обидится, то в течение какой-нибудь недели у нее не останется денег не только на дальнейшее обучение в Сорбонне, но даже и на гигиенические тампоны. Он так и сказал: «На тампоны», и эта преднамеренная грубость стала последней соломинкой, сломавшей спину верблюда. Девчонка разрыдалась и выложила все как на духу — и про квартиру в Париже, и про коттедж в Бельгии, и про машину, и про украинского парубка по имени Денис.

Всего и делов-то. Право, с Берсеньевым было труднее, не говоря уже о допросах, которые Полковнику приходилось вести на его прежней работе. Тогда у него были настоящие оппоненты — не то что двадцатилетняя соплячка и спившийся отставной шпион…

Когда он выбрался с заправочной станции и выехал на шоссе, уже совсем стемнело. За разговором с Казаковым Полковник забыл даже выпить кофе, а день выдался тяжелый, да и возраст давал себя знать — глаза у него слипались, и он очень жалел, что нельзя, как раньше, просто принять таблетку кофеина. Кофеина теперь в аптеках не достать; да его там никогда и не было, в обычных аптеках для простых смертных. Да, что ни говори, а те подонки из службы внутренних расследований многого его лишили — например, полноценного и притом бесплатного медицинского обслуживания. А старость подкрадывается — и суставы уже не те, и сосуды, и печень что-то пошаливает… И нельзя, как когда-то, между делом забежать в ведомственную аптеку и получить упаковочку кофеинчика или даже чего-нибудь посильнее, чтобы принять таблетку и трое суток быть как огурчик, чтобы сна ни в одном глазу и чтобы голова работала четко, как суперсовременный компьютер в Центре управления полетами…

Он выпил кофе на границе — вернее, на том месте, где когда-то находился пункт пограничного контроля, а теперь нелепо торчал полосатый шлагбаум да стояла поодаль полицейская машина с погашенными огнями. Полицейские бездельничали за стойкой кафе, куда зашел Полковник, и даже не посмотрели в его сторону, когда он заказал двойной «эспрессо» и баночку тонизирующего напитка, в состав которого, как ему было доподлинно известно, входила лошадиная доза кофеина. Подумав, Полковник купил пачку сигарет про запас, выпил кофе, расплатился и вышел в ночь, которая встретила его мягкой прохладой и сиянием люминесцентных ламп, освещавших стоянку. Садясь за руль, он снова ощутил сквозь ткань рубашки прикосновение нагретого телом железа, вынул пистолет из-за пояса и небрежно сунул в бардачок.

Он приехал в Мелен за час до рассвета, без труда отыскал нужный адрес и остановил свою усталую тележку напротив увитого диким виноградом серого коттеджа под красной черепичной крышей. Окна и парадная дверь коттеджа были закрыты пластинчатыми стальными шторами, но в первую очередь Полковнику бросилась в глаза яркая черно-желтая лента, протянутая поперек подъездной дорожки, — верный признак того, что здесь недавно побывала полиция.

Полковник заглушил двигатель, не торопясь выкурил сигаретку, вышел из машины и немного постоял возле ленты, оглядываясь по сторонам. Никто не выбежал ему навстречу с требованием предъявить документы и проходить дальше; тогда он огляделся в последний раз, поднырнул под ленту и обошел дом, внимательно глядя себе под ноги. Под ногами ничего интересного не обнаружилось, зато на заднем дворе он увидел варварски взломанную дверь, крест-накрест заклеенную все той же полицейской лентой. Бросив быстрый взгляд через плечо, Полковник вынул из кармана маленький цилиндрический фонарик, небрежно сорвал ленту и вошел в дом.

В доме он пробыл совсем недолго, после чего вернулся в машину и поехал искать гостиницу или мотель: ему нужно было поспать хотя бы пару часов, чтобы наутро явиться в местный полицейский участок бодрым, свежим и подтянутым.

* * *

Юрий открыл глаза и сразу понял, что оказался в каком-то незнакомом месте — где угодно, но только не у себя дома. Гладкий потолок незаметно для глаз переходил в не менее гладкие кремовые стены; помещение было залито ровным неярким светом, исходившим из какого-то скрытого источника. Справа от себя Юрий увидел складную полупрозрачную ширму, тоже белую, развернутую во всю ширину, а слева, на подставке с резиновыми колесиками, какую-то сложную установку с экранами, проводами и переключателями, в данный момент явно не задействованную. Между кроватью и ширмой обнаружилась белая тумбочка; на тумбочке ничего не лежало. Юрию пришло в голову посмотреть, нет ли чего-нибудь внутри, но из этого ничего не вышло: на попытку шевельнуться тело ответило такой вспышкой боли, что Юрий обессиленно откинулся на подушку, обливаясь холодным потом. Особенно сильно болела левая половина головы, повыше виска. Осторожно дотронувшись до этого места левой рукой, Юрий обнаружил у себя на черепе тугую марлевую чалму, которая с обеих сторон охватывала лицо и заканчивалась кокетливым бантиком под нижней челюстью, совсем как шапка-ушанка. Правая рука оказалась плотно прибинтованной к телу; собственное плачевное состояние и стерильный интерьер показались Юрию подозрительно знакомыми, и он подумал, что жизнь его понемногу становится какой-то очень уж однообразной, совсем как у какого-нибудь мелкого чиновника, изо дня в день катящего на работу по одному и тому же маршруту. Только чиновник бумажки перекладывает, а Юрий Филатов регулярно получает по черепу и зарабатывает новые дырки в шкуре, и без того уже дырявой, как решето…

«Ничего, — подумал он, — я их тоже неплохо приложил… Вспомнить бы только, кого это — их, кто они такие и чего я с ними, собственно, опять не поделил…»

Стоило ему об этом подумать, как память вернулась — не постепенно, а скачками, будто телевизор включился, и по телевизору этому сразу же начали показывать дурацкое кино про парня с шилом в заднем проходе, который сам, по собственной инициативе, полез туда, где в нем никто не нуждался, и за это получил по кумполу тяжелой стальной фомкой. «Е-мое, — подумал Юрий, — так я, выходит, живой! А должен бы, по идее, быть мертвым. Вот она, спешка-то! Поторопился Долли, поспешил и впопыхах схалтурил, а проверять было некогда. Хелло, Долли! Ничего, даст бог, еще свидимся. Только куда же это меня занесло? Похоже в больницу, и даже окно без решетки, хотя, принимая во внимание обстоятельства, решетке на окне полагалось бы стоять…»

Он снова осмотрелся. Из-за края ширмы виднелась дверь — не вся дверь, а только косяк. Мысленно приготовившись к новой вспышке боли, Юрий собрался с силами, немного приподнялся на здоровом локте, осторожно вытянул шею и посмотрел на дверь. Это было чертовски больно, но он увидел все, что хотел: дверь была стеклянная, и за ней на стуле сидел какой-то человек. Юрию была видна только часть его туловища, а именно правое плечо с рукой, половинка довольно обширного седалища и отставленная в сторону нога в начищенном до блеска ботинке, но этого хватило. На человеке была форменная куртка с погонами и нашивками, брюки с тонкими лампасами, а также широкий пояс, отягощенный кобурой с пистолетом, резиновой дубинкой и наручниками в чехле. «Хелло, Долли, — уныло подумал Юрий, снова откидываясь на подушку. — Помнится, кто-то хотел прогнать братву именно для того, чтобы избежать близкого знакомства с местной полицией. А вышло-то все с точностью до наоборот! Впрочем, если бы упомянутый кто-то дал себе труд хоть чуточку подумать, такой исход было бы легко предвидеть. Да… защищать мне было некого, никто не звал меня на помощь, никого там не обижали… Подумаешь, дверь взломали! Мало, что ли, я сам их выломал, этих дверей? Да не сосчитать! Просто рожи мне их сытые не понравились, вот и все. Это у меня, наверное, от Адреналина, земля ему пухом, осталось: если хочется дать кому-то в рыло — не стесняйся. Докажи, что ты мужик, и противнику своему предоставь возможность доказать то же самое… Вот и доказал, а что именно и кому — дело десятое. Важен-то результат! А результат простой: парень с девчонкой уехали, братва рванула когти, а я лежу на спине, весь в бинтах, с полицейским за дверью, и хорошо еще, что к кровати наручниками не прикован…»

Вывернув шею и стараясь не обращать внимания на боль и подкатившую к горлу тошноту, он посмотрел на окно. Окно представляло собой тройной стеклопакет в алюминиевой раме, с которой были предусмотрительно сняты все ручки. Возле кровати стоял легкий пластиковый стул.

Он поморщился и лег ровно. Думать надо сейчас не о побеге, а о том, что говорить полицейским чиновникам, когда те явятся его допрашивать. Какое-то время, наверное, удастся свалять дурака, ссылаясь на незнание французского, но продлится это недолго — приведут переводчика, вот и вся недолга…

«А что тут, собственно, выдумывать? — подумал он с раздражением. — Так и скажу: увидел, что в соседнем коттедже шарят посторонние, и решил их прогнать, за что и получил по башке. Почему в полицию не позвонил? Так языка же не знаю! И кто они были, тоже понятия не имею. Черные какие-то — марокканцы, наверное. В кожаных куртках с заклепками, небритые и под кайфом. Залезли в пустой дом с целью ограбления, ага… Хуже, конечно, если кто-нибудь заметил номер их машины — тогда моя сказочка про негров точно не пролезет, номер-то в компьютере! А впрочем, мне-то что за дело? Откуда я знаю, где они машину угнали, эти ваши марокканцы…»

Он опять поморщился, потому что все это было неважно. Что бы он ни говорил, как бы чист ни оказался в результате перед бельгийским законом, процедуры установления личности ему не избежать. А за этой процедурой непременно последует другая — процедура экстрадиции, то бишь высылки из страны и передачи в руки российских властей, у которых накопилось к нему множество вопросов. «Да ладно, — подумал он, — чего теперь убиваться! Как в народе говорят, сколь веревочке ни виться… И еще: от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Мало ли что ни в чем не виноват! У нас этих не виноватых по тюрьмам да по лагерям о-го-го сколько парится! Не дрейфь, десантура, прорвемся!»

Потом он незаметно для себя задремал и проснулся, только когда явилась сестра со шприцем. Она что-то сказала — кажется, задала какой-то вопрос. «Все в порядке», — ответил Юрий хриплым спросонья голосом. Тогда сестричка присела на край кровати, сама закатала ему рукав на здоровой руке и вкатила в предплечье довольно болезненный укол. Входя, она немного отодвинула ширму, и, пока его кололи, Юрий разглядывал полицейского, который уже не сидел, а стоял в дверях, загораживая их своей массивной фигурой. Полицейский тоже разглядывал Юрия, но ему это вскоре наскучило, и он отвернулся. Это был румяный здоровяк с фигурой штангиста-тяжеловеса и серьезным до комичности выражением лица. Руку он держал на клапане сдвинутой на живот кобуры, как будто боялся, что Юрий вдруг вскочит и попытается заколоть его отобранным у сестры шприцем. Филатов подавил в себе желание показать ему язык и от греха подальше закрыл глаза. Сделать это оказалось неожиданно легко, глаза закрылись сами, и он опять провалился в сон.

Дважды приходил врач, симпатичный молодой парень в очках, осматривал Юрия, щупая твердыми прохладными пальцами, что-то бормотал и уходил. Оба раза Юрий ждал, что вслед за врачом в палату войдет полицейский в штатском, но полиция его не беспокоила, и он снова засыпал, с удовольствием идя на поводу у своего организма.

Потом он проснулся окончательно. За окном было светло, сквозь плотно закрытое окно приглушенно доносился уличный шум. Сон в сочетании с уколами помог, Юрий чувствовал себя отдохнувшим, да и боль притупилась до терпимого уровня. На тумбочке обнаружилась пластиковая посудина с водой и пластиковый одноразовый стакан. Отсутствие в пределах досягаемости стекла и иных колющих и режущих предметов напомнило Юрию о его положении. Он решил не паниковать раньше времени, пожал здоровым плечом, кое-как налил в стакан воды и с удовольствием напился.

И сейчас же, будто только того и ждал, в палату вошел молодой врач. Он поздоровался с Юрием, а потом обернулся и что-то сказал вошедшему следом немолодому, но подтянутому и сухощавому человеку в белом халате, наброшенном поверх строгого темного костюма с белоснежной рубашкой и однотонным галстуком. «Уи, месье», — сказал сухощавый, и врач ушел. Юрий посмотрел на дверь, но полицейского не увидел. Тогда он стал разглядывать посетителя, в то время как посетитель, приблизившись к кровати и усевшись на стул, с профессиональным любопытством разглядывал его.

Он, посетитель, был гладко выбрит, аккуратно причесан и вообще выглядел на все сто — ни дать ни взять манекен, сбежавший из витрины универмага. Пожилой такой манекен, с отличными манерами и безукоризненным вкусом… Туфли на нем были дорогие, из тонкой кожи, на запястье поблескивали очень недурные часы, и портфель, который незнакомец поставил на пол рядом со стулом, производил впечатление вещи качественной и дорогой. Пахло от посетителя тоже хорошо и дорого — французским одеколоном пахло и еще первосортным табаком. Лицо у него было сухое и твердое, волосы русые с проседью, а глаза светло-серые с отливом в голубизну — не в младенческий васильковый цвет, а в ту голубизну, которой отливает иногда хорошая сталь. Таких бельгийцев Юрий еще не встречал — надо полагать, не в тех кругах вращался. «А неплохо живут здешние менты, — подумал он, с некоторым усилием выдерживая изучающий взгляд посетителя. — Ну вот я, значит, и дождался…»

— Здравствуйте, Юрий Алексеевич, — на чистейшем русском языке поприветствовал его незнакомец. — Как самочувствие?

— Мерси, — сказал Юрий, справившись с изумлением. — Бывало и хуже. Вы переводчик?

Он тут же понял, что сморозил чушь. Этот человек меньше всего походил на переводчика. Он скорее напоминал дипломата. Или… Вот именно — «или»!

— Увы, — подтверждая его подозрения, произнес посетитель, — я сам по себе. К великому моему сожалению, я даже не бельгиец.

— Это-то понятно, — сказал Юрий. Он вдруг понял, кто перед ним, или решил, что понял. — Выследили, значит? Имейте в виду: работать на вас я все равно не стану. Лучше в тюрьме сгнию, чем об ваши дела мараться.

— Гм, — сказал незнакомец. Значительно сказал, со смыслом — как-то так, что, услышав это «гм», Юрий понял, что опять попал пальцем в небо. — Я вижу, Юрий Алексеевич, что вы принимаете меня за кого-то другого. Я даже знаю, за кого именно. Должен вас сразу успокоить: я не работаю в ФСБ, хотя в свое время… Ну, да это к делу не относится. Тем более что это вас не должно слишком сильно обнадеживать: они за вами все равно явятся. Если, конечно, мы не договоримся.

— Интересно у вас получается, — сказал Юрий. Он чувствовал, что умнее было бы промолчать, заставив тем самым незнакомца самого заполнять им же задуманную значительную паузу, но промолчать было трудно, и он постарался по крайней мере сказать не то, чего от него ожидали. — Сами в ФСБ не работаете, но защитить от ФСБ беретесь. На президента вы не похожи… Так кто вы тогда — Господь Бог?

— Дело ваше не настолько сложное, чтобы для его решения требовалась помощь Господа Бога или хотя бы президента, — не остался в долгу незнакомец. — Буду с вами откровенен. По сути, дела-то никакого и нет, вы просто задели самолюбие некоторых излишне ретивых и недостаточно компетентных сотрудников известной вам организации. Должен вам заметить, что делать этого нельзя, даже если упомянутые сотрудники сами напрашиваются на то, чтобы их щелкнули по носу. Это очень нездоровое занятие — щелкать по носу власть, когда за спиной у тебя не стоит другая власть, такая же или даже более могущественная.

— Слушайте, — сказал Юрий, — у меня зверски трещит голова. Может быть, вы слегка прикрутите фонтан своего красноречия и перейдете к делу?

Незнакомец суховато усмехнулся.

— Однако, — сказал он с непонятным удовлетворением. — Настоящие бойцы никогда не сдаются… Вы мне нравитесь, Юрий Алексеевич.

— А вы мне — нет, — честно признался Юрий.

— Ничего, наша любовь еще впереди. Что ж, к делу так к делу. Для начала отвечу на ваш последний вопрос — о том, кто я такой. В данный момент я частное лицо, представляющее интересы другого частного лица, вам неизвестного, но достаточно влиятельного в Москве, да и во всей России. В недавнем прошлом я действительно работал в известном вам учреждении, и у меня там остались знакомые, приятели и даже, если угодно, друзья. Теперь многие из них занимают видные посты в том учреждении, о котором мы с вами говорим, и им не составит большого труда взять на короткий поводок уже упомянутых мною чересчур ретивых сотрудников.

— Заманчиво, — сказал Юрий. — А что взамен?

— Посильное содействие. Нет, серьезно, Юрий Алексеевич! Простенькая услуга взамен на другую, такую же простенькую: я говорю несколько слов по телефону, а вы в знак благодарности за этот пустяк тоже говорите несколько слов, но не по телефону, а прямо мне на ухо, здесь и сейчас… А?

С этими словами он вынул из кармана мобильный телефон и показал его Юрию, демонстрируя свою готовность немедленно, сию минуту позвонить в Москву и уладить его запутанные дела.

— Как у вас все просто, — сказал Юрий. — Пустяк, да? Но ради пустяка вы не пошли бы на хлопоты, разузнавая, кто я такой.

— Да какие хлопоты! — воскликнул незнакомец. — Перестаньте, право, меня смешить. Тоже мне, проблема — узнать, кто вы такой. Судя по тому, что я о вас слышал, вы человек смелый и честный — редкостный человек, прямо скажем. Но конспиратор вы при этом… — он не договорил и пренебрежительно махнул рукой. — Вас подобрали в чужом доме, истекающего кровью, с проломленным черепом… Соседи, которые вызвали полицию, вас опознали и указали, где вы живете. Полиция осмотрела квартиру, нашла ваш паспорт и послала запрос в Москву, чтобы выяснить, не числитесь ли вы в розыске. Сегодня утром я заходил в участок, где мне рассказали эту историю и даже дали одним глазком взглянуть на полученный из Москвы факс. Любопытный, скажу я вам, документ… Судя по нему, вы чуть ли не возглавляете российскую организованную преступность. Мне в этом документе почудился некоторый перебор, я позвонил своим знакомым и без труда выяснил, что к чему. Вот и сказка вся, как говорится. А вы мне толкуете про какие-то хлопоты…

— Действительно, — сказал Юрий, — что такого? Человек просто так, от нечего делать, приезжает в Бельгию, не в Льеж какой-нибудь и не в Брюссель, а в деревню, где туристу совершенно не на что смотреть, и опять же от нечего делать идет прямиком в полицейский участок — смотреть-то больше все равно не на что! А там, в участке, все тоже изнывают от безделья и недостатка культурного общения и прямо с порога выкладывают этому туристу историю про его соотечественника, которого ночью подобрали с проломленным черепом в чужом доме, и даже дают почитать секретный факс из Москвы — чего там, все ведь свои! И тогда этот турист, которому нечем заняться, принимается звонить по мобильнику в Москву, тратит время и деньги, объясняет, уговаривает, но в конце концов все-таки выясняет, что изложенные в факсе обвинения — сплошная липа… В самом деле, пустяк.

Незнакомец выслушал его с легкой полуулыбкой, согласно покивал идеально причесанной головой и сказал:

— Вы все схватываете буквально на лету. Это даже удивительно, если учесть характер полученных вами повреждений. — Тут он слегка прикоснулся к своей голове повыше виска и улыбнулся. — Кстати, насчет черепа я немного преувеличил. Цела ваша голова, отделались легким сотрясением. Хороший у вас череп!

— Не пудрите мне мозги, — сказал Юрий.

— Даже и не собираюсь. Вообще-то, это не в моих правилах, но теперешняя моя миссия такова, что я могу выступать, как говорится, с открытым забралом. Редкий случай, кстати, даже самому как-то непривычно. По сути дела, у меня к вам всего один вопрос, и ответить на него вам будет совсем нетрудно. То есть вопросов у меня много, но ответы на них я знаю и буду говорить сам, чтобы не затруднять вас, а вы просто поправите меня, если я ошибусь.

Он посмотрел на Юрия. Юрий почел за благо промолчать. Что бы ни говорил незнакомец, забрала своего он до сих пор даже и не приподнял.

— Итак, — продолжал посетитель, — по известным нам обоим причинам вы поселились в этой дыре — сняли квартирку на втором этаже и зажили жизнью небогатого бельгийского рантье. Не понимаю, кстати, как вы тут с ума не сошли от скуки… Ну, да это меня не касается. Не так давно в коттедж, расположенный по соседству, приехала молодая пара — красивая блондинка и атлетически сложенный брюнет, тоже довольно смазливый, с немного восточным разрезом глаз.

Он опять посмотрел на Юрия, и тот опять промолчал, хотя описание парочки было верным до последнего эмоционального оттенка. Особенно его поразило употребленное незнакомцем слово «смазливый» — это было именно то определение, которое первым пришло Юрию в голову при виде спутника блондинки.

— Они приехали на черном спортивном «БМВ», — продолжал посетитель так спокойно, как будто ничуть не был разочарован молчанием Юрия. А может, он и не был разочарован; возможно, он воспринимал это молчание как знак согласия. — Не знаю, — сказал незнакомец, — обратили ли вы внимание на то, что и девушка, и молодой человек были вашими — нашими — соотечественниками, да меня это и не интересует. Единственное, что я хочу знать, это когда и при каких обстоятельствах вы их видели в последний раз. Собственно, на молодого человека мне наплевать. Меня интересует девушка.

Юрий прикрыл глаза и немного полежал так, переваривая услышанное. Когда и при каких обстоятельствах… Гм… В общем-то, в этом вопросе не было ничего угрожающего, ничего подозрительного. Незнакомец многое знал про блондинку и ее приятеля; на рогоносца он не похож, поскольку эту категорию граждан обычно интересует личность обидчика, а этот сам сказал, что ему на молодого человека плевать с высокого дерева. Ну, тут-то он, может, и приврал, но что изменится, если Юрий скажет ему то, что знает? Знает-то он всего ничего, а большего от него, кстати, и не требуют. А взамен, между прочим, обещают оттащить от него этих псов из ФСБ… Чем плохо-то?

Пожалуй, это было даже слишком хорошо для того, чтобы быть правдой. Изъяна в своих рассуждениях Юрий не видел, но это вовсе не означало, что его нет. «А попробую-ка я немного поупираться», — решил он и открыл глаза.

Незнакомец смотрел на него с терпеливой вежливостью — понимал, наверное, что контуженному человеку надо собраться с мыслями. Такая предупредительность подкупала, но Юрий не позволил себе забыть, с кем имеет дело, и со сдержанной неприязнью поинтересовался:

— А вы ей, собственно, кто? Муж?

— Значит, вы ее видели, — констатировал незнакомец.

— А что толку отрицать очевидное? — сказал Юрий. — Дома-то рядышком, а я не слепой. Десяток соседей может подтвердить, что они приезжали, так зачем мне врать? Десяток соседей может сказать вам, когда они уехали, но только я знаю, почему они это сделали, и вы об этом, похоже, догадываетесь, оттого-то пришли не к соседям, а ко мне. Но я отвечу на ваш вопрос только после того, как вы ответите на мой. И не вздумайте меня шантажировать, пугать своими приятелями из ФСБ. Это, конечно, аргумент, но я и в тюрьме не пропаду.

— От сумы да от тюрьмы не зарекайся, — вторя мыслям Юрия, задумчиво проговорил незнакомец. — Вы ставите меня в щекотливое положение, Юрий Алексеевич. Дело деликатное, касается оно, как раньше говорили, чести семьи, и, в общем-то, я дал слово не разглашать подробностей. А впрочем… Вам ведь не обязательно знать имена?

— Я и вашего-то не знаю, — заметил Юрий.

— Правда? — посетитель изумленно поднял брови, и Юрий мог бы поспорить на что угодно, что изумление это было таким же фальшивым, как пришедший из Москвы факс с перечнем его преступлений. — Прошу прощения. Меня зовут Александром Евгеньевичем, но вы можете называть меня Полковником.

— Похож, — сказал Юрий.

— Благодарю вас, мне это известно. Ну-с, так вот, отвечая на ваш вопрос, я могу заявить следующее: я представляю здесь интересы отца известной вам девушки. А ситуация, послужившая причиной моего приезда, увы, банальна. Девица из хорошей семьи, студентка Сорбонны, со средствами, и, как водится, связалась с проходимцем, который из нее эти средства тянет, да так интенсивно, что это наконец заметил даже отец — человек, как вы понимаете, занятой, в дела дочери особо не вникающий и денег для нее не жалеющий. Неприятная ситуация, правда?

— А если это любовь? — предположил Юрий, которого Полковник ни в чем не убедил.

Полковник посмотрел на него как на умственно отсталого.

— Допустим, — сказал он, помолчав. — Оставим в стороне отвлеченные споры о том, существует ли любовь на самом деле или ее выдумали поэты. Допустим, что она существует, и допустим даже, что в данном случае мы имеем дело именно с ней. Вы видите, я охотно принимаю вашу точку зрения, примите же и вы мою! Посмотрите, что получается: молодость, любовь, Париж, куча денег, спортивная машина, счастье — пусть украдкой, но все равно счастье… И вдруг все кончается — отец что-то заподозрил и отказывается перевести на счет дочери очередную круглую — очень круглую! — сумму… Вот вы, апологет возвышенной любви, как бы вы поступили на месте молодого человека? Ответьте откровенно, не стесняйтесь, прошу вас. Обещаю, я никому не скажу. Так что бы вы сделали?

— Женился бы, — сердито бухнул Юрий, который не понимал, к чему клонит Полковник. — Конечно, если бы девушка согласилась. Женился бы и постарался заработать себе и жене на жизнь сам, без папаши.

— Ответ, достойный настоящего джентльмена, — похвалил Полковник. — Между тем буквально на следующий день после телефонного разговора с дочерью, во время которого ей было отказано в деньгах, — не совсем отказано, заметьте, ей перевели пять тысяч евро, — несчастного отца ставят в известность о том, что его дочь похищена, и, угрожая расправой над нею, требуют выкуп в два миллиона долларов.

— Врете, — сказал Юрий первое, что пришло в голову. Он был изумлен и даже слегка шокирован; Полковник словно пересказывал сюжет заграничного триллера, и поверить в то, что он говорил, было трудновато.

Полковник пожал плечами.

— А зачем? Кто вы такой, чтобы я вам врал? Сочинять вранье — вот это как раз и есть хлопоты, и притом весьма утомительные. Гораздо проще там, где это возможно, придерживаться правды, а то может выйти какая-нибудь неловкость…

— А может, ее и вправду похитили? — сказал Юрий.

— Именно это я и пытаюсь выяснить. Вот вам, кстати, еще одна деталь. Вам ее знать необязательно, но вы мне симпатичны, и голова у вас, кажется, варит, несмотря на контузию… По некоторым сведениям, приятель девушки — украинец, а человек, который требовал выкуп, разговаривал с несчастным родителем как раз по-украински.

— Тогда он либо полный идиот, либо это обыкновенная подстава, — сказал Юрий. — Вы не подумали о том, что кто-то пытается перевести стрелки на парня?

— Да ведь про него никто не знал, кроме подруги нашей героини, — сказал Полковник. — И потом, согласитесь, похищать людей и даже инсценировать похищение — дело нелегкое и волнительное. Тут немудрено наделать ошибок, особенно когда ты молод и занимаешься этим впервые. Решил человек изменить голос, изобразить по телефону злодея, и не придумал ничего лучшего, как заговорить на родном языке, на котором давно ни с кем не разговаривал и про который никто не знает, что это его родной язык… Как вам такая версия?

Юрий пожал здоровым плечом. Ему вдруг вспомнилось, как парень вытер губы после поцелуя; вспомнился ему и Паштет, и заданный им напоследок странный вопрос: «Ты хоть знаешь, на кого работаешь?»

— Слушайте, Полковник, — спросил он, — это действительно правда?

Полковник не ответил, только брови поднял. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом Юрий вздохнул и сказал:

— Верю.

— В таком случае, быть может, вы все-таки ответите на мой вопрос: когда и при каких обстоятельствах вы видели их в последний раз?

Юрий засмеялся.

— Вас с курса не собьешь, — сказал он.

Полковник сухо улыбнулся в ответ.

— Работа такая. Итак?..

Юрий покопался в памяти, припоминая точную дату и время, и кратко, но исчерпывающе изложил обстоятельства своей первой и последней встречи с блондинкой и ее смазливым спутником. Полковник выслушал его, покивал, вздохнул и хмуро произнес:

— Вот дьявол… Все-таки это инсценировка. Звонок с требованием выкупа поступил на несколько часов раньше. Никакого похищения не было, они вместе это придумали.

— А чем вы недовольны? — спросил Юрий.

— Вы правы, — сказал Полковник. — По идее, мне бы обрадоваться, но я был о Даше лучшего мнения.

— Красивое имя — Даша, — заметил Юрий, чтобы не молчать.

Полковник встрепенулся.

— Я сказал — Даша? Забудьте. Слушайте, тогда, может быть, вы скажете, кто это вас так красиво отделал? И почему это случилось именно там?

Юрий понимал, что сказать придется, потому что это могло оказаться важным, но ему было неловко за собственную глупость, и поэтому он проворчал:

— Напился и подрался. Со скуки. Что тут такого?

— Да ничего, — сказал Полковник. — Это очень по-русски. Только, по-моему, вы врете. И потом, где это вам удалось найти столько драчливых бельгийцев? Судя по тому, что я о вас знаю, одного бельгийца для вас было бы маловато…

Юрий протяжно вздохнул.

— Ну хорошо… В общем, ребята показались мне симпатичными, особенно девушка, и когда к их дому подвалила родимая братва на джипе и стала ломать дверь… Словом, не знаю, какой черт меня дернул туда сунуться, тем более что в доме давно уже никого не было…

Полковник насторожился и заметно помрачнел.

— Вы сказали — братва? Родимая? То есть русская?

— Русско-украинская сборная, я бы сказал, — ответил Юрий. — У меня сложилось впечатление, что, в отличие от вас, их интересовал только парень.

Полковник помрачнел еще больше.

— Вы настоящий клад, — сказал он рассеянно. — Но это в корне меняет дело… Вы понимаете, что это может быть опасно?

— Сначала им надо подлечиться. — сказал Юрий. — Вести розыск с такими рожами, как у них сейчас, — гиблое дело.

— И тем не менее, — сказал Полковник. — Слушайте, Юрий Алексеевич, мне чертовски повезло, что я на вас наткнулся. Может быть, вы не откажетесь мне помочь?

— Я вам уже помог, — сказал Юрий. — А вы мне — нет, хотя и обещали.

— Ах, это… Да бога ради, о чем разговор!

Полковник снова вынул телефон, поиграл кнопками, вызывая из памяти какой-то номер, нажал кнопку соединения и сказал в трубку:

— Николай Петрович? Коля? Да, я… Узнал? Значит, богатым мне не быть… Жаль. Слушай, я по поводу Филатова. Помнишь? Ага… Так ты сделай, пожалуйста, как я просил. Да. По сусалам их, по сусалам, чтобы не увлекались. Да… Ну, спасибо. За мной должок. Да… Ну, о чем ты говоришь! В лучшем виде, и никакой благотворительности, ты же меня знаешь. Да… Ну, пока.

Он прервал связь и повернулся к Юрию.

— Вот и все. Услуга за услугу. Если хотите, можете проверить. Вызовите из памяти последний номер. Там написано «Ник». Это номер мобильного телефона генерала ФСБ Егорова. Его зовут Николай Петрович.

Представьтесь и спросите, в каком состоянии находится ваше дело. Валяйте, не стесняйтесь.

— Думаете, не позвоню? — глядя ему в глаза, сказал Юрий. — Дайте сюда телефон.

— Будьте любезны, — сказал Полковник, отдавая аппарат.

Юрий снова посмотрел ему в глаза и занялся телефоном. Аппарат был миниатюрный, действовать приходилось одной рукой, и Юрий дважды ошибся кнопками, прежде чем в точности выполнил данную Полковником инструкцию. В трубке запиликало, защелкало, потом раздался длинный гудок, и мужской голос басовито сказал:

— Егоров. Чего тебе, Александр Евгеньевич? Забыл что-нибудь? Насчет твоего Филатова я прямо сейчас распоряжусь. Алло! Шурик, это ты?

Юрий выключил телефон и отдал его Полковнику.

— Извините, — сказал он.

— Пустое, — ответил тот. — Доверяй, но проверяй. Ну, так как, Юрий Алексеевич?

— Что вы ко мне пристали? — устало сказал Юрий. — Какой вам толк от инвалида?

— Я разговаривал с врачом. Он божится, что через неделю вы будете как огурчик. С местной полицией тоже все улажено.

