КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 426646 томов
Объем библиотеки - 584 Гб.
Всего авторов - 202959
Пользователей - 96596

Впечатления

Shcola про Мищук: Я, дьяволица (Ужасы)

В свои двадцать Виктория умирает при загадочных обстоятельствах. Вот тут и надо было закончить этот эпохальный шендевр, ой ошибся, ну да ладно, не сильно то я и ошибся.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Буревой: Сборник "Дарт" Книги 1-4. Компиляция (Фэнтези)

жаль автор продолжение не написал

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
кирилл789 про Вознесенская: Джой. Академия секретов (Любовная фантастика)

если бы у этой вознесенской было бы книги 3 и она бы мне понравилась, я бы исправил, поставил бы ей её псевдоним "дар". а на 19 - извините.
когда вы едете из районного зажопинска в областной мухосранск, бабы, вы едете за лучшей жизнью, так? знаете почему? потому что прекрасно осознаёте, что устроить революцию даже в маленьком провинциальном райцентре тыщь на 20 вам, в одну харю, немыслимо.
так какого же х... хрена! в очередной раз пишете о том, что ОДИН (!!!) мужик на ВСЮ ВСЕЛЕННУЮ (!!!) в одну морду, обойдя миллионные службы сб всех планет!, войсковые штабы и части, органы правопорядка и какой-то таинственный "комитет-пси", переворот во вселенной чуть не устроил!!!??
он его и устроил, кстати, да богам не понравилось. а вот все остальные триллионы жителей - просрали.
у вас, бабьё деревенское, шикарный разрыв между "смотрю - и понимаю, что вижу". связки этой нет, шизофренички.
что касается опуса. настрогать 740 кб, где каждый абзац состоит из одного предложения - это клиника. укладывать бабу-ггню чуть ли не в каждой 5-й главе в регенерационную капсулу (когда только работа мозга подтверждена, а остальное - всмятку) - это клиника. и писать о "пси-импульсах", их генезисе, работе, пришлёпывая к богам и плюсуя эзотерику - это надо уметь хоть одну книжонку по теме прочесть, а потом попробовать пересказать своими словами, слова эти имея. точнее - словарный запас, знание алфавита здесь не поможет, убогие. это клиника.
сумбурно-непонятно-неинтересное чтиво. нечитаемо.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
DXBCKT про Кононюк: Ольга. Часть 3. (Альтернативная история)

Я немного ошибся «при подсчете вкусного».. Оказывается 40 страниц word`овского текста — в «читалке» займут примерно страниц 100... Однако несмотря и на такой (увеличившийся объем) я по прежнему «с содроганием жду обрыва пленки» (за которой «посмотреть продолжение» мне вряд ли удастся).

ГГ как всегда «высокомерно-пряма» и как всегда безжалостна к окружающим (и к себе самой). Начало войны ознаменовало для нее «долгожданный финал» в котором (наконец) будут проверены «все ее рецепты» по спасению РККА от «первых лет» поражений. Несмотря на огромный масштаб «проделанной работы», героиня понимает что (пока) не может кардинально изменить Р.И и... продолжает настаивать (уговаривать, обещать, угрожать и расстреливать) на том, что на первый удар (вермахта) нужно ответить не менее могучим, что бы «получить нокаут противника в первые минуты боя». В противном случае (как полагает героиня) никакие усилия не смогут «переломить ситуацию», и будут «работать» только на ее смягчение (по сравнению с Р.И).

Так что — в общем все как всегда: ГГ то «бьет по головам» генералов, то бежит из очередной западни, то пытается понять... что нужно делать «для мгновенной победы» (требуя нанести такой «удар возмездия», что бы уже в первый месяц войны Гитлеру стало ясно что «игра не стоит свеч»). Далее небольшой фрагмент от сопутствующего (но пока так же) безынтересного персонажа (снайпера) и очередные «интриги» по захвату героини «вражеской разведкой».

К финалу отрывка мне все же стало немного ясно, что избранная «тактика» (при любом раскладе) уже мало чем удивит и будет являться лишь «очередным повтором» уже озвученных версий (так пример с ликвидацией Ади мне лично уже встречался не раз... например в СИ «Сын Сталина» Орлова). Таким образом (как это не печально осознавать) первый том всегда будет «лучше последующих», поскольку все «открытия гостя и охоты за ним» сменяется канвой А.И и техническими описаниями происходящего...

По замыслу автора — первые сражения не только не были проиграны «в чистую», но завершились (для СССР) с крепким знаком «плюс», однако (думаю) что несмотря на тот «объем переданной информации (и масштаб произведенных изменений) корреного перелома и «аннулирования войны» все же «не планируется» (иначе я разочаруюсь в авторе)). Будут провалы и новые победы, будет предатели и новые герои, будет меньшим число потеря, но оно по прежнему будет исчисляться миллионами... Как то так...

В связи с этим я все-таки (по прошествии многих прочтений) намерен «заканчивать» с данной СИ. Продолжение? Честно говоря уже на него не надеюсь... Однако — если все же случайно встречу вторую (отсутствующую у меня) изданную часть, думаю все же обязательно куплю ее «на полку»... Все же столько раз читал и перечитывал ее))

Рейтинг: 0 ( 1 за, 1 против).
DXBCKT про Биленкин: НФ: Альманах научной фантастики. День гнева (Научная Фантастика)

Комментируемый рассказ С.Гансовский-День гнева
Под конец выходных прочитав полностью взятую (на дачу) книгу — опять оказался перед выбором... Или слушать аудиоверсию чего-то нового (благо mp3 плайер на такой случай набит до отказа), либо взять что-то с полки...

Взять конечно можно, но на (ней) находтся в основном «неликвид» (старые сборники советской фантастики, «Н.Ф» и прочие книги «отнесенные туда же» по принципу «не жалко»). Однако немного подумав — я все таки «пересилил себя» и нашел небольшую книжицу (сборник рассказов) издательства «знание» за 1992 год... В конце концов — порой очень часто покупаешь книги известных серий (например «Шедевры фантастики», «Координаты чудес», «Сокровищница фантастики и приключений», «МАФ» и пр) и только специально посмотрев дату издательства отдельных произведений (с удивлением) видишь и 1941-й и 1951-й и прочие «несовременные даты». Нет! Я конечно предолагал что они написаны «не вчера», но чтоб настолько давно)). Так что (решил я) и сборник 1992-года это еще «приемлемый вариант» (по сравнению с некоторыми другими книгами приобретенными мной «на бумаге»)

Открыв данный сборник я «не увидел» ни одного «знакомого лица» (автора), за исключением (разве-что) Парнова (да и о нем я только слышал, но ни читал не разу)). В общем — Ф.И.О автора первого рассказа мне ни о чем не сказала... Однако (только) начав читать я тут же частично вспомнил этот рассказ (т.к в во времена «покупки» этой книжицы — эти сборники были фактически единственным «окошком в мир иной» и следовательно читались и перечитывались как откровение). Но я немного отвлекся...