— Наш пострел везде поспел.

— Работа такая, — повторил Полковник. — Собачья работа… А главное, я здесь совсем один, и мне надо все это остановить, пока этот ваш русско-украинский интернационал не добрался до девчонки. А, Юрий Алексеевич? Может быть, я уже начинаю вам нравиться?

— Идите к черту, — сказал Юрий. — Я больной, я спать хочу. Меня, между прочим, здесь еще ни разу не кормили.

Полковник встал, подхватив с пола свой портфель.

— Подумайте, — сказал он, протягивая Юрию свою визитку. — Неделя на раздумья у нас с вами есть.

Пока вы выздоровеете, пока они залечат свои синяки… Вы отдыхайте, а я пока прокачусь по Европе, тряхну стариной и, быть может, сумею опередить ваших знакомых. Выздоравливайте, Юрий Алексеевич. Охрана у палаты пока останется — на тот случай, если ваши «приятели» захотят вернуться и довести начатое дело до конца.

Он повернулся и направился к двери. Юрий хотел его окликнуть, но передумал. Что, в самом деле, он мог сказать: Полковник, вы мне нравитесь? Смешно, ей-богу…

Полковник вышел, так и не оглянувшись, а через минуту, когда Юрий задремал, ему принесли обед.

Глава 8

Паштет прервал связь и рассеянно повертел мобильником. Корпус аппарата треснул в двух местах, одна из трещин наискосок пересекала окошко дисплея. Вид у аппарата был такой, словно его положили на асфальт и хорошенько наступили ногой; оставалось только удивляться, как он после этого еще работает. «Надо бы корпус поменять», — подумал Паштет и сунул аппарат в карман новенького французского пиджака, купленного буквально накануне в первом подвернувшемся магазине.

Разговор, на который он так рассчитывал, увы, не оправдал надежд. Он лишь усилил его сомнения. Жена утверждала, что Юрченко ее не видел, что это не она его спугнула и что у нее и в мыслях не было предупреждать этого скользкого прохвоста о том, что в Бельгию по его душу отправилась целая международная делегация во главе с Паштетом. Впрочем, в то же самое время она не отрицала теоретической возможности того, что Юрченко мог ее случайно засечь, но не подать виду. И потом… В общем, слишком сложные, слишком тонкие у них с супругой были отношения, чтобы Паштет мог расспрашивать ее с пристрастием. «Я сказала тебе все, что знаю, — заявила она в конце. — Оправдываться без вины я не стану. Раз уж так вышло, ничего не поделаешь. Плюнь на все, Пашенька, и возвращайся, я соскучилась».

Паштет докурил сигарету, поглядывая на стеклянную витрину кафе. Сквозь отмытое до скрипа стекло ему был отлично виден накрытый клетчатой скатертью столик, за которым сидели Хохол, Грицко и Долли. На глазах у Паштета к столику подошла официантка, расставила тарелки с едой и удалилась, пугливо косясь на странных посетителей. Паштет безрадостно усмехнулся: официантку можно было понять. Многочисленные нашлепки из пластыря, которыми была изукрашена вся компания, бросались в глаза даже с улицы; в сочетании с русской речью и развязными манерами они должны были производить устрашающее впечатление на любого законопослушного иностранца. «Хорошо дерется, сволочь, — подумал Паштет о незнакомце, напавшем на них в доме Юрченко. — И бокс знает, и какую-то спецподготовку прошел… Интересно, кто он такой? Откуда свалился на наши головы? Какой-нибудь приятель Юрченко? Или просто эмигрант, подрабатывающий сторожем? Дичь какая-то, ей-богу. Не бывает тут никаких сторожей, это не Россия. Тут у них полиция, секьюрити всякие… Какие еще, к черту, сторожа… М-да… Думай не думай, а получается, что Хохол прав: тут дело нечисто. Линять отсюда надо, вот что. Торчим у всех на виду с битыми рожами, как клоуны на арене, — со всех сторон нас видать, и спрятаться некуда. Дождемся, что загребут в участок, тогда мало не покажется…»

…От прокатного джипа, так бездарно засвеченного в Мелене, они избавились без проблем. Народ в их компании подобрался бывалый, даже Грицко с Долли немало повидали, не говоря уже о Паштете с Хохлом, и в таких вот поганых ситуациях все они действовали чисто рефлекторно. Просто гнали спящими улицами, прислушиваясь, не завоют ли за спиной ментовские сирены, хлюпали разбитыми носами, шипели сквозь зубы, матерились вполголоса и ни о чем пока не думали, кроме одного: оторваться, исчезнуть, уйти, чтобы не замели. Хохол утирал кровь с расквашенной морды окончательно превратившимся в грязную тряпку галстуком от Версаче и все пытался зачем-то пристроить на место оторванный рукав рубашки; Долли вел машину, глядя на дорогу одним глазом, потому что другой у него совершенно заплыл, и бормотал страшные ругательства распухшими, как оладьи, рассеченными губами, с которых капала кровь. На Грицко было страшно смотреть, выглядел он так, будто с грузовым поездом бодался, и даже несокрушимый Паштет чувствовал себя не ахти. Когда-то он неплохо боксировал, выигрывал соревнования и однажды даже занял второе место на чемпионате России; проигрывать бои ему тоже случалось, но никогда до этой ночи Паштет не бывал в нокауте, а тут, пожалуйста, сподобился. Правда, без памяти он валялся минуты две, от силы три, но ведь валялся же, и притом с одного удара… Рассказать кому — ведь не поверят же! Как будто ненароком на самого Мухаммеда Али наскочил…

Вот эта мысль — про Мухаммеда Али, — наверное, им и помогла. Стоило только Паштету подумать про легендарного чернокожего боксера, как он увидел на тротуаре прохожего — тоже черного, как сапог, очень вызывающе одетого и при этом пьяного в дым. Шел себе черномазый, сам не зная куда, выписывал кренделя по тротуару, по временам забредая на проезжую часть, помахивал упрятанной в бумажный пакет бутылкой и ни о чем таком, наверное, не думал. К бабе, наверное, шел, а может, и от бабы — от такой же, как он сам, шоколадки с кольцом в носу…

У Паштета в голове будто молния сверкнула. Он ведь еще даже и не начинал думать о том, как им быть дальше, как избавиться от засвеченной тачки и как, е-мое, выбраться из страны, не угодив при этом за решетку. А тут вдруг все ему сделалось ясно — и про тачку, и про все остальное. «Стой», — сказал он водителю, и Долли ударил по тормозам.

И странное дело: все поняли, что задумал Паштет, раньше, чем он успел открыть рот. Да оно и к лучшему: пока бы он объяснял, что да как, черный уже удрал бы за тридевять земель. И без того, увидев резко затормозивший совсем рядышком огромный черный джип, этот афробельгиец шарахнулся в сторону, как деревенская лошадь от самосвала, и вознамерился задать стрекача. Но не тут-то было: Долли и Грицко мигом выскочили из машины, догнали черного, навалились, заломали, заткнули пасть и поволокли, а возле машины их уже ждал Паштет и сразу же, без предисловий, аккуратно и сильно врезал фомкой по обвязанной пестрым платком кучерявой башке. Башка поникла, африканца затолкали в машину и рванули куда подальше.

За городом им удалось отыскать затопленный недавними ливнями глиняный карьер, и в этот карьер они аккуратно спустили машину, предварительно усадив на водительское место невезучего негра. На заброшенной грунтовой дороге, что вела к карьеру, остались отличные, очень четкие следы протекторов, которые обрывались у самой воды, уходили в нее.

Дальше Долли пришлось выступить с сольным номером, поскольку именно он оформлял аренду джипа — на свое имя оформлял, а точнее, на имя российского предпринимателя Николая Жукова, приехавшего в Бельгию в поисках партнеров по бизнесу. И вот этот самый предприниматель Жуков под утро завалился в ближайший полицейский участок с разбитой вдребезги физиономией, оборванный, с вывернутыми карманами и принялся бормотать что-то непонятное по-русски. Его умыли, обработали ему синяки и ссадины, облепили с головы до ног пластырем и вызвали переводчика. С его помощью Долли объяснил, что поздно вечером на него напали какие-то чернокожие, избили, ограбили и угнали взятый в аренду джип. Слава богу, что паспорт оставили — не пригодился, надо полагать…

Вызвали представителя прокатной фирмы, исписали кучу бумаги — словом, Долли проторчал в участке полдня. За это время остальные совершенно извелись. Но закончилось все благополучно: местные менты отнеслись к потерпевшему с сочувствием, хотя помочь не обещали, а представитель фирмы повздыхал-повздыхал, поморщился, покривился да и развел руками — машина-то была застрахована, так что фирмачи на этом деле ничего не потеряли. А что страховая фирма что-то потеряла, так это ее проблемы — пусть ищут, благо далеко за угнанной тачкой ходить не надо, сама найдется, когда в карьере вода спадет…

Словом, с этим они разобрались — и от джипа избавились, и того парня, которого им пришлось пришить в доме Юрченко, списали на черномазых. И никто, что характерно, не удивился, никто ничего не заподозрил — крепко, наверное, их эти черные достали. Ну, да черные — они кого хочешь достанут. В России от них тоже спасу нет. Нет, вообще, если вдуматься, это же кошмар: мало того что негры, так в придачу еще и мусульмане! Бедные бельгийцы!

Но вот с тем парнем получалась какая-то чепуха. С одной стороны, конечно, нет человека — нет проблемы, но с другой… С другой стороны, откуда этот тип взялся, кто такой и зачем полез в драку — один на четверых, будто смерти искал. Да еще к тому же и русский… Может быть, Юрченко обзавелся личной охраной? Так ведь охране платить надо, а платить Денису Юрченко во все времена было нечем. Да и не любил он это дело — платить кому-то. А такому мордовороту, как тот, что налетел на Паштета с его братвой в пустом коттедже, попробуй только не заплатить! Свернет морду на затылок, и будешь на собственные пятки без зеркала глядеть.

Или дело вовсе не в Юрченко? Паштет поморщился, подумав о том, что засаду могла организовать его жена. А что? Он ведь знал, что она его не любит. Ну, благодарна, так ведь благодарность — штука утомительная. Тяжелое это дело — всю жизнь быть кому-то обязанным. Так и подмывает предпринять что-нибудь этакое, после чего благодарность твоя плавно перейдет в светлую память об усопшем. И это очень удачно, если имущество усопшего при этом так же плавно перетечет в твои руки… И ведь как все просто! Засылаешь миленка в Бельгию, подальше от дома, а там его уже ждет засада, и на тебе, пожалуйста, — готов усопший!

Засада… Странная какая-то засада. Один человек против четверых, без оружия, с дурацким фонариком — это, что ли, засада? Так, что ли, в наше время заказы выполняют? Странно… Тут что-то не срасталось; при любом раскладе, с какой стороны ни глянь, ситуация выглядела бредовой, и было непонятно, что делать дальше.

Паштет докурил, бросил окурок — не под ноги, а в урну, чтобы лишний раз не выделяться, — и вернулся в кафе. Лицо у него было мрачное, и Хохол, только раз на него глянув, сразу же спросил:

— Ну что? Она, конечно, не при делах?

Его тон Паштету очень не понравился. Он вперил в распухшую, вдоль и поперек исполосованную пластырем физиономию Хохла тяжелый, давящий взгляд и, выдержав долгую паузу, сказал:

— Да. Она не при делах.

Хохол спокойно выдержал его взгляд, усмехнулся и опустил глаза в тарелку.

— Что тут смешного? — агрессивно спросил Паштет. Чувствовал он себя довольно шатко и неуверенно и потому торопился укрепить свои позиции.

Увы, Хохол тоже был не из тех, кто легко покидает свои окопы.

— Что смешного? — переспросил он, ковыряя вил кой омлет. — Да ничего смешного, браток. Это смех сквозь слезы, понял? У меня всегда так, когда я вижу, что кто-то думает не головой, а головкой.

Долли вздрогнул и перестал жевать. Грицко застыл, не донеся до разинутого рта вилку с куском омлета. Омлет немного повисел, ожидая, что его наконец съедят, не дождался, соскользнул с вилки и шлепнулся на скатерть, ко Грицко этого не заметил.

Паштет молчал, до звона в ушах стиснув челюсти, чтобы не сказать чего-нибудь, что окончательно отрежет путь к примирению. Он был не столько зол, сколько удивлен. Догадаться, что именно по поводу всех этих дел думает Хохол, было несложно, но Паштет никак не ожидал, что партнер выскажет свои мысли вслух, да еще в такой оскорбительной форме. Да еще при братве… При братве! Нет, мир миром, партнерство партнерством, а авторитет — авторитетом. Заработать его тяжело, а потерять — раз плюнуть. Ишь, застыли, ждут… Прямо немая сцена из «Ревизора»!

— Ты, вообще-то, в курсе, что за такой базар отвечать надо? — вежливо поинтересовался Паштет.

Грицко сунул в рот пустую вилку, облизал, вынул, положил на стол и несколько раз вхолостую подвигал челюстью, словно жуя омлет, который лежал на скатерти. Долли тоже положил вилку — аккуратно, без стука — и круглыми глазами уставился на Грицко. Тот ответил ему таким же растерянным взглядом. Оба видели, что назревает разборка по полной программе, и оба не знали, что делать — без стволов, без машин, без братвы, с которой и на смерть идти не страшно… Кулаками, что ли, разбираться? Прямо тут, в этом бельгийском шалмане?

Между тем Хохол, который все это затеял, преспокойно жрал свой омлет, запивая томатным соком.

Услышав вопрос Паштета, он промокнул разбитые губы салфеткой, перестал жевать и спокойно сказал:

— А ты не лезь в бутылку, брателло. За базар ответить для меня не проблема, а только сначала не мешало бы все-таки разобраться, кто нам такую подлянку кинул. Ты не против?

— Допустим, — сквозь зубы процедил Паштет. Хохол говорил вполне миролюбиво, ситуация отнюдь не располагала к объявлению войны на взаимное уничтожение, и он решил до поры придержать лошадей. В конце концов, распускать пальцы веером и колотить друг перед другом понты им с Хохлом действительно было не в уровень.

— Угу, — сказал Хохол и снова принялся с аппетитом жрать. — Ты не обижайся, Паша, — продолжал он, жуя и облизываясь. — Я, может, обидно сказал, но ты не обижайся. Ты все-таки подумай: кто? Что ты за свою ба… гм… за жену свою даже мне, старому корешу, глотку порвать готов — это тебе плюс, за это я тебя уважаю и любому, кто про тебя плохое слово скажет, сам глаза выдавлю. Но ты мне тогда скажи: кто, если не она? Никто не знал, куда мы едем, кроме твоей жены, и Дениса нашего никто, кроме нее, предупредить не мог. Ну вот как это понимать?

Паштет крякнул.

— Да думал я уже об этом! — с раздражением сказал он. — Что я, по-твоему, совсем баран? Не срастается! Ну допустим (допустим!), что она тут с ним опять снюхалась и решила меня убрать, чтобы не отсвечивал. Допустим даже, что она узнала, с кем я еду, — а я ей, кстати, этого не говорил — и захотела по старой памяти грохнуть заодно и тебя.

— Ага, — жуя, сказал Хохол, — допустим. Типа предположим.

Грицко и Долли, убедившись, что начало военных действий отложено на неопределенный срок, уткнулись в свои тарелки и торопливо уминали омлет с колбасой, делая вид, что их тут нет. Пожалуй, они бы дорого дали за то, чтобы действительно не присутствовать при этом деликатном разговоре; Паштет тоже был бы несказанно рад их отсутствию, но прогонять братков было поздно: все, что надо, они уже слышали. Хоть ты мочи их после этого, ей-богу…

— Предположим, хрен положим, — проворчал он, с отвращением отталкивая тарелку с нетронутой едой. — Ты где таких киллеров видал — у себя на Украине, что ли? Даже если бы я ехал сюда один как перст, моя Катерина все равно не такая дура, чтобы посылать против меня какого-то кренделя с фонариком.

— Правильно, — согласился Хохол. — Нет, правда, жена у тебя — золото. И умная, и красивая, и на сторону не ходит… Мне бы такую! В натуре, жалею, что тогда ее проглядел. Главное, умная. И… это, как его… правильная. Крови не любит, жалеет всех подряд. И слизняка этого пожалела, попросила не мочить, и тебе рук марать не велела… И у нее самой тоже, небось, руки чистые. Она у тебя. Паштет, почти святая, я это серьезно говорю, без подковырок. Она святая, а ты про нее такое говоришь: киллеры какие-то, заказы… Правильно, не срастается! На нее это не похоже. Да и где она его найдет, этого киллера? Тебя вся Москва знает, чуть что, сразу доложили бы: так, мол, и так, Паштет, поступил на тебя заказ, а знаешь от кого?..

— Ну, — сказал Паштет. — Я ж тебе то же самое толкую, так в чем дело?

— Все правильно, — заметил Хохол. Он доел омлет, подчистил тарелку хлебной коркой, сожрал корку, с вожделением покосился на остывающую порцию Паштета, но сдержался, не спросил, будет ли тот есть. — Все правильно, — повторил он, — только мы при этом в дерьме по уши. Самое малое, что нам могут здесь пришить, это въезд по поддельным документам, кражу со взломом и драку с причинением тяжких телесных повреждений…

При упоминании о телесных повреждениях Долли, не отрывая взгляда от тарелки, с сомнением покачал головой: ему было велено замочить залетного фраера, и он был уверен, что замочил. Во всяком случае, он старался замочить. Наглухо.

— Правильно, Долли, — сказал Хохол, заметив его движение. — Как это в уголовном кодексе?.. Причинение тяжких телесных повреждений, которые повлекли за собой смерть потерпевшего. Во как! Говоря по-русски, это убийство — как минимум, непредумышленное. И, заметь, здешняя ментовка поспела как раз вовремя. Если бы не эта их привычка ездить с включенной сиреной, мы бы сейчас всей шарой на нарах бока отлеживали… А там, в Москве, никто не замарался, у всех руки чистые. И Юрченко, кстати, от нас слинял в лучшем виде. Как тебе это нравится?

Паштет молчал долго — гораздо дольше, чем мог себе позволить при сложившихся обстоятельствах. Все остальные тоже молчали — ждали ответа. Не только Хохол ждал, но и Грицко, и даже Долли — все они ждали объяснений. А что он мог объяснить, если и сам ничего не понимал?

— Не знаю, — сказал он наконец. — Ну, не знаю я! Базары тереть можно до бесконечности, а толку? Ты ни хрена не понимаешь, я ни хрена не понимаю… Однако Катерину мою ты, Хохол, оставь. Ты на нее давно зуб имеешь, потому что знает она про тебя много, но я тебе говорю: оставь ее в покое! Подозревать кого угодно можно: хоть тебя, хоть меня, хоть, к примеру, Долли — дескать, перекупили парня, вот он все это и подстроил. Вот скажи, Хохол, если бы тебе пришла малява про меня — дескать, скурвился Паштет, ментам стучит, пацанов сдает пачками, — ты бы поверил?

— Это смотря от кого малява, — сказал Хохол. — Хотя… Да нет, ты прав. Верят в церкви. Я бы сначала сам, своими глазами убедился. Ты — это ты, я тебя знаю.

— Вот, — сказал Паштет. — И я не верю, что Катерина меня кинула. И не поверю, пока сам во всем не разберусь. Это все, что я могу тебе сейчас сказать. Согласись, большего ты от меня не можешь потребовать.

— Не могу, — легко согласился Хохол. — Ты сказал, что разберешься, значит, разберешься. Да и кому с твоей женой разбираться, как не тебе?

В последних словах Хохла Паштету опять почудился оскорбительный намек, но он почел за благо пропустить его мимо ушей — по крайней мере, пока. Здесь, вдали от Москвы, ссориться с Хохлом было не с руки. Он чувствовал, что поссориться все равно придется, но предпочитал сделать это на своей территории, где ему будут помогать даже стены и где игра при любом раскладе будет идти в одни ворота. В конце концов, одним хохлом больше, одним меньше… Насчет Хохла Катерина с него никаких обещаний не брала, а эту жирную сволочь давно пора укоротить — хотя бы за то, что его отморозки когда-то сделали с ней, с Катериной…

— Что делать-то будем? — рискнул подать голос Долли.

— Ага, — подхватил Грицко, — куда подадимся, командиры? Что-то мне тут неуютно, как голому на морозе.

Паштет посмотрел на Хохла. Тот пожал жирными плечами, за неимением еды жуя деревянную зубочистку.

— Хрен мы его теперь найдем, — сказал Хохол, грызя свою деревяшку. — Да и как искать с такими рожами?

— Я его все равно найду, — мрачно пообещал Паштет. — Не сейчас, так позже. Сколько можно позволять какому-то фраеру себя кидать?

— Согласен, — сказал Хохол.

— Так ты в доле?

— А то!..

— Тогда надо думать, как отсюда сваливать. Братан, — обратился Паштет к Грицко, — у тебя, кажись, карта была.

— Карта в джипе осталась, — сообщил тот с таким обиженным видом, словно его обвинили в карманной краже. — Ее зараз рыбы изучают.

— Да какие там рыбы! — сказал Долли явно очень довольный тем, что дело кончилось миром и что разговор наконец зашел о понятных ему вещах — о том, например, как убраться отсюда. — Хелло, Долли! Там же одни лягушки!

— Когда рыбы нема, — наставительно сказал Грицко, — так и жаба за леща покатит.

— Ладно, — сказал Паштет, — хрен с ней, с картой. Я и так помню, что до Маастрихта отсюда верст пятьдесят, а то и меньше.

— Это где? — спросил Хохол.

— Это в Голландии. А от Маастрихта до Германии рукой подать. А в Германии мы, считай что дома. Там наших навалом. Значит, берем первую попавшуюся тачку и — на север. Пока они тут хватятся, мы будем уже в Голландии. Там меняем тачку и валим в Германию, а уж в Германии, я думаю, разберемся, как до дому добраться.

— Да, — сказал Грицко, — в Германии точно разберемся. Помню, мы с хлопцами…

Хохол велел ему заткнуться, жестом подозвал официантку и расплатился, оставив непомерно щедрые чаевые — за испуг, как он выразился. Они поднялись из-за стола и покинули кафе, а через полчаса, в полном соответствии с изложенным Паштетом планом, уже мчались в сторону голландской границы на угнанном из какого-то переулка «Мерседесе».

* * *

Банкир Андрей Васильевич Казаков был невысоким грузным мужчиной с несколько обрюзгшим от нездорового образа жизни лицом, главным украшением которого служила крупная бородавка на носу. Бородавку эту ему неоднократно предлагали удалить, обещая сделать все безболезненно, но Андрей Васильевич неизменно отказывался, ссылаясь при этом на абсолютно вздорные причины, наподобие того, что без бородавки его перестанут узнавать подчиненные. Или того хлестче: лишившись этого «украшения», ему придется менять фотографии в паспорте и на водительском удостоверении. На самом деле Андрей Васильевич боялся, что удаление бородавки приведет к развитию рака: он где-то не то слышал, не то читал, что хирургическое удаление бородавок и родинок чревато именно такими последствиями. Рака Андрей Васильевич боялся до смерти, это была его личная фобия, вроде того, как некоторые боятся змей, крыс или пауков. Фобия эта тем не менее не мешала ему выкуривать по пачке сигарет в день и за такой же срок выпивать до полулитра крепких спиртных напитков. В общем-то, это было объяснимо, если не с точки зрения здравого смысла, то уж с позиций обычной человеческой беспечности: рака Казаков боялся, но при этом в глубине души не верил, что такое несчастье может с ним приключиться.

И, как выяснилось, правильно боялся. Не рака ему следовало бояться, нет, не рака…

А чего ему действительно надо было бояться, так это змеи, которую он пригрел на своей груди. Дашка, Дарья Андреевна Казакова… Крапивное семя, кукушкино яйцо! Какая она к черту Казакова, какая Андреевна! Впрочем, может быть, и Андреевна — черт его знает, как звали ее настоящего папашу. Очень может быть, что и Андреем… Теперь и спросить-то было не у кого: жена Андрея Васильевича, родившая ему не похожую ни на одного из родителей красавицу дочь, давно уже лежала на Ваганьковском. От рака она умерла, и Андрей Васильевич тогда, помнится, подумал, что поделом вору мука. А чуть позже, когда немного протрезвел, припомнил вдруг собственные многочисленные грешки — как маленькие, так и побольше — и испугался: если жену так страшно наказали за супружескую неверность, то каково придется ему?!

Вот с тех самых пор он и стал бояться рака и вообще смерти, после которой, как он подозревал, его ожидала неминуемая кара. А кара-то, оказывается, все эти годы была рядом, на расстоянии вытянутой руки — подрастала, училась в престижной школе, примеряла наряды, бегала на первые свидания, училась пользоваться косметикой и ни в чем не знала отказа. Девчонка росла красавицей, умна была не по годам, и Андрей Васильевич относился к ней гораздо теплее и лучше, чем многие отцы относятся к своим родным дочерям. Да и не был он до конца уверен в том, что Дарья — не его кровь. Всю жизнь сомневался, а сделать генетический анализ, установить отцовство так и не отважился, да и не до того ему было — работал как вол, обеспечивал дочери будущее. И вообще, все лучшее — детям, лишь бы поменьше приставали…

И чего, спрашивается, ей недоставало? Дочери президента, и те, наверное, живут скромнее. Все у нее было, ничего Андрей Васильевич для нее не жалел, а она ему чем отплатила? Нет, не могла родная дочь так поступить с отцом! Да и неродная, наверное, тоже — во всяком случае, не каждая…

Нетвердо ступая, Андрей Васильевич пересек просторную гостиную и тяжело упал в любимое кожаное кресло с высокой спинкой. Банкир был в одних трусах — просторных, сатиновых, иного белья он не признавал; дряблая грудь и объемистый, как глобус в планетарии, живот поросли густым седым волосом; на тощих ногах волос был темнее, а на левом предплечье синел выцветший, коряво вытатуированный якорек. На флоте Андрей Васильевич никогда не служил, в море выходил только на борту круизного лайнера, а якорек выколол в возрасте тринадцати лет из чистого озорства, за что и был впоследствии нещадно выпорот отцом.

Андрей Васильевич поставил на стеклянный стол бутылку виски, принесенную из бара. Перед глазами у него уже основательно плыло, и пить ему, наверное, больше не следовало. Но как не пить, когда такое творится! Эх, Дарья, Дарья… Это ж надо такое учудить!

После того как Полковник позвонил ему из Бельгии и подтвердил, что на самом деле никакого похищения и в помине не было, что это была обыкновенная и не слишком умелая инсценировка с целью выманить у него деньги (и какие деньги!), Андрей Васильевич пил непрерывно. Уж очень больно задела его за живое эта наглая попытка ограбления, предпринятая не кем-нибудь, не гангстерами какими-то, не налетчиками, а кем бы вы думали? Дочерью! И потом, получив это известие, Андрей Васильевич, прямо скажем, немного расслабился. Дарье ничего не угрожало, кроме его собственного, справедливого отцовского гнева, а ему, Андрею Васильевичу, больше не надо было мучительно ломать голову над неразрешимым вопросом: платить или не платить требуемый выкуп? Два миллиона баксов на дороге не валяются, и то, что необходимость отдавать их неизвестно кому отпала, не могло не радовать.

«Да уж, — думал Андрей Васильевич, наполняя стакан. Это ж надо — два миллиона! Нет, правильно Полковник говорит, сама она этого придумать не могла, это дружок ее, клоп ненасытный, подонок безродный, сочинил. Он ее на эту мысль навел, слизняк… Ишь, чего удумал — два миллиона! Ты пойди заработай их, эти миллионы! На меня они, что ли, с неба сыплются? Да если бы даже и сыпались, все равно бы я тебе, бездельнику, кровососу, их не отдал. С какой это радости? Только потому, что у тебя стоит, как у племенного жеребца? Ну, так это легко поправить. Чик, и ты уже ни на что не годен, носи свое достояние в карманах, а нет, так хоть на шею повесь… Это мысль, — подумал он, оживляясь. — Надо будет сказать Полковнику, чтобы он его оскопил, прежде чем пристрелит. Пускай помучается, пускай поглядит на свои причиндалы отдельно от всего остального!»

— Тихо в лесу, — фальшиво пропел он пьяным голосом, — только не спит барсук…

Он не успел допеть про барсука, с которым в лесу приключилась неприятность, потому что на столике рядом с бутылкой вдруг заквакал телефон. Андрей Васильевич сильно вздрогнул, расплескав виски, и с испугом посмотрел на аппарат. Все-таки нервы у него стали ни к черту: он вздрагивал от каждого резкого звука, а телефонных звонков вообще пугался чуть ли не до обморока.

Аппарат звонил. Это была простенькая машинка из темно-серой пластмассы, оснащенная определителем номера; к машинке этой была присоединена еще одна, которая, по словам спецов технического отдела службы безопасности, могла нейтрализовать любой антиопределитель. Во всей этой ерунде Андрей Васильевич разбирался слабо: все его познания в данной области ограничивались просмотренным когда-то американским комедийным фильмом, где речь шла как раз о похищении дочери богатого банкира и папаша определял номер телефона похитителей с помощью целой кучи электронной требухи — определителей, антиопределителей, антиантиопределителей и так далее до бесконечности… «До чего дошел, — подумал Андрей Васильевич, — до чего она меня довела! Сам себе напоминаю персонаж той дрянной комедии, а куда денешься?»

Он мельком посмотрел на дисплей определителя. Горели там какие-то цифры — много цифр, гораздо больше, чем он мог воспринять в своем теперешнем состоянии. Правда, от него это и не требовалось — у телефонного аппарата была довольно обширная память, и поступивший звонок уже был в этой памяти зафиксирован. А что за звонок, откуда поступил — это ребята из технического отдела выяснят моментально, за каких-нибудь пару минут…

И вообще, звонить мог кто угодно. Кто только не звонил Андрею Васильевичу за эти дни! И от каждого звонка он так же вздрагивал и прижимал ладонью готовое выпрыгнуть из груди сердце, а на поверку оказывалось, что это очередная пустышка — приглашение на какой-нибудь мальчишник, или кто-то из подчиненных, баран безмозглый, решил лично проконсультироваться с боссом по какому-нибудь вопросу, или еще какая-то чепуха в этом же роде. Пара дней, которую псевдопохититель дал Андрею Васильевичу на раздумья, на поверку обернулась почти полной неделей — шестью сутками, если быть точным. И все это время внутри у Андрея Васильевича что-то скребло и царапало — а вдруг?.. Полковник твердо заверил его, что звонок от похитителя поступил в то время, когда Дарья была жива, здорова и совершенно свободна, и ее панические мольбы о помощи представляли собой просто любительский спектакль. Однако сердцу не прикажешь, и оно, сердце, все равно сжималось от каждого телефонного звонка, потому что Дарья подалась в бега вместе со своим никчемным жеребцом, а в бегах, между прочим, с человеком тоже может случиться всякое. Шесть дней Полковник рыскал по Европе и за все шесть дней ничего не нашел — это при его-то квалификации, при его способностях! Дашка с ее приятелем как в воду канули, и почти неделю от них не поступало никаких известий. Не случилось ли чего, в самом-то деле?

Он осторожно, словно боясь спугнуть, снял трубку и поднес ее к уху.

— Каз… — голос неожиданно дал хриплого петуха, Андрей Васильевич прокашлялся, прикрыв трубку ладонью, и повторил своим солидным басом: — Казаков у аппарата.

— И как тебе у аппарата, Казаков? — с издевкой спросил знакомый Андрею Васильевичу мужской голос. — Уютно? Вискарь, наверное, жрешь, толстая морда? А вот дочери твоей, прямо скажем, не фонтан. Ну, ты как, надумал что-нибудь? Бабки перевел?

Андрей Васильевич перевел дыхание. На банкира внезапно снизошел покой. Слава богу, с ними ничего не случилось, Дашка, скорее всего, жива и здорова — сидела рядом со своим кобелем, прижимаясь ухом к наушнику трубки, и хихикала в кулак, дура. Это ж подумать только, какое позорище: его, Андрея Васильевича Казакова, дочь — просто сексуально озабоченная дура! Нимфоманка, готовая бежать на край света за тем, у кого член толще…

«Ну, я тебя сейчас!» — в сердцах подумал он. Андрей Васильевич чувствовал себя на высоте положения, и с этой высоты он мог разговаривать с самозваным похитителем в своей привычной манере — не разговаривать даже, а диктовать условия.

— Я хотел бы поговорить с дочерью, — спокойно сказал он, беря со стола отставленный было стакан и делая хороший глоток. От волнения хмель почти прошел, и теперь, когда Андрей Васильевич успокоился, ему требовалась новая доза алкоголя. — Передай-ка ей трубочку.

— Не выйдет, — с прежней издевкой заявил похититель. — Дарья Андреевна почивать изволят. Приняли дозу героина и пузыри пускают, так что не получится, папаша.

Это было вранье, произнесенное с целью поколебать Андрея Васильевича. В триллерах, которые так часто стали показывать по телевизору, похитители частенько силой сажали свои жертвы на иглу, и этот идиот, несомненно, почерпнул свою идею оттуда. Да только ни один похититель, находясь в здравом уме, не станет звонить и требовать выкуп в то время, когда его жертва валяется без памяти. Вопли и слезы несчастной дочери — это же такой козырь в разговоре с испуганным отцом!

— Хорошо, — сказал Андрей Васильевич, разглядывая на просвет стакан с остатками виски, — тогда я поговорю с тобой, жеребчик. Слушай меня внимательно и не перебивай. Ваша шутка затянулась. Денег никаких вы от меня не получите, пора бы это понять и смириться с этой мыслью. Самое лучшее, что ты можешь сейчас сделать, это посадить Дашку в самолет, позвонить мне и назвать номер рейса, чтобы я смог встретить ее в аэропорту. Сделай это как хочешь, уговорами или силой, мне безразлично. И тогда я, так и быть, отзову своих людей и отменю приказ, который им отдал. А знаешь, что это за приказ? Поймать тебя, кобеля, опустить по полной программе, а потом оторвать тебе яйца и заставить их съесть. И только после этого, когда твои причиндалы уже будут у тебя в желудке, пристрелить как бешеного пса. И поверь, мои люди это сделают, потому что я хорошо им плачу. Ты хорошо меня понял?

— Ты, папаша, меня не пугай, — с угрозой ответил похититель. Вернее, хотел ответить с угрозой, и у него это получилось, но Андрей Васильевич без труда различил под тоненьким слоем этой никчемной угрозы страх — ледяной, липкий, скукоженный и жалкий, но все равно чересчур большой для микроскопической душонки этого провинциального альфонса. — Не в твоем положении угрозами швыряться, усек? Ты письмо наше получил?

— Какое еще письмо? — презрительно и устало спросил Андрей Васильевич. — Какое на хрен письмо?

— А ты проверь почту, — предложил похититель, — полюбопытствуй. А я тебе потом перезвоню, когда протрезвеешь. А то, я вижу, с тобой сейчас каши не сваришь. Потом уж пьянствуй, а то как бы поздно не было.

— Да я тебя… — начал Андрей Васильевич, но в трубке уже зачастили короткие гудки отбоя.

Банкир с грохотом швырнул трубку, грязно выругался и залпом допил виски. В душу его невольно снова закралось беспокойство. Письмо какое-то… Что еще за письмо? Что они еще придумали?..

Он снова снял трубку и позвонил в комнату охраны.

— Почта была? — спросил он без предисловий.

— Да, Андрей Васильевич, — ответил охранник. — Почтальон приходил два часа назад.

— А почему она до сих пор не у меня на столе?! — рявкнул банкир. — Дармоеды!

— Простите, Андрей Васильевич, но вы сами не велели вас беспокоить.

— Мало ли что я не велел… — остывая, проворчал Казаков. — Ну ладно, извини…

— Ничего, Андрей Васильевич, — сдержанно ответил охранник.

— Сам знаю, что ничего… Что-нибудь необычное в почте есть?

— Необычное? В каком смысле?

— А я не знаю в каком! Письма какие-нибудь из-за границы, бандероли… не знаю! Ты охрана, тебе виднее, что обычно, а что необычно. Кто кого охраняет — ты меня или я тебя?

— Одну секунду, Андрей Васильевич, я взгляну… Есть, — послышалось через несколько секунд. — Есть конверт без обратного адреса, без почтового штемпеля. Написано: «А. В. Казакову, лично, конфиденциально». Печатными буквами и, по-моему, левой рукой. Вскрыть?

— Я тебе вскрою! Тоже мне, Пинкертон выискался! Левой рукой… Неси сюда, да поскорее! Одна нога там, другая здесь.

— Андрей Васильевич, это может быть опасно…

— Переживу как-нибудь, — огрызнулся банкир. — Авось не сибирская язва. Давай неси, пока я не разозлился.

Письмо принесли через минуту. Молодой охранник в строгом черном костюме положил его на стол перед Андреем Васильевичем, деликатно глядя мимо полуголого банкира. А может, и не деликатно; может быть, вид голого жирного работодателя просто был ему противен. «Уволю к чертовой матери», — подумал Андрей Васильевич, жестом удалил охранника из помещения и стал разглядывать конверт.

Это был стандартный почтовый конверт — белый, без картинки и вообще без каких бы то ни было опознавательных знаков. Не было на нем ни линеек для написания адреса, ни названия типографии, которая его выпустила, ни даже целлулоидного окошечка, как на некоторых заграничных конвертах, — словом, ничего, кроме этой дурацкой надписи: «А. В. Казакову, лично, конфиденциально». Написано было печатными буквами, коряво и с заметным наклоном влево — видно, и впрямь писали левой рукой. Немного порадовало Андрея Васильевича слово «конфиденциально»: оно было написано правильно, без ошибок, что, по мнению банкира, было не под силу тому кобелю, с которым он только что говорил по телефону. Если он вообще знал такие слова, сукин сын…

Казакову пришло в голову, что было бы не худо отдать конверт на графологическую экспертизу — а вдруг Дашка сама писала? Даром, что ли, левой рукой нацарапано? Он где-то читал, что свойства идеомоторики таковы, что позволяют идентифицировать почерк, чем бы человек ни писал — хоть ногой, хоть зубами, хоть этим самым… Впрочем, мысль была никчемная. В штате службы безопасности «Казбанка» графологов не было, а идти с этим конвертом в милицию означало предать всю эту гадкую историю совершенно ненужной огласке. Если бы Полковник был здесь, он сумел бы это тихо провернуть.

Казаков пощупал конверт, помял его пальцами. На ощупь внутри была фотография или открытка — одна, максимум две. «Ага, — подумал он, — открытка. Привет из солнечной Бельгии…»

Он надорвал конверт и вытащил фотографию. Фотография была одна, черно-белая, и притом довольно скверного качества, но Дашу Андрей Васильевич узнал сразу.

Он задохнулся, отбросил фотографию, как будто та жгла ему пальцы, схватил со стола бутылку и несколько раз жадно глотнул прямо из горлышка. «Господи, какой кошмар! — подумал он. Пахнущий сивухой скотч тек у него по подбородку и капал на жирную грудь. — Какой кошмар! Срам какой, господи! Как это ей в голову-то пришло?»

Он с трудом оторвался от бутылки, поставил ее на стол, промахнулся, и бутылка, глухо стукнув, упала на ковер. Виски потекло, впитываясь в пушистый ворс, в воздухе резко запахло спиртным. Андрей Васильевич наклонился, подобрал фотографию и, собравшись с силами, стал внимательно ее рассматривать.

Да, это была, несомненно, Даша. Совершенно голая, распяленная, как резиновая кукла из секс-шопа, привязанная за руки и за ноги к какой-то жуткой железной койке, со спутанными грязными волосами, падавшими на покрытое царапинами и кровоподтеками лицо, с распухшими губами и полузакрытыми глазами. На сгибах рук, с внутренней стороны, темнели страшные, о многом говорящие синяки; все тело тоже было покрыто синяками и царапинами и казалось грязным, как будто об него долго вытирали ноги.

Андрей Васильевич похолодел. По телу пробежала волна странного ощущения, похожего на судорогу; хотелось немедленно вскочить, зареветь быком и броситься на помощь — прямо так, в одних трусах, проламывая стены и черепа, крушить, рвать, убивать, грызть зубами и расшвыривать во все стороны кровавые ошметки, чтобы больше никто, никогда… В то же самое время он знал, что сделать ничего нельзя; более того, он помнил, что все это инсценировка, что Даша наверняка позировала для этой фотографии, облившись предварительно каким-нибудь кетчупом, и что сразу же после того, как был сделан снимок, скорее всего, встала, умылась и оделась. А может, и не встала, может, они сначала вволю покувыркались вот на этой самой койке — дело-то молодое, да и Дашка, если честно, была дьявольски хороша даже со всеми своими фальшивыми увечьями…

Расчет был верным: получив такую фотографию, ни один отец на свете не остался бы равнодушным, даже если бы знал наверняка, что это фальшивка. Глядя на такое, поневоле начнешь сомневаться: в жизни-то всякое случается. А вдруг все-таки правда? Один шанс из тысячи, что правда, и вот этот единственный шанс, черт бы его побрал, способен согнуть в дугу любую волю, растоптать любую решимость…

И потом. Даже если это фальшивка, то как посмела она, дочь, послать отцу ТАКОЕ?! Как у нее на это совести хватило? Это ж надо совсем сердца не иметь — никакого, даже каменного. Такое можно сделать только человеку, которого ненавидишь. Что деньги?.. Дети вечно воруют у родителей — кто больше, кто меньше, в зависимости от финансового положения семьи и личных наклонностей. Сначала на мороженое, потом на сигареты, потом на дешевое вино… Что десять рублей, что миллион долларов — с точки зрения морали это одно и то же. Это простительно, потому что естественно. Но вот это… Это было как плевок в душу — смачный, вонючий и липкий.

Андрей Васильевич заскрипел зубами и стал, не глядя на фотографию, на ощупь, рвать ее в мелкие клочки. Ему было плевать, что это улика, — он знал, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не отважится на нее взглянуть. А уж показать ее кому-то… Да ни за что! Даже под страхом смерти. Стреляйте, режьте, топите, но этого позора больше никто не увидит. Рассказать — может быть. Полковнику, например. Рассказать Полковнику, наверное, придется, ему это может помочь в розыске. Так, в общих чертах… Конечно, сама фотография могла бы помочь ему еще больше, но Полковник перебьется, нечего ему глазеть на прелести малолетней идиотки. Ишь, растопырилась, все напоказ — смотри, папочка, любуйся… Вот ведь сучка, прости господи!

Превратив фотографию в мелкое конфетти, Казаков высыпал обрывки в пепельницу и поджег. Клочки горели неохотно, но он не отступал — ворошил их пальцем, снова и снова чиркал зажигалкой, обжигался, шипел, матерился сквозь зубы и в конце концов добился-таки своего: в пепельнице не осталось ничего, кроме горки невесомого пепла, от которой поднялась и исчезла, рассеявшись в воздухе, тонкая струйка воняющего горелой бумагой дыма.

Руки у него тряслись, сердце билось медленно, гулко и с каким-то усилием, словно преодолевая сопротивление. «В гроб они меня загонят, — подумал Андрей Васильевич. — Однако головы у них варят, и дело они поставили неплохо. Конверт с фотографией подбросили прямо в почтовый ящик. Значит, у них есть, по крайней мере, один сообщник здесь, в Москве. Вот тут-то вы и прокололись, ребятки. Нужно перешерстить всех Дашкиных московских знакомых, всех, с кем она встречалась хотя бы раз, найти этого сообщника и прижать к стенке. А ведь это, если вдуматься, совсем нетрудно! Надо просто узнать, кто из Дашкиных знакомых недавно вернулся из-за бугра. Ведь не по почте же она эту срамоту послала! Попросила, наверное, бросить письмецо в мой почтовый ящик — дескать, сюрприз папуле, открыточка с видом Парижа… И какая-нибудь ее подружка, такая же малолетняя идиотка, как она сама, соплячка какая-нибудь жизнерадостная, без всякой задней мысли выполнила просьбу — а что такого? Найти ее, наверное, будет несложно, а уж расколоть и того проще. Для этого даже Полковник не понадобится, сам справлюсь… Вот так-то, доченька! Миллионы воровать — это тебе не в куклы играть и не с мужиками развлекаться, это уметь надо. А ты, лапуля, этого пока не умеешь. Умом ты еще не вышла у папули своего миллионы тырить…»

Тут он кое-что вспомнил, перегнулся через подлокотник кресла и ткнул пальцем в клавишу определителя, вызывая на дисплей номер, с которого звонил так называемый похититель. Цифр действительно было много, но теперь Андрей Васильевич уже собрался, слегка протрезвел — злость помогла — и сумел во всем разобраться без посторонней помощи.

Глаза у него полезли на лоб, он вскочил и забегал по гостиной, разыскивая свою записную книжку. Потом спохватился и как был, в трусах, бросился в кабинет. Книжка лежала на столе; Андрей Васильевич схватил ее, отыскал нужную страничку и, сверяясь с записью после каждой цифры, начал набирать номер мобильного телефона Полковника.

Глава 9

Даша встала с кровати и, бесшумно ступая босыми ногами по голым половицам, подошла к окну. Половицы поскрипывали под ее легкими шагами, из щелей тянуло сырым холодком. За окном поблескивала мокрая от дождя темно-зеленая листва, по забрызганному стеклу ползли капли, оставляя за собой извилистые дорожки. Моросящий дождь шуршал в кронах деревьев, в подвешенном к краю крыши жестяном желобе негромко журчала вода, стекая в подставленную железную бочку. Время от времени раздавался глухой звук, как будто кто-то с силой бил в сырую землю кулаком, — это падало, сорвавшись с ветки, яблоко. В доме пахло сыростью, прелью, старым деревом и печной гарью. Этот запах ассоциировался у Даши с грязью и нищетой, и, чтобы забить его, она взяла из лежавшей на подоконнике пачки сигарету и закурила.

— Мне тоже, — попросил Дэн. — И вообще, не стой у окна.

Он лежал на кровати, укрывшись до пояса сероватой простыней и заложив за голову загорелые мускулистые руки. На шее у него поблескивала подаренная Дашей золотая цепочка, на гладкой груди рельефно выступали мускулы.

— Не стоять у окна? — переспросила Даша, вынимая из пачки еще одну сигарету. — А почему? Я что, настоящая заложница?

— Не глупи, — сказал Дэн. — Тебя вообще не должны видеть, а уж в таком виде…

Даша прикурила сигарету, подошла к кровати и фильтром вперед протянула сигарету Дэну.

— А чем тебя не устраивает мой вид? — спросила она, боком присаживаясь на кровать и подбирая под себя ногу. При этом ее колено оказалось на уровне глаз Дэна. Он дотянулся до колена губами и чмокнул, после чего сунул поднесенную Дашей сигарету в зубы и откинул голову на тощую подушку, из которой активно лезли перья.

— Твой вид превыше всяческих похвал, — сказал он, — и меня он вполне устраивает. Если бы я мог, я бы вообще запретил тебе что-то на себя надевать.

— Я заложница, — с улыбкой сказала Даша, — а ты — мой похититель. Можешь делать все, что тебе заблагорассудится. Кто же считается с мнением беззащитной девушки?

— В таком случае, — с важным видом провозгласил Дэн, — категорически запрещаю тебе носить как верхнюю одежду, так и нижнее белье. И вообще, я решил: выброшу все твои тряпки на помойку. Вот полежу еще немного, встану и выброшу.

— Ого, — сказала Даша, — да ты, оказывается, изверг. Слушай… Ну, нижнее белье — это ладно, это еще куда ни шло. Но без одежды холодно!

— А ты полезай сюда, — сказал Дэн, приподнимая простыню, — я тебя согрею.

Даша скользнула под простыню, вытянулась и прижалась к его горячему боку всем телом, держа дымящуюся сигарету на отлете.

— Мур-мур-мур, — промурлыкала она. — Действительно, ничего. Жить можно.

— И не просто жить, — добавил Дэн, — а жить интенсивно. Половой жизнью, я имею в виду.

— Знаю я, что ты имеешь в виду. — Даша повернулась на спину, поерзала, пристраивая голову у него под мышкой, и, свесив руку с кровати, щелчком сбила пепел с сигареты прямо на пол. — Кстати! Я, между прочим, есть хочу. Заложников, чтоб ты знал, полагается кормить, чтобы они дожили до светлого момента получения выкупа. Ты поесть что-нибудь привез?

— В сумке, — сказал Денис. — Хлеб, супы в пакетиках, колбаса какая-то… А! Еще я взял десять пачек «Роллтона».

— Чего? — не поняла Даша.

— «Роллтон», — повторил Денис. — Вермишель быстрого приготовления. Заливаешь ее кипяточком, и через пару минут можно есть…

— А, — сказала Даша, — это то, что мой папуля называет едой для бомжей. Супы в пакетиках… Бр-р-р! А ты их готовить умеешь?

— На пакете должна быть инструкция, — сказал Дэн.

— Ну? — сказала Даша через некоторое время.

— Что — ну?

Даша завозилась у него под мышкой, задрала голову и посмотрела ему в лицо. Дэн лежал, глядя прямо перед собой, и задумчиво курил. Было непонятно, о чем он думает и думает ли вообще; вставать он, во всяком случае, явно не собирался.

— Я есть хочу, — напомнила Даша.

Дэн скосил на нее глаза и снова уставился в какую-то точку на засаленной бревенчатой стене.

— Ешь, — сказал он. — Приготовь и ешь. Кто тут женщина, в конце концов? Кто заложница?

Даше показалось, что от него пахнет пивом. Видно, пропустил в городе бутылочку-другую. Он ведь не привык отказывать себе в удовольствиях — как в больших, так и в маленьких. А что денег кот наплакал, так это его не касается. Деньги — это ее, Дашина проблема.

Даша вздохнула и встала, зябко поеживаясь.

— Слушай, — сказала она, торопливо натягивая джинсы, — ты бы хоть печку протопил, что ли. Холодно ведь! И сыро, как в погребе. Я видела, за сараем дров целая поленница.

— Дым увидят, — отозвался с кровати Денис. Он дотянулся до стены, загасил об нее окурок и зашвырнул его под кровать.

— Ну и что? — спросила Даша, ныряя головой в майку.

Денис молчал. Даша посмотрела на него, ожидая ответа, подумала немного и надела свитер. Сразу стало теплее.

— Ну и что? — повторила она. — Нет же никого вокруг! А если кто-то и увидит дым, так что с того? Подумаешь, дым из трубы! Не пожар ведь.

— Ну что ты капризничаешь? — садясь и обхватывая руками колени, сказал Денис с плохо скрытым раздражением. — Я ведь предупреждал тебя, что жизнь в бегах — не сахар. И в Европе не сахар, а уж тут…

Даша набрала в облупленную эмалированную кастрюлю мутноватой колодезной воды из ведра, поставила кастрюлю на старенькую, заросшую грязью и ржавчиной электроплитку и повернула рукоятку регулятора. Сквозь мохнатую жирную пыль зарделся оранжевый глазок. Даша подавила дрожь омерзения, повернулась к плитке спиной и принялась разбирать привезенные Дэном продукты. Помимо сухих супов, вермишели, буханки черного хлеба и палки копченой колбасы, в пакете обнаружилась бутылка неплохого красного вина. Даша понятия не имела, сколько стоит это вино в здешних широтах, но даже во Франции дешевым оно не было.

— Обалдел, что ли? — сказала она, показывая Дэну бутылку. — Денег же нет! У тебя же, наверное, и половины такой суммы с собой не было!

— Не было, — самодовольно усмехаясь, согласился Денис. — Но чего не сделаешь ради любимой девушки! Просто хотелось тебя порадовать.

— Меня или себя? — резче, чем ей хотелось, спросила Даша. — Лучше бы ты меня чем-то другим порадовал. Кстати, как вы поговорили?

Денис поскучнел, перестал ухмыляться.

— Как, как… Крепкий орешек твой папаша! Знаешь, что он мне сказал? Ваша игра, говорит, затянулась. Сажай, говорит, мою дочь в самолет, хотя бы и силой, а я ее тут встречу. А не то, говорит, мои ребята вас найдут, отрежут тебе — мне, то есть, — яйца, засунут в глотку, а потом пристрелят.

— Да, — спокойно согласилась Даша, разглядывая инструкцию на пакетике с грибным бульоном, — они это могут. Запросто.

— Что-то я тебя, Дарья, не пойму, — осторожно произнес Денис. — Ты так спокойно об этом говоришь…

— А как мне об этом говорить? — Даша поискала глазами ножницы, не нашла и оторвала уголок пакета зубами. — Не волнуйся, они нас не найдут. Не успеют. Мой папуля не такой крепкий, каким кажется, он заплатит. Фотографию он получил?

— Говорит, нет, не получил.

— Тем более. Когда получит, станет сговорчивее. Что бы он сейчас ни думал, что бы ни говорил, но этот мой портрет во весь рост заставит его понервничать. Главное, чтобы он начал сомневаться. Да он и сейчас, наверное, сомневается…

— Мне так не показалось, — сказал Денис. Он неохотно спустил ноги с кровати и стал одеваться, начав почему-то с носков. Даше это показалось немного диким, но она промолчала. — Железный у тебя папаша. Я бы на его месте задумался, а он — хоть бы хны.

— Ничего, — сказала Даша. — Получит фотографию — задумается. А если не задумается, мы ему поможем.

— Ох, Дарья, — со вздохом сказал Денис. — Ты хоть понимаешь, во что ты нас втянула?

— Даже лучше, чем ты, — ответила Даша, высыпая в кипящую воду содержимое пакета и осторожно окуная в пар гнутую, рябую от окисла алюминиевую ложку. — Ну почему я тебя должна все время утешать, как маленького? Риск есть, конечно, но минимальный, зато выигрыш — два миллиона.

Она хотела снова заговорить о домике на берегу Мексиканского залива, который они купят на эти деньги, но промолчала. Она уже сто раз об этом говорила, и слова заметно стерлись от слишком частого употребления, а мечта о счастливой жизни с любимым человеком на берегу ласкового моря при взгляде отсюда, из этой трухлявой норы, казалась плоской и нереальной. Мексиканский залив был бесконечно далек от этого заброшенного лесного хутора в Московской области, и временами Даше начинало казаться, что никакого Мексиканского залива не существует и никакой Европы, никакого Парижа и Сорбонны тоже нет и никогда не было, а есть только эта покосившаяся изба, умирающий от старости, заросший гигантской крапивой яблоневый сад за окном да стеной стоящий вокруг сосновый лес, мокрый от серого моросящего дождя.

Это была ее идея — перебраться из Европы сюда. Здесь их стали бы искать в последнюю очередь, об этом месте никто не знал, кроме Даши и ее школьной подруги, с которой Даша не виделась уже два года. Этот хутор принадлежал ей, подруге. Ее родители когда-то купили его в качестве загородного дома — оба были люди творческие, не от мира сего, любили тишину и уединение и терпеть не могли дачников, не говоря уже об алкоголиках, населяющих прилегающие к Москве вымирающие деревни. Потому-то они и купили этот дом, от которого до ближайшего человеческого жилья было что-то около пяти километров по заброшенной лесной дороге. На этой самой дороге они и погибли — врезались в дерево, объезжая внезапно метнувшегося прямо под колеса зайца, и просто истекли кровью, потому что по дороге давно никто не ездил, и помочь им было некому. Нашли их грибники только через двое суток, и с тех пор Дашина подруга здесь не появлялась. Продавать этот проклятый дом она не пыталась; она даже ни с кем о нем не говорила, сказала только Даше — так, на всякий случай, если вдруг зачем-то понадобится. Вот и понадобилось…

Правда, Даша не представляла, что здесь будет так грязно, убого и одиноко. Все-таки во время того памятного разговора речь шла о даче, а что такое дача, Казакова знала хорошо. Дача — это огромный, красивый, благоустроенный дом где-нибудь на берегу водохранилища, в природоохранной зоне, с окнами во всю стену и с камином, возле которого так хорошо посидеть вечерком в кресле-качалке, нежа ступни в мягкой медвежьей шкуре. А тут… Больше всего Дашу доставал покосившийся щелястый нужник с дыркой в полу, до которого нужно было добираться по узенькой тропинке, протоптанной Дэном в зарослях бурьяна и крапивы. Там гуляли сквозняки, жутко воняло, а если заглянуть в дырку, можно было увидеть, как внизу, совсем недалеко, копошатся тысячи отвратительных белых червей. В первый раз Дашу вырвало; когда же Дэн объяснил ей, что черви эти называются опарышами, являются личинками обыкновенных мух и широко используются в качестве наживки для рыбной ловли, Дашу вырвало вторично.

И еще в туалете не было бумаги. Когда Даша сообщила об этом Дэну, тот вручил ей старую, пожелтевшую газету, а когда и газета кончилась, предложил воспользоваться лопухом. Лопухом! Да, он был прав: жизнь в бегах — не сахар…

Окончательно Даша поняла это позавчера, когда, по старой привычке лаская тубами ее тело, Денис вдруг отстранился, поморщился и очень недовольным тоном заявил, что от нее попахивает. Он так и сказал: «Попахивает», как будто речь шла не о Даше, а о куске лежалого мяса или начавшей протухать рыбине. Попахивает… Даша тогда залепила ему пощечину, а потом расплакалась и плакала долго — так долго, что даже толстокожий Денис Юрченко немного струхнул. Потом, уже немного успокоившись, но все еще всхлипывая и заикаясь, Даша поинтересовалась, каким таким образом она должна сохранять свежесть и благоухать в таких нечеловеческих условиях. «Это была твоя идея», — напомнил Дэн, но все-таки пошел и протопил стоявшую в огороде баню — черную, старую, наполовину вросшую в землю, с прохудившейся крышей. Топил он ее почти ночью, когда уже совсем стемнело, чтобы кто-нибудь, не дай бог, случайно не заметил дым, — очень он боялся, что их обнаружат. Света в бане не было, мыться пришлось при свечах, которые все время гасли. Поначалу Даша вообще боялась заходить в это жутковатое и — сразу видно — антисанитарное строение, но потом, когда Дэн ее туда все-таки затащил, оказалось, что это не так уж плохо, едва ли не лучше сауны. Там даже веники были — старые, пыльные, пересохшие, но, по словам Дениса, годные к употреблению.

Вот так они и жили — как на необитаемом острове, и Даша с каждым днем все больше убеждалась в том, что Робинзон из нее, мягко говоря, никакой. Оказалось, что она даже не подозревала, как мало знает о реальной жизни. Точнее, о жизни она знала достаточно, но о другой, протекавшей как бы в параллельном слое пространства и времени. Она понимала, что могла бы здесь освоиться — человек приспосабливается даже на каторге, даже на урановых рудниках. Но осваиваться здесь ей ничуточки не хотелось. Она устала, и усталость не проходила, а накапливалась, и Даша чувствовала, что долго так не выдержит. Это были те самые условия, которые лучше любого крика, угроз и даже побоев могли заставить ее отказаться от своего замысла, махнуть на все рукой и покаяться перед отцом, — куда он денется, простит как миленький… И она бы, наверное, так и сделала, если бы не четкое понимание того, что вместе с выкупом потеряет Дениса.

В первый же день, копаясь в сундуках и кладовках в поисках чего-нибудь полезного, они отыскали старый облезлый фотоувеличитель — странное жестяное яйцо на железной ноге. Даша не знала, что это такое, а Денис удивленно хмыкнул, воткнул вилку шнура в архаичную, заросшую грязью розетку на стене и сказал: «Обалдеть можно! Работает!» — «А что это? — спросила Даша. — Похоже на гиперболоид инженера Гарина». Что такое гиперболоид, Денис, как выяснилось, не знал, зато принцип работы фотоувеличителя был ему известен, и он вкратце растолковал Даше, что это такое и зачем. «Удивительно», — произнесла тогда Даша. Денис снисходительно улыбнулся и сказал, что самое удивительное не это. Удивительнее всего, по его словам, было то, что в этой заброшенной развалюхе работало электричество. «Как? — изумилась Даша. — Вот же розетка, выключатель… Как же может не быть электричества? Куда оно денется?»

Денис посмотрел на нее как на умалишенную и смотрел долго — ждал, наверное, что она не выдержит и засмеется собственной шутке. «Что такое?» — с вызовом спросила Даша, которая и не думала шутить. Тогда Денис объяснил ей, откуда берется электричество, как попадает в дом и куда девается, когда за него годами никто не платит. Еще он объяснил Даше, сколько стоит килограмм алюминия, и поделился собственным опытом в этой области — когда-то, на заре туманной юности, он с приятелями зарабатывали на портвейн, срезая со столбов километры проводов под напряжением и обесточивая целые деревни. По его словам, существовало не менее десятка причин тому, чтобы электричества здесь не было, и ни одной — чтобы оно было. «Забыли, наверное, что такое место вообще существует», — сказал он в заключение своей лекции.

Даша была шокирована; Денис тоже. Она не подозревала, что всю жизнь прожила дура дурой, и была очень неприятно поражена этим открытием; Денис же, похоже, никак не мог оправиться после того, как узнал, что в чем-то превосходит свою принцессу. Правда, Даша оправилась от шока первой и удивила Дениса, придумав, как извлечь пользу из найденного «гиперболоида». На следующий день Денис оседлал трескучий, купленный за бесценок у какого-то алкаша мопед и укатил на нем в ближайший райцентр, откуда вернулся с дешевым отечественным фотоаппаратом, пленкой и набором химикалий для проявки и печатания фотографий. Даша понятия не имела, как управляться с архаичной «Сменой», не говоря уже о том, чтобы вручную печатать снимки. К счастью, все это знал Денис. Процесс печатания фотографий заворожил Дашу, в нем было что-то романтичное, сродни тому чувству, которое она испытала, лежа на полке в бане и сладко вздрагивая от ударов распаренного березового веника. Это было что-то из прошлого века: ванночки, красный фонарь и изображение, которое само собой проступает на погруженном в прозрачный раствор листке белой бумаги.

Выбрав из груды отщелканных фотографий самую жуткую, они решили отправить ее Андрею Васильевичу Казакову. Отправлять конверт по почте было нельзя: Казаков думал, что они в Европе, и Даше хотелось, чтобы он пребывал в этой уверенности и дальше. Поэтому было решено, что снимок в Москву отвезет Денис. Даше ужасно хотелось поехать самой, но она понимала, что это опасно, и скрепя сердце отправила в город Дэна. Кто бы только знал, чего ей это стоило! Впрочем, Денис, кажется, знал и, уходя утром из дома, сказал: «Только ты, Дарья, того… Ты меня дождись, ладно?» — «Я дождусь, — сказала Даша, — только ты сам вернись. Не бросай меня, ладно? Я тут без тебя пропаду. Пообещай, что вернешься». — «Смешная, — сказал тогда Дэн. — А ты бы не вернулась?» — «Я бы обязательно вернулась», — сказала Даша с уверенностью, которой вовсе не испытывала.

И вот он вернулся — увы, непобедивший, но и непобежденный. Даша вдруг испытала такой прилив благодарности, такую нежность к этому человеку за то, что он не бросил ее здесь одну, что простила ему даже то, что он заставил ее готовить суп из сухого концентрата, а сам в это время валялся в постели, как постоялец пятизвездочного отеля.

— Слушай, — сказала она, помешивая уродливой ложкой неаппетитное варево, — а откуда ты ему звонил? Из таксофона?

— Еще чего. — Денис подошел к ней сзади, обнял за плечи и поцеловал за ухом. — Знаешь пословицу: с кем поведешься, от того и наберешься?

— Ну? — сказала Даша.

— Ну, я заглянул в МГУ… на филфак, кажется. Походил по коридорам, потолкался среди молодежи… Какая-то девчонка говорила по мобильному, а потом бросила его в сумочку, и ушла в туалет — курить, наверное. А сумочку оставила на подоконнике. Ну, я и того… воспользовался. Поговорил и вернул, все по-честному. А если девчонку вычислят по номеру, нам-то что? Пусть думают, что тебя похитила целая банда. Одни удерживают тебя в каком-нибудь бельгийском подвале, а другие здесь, в Москве, присматривают за папашей, чтобы не наделал глупостей… Ну что, я способный ученик?

— Более чем, — сказала Даша. Ее вдруг осенило. Она повернулась к Дэну лицом и, хмуря тонкие брови, спросила: — Послушай-ка, а кроме мобильного, ты из ее сумочки ничего не взял? Откуда у тебя деньги на дорогое вино?

Дэн, ничуть не смутившись, пожал плечами.

— Да все оттуда же, из сумочки. А что?

— Ты… — Даша задохнулась. — Да ты… Да как ты мог? Как ты мог до такого унизиться?

— До какого — такого? — Денис выглядел искренне удивленным. — Да ты чего, Дарья? Как будто не ты у бельгаша в магазине мобилу свистнула, а потом на дорогу выбросила.

— Это другое, — непримиримо сказала Даша. — Мне нужно было позвонить.

— А мне нужно было купить любимой девушке еды и хорошего вина, раз уж еда дрянная, — возразил Дэн. — Не ощущаю разницы. С точки зрения закона ты украла у того бельгийца больше, чем я у этой девчонки. Больше, по крайней мере, вдвое… А если судить с точки зрения Библии — не укради и так далее в том же духе, — так ведь что мобильник, что кошелек, что мешок картошки, что два миллиона баксов — все едино.

— Все равно, — сказала Даша, — красть деньги из дамской сумочки — низко.