По сюжету книги ГГ (журналист) едет с соперсонажем (назовем его «Егерь») в некое место... Место вроде обычное. Стандартная провинциальная глухомань, в которой... В которой (тем-не менее) с некоторых пор водится нечто... Нечто непонятное, пугающее и странное...

Этот рассказ ни разу не «про ужасы», однако при его прочтении порой становится «немного неуютно». По замыслу автора — ГГ (журанлист) словно попадает из мирного (и привычного) мира на войну... Место где не работают «права и свободы», место где тебя могут сожрать «просто так»... Просто потому что кто-то голоден или считает тебя угрозой «для местных».

Как и в романе Уиндема «День Триффидов» здесь заимствована идея «вырвавшейся на свободу военной разработки», которая (в короткое время) подчинило себе окрестности и корреным образом изменило жизнь всех людей данной области... По замыслу рассказа (автор) так же (как и Уиндем) задается вопросом: «...а действительно ли человек венец природы»? Или кто-то (что-то) может внезапно прийти «нам на смену» и забрать у нас «жезл первенства»? По атору этим «чем-то» стали существа (отдаленно напомнившие умных мутантов Стругацких из «Обитаемого острова»). Они могут разговаривать с Вами, могут решать математические задачи и вести с Вами диалог... что-бы в следующий миг накинуться и сожрать Вас... Зачем? Почему? Вопрос на который нет ответа...

ГГ который сначала воспринимает все происходящее как очередное приключение быстро понимает что вся эта «цивилизационная шелуха» (привычная в уютном мире демократий) здесь не стоит ни чего... И самая главная (необходимая) способность (здесь) становится не умене «делать бабло» (критиковать начальство или правительство), а выживать... Такое (казалось бы) простое действие... Но вот способны это делать не все... А в наше «дебилизирующее время» - так вообще почти единицы... И это очередной довод для темы «кто кому что должен» (в этой жизни) и что из себя представляет «правильное большинство», имеющее (свое) авторитетное мнение практически по «любой теме» разговора.

P.S И последнее что хочется сказать — несмотря на массовую обработку сознания (ведущуюся десятилетиями) и привычное отношение к ней (мол «а я не ведусь»), мы порой (до сих пор) все же искренне удивляемся тем вещам которые были написаны (о боже!!!)) еще советскими фантастами... При том что раньше думали (здесь я имею прежде самого себя) что «тут-то вроде ничего такого, уж точно не могло бы быть»)) В чем искренне каюсь...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
DXBCKT про Брэдбери: Ревун (Научная Фантастика)

Очередной рассказ из сборника «в очередной» уже раз поразил своей красотой... По факту прочтения (опять) множество мыслей, некоторые из которых я попытаюсь (здесь) изложить...

- первое, это неожиданный взгляд автора на всю нашу давно устоявшуюся и (местами) довольно обыденную реальность. С одной стороны — уже нет такого клочка суши, о котором не снято передачи (типа BBS или какой-то иной). И все уже давным давно изучено, заснято и зафиксированно... забыто, засижено и загажено (следами человеческого присутствия). Однако автор озвучивает весьма справедливую мысль: что мы (человечество) лишь «миг» в галактическом эксперименте, и что наше (всеобъемлющее и незыблемое) существование — может (когда-нибудь) быть (внезапно) «заменено» совсем другим видом. Видом живущим «среди нас», в привычной (нам) среде обитания... там, куда «всеядное человечество» еще не успело «залезть»... там — где может таиться все что угодно... там... о чем мы (до сих пор) имеем весьма смутное представление...

- по замыслу рассказа: некое сооружение («ревун»), маяк построенный для оповещения о скалах внезапно пробуждает (в самых глубинах океана) нечто... принадлежащее совсем другому времени, живущему сотни миллионов лет и помнящему... что-то такое о чем не знает школьный курс истории. Это «нечто» - слыша звук «ревуна», раз-за разом выплывает из тьмы моря что бы... в очередной раз убедиться в своем одиночестве.

- следующая мысль автора (являющаяся «красной нитью рассказа») говорит нам о том, что если ты что-то любишь, а твоя любовь к тебе не только равнодушна и безучастна, но при этом ВСЕГДА напоминает о себе - то (рано или поздно) наступает момент, когда (она) должна быть уничтожена... Так в финале рассказа (монстр) не выдерживает (очередной попытки) и убивает источник звука, который не дает ему «уйти в безмолвие прошлого» и там остаться навсегда...

P.S Но вот что будет после того как маяк будет восстановлен? Новый гнев и новая ярость? Автор об этом предпочел умолчать...

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
каркуша про (Larienn): Запретное влечение (СИ) (Короткие любовные романы)

Фанфик про любовь Снейпа и Гермионы с хэппи-эндом.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).

Счастье - это теплый звездолет (Сборник) (fb2)

- Счастье - это теплый звездолет (Сборник) (пер. Екатерина Михайловна Доброхотова-Майкова, ...) (а.с. Сборники) (и.с. Мир фантастики) 2.76 Мб, 816с. (скачать fb2) - Джеймс Типтри-младший

Настройки текста:



Джеймс Типтри-младший СЧАСТЬЕ — ЭТО ТЕПЛЫЙ ЗВЕЗДОЛЕТ Сборник рассказов и повестей

Составитель: Александр Жикаренцев
Иллюстрация на обложке и оформление С. Шикина

РОЖДЕНИЕ КОММИВОЯЖЕРА

Дородный господин, не обращая внимания на красотку в приемной, проследовал прямо к двери кабинета. Табличка на двери гласила: «Т. БЕНЕДИКТ, С. К. Г.». За столом Т. Бенедикт поднял голову и устремил на посетителя печальный взор больших голубых глаз. Толстяк открыл было рот, но тут тренькнул телефон.

— Эс-ка-гэ, слушаю вас, — произнес Бенедикт в трубку, махнув рукой толстяку. — Да-да, продукцию, отправляемую за пределы планеты, необходимо сертифицировать… Да, даже если она изготовлена из инопланетных материалов. Если они подверглись обработке здесь, то подлежат… совершенно верно, требуется сертификация ксенокультурных гештальтов. Согласен, звучит смешно, но не я это выдумал. Мы отправим список необходимых документов и анкеты для заполнения… Погодите, может быть, название и нелепое, но мы свое дело знаем. Какой товар вы собрались отправлять?.. Подшипники с мономолекулярным покрытием? В какой упаковке? Нет, в какой упаковке? В коробках? Шарообразных? Ах, их надо послать к альфе Лебедя? Разумеется, через перевалочный пункт на гамме Лебедя… Да-да, проверьте! Другим маршрутом не выйдет. Так вот, как только ваши шарообразные упаковки достигнут этого транспортного узла, все его работники мигом прикроют свои оперкулумы и щупальцем не шевельнут, потому что для обитателей гаммы Лебедя шар — воплощение божества. Ясно вам? А каждая микросекунда простоя трансмиттера оплачивается за ваш счет, и товар ваш гак и пролежит без движения, а потом явится местная бригада атеистов и, содрав с вас оплату в тройном размере, перегрузит ваши шары. Вот для того, чтобы не случалось таких досадных недоразумений, ваш товар и должен пройти сертификацию. Да, прежде чем вы подготовите его к погрузке и отправке. Понятно? Короче, заполняйте необходимые документы и срочно высылайте нам образцы. Будем решать.