— А красть два миллиона из папиной кассы — высоко? Ты, Дарья, это брось. Кража — она кража и есть, сколько бы ты ни украл. И, между прочим, у тех, кого обворовали, реакция всегда одинаковая — взять дубину и по плечам, по башке, да так, чтобы вдребезги, как арбуз. И неважно, что ты украл — «Мерседес» или подштанники с бельевой веревки. Поэтому умные люди крадут исключительно у государства — оно само законов понавыдумывало, вот пусть само их и соблюдает. А по закону человека за кражу насмерть убивать нельзя. Эх, ты, принцесса… Выбрось ты, наконец, из головы книжки, которые в детстве читала! Ну, иди ко мне, я тебя пожалею…

Даша хотела его оттолкнуть, но вместо этого вдруг бросилась ему на шею и разрыдалась. Ложка со звоном упала на пол, и Денис отпихнул ее ногой. Он гладил Дашу по волосам, приговаривая: «Ну, глупая, ну, перестань… Ну, что такое? Такая уж она, жизнь, что ж тут плакать… Ну, брось, Дарья, все будет хорошо…»

Потом за спиной у Даши что-то громко зашипело, в воздухе вкусно запахло грибным бульоном, а потом, сразу же, — паленым. Даша вырвалась и бросилась спасать свое варево. Она выключила электроплитку, но суп продолжал упорно выпирать через край кастрюли, заливая раскаленную докрасна спираль и сразу превращаясь на ней в прикипевший уголь. Даша беспомощно оглянулась на Дениса. Тот покачал головой, отодвинул Дашу в сторону, как табуретку, и прямо голыми руками, даже без тряпки, сорвал испачканную прикипевшим супом кастрюлю с плиты. Шипя сквозь зубы, он брякнул кастрюлю на стол. Из кастрюли столбом повалил ароматный пар, на дне ее плескалось граммов двести мутной, пахнущей грибами и мясом жижи — все, что осталось от их обеда.

— Ну вот, — кусая губы, чтобы не заплакать, сказала Даша, — вот и поели… Вот такая у тебя хозяйка, вот такая заложница…

— Ерунда, — успокоил Денис. — Подумаешь! У нас есть хлеб, копченая колбаса и красное вино. Хорошее. Это же пища богов! Сейчас мы нарежем побольше хлеба, порубим колбасу на пятаки, наедимся, как два дурака на свадьбе, и выпьем.

— А за что? — спросила Даша, улыбаясь сквозь слезы.

— Как это — за что? За любовь! Или ты против?

— Нет, — сказала Даша, насухо вытирая глаза подолом свитера, — я — за. Договорились. Выпьем за любовь.

На следующий день после визита Полковника Юрию принесли в палату мобильный телефон. Сестра, которая это сделала, долго что-то втолковывала Юрию, тыча наманикюренным пальчиком то в дисплей, то в кнопки, что-то про роуминг, про меню… Юрий, честно говоря, ничего из ее объяснений не понял, но переспрашивать не стал, тем более что пользоваться мобильником умел и без нее — в конце концов, не в лесу вырос, а в Москве, которая не чета этому занюханному Льежу, не говоря уже о Мелене, в котором жителей, как в захудалой подмосковной деревушке, — кот наплакал. Что он понял, так это то, что Полковник всерьез положил на него глаз и даже не поскупился на мобильник — чтобы, значит, Юрий мог в любой момент, даже не вставая с кровати, позвонить по номеру, указанному в оставленной им визитке. Платить за звонки, надо полагать, тоже собирался Полковник — сестра этого не сказала, но это, по мнению Юрия, подразумевалось само собой. Поэтому он первым делом позвонил в Москву, Димочке Светлову, очень мило с ним поболтал и, между прочим, сказал, чтобы тот не дергался и не напрягал свои сомнительные связи во «внутренних органах» — дело уладилось само собой, без его, Димочки, вмешательства. Закончив этот разговор, Юрий стал думать, кому бы еще звякнуть, но звякать, как оказалось, было некому, за исключением Полковника, звякать которому Юрий пока не хотел.

Жизнь в больнице текла размеренно и скучно, согласно установленному распорядку. В точно назначенное время Юрий получал еду, питье, таблетки и уколы; ежедневно в половине десятого утра ему делали перевязку. Во время перевязок Юрий развлекал сестер анекдотами, которых те не понимали; он бы с удовольствием помолчал, но перевязки были весьма болезненными, и Юрий рассказывал анекдоты про вернувшихся из командировки мужей не столько сестрам, сколько себе.

Полицейская охрана, как и обещал Полковник, продолжала функционировать в непосредственной близости от дверей палаты. Полицейских было четверо, они сменяли друг друга каждые двенадцать часов, и Юрий успел с ними перезнакомиться и даже подружиться, насколько это было возможно с учетом языкового барьера. Особенно близко он сошелся с тем румяным крепышом, который дежурил у дверей палаты в первый день. Крепыша звали Тьерри, он был разведен и платил фантастические алименты бывшей жене. Дружба их зашла настолько далеко, что однажды во время ночного дежурства Тьерри принес Юрию бутылку джина, они и «уговорили» ее на пару, время от времени пугливо озираясь на стеклянную дверь и шепотом ведя задушевный разговор обо всем на свете. Поначалу беседа не очень-то клеилась, но после третьей рюмки дело пошло: оба вспомнили те крохи английского, которые задержались у них в памяти, Юрий добавил к этому французские слова, выученные им за время своего добровольного изгнания, а Тьерри продемонстрировал свои познания в русском, торжественно провозгласив тост: «Водка — карашьоу! За здоровье! До звиданья!» Они обсудили новинки мировой автомобильной промышленности, немного поговорили о феминизме, сойдясь во мнении, что феминизм — это плохо, потом как-то незаметно перескочили на популярную музыку и пришли к выводу, что «Битлз» — это классика, «Депеш Мод» — это очень хорошо, а Мадонна — вообще непонятно что. Тьерри заявил, что не лег бы с нею в постель даже за сто тысяч евро; Юрий пошел дальше, клятвенно заверив своего собутыльника, что Мадонна не нужна ему и за миллион. После этого полицейский так расчувствовался, что воспылал желанием что-нибудь подарить своему новому другу. Не найдя под рукой ничего подходящего, он предложил Юрию свой служебный револьвер. От револьвера Юрий отказался, хотя сердце его при этом обливалось кровью пополам с джином: револьвер был бельгийский, очень хороший, и Юрию до смерти хотелось его иметь. Получив отказ, Тьерри обиделся и перестал обижаться только тогда, когда Юрий объяснил, что с револьвером его не пропустят через таможню.

Словом, за шесть дней такой жизни Юрий озверел настолько, что уже готов был позвонить Полковнику, но на седьмой день, прямо с утра, тот неожиданно явился сам и прямо от дверей, не успев даже поздороваться, бросил ему на кровать сверток с одеждой.

— Одевайтесь, — сказал он, нетерпеливо притопывая ногой в начищенном до блеска ботинке.

— Не понял, — сказал Юрий.

— Чего тут не понимать? — раздраженно откликнулся Полковник. — Вы мне позарез нужны. Ну же, одевайтесь! Хватит валяться, Инкассатор!

Юрий помолчал, сидя на кровати и скребя пятерней в затылке.

— Как вы меня назвали? — спросил он наконец.

Полковник сердито фыркнул.

— Знать все подробности вашей биографии и не знать клички — это нонсенс, — заявил он. — А то, что я эту кличку употребил… Ну, извините. Это, знаете ли, привычка, доставшаяся мне от моего нынешнего работодателя. Старик скверно запоминает имена, с кличками у него получше… Я, конечно, могу называть вас по имени-отчеству, но что от этого изменится? А так я — Полковник, вы — Инкассатор… По-моему, очень удобно.

Юрий засмеялся.

— А по-моему, это вас прежняя профессия никак не отпускает, — сказал он. — Черт с вами, Инкассатор так Инкассатор. Хоть горшком назовите…

— О том, чтобы ставить вас в печку, речи пока нет, — быстро сказал Полковник. — Вы еще не готовы для обжига, того и гляди, голова треснет… Вы начнете, наконец, одеваться?

— Идите к черту, Полковник, — сказал Юрий. — Вы сами сказали, что вам известны все подробности моей биографии. Я могу довольно квалифицированно бить морды, но в данный момент временно не гожусь для драки — опять же, по вашим собственным словам. Так на кой черт я вам нужен?

— Объясню по дороге, — деловито сказал Полковник. — Да одевайтесь же, черт бы вас побрал! У нас самолет через три часа, а вы сидите тут, как мордовская невеста!

— Какая невеста?

— Мордовская. Есть такой малоизвестный анекдот. Мордовской невесте говорят: «Пойди умойся, сегодня сваты должны приехать». А она в ответ: «А вдруг не приедут? Что же я буду, как дура, чистая сидеть?»

Юрий расхохотался. Все-таки общаться с соотечественником было дьявольски приятно.

— А куда самолет? — спросил он на всякий случай.

Полковник скривился, словно лимон надкусил.

— Перестаньте корчить из себя идиота, — потребовал он, — или я решу, что удар по голове повредил вам гораздо сильнее, чем считают врачи. Куда самолет… На Амазонку! В Москву, конечно, куда же еще?

— Так бы сразу и сказали.

Юрий стал натягивать джинсы. Джинсы были совершенно новые, он видел их впервые в жизни, но сидели они как влитые.

— На вашу квартиру заезжать было некогда, — объяснил Полковник, поймав его взгляд. — Ваш паспорт у меня, кредитные карточки и все остальное, что может иметь значение, — тоже… Кстати, вы, оказывается, состоятельный человек! Откуда бы это? Да застегивайтесь же вы, ради бога! Что вы копаетесь в этой ширинке, как курица в навозной куче?!

— Нечего было покупать штаны на пуговицах, — проворчал Юрий. — Сами попробуйте одной рукой….

— Тоже мне, принц крови, — сказал Полковник. — Будете знать, как затевать пьяные потасовки! Помочь?

— Спасибо, сам справлюсь…

Буквально через полчаса они уже были в Льеже. Полковник даже не подумал огибать город по автостраде, он поехал напрямик, через самый центр, протискиваясь, проталкиваясь, не обращая внимания на запрещающие знаки, ежеминутно создавая аварийные ситуации и с великолепным хладнокровием игнорируя раздававшиеся со всех сторон возмущенные сигналы. Юрий, который знал толк в управлении автомобилем, должен был признать, что Полковник — настоящий ас. Далеко не каждый мог бы проскочить через центр большого европейского города на такой скорости и при этом не только никого не задеть, но и не собрать за собой целый хвост полицейских машин. Полковнику это каким-то образом удалось; он явно был из тех, кто в случае острой необходимости умеет творить чудеса.

Эта его способность настораживала Юрия. У Полковника наверняка имелась целая коллекция лиц, которые тот примерял по мере надобности, и, скорее всего, далеко не все они были такими же симпатичными, как то, которое он счел нужным продемонстрировать Юрию. Все, что он рассказал, выглядело правдой, но ведь это же был чекист, пускай себе и отставной! Уж что-что, а лгать и притворяться он, несомненно, умел даже лучше, чем водить машину. Намного лучше! Так почему в таком случае не допустить, что вся эта история с якобы похищенной девушкой была провокацией, хитроумной ловушкой, рассчитанной на то, чтобы выманить Юрия из его убежища и без проблем переправить в Москву?

— Только не надо думать, — неожиданно сказал Полковник, внимательно глядя на дорогу и ожесточенно вертя баранку, — что вся эта катавасия затеяна ФСБ с единственной целью — наложить на вас свою волосатую лапу. Не переоценивайте значение своей персоны.

— Ни о чем таком я не думаю, — солгал Юрий.

— Врать вы не умеете, Инкассатор, — сказал Полковник. — Абсолютно! И все ваши мысли, между прочим, написаны у вас на лице так ясно, как если бы вы думали вслух. Это, кстати, совершенно обесценивает вас как потенциального агента, и я ничем не могу объяснить упорства, с которым эти идиоты пытались вас завербовать. Кроме, может быть, их природной тупости…

— Да, — с готовностью подтвердил Юрий, — насчет тупости я с вами совершенно согласен. Но ведь и вы идете той же дорожкой, разве нет?

— Не совсем, — возразил Полковник. — Мне, видите ли, не надо, чтобы вы кого-то выслеживали, что-то вынюхивали и вообще, как это называют в народе, стучали. Мне от вас нужно одно: чтобы вы были рядом, в случае необходимости опознали людей, с которыми дрались, ну и… э… Словом, деретесь вы мастерски, и мне было бы спокойнее, если бы я знал, что у меня за спиной находитесь вы, а не кубометр пустого пространства.

— Опознать, говорите? И для этого мы летим в Москву?

— Иногда вы на удивление быстро соображаете, — одобрительно сказал Полковник. — Научить бы вас владеть лицом, цены бы вам не было! Да, мы летим в Москву именно для этого. Видите ли, Инкассатор, ситуация изменилась. Наши подопечные, похоже, перекочевали поближе к родным пенатам, чтобы шантажировать несчастного папашу на малой дистанции. Похоже, они таким образом пытаются создать видимость целой преступной организации, часть которой находится в Европе, а вторая — в Москве. Действуют они решительно и неглупо, но вы их прокололи в самом начале, и теперь все это — пустые хлопоты.

— Ну и слава богу, — сказал Юрий. — Вы-то чего суетитесь? Пускай себе играют в казаки-разбойники. Надоест сидеть без денег — сами разбегутся в разные стороны: доченька к папочке, а ее приятель… Черт его знает, куда он разбежится, но с горизонта исчезнет непременно и сам сделает все, чтобы никогда больше не попадаться девчонке на глаза. Время работает на вас, и все, что требуется от папаши, — не давать денег.

— Есть два момента, которые ускользнули от вашего внимания, — сказал Полковник. — Во-первых, я человек подневольный и всего-навсего подчиняюсь приказам. А мне приказано найти этого подонка и… э… вразумить. — Он быстро покосился на Юрия, но тот поспешно сделал тупое лицо. — Далее, — продолжал Полковник, сделав вид, что не догадался, о чем подумал его спутник, — не следует забывать о ваших знакомых. О братве, я имею в виду. Мне удалось выяснить, что буквально на следующее утро после вашего поступления в больницу в один из местных полицейских участков обратился некий российский гражданин, накануне арендовавший в Брюсселе джип марки «Форд-эксплорер».

Юрий повернул к нему голову и поднял брови.

— Да-да, — сказал Полковник, — я тоже так подумал. Тем более что гражданин этот был зверски избит каким-то тяжелым тупым предметом — возможно, кулаками. Так вот, он заявил, что ночью на него напали какие-то чернокожие, избили, ограбили и угнали прокатную машину.

Юрий рассмеялся.

— Как удобно иметь под рукой чернокожих, — сказал он. — Знаете, я собирался рассказать полицейским такую же историю: увидел четверых марокканцев на джипе, которые взламывали дверь в соседнем доме, и решил вмешаться…

— Хорошие идеи приходят в умные головы одновременно, — сказал Полковник, сопроводив свои слова удовлетворенным кивком. — И знаете, вам бы поверили. История, конечно, шита белыми нитками, но вам бы поверили, потому что на днях джип нашли. Он лежал на дне затопленного глиняного карьера близ Мелена, и за рулем сидел мертвый марокканец, давнишний клиент местной полиции. Кто-то хорошо потрудился, создавая легенду, способную выдержать хотя бы поверхностную проверку. Думаю, вы сами понимаете, кто это был.

— Основательные ребята, — сказал Юрий, — солидно работают. Сразу чувствуется московская выучка. Местным недотыкомкам такое бы и в голову не пришло.

Полковник проскочил на желтый свет последний светофор и дал полный газ, заставив двигатель протестующе взреветь.

— Да, — сказал он, — ребята решительные. Буквально в тот же день, сразу после полудня, в Льеже был угнан автомобиль марки «Мерседес». То есть угнали, конечно, не один автомобиль, но только этот был найден через несколько часов в Нидерландах, километрах в десяти от голландско-немецкой границы…

— А в том месте, где его нашли, в то же самое время был угнан какой-то другой автомобиль, — закончил за него Юрий. — А они торопятся, иначе не перли бы вот так, напролом.

— Возможно, это просто фирменный стиль, — сказал Полковник. — Возможно, действовать иначе они просто не умеют. Однако недооценивать противника нельзя, и поэтому я соглашусь с вами: да, похоже, они очень торопятся. Вот вопрос: куда? То есть понятно, что домой, в Москву, но почему так поспешно? Боюсь, они напали на след наших беглецов раньше нас.

— Ваших беглецов, — поправил Юрий. — Раньше вас.

— Тогда выходите из машины, — скомандовал Полковник. — Только не обессудьте, я очень спешу и останавливаться не стану.

Юрий посмотрел на спидометр. На спидометре было сто сорок, и стрелка продолжала медленно, но верно клониться вправо. Тогда он посмотрел на Полковника. Лицо Полковника было непроницаемо: казалось, он целиком сосредоточился на управлении автомобилем. Впрочем, Юрий и так знал, что Полковник не шутит: не тот это был человек, чтобы шутить в подобной ситуации.

— Перестаньте вы ломаться, — сказал Полковник через минуту. — Что вы за человек? То лезете помогать, когда вас об этом никто не просит, то, наоборот, отказываетесь помочь, когда в вас нуждаются… Может, вам деньги нужны? Так не беспокойтесь, это очень легко устроить. Ваше участие в операции будет оплачено весьма щедро. Ну, и плюс премия за молчание. Вы поймите, у меня в Москве довольно обширный штат квалифицированных сотрудников, но они ничего не знают об этом деле. Это секрет, вам ясно? Секрет, который знаем вы, я и несчастный, очень состоятельный отец. Нет, конечно, вольному воля. Я даже не стану высаживать вас, а довезу до Москвы, как и собирался. Можете и дальше бить баклуши и драться в ресторанах. Но запомните: если с девчонкой что-то случится, я не стану вам мстить, я просто разыщу вас и проинформирую, чем кончилось дело, и, быть может, дам посмотреть фотографии с места происшествия.

— Я вижу, она вам действительно дорога, — сказал Юрий.

Полковник не ответил, только дернул щекой и еще немного увеличил и без того самоубийственную скорость.

В аэропорту, почти дойдя до стойки регистрации, он вдруг резко остановился и с досадой хлопнул себя по лбу.

— Совсем вы меня заболтали! — воскликнул он. — Чуть было не забыл.

С этими словами Полковник расстегнул свой портфель и вынул из него какой-то сверток.

— Что это? — спросил Юрий.

— Бутерброды испортились, — буркнул Полковник. — Надо выбросить, а то весь самолет провоняет.

Он подошел к мусорной урне и бросил в нее сверток. Сверток глухо брякнул о жестяное дно. Юрий поднял брови.

— Ого! Судя по звуку, эти бутерброды испортились лет триста назад. Не знал, что вы питаетесь камнями.

Полковник сухо усмехнулся.

— «Беретта», — сказал он. — Жаль, так и не довелось воспользоваться.

— Да, — согласился Юрий, — хороший пистолет… то есть я хотел сказать, бутерброд. Действительно, жаль. А мне тут один товарищ в больнице револьвер предлагал. Бельгийский.

— О! — с уважением сказал Полковник. — Это вещь. И много просил?

— Даром, — вздохнул Юрий.

— Ого! — повторил Полковник. — Ну ничего, Юрий Алексеевич. В Москве я вас вооружу так, что пальчики оближете. Ладно, пойдемте, хвастун, — сказал Полковник, — регистрация заканчивается. В Москве посмотрим, на что вы годны. Это вам не морды бить!

— Дались вам эти морды, — смущенно пробормотал Юрий, вслед за ним шагая к стойке регистрации.

Глава 10

— Ну, братва, вот мы, считай, и дома, — радостно объявил Долли, загоняя машину на стоянку перед воротами. — Отсюда покатим первым классом, как буржуи.

На стоянке стояло с десяток машин, владельцы и пассажиры которых бродили по ту сторону проволочной ограды, присматриваясь, прицениваясь, выбирая и что-то прикидывая в уме. Там, за забором, на обширной асфальтированной площадке, стройными рядами стояли сотни полторы автомобилей всевозможных марок и расцветок, штабелями громоздились подержанные автопокрышки, висели на ограде разнокалиберные капоты, дверцы, багажники; в стороне, под навесом, можно было разглядеть черные от пыли и старого моторного масла двигатели, коробки передач, передние и задние мосты, груды колесных дисков и прочие запчасти. Порывами налетавший с той стороны ветерок доносил обрывки русской речи, как будто дело происходило не в десяти километрах от Аахена, а где-нибудь в Подмосковье.

— Не кажи «гоп», — предостерег Грицко, в котором недавние события пробудили осторожность и предусмотрительность.

— Хелло, Долли! — откликнулся Долли, заглушил двигатель и полез из кабины.

Паштет с Хохлом тоже выбрались из душного салона на горячий асфальт стоянки. Хозяйственный Грицко с лязгом задвинул дверь микроавтобуса. Паштет закурил и первым двинулся к воротам, на ходу рассовывая по карманам сигареты, зажигалку и мобильник в треснувшем корпусе. Этот разбитый корпус его бесил, напоминая о нелепой ночной драке, но они рвали когти в такой спешке, что заменить этот копеечный кусок цветного пластика Паштету было некогда.

Они направились прямиком к гаражу, в котором трое перепачканных маслом работяг в поте лица снимали движок с разбитой вдребезги «Мазды».

— Привет, отцы, — сказал им Паштет, останавливаясь в воротах. — Кто у вас тут главный?

«Отцы», похоже, немало повидали на своем веку и сразу поняли, с кем имеют дело.

— Тут — я, — осторожно ответил невысокий узкоплечий мужичонка в грязном фирменном комбинезоне и в пропитанной моторным маслом кепчонке отечественного образца.

Паштет окинул его откровенно пренебрежительным взглядом.

— Непохоже, — сказал он. — Ты что, мужик, русского языка не понимаешь? Кто этот ваш шалман держит? Понял, о чем я тебя спрашиваю?

— Так бы сразу и сказали, — угрюмо ответил работяга, утирая грязный лоб не менее грязным рукавом. — Это вам Серега нужен, он в конторе сидит.

— Серега Череповецкий, что ли? — встрял Долли, из которого сегодня так и перла жизнерадостность.

— Ну да, — сказал работяга.

— Хелло, Долли! Я же говорил, что мы дома!

— Засохни ты, наконец, — сказал Паштет, повернулся к работягам спиной и зашагал к конторе.

Хохол молчал. Он молчал всю дорогу, и в его молчании Паштету чудился нескончаемый обвинительный монолог. Впрочем, Хохол был болтлив в основном за столом и вообще в неформальной обстановке; когда же доходило до дела, он предпочитал не говорить, а действовать. И чем дольше молчал Хохол, тем крепче становилась уверенность Паштета в том, что главное — успеть первым.

Серега Череповецкий с виду был типичный рэкетир с колхозного рынка или, в лучшем случае, гонщик, толкающий лохам пригнанные из-за бугра паленые тачки. Роста в нем было без малого два метра, и все эти два метра основательно обросли тугим жиром. Голова у Сереги была большая, круглая, как баскетбольный мяч, белобрысая и, как водится, стриженная ежиком. Круглая морда с наглыми поросячьими гляделками не столько загорела, сколько обгорела на солнце и теперь более всего напоминала непомерно увеличенный запрещающий сигнал светофора. На Сереге была просторная белая майка с его собственным портретом во всю грудь, широкие шорты до колен, кожаные сандалии на босу ногу и ослепительно-белое кепи с логотипом фирмы «Найк». Этот костюм дополняли массивные золотые часы, толстая цепь на шее — тоже, понятное дело, не оловянная — и болтавшийся на ремешке у правого запястья мобильник в чехле.

В данный момент Серега отдыхал, то есть сидел, задрав ноги на стол, в вертящемся кресле и нежился под тугой струей прохладного воздуха, исходившей от большого напольного вентилятора. На столе рядом с ним стояла открытая бутылка баварского пива, в пепельнице дымилась сигарета. Позади Сереги было огромное, от пола до потолка, заросшее пылью окно, из которого он мог наблюдать за стоянкой. Услышав шум в дверях, Серега задрал голову и приподнял надвинутый на глаза козырек кепи.

— Хелло, Долли! — с порога заорал Долли, устремляясь к нему с протянутой рукой.

Серега снял ноги со стола и привстал, чтобы обменяться с вошедшими рукопожатием. Его помидорная физиономия изобразила осторожную радость: дескать, видеть мне вас, ребята, приятно, но какого черта вы тут делаете в таком количестве и в таком виде? Здесь, сами знаете, не ваша территория…

— Здорово, братва! — протянул Серега, пожимая руки всем по очереди, в том числе Хохлу и Грицко, которых видел впервые в жизни. — Какие люди без охраны! По делу или как?

— Проездом, — сказал Паштет. — У нас тут образовалось что-то типа лишнего автомобиля. Можно, конечно, просто на улице бросить, но мы прикинули, что к чему, и решили: чего, в натуре, добру пропадать?

— Ага, — сказал сообразительный Серега. — Ну, так это не вопрос. А что за телега?

— «Фолькс-шаран», — сказал Долли.

— Что ж, машина солидная, ходовая, — одобрительно произнес Серега. — Ксивы на нее какие-нибудь есть?

— Хелло, Долли! У нас и ключа-то нет!

— А, — сказал Серега. — Ага… Ладно, пошли посмотрим.

Они снова вышли на стоянку, под палящее августовское солнце, в душные запахи разогретого асфальта, металла, резины, моторного масла, бензина и солярки. Впереди двигалась троица, состоявшая из Сереги Череповецкого, Долли и Грицко. Последние что-то горячо втолковывали Сереге — очевидно, расхваливали автомобиль, набивали цену. На некотором удалении от этой шумной компании неторопливо шагали Хохол с Паштетом. Хохол был мрачен, обильно потел и все время утирался серым от дорожной грязи носовым платком. Вся эта катавасия его сильно раздражала. Если вдуматься, Хохол был прав: его, большого человека, оторвали от важных дел, затащили в какую-то Бельгию, где он ничего не потерял, надавали по морде — впервые, наверное, за последние двадцать лет — и в довершение всего заставили принимать участие в вульгарнейшем угоне автомобиля, а также в унизительном процессе его продажи. Понятно, что солидный деловой Хохол вовсе не был рад такому повороту в своей биографии; честно говоря, Паштет тоже не видел причин для радости.

— Гляди веселей, Хохол, — примирительно сказал он. — Хватит искать виноватых. В конце концов, тебя на веревке никто не тащил, ты сам на это дело подписался.

— Вот об этом я и думаю, — вполне мирно откликнулся Хохол. — Сам подписался, это точно. Ну и кто я после этого? До седых волос дожил, а ума не нажил.

— Век живи — век учись, — сказал Паштет.

— И дураком помрешь, — вздохнул Хохол.

— Зато посмотри, тачки кругом какие! — решив сыграть на слабости собеседника, воскликнул Паштет.

— Какие, какие… Паленые, вот какие!

— Ну, паленые… Можно подумать, твой «Хаммер» чистый.

— Так то ж «Хаммер»… Все это дерьмо, что здесь лохам втирают, рядом с «Хаммером» и не лежало. Так, средний класс, серийная дешевка для домохозяек.

— Ну, не скажи. Гляди, какие цацки!

Они шли мимо длинного ряда спортивных и полуспортивных автомобилей — старых, похожих на реактивные истребители, и тех, что поновее, округлых, как морская галька. Хохол удостоил все это разноцветное великолепие лишь беглым пренебрежительным взглядом.

— То-то, что цацки, — проворчал он. — Такие только бабам на Восьмое марта дарить. Перевязал ленточкой, бантик на крышу присобачил, подогнал к подъезду, и она твоя — делай с ней что хош… А ты прикинь, как я в такой машине смотреться буду! Это ж курам на смех!

Они миновали серебристый «Бокстер» с помятым крылом, двухдверный «Мерседес-SLK» с округлой вмятиной на капоте, формой и размером неприятно напоминавшей человеческую голову, прошли мимо черного «БМВ» со слегка поврежденным бампером, бегло осмотрели спортивную «Ауди» и двинулись дальше, к гостеприимно распахнутым воротам.

— На тебя не угодишь, — сказал Паштет и вдруг остановился как вкопанный.

— Что такое? — спросил Хохол, обеспокоенно заглядывая в его разом окаменевшее лицо.

— Погоди, — сказал Паштет. — Погоди-погоди. Погоди-ка…

— Да ты чего? Голову напекло?

Не отвечая, Паштет вернулся назад и остановился перед «БМВ» с помятым бампером.

— Опа, — сказал он.

— Брось, — мигом сообразив, о чем идет речь, сказал Хохол. — Так не бывает, братан. Почему ты думаешь…

— А тут думать нечего, — перебил Паштет, присаживаясь на корточки и трогая рукой помятый бампер. — Чего тут думать, когда я номер помню? Серый! — повернувшись в сторону ворот, зычно окликнул он. — Серега! Давай сюда!

Мордатый Серега вернулся, за ним поспевали Долли и Грицко. Долли сразу понял, в чем дело, и длинно присвистнул.

— Хелло, Долли! — удивленно воскликнул он. — Ну, Пал Палыч! Глаз-алмаз! А мы, бараны, мимо прошли…

— Колись, Серый, откуда тачка? — спросил Паштет, похлопывая ладонью по пыльному бамперу чуть правее вмятины.

— А что такое? — насторожился Серега. — Что-то не так? Вроде не паленая…

— В розыске она, браток, — сказал Долли.

— Ага, — согласился Паштет. — В международном.

Серега неопределенно повел жирным плечом.

— Ну, они у нас все более или менее в розыске… А кто ищет — французы?

— Мы, — сказал Паштет. — Я ее ищу, понял?

— Погоди, Паштет, — сказал Серега, вообразив что-то не то. — Тебя все знают, и я к тебе с полным уважением, но вот так, за здорово живешь… Это же, в натуре, беспредел! Ты не обижайся, но тачка чистая, все бумаги на нее в полном ажуре… Да мне Корней за нее башку отвинтит! Нет, Паштет, базара не будет. Хочешь — вот тебе мобила, звони Корнею и договаривайся с ним сам.

— Да ты чего, в натуре, гонишь? — напирая на него грудью, зашипел Долли. — На кого ты гонишь, а?

— Уймись, — сказал ему Паштет, встал с корточек и, отряхивая ладони, повернулся к Сереге, круглая морда которого была уже далеко не такой красной и самодовольной, как минуту назад. — Ты не понял, Серый. С Корнеем договориться — не вопрос, но мне нужна не тачка, а люди, которые ее тебе подогнали.

— А, — сказал Серый. — Так бы сразу и сказал, а то тачка, тачка… Люди как люди. Какой-то чернявый фраерок с девкой. Девка — пальчики оближешь, я бы с такой покувыркался. Тачка ее, документы в порядке, без балды, настоящие. Отдали за… — он осекся, замялся, что-то прикинул и закончил: — Недорого, в общем, отдали, но, конечно, не даром.

— Когда? — спросил Паштет, сделав вид, что не заметил заминки.

— Да пару дней назад… Позавчера, что ли. Если хочешь, я могу в журнале посмотреть.

— Не надо, все совпадает. Так куда, говоришь, они рванули?

— Я ничего не говорю, — сказал Серый, — а рванули они, кажется, в Москву. Девка, когда деньги в сумочку прятала, сказала что-то вроде: «В Москве пригодятся». А пацан вроде недоволен был: тачку, наверное, пожалел. Да оно и понятно, в Москве они бы за нее впятеро больше взяли, а если бампер поправить, то и вдесятеро…

Паштет многозначительно переглянулся с Хохлом.

— Ох-хо-хонюшки, — вздохнул тот. — Когда ж я домой-то попаду?

— Тебя никто не держит, — сказал Паштет. — Я как-нибудь сам справлюсь.

— Ты-то справишься, — сказал Хохол, — а денежки мои как же? Тебе ведь одного надо — урода этого размазать, а я его сперва подоить хочу.

— Ну так и не скрипи. Не остановится без тебя твоя тяжелая промышленность.

— А кто ее знает? Может, и остановится.

— Ну, так запустишь снова. Делов-то!..

Хохол что-то пробормотал, явно не слишком обрадованный перспективой запускать остановившуюся тяжелую промышленность родного Днепропетровска, но Паштет уже снова повернулся к Серому.

— Теперь по тачке, — сказал он, и Серега опять поскучнел. — Тачка мне нужна. Возьмешь взамен «Ша-ран», и мы в расчете, идет?

— Да ты что, Паштет, — заныл Серега, — что ты, в натуре, не понимаешь? Спортивный «БМВ», чистенький, прошлогодний, против паленого «Шарана» без ключей? Ну, беспредел же!

— Ты что-то часто повторяешь «беспредел», — заметил Паштет, закуривая и с добрым прищуром глядя на Серегу. — Видно, просто не знаешь, что такое настоящий беспредел. Не приходилось, наверное, видеть… Это, Серега, пробел в твоем образовании. Надо бы его ликвидировать. Ты как считаешь, Долли?

— На раз, — сказал Долли, подмигивая Сереге подбитым глазом. — Организуем без вопросов. Хелло, Долли! Это немного больно, и порядок потом придется долго наводить, зато, Серый, всем будешь рассказывать: я, мол, видал настоящий беспредел, в натуре.

Фирменный, от самого Паштета… А? Так откуда начнем? — деловито заключил он.

— Вы, пацаны, меня на понт не берите, — сказал Серега, затравленно озираясь по сторонам. — Вас тут четверо, а если я свистну…

— А если мы свистнем? — ласково перебил Долли. — Сам считай: Москва — раз, Украина, — он кивнул в сторону Хохла, — два… Продолжать?

— Ты еще Казахстан позови, — проворчал Сере-га. — Было бы из-за чего гнилой базар тереть…

— Вот именно, — сказал Паштет. — Хороший ты парень, Серега. Умный, душевный… Ну, давай, тащи ключи, а то мне уже, в натуре, голову напекло.

Серега, вздыхая, пошел в контору за ключами от «БМВ». Долли попинал колесо, хихикнул и сказал, глядя ему вслед:

— Вот уж, в натуре, взяли на голый понт. Только я никак не въеду, Паштет, зачем тебе это корыто. Договорились же на поезде! Взяли бы купе, как белые люди, затарились бы водярой…

— В купе шашлык жарить не разрешают, — сказал Паштет, — а мне в последнее время водяра без шашлыка как-то не в кайф. Вы извините, братва, но я поеду на машине. Если кто хочет, могу подбросить.

— Таможня, — скривился Долли, — погранцы… Нет, Пал Палыч, я лучше поездом.

— Ладно, — сказал Паштет. — В Москве созвонимся. А ты, Хохол?

— Я тоже поездом, — сказал Хохол. — Маловата машинка, да и в большой не очень-то раскинешься. А я уже которую ночь сидя кемарю, как бомж на вокзале. Надоело. Только скажи мне, Паша, как другу: зачем, а? Что это за фокусы?

— Машина хорошая, — сказал Паштет. — Обвяжу ленточкой и жене подарю, как ты советовал. Только сначала яйца этого барана к зеркальцу подвешу — вместо колокольчиков, понял?

— А, — сказал Хохол, — ясно. Эмоциональный ты человек, Паша. Но это дело семейное, мне в него лезть не резон. Свои бабки я в случае чего и с кастрата получу. Так даже смешнее. До вокзала-то подбросишь?

— Без базара, — ответил Паштет. — Долли, загоняй «Шаран»! Спроси у Серого, куда ставить, и загоняй.

* * *

Юрий отпустил такси за два квартала от дома и пошел пешком. Недавно прошел дождь, кроны лип на бульваре блестели, как лакированные. Чугунная решетка парка тоже блестела, и мокрый асфальт зернисто поблескивал, расплывчато отражая силуэты проносившихся в вихре грязных брызг автомобилей. Пахло прибитой пылью, зеленью, выхлопными газами и еще чем-то неуловимым, присущим только Москве. Безвыездно живя в городе, Юрий переставал замечать этот запах, но стоило ему отлучиться из Москвы хотя бы ненадолго, как по возвращении он мягко ударял в ноздри, будто говоря: ну, вот ты и дома.

«Ну, вот я и дома», — подумал Юрий, сворачивая с бульвара и привычно погружаясь в запутанный лабиринт старых пятиэтажек, заросших буйной зеленью дворов, проездов, скамеечек с неизменными старушками, бельевых веревок, обреченных на снос, но так и не снесенных железных гаражей, трансформаторных будок, детских качелей, покосившихся беседок и вросших в землю песочниц. Он шел, привычно отмечая знакомые детали и фиксируя в памяти произошедшие за время его отсутствия перемены. Старый «Москвич» на спущенных шинах, с радужными от времени стеклами и облезлыми грязно-зелеными бортами совсем врос в асфальт, через решетку радиатора пробился какой-то наглый сорняк; от помойки все так же разит тухлятиной, и даже баки в кирпичной загородке как будто те же, что и раньше, зато на стене старой котельной прибавилось надписей. Раньше писали мелом: «Оля + Коля = любовь» или, к примеру, «Юра — дурак», а теперь перешли на аэрозольные баллончики и пишут все больше не по-русски. Называется это дело «граффити», и получается иногда очень даже ничего… А вон и дядя Саша — совсем седой, пузатый, в неизменной майке без рукавов и, как всегда, с озабоченным видом ходит вокруг своей «Волги», словно исполняет ритуальный танец. Как будто, если описать вокруг этой колымаги определенное количество кругов, она заведется и поедет… Но терпения на то, чтобы сделать столько кругов, сколько надо, у дяди Саши вечно не хватает, он вооружается рожковым ключом и лезет под капот, как укротитель в пасть крокодила, и, как всегда, ничего у него не получается — «Волга» совсем старенькая и едет крайне неохотно.

— Здравствуйте, дядя Саша, — сказал Юрий, проходя мимо. — Что, опять не заводится?

Дядя Саша вынырнул из-под капота и, близоруко щурясь, всмотрелся в Юрия.

— А, Юрик, привет! Не заводится, зараза упрямая! Даже не знаю, что с ней делать.

— В утиль сдайте, — искренне посоветовал Юрий.

— Экий ты быстрый — в утиль! А другую кто мне купит — ты? Нет, она у меня еще побегает! Машина-то — зверь! Ты посмотри, железо какое! На ней же гвозди ровнять можно! Она еще меня переживет!

— Боже сохрани, — сказал Юрий и от нечего делать заглянул под капот. — Лучше уж вы ее.

— Это вряд ли, — авторитетно заявил дядя Саша. — В гроб она меня загонит, это факт.

Под капотом было грязно и очень просторно, хоть на ночлег устраивайся. Некоторое время Юрий пытался сообразить, чего тут не хватает, а потом вспомнил, что это не «Мерседес», а «Волга», и озадаченно покрутил головой: надо же, отвык!

— Где это тебя так разукрасили? — спросил дядя Саша. — Опять подрался?

— Споткнулся, — сказал Юрий, попрощался с дядей Сашей и пошел дальше.

Возле самого подъезда его окликнул знакомый голос. Голос этот, довольно пропитый, раздался, как обычно, из кустов сирени, за которыми прятался незаметный с дороги столик, давным-давно облюбованный доминошниками. Там, в вечной прохладной тени, от рассвета до заката стучали костяшки домино, раздавались азартные вопли игроков и болельщиков да порой украдкой звякало стекло и булькала жидкость — укрывшись за сиренью от недремлющего ока своих законных половин, мужики попивали портвейн, по русской традиции занюхивая это дело рукавом.

Юрий вздохнул и вполголоса пробормотал: «Черт бы тебя побрал!» Впрочем, ему вспомнилось, как неделю назад он готов был отдать все на свете, лишь бы посидеть вечерок в компании Сереги Веригина, которому и принадлежал окликнувший его голос. Он остановился и обернулся.

Серега спешил ему навстречу, красный, лохматый и встопорщенный. На носу у него багровела свежая царапина, придававшая Сереге какой-то несолидный, вздорный вид. При всем при том красная его физиономия выражала радость, и Юрий знал, что радость эта искренняя. Серега полагал себя великим психологом и знатоком жизни, но все его хитрости обыкновенно были видны невооруженным глазом, из-за чего Юрий давно постановил для себя считать Серегу человеком безвредным.

— Юрик, братуха! — хрипло заорал Веригин, уже издали распахивая объятия. — Живой, бродяга! А у нас чего только про тебя не болтают! А я сразу им всем сказал: нашего Юрика, говорю, так просто не возьмешь. Его, говорю, ломом не убьешь, нашего Юрика! Ну, и кто прав?! Где ж тебя носило столько времени, чертяка?

— С плечом поаккуратнее, — сказал Юрий, ловко уклоняясь от объятий. Это дало ему повод уклониться заодно и от последнего, не слишком удобного вопроса, потому что Веригин немедленно переключил свое внимание на полученные Юрием увечья.

— Так, — протянул он, отстраняясь и с видом знатока оглядывая Юрия с головы до ног. — Рука на перевязи, башка пластырем залеплена… Знакомая, блин, картина. Когда ж ты уймешься-то, браток? Ведь не мальчик уже! Вот, посмотри хоть на меня…

— Вот-вот, — сказал Юрий, — посмотри на себя.

— Чего? — не понял Серега. Потом он спохватился и дотронулся до царапины на носу. — А, это! Так это моя грымза опять бесчинствует. Нет, скажи ты, не баба, а Пиночет! Где был, что делал, почему опять нажрался… И не нажрался я, а выпил с хорошими людьми, ясно тебе, лахудра?!

Последние слова Серега выкрикнул, обращаясь к своему окну — соседний с Юрием подъезд, второй этаж, третье слева, с ядовито-зеленой рамой. Это была тактическая ошибка; орать так громко, наверное, не стоило. На втором этаже немедленно стукнула форточка, в нее просунулась женская голова в неизменных крашеных кудряшках и вкрадчиво произнесла:

— Ты чего это сейчас сказал? Ты чего сказал-то, а? Вот приди только домой, я тебе покажу хороших людей! Я тебе покажу лахудру!

— О! Людок! — обрадовался Серега. — Смотри-ка, услышала, — добавил он гораздо тише. — Не баба, а аэродромный локатор…

— Я тебе покажу локатор! — пообещала Людмила Веригина, у которой действительно был отменный слух. — А ну марш домой!

— Людок, погода-то какая! — залебезил Веригин. — Смотри, Людок, кто приехал!

Сцена была до боли знакомая. «Дома», — снова подумал Юрий.

— Здравствуйте, Люда, — сдерживая улыбку, сказал он торчавшей из форточки голове.

— Здравствуйте, Юрий Алексеевич! — сладким голосом пропела Людмила Веригина, которая, кажется, действительно только теперь заметила Юрия. — С возвращеньицем вас! Уже освободились?

— Что? — растерялся Юрий. — Откуда освободился?

Но Людмила Веригина уже забыла о нем.

— Веригин, марш домой! — рявкнула она унтер-офицерским голосом. — Я тебе покажу погоду!

Форточка захлопнулась с такой силой, что задребезжали стекла.

— Блин, — сказал Веригин. — Важней всего погода в доме… Ну ничего, русские не сдаются!

— Погоди, — сказал Юрий. — О чем это она? Откуда я освободился?

— Да что ты ее слушаешь, бабу! — с досадой сказал Веригин. — Старухи у подъезда сплетничают, а она повторяет… Правда, печать у тебя на двери я сам видел, своими глазами. Пластилиновая, с орлом, все чин-чином. Ну, Юрик, я, наверное, пойду?

— Конечно, — сказал Юрий. — Пока. Приятно было повидаться.

— Мы с тобой еще посидим! — крикнул Веригин и поспешно скрылся в подъезде.

Юрий почесал в затылке, прошел последние метры по корявому асфальту дорожки, ступил на знакомое крылечко, толкнул обшарпанную дверь и вошел в свой подъезд. В ноздри ударили знакомые запахи, в глаза бросились знакомые надписи на облупившихся стенах. Юрий вспомнил обставленную цветочными горшками лестницу в доме, где он снимал квартиру в последнее время, лакированные перила красного дерева и ковровую дорожку на ступеньках. Здесь, в подъезде его детства, казалось, что такого просто не бывает.

В почтовом ящике было пусто, если не считать уже успевшей запылиться повестки, в которой Юрию предлагалось явиться на Лубянку для допроса «по интересующему его делу». Там так и было написано: «По интересующему вас делу». Повестка была выписана полтора месяца назад; Юрий усмехнулся, покачал головой, скомкал повестку и засунул бумажный шарик в задний карман джинсов.

На двери квартиры действительно красовалась печать. Юрий небрежно оборвал бечевку, соскреб засохшие до каменной твердости плямбы синего пластилина, отпер дверь и вошел. Квартира встретила его полумраком, нежилыми запахами и тишиной. Он немного постоял в узкой, как встроенный шкаф, прихожей, привыкая к тому, что снова дома, что опять вернулся, что стремиться больше некуда и не о чем тосковать, а потом закрыл за собой дверь и щелкнул выключателем.

На темном дощатом полу прихожей виднелись светлые пыльные следы. Следов было не так чтобы очень много, но порядочно. Просто от нечего делать Юрий поставил ногу рядом с одним из них, с краю, хотя и без этой проверки знал, что следы не его. След на полу оказался размера на полтора меньше ноги Юрия. «Мозгляк хренов», — подумал Юрий о проводившем обыск чекисте и шагнул в комнату.

Здесь все было перевернуто вверх дном, как будто господа чекисты не столько искали компромат, сколько срывали злость. Да так оно, наверное, и было; Юрий подумал, не поискать ли ему по углам подброшенный героин или оружие, но потом решил, что делать этого сейчас не стоит: зачем оставлять на липовых уликах липовых преступлений самые настоящие отпечатки пальцев? А в случае чего Полковник не выдаст…

Он заметил, что все еще держит в руке синий пластилиновый шарик, и пошел на кухню, чтобы бросить бывшую печать в мусорное ведро. На кухне тоже царил полный разгром: мусорное ведро было перевернуто, и его содержимое разлетелось по всей кухне, как будто его нарочно распихивали по углам ногами. «Это мне наука, — подумал Юрий. — Надолго уезжая из дома, не забудьте обесточить помещение и вынести мусор… Да только я ведь не знал, что уеду, да еще так надолго!»

— Суки, — сказал он вслух, поднял ведро и бросил в него пластилин. Синий шарик громко стукнулся о пластмассовое дно. Юрий подобрал в углу сломанный веник, нашел совок и стал собирать разбросанный по полу мусор.

Он сметал мусор на веник, высыпал в ведро и думал о том, что ему, Юрию Филатову, или, как называл его Полковник, Инкассатору, легче перенести такое вот грубое вторжение в свою личную жизнь, чем какому-нибудь мелкому чиновнику, которому он, помнится, так завидовал, сидя в Бельгии. Юрий знал, что порой, прямо по Шекспиру, люди теряют много больше, чем неприкосновенность своего жилища. Всю свою жизнь, начиная лет с двадцати, он только и делал, что терял — сначала иллюзии, потом друзей, молодость, здоровье, отца, маму, профессию, призвание… Потом он начал терять одну работу за другой, но это уже не имело значения. А что он приобрел? Опыт? Да кому он нужен, такой опыт! Деньги? Опять же, кому они нужны? Потратить их сам он не сможет, а оставить некому… Даже новыми друзьями не обзавелся. Есть, правда, Димочка Светлов, но для него, Димочки, Юрий Филатов не столько друг, сколько любопытный феномен, представитель редкого, вымирающего вида, этакий симпатичный динозавр, которого следует всячески оберегать, а по ходу дела изучать и описывать в своей желтоватой газетке… Да и могло ли быть иначе? Чересчур велика разница в возрасте, жизненном опыте и взглядах на жизнь, чтобы можно было говорить о настоящей дружбе…

Да что там дружба! Кто о ней в наше время вспоминает? Другом теперь называют кого угодно, по принципу: если не враг, значит, друг. Но он, Юрий Филатов, к сорока годам даже женой не удосужился обзавестись! Нет у него жены и, что характерно, не предвидится. Никто не выставит голову в окошко и не гаркнет: «Филатов, домой!» И пол никто не подметет, и обед не приготовит…

Вот про обед он вспомнил зря. Не вовремя он вспомнил про обед, потому что, проходя мимо гастронома, даже не подумал, что в доме нечего есть. Воздухом московским дышал, свободой наслаждался… «Свобода — это осознанная необходимость». Кто сказал? Ленин? Маркс? Энгельс? Да черт их теперь разберет, кто из них что сказал, давно все в кучу перемешалось… Тут ведь главное что?.. Осознал, что жрать охота? Осознал. Осознал, что еды в доме нет? Тоже осознал. Вот теперь осознай, что надо идти в магазин, и валяй. В смысле, свободен. Можешь идти, а можешь и не идти, если согласен потерпеть…

В магазин Юрию идти не хотелось. Сам не зная, на что надеется, он открыл холодильник и с некоторым удивлением обнаружил, что тот, оказывается, работает: внутри горел свет, и оттуда веяло легкой прохладой. Правда, есть было нечего и там, но в обросшей сугробами инея морозильной камере Юрий обнаружил смерзшуюся до каменной твердости пачку пельменей. Пачка была варварски разодрана, видно было, что в ней рылись, но сожрать пельмени или просто разбросать их по полу совести у господ чекистов, видимо, все-таки не хватило.

— Хе, — сказал Юрий, вынимая пачку из морозилки и подбрасывая на ладони, — хе-хе! Живем!

Он поставил на газ кастрюлю с водой и стал рядом, чтобы не пропустить момент, когда вода закипит. Газ исправно горел, холодильник жужжал и пощелкивал в углу. «Кстати, — подумал Юрий, — а где же счета? Где эти милые сердцу каждого россиянина бумажечки, отпечатанные на древнем принтере и с большой экономией краски? Где счет за газ, за квадратные метры, за свет, за воду? Где счет за телефон?» Вспомнив про телефон, который давно должны были отключить за неуплату, Юрий сбегал в комнату, снял трубку с архаичного, оставшегося от мамы аппарата и послушал. В трубке исправно гудело, линия работала.

«Что за черт? — подумал он. — Телефон работает, а это значит, что счета оплачены. Опять Полковник? Да нет, он же все-таки не добрая фея… Светлов, наверное. Приходил, добрая душа, забирал счета и аккуратно оплачивал, чтобы меня, чего доброго, в придачу ко всему из квартиры не выселили…»

Вода в кастрюле уже кипела, весело пузырясь, пар столбом валил к низкому, давно нуждавшемуся в побелке потолку. Юрий отыскал соль (она была рассыпана ровным слоем по верхней полке кухонного шкафчика), подсолил воду и высыпал туда пельмени, всю пачку, потому что есть ему хотелось просто патологически. Вода перестала кипеть, помутнела; Юрий помешал в кастрюле ложкой, чтобы пельмени не прилипли к донышку, отошел к окну и закурил.

В дверь позвонили. «Начинается, — подумал Юрий. — Идите к черту, меня нет дома». Потом он вспомнил, что печать на двери сорвана, а замок не заперт. Если это приперся ускользнувший от жены Веригин, то его, наверное, лучше встретить в прихожей: выпирать незваного гостя легче, когда он стоит на пороге, чем когда он уже добрался до кухни. А если это не Веригин, а кто-то другой… Что ж, тем более!

Юрий открыл дверь. На пороге стоял рослый молодой человек, одетый с подчеркнутой официальностью. На нем были черный деловой костюм с белой рубашкой и галстуком и сверкающие даже в полумраке лестничной площадки туфли. Он был гладко выбрит, короткая прическа лежала волосок к волоску, и стоило Юрию открыть дверь, как в прихожей запахло дорогой туалетной водой.

— Так, — без излишней приветливости сказал Юрий, демонстративно оглядев гостя с ног до головы. — Вам кого?

— Меня прислал Полковник, — ответил молодой человек.

— Ага, — сказал Юрий. Он ожидал совсем другого и намеревался потребовать у молодого человека удостоверение и ордер, так что теперь не сразу сообразил, что еще сказать. — Ага, так… Ну, тогда заходите. Извините, у меня не прибрано.

Молодой человек вошел в квартиру. Юрий попятился, впуская его в комнату, а потом вышел в прихожую и запер дверь. Когда он вернулся, молодой человек смирно стоял на месте, заложив руки за спину, и с любопытством озирал творившийся в квартире кавардак. Когда Юрий вошел, парень сразу погасил сверкавший у него в глазах огонек любопытства и принял строгое официальное выражение. «Дрессированный парнишка», — подумал Юрий. Он вспомнил слова Полковника о состоящем под его началом штате квалифицированных специалистов.

— Присядете? — спросил Юрий.

— Благодарю вас, не стоит, — вежливо ответил молодой человек, едва заметно, но при этом очень выразительно косясь на заваленные тряпками диван и кресла. — Я не задержу вас надолго. Полковник просил передать вам это.

Он извлек из-под полы пиджака и, держа за ствол, протянул Юрию пистолет. Пистолет был крупный, тускло-серебристый, с толстой черной рукояткой. Юрий с первого взгляда узнал хит последних сезонов — семнадцатизарядный австрийский «глок», выполненный из композитных материалов и потому невидимый для детекторов металла.

— Кучеряво, — сказал он, принимая пистолет и выщелкивая обойму. Обойма была полна. — Это все?

Молодой человек молча протянул ему картонную коробку с патронами; поверх коробки лежала какая-то бумага, и, заглянув в нее, Юрий с удивлением убедился, что это выправленное по всей форме разрешение на ношение огнестрельного оружия.

— Ого, — сказал Юрий, разглядывая подписи и печати, — вот это оперативность! Когда же он успел, ведь только что прилетели!

— Все необходимые бумаги были подготовлены заранее, — сообщил молодой человек. Голос у него был негромкий, хорошо поставленный, как у диктора с центрального телевидения, да и фразы он строил так же — грамотно, литературно, без единого лишнего слова, точь-в-точь как Полковник. — Привыкайте, Юрий Алексеевич, ведь отныне вы — наш сотрудник.

— Вот это уже новость, — хмурясь, сказал Юрий. — Вот, что… коллега. Вы передайте, пожалуйста, Полковнику, что…

— Вы все передадите ему сами, — корректно перебил молодой человек. — Полковник ждет вас через два часа вот по этому адресу.

Он протянул Юрию карточку, и Юрий ее машинально взял, подумав при этом, что вежливость, оказывается, — страшное оружие.

— Ну конечно, — недовольно проворчал он, вчитавшись в адрес, — другой конец Москвы. Пока доберешься… Что у него, горит, что ли? Я даже перекусить с дороги не успел! Пока до метро, пока на метро, да и от метро, наверное, минут двадцать, а то и все полчаса…

— Не беспокойтесь, — сказал молодой человек, — на метро ехать не придется. Возьмите, это ваше.

С этими словами он протянул Юрию брелок с ключом. Брелок показался Юрию знакомым, ключ тоже; повертев его в пальцах, Юрий убедился, что это ключ от его машины, которую он, честно говоря, считал безвозвратно утраченной.

— Обалдеть можно, — искренне сказал он. — Слушайте, коллега! По-моему, вы никакой не коллега, а фокусник из цирка. Давайте выкладывайте, что там у вас еще в карманах!

Молодой человек позволил себе улыбнуться.

— Больше ничего, — сказал он. — Ничего, что предназначалось бы вам. Пока, — добавил он, подумав секунду.

— Ну, слава богу, — сказал Юрий. — Может, все таки присядете? О! У меня же пельмени варятся. Хотите пельмешек?

Молодой человек едва заметно повел носом, втягивая ноздрями распространявшийся со стороны кухни вкусный запах.

— Благодарю вас, — сказал он, — как-нибудь в другой раз. Меня ждут.

— Ах, так… Ну что ж, тогда… В общем, спасибо.

— Всего хорошего, Юрий Алексеевич, — сказал молодой человек. — Не беспокойтесь, я сам открою, а то прихожая у вас…

— А вы доложите об этом Полковнику, — посоветовал Юрий. — Глядишь, в следующий раз у меня и прихожая станет побольше, и квартира…

Молодой человек еще раз вежливо улыбнулся и ушел. Юрий запер за ним дверь, а потом вернулся на кухню и подошел к окну, на ходу выключив газ под кастрюлей с пельменями.

Под окном, точно на том же месте, куда ее обычно ставил Юрий, стояла его серая «Вольво», которую он в мыслях давно похоронил. Сзади машину подпирал огромный черный внедорожник «Шевроле». Из подъезда вышел новый знакомый Юрия, сел рядом с водителем, джип круто вывернул колеса, аккуратно объехал машину Филатова и, газанув, скрылся из виду.

— Е-мое, — сказал Юрий и отправился есть пельмени.

Глава 11

Уже сидя за рулем, он вспомнил, что оставил сигареты на подоконнике в кухне. Пистолет, видите ли, взял, а сигареты оставил! Возвращаться за ними не хотелось. «Плохая примета — возвращаться, — подумал Юрий. — Черт с ними, остановлюсь у киоска и куплю».

Он запустил двигатель и осторожно тронулся с места. Вопреки его опасениям, машина пребывала в идеальном состоянии. Бак был залит под завязку, двигатель работал ровно и почти бесшумно, руль поворачивался легко, без усилий. Перед тем как вернуть машину Юрию, ее помыли и даже, кажется, отполировали; в салоне тоже царила идеальная чистота, и даже из бардачка ничего не пропало. «Ай да Полковник!» — подумал Юрий, выезжая со двора на шумный бульвар.

Он остановился на углу и купил сигарет. В соседнем киоске продавали печатную продукцию. Юрий прошел мимо, но тут в глаза ему бросился свежий номер «Московского полудня», лежавший на самом видном месте. Юрий с раскаянием вспомнил, что так и не позвонил Светлову, и, чтобы хоть как-то успокоить совесть, купил газету, которую с некоторых пор редактировал Дмитрий. Газету он сложил и засунул во внутренний карман пиджака, который надел, чтобы спрятать под ним пистолет.

Тем временем с низкого серого неба опять начал накрапывать дождик, и Юрий поспешно нырнул в машину. Порезанное плечо отозвалось на это излишне резкое движение тупой ноющей болью, но боль скоро прошла, и Юрий, запустив двигатель, поехал по указанному в записке адресу.

В свое время он довольно долго водил такси, и, как оказалось, ничего с тех пор не забыл. Он рассеянно вел машину, думая обо всем сразу и ни о чем, а тело, предоставленное само себе, отлично справлялось с поставленной задачей: играло педалями, переключало передачи, включало указатели поворотов, посылая автомобиль в боковые улицы, в объезд пробок. Это был многолетний навык, почти превратившийся в инстинкт; опытный водитель и коренной москвич, Юрий двигался по запруженным улицам с такой же бездумной легкостью и так же безошибочно, как по собственной однокомнатной хрущевке.

Место, где Полковник назначил ему встречу, оказалось двухкомнатной квартирой, расположенной на восьмом этаже шестнадцатиэтажного дома и обставленной с безликой элегантностью офиса туристической фирмы-однодневки. Здесь был мягкий кожаный диван для посетителей, пара легких офисных стульев, два стола; на одном из них стоял выключенный компьютер, а на другом, письменном, Юрий увидел громоздкий аппарат факсимильной связи.

Полковник пожал ему руку.

— Извините, что не дал вам времени отдохнуть с дороги, — сказал он, провожая Юрия в комнату, — но иначе нельзя. Обычно я работаю на результат, а восьмичасовой рабочий день существует для тех, кто просто отбывает номер. Судя по тому, что я о вас знаю, вы должны разделять мое мнение. Присаживайтесь, прошу вас. Нет, не сюда. К столу, пожалуйста. Нам необходимо кое-что уточнить. Если хотите, можете курить.

Он был, как обычно, сух, вежлив и деловит, но за всем этим Юрию почудилось какое-то тщательно скрываемое напряжение. Решив пока не задавать вопросов, Юрий присел к столу и приготовился слушать. Полковник сел напротив, выдвинул ящик, порылся в нем и положил на стол какую-то папку. Папка была самая обыкновенная, из белого картона, с тесемками из ботиночных шнурков.

— Итак, — сказал Полковник, развязывая тесемки и открывая папку, — приступим. Помнится, вы сказали, что одного из тех людей, с которыми вы подрались, приятели называли Паштетом.

— Да, — сказал Юрий. Он закурил, и Полковник подвинул к нему пепельницу. — Паштетом. Еще там были Долли и какой-то Грицко — не знаю, имя это, фамилия или кличка…

— Неважно, — сказал Полковник. — Займемся пока Паштетом. Вообще-то, Паштетов много, каждого второго Павла кто-нибудь да зовет Паштетом — ну, Паша, Паштет… Банально, правда? И все же… Взгляните-ка, это не ваш Паштет?

Он вынул из папки и положил на стол перед Юрием фотографию — не само фото, а всего-навсего скверную копию, переданную по факсу. Впрочем, ошибиться было невозможно.

— Да, — сказал Юрий, — это он.

Полковник заметно помрачнел, убрал фотографию Паштета и вынул из папки другую.

— А это Долли?

Юрий поморщился, пытаясь припомнить черты лица Долли. Баскетбольную фигуру он помнил отлично, голос тоже, а вот лицо… Фотография помогала слабо: она была еще хуже, чем фотография Паштета.

— Трудно сказать. Фото скверное, да и запомнил я его не так хорошо, как Паштета. Да и темно там было, елки-палки!

Полковник заглянул в какую-то бумагу.

— Рост сто девяносто три, — сказал он, — вес восемьдесят пять — этакая жердь… Возраст — двадцать восемь, и все время повторяет одну и ту же фразу…

— Хелло, Долли, — сказал Юрий.

— Совершенно верно, — сказал Полковник, сверившись со своей шпаргалкой. — Да, это они, черт бы их подрал… Это плохо, Инкассатор.

— Почему? — спросил Юрий. — Я думал, знать противника в лицо — это хорошо. Все-таки какой-то прогресс…

— Прогресс, — задумчиво повторил Полковник. — Ядерное оружие, знаете ли, тоже в некотором роде прогресс. Ну ладно. Теперь займемся другими двумя — украинцами…

— Один точно украинец, — сказал Юрий, — этот самый Грицко. Но он мелкая сошка, его номер шестой. А вот второй… Постарше, лет сорока пяти, полный, приземистый, смуглый, виски седые… По имени его никто не называл, и сам он не представлялся.

— Понятное дело, — согласился Полковник. — Но небезызвестный Паштет, по имеющимся у нас данным, уже пару лет водит довольно тесную дружбу с одним украинским деятелем по кличке Хохол… Черт, ну и погоняло! У этих уголовников никакой фантазии! Впрочем, это нам на руку. Посмотрите-ка, это не он?

Юрий посмотрел.

— Он.

Полковник крякнул.

— Просто отвратительно! — воскликнул он. — А вы не ошиблись? — спросил он с оттенком надежды. — Все-таки я нарушил процедуру опознания. Нужно было, наверное, предложить вам выбрать из нескольких снимков…

— Я не ошибся, — сказал Юрий. — А в чем, собственно, дело? К чему это вы — о ядерном оружии, о прогрессе?..

Полковник склонил голову и некоторое время сосредоточенно массировал пальцами переносицу.

— Видите ли, — сказал он, не поднимая головы, — Павел Пережогин, он же Паштет, является одним из самых известных в Москве бригадиров. Это довольно крупная фигура, с ним считаются, к его слову прислушиваются — в определенных кругах, разумеется, но круги эти очень широки. Очень широки… Насколько я понял из полученных данных, среди его хороших знакомых имеется даже парочка думских депутатов, а это, сами понимаете, уровень… А этот Хохол — и вовсе любопытная фигура. Начинал он примерно так же, как Паштет, но за последние два года полностью прибрал к рукам контроль над некоторыми гигантами украинской тяжелой промышленности. Понимаете?

— Не понимаю, — сказал Юрий. — Пуле все равно, да и мне тоже. Один раз я им морды набил и, если доведется, еще раз набью.

Полковник покачал головой.

— Вот именно, — сказал он, — набили морды. Да еще и при таких, мягко говоря, необычных обстоятельствах. Скажите, вам самому это не кажется странным?

— Что именно? Хотя… Погодите-ка… Вот черт! Действительно! Как же я сразу не сообразил? Такие тузы, и вдруг — взлом, фомка, какие-то чернокожие утопленники, угнанные машины…

— То-то и оно, — с мрачным удовлетворением произнес Полковник. — С чего бы это? Вы сказали, что их интересовал парень, но теперь, узнав, кто они, я начинаю в этом сомневаться. Что он мог натворить такого, этот мелкий альфонс, чтобы такие люди сами, лично, гонялись за ним по всей Европе?

Юрий пожал плечами и закурил еще одну сигарету. Полковник тоже закурил, глядя на него с таким выражением, словно ждал, что Юрий прямо сейчас, сию минуту, все ему растолкует.

— Вы опасаетесь, что им может быть нужна девушка? — сказал Юрий. — Но это тоже не лезет ни в какие ворота. Парень, девушка — какая разница? Если они действительно такие крутые, могли бы послать туда квалифицированных исполнителей, а сами сидели бы дома… Ведь им удалось оттуда вовремя убраться только благодаря счастливой случайности! Еще немного, и вы нашли бы нас всех в одной камере — и меня, и этих ваших тузов. Нет, правда, это очень странно. Как говорится, не их уровень.

— Странно… — повторил Полковник. — То-то и плохо, что странно! На самом деле, если что-то кажется нам странным, это означает, что мы чего-то не знаем, не умеем разглядеть и объяснить. В таких делах, как это, нет ничего хуже странностей. Странность — это опасность, тем более грозная, что мы не в состоянии ее верно оценить. Столкнувшись со странностью, поневоле приходится ждать удара со всех сторон сразу, занимать круговую оборону. А это приводит к распылению сил, не говоря уже о том, что оборона — самая проигрышная из тактик… Простите, мне нужно сделать звонок.