Бенедикт положил на рычаг квакающую телефонную трубку и обратил печальные голубые глаза к толстяку, который возмущенно воскликнул:

— Вы надуриль! Ваш хваленый сертификасьон! Мы свои этикетки отрывай. Розовый нельзя, красный нельзя, чтобы не злить проклятых раков на Капелле. Все требования соблюли. И что?! Какой результат? Пять тысяч счастехлорных фальшкильных газаторов зависли на Светосиле-семь. Их не отгружают. За что я плачу налоги? Лентяй! Болван! Паразит!

Т. Бенедикт закрыл глаза ладонью, провел ей по лицу и снова посмотрел на посетителя:

— Послушайте, мистер Мармозет…

— Мармон!

— Мистер Мармон, наша сертификация — не страховой полис. Мы сертифицируем товар по ряду строго определенных качеств и признаков, но к услугам трансмиттерной доставки еженедельно обращаются все новые и новые цивилизации, что требует постоянного пересмотра критериев сертификации. Упаковка вашего товара — картинка на этикетке, красный шрифт надписей — была изменена в полном соответствии с требованиями промежуточных и конечного пункта назначения. В противном случае на Капелле ваш товар обглодали бы, и нам это прекрасно известно. Если бы мы согласились пропустить его в первоначальном виде, ваши претензии были бы правомерны. Но на Светосиле никаких затруднений у вас быть не должно. Один из членов межпланетного сертификационного комитета как раз оттуда родом, у него не было возражений по поводу вашего груза. Здесь либо чисто транспортная проблема: неполадки на трассе или забастовка с требованием повышения заработной платы, — и это, разумеется, не наша вина, либо вы как-то изменили спецификацию.

— Мы не меняль спецификасьон! Вот! — Мармон выложил на стол черный кубик и смятое сообщение.

— «Шесть случаев острой депрессивной фуги среди транспортных работников. Бригада сменщиков отказывается производить выгрузку. Товар задержан до выяснения причин», — прочел Бенедикт и вздохнул: — Вы изменили спецификацию.

— Нет! Никто ничего не меняль!

— Значит, все единицы товара одинаковые?

— До гюлумикромиллиметра. Высочайшее качество! Мы халтура не делай!

— Ну, не знаю. В любом случае с вашим товаром что-то не так. Мисс Ботфорт! — окликнул он.

В боковую дверь вошла красотка в бирюзовом форменном халатике.

— Отнесите образец в лабораторию, пусть Фреггль его еще раз проверит. Объясните, что товар задержан на Светосиле в связи с участившимися случаями острой депрессии.

Мужчины посмотрели вслед мисс Ботфорт.

— Послушайте, Марнер, мы постараемся вам помочь, — наконец сказал Бенедикт. — Либо ваш образец был нерепрезентативным, либо представитель со Светосилы неко… в общем, нетипичный. Как бы то ни было, гораздо проще проверить ваш товар. Доставьте нам партию побольше: сто — двести штук. Желательно сегодня же, я их сразу отправлю в лабораторию. Считайте, первый шаг сделан. А затем можете либо дождаться результатов нашей проверки и понять, что именно надо исправить, либо срочно вызвать аварийную бригаду грузчиков и послать ее на Светосилу, чтобы ваш товар отправили по назначению. На вашем месте я бы вызвал аварийку, потому что исправлять неполадки на таком расстоянии себе дороже. Компренде?

— Мон дье, это же такие расходы! Затраты! Я разорен! А вы здесь прохлаждываетесь! Бездельники! Шарлатаны!

— Маркл, я делаю все, что в моих силах, чтобы… В чем дело, мисс Ботфорт?

На экране селектора мисс Ботфорт поправила парик и пролепетала:

— Мистер Фрегглеглег… кажется, упал в обморок…

— Немедленно отберите у него образец! Вызовите врача! Погодите, Ботфорт, посыпьте его сахаром. Да, сахаром! Вон, сахарница на столе стоит. Ноги, ноги ему присыпьте! Да не туда, а на такие зеленые штуки, у него там в шоковом состоянии обмен веществ происходит!

Мисс Ботфорт исчезла с экрана.

— Что ж, Марвин, ваш товар с дефектом оказался. Значит, так, доставьте-ка сюда образцы из первой партии — из той, которую мы сертифицировали. Надеюсь, она еще не вся распродана? Вот остатки и присылайте. Вместе с образцами из тех партий, которые производили в дальнейшем. Чем больше, тем лучше. Как только Фреггль придет в себя, будем разбираться. Да, методом последовательных приближений. Погодите, это еще не все. И представьте нам подробный список всего, что изменилось на вашем заводе с тех пор, как произвели первую партию товара. Все, даже самые незначительные мелочи, отливочные формы, красители, припой, катализаторы пластмасс, поставщики сырья, виды и…

— Он сахар стряхивает! — воскликнула мисс Ботфорт.

— Врача, скорее!.. И не забудьте, Марпл, — присылайте образцы товара и список изменений. Ну, мигом, кому говорят! Шнелль, шнелль!

Толстяк выбежал из кабинета. Бенедикт, обхватив голову руками, уставился на экран селектора, где мельтешил бирюзовый халатик. Из динамика слышались невнятные восклицания. Телефон тренькнул, а дверь кабинета распахнулась. На пороге стояла рыжеволосая газель в серебристых чулках.

Бенедикт схватил трубку и испуганно вытаращил глаза. Газель оказалась девушкой в серебристом комбинезоне; в руках у нее был изящный лиловый портфельчик. Бенедикт еще шире распахнул глаза и прижал к уху бормочущую трубку.

На экране селектора огромный бордовый морж опирался на макушку мисс Ботфорт.

Девушка-газель ахнула.

— Фреггль, вы как? — спросил Бенедикт у моржа. — Нет, извините, это я не вам. Продолжайте.

Морж исчез, на его месте возник короткостриженый мужчина, сложил большой и указательный пальцы в кольцо — о’кей, все в порядке. Бенедикт кивнул, не отрывая трубки от уха, и повернулся к посетительнице, чтобы полностью оценить воздействие глубоких вздохов на формы, обтянутые серебристым комбинезоном.

— Понял, — сказал он в трубку. — Повторяю. Партию вин «Пансоляр» можно отправлять согласованным маршрутом при условии, что, во-первых, этикетку с изображением виноградной грозди заменят, чтобы фомальгаутские транспортники не решили, что в бутылках томятся их личинки, а во-вторых, динамическая вязкость жидкости должна быть не менее тринадцати тысяч сантипуазов, чтобы звук бульканья не походил на токование амфибий на Дзете Пегаса, в противном случае груз следует направить на место назначения кружным путем, через Алголь. Все верно? Так и запишем, об исполнении известим. Спасибо, Том. Простите, мисс, чем могу служить?

— «Иоанна Любовида инкорпорейтед», — мило представилась девушка.