Он убрал папку обратно в ящик стола, запер ящик на ключ, вышел в соседнюю комнату и плотно закрыл за собой дверь. Стало слышно, как он говорит по телефону. Слов было не разобрать, на столе ничего интересного не наблюдалось, и Юрий, вынув из кармана, развернул на коленях «Московский полдень» — газету, вызывавшую у него теплые чувства, поскольку в свое время он успел в ней поработать и знал всех сотрудников в лицо и по именам.

«Сенсация!» — огромным жирным шрифтом кричал заголовок на первой полосе, сразу под названием газеты. «Очень оригинально, — со снисходительной улыбкой подумал Юрий. — Ребята в своем репертуаре. Черт, ну что это такое! Сенсация у них, видите ли: в Подмосковье поймали бородатую женщину с тремя ногами… Мирон был классным редактором, настоящим профи, и Димочка не хуже, а газетка все равно дерьмовая, только на растопку и годится. Ничего не помогает… Специфика такая, наверное. У каждого своя ниша, и какой-нибудь опарыш, к примеру, не виноват, что родился в сортире и всю жизнь обитает в дерьме. Так и тут. Люди все грамотные, образованные, со вкусом, а писать все равно приходится всякую чушь — про то, кто из эстрадных звезд сколько выпил на последнем банкете да кто кому в глаз плюнул по пьяному делу. Вот это у нас теперь и называется сенсацией… Ладно, посмотрим, что там у них за сенсация».

На первой полосе был только анонс. Юрий прочел этот анонс, и брови у него поползли на лоб. «Подробности читайте на стр. 2», — предлагал автор. Юрий покосился на дверь, за которой Полковник разговаривал с кем-то по телефону, перевернул страницу и сразу увидел фотографию — большую, на полполосы, явно сильно увеличенную, но все равно достаточно четкую. Слишком четкую, как показалось Юрию.

Он прочел статью — не статью, а заметку, на статью у Светлова явно не наскреблось информации, — вернулся к началу и прочел еще раз, не спеша. «А Димочка снова влип, — подумал он с неудовольствием. — Да еще как влип-то! Вот ведь дурак, прости меня господи! Тоже мне, охотник за сенсациями…»

Вошел Полковник. Садиться он не стал, и Юрий понял, что это намек.

— Ну что же, — бодро сказал Полковник, — обстоятельства приходится принимать такими, какие они есть. Предварительные меры я принял, будем работать дальше. Я только хотел бы напомнить вам, что подробности этого дела не подлежат разглашению…

— Присядьте, Полковник, — перебил его Юрий. — Есть новости.

— Новости? — Полковник удивленно задрал брови. — Откуда бы это?.. А! — воскликнул он, заметив в руках у Юрия газету. — Входите в курс? Ну, и что новенького пишут? Я, знаете ли, еще не успел ознакомиться с прессой…

— А зря, — сказал Юрий. — Да вы сядьте, сядьте. Такие новости лучше узнавать сидя. Вот, полюбопытствуйте.

Еще немного поиграв бровями, Полковник сел за стол, взял у Юрия газету, заглянул на вторую полосу, и лицо его окаменело. Он поднял глаза на Юрия, прожег его пристальным взглядом, а потом стал читать. Ему хватило одного раза — в отличие от Юрия, все упомянутые в заметке имена были ему, наверное, хорошо знакомы. Он медленно сложил газету по старым сгибам и так же медленно, явно не отдавая себе в этом отчета, засунул в боковой карман пиджака.

— Если это ваша работа, вы — труп, — сказал он бесцветным голосом.

Юрий промолчал: человеку надо было оправиться, а пока что он реагировал чисто рефлекторно — то есть, попросту говоря, городил чепуху. В последние два дня Юрий все время был у него на глазах, в Москву они вернулись только что, поэтому связывать с именем Юрия появление в газете этой фотографии было просто глупо. Да еще такой фотографии…

На фотографии была изображена уже знакомая Юрию блондинка из Мелена — Даша, как, забывшись, назвал ее Полковник. В заметке ее тоже назвали Дашей, Дашей Казаковой, дочерью московского банкира Андрея Васильевича Казакова. Банкир Казаков, по всей видимости, и был тем самым состоятельным отцом, на которого работал Полковник, — отцом, из которого родная дочь пыталась вытянуть два миллиона долларов при помощи не слишком умного шантажа.

В заметке говорилось, что студентка Сорбонны Даша Казакова была похищена неустановленными лицами с целью получения выкупа и в данный момент, вероятнее всего, удерживается в заложниках где-то на территории Бельгии. Сумма выкупа в заметке не называлась, зато автор прозрачно намекал, что похитители напрямую связаны с преступными кругами братской Украины и что истинной целью похищения, возможно, является не столько получение выкупа, сколько оказание давления на банкира Казакова, а через него — на правление «Казбанка» и некоторых политических деятелей России, связанных с этим банком.

— Простите, — сказал Полковник, немного придя в себя. — Я, кажется, сморозил глупость. Вы тут, конечно, ни при чем, это же ясно… Но этого писаку я сотру в порошок!

— Виноват, — сказал Юрий. — А может, не стоит торопиться? Какая вам от этого польза?

Полковник посмотрел на него. Глаза у него были бешеные.

— Ах да, — сказал он, — это же ваш приятель, как его… Светлов. Увы, это ничего не меняет. За такие вещи, — он постучал пальцем по столу, — надо отвечать.

— В таком случае, — сухо сказал Юрий, — я вынужден отказаться от сотрудничества. По-моему, в Москве только что появился человек, которому моя помощь нужнее, чем вашей избалованной девчонке. Пистолет я вам, простите, не верну, он мне самому пригодится.

— Сядьте, — раздраженно бросил Полковник. — Рыцарство и идиотизм — не всегда одно и то же. И потом… Платон мне друг, но истина дороже. Слышали когда-нибудь эту фразу?

Юрий сел.

— Скажите, Полковник, сколько в этой заметке правды? — спросил он. — Там написано что-то про давление на политические и финансовые круги, и это выглядит правдоподобно, особенно если вспомнить про Паштета и этого… Хохла.

— Намеки на политические и финансовые круги всегда выглядят правдоподобно, — проворчал Полковник. — Смешнее всего то, что обычно эти намеки действительно оказываются правдой. Давить на Казакова и не давить при этом на «упомянутые круги» невозможно, понимаете? Кем бы ни была затеяна эта история, она уже обошлась «Казбанку» в кругленькую сумму, потому что господин банкир, вместо того чтобы заниматься делами, восьмой день подряд пьет горькую, и разговаривать с ним невозможно… Черт! Хотите честно? — вдруг спросил он.

— Попытайтесь, — предложил Юрий.

Полковник пропустил сарказм мимо ушей.

— Если честно, я сам ничего не понимаю, — признался он. — Мало мне было вашего Паштета, так теперь еще и эта статья. Она меня окончательно сбила с толку. Я даже засомневался, инсценировка ли это на самом деле. Скорее всего, статья для того и предназначалась, но все-таки…

— Любопытно, откуда поступила информация, — сказал Юрий.

— Вот вам и карты в руки, — охотно заглатывая наживку, приказным тоном объявил Полковник. — Ведь это же ваш приятель, в конце концов, Не хотите, чтобы я применил к нему допрос третьей степени, так идите и узнайте все сами. И заставьте его дать опровержение! Не знаю почему, но мне кажется, что эта заметка может повредить не столько репутации Казакова, сколько здоровью его дочери.

— Разрешите идти? — ядовито осведомился Юрий.

Полковник снова не обратил внимания на его язвительный тон.

— Идите, — как ни в чем не бывало разрешил он.

Усевшись за руль, Юрий шумно перевел дыхание и машинально вытер со лба несуществующий пот. Банкир банкиром, девчонка девчонкой, но ему, Юрию, только что удалось отвести от Светлова смертельную угрозу. Полковник действительно был разъярен, что, с учетом его квалификации и возможностей, казалось очень опасным. «Голову оторву», — подумал Юрий, имея в виду Димочку Светлова, включил двигатель и поехал прямо в редакцию.

* * *

Светлов сидел за столом у себя в кабинете и с очень довольным видом разглядывал свежий номер газеты — любовался, мерзавец, делом своих шкодливых рук. Он поднял голову на шум открывшейся двери, мигом отбросил газету и вскочил.

— Ба! — закричал он на всю редакцию. — Кого я вижу! Ты ли это, Юрий Алексеевич?! Откуда? Какими судьбами? Почему не позвонил? Я бы тебя встретил, поляну накрыл. Из дальних странствий возвратясь, так сказать… Вечно ты сваливаешься как снег на голову!

— Не как снег, — сказал Юрий, пожимая протянутую руку главного редактора и опускаясь в кресло для посетителей. Видеть Светлова ему было приятно, и это здорово мешало делу, для которого он сюда явился. — Не как снег, Димочка, а как кирпич. Вернее, как тонна кирпича.

— Ну-ну, — удивился Светлов. — А почему у тебя такой странный тон? Голова обвязана, кровь на рукаве… и этот тон. Во что ты опять вляпался?

— Это не я, — сказал Юрий, — это ты вляпался, и я пришел, чтобы вправить тебе мозги.

— Это твое любимое занятие, — осторожно произнес Светлов, хорошо помнивший драку, которую Юрий учинил в этом самом кабинете с покойным Мироном. — Только я-то здесь при чем?

— А ты здесь при том, что жизнь тебя ничему не учит, — жестко сказал Юрий. — Сколько можно наступать на одни и те же грабли? Ведь когда-нибудь так схлопочешь по лбу, что больше не встанешь! Сколько я еще должен прикрывать твою тощую задницу?

Светлов помолчал.

— Странно, — сказал он. — Еще сегодня утром тебя не было в Москве, и вдруг ты вваливаешься ко мне в кабинет, орешь, обзываешься, а напоследок заявляешь, что в очередной раз спас мою задницу. Когда успел-то?

— Да только что, буквально полчаса назад. И притом, заметь, еще не спас, а просто выразил осторожное сомнение в целесообразности твоей ликвидации.

— Шутки у тебя, Юрий Алексеевич, — сказал Светлов.

Тон у него был кислый. Димочка, видимо, уже догадался, что никакими шутками тут и не пахнет, и просто тянул время, пытаясь сохранить лицо. Юрию эти тонкости были, что называется, по барабану.

— Какие шутки?! — гаркнул он. — Кто с тобой шутит, болван! Ты что пишешь? Что ты пишешь, я тебя спрашиваю!

Он схватил со стола газету и сунул ее Светлову в лицо. Димочка отшатнулся и побледнел — не от испуга, конечно, а от злости.

— Что ты на меня орешь?! — заорал он. — Ты что себе позволяешь?! В чем дело, в конце концов?!

— Дело вот в этом, — спокойно произнес Юрий, продолжая держать газету у него перед носом. — Ты нажил себе очень сильного врага, но это не главное. Главное, что эта твоя писанина может серьезно повредить девушке. Она действительно пропала, и ее ищут — осторожно, не поднимая шума, опасаясь спугнуть. А ты… Ты хоть понимаешь, что ты натворил, эксклюзивщик ты вонючий, папарацци доморощенный?

— Погоди, — Светлов подобрался, отвел от своего лица руку Юрия вместе с газетой и подался к нему через стол. — А что тебе об этом известно?

— Да уж побольше, чем тебе, — сказал Юрий. — Пишешь какую-то бредятину, читать тошно.

— За бредятину не убивают, — возразил Светлов.

— Еще как убивают! А то, за что тебя пытались убить в первый раз, не было бредятиной?

— Ладно, — сказал Светлов, — убедил. Так что тебе об этом известно?

— Вот тебе, — Юрий сунул ему под нос кукиш. — Вопросы задаю я. А ты, если у тебя на плечах голова, а не помойное ведро, будешь на них отвечать, понял?

— С какой это стати?

— Дима, — проникновенно сказал Юрий, — положись на меня. Речь идет о человеческой жизни — даже о двух, считая твою. У тебя жена, дочка, подумай, каково им будет, если ты умрешь. И подумай, каково будет тебе, если кого-то из них убьют какие-то подонки… Перестань ты думать о своих сенсациях, о дурацкой свободе слова! Тоже мне, завоевание демократии — свобода нести безответственную чушь! Подумай о людях! Чего ты кривляешься, как диссидент на Лубянке?

Светлов тяжело вздохнул, откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе, сцепив пальцы в замок. Лицо у него сделалось печальное, уголки губ трагически опустились.

— Я представлял себе нашу встречу немного иначе, — сказал он. — Впрочем, с тобой всегда так.

— С тобой тоже.

— Хорошо, хорошо, хватит швырять в меня калом, я уже все осознал. Собственно, у меня было предчувствие по поводу этого материала…

— Это называется интуиция, — сообщил Юрий, — и журналист должен к ней прислушиваться… если он, конечно, журналист, а не просто так. Ну давай, журналист, рассказывай, кто тебе слил эту информацию.

Светлов смущенно пожал плечами.

— Понимаешь, — сказал он, — тут такая странная история… В общем-то, информация анонимная.

— То есть, откуда она, ты не знаешь, — заключил Юрий. — Ну, Дима, ты растешь буквально на глазах! Так ты далеко пойдешь, поверь!

— Ну, все не совсем так, — поморщившись, сказал Светлов, — а вернее, совсем не так. Нельзя сказать, чтобы я так уж совсем не знал, откуда информация. Ты пойми, мы часто публикуем довольно специфичные материалы, и информаторы наши далеко не всегда горят желанием обессмертить свое имя. Так что дело привычное… Просто пришел человек в отдел информации, положил на стол конверт, сказал: «Взгляните, это интересно» — и ушел.

— Здорово, — сказал Юрий. — И как он выглядел, этот человек?

Светлов снова пожал плечами, на этот раз с оттенком возмущения.

— Откуда я знаю? Где отдел информации, а где я…

Юрий молча смотрел на него. Бормоча ругательства, Димочка ткнул пальцем в клавишу селектора.

— Екатерина Львовна, — сказал он, — будьте любезны, выясните, кто принимал информацию по Казаковой, и пришлите этого человека сюда. Немедленно.

— Что, уже началось? — деловито спросила Екатерина Львовна.

Светлов покосился на Юрия. Юрий усмехнулся. Екатерине Львовне было за пятьдесят, всю жизнь она работала в разных газетах и зубы съела на этом деле. Она, конечно, знала, что даром эта публикация не пройдет, только вот решения здесь, увы, принимала не она.

— В общем, да, — ответил Светлов на ее вопрос.

— А я вас предупреждала, — немедленно отозвалась Екатерина Львовна.

— Екатерина Львовна, — устало закрывая глаза, сказал Светлов, — я вас прошу…

— Уже, — послышалось в ответ. — Уже иду.

Дмитрий открыл рот, но в селекторе громыхнуло, щелкнуло, и связь прервалась.

— Сама идет, — удивленно сказал Светлов, как будто Юрий сам этого только что не слышал.

— Оно и к лучшему, — заметил Юрий. — Эта, по крайней мере, не станет трепаться.

Светлов открыл рот, но ответить не успел, потому что в кабинет вошла Екатерина Львовна. Она неплохо сохранилась для своих пятидесяти четырех лет и всегда была одета с иголочки — совершенно непонятно, на какие деньги. Видеть ее с пустыми руками было как-то непривычно — она вечно бегала по редакции, изнемогая под тяжестью каких-то папок, бумаг, подшивок; в самом крайнем случае в руках у нее мог быть чайник или кипятильник, но налегке Юрий видел ее впервые.

Увидев Юрия, Екатерина Львовна сначала удивленно подняла брови, а потом приветливо улыбнулась и поздоровалась.

— Приятно вас видеть, Юра, — с заметным облегчением произнесла она. — А я думала, здесь уже полно бандитов или омоновцев…

— Это одно и то же, Екатерина Львовна, — заявил Светлов. — Да и ваш дорогой Юра недалеко от них ушел. Ну, да бог с ними со всеми… Это вы принимали информацию по Казаковой?

— Да, я, лично. И я вам сразу сказала, что… Впрочем, после драки кулаками не машут. Что вас интересует?

— Не меня, — сказал Светлов, — а вот его… Нашего Юрия Алексеевича интересует источник.

Во взгляде, которым Екатерина Львовна посмотрела на Юрия, сверкнуло острое профессиональное любопытство, но она не стала спрашивать, по какой причине Юрия Филатова вдруг так живо заинтересовало дело о похищении Даши Казаковой. Похоже, она, в отличие от Светлова, сразу поняла, кто здесь задает вопросы. Да и чему, собственно, она должна была удивляться? Дружба дружбой, а служба службой… Такой плечистый и мужественный человек, как Юра Филатов, мог оказаться одним из тех, кому задавать вопросы положено по долгу службы; такая роль, по ее мнению, подходила ему гораздо больше, чем амплуа редакционного водителя, в котором он выступал раньше.

— Он себя не назвал, — сказала Екатерина Львовна, погасив в глазах хищный журналистский огонь. — Пришел, вежливо поздоровался, спросил, кому можно передать любопытный материал, отдал пакет и сразу же ушел, ничего не объясняя. Молодой, лет двадцати пяти или около того, длинноволосый брюнет — такая, знаете, небрежная артистическая шевелюра… Довольно симпатичный… я бы даже сказала, смазливый.

Юрий слегка вздрогнул.

— Он меня сразу насторожил, — продолжала Екатерина Львовна. — Явился в куртке с поднятым воротником, кепка надвинута, в темных очках… Этакий, знаете, герой старого фильма про шпионов, красавчик в темных стеклах. Я, помнится, тогда еще подумала: что он видит через эти свои очки? А потом посмотрела на фотографии, и мне вообще стало не по себе… Хотела в милицию позвонить, но вот Дмитрий мне не разрешил…

— Насчет милиции Дмитрий совершенно прав, — сказал Юрий, — но вот насчет остального… Вы сказали «фотографии»? Именно так, во множественном числе?

Вместо Екатерины Львовны ответил Светлов. Он вздохнул, полез в стол и перебросил Юрию пухлый конверт из черной светонепроницаемой бумаги.

— Учти, зрелище не для слабонервных, — предупредил он. — Если бы мы напечатали хоть одно фото целиком, они прислали бы не тебя, а снайпера.

Юрий заглянул в конверт, и его передернуло. Светлов был прав. На опубликованной в газете фотографии было видно только окровавленное, изможденное лицо Даши Казаковой да часть покрытых страшными синяками плеч. Теперь Юрий понял, почему эта фотография показалась ему чрезмерно увеличенной: на оригинальных снимках девушка была изображена целиком — что называется, без купюр, и это действительно было зрелище не для слабонервных.

— Слушайте, люди, — сказал Юрий, — вы люди или нет? Ну, хорошо, в милицию в наше время обращается только тот, кому больше податься некуда. Но отцу-то вы могли позвонить!

Екатерина Львовна только вздохнула, а Светлов залился краской гнева и смущения и стиснул зубы. Юрий немного подождал, но ему никто не ответил.

— Ну ладно, — сказал он, пряча конверт с фотографиями в карман пиджака. — Это я заберу… Кстати, вы уверены, что это не фальшивки?

— Ребята из фотолаборатории проверяли, — не разжимая челюстей, процедил Светлов. — Божатся, что настоящие.

— Надеюсь, копий они себе не наделали?

— Идиот, — огрызнулся Светлов.

— Это я идиот?! Кто бы говорил! Молчи, не буди во мне зверя. Екатерина Львовна, а вам не показалось, что парень разговаривает с легким акцентом?

— Да. Собственно, это даже не акцент, а такой, знаете южный говорок, украинский или молдавский… Да нет, пожалуй, все-таки украинский.

— Спасибо, Екатерина Львовна, — сказал Юрий, — вы мне очень помогли. И я вас умоляю…

— Юра, — перебила его Екатерина Львовна, — я обожаю посплетничать, на то я и женщина. Но тут ведь речь идет о жизни и смерти, правда? Ее действительно похитили?

— Не знаю, — честно признался Юрий. — И никто не знает. Это очень запутанная история, а вы со своей статьей запутали ее окончательно. Поэтому прошу вас, никому ни слова, договорились? А ты, — повернулся он к Светлову, — садись и пиши опровержение. Чтобы вышло в следующем же номере и чтобы таким же шрифтом, как анонс этой твоей статейки, понял? Чтобы даже слепой с другой стороны улицы разглядел.

Как всякий истинный журналист, услышав слово «опровержение», Светлов встал на дыбы.

— Ты понимаешь, о чем говоришь?! Ты мне предлагаешь потерять лицо!

— Дурак, — устало сказал Юрий. — Потерять лицо — это лучше, чем потерять голову. Если опровержения не будет, я тебе ее сам оторву, этими вот руками… если успею, конечно.

— Дима, — мягко вмешалась Екатерина Львовна, — бог с ним, с лицом. И голова тоже, в общем-то… Ведь дело же не в этом, правда? Надо помочь, Дима. Ну что вы, в самом деле? Впервой нам, что ли, извиняться? Тем более что мы с вами действительно повели себя не лучшим образом…

— Не мы с вами, а я, — сказал Светлов. Краска уже сошла с его лица, он был бледен и серьезен. — Я повел себя не лучшим образом.

— Давай-давай, — без тени сочувствия сказал Юрий, — посыпай голову пеплом. Только сначала опровержение напиши.

* * *

Полковник перебрал разложенные на столе фотографии. Его твердое холеное лицо при этом сохраняло непроницаемое выражение; если бы Юрий не знал, что именно рассматривает Полковник, он мог бы решить, что тот просто из вежливости перебирает подсунутые гостеприимной хозяйкой снимки из чужого семейного альбома.

— Благодарю вас, Юрий Алексеевич, — сказал Полковник, досыта наглядевшись на то, что лежало перед ним на столе. — Я же говорил, вы — клад.

— Раньше гонцов, которые приносили такие вести, убивали, — сказал Юрий.

— Раньше… Раньше я бы тоже вас убил. И не за то, что вы принесли мне эти фотографии, а за то, что вы их видели. Признаться, я и сейчас с трудом себя сдерживаю. Но это просто рефлекс, Юрий Алексеевич, не обращайте внимания. Вы оказали мне неоценимую услугу, и я вам этого не забуду.

— Вам? — удивленно переспросил Юрий. Он действительно был удивлен. — Мне казалось, что я оказываю услугу вашему работодателю. Этому… Казакову.

Ему показалось, что Полковник слегка поморщился.

— Простите, — сказал Полковник, — я просто оговорился. А впрочем, почему — оговорился? Я уже говорил вам, что неплохо отношусь к Даше. Кстати, эти фотографии, при всей их… черт, даже слова не подберу… при всей их мерзопакостности, что ли… Да, так вот, в каком-то смысле они меня успокоили. Даша свободна, она просто спятила и не ведает, что творит. Этот негодяй просто свел ее с ума и манипулирует ею, как куклой. Иного объяснения этим снимкам я просто не нахожу.

— Извините, — осторожно сказал Юрий, — но я что-то не пойму… С чего это вы взяли, что она на свободе? Снимки, по-моему, прямо свидетельствуют об обратном.

— Ну, Юрий Алексеевич! — Полковник развел руками. — Вы же бывший спортсмен, боксер! Вы боевой офицер и просто опытный человек; вы, наконец, Инкассатор, о котором рассказывают невероятные вещи… Неужели вы сами не поняли? Впрочем, я допускаю, что вы не стали всматриваться в эти снимки, и отдаю должное вашей деликатности. В данном случае, кстати, не очень-то уместной. Но даже снимок, опубликованный в этой газетенке, дает вполне ясное представление…

Он захлопал ладонями по столу, выдвинул ящик, заглянул в него, нагнулся ниже, заглянул под стол.

— В кармане, — подсказал Юрий. — В пиджаке.

— Благодарю вас.

Полковник вынул из кармана газету и развернул ее поверх разбросанных на столе фотографий. Газета накрыла фотографии целиком, и Юрию показалось, что Полковник сделал это нарочно.

— Да! — сказал Полковник. — Так вот, даже по этой фотографии, где видны только лицо, шея и плечи, можно с уверенностью определить, что все эти кровоподтеки и ссадины — просто не очень умело наложенный грим. Взгляните сами!

Юрий наклонился над столом и вгляделся в мутный газетный снимок.

— Вот, — говорил Полковник, обводя нужные места концом шариковой ручки, — вот, и вот здесь тоже… Вы когда-нибудь видели подобные повреждения на живом человеке? А вот это вообще невозможно сделать — ни с живым телом, ни с мертвым… А это? Посмотрите-ка на это! Если верить снимку, у девушки вскрыта сонная артерия. И при этом она все еще жива… Нет, Юрий Алексеевич, это не кровь. Кетчуп, варенье, тушь — что угодно, но только не кровь. Они перестарались, подбрасывая нам улики. Это часто случается с новичками, с дилетантами…

Юрий присмотрелся.

— Надо же, — сказал он, — а я и не заметил. Да, вы правы, это грим. Как же это я?..

— Эмоции, — сказал Полковник. — Это ваш главный недостаток — излишняя эмоциональность. Вы ведь и из армии ушли по той же причине — захотели дать подонку по морде и дали, а подонок оказался старше вас по званию… Эти снимки рассчитаны именно на то, чтобы вызвать шок, ошеломить. Тут уж не до детального анализа повреждений, хочется поскорее отвернуться. Казаков, кстати, получил одну из фотографий, ему ее подбросили прямо в почтовый ящик. Вообразите, он даже мне ее не показал, сразу сжег в пепельнице… Кстати, вы уверены, что в редакции не осталось копий?

— Уверен, — мрачно сказал Юрий. — А если выяснится, что меня обманули, им мало не покажется. Но что за грязная история!

— Целиком и полностью разделяю ваше мнение, — сказал Полковник. — Поэтому ее надо поскорее прекратить, пока дело не зашло чересчур далеко. И заниматься этим будем мы — вы и я, потому что остальные не знают подробностей, а мы с вами им ничего не скажем. Ведь не скажем, правда?

Он вперил в Юрия испытующий взгляд своих бесцветных глаз. Юрий сделал каменное лицо и промолчал.

— Все говорит о том, — продолжал Полковник, — что они скрываются где-то совсем рядом — если не в самой Москве, то в Подмосковье. Парень сам работает почтальоном, разносит эти поганые снимки. Знаете, что он выкинул, когда в последний раз звонил Казакову? Украл мобильный телефон у какой-то девчонки в МГУ, позвонил и подбросил телефон обратно. Кошелек, кстати, он обратно не подбросил… Мы проверили, девчонка ни при чем — курила в туалете, сумочку оставила на подоконнике, да и с Дашей никогда не пересекалась, приехала в Москву из Тюмени. А вот это — список тех, кто с Дашей пересекался хотя бы раз в жизни. Видите, я разбил его на две половины. Верхняя половина ваша, нижняя — моя.

— А зачем мне ваша половина? — спросил Юрий, недовольно разглядывая список. Список был обширный — одноклассники, дети знакомых отца, соседи и так далее.

— А это на случай, если я вдруг исчезну. На аналогичный случай у меня имеется ваша половина списка.

— А с чего это мы будем исчезать? Вы что, боитесь этого вашего альфонса? Не бойтесь. Я его видел. Такому кулаком погрозишь, и готово дело — полные штаны.

— Я опасаюсь не его. Вы знаете, полчаса назад мне сообщили, что Паштет, оказывается, вернулся в Москву за три дня до нас с вами. Но это не самое интересное. Знаете, на чем он приехал? Знаете, на чем ездит сейчас?

— Бросьте, — сказал осененный дикой догадкой Юрий. — Это уже мистика.

— На черном спортивном «БМВ», — объявил Полковник. — С помятым бампером. Ну, давайте, скажите, что это совпадение!

— Е-мое, — воскликнул Юрий.

Больше сказать было нечего.

Глава 12

Дэн яростно скомкал газету и швырнул ее в угол. Бумажный ком ударился о бревенчатую стену, отскочил и выкатился на середину комнаты. Дэн отфутболил его под кровать. Над кроватью, приколотая к стене ржавыми кнопками, висела другая газета — та самая, с Дашиным портретом.

— Опровержение! — зло выкрикнул он. — Редакция была намеренно введена в заблуждение и приносит свои извинения заинтересованным лицам! Экспертиза признала фотографии умело смонтированной фальшивкой! Сволочи! Уроды! Свобода слова у них!

Твари продажные, суки бессердечные! А главная сука, — с ненавистью процедил он, вцепляясь обеими руками в железную спинку кровати и налегая на нее животом, — главная сука — твой драгоценный папочка. Ты была права, ему на тебя плевать. Он за копейку удавится, этот жирный боров.

Даша сидела на кровати по-турецки поджав под себя ноги и с испугом смотрела на него. Ей вдруг подумалось, что в ярости ее возлюбленный не столько страшен, сколько жалок. Жалок, беспомощен, никчемен — только и может, что бегать из угла в угол и орать…

Она прогнала эту мысль. Эта мысль, будь она проклята, имела очень мало общего с любовью. Ну, разве что по поговорке: любовь зла, полюбишь и козла… Но она, Даша Казакова, не могла полюбить неизвестно кого! Разве ее сердце лгало, когда нашептывало ей, что ее любимый — самый добрый, самый сильный, самый храбрый, самый умный, единственный на свете? Разве могла она так ошибаться?

Она с силой провела ладонями по коленям, заметив при этом, что джинсы грязны до отвращения, сплошь покрыты какими-то жирными пятнами и потеками. Они буквально липли к рукам; а может, это руки липли к ткани?

Даша поднесла ладони к лицу и повертела их так и этак, разглядывая с обеих сторон. Ладони тоже были грязные; загар с них сошел, и кожа приобрела неприятный серый оттенок.

— Ну что? — крикнул Денис. — Что ты там увидела?

— Не мешай, — собрав всю свою волю в кулак, чтобы не сорваться на крик, спокойно ответила Даша. — Я думаю.

— О чем?! О чем тут думать, Дарья? Думать не о чем, пора кончать этот спектакль. Посмотри на себя, тебя же мать родная не узнает!

— Мама умерла, — сказала Даша.

— Ну и что? Моя тоже умерла. Что, скажи на милость, это меняет? Вот и плохо, что твоя мама умерла!

Она бы, небось, не смогла вот так отмахнуться от этих фотографий!

— Помолчи, — сказала Даша. — Ты говоришь жестокие глупости. Да, если бы мама была жива, все с самого начала пошло бы иначе. Но нам приходится иметь дело с отцом…

— Вот именно! А у этого бронтозавра толстая шкура! Его ничем не проймешь. Он нам сразу не поверил, не верит до сих пор и верить не собирается. Он нам не по зубам, Дарья, это не наша весовая категория.

— И что ты предлагаешь?

Дашин голос звучал сухо и бесстрастно. Она знала, что он может предложить; знала, но не хотела в это верить.

— Что, что… Ясно же что! Тебе хорошо играть в эти игры, тебе-то ничто не грозит! А обо мне ты подумала? Надо разбегаться, Дарья. Ступай к отцу, попроси прощения… Не зверь же он, в конце концов! Простит, деваться-то некуда.

— А ты?

— А что я? Как-нибудь перекантуюсь… Обо мне не беспокойся, ты о себе подумай! На тебе же лица нет. Ты, Дарья, для такой жизни не годишься. Ты большего заслуживаешь. Я тебе это с самого начала говорил, а ты, глупенькая, не поверила. Видишь, до чего нас твои фантазии довели?

— Фантазии? Так это были фантазии?

— Ну да, а что же еще?

— Я думала, это любовь.

Денис заметно поскучнел, вздохнул и несильно стукнул кулаком по спинке кровати.

— Эх, Дарья… Любовь, морковь… Любовь, конечно! А от любви до ненависти — один шаг. Слыхала про такое? Ты этот шаг уже наполовину сделала, а поживешь еще месяц так, как мы сейчас живем, — пройдешь и вторую половину.

— Я?

— Ну не я же! — воскликнул Денис, но глаза его при этом предательски вильнули в сторону.

Даша сделала вид, что ничего не заметила. Она долго молчала, закусив нижнюю губу, а потом вдруг сказала:

— Слушай, ты можешь поймать какое-нибудь животное?

— Что?

Денис думал о своем, и Дашин вопрос застал его врасплох.

— Животное, — повторила Даша. — Кошку, или зайца, или козу, или хотя бы крысу…

— Зайцев я ловил, — сказал Денис, — не говоря уже о крысах и кошках. А зачем это тебе? Вроде мы еще не так оголодали, чтобы крысами питаться.

Даша задрала свитер и показала ему майку.

— Видал? Папуля подарил! Он свои подарки наперечет помнит. Спроси его посреди ночи, что он мне на день рождения в шесть лет дарил, — ответит без запинки, как «Отче наш». Вот полить эту маечку хорошенько кровью, да и подбросить ему… Ты молчи, я тебе все сама скажу. Я тоже пословицы знаю. Капля камень точит — слыхал? Это он сейчас такой крутой, но мы его дожмем, обещаю. Уж я-то его как облупленного знаю!

— А если экспертиза? — спросил Денис.

Даша помрачнела.

— Да, — сказала она. — Черт, об этом-то я и не подумала. Я читала, это еще в позапрошлом веке умели отличать человеческую кровь от крови животных. А уж теперь-то!.. Группа, резус, даже генетический код — все скажут, только деньги плати. Да…

— Вот видишь, — уныло сказал Денис.

Он отошел от кровати, закурил и стал смотреть в окно, за которым ничего не было, кроме мокрого, заросшего крапивой и бурьяном одичавшего сада.

— Ну и ладно, — решительно сказала у него за спиной Даша. Денис не обернулся. — Ну и пожалуйста! Будет вам и группа, и резус, и генетический код.

Со стороны кровати послышался какой-то шорох. Денис обернулся и оторопел. Даша сидела на кровати в прежней позе, но голая по пояс. Кожа у нее сделалась пупырчатой от озноба, соски напряглись и отвердели, лицо выражало решимость, как перед прыжком с моста. В правой руке Даша держала старый хлебный нож с темным пятнистым лезвием; лезвие лежало на внутренней стороне ее левого запястья, продавив в нежной коже глубокую канавку. Режущая кромка опасно серебрилась: вчера Денис собственноручно наточил нож. Как знал, что пригодится…

Денис заметил, что Даша уже успела подстелить под руку пресловутую папашину маечку, чтобы ни одна капля не пропала даром. Низ живота у него свело болезненной судорогой, кожу на спине стянуло: он с детства боялся крови. Куриной или там свиной не боялся, а вот на человеческую смотреть не мог…

— Дарья! — крикнул он, подаваясь к кровати. — Брось нож, Дарья! Ты что?.. Что ты затеяла?

— Экспертиза — дело тонкое, — отчаянным голосом сказала Даша. — Чего зря животных мучить? Где это видано — ни за что ни про что кошек казнить?

— Дарья!

— Что — Дарья? Ну что?

— Ведь умрешь же, дура! Кровью истечешь!

— Не истеку. Если вены резать не в ванне с теплой водой, кровь сама останавливается, понял? А если сразу наложить жгут и перебинтовать, то вообще ничего не будет, кроме маленького шрама. А если не можешь смотреть, выйди во двор!

Денис знал, что нужно делать. Нужно было отобрать у этой сумасшедшей нож, зашвырнуть его подальше, дать ей, дуре, по шее, а потом набросить на плечи одеяло, обнять и дать выплакаться. Это была азбука; но здесь, как и в азбуке, сказав «а», нужно было говорить «бэ» — то есть, решительно отвергнув выбранный Дашей вариант, тут же предложить свой.

Своего варианта у Дениса не было и в помине, а Дашин обещал, по крайней мере, надежду на успех. «Она права, — быстро и как-то воровато подумал Денис, — на воздухе кровь быстро сворачивается».

— Бинт у тебя есть хотя бы? — стараясь не смотреть на Дашу, спросил он.

— У меня все есть, — странным голосом откликнулась Даша. — Я ведь принцесса. Ну, за любовь!

Денис быстро зажмурился, вслепую нащупал дверь и с грохотом вывалился в темные сени. Там, в сенях, ему почудился донесшийся из дома короткий болезненный вскрик; он всем телом ударил в следующую дверь и бомбой вылетел во двор, под мелкий моросящий дождь. Ну не мог он видеть человеческую кровь! Не мог, и все тут…

На следующее утро мрачный и подавленный Денис Юрченко выкатил из сарая свой мопед. Ночь прошла плохо: любви у них никакой на этот раз не получилось, потому что Дарья по неопытности перестаралась и разрезала запястье слишком глубоко. Полночи она плакала от боли, вторую половину стонала и бредила во сне. Затихла она лишь к утру, но и тогда Денис не испытал долгожданного покоя: в доме было полно комаров, и, хотя пропитанная Дашиной кровью майка валялась на полу рядом с кроватью, они ею почему-то не удовлетворились, а все норовили вонзить хоботок в Дениса — свеженькое предпочитали, сволочи.

Словом, Денис не выспался, и виноваты в этом были не только комары. Пуще комаров донимали его мысли о последствиях, которые могло повлечь за собой Дашино безрассудство. А что если она умрет? Ведь тогда его рано или поздно найдут и посадят за убийство — ну, как минимум, за доведение до самоубийства. А тут еще это дурацкое похищение… Поди докажи, что ты не верблюд, когда заложница, она же организатор собственного похищения, померла!

Еще он боялся, что придется вызывать «скорую». То есть, что значит — вызывать? Вызовешь тут кого-нибудь, когда до ближайшего телефона двадцать верст! В райцентре он, ближайший телефон, и «скорая» там же. И кто, спрашивается, поедет за двадцать верст по бездорожью, чтобы спасти дуру, вскрывшую себе вены? Правильно, никто не поедет, потому что, пока доедешь, она все равно кровью изойдет. Так что же ее тогда — на мопеде везти, волоком тащить? И как потом объяснить врачу, кто она, эта дура, и как очутилась на заброшенном хуторе?

К утру Дарья как будто немного оклемалась — сама встала, сама, без посторонней помощи, оделась, умылась ледяной водой из ведра и даже приготовила какой-то завтрак. Левое запястье у нее было перебинтовано едва ли не до локтя, в лице не осталось ни кровинки, и время от времени она, забывшись, принималась осторожно баюкать левую руку правой — болело, наверное, сильно.

Пресловутая майка, выглядевшая так, словно носившего ее человека разрезали на куски прямо внутри нее, лежала теперь у Дениса в сумке, и ему казалось, что он чувствует прикосновение чертовой штуковины даже через одежду. Его одолевали мрачные предчувствия, и даже мопед долго не хотел заводиться, будто знал, что поездка эта добром не кончится. Даша вышла проводить его на крыльцо, но что это были за проводы! Стояла привалившись плечом к гнилому столбику крыльца, без кровинки в лице, баюкала забинтованную руку и молчала. Только напоследок, когда мопед наконец завелся и затрещал на весь лес, она, как заклинание, произнесла дежурную фразу: «Только вернись».

До райцентра он добрался без приключений, загнал мопед на единственную в этой захолустной дыре охраняемую стоянку, как всегда, сунул сторожу какую-то мелочь на пиво (сторож, как всегда, пренебрежительно похмыкал сначала на мопед, потом на деньги, но мзду принял), пешком добрался до вокзала и сел в полупустую электричку. Электричка дернулась, свистнула и поползла сквозь хмурое ненастное утро в сторону Москвы. Два с половиной часа электричкой — пустяк для коренного обитателя столичного региона, но Денис Юрченко, с некоторых пор мнивший себя европейцем, в дороге совсем извелся: на Дашиной машине за это время можно было проехать половину Бельгии.

Москва, как обычно, встретила его суетой, шумом, вонью и сырым теплом. За полупрозрачной пленкой облаков угадывалось солнце, от мокрого асфальта поднимался незаметный глазу пар, над городом висело сизое марево, и Денис сразу покрылся липким потом — весь, с головы до ног. В метро было тесно, душно, народ потел, толкался и отчаянно вонял. «Быдло», — подумал Денис и мысленно на разные лады повторял это слово на протяжении всей поездки. С гораздо большим удовольствием он поехал бы на такси, но денег было мало, и приходилось выбирать: кататься по городу на машине или по окончании дела заскочить в бар и пропустить рюмочку-другую. Денис выбрал бар: он чувствовал, что без этого ему сегодня просто не обойтись. Голова была свинцовой после бессонной ночи, глаза жгло, веки слипались сами собой, и еще ему казалось, что от его сумки исходит тяжелый запах протухшего мяса. Как будто там, в сумке, лежал не заскорузлый от крови девичий топик, а отрезанная конечность, а то и голова, и притом не первой свежести…

Это была, конечно, чушь собачья, бред сивой кобылы, но к концу поездки Дениса уже основательно мутило, и он с огромным облегчением выбрался из метро на свежий воздух, где трупная вонь моментально рассеялась, исчезла, словно ее и не было.

У выхода из метро Денис остановился и закурил. До здания головного отделения «Казбанка» отсюда было минут десять неторопливой ходьбы, а он до сих пор не решил, каким образом доставит банкиру Казакову посылочку. Казалось бы, со вчерашнего вечера только об этом и думал, а придумать так ничего и не удалось.

Да и что тут можно придумать? Там, в банке, охрана с пушками, следящие камеры, повсюду двери с кодовыми замками… Подбросить пакет с майкой в операционный зал? С таким же успехом его можно оставить здесь, возле метро, — бросить в первую попавшуюся урну для мусора и уйти с чувством выполненного долга. На какой-то миг Денису показалось, что это самый разумный выход — избавиться от своего страшного груза и исчезнуть, раствориться в этом душном сизом мареве, в этом огромном, равнодушном, набитом шальными деньгами городе. А Дашка пускай разбирается со своим папашей как хочет. Посидит на хуторе день, посидит другой, а на третий поймет, что ждать ей больше нечего, да и подастся потихонечку в райцентр, а оттуда в Москву, к папуле под крыло. И ничего страшного с ней не будет, папочка пожурит и все простит — родная кровь все ж таки, куда от нее денешься?

Это было так заманчиво, что Денис невольно потянулся к замку сумки. Но рука его нерешительно замерла на полпути, а потом бессильно упала.

Ну хорошо, с Дашкой все будет более или менее в порядке — даже скорее более, чем менее. А с ним? Раствориться в городе — как это мило! Очень романтично и здорово напоминает счастливый конец из какого-нибудь плохонького приключенческого фильма. А дальше-то что делать? Без денег, без жилья, без регистрации… Спору нет, этот город буквально нафарширован деньгами, но народ здесь живет бывалый и деньги свои просто так, за красивые глаза, никому не отдаст. И телки здесь тоже тертые, все повидавшие, и на рынке услуг, которые мог предоставить им Денис Юрченко, здесь, наверное, сумасшедшая конкуренция. Опять начинать все с самого начала, с нуля? Господи, да сколько же можно?! Живешь-живешь, вкалываешь, сил не жалея, а потом — бац! — и ты опять в минусе…

Тем более Дашка уперлась рогом и отступать не собиралась. Денис знал, что характер у нее — о-го-го, будь здоров какой характер. В папашу, наверное. Как она ножом-то себя!.. За любовь… Ну, может, конечно, отчасти и за любовь, однако и про два миллиона забывать не следовало. Про папочку своего она слышать не хотела, крыла его последними словами, и Денис мог представить, что, оставшись одна, Дарья Андреевна не побежит со слезами домой, а быстренько подыщет себе нового компаньона — молодого, наглого, симпатичного, смекалистого, а главное, охочего до чужих денег. Да-да, до денег! До тех самых денег, которые Денис Юрченко в мыслях давно уже потратил…

Денис посмотрел на часы. Распорядок дня банкира Казакова был ему известен до мельчайших подробностей — Дарья постаралась, заставила его заучить этот чертов распорядок наизусть. Через десять-двенадцать минут этот жадный денежный мешок должен был выйти из здания банка, сесть в автомобиль и отправиться обедать в какой-нибудь дорогой кабак. Момент для вручения посылочки был просто идеальный, но и шансы получить в обмен на посылочку пару-тройку пуль были наиболее велики. Вокруг банкира будет целая толпа охранников, которые никого к нему не подпустят на пушечный выстрел…

Денис колебался, а время между тем шло. Стрелка бежала по циферблату, неумолимо отсчитывая секунды, и тут в дело вмешалась судьба. Какая-то девчонка лет восемнадцати подкатила к метро на дорогом горном велосипеде. Девчонка была ничего себе — точеная фигурка, высокая грудь, смазливая мордашка; эластичная майка с короткими рукавами и черные велосипедные шорты облегали тело так плотно, словно были не надеты, а нарисованы, из-под пластмассового велосипедного шлема выбивались непослушные черные пряди, на загорелых ногах красовались наколенники. Налокотники и кожаные велосипедные перчатки тоже были на месте; за спиной болтался треугольный рюкзачок на единственной широкой лямке. Девчонка остановилась прямо напротив Дениса, вынула из специального кармашка на лямке рюкзака мобильный телефон, потыкала пальчиком в кнопки, сердито тряхнула головой и начала озираться, озабоченно, совсем как Дарья, закусив нижнюю губу. «Аккумулятор сел», — понял Денис, бросил беглый взгляд на часы и с отвращением закурил новую сигарету. Он уже понял, что произойдет дальше, и решил: будь что будет. Это как мама когда-то говорила: утек не утек, а побежать попробуй…

— Простите, — обратилась к нему девчонка, — у вас мобильного нет?

— Если бы был, я бы его вам обязательно отдал, — включая на полную мощность все свое немалое обаяние, сочувственно сказал Денис. — Совсем бы отдал, ей-богу. Но, увы… Вон там, на станции, есть таксофон. Дать вам карточку? Берите-берите, не стесняйтесь!

Он уже протягивал девчонке телефонную карточку, купленную только что на вокзале, чтобы позвонить банкиру. Девчонка еще пару раз оглянулась; идти в метро ей не хотелось, но карточка была от нее на расстоянии вытянутой руки, а симпатичный молодой человек так мило улыбался. На жулика он ни капельки не походил и вообще не имел в виду ничего плохого, а просто хотел помочь.

— Спасибо, — сказала девушка и взяла карточку. — Ой… А вы за велосипедом не посмотрите?

— Очень даже запросто, — сказал Денис, улыбаясь во весь рот. — А вы со мной кофе не выпьете?

— Там будет видно, — многообещающим тоном сказала девица и скрылась в метро.

Для верности Денис выждал целую минуту, а потом задвинул сумку подальше за спину, сел на велосипед и заработал педалями, радуясь тому, что в свое время освоил искусство управления этой чрезмерно сложной десятискоростной хреновиной. Велосипед был хороший, очень дорогой, и ехать на нем было одно удовольствие. Станция метро очень быстро скрылась из виду, а вскоре из-за поворота вынырнула и начала стремительно приближаться собранная из металлоконструкций и темного поляризованного стекла сверкающая махина «Казбанка». На бетонном козырьке, защищавшем от дождя и солнца широкое крыльцо, сусальным золотом горели буквы названия; прямо у крыльца уже стоял, дожидаясь хозяина, широкий и приземистый шестисотый «Мерседес», а рядом с ним приткнулся здоровенный, как хлебный фургон, и черный, как антрацит, джип охраны. Охранники, молодые подтянутые ребята, все как один в костюмах и белоснежных рубашках, одинаково сложив руки на животах и расставив ноги, торчали вокруг, глядя сразу во все стороны недобрыми глазами — тоже ждали хозяина, псы. Их было шестеро, но для Дениса это не имело особенного значения: ему хватило бы и одного, воевать он все равно не собирался.

Он затормозил и спрятался вместе с велосипедом за каким-то микроавтобусом, очень кстати припаркованным метрах в двадцати от подъезда банка. Часы тикали у него на запястье, показывая, что он поспел как раз вовремя. Не позволяя себе сомневаться, Денис раздернул «молнию» на сумке, вынул оттуда шуршащий полиэтиленовый пакет с окровавленной майкой, свернул его в тугой ком и положил на руль, накрыв ладонью.

Двери банка открылись; охранники подтянулись и пуще прежнего завертели головами во все стороны. На крыльце показался невысокий брюхатый мужичонка в дорогом костюме с такой здоровенной бородавкой на носу, что ее без труда разглядел даже укрывшийся за микроавтобусом Дэн.

Это был, несомненно, сам Андрей Васильевич Казаков — лично, собственной персоной. Его сопровождали еще двое охранников и какой-то немолодой, очень подтянутый и сухопарый мужчина, напомнивший Денису английского лорда — не настоящего лорда, а такого, какими их принято изображать на картинках и в кино. Лорд, склонив голову к банкиру, что-то негромко ему втолковывал, подкрепляя свои слова рубящими движениями ладони; Казаков послушал-послушал, а потом сказал что-то короткое и, судя по кислому выражению лица, неприятное да и пошел себе со ступенек. Охранники двинулись следом, а сухопарый остался на месте, глядя вслед банкиру с отсутствующим выражением лица.

В последний раз приказав себе вообще ни о чем не думать, Денис оттолкнулся от пыльной стенки микроавтобуса и всем весом налег на педали. Классный заграничный велосипед легко набрал скорость; охранники одинаковым движением повернули головы в сторону несущегося к ним велосипедиста. Денис спокойно крутил педали, глядя прямо перед собой и следя за охраной только боковым зрением. Мрачный огонь в глазах охранников начал угасать, а один и вовсе отвернулся, бросившись открывать хозяину дверь «Мерседеса». И тогда Дэн, пролетая мимо, оторвал руку от руля и что было сил швырнул свой сверток, целясь прямо в открытую дверь машины.

Пакет коротко прошуршал в воздухе, разворачиваясь на лету; Денис немного промахнулся, и его посылочка вместо двери шлепнулась на багажник «Мерседеса». Позади кто-то крикнул: «Ложись!» Денис оглянулся через плечо и успел увидеть, как двое охранников валят Казакова на асфальт, а остальные, одинаково припав на колено, рвут из-под пиджаков пистолеты. В следующее мгновение он круто свернул за угол, и весь этот бардак остался позади.

Спасаясь от возможной погони, Денис свернул в какой-то двор, потом в следующий, потом еще в один, выскочил в переулок, стрелой пролетел по нему метров двести, едва не угодив под машину, снова свернул в подворотню и остановился. Здесь он бросил велосипед, снял куртку, затолкал ее в сумку, а из сумки вынул темные очки и кепи с длинным козырьком. Более или менее преобразившись, он повесил сумку на руль велосипеда и быстро зашагал прочь.

Проехав три остановки на метро, он снова поднялся наверх и очень скоро обнаружил то, что искал — маленький уютный бар по соседству с роскошным ночным кабаком. Поджилки у него до сих пор тряслись, и, присев на высокий табурет у стойки, Денис заказал двести граммов водки — сразу, в одну посуду. Ему было плевать, что подумает о нем бармен — здоровенный бугай в крахмальной рубашке и темно-зеленом жилете. Пускай бы он, бугай, сам попробовал провернуть такое дело! Считай что под пулями побывал…

Бармен поставил на стойку полный до краев стакан, подложив под него фирменный картонный кружок с рекламой своего шалмана. В баре было пусто, и вид у бармена был скучающий.

— Тяжелый день? — спросил он, подвигая к Денису стакан.

— Угу, — неприветливо промычал Денис и вынул сигарету.

Понятливый бармен поднес ему зажигалку, выставил на стойку пепельницу и отошел, чтобы не мешать необщительному клиенту напиваться в свое удовольствие. Над стойкой горела фиолетовая люминесцентная лампа, ее свет придавал всему окружающему легкий налет нереальности, оторванности от всего остального мира. В баре было прохладно, хорошо пахло, из скрытых динамиков плавно текла негромкая музыка; бармен в уголке перетирал бокалы, время от времени тихо позвякивая стеклом. Денис чувствовал, что мог бы сидеть здесь вечно, но вечности у него в запасе не было.

Он вздохнул, медленно, не отрываясь, выпил водку, докурил сигарету до самого фильтра, ткнул ее в пепельницу и встал: было самое время позвонить Казакову и поинтересоваться, как ему понравилась посылочка.

* * *

На железнодорожном вокзале, перед тем как сесть в вагон, Хохол вдруг спохватился и заявил, что хотел бы взглянуть на регистрационный талон только что приобретенного Паштетом «БМВ».

— Это еще зачем? — угрюмо спросил Паштет, который чертовски устал от своих попутчиков и не мог дождаться того момента, когда, наконец, они отвалят, оставив его одного.

— Тю! — умело пародируя Грицко, сказал Хохол. — Тебе что, жалко? Там же фамилия прежней владелицы, чудак! И адресок, кстати…

Паштет с досадой хлопнул себя по лбу. Ему даже в голову не пришло заглянуть в документы на машину, хотя при иных обстоятельствах он сделал бы это в первую очередь. Собственно, при иных обстоятельствах без этого было бы просто не обойтись, это Сере-га Череповецкий, добрая душа, опустил ненужные формальности — торопился, жирная морда, поскорее сплавить дорогих гостей…

Паштет достал бумажник и выкопал оттуда запаянную в прозрачный пластик картонку техпаспорта.

— Дарья Казакова, — прочел он вслух, — Москва… Ну и что?

— Казакова? — Паштету показалось, что Хохол как-то подобрался, чуть ли не принял охотничью стойку, как легавая, учуявшая дичь. — Дарья Казакова из Москвы? Дай-ка, дай-ка, покажи-ка адресок…

Паштет, ничего не понимая, сунул ему техпаспорт. Хохол вчитался в адрес, задумчиво почмокал губами, покачал головой и сказал:

— Ай-яй-яй! Ну, Паша! Ну мы с тобой и лохи!

— Говори за себя, пожалуйста, — вежливо окрысился Паштет.

— Да брось, брось, Паша! Дома будешь по понятиям разбираться! Ну хорошо, я лох, а ты весь в белом… Доволен? Ай-яй-яй! И что бы ты, Пашенька, без меня, толстого старого лоха, делал?

— Отправление скоро, — мрачно напомнил Паштет, отбирая у него техпаспорт. — Может, ты все-таки перестанешь кривляться и скажешь, в чем дело? Что ты такое вычитал в этой бумажке, что тебя прямо распирает?

— Сказать? — с сомнением переспросил Хохол. — А может, не говорить? Да нет, придется сказать. А то потом ты сам сообразишь и будешь на меня обижаться, что я с тобой не поделился. Эх, Паша!.. Ты про «Казбанк» слыхал? А кто им заправляет, знаешь? Казаков Андрей Васильевич! Я с ним когда-то дела имел, та еще сволочь…

— Погоди, — сказал Паштет, — не сепети. Мало ли в Москве Казаковых?

— Навалом, — согласился Хохол. — Да только не у каждого Казакова в Москве собственный банк, дочь по имени Даша и вот этот самый адрес, который в техпаспорте записан.

— Опа, — сказал Паштет.

— Хелло, Долли! — согласился Долли, который, черт бы его побрал, стоял рядом и все слышал.

— Вот так-то, — сказал Хохол. — Что ж ты, Паша? Коренной москвич, деловой пацан, а таких важных людей не знаешь. Короче, мы с тобой, считай, с головы до ног в шоколаде. Девка домой подалась, к папочке под крыло, и Денисочка наш, фраер беспонтовый, непременно за ней потянулся, потому что она — это легкие бабки, а где легкие бабки, там и он. Так что мы свое возьмем: я — бабки, а ты, как собирался, висюльки на зеркало, волосатые такие…

Он громко, на весь перрон, заржал, очень довольный всем на свете — и собой, и своей плоской остротой, и неожиданно подвалившим фартом, и открывшимися впереди перспективами. Паштет механически прикинул в уме: сто тысяч долга, плюс проценты аж за два года, плюс компенсация морального ущерба… Получалась совершенно фантастическая сумма, которую при умелой раскрутке вполне можно было вытянуть — если не из девчонки, то из самого банкира Казакова. По всему выходило, что, выудив у Паштета обещание не взыскивать с Юрченко своих денег, Хохол нагрел компаньона на очень приличную сумму — тысяч на двести, двести пятьдесят. «Вот сука жирная, — подумал Паштет. — Что ж, уговор дороже денег. Главное, чтобы потом он этого фраера грохнул. А Хохол обязательно грохнет, на то он и Хохол. Значит, все в порядке, и обижаться мне не на что…»

Безликий женский голос из репродукторов что-то скороговоркой пробормотал по-немецки, Хохол перестал ржать, посмотрел на часы, посерьезнел и пожал Паштету руку.

— В Москве созвонимся, — сказал он, уже стоя в тамбуре.

Паштет кивнул, попрощался с Долли, кивнул Грицко и сразу пошел прочь, не задержавшись даже для того, чтобы помахать пацанам рукой.

До Москвы Паштет добрался без проблем. Тачка у него была классная, не паленая, документы чистые, лопатник толстый, а что касается совести и прочих тонких материй, то до этого никому не было дела, даже самому Паштету, — со своей совестью он привык разбираться без посторонней помощи.

Жене он ничего не сказал, новой машиной не похвастался — язык у него не повернулся, если честно. Сказал только, что Юрченко на месте не застал, но что разыщет его непременно — годом раньше, годом позже, но разыщет; на вопрос же о синяках на своей физиономии коротко ответил, что вышла дорожная неприятность — ну типа недоразумение с тамошней братвой, которая шарила по вагонам, щипала богатых фраеров.

Снова задавать жене вопросы о том, кто предупредил Юрченко и организовал засаду в его доме, Паштет не стал. Это там, далеко, он еще мог ее в чем-то подозревать, сомневаться в ней и даже ревновать, а стоило ему вернуться, посмотреть на нее, услышать ее низкий грудной голос, как все его подозрения будто ветром сдуло.

Тем не менее, оставшись дома один, Паштет просто так, для очистки совести, понатыкал жучков во все телефоны, сколько их было в квартире, а потом, улучив момент, всадил жучка и в машину жены. По вечерам, запершись в ванной, он надевал наушники и прокручивал километры магнитофонной пленки, но все напрасно: ничего на ней не было, на этой пленке, а если что и было, так непременно какая-нибудь чепуха — про парикмахерскую, про сауну, про нового массажиста, который в подметки не годится старому…

Разумеется, вернувшись в Москву, Паштет занимался не только тем, что по наущению Хохла шпионил за собственной женой. Были у него и другие дела, более важные, — бригадой руководить, собирать дань, подбивать бабки, решать спорные вопросы с соседями, которых за неделю его отсутствия накопилось предостаточно. За всем этим не забывал Паштет и о Юрченко: расставил вокруг банка и квартиры Казакова своих пацанов и, ничего не объясняя, велел фотографировать каждую бабу моложе сорока лет, которая туда входила. На мужиков он велел внимания не обращать: не верилось ему, что Юрченко окажется настолько глуп, что сам полезет туда, где его дожидаются. Фотографии ему доставляли каждый вечер, он их тщательно просматривал и отправлял в уничтожитель бумаг, где они под замогильный вой бешено крутящихся ножей благополучно превращались в тонкую лапшу. Все было не то. Даша Казакова вместе со своим приятелем как сквозь землю провалилась.

Хохол тоже был в Москве и действовал по своим каналам: пытался окольными путями нащупать связи банкирской дочки, чтобы выйти на Дашу через ее подружек. Дело у него продвигалось туго, едва ли не хуже, чем у Паштета: личная жизнь людей, принадлежащих к тому же кругу, что и банкир Казаков, охранялась очень строго, своих там знали в лицо и по имени, а чужих видели за версту и не подпускали. Возможно, Хохол мог бы чего-то добиться по этой линии, если бы тряхнул своим знакомством с Казаковым, но тогда вся эта затея потеряла бы смысл, и Хохлу пришлось бы уносить ноги.

Между тем Паштету донесли, что поезда южного направления вместе с загорелыми отпускниками и навьюченными гастарбайтерами начали приносить с солнечной Украины рослых, коротко стриженных ребят с широкими плечами, чугунными мордами и весьма характерными манерами. Днепропетровская братва ни с того ни с сего вдруг валом повалила в Москву, и буквально за три дня ее здесь набралось человек сто, если не все двести, — две сотни наглых, отъевшихся харь, две сотни ножей и столько же стволов, в любую минуту готовых взорвать город изнутри. Вели они себя на удивление тихо, ни во что не лезли, никого не трогали, и эта тишина очень не нравилась Паштету. Было непонятно, что затеял Хохол и по какой причине стягивает на чужую территорию свои войска, но с некоторых пор Паштет начал чувствовать себя так, словно сидел верхом на пороховой бочке с дымящейся сигаретой в зубах. Он терпел целых три дня, а потом все-таки принял меры, позвонил куда надо, сказал кому следует пару слов, и буквально на следующее утро грубые московские менты развернули масштабную кампанию по отлову и выдворению за пределы России граждан Украины, проживающих в Москве без регистрации. Отловить и выдворить удавалось, естественно, далеко не всех, а те, кого уже выдворили, пытались любыми путями вернуться обратно, но Паштет и не ждал от этой акции чего-то большего; это был способ напомнить Хохлу, что здесь он не дома, а в гостях и должен вести себя соответственно.

Само собой, Хохол мгновенно сообразил, откуда дует ветер, и забил Паштету стрелку. Поскольку они все еще числились в корешах и вроде бы делали общее дело, встречаться было решено в неформальной обстановке — один на один, без братвы, стволов, джипов и прочих атрибутов полномасштабной разборки. Паштет отправился на эту встречу, одевшись весьма вызывающе: в легкие белые брюки, сквозь тонкую ткань которых рельефно выделялось все содержимое карманов, и в белую же, аккуратно заправленную в брюки, рубашечку с коротким рукавом. Спрятать под этим нарядом даже шариковую ручку было просто невозможно; Паштет хотел дать Хохлу понять, что ничего не боится, хотя некоторые сомнения по поводу этой встречи у него все же имелись. А вдруг Хохол напал на след банкирской дочки и Юрченко и встреча эта нужна ему только для того, чтобы избавиться от партнера? Такой поступок был целиком и полностью в его стиле; Хохол частенько нарушал свои обещания и поэтому не верил, что другие могут поступать иначе.

Поехал Паштет, естественно, на «БМВ» — поцеловал жену, вышел из квартиры, спустился в подземный гараж, сел в свой «Шевроле», проехал на нем три квартала, загнал на стоянку, пересел в «БМВ» и покатил к Хохлу. Такая вот у него теперь пошла жизнь; нормальные люди содержат на стороне какую-нибудь манекенщицу с ногами от ушей и прячут ее от законной супруги, а вот Паштет прятал от жены не бабу, а машину. И странное дело: его «Шевроле» был всем хорош, с какой стороны на него ни глянь, но эта черная спортивная тачка как будто имела над Паштетом власть — не отпускала, стерва, держала его крепко. Да он и не сопротивлялся: верилось ему отчего-то, что машина эта рано или поздно поможет отыскать Юрченко и раздавить эту гниду в лепешку. Как именно поможет — вопрос другой, но с машиной этой Паштет теперь не расставался.

Машина, как родного, приняла его в свое мягкое кожаное лоно. Паштет поерзал на сиденье, устраиваясь и привычно вдыхая исходивший от обивки салона тонкий, дразнящий аромат незнакомых духов. На зеркале заднего вида, как раз там, куда Паштет намеревался подвесить мужское достоинство Дениса Юрченко, болтался на веревочке веселый пластмассовый чертик. Дурацкий этот чертик Паштета раздражал, как и установленная здесь автоматическая коробка передач, но суеверие — штука тонкая: стоит только раз ему поддаться, и оно от тебя уже не отвяжется. Паштет даже вмятину на бампере не стал выправлять, хотя стоило это минутное дело сущие копейки, да и братва замучила расспросами, отчего да почему он, Паштет, мотается по всему городу на битой тачке. Так им все и расскажи! «Некогда», — коротко отвечал Паштет на такие вопросы; на самом же деле он боялся, что после ремонта машина раз и навсегда потеряет свои свойства. Какие свойства? Ну, эти… Как сказать-то? Волшебные, в общем.

Это было, конечно, смешно, Паштет и сам это прекрасно понимал. Но, с другой стороны, у каждого свой таракан в башке. Сашок Горелый, например, не расставался с пулей, которую добрый доктор Айболит однажды выковырял у него из черепа. Долли всю дорогу орал: «Хелло, Долли!», как какой-нибудь трахнутый какаду, Хохол постоянно что-то жрал, а он, Паштет, верил в мистическую связь между собой, новой машиной и Денисом Юрченко. Ну и что, и кому какое дело? Как там у Высоцкого было? «Кто верит в Магомета, кто в аллаха, кто в Иисуса, кто ни во что не верит, даже в черта, назло всем…»

Двигатель, как обычно, завелся с полпинка. Паштет дал газ и, описав по стоянке стремительную дугу, пулей выскочил за ворота. Машина была хороша, она сама рвалась вперед, а руля слушалась так, что даже сменивший множество тачек Паштет всякий раз удивлялся: умеет немчура делать вещи!

До места он добрался за считанные минуты. Хохол уже сидел в кабаке — мало того что один, так еще и спиной к двери, боком к окну. Тоже, надо думать, неспроста: демонстрировал, толстая морда, пренебрежение к опасности. Паштет подошел к нему со спины, хлопнул по плечу и поздоровался. Хохол даже не вздрогнул. Пережогин удивился его самообладанию, а потом заметил на стене прямо напротив столика большое овальное зеркало и мысленно плюнул: опять купил за три копейки, старый лис!