— Рад познакомиться, мисс… Инкорпорейтед?

— Нет, что вы, меня зовут мисс Шульц, — улыбнулась она. — «Иоанна Любовида» — наша фирма, и мы в полном и совершеннейшем восторге оттого, что у нас появился первый клиент за пределами Солнечной системы. Оказывается, наши замечательные кремы пользуются огромным спросом у инопланетян. Ах, это так романтично! Но, как выяснилось, для того, чтобы отправить туда наши чудесные кремы, мистер Бенедикт, нужно маленькое правительственное разрешеньице. Нам посоветовали обратиться к вам.

Бенедикт несколько пришел в себя:

— Совершенно верно, мисс Шульц. А на какую планету вы собираетесь отгружать товар?

— Филей-двенадцать, — ответила она и рассмеялась серебряным перезвоном. — Такое забавное название.

— Ага, косморазведчикам сухой паек приелся, — рассеянно пробормотал Бенедикт, просматривая поисковик. — А, вот и он. Скажите-ка, а зачем обитателям Филея-двенадцать ваш крем понадобился? Панцири до блеска начищать?

— Простите, вы о чем? Ой, поняла. Ну, насколько мне известно, они хотят использовать его в кулинарных целях.

— Гм, любопытно, что на нем готовить будут… Что ж, мисс Шурф, с транспортировкой у вас проблем не возникнет. Маршрут простой, с одной промежуточной станцией на Сириусе, верно?

— Да-да, мистер Бенедикт. Я очень надеюсь получить разрешение сегодня же, потому что заказ очень срочный.

— Постараемся вам помочь. И как выглядит ваш крем? Вы один вид товара отгружаете или в ассортименте? Он булькает? Шуршит? Тарахтит? Еще какие-нибудь звуки издает? А чем он пахнет? Ну, парфюмерная отдушка в его состав входит?

— Он вот такой. — Мисс Шульц извлекла из портфельчика золотисто-лиловую баночку крема.

— Гм. Не булькает, не тарахтит… зато благоухает. Надеюсь, вы понимаете, мисс Шуст, что аромат, приятный для человека, может быть весьма неприятен для инопланетян или даже отрицательно сказаться на их самочувствии? Нет-нет, я не о ваших клиентах речь веду. Полагаю, на Филее ваш продукт известен. Но не следует забывать о транспортниках на станции Сириус. Ваш крем надо герметично запечатать.

На экране селектора появилась секретарша, сосредоточенно дующая на свеженаманикюренные ноготки:

— Мистер Бенедикт, только что доставили три тысячи семнадцать черных коробочек. От мистера Мармона.

— Джеки, немедленно отправь их к Джиму в лабораторию. И сопроводиловку приложи. Записывай: Джим, на Светосиле возникла проблема с грузом (образцы прилагаются). Подозрение на примеси неизвестного происхождения, отравляющие пары или что-то в этом роде. Проверьте все, укажите серийные номера тех, где выявлены нарушения состава. Покажите их Фрегглю, только осторожно, чтобы он снова в обморок не хлопнулся; сразу к нему в кабинет не вносите, компренде? И побыстрее, а то у клиента груз на промежуточной станции застрял. Я обещал сегодня же разобраться… Да-да, слушаю вас, мисс Штамм.

— Мистер Бенедикт, «Иоанна Любовида» продает крем в специальной космоупаковке. — Мисс Шульц протянула ему золотистое яйцо. — Наши очаровательные космические путешественницы строго соблюдают режим ухода за кожей.

— Ну, я в космос не ходок. Упаковка красивая, но не очень практичная. Мисс Камира! Джеки, где Камира?

В кабинет робко вошла еще одна юная красотка.

— Лапушка, отнесите эти образцы нашему коллеге с Сириуса мистеру Сплинксу.

— Ой, мистер Бенедикт… — Подбородок красотки задрожал. — Может, их пневмопочтой отправить? Вы же помните, что в прошлый раз случилось…

— Сплинкс в пневмопочту не заглядывает с тех пор, как мы ему снаряжение для марсианских мау-мау на проверку послали. Камира, солнышко, все будет хорошо. Главное, ближе чем на десять шагов к нему не подходить. О результатах проверки пусть доложит мне устно. И помните, не свистеть, не мычать и чечетку не отбивать.

Мисс Камира на цыпочках вышла из кабинета.

— Новенькая, — вздохнул Бенедикт. — Так вот, по поводу упаковки, мисс Шульман… Взгляните, вот наша разработка — всенепроницаемая транспортировочная оболочка. Размер устанавливается по желанию заказчика… — Он вытащил из ящика стола несколько пластмассовых овоидов. — Пересылка вашего товара в этих контейнерах принесет значительную экономию времени. И денег.

— А что случилось в прошлый раз? — мило осведомилась мисс Шульц. — Ну, с вашей помощницей?

— Небольшое административное недоразумение, только и всего, мисс Штурм. В разных культурах разные обычаи, вот и возникло недопонимание… Давайте лучше с кремом разберемся. Значит, если Сплинкс его одобрит и если вы согласитесь воспользоваться нашей упаковкой, то мы сегодня же присвоим вашему товару временную сертификацию для транспортировки на Сириус, и уже завтра вы сможете отправить первую партию. Вас устраивает?

Тренькнул телефон.

— Эс-ка-гэ, слушаю вас. Что? Ох… — Бенедикт откинулся на спинку кресла. — Нет-нет, нашей вины тут нет, и в действиях клиента тоже. Это уже проблема «Галактических перевозок»… Разумеется, я ему сообщу. Да, конечно, он все закроет, но еще раз напоминаю — он не виноват. Компренде? Хорошо… Мисс Шумм, вы изучайте тару, а я тут один вопрос решу. Джеки! Соедини меня с Мургатройдом из «Терра-динамики».

Экран селектора замигал, но изображения не появилось.

— Мистер Бенедикт, это Сплинкс, — произнес гулкий бас. — Я вас не вижу.

— У вас камера чем-то накрыта, — сказал Бенедикт. — Минуточку… Алло, Мургатройд? Это Бенедикт из эс-ка-гэ. Вы недавно отправляли на Орешенку-девять партию силовых установок с фибропластовым щитком на заднике… Нет, все в порядке, только в следующей партии закройте щиток изоляционным слоем. Да, все доставлено по назначению. Видите ли, на Орешенке к транспортникам заглянули какие-то особи женского пола, а когда доставили ваш товар, то фибропласт оказал какое-то электрическое… не знаю, электростатическое, электрофорезное, или как там его, ну, это не важно — короче, какое-то воздействие. Понимаете, особи женского пола на Орешенке-девять считают фибропластовые щитки неотразимо притягательными. Да, только особи женского пола — у них усики иначе устроены. В общем, они пробрались в контейнеры — вы же знаете, обитатели Орешенки в любую щелку пролезут, — и на Ледогор ваш товар прибыл буквально облепленный этими мышками. А транспортники на Ледогоре — гигантские травоядные, — увидев мышей, в страхе разбежались. Теперь Орешенка подала в суд на «Галактические перевозки» за принудительный конкубинат и нарушение каких-то соглашений о распространении наркотических веществ. Нет, вас это совершенно не касается, поскольку на перевалочной станции эти девицы оказались без разрешения. Но я вас очень прошу, закройте щитки изоляционным слоем. На всякий случай, компренде? Договорились. Замечательно! Да, слушаю вас, мистер Сплинкс.

На экране селектора теперь виднелась крупная бородавчатая голова с единственным добродушным глазом.

— Друг Бенедикт, — протяжно начал Сплинкс, — все хорошо, но упаковка запах пропускает. Хотя запах не противный. Напоминает нерест угрей при луне.

— Не противный? Надеюсь, он не очень приятный? Хищ-ние товару не грозит?

— Может быть… по мелочи. У работников обонятельные органы развиты хуже моего, — заявил Сплинкс и элегантно коснулся щупальцем крутого лба.

— Благодарю вас, Сплинкс. Вот видите, мисс Шварц, придется вам воспользоваться нашей упаковкой. Она должна быть абсолютно запахонепроницаемой. Если Сплинкс говорит, что воровать будут по мелочи, значит растащат половину партии. Наш славный каракатиц считает, что у него нюх лучше, потому что он, видите ли, аристократ. Мы проверяли — никакой разницы. Да, и не забудьте застраховать товар. Кстати, вы ничего не упустили? В смысле, в описании товара? И вся партия точь— в-точь как образец? Никаких скрытых качеств в вашем креме нет? Например, самонагрева или еще чего-нибудь в том же роде.

Очаровательная мисс Шульц задумалась, сосредоточенно разглядывая серебристые пальцы ног.

— Нет, мистер Бенедикт, — наконец сказала она. — Именно этим великолепным кремом с восторгом пользуются миллионы клиенток «Иоанны Любовиды».

— Что ж, вот, держите — временный сертификат. На нем отмечено предупреждение о возможных хищениях товара, компренде? А вот это передайте Джеки, секретарше в приемной. Она отправит вам упаковочный контейнеры.

— Спасибо огромное, мистер Бенедикт! — Мисс Шульц задержала ладонь в его руке. — Вы, кажется, говорите по-французски? Ах, это так решерше!

Бенедикт расплылся в довольной улыбке:

— С вами приятно иметь дело, мисс Шарм. Увы, не все наши посетители так милы.

Тренькнул телефон.

— Слушаю вас, — сказал Бенедикт, с сожалением глядя на удаляющийся серебристый комбинезон. — Добрый день, мистер Бронк. Да, конечно, мне очень польстило предложение «Монтгомери Ребек», однако же, как я уже упоминал, мой нынешний пост вполне… нет-нет, дело не в жалованье, хотя, разумеется, государственный оклад втрое меньше… да, и служебные обязанности весьма привлекательны, а «координатор межпланетных продаж» звучит очень престижно. Нет, понимаете, все дело в том, что свой отдел я, можно сказать, выстроил с нуля и уйти с поста мне очень трудно. Я больше чем уверен, у вас нет недостатка в кандидатах… Безусловно, если я передумаю, то обязательно с вами свяжусь. Большое вам спасибо, мистер Бронк. И вам того же. До свидания.

Повернувшись к экрану селектора, Бенедикт спросил у человека в лабораторном халате:

— Джим, ну что там у вас происходит? Фреггль с газаторами разобрался?

— Вот как раз об этом я и хотел поговорить, Бенедикт. Мы проверили пару сотен Мармоновых образцов и выявили среди них не два, а целых пять типов изменений: нейтральный, слегка возбуждающий, резко неприятный, усыпляющий и еще что-то, якобы не поддающееся определению, — ну, Фреггль так утверждает. Самое странное, что на меня тоже влияет. Знакомая ситуация, правда?

— Гм… допустим. Короче, продолжайте расследование. Общее собрание отдела можете пропустить. Спасибо, Джим.

— Между прочим, Фреггль тут жалобу собирается подать — питание его не устраивает. Говорит, осетрина второсортная, а соус из водорослей пованивает. Осетрина из России ему больше нравится. Может, достанем?

— Ну конечно, она вдвое дороже. Что ж, посмотрим. Весна на дворе. Значит, пусть травоядные местный салат жуют, а на сэкономленные средства Фреггля деликатесами обеспечим. Не забудьте с ним соответствующую работу провести: мол, на кону судьба галактики. Светосиле без трансмиттера не обойтись и все такое прочее… А это еще что за вид? Нет, Джим, это я не вам. Прошу прощения.

В кабинет вбежала мисс Камира, прижимая к груди две баночки крема:

— Мистер Сплинкс с меня юбку содрал!

— Камира, солнышко, ну вы же знаете, для Сплинкса это не сексуальные домогательства… вот и доктор вам подтвердит… хотя сам я сомневаюсь… Нет, конечно, в таком виде по учреждению расхаживать не стоит. Юбку надо было отобрать…

— Он ее на селектор закинул, мне не дотянуться.

— Понятно… Ничего страшного, попросите Джима, он вам ее вернет.

— Ой, мистер Бенедикт, я же не могу к мистеру Эйзенштейну вот так заявиться .

— А, ну да, конечно… — Бенедикт прищурился. — Джим женат? Нет. Вот, возьмите мой халат и ступайте. Погодите! На обратном пути захватите со склада еще партию стандартных маломерных транспортных контейнеров, компренде?

В кабинет вошли двое мужчин и женщина. Бенедикт приветствовал их взмахом руки.

— Джеки, солнышко, сделай нам кофе и бутерброды! Вы обедали, господа? Да не важно, какие бутерброды, там все равно один картон. Хэл, что у вас стряслось?! Рассказывайте!

— Бенедикт, надо срочно обсудить завтрашнее совещание с бюджетниками. Они настаивают на двадцатипроцентном сокращении расходов по статье «Инопланетные консультанты».

— О Будда Гаутама, мы же не сможем работать без инопланетных консультантов! — воскликнул Бенедикт. — Как прикажете население обслуживать — наугад? У нас и так всего шестидесятипроцентный охват инопланетных форм жизни на перевалочных пунктах, что не… Ох, простите, Хэл, вашей вины здесь нет… И что теперь делать?

— Вот Тиммонс говорит, что на нас давят противники общения с инопланетянами, утверждают, будто мы на деньги налогоплательщиков содержим сотни всяких чудищ из других миров. Похоже, кому-то в руки попала ведомость, где указаны суммы, потраченные на черную икру.

— А, для Фреггля… И как это уладить?

— Ну, я подготовил два варианта сметы, которая теоретически укладывается в предложенные рамки сокращения расходов. Не буду морочить вам голову конкретикой, скажу только, что первый вариант предусматривает фактическое снижение бюджетных расходов на двадцать процентов до конца текущего финансового года. А как пройдут выборы, сами понимаете, возможны изменения. По второму варианту двадцатипроцентное уменьшение расходов достигается за счет кадрового сокращения… нет, погодите, Бенедикт! Да послушайте же! На самом деле мы переведем их на должности временных консультантов. Принимая во внимание сроки действия существующих трудовых договоров, можно с уверенностью сказать, что в ближайшие пять месяцев ни одного члена комиссии мы не потеряем. В общем, перед совещанием я вам все подробно объясню.

— Хэл, вы гений! Честер, а у вас что?

— По-моему, нам следует разработать план встречного давления. Если позволите, я проведу опрос среди регулярных поставщиков, может быть, удастся создать группу, которая будет поддерживать наши усилия.

— Очень и очень щекотливое дело, — вздохнул Бенедикт. — Правительственная организация просит, чтобы население ее поддержало… Нас могут неправильно понять, Честер. Нет, лучше действовать осмотрительно. Давайте пока ограничимся опросом, компренде?

— Да-да, конечно. Кстати, предупреждаю, что годовой отчет мы и на этот раз представим с небольшой задержкой.

— Как, опять?

— Увы, да. А все из-за того, что в прошлом месяце компьютер грохнулся, пришлось всю информацию восстанавливать, сверхурочно. Между прочим, без оплаты. И все равно остались незакрытые и неверно внесенные дела. Если честно, Бенедикт, во многом вы и сами виноваты. Мы пытаемся добыть сведения из вашей базы данных, но вы же компьютер не включаете… Да-да, я понимаю, но… кстати, ваш транскриптор и сейчас выключен.

Бенедикт обернулся к транскриптору, негодующе посмотрел на него и щелкнул тумблером:

— Черт побери, как мне с людьми разговаривать, когда эта штука постоянно гудит?! Ну ладно, ладно, я исправлюсь. Мэйвис, а у вас что стряслось?

— Да все как обычно. Ничего особенного: двое тоскуют по дому, один замечен в пристрастии к лунным лишайникам, а у альтаирца какое-то экстрасенсорное расстройство, доктор Моррис с ним сейчас разбирается. Кстати, просил вас связаться с ним, прежде чем обращаться к альтаирцу.

— Вот незадача… К Альтаиру новые ветки подводят, без консультанта нам сейчас не обойтись. Что с ним?

— Все в порядке, только ему нужно настроение поднять, вот доктор с ним и возится.

— И как ему настроение поднимают?

— Старыми кинокартинами. Вестернами. Ему лошади нравятся. Главное, чтобы в фильме с ними ничего плохого не случилось. Так что доктору приходится по ночам предпросмотр устраивать, он жалуется, что ягодицы седлом в кровь стер.

— Мэйвис, поблагодарите его от меня и скажите, что крем «Ирена Любомира» — лучшее средство от кровавых мозолей на заднице. А, вот еще что! Попросите его придумать, как отучить Сплинкса от привычки раздевать посетителей. Он сегодня с Камиры юбку снял… Ну, еще вопросы есть? Нет? До свидания.

Присутствующие потянулись к выходу.

— Шеф, не забудьте, вечером вы читаете доклад на собрании Лиги инопланетного питания, — напомнила Джеки из приемной.

Тренькнул телефон.

— Эс-ка-гэ, слу… Добрый день, Мармон. Список изменений составили? Ах, новый токарный станок! И больше ничего? Применялся для выпуска всей партии? Нет, дело не в нем. А скажите-ка, работники ваши не менялись? Что? Как это не проверяли? Мармот, я же просил у вас список абсолютно всех изменений. Всех, ясно вам? По-вашему, люди — ничто? Они же ваш товар производят! А я тут при чем? Справьтесь в отделе кадров: работники те же? Так проверьте! Да, обязательно. По ряду причин… у нас кое-какие подозрения возникли, так что лучше узнайте побыстрее. Я вам через час перезвоню. Может быть, кое-что прояснится. А к тому времени список из отдела кадров возьмите, там разберемся. Компренде?

Он прекратил разговор. Тишину в кабинете нарушало лишь деловитое гудение транскриптора. Бенедикт злобно посмотрел на аппарат, щелкнул тумблером и прижал ладони к вискам. Тренькнул телефон.

— Эс-ка-гэ… Да, добрый день, мистер Томлинсон. Конечно помню! Вы мини-климатроны поставляете куда-то на окраины… пятнадцать перевалочных пунктов, забудешь вас, как же! Ох и намаялись мы с вашим сертифицированием… В чем дело? Ах, новый маршрут в целях снижения стоимости транспортировки? Да, безусловно, необходима новая сертификация. Сколько перевалочных пунктов — тринадцать? Через новую станцию? А, через Пропажу и Потерю? Разумеется, для обслуживающих ее инопланетных форм жизни нужен новый сертификат… Видите ли, дело в том, что у нас пока нет консультанта с Пропажи и Потери. Да, они очень… решерше, если так можно выразиться, какая-то энергетическая матрица. Так что неизвестно, как ваш товар на них подействует или, наоборот, они на него… Да-да, понятно, что существующий маршрут перевозок весьма затратен, но, мистер Томасон, на нового консультанта нам еще не выделили бюджетных средств… Если вы не хотите терять времени, могу предложить только пробный прогон… Нет, уж простите, за ваш счет. А мы проверим товар и разработаем протокол дальнейших инспекций. Нам очень нужен репрезентативный… в смысле, типичный образец вашей продукции… Мистер Томпсон, мы с вами это уже обсуждали. Никаких изменений? Ах, небольшие изменения… А почему вы нас об этом не уведомили? Мистер Томкинсон, вы же рискуете… Нет, разумеется, мы проведем новую сертификацию, но для этого придется перепроверить весь маршрут. Да, естественно, завтра мы пришлем вам смету расходов для пробной отправки партии товара… допустим, в количестве десяти штук… на Пропажу и Потерю. Если все пройдет благополучно, то можете отправлять товар потребителю, однако доставку мы не гарантируем. Неизвестно, как отреагируют электрические схемы на эти энергетические создания… Возможно, вам следует озаботиться изоляционной упаковкой. Не хотите? Так я и думал. Что ж, мистер Тинкерсон, мое дело — предупредить. Мы не отвечаем за порчу или иной ущерб, нанесенный вашему товару. Это я вам официально заявляю. А во всем остальном поможем по мере сил. Да, я понимаю, вы расстроены. Сочувствую. Да-да, хорошо.

Бенедикт закончил разговор, виновато взглянул на выключенный транскриптор и поспешно щелкнул тумблером.

На экране селектора возник Джим с черной коробочкой Мармона:

— Бенедикт, похоже, у них серийный брак. Фреггль наконец-то перестал упираться, и мы не только выяснили, что именно не поддавалось определению, но и точно описали еще два типа воздействия. В целом, изучение пятисот образцов с последовательными заводскими номерами дает следующую картину: нейтральное воздействие, легкая эйфория типа А, скука, легкая эйфория типа Б, интенсивное сексуальное влечение, огорчение и разочарование, сильная тоска по дому. Фреггля больше всего встревожили образцы, напитанные огорчением и тоской по дому, а к тем, что с вожделением, он даже прикасаться не желает, только хихикает. Образцы с тоской по дому идут сплошняком, до последнего… Кто именно? Точно установить не удается. Человек явно молодой, скорее всего девушка. Последний нейтральный образец? Серийный номер а-гэ-бэ четыре три шесть семь эль два.

— Спасибо огромное, Джим. Очень полезная информация. Джеки! Соедини меня с Мармотом, то есть с Мармоном. — Бенедикт качнул кресло. — Мистер Мармон? Здравствуйте, это Бенедикт. Списки раздобыли? Мы тут, похоже, разобрались, в чем проблема. Но для начала скажите, можно ли по серийному номеру установить дату производства единицы товара? Да, хотя бы примерно. Так вот, отыщите в списке человека, возможно приезжего или иностранца, принятого на работу незадолго до того, как был выпущен продукт с серийным номером а-гэ-бэ четыре три шесть семь эль два. Записали? Возможно, это девушка или, с меньшей вероятностью, юноша. Вначале она — или он — была счастлива, ей было интересно, потом работа прискучила, ну, как обычно… А потом она — или он — влюбилась. Нет, мистер Марвин, я не шучу… Да дайте же мне объяснить! Любовь эта осталась безответной… ну, может быть, возлюбленный умер или переехал, но это с меньшей вероятностью. Короче говоря, из-за несчастной любви ваша работница — или работник — впала в глубокую депрессию, стала подумывать о самоубийстве, а потом начала тосковать по дому. Ясно вам? В каком смысле — при чем тут это? Марбль, вы что, не понимаете? Вы приняли на работу активного телепата, для которого ваша продукция стала К-объектом… Ох, не важно, что это такое! Все дело в том, что этот телепат пропитывает производимый товар своими эмоциями, компренде? А инопланетяне, обладающие телепатическими способностями, эти эмоции улавливают. Поэтому транспортники на Светосиле и пострадали. Да, от эмоционального потрясения. То есть у вас на заводе есть работник, который чувствует себя глубоко несчастным. Скорее всего, молодой. И о своих паранормальных способностях не подозревает. Откуда-то из глубинки, где пунктов парапроверки нет… Как его отыскать? Ну, если судить по присланным вами образцам, то через его руки проходит каждая единица вашей продукции… Ах, вот как?! Тогда немедленно отправляйте их в бюро парапсихологии. Да ради бога, вам такие сотрудники ни к чему… Трудовой договор? Не захотят увольняться? В таком случае либо помогите им наладить личную жизнь, либо снимите с производства и держите их подальше от товара. Но по-моему, они с радостью согласятся. Свяжитесь с бюро парапсихологии, поговорите с Ильичом, сошлитесь на меня: мол, Бенедикт считает, что у вас работает сильный телепат. Конечно помогут. Ильич, записали? Нет, с задержкой на Свете Силы я вам посодействовать не могу, мистер Марвел. Я же уже сказал, лучше всего вызвать аварийную команду грузчиков. Да, из тех, которые телепатическими способностями не обладают… Ну, не знаю, мое дело — вас предупредить. Да-да, конечно. Очень сочувствую. Мы делаем все возможное. Понимаю.

Бенедикт подпер подбородок кулаком, раздраженно уставился на гудящий транскриптор. За окнами опускались сумерки. Конец рабочего дня. А еще и доклад надо делать… Телефон тренькнул.

— Добрый вечер, мистер Олдмайер. Да, это Бенедикт. Вам бланки наших анкет прислали? Вот и заполните их, и верните нам вместе с образцами товара. А наша комиссия инопланетных консультантов проверит товар на совместимость с предлагаемым маршрутом… Какая особая проблема? Нет, мистер Олденхем, ваша продукция подлежит обязательной сертификации. Видите ли, транспортировка музыкальных устройств сама по себе затруднительна. Для некоторых инопланетных форм жизни музыка представляет особую опасность. Все дело в упаковке… Да, я понимаю, что товар перевозят в выключенном состоянии, но дело в том, что в процессе транспортировки, особенно на протяженном маршруте, может произойти все, что угодно… Неожиданное включение и… Да, свяжитесь с производителями надежных звукоизолирующих материалов, пусть разработают заглушки. Ну, может быть, не всю упаковку, а только динамики… И блок питания пусть изолируют получше. Нет, я понимаю, мистер Олдершот, возни много, но, если ваша аппаратура неожиданно включится, неприятностей не оберешься. Увы, условия транспортировки за пределы Земли от нас не зависят, мало ли что может случиться. Однажды на транзитной станции Пикколо-два самопроизвольно заработал лазероуправляемый ковшовый экскаватор… станцию пришлось закрыть, два года ремонтировали. Ну, как разработаете упаковку, свяжитесь с нами. Всего хорошего.

Он отключился. Мисс Ботфорт, в бирюзовом наряде, вкатила в кабинет тележку с образцами:

— Мистер Бенедикт, а куда все это девать? Ну, три тысячи газаторов, которые мистер Фрегглеглег проверял?

— Отвезите их на склад, попросите Уилли связаться с владельцем, как его там… с Мармотом. Пусть он их увозит. Я что, должен всем все разжевывать? Ботфорт, измучили вас сегодня, да? Как там Фреггль? Камира юбку у него отобрала?

Мисс Ботфорт устало кивнула и вышла.

— Ну и денек… — пробормотал Бенедикт, роясь в бумагах на столе. — Где этот проклятый доклад? Джеки!

— Мистер Бенедикт, рабочий день окончен, — сказала секретарша, появляясь в дверях. — Хэл же предупреждал о перерасходе сверхурочных…

— Да-да… — Бенедикт схватил папку и закрыл ящик письменного стола. — Все, Джеки, выключайте свет. Пойдем… О святая энтропия, а это еще что?!

В темной комнате приятный баритон затянул «Негу сладострастья». Через минуту к нему присоединилось сопрано: «Лобзай меня, лобзай!»

— Свет! Да включите же свет, Джеки! Что происходит?!

— Мистер Бенедикт, это крем. — Джеки щелкнула выключателем, и в кабинете воцарилась тишина. — «Иоанна Любовида», там каждый продукт своей мелодией сопровождается. У меня косметическое молочко играет «Ах, какая прелесть!». Очень мило.

— Что-о?! — Бенедикт ошеломленно уставился на лиловые баночки крема.

— Когда на ночь свет выключаешь, крем о себе напоминает музыкой, и наутро тоже. А зубная паста сопровождается песенкой «Время поцелуев». Что с вами, мистер Бенедикт?

— Немедленно звоните этой!.. — заорал Бенедикт. — Как там ее… Шавк, Шмяк, Швабр, Шлендр… ну, вы знаете… А если на работе не застанете, свяжитесь с ней дома. И пока не отыщете, не уходите. Передайте ей, что временное разрешение отозвано. Отменено. Запрещено. Джеки, найдите ее во что бы то ни стало где угодно, да хоть в преисподней! О господи, ну почему она меня не предупредила?! Я же ее спрашивал! Почему?!

— Мистер Бенедикт, она, наверное, думала, что вы знаете… Это старая рекламная уловка, сейчас все так делают.

— Ну откуда же мне знать?! Я человек холостой! — простонал он. — Джеки, да поймите же… Представляете, вот прибудут тысячи этих проклятых музыкальных шкатулок на транзитный пункт, каждая со своей дурацкой песенкой… Вам известно, что происходит со Сплинксом, когда он музыку слышит? Не зря же у него в кабинете звукоизоляция… Ох…

Они ошарашенно поглядели друг на друга. Джеки попятилась в приемную.

— Послушайте… — начал Бенедикт и тяжело сглотнул.

— Да, сэр?

— Завтра первым же делом… ну, после того, как с этой мисс Шельм разберемся, свяжитесь с… ну, как же его… Кронк? Бронк. В общем, из «Монтгомери Ребек», какой-то начальник каких-то продаж. Скажите, что я приглашаю его на деловой обед. Как можно скорее.

— Будет исполнено, сэр.

Бенедикт щелкнул выключателем и торопливо вышел из кабинета, бормоча на ходу:

— Хороший обед мне не помешает.

В кабинете звонко распевали две баночки крема и деловито гудел транскриптор.

Перевод: А. Питчер

МАМОЧКА ПРИШЛА ДОМОЙ

Папочка вернулся домой в тот день, когда мамочка пришла ко мне домой. Так я воспринимаю первый контакт Земли с инопланетянами. Возможно, наши взгляды на человека несколько изменились, но важные исторические события по-прежнему всего лишь фон для того, что ближе к телу. Хотите возразить? А разве трехсторонний пакт между США, Китаем и СССР подписали не на той неделе, когда ваша дочь вышла замуж?

Итак, они сели на Луне. Мало кто знает, что за год до того поднялась тревога из-за движущегося объекта на орбите Плутона. Тогда-то в ЦРУ и решили, что космос — за границами США, а значит, в сфере их интересов. Не отдавать же возможные контакты с галактикой на откуп воякам! Так что наша небольшая контора тоже приняла участие в электронной возне. Ну и русские помогли. Они мастера запускать в космос многотонные корабли, хотя по части коммуникаций мы на корпус впереди, потому что больше стараемся. Англичане и австралийцы тоже не промах, но мы переманиваем у них лучших людей.

Первый сигнал растаял в пустоте, но одним прекрасным апрельским вечером системы связи вновь взорвались. Взошла полная Луна, на фоне которой красовался огромный инопланетный корабль, прилунившийся в Альпах. Три дня его голубовато е мерцание можно было разглядеть в любой шестикратный телескоп, которые тут же размели как горячие пирожки. Полагаю, вы помните, что у нас в то время не было обитаемой лунной базы. В мирное время никому не хотелось тратить деньги на вакуум и камни. Наша космическая программа не позволяла запустить в пришельцев даже канцелярской скрепкой раньше чем через три месяца.

На следующий день я заметил Тилли у кулера.

Для этого мне пришлось пронзить взглядом две двери и миссис Пибоди, мою секретаршу, но я отлично наловчился это делать. Я непринужденно вышел и произнес:

— Как дела у Джорджа?

Тилли хмуро посмотрела одним глазом из-под косой челки, допила воду и еще раз нахмурилась, чтобы я не перепутал гримасу с улыбкой.

— Вернулся после полуночи. Съел шесть бутербродов с арахисовым маслом. Думаю, он начинает улавливать смысл.

Кое-кто назвал бы Тилли старой костлявой кошелкой в мешковатом костюме. Конечно, она худенькая и, конечно, уже не девочка. Но если присмотреться внимательнее, то не сможешь отвести глаза. Я присмотрелся внимательнее три года назад.

— Пообедаешь со мной? Хочу кое-что показать.

Она мрачно кивнула и удалилась. Я проводил взглядом ее загорелые ножки с белым ножевым шрамом и вернулся в свой кабинет. Чертовски хотелось засунуть улыбку миссис Пибоди в ее декольте.

Довольно сложно объяснить, чем занимается наша контора. Всем известно, что штаб-квартира ЦРУ находится в большом здании в Лэнгли, но, когда его построили, оказалось, что ЦРУ влезает в него не лучше, чем дог в конуру для бигля. Кое-как дога удалось впихнуть, но лапы и хвост не поместились. Мы одна из этих лап. Строго говоря, мы вспомогательный объект. Джеймс Бонд глядел бы на нас свысока. Мы держим небольшое рекламное агентство в престижном районе Вашингтона, по чистой случайности как раз рядом с крупным наземным кабелем и оборудованием Военно-морской обсерватории. Наши девочки действительно клепают кое-какую рекламу для других правительственных учреждений. Весь первый этаж завален плакатами «Береги лес от пожара» и «Бросая мусор, не забудьте хрюкнуть». Мы не самый засекреченный отдел ЦРУ, у нас нет ни «беретт», ни ампул с цианидом, и, чтобы попасть в наш подвал, достаточно предоставить рентгенограммы обеих бабушек в фас и профиль.

Что там находится? Несколько лингвистов да отставные вояки вроде меня. Компьютер, на который в АНБ пролили кофе. И Джордж. Джордж — наш карманный гений. Говорят, в начале карьеры он снимал порнушку для яков во Внешнем Монголии. Он питается арахисовым маслом, и Тилли работает на него.

В общем, когда пришельцы начали трансляцию, ребята из Лэнгли привлекли Джорджа к расшифровке. Ну и меня в некотором роде. Серьезные люди присылают мне интересные снимки, когда хотят узнать мнение со стороны. В недобрые старые времена я фабриковал дезу. Терпеть не могу это слово — «деза». Мои работы до сих пор в ходу у историков.

В обед я отправился в столовку «У Рапы» на поиски Тилли. С тех пор как Старший Брат в Лэнгли узнал, что сотрудники агентства ходят к Рапе вместо того, чтобы жевать вареный картон от Управления общих служб, столовскую кассиршу заменили на девицу в чулках с идеально прямыми швами и камерами в обеих, э-э-э, глазницах. Но жратва здесь все равно отменная.

Тилли сидела, непринужденно откинувшись на спинку стула. На ее губах играла мечтательная улыбка. При виде меня улыбка пропала. Тилли только притворялась непринужденной; я заметил у нее в руке несколько сломанных спичек.

Она снова улыбнулась, как будто ей предложили отрезать правую руку за пятьдесят центов. Однако я знал ее давно и понимал, что могло быть много хуже. Мы по-дружески заказали пасту с телятиной.

— Смотри, — сказал я. — Нам наконец удалось синхронизироваться с их лучом и получить пару кадров.

Половина снимка была размытой, половина — вполне четкой. Тилли вытаращила глаза:

— Это, это…

— Ага. Это девушка. Чертовски красивая, вылитая ты.

— Но, Макс! Ты уверен?

Она назвала меня по имени. Добрый знак.

— Абсолютно. Мы видели ее в движении. Это наш пришелец, детка. Мы проверили запись во всех синематеках мира. Это не ретрансляция. Видишь надпись на шлеме и на панели за ее спиной? Это не земной язык. Сомнений, откуда ведется трансляция, тоже нет. На этом корабле полно гуманоидов. По крайней мере, женского пола… Что нарыл Джордж?

— Увидишь в копии, — рассеянно сказала