— Как дела, браток? — бодро спросил он, усаживаясь за столик. Само собой вышло так, что сидеть ему предстояло лицом к окну, и он ничего не имел против такого расклада. Немного беспокоила дверь в кухню, оказавшаяся прямо у него за спиной, но Паштет решил не дергаться: все знали, куда он поехал, кроме разве что жены, и если что, Хохлу мало не покажется…

— Дела — как сажа бела, — ответил Хохол, пожимая протянутую Паштетом руку, и сразу же взял быка за рога: — Что-то здешние менты в последнее время нашего брата крепко не любят.

Паштет взял со стола меню, открыл его и удивленно приподнял брови.

— Какого брата? Нашего или вашего?

— Нашего, — повторил Хохол. — По национальному признаку.

— А! — воскликнул Паштет. — Ну, так это у них, наверное, кампания какая-нибудь. Поступило распоряжение, вот они землю носом и роют. Пороют и перестанут. Вышлют домой десяток твоих земляков и успокоятся. Ты-то чего икру мечешь? У тебя регистрация в порядке, тебя не тронут. Ты ж у нас не гастарбайтер какой-нибудь, а солидный бобер, бизнесмен!

Хохол нахмурил густые брови.

— Ты, Паша, шуточки свои для следаков с Петровки оставь, а мне шутить недосуг. Мы с тобой, Паша, не первый год знакомы. Не думал я, что ты станешь своих ребят ментам сдавать.

Паштет положил меню на стол, накрыл его ладонями и слегка подался вперед.

— Я своих не сдаю, понял? — сказал он. — Мои все на воле гуляют, а кто сел или в землю лег, так это не по моей вине, а потому что работа у нас такая. Каких это — своих? Если ты такой правильный, растолкуй мне, дураку, зачем твои быки на моей территории пасутся?

— Какие мои быки? — удивился Хохол.

— А о чем тогда базар? — в свою очередь удивился Паштет.

Хохол хрюкнул — в натуре как свинья, — и покрутил щекастой башкой с седыми висками.

— Интересный у нас с тобой, Паша, разговор получается, — сказал он. — По кругу, как на карусели…

— А я виноват? — сказал Паштет. — Думаешь, мне это надо? Думаешь, мне своего геморроя не хватает? У меня под боком, прямо на моей территории, целое стадо чужих быков, а я что, молчать должен? Ты учти, Хохол: для Москвы сотня, две, даже три сотни бойцов — капля в море. Плюнуть и растереть, понял?

Хохол налил ему вина.

— Выпей, Паша, остудись, — посоветовал он. — Воевать с тобой никто не собирается, что ты! Просто покрутился я возле Казакова, гляжу — кругом твои люди, и стало мне вдруг так тоскливо… Ты сам прикинь, что к чему: один в чужом городе… Мало ли что может случиться!

— Да, — сказал Паштет и погладил затылок, — помню я, что со мной в твоем городе случилось.

— Вот видишь! — обрадовался Хохол. — Ты же сам все понимаешь! Года мои не те — кирпичи на черепе ломать. Старею, Паша.

Паштет пригубил вино и аккуратно поставил бокал. Хохол уже жрал, нависнув над столом своей обильно потеющей тушей и широко растопырив локти.

— Двести человек, — сказал Паштет, — не многовато ли для компании?

— Так ведь и деньги, Паша, не маленькие, — заметил Хохол, не переставая жевать.

— Ах, вот в чем дело! Я так и думал. Слушай, я же тебе слово дал! Не веришь? Обидеть хочешь?

— А ты не обижайся, Паша. Ты на сколько меня моложе — лет на десять? Вот поживи с мое, сам все поймешь. Нервишки-то, Паша, не железные. Поистрепались нервишки, вот и мерещится черт знает что. А я, Паша, покой люблю. И чтобы тепло…

Паштет взял нож и вилку, отрезал кусочек бифштекса и положил в рот. Мясо таяло на языке, но в глотку не лезло: с аппетитом у Паштета в последнее время возникли проблемы. Он поднатужился и проглотил — не выплевывать же его, в самом-то деле!

— Хорошо, — сказал он, утирая губы салфеткой. — Решим так. Для успокоения нервов вместо валерьянки оставь себе… ну, я не знаю… человек двадцать. А лучше десять. А остальных чтоб в двадцать четыре часа духу не было. Им что, дома заняться нечем?

Хохол покивал, подчищая тарелку со сноровкой снегоуборочной машины.

— Хорошо, Павлик. Ты здесь хозяин, тебе и решать, скольких гостей ты сможешь терпеть у себя в доме. Ну, а по Казакову у тебя что?

— Да ни хрена! — раздраженно сказал Паштет. Теперь, когда главный вопрос был улажен, можно было не стесняться и немного отпустить эмоции. — Пусто-пусто, как в домино.

— Затаились, — уверенно сказал Хохол. — Легли на дно. Ничего, есть захотят — сами придут. Ну, а жена твоя как?

Паштет сразу понял, что его интересует отнюдь не здоровье Екатерины Пережогиной, и откровенно поморщился.

— А никак, — сказал он. — Ничего она не знает… или делает вид, что не знает. Я ее обвешал жучками с головы до ног, как новогоднюю елку, и — глухо.

— Ай-яй-яй, — сказал Хохол, придвигая к себе тарелку с рыбой и наливая еще вина. — Плохо. Мне бы ее поспрашивать… Все-все, молчу! Молчу, молчу, сам с ней разбирайся как знаешь. Может, конечно, она чего-нибудь и сболтнет по забывчивости… Если, конечно, давно твои жучки не обнаружила. Бабы — это, брат, такая контрразведка…

Он поднял взгляд от рыбы и посмотрел на Паштета. Паштет смотрел в окно, и вид у него был такой, словно он вовсе не слышал последних слов собеседника.

— Ты чего, Паша? Что случилось?

— Пока ничего, — сказал Паштет. Голос у него был напряженный. — Пойду-ка я покурю.

— Ты что, Паша? Кури тут, кто тебе запрещает?

— Извини, — сказал Паштет, вставая, — но я покурю на воздухе.

— Паша, Паша, — предостерегающе произнес Хохол. — Что такое, Паша? Что за номера? Ты мне что-то не нравишься.

— Ага, — сказал Паштет, задвигая на место стул и по-прежнему косясь на окно. — Понимаешь, у меня на кухне, за плитой, снайпер, а я, блин, сижу как раз на линии огня. Пятно от лазерного прицела затылок жжет, вот я и решил проветриться. Если боишься оставаться, пошли со мной. Только решай скорее, ладно?

Хохол сыто цыкнул зубом и отвалился на спинку стула, сложив руки на животе и замысловато переплетя короткие жирные пальцы.

— Шуточки у тебя, Паша, — сказал он. — Ты рыбу будешь?

— Нет, — сказал Паштет. — Приятного аппетита.

Хохол проводил его взглядом, пожал жирными плечами и вплотную занялся рыбой.

Глава 13

Денис вышел из бара. Голова у него приятно кружилась от выпитого, в желудке ощущалось мягкое тепло. В руке дымилась целая, только что прикуренная сигарета, и Денис удивился: он не помнил, как закурил. Это обстоятельство его развеселило; хихикая себе под нос, он перешел дорогу и остановился возле газетного киоска.

Здесь его веселье слегка померкло, поскольку оба столь памятных ему номера «Московского полудня» рядышком лежали на прилавке: один номер со статьей про похищение, а другой — с опровержением этой статьи, которое выглядело гораздо более убедительно, чем сама заметка. Это напомнило о деле, которое ему предстояло; впрочем, Денис помнил о нем и так. Он даже не представлял, сколько ему надо выпить, чтобы забыть об этом деле…

Он купил телефонную карточку, проигнорировал неодобрительный взгляд киоскерши, которой явно не понравился исходивший от него запах водки, сунул карточку в карман и побрел искать таксофон. В разрывах туч уже поблескивало солнце, становилось по-настоящему жарко, асфальт на глазах менял цвет, становясь из темно-серого, почти черного, серовато-желтым, пыльным. Хмель мягкими волнами бродил по организму, сужая поле зрения и выключая чувство времени; Денис подумал, что пить водку без закуски, наверное, не стоило, да еще сразу в таком количестве. «Ничего, — решил он, — зато так мне будет легче разговаривать с папашей. Одно дело, когда с тобой говорит трезвый, вменяемый человек, и совсем другое, когда общаешься с пьяным подонком, который лыка не вяжет. Тут поневоле испугаешься: похищение или там не похищение, но мало ли что может пьяный мужик сотворить с молодой красивой девушкой! Обидеть может или, это… обесчестить. Дашку. Дарью Андреевну. Обесчестить. Вот умора-то!»

Про себя повторяя на разные лады, какая это умора, он шел по улице, пока не дошел до какого-то магазина, возле которого на железном столбе висели две круглые пластиковые ракушки с телефонными аппаратами внутри. Вокруг было не то чтобы очень людно, но и не пусто. Денис подумал о том, каково ему будет вести переговоры с папашей, если в соседней кабинке тоже будет кто-то стоять, и решил в срочном порядке поправить ситуацию.

Он нырнул под пластиковый колпак и снял с аппарата трубку. Таксофон работал, в трубке исправно гудело. Под колпаком было душно; прозрачная пластмассовая ракушка была открыта всем ветрам, но внутри нее почему-то все равно тошнотворно воняло застоявшимся табачным дымом и, кажется, мочой. Денис быстро прикинул, что к чему. Та-а-ак… Бронированный кабель, корпус аппарата такой, что ломом не вскроешь, трубка…

Трубка тоже не поддавалась. Сколько Денис ни пытался отвинтить крышку микрофона или наушника, ни та, ни другая не сдвинулась ни на миллиметр. Приклеили они ее, что ли?

— Вам помочь, молодой человек? — послышалось у него за спиной.

Денис резко обернулся. Позади него стоял, с интересом наблюдая за его действиями, крупный дядя с объемистым животом и с толстенными, как бедро нормального человека, бицепсами. Одет он был в скромные серые брюки со стрелками, бежевую рубашку с коротким рукавом, белую полотняную кепочку и босоножки, а в руке держал туго набитый портфель — ни дать ни взять мелкий чиновник, только бицепсы не вписывались в образ, выпирали, грозя разорвать рукава рубашки. Впрочем, вполне возможно, что это был чиновник от большого спорта — от тяжелой атлетики, к примеру.

Денис понял, что в течение продолжительного времени делает что-то не то. Дался ему этот второй телефон! Это же надо было сообразить: среди бела дня, в людном месте, в пьяном виде стоять и на глазах у всех пытаться раскурочить таксофон!

— Нет-нет, — извинительно улыбаясь, сказал Денис и вынул из кармана телефонную карточку. — Спасибо, я уже разобрался. Карточка вот куда-то завалилась, а теперь все в порядке.

— Да? Ты подумай, парень. Я могу посодействовать! Номер могу набрать — ноль-два, а еще лучше ноль-три…

— Благодарю вас, — продолжая улыбаться, сказал Денис, — я совершенно здоров, и меня никто не обижает.

— Да? — многообещающим тоном переспросил супертяж; ему явно хотелось слегка обидеть Дениса Юрченко, чтобы впредь не портил муниципальное имущество.

— Да, — сказал Дэн и вставил карточку в прорезь аппарата. — Я могу позвонить?

— Позвонить? Позвонить можешь.

— Большое вам спасибо!

Верзила с портфелем отошел метров на пять и остановился, беззастенчиво и ревниво наблюдая за Денисом. Дэн понял, что просто так он не отстанет, закрыл кнопочную панель аппарата плечами и быстро набрал номер Казакова. В трубке загудело; Денис повернулся к верзиле лицом, благодарно покивал, указал на аппарат и выставил кверху большой палец — дескать, спасибо, все в порядке, дальше я уж как-нибудь сам…

Верзила с разочарованным видом удалился под пластиковый козырек автобусной остановки и оттуда стал наблюдать за Денисом. Это уже не имело значения: этот пузан вряд ли умел читать по губам, а услышать что бы то ни было на такой дистанции он не мог даже при очень большом желании. Для верности Денис повернулся к нему затылком, и тут на том конце провода сняли трубку.

— Ну что, папаша, — не дожидаясь ответа, сказал Дэн, — получил нашу посылочку?

— Да.

Голос в трубке был подозрительно спокойным. Денис даже не понял, было это короткое слово ответом на его вопрос или из-за каких-то неполадок на линии его просто не услышали. Снял человек трубку, обронил: «Да», как водится, и ждет, что ему теперь скажут…

— Я не понял, — агрессивно произнес он, — ты посылку получил?

— Да, — все так же спокойно повторил голос в трубке.

— Что — да? И что дальше?

— Майка на экспертизе, — послышалось в трубке, — а ты на полпути к могиле.

— Что?! — Денис задохнулся. Хуже всего было то, что голос в трубке казался ему незнакомым. Либо это был не Казаков, либо с господином банкиром что-то случилось — протрезвел он, к примеру, или сделал операцию на голосовых связках… — Что ты сказал? Ты, вообще, кто?

— Можешь звать меня Полковником, — сказал голос. — И не пытайся бросить трубку и набрать этот номер снова. С сегодняшнего дня все звонки, адресованные Андрею Васильевичу Казакову, будут идти через меня. Слушай меня внимательно, сопляк. Я не Казаков и зря грозить не стану. Ваша инсценировка провалилась в самом начале: есть люди, которые видели вас с Дашей уже после того, как ты позвонил ее отцу в первый раз. Мне поручено вас разыскать, и я вас разыщу. Не секрет, что вы скрываетесь где-то совсем рядом. Мы вас уже почти нашли, парень, так что скоро увидимся.

— И что? — от испуга теряя контроль над собой, крикнул в трубку Денис. — Что тогда будет, ты, козел?!

— Ничего особенного. — Человек, назвавшийся Полковником, говорил внятно, очень спокойно и сухо, будто зачитывал по телевизору сводку каких-то новостей. — Даша вернется домой, а ты… Тебя мне приказано сначала оскопить, а потом пристрелить как собаку.

— Оско… Что?

— Кастрировать, — объяснил Полковник. — Ты можешь гордиться: немногим выпадает заранее узнать, какой смертью они умрут. И вот еще что: раньше у меня был только твой словесный портрет, а сегодня я тебя увидел собственными глазами — там, перед банком. Кстати, проделано было недурно, я даже не ожидал, что ты на такое способен. Только это тебе не поможет, парень. Лучше беги на все четыре стороны и постарайся найти себе другую спонсоршу. А лучше спонсора. Рожа у тебя смазливая, и состоятельные педики из-за тебя будут глотки друг другу рвать. Если Даша окажется дома к завтрашнему утру, я, так и быть, скажу Казакову, что потерял твой след.

— А теперь ты меня послушай, — прошипел Денис в трубку. Он чувствовал, что Полковник не зря так разговорчив, что он просто тянет время, давая своим людям возможность засечь номер таксофона и оцепить район, но просто бросить трубку и убежать он уже не мог: Полковнику удалось задеть его за живое. — Так вот, старый козел, если через неделю на мой счет не поступят два миллиона долларов, девчонке не жить.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился Полковник. — В конце концов, что такое два миллиона? Казаков переведет деньги, но ты их не получишь, потому что к тому времени уже будешь мертв.

— Ты что, совсем дурак?! — взорвался Денис. — Я же убью ее! Хочешь, я сделаю это прямо сейчас?

— Давай, — сказал Полковник. — Тогда через неделю ты еще будешь жив, обещаю. И ты будешь Бога молить о смерти! Я не любитель подобных забав, но в свое время мне довелось пройти спецподготовку, я могу выпустить из человека всю кровь, а он будет жить и оставаться в сознании. Хочешь узнать, сколько метров кишок у тебя в брюхе? Хочешь увидеть, как бьется твое сердце? Представь: рука в резиновой перчатке держит прямо у тебя перед носом твое собственное сердце, а оно бьется — все медленнее, медленнее… Тук-тук… тук, тук… И тишина. А ты все это видишь. Здорово, правда? Только вот из моего подвала никто не возвращается…

— Сволочь! — визгливо выкрикнул Денис и с лязгом обрушил трубку на рычаг.

Его трясло крупной дрожью, от хмеля не осталось и следа; столь живо нарисованная жуткая картина, будто наяву, стояла у него перед глазами. Возможно, Полковник, этот засушенный британский лорд, просто пытался запугать Дениса, но, видит бог, это у него получилось! Героем Денис Юрченко никогда не был; мордобой и стрельба не были его стихией, он жил иными интересами и существовал за счет иных талантов. Бывали дни, когда он всерьез думал о себе как о человеке утонченно-духовном, носителе искры божьей, самоотверженном жреце любви и красоты. И вот, извольте, к чему он пришел из-за этой чокнутой нимфоманки! Любовь, красота и кишки от стены до стены — нечего сказать, миленькое сочетание!

А главное, этот Полковник даже и не думал шутить. Лучше бы он кричал, ругался, сыпал оскорблениями и бессмысленными угрозами типа «пасть порву» — ко всему этому Денис привык еще в детстве, был к этому готов и умел давать достойный отпор. Но Полковник говорил спокойным, сухим и деловитым тоном, описывая совершенно невозможные кошмары как нечто вполне обыденное, привычное и уже успевшее ему изрядно наскучить. «Из моего подвала не возвращаются…» А что? Мало, что ли, на бескрайних просторах бывшего Союза таких подвалов, войти в которые — раз плюнуть, а выйти невозможно? Да навалом! Спецподготовку он прошел… И очень даже запросто! А если даже и не прошел, если даже приврал чуток для устрашения — что ж, он мог себе это позволить. За ним стояла служба безопасности, опыт, связи, знания и, наконец, сумасшедшие деньги Казакова. А на что мог опереться Денис? На Дашкину любовь? Нет, ребята, пугать бедного папашу расправой над его единственной дочуркой — это одно, а выходить в одиночку против мощной, укомплектованной профессионалами вооруженной организации — это, парни, совсем другой коленкор. Да этому Полковнику, наверное, стоит только трубку снять, и через четверть часа все дороги будут наглухо перекрыты, все леса оцеплены, собаки спущены с поводков и на всех пунктах пограничного контроля, на всех постах ГИБДД, у каждого постового мента — словом, везде и всюду — будет красоваться фоторобот Дениса Юрченко.

«Вот и все, — думал он, бесцельно бредя по улице. — Не поверили. Не поверил Казаков, сука толстомордая! А надежда-то только на то и была, что не выдержит родительское сердечко, что сломается Андрей Васильевич, поверит, дрогнет и раскошелится. Ан нет, ничего подобного! Не дрогнул Андрей Васильевич, не сломался, а просто врубил на своем телефоне режим переадресации, и теперь все его звонки поступают прямиком этому твердокаменному Полковнику. Спрятался господин Казаков за своего Полковника, за пса своего цепного, а того хоть ломом бей, ему все по барабану — что Дашка, что Машка, что собачья какашка… Ему-то что, дочь ведь не его! Приказали ему ничему не верить, вот он и не верит, денежки-то все равно капают, хоть верь, хоть не верь. Но Казаков-то хорош! Дочь ведь! Как же он на такое отважился, как решился? Ведь не может у него быть полной уверенности в том, что это именно Дашка все затеяла. Сначала фотографии, потом кровь… Да нормальный отец после самого первого звонка, еще до фотографий, в лепешку бы расшибся, последнюю рубашку снял бы, лишь бы дочь освободить! А этот просто надавил на газетчиков, чтобы все было тихо-мирно, чтобы никто ничего не знал, честь семьи чтобы не позорить, и считает, что дело в шляпе. Пускай, значит, Полковник дальше разбирается… А что? Действительно, если Дашку зарежут, это ж ему такая экономия! Учить не надо, кормить-поить-одевать не надо, замуж выдавать не надо… Купил гробик поскромнее, панихидку заказал и свободен. На всю оставшуюся жизнь свободен… Сука! То-то попляшет, когда ему дочку по кускам присылать начнут…

Господи, — подумал он, спохватившись, — о чем это я? Кто будет Дарью по кускам посылать — я, что ли? Нет, ребята, тут я пас. Во-первых, не умею я этого, а во-вторых, это уже не та игра, которую стоит доигрывать до конца. Не та у меня квалификация, чтобы играть в такие игры. Чур меня, чур! И не о Казакове мне теперь надо думать, а о себе. Полковник не шутит. Сроку он мне дал до утра, а как я уложусь? Добром Дашка домой не пойдет, а силой ее тащить невозможно. Связанную, что ли? Сначала на мопеде до райцентра, а потом два с половиной часа электричкой, да потом еще на метро… Денег в кармане кот наплакал, а без денег далеко не убежишь, особенно когда за тобой такие волки гонятся. Как же быть-то, господи? Дернуло же меня связаться с сумасшедшей!»

Денис остановился, потому что нечто привлекло его внимание. Он немного постоял, пытаясь сообразить, что же это могло быть, а потом заметил на противоположной стороне улицы ресторан и рядом с ним бар — тот самый, из которого вышел совсем недавно. «Ага, — сообразил он, — вот оно что! Ну, правильно! Куда наш человек идет, когда идти ему некуда? Правильно, в кабак… Зайти, что ли, правда, пропустить стопарик, а то этот Полковник весь кайф поломал, будто и не пил вовсе…»

Он начал переходить улицу и вдруг понял, что его внимание привлекла вовсе не вывеска бара. О нет, куда там! Берите выше, ребята! Что бар? Это просто место, где неудачники заливают горе, а счастливчики спрыскивают радость. Здесь, на этой тихой улице, в глаза Денису Юрченко вдруг посмотрела сама судьба, и он ощутил на себе ее взгляд и остановился.

Судьба явилась к нему под видом черного спортивного «БМВ», который стоял, мирно приткнувшись кургузой обтекаемой мордой к бордюру, как раз напротив ресторана. Откидной верх был вызывающе опущен, как будто хозяин машины не боялся ни бога, ни черта, ни автомобильных воров. Номера на машине были московские, но, обойдя ее спереди, Денис увидел очень характерную вмятину на бампере. Вмятина была чертовски похожа на…

Он заглянул в салон и — о чудо! — увидел веселого чертика, который свисал с зеркала заднего вида. Этого чертика они с Дашей купили в Париже, в двух шагах от Монмартра; Дарья считала эту безделушку талисманом, который хранил их в пути от всяческих неприятностей, но, продавая машину, чертика почему-то не забрала.

Из салона слегка повеяло Дашиными духами. «Быстро, однако, работает автомобильная мафия, — подумал Денис. — Не успели толкнуть тачку в Германии, а она уже тут, в Москве. Вот это оперативность, куда тому Полковнику!»

Он улыбнулся. У него, у Дениса, в запасе имелся собственный талисман — не талисман, в общем-то, а игрушка, симпатичная безделица, которую приятно иногда повертеть в руках, вспоминая былые счастливые денечки. Продавая машину, Даша, естественно, вместе с ней отдала и ключ, но дубликат, сделанный когда-то хмурым парижским слесарем на всякий пожарный случай, до сих пор лежал у Дениса в заднем кармане брюк. Пользы от него не предвиделось никакой, а выбрасывать было жалко… Ну, не судьба ли это?

«Судьба, — подумал Денис. — Вот он, знак свыше! Ей-богу, выберусь из этой каши — в церковь пойду, свечку поставлю. Это точно знак, да еще какой! Вот и конец истории, вот и ответ на все мои вопросы. Всего-то и надо, что сесть за руль, повернуть ключ и надавить на газ. И поминай как звали… С дороги позвонить Полковнику, сказать, где Дарья, — пусть подавится, урод, пусть отзовет своих псов. А дальше лесами, проселками, тропинками, в обход постов — на юг, на Украину. Даже без документов, даже с разбитой подвеской, эта телега в Днепропетровске потянет тысяч на пять, на шесть. Да хоть три! Лишь бы деньги сразу на руки, и в тот же день — обратно на запад, в Европу, домой…»

Он осторожно дотронулся до блестящего черного крыла. Машина молчала. Дарья терпеть не могла все виды автомобильной сигнализации, электронное пиликанье выводило ее из душевного равновесия, а новый хозяин машины, видимо, просто не удосужился оборудовать свое приобретение механическим сторожем. Денис толкнул сильнее, но автомобиль по-прежнему никак не реагировал на его усилия.

— Вот и ладненько, — сказал Денис, на всякий случай оглянулся на дверь ресторана и отпер дверцу.

Ему ничего не стоило забраться в машину прямо через борт, но вокруг были люди, и он по-хозяйски отпер дверь своим ключом, чтобы не вызывать подозрений у случайных зевак. Кожаное кресло водителя пружинисто подалось под его весом, в лицо пахнуло запахом Дашкиных духов. Кресло было отодвинуто чересчур далеко, даже дальше, чем обычно отодвигал его длинноногий Денис. «Верста коломенская», — сердито подумал он о новом владельце машины, запустил руку под сиденье, нащупал рычаг и передвинул кресло.

Теперь оставалось только вставить ключ в замок зажигания, повернуть его и уехать, но сделать это Денис уже не успел, потому что в ту же минуту над ним как гром с ясного неба раздался смутно знакомый голос.

— Опа! — сказал голос. — Ну, фраер, ты даешь! Чего угодно ожидал, но это… Ты что, козел, белены объелся?

Денис обернулся и понял, что погиб. «Ключ в замок, — беспорядочно пронеслось в мозгу, — завестись, дать задний ход, потом вперед, а верх опущен… Ни черта не успею!»

Он опустил руку с ключом, ссутулился и бессильно уронил голову на руль. Над стоянкой родился и понесся вдоль тихой улицы длинный, невыразимо тоскливый автомобильный гудок. Этот вопль гибнущей души привлек внимание Хохла, и через полминуты тот вышел из ресторана, на ходу дожевывая рыбу.

* * *

— Ну, как поговорили? — спросил Юрий.

Полковник тихо опустил трубку на рычаг и откинулся в кресле. Вид у него был очень довольный, чуть ли не торжествующий. Только что, буквально десять секунд назад, он был по-настоящему страшен — даже Юрия ему удалось встревожить, — а теперь, пожалуйста, сидел и ухмылялся, как сытый удав.

— Хорошо поговорили, — сказал Полковник. — Плодотворно.

Юрий пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он осторожно. — Как-то вы уж очень… Через край, я бы сказал. Ну что это такое — подвалы, застенки, пытки, кишки наружу, сердце на ладони… Вы даже меня чуть не заставили поверить…

— Только чуть? — Полковник слегка приподнял брови, выражая вежливое недоумение. — Странно… Теряю квалификацию. Впрочем, вы — это вы, вас пугать — только время попусту тратить. Но пугал-то я не вас! Понимаете, Инкассатор, для выполнения разных задач может потребоваться разное оружие: где-то физическая сила, где-то умение попасть прыгающей белке в глаз со ста метров, а где-то — способность хорошенько припугнуть противника, лишить его уверенности в себе, заставить сомневаться…

— Это понятно, — сказал Юрий, — но пугать, по-моему, надо реальными вещами, а не детскими страшилками. Такое впечатление, что вы насмотрелись фильмов ужасов.

— Обожаю фильмы ужасов! — неожиданно объявил Полковник. — В них все так незатейливо и предсказуемо! Кстати, с чего это вы взяли, что вещи, которыми я пугал этого подонка, нереальны?

— Бросьте, Полковник, — неуверенно сказал Юрий. — Что вы, в самом деле…

— Ага! — Полковник рассмеялся. — Вот вы уже и сами испугались. Да, психологическая война, увы, не ваше призвание, вы для нее чересчур прямолинейны и доверчивы. Впрочем, вы правы, пыточные застенки — не мой профиль и вообще вчерашний день. Но надо же учитывать личность противника! Если бы я говорил с вами или, скажем, с этим вашим Паштетом, я бы нашел другие слова, другие аргументы. Но сами подумайте, с кем приходится иметь дело! Человек, регулярно и целенаправленно обирающий женщину, которая его любит, подвергающий ее смертельному риску ради денег, недостоин называться мужчиной. Это баба в штанах, причем баба в самом худшем смысле этого слова. И вы должны признать, что поколебать противника удалось. Пугать настоящего похитителя — дело опасное, но этот-то не настоящий! Козырей в этой игре у него не осталось, мы их выбили все до единого, и теперь единственное, что он может предпринять для спасения собственной шкуры, это бросить карты под стол и выпрыгнуть в окошко.

— А кровь на майке? — спросил Юрий.

Полковник слегка помрачнел.

— Да, кровь Дашина, — согласился он. — Надо полагать, девчонка порезалась — случайно или преднамеренно, не знаю. И нам остается только надеяться, что порезалась она не сильно. Но если с ней что-то случится… Черт подери! У меня нет пыточной камеры, но в таком случае я ее обязательно организую.

Он вздохнул, крякнул и вдруг, низко нагнувшись, стал искать что-то в тумбе письменного стола. Юрий решил, что разговор на отвлеченные темы окончен и что на столе сейчас появится очередная папка с бумагами — фотографиями, адресами, банковскими счетами какими-нибудь… Но Полковник выставил на стол плоскую стеклянную фляжку с коньяком и две микроскопические рюмки — треугольные, на тонких, сужающихся книзу ножках. Двумя точными движениями, не пролив ни капли, он наполнил рюмки, завинтил фляжку и убрал ее обратно в стол.

— Выпьем, — предложил он.

— За победу? — спросил Юрий, осторожно беря свою рюмку. Судя по запаху, коньяк у Полковника был очень хорош.

— За победу — это само собой, — сказал Полковник. — Я предлагаю выпить за любовь.

Юрий молчал, глядя на него без всякого выражения, однако провести Полковника ему, как обычно, не удалось.

— Удивлены? — сказал тот и усмехнулся. — Странный тост в устах бывшего офицера внешней разведки, не так ли? Я с вами согласен. Лет двадцать назад, если бы кто-то из моих коллег предложил такой тост, я бы решил, что у него просто завелась новая подружка и что, говоря о любви, он подразумевает кровать с пружинным матрацем. Помнится, в разговоре с вами я выразил сомнение в существовании любви. Но она есть; более того, мир заполнен ею. Нам порой бывает трудно поверить в ее существование… Просто мир наш уродлив, и любовь, заполняя его, тоже принимает порой ни на что не похожие формы, место которым скорее в ночном кошмаре, чем в реальной жизни. Ей тяжело в нашем мире, Инкассатор. Вообразите себе, что после долгих мытарств в чужом краю вы возвращаетесь домой — усталый, обезображенный жизнью, с головы до ног покрытый рубцами и шрамами. Дома вас помнят и любят, на всех площадях, во всех скверах стоят вам памятники, о вас сочиняют песни, слагают легенды, вашим именем называют улицы, корабли и детей. И при этом вас — живого, настоящего — никто не узнает. Вы слишком уродливы, жизнь изменила ваше лицо, и все принимают вас за попрошайку, вора, опустившегося негодяя, исчадие ада… Именно это произошло с любовью. Даже столкнувшись с ней лицом к лицу, мы ее не узнаем, принимая за глупую блажь, похоть, чисто физиологическое влечение. А она, вопреки всему этому, продолжает жить и бороться. Она — настоящий боец, Инкассатор. Так давайте за нее выпьем, потому что, я верю, вы разделяете мое мнение и никому не станете рассказывать о том, что Полковник — просто старый романтичный осел. Впрочем, можете рассказывать, вам все равно никто не поверит… За любовь!

Юрий выпил молча, почти не ощутив вкуса. Произнесенная Полковником речь окончательно сбила его с толку. Она действительно плохо сочеталась с обликом Полковника и с тем, что Юрий про него знал. Еще меньше, по мнению Юрия, эта речь сочеталась с тем, что Даша Казакова сделала с собственным отцом. Ему казалось, что девчонку надо просто хорошенько выпороть, а не разводить вокруг ее идиотской выходки какие-то романтические бредни. Но в словах Полковника ему чудилась какая-то затаенная боль — давняя, ставшая уже привычной, но не утратившая своей остроты даже за долгие годы. Была, наверное, в его прошлом какая-то история… Да и у кого их не было, этих историй?

Полковник молча убрал опустевшие рюмки в стол, немного подвигал лицом, придавая ему обычное выражение сухой деловитости, откашлялся и сказал:

— Так. Вернемся к нашим баранам. Вы проработали свою часть списка?

— Еще не до конца, — сказал Юрий.

— Плохо, — сказал Полковник. — Медленно. Расслабляться нам с вами нельзя, Инкассатор. То, что Даша до сих пор на свободе и продолжает ломать комедию, пытаясь поправить финансовые дела этого подонка за счет собственного отца, может служить нам слабым утешением. Не забывайте, их ищем не только мы. Вам известно, что дом Казакова и здание банка оцеплены людьми Пережогина? А о том, что Москва наводнена украинскими боевиками, вы знаете? Думаете, это простое совпадение? Я принял кое-какие меры, но эти меры сугубо оборонительные, а нам с вами нужно наступать. Надо ее найти, пока эта детская затея не обернулась большой кровью. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Не совсем, — сказал Юрий.

— Я тоже, — признался Полковник. — Но что-то назревает, я это шкурой чувствую. Так продолжаться не может, что-то должно произойти, и мне это «что-то» активно не нравится. Грядущие неприятности каким-то непонятным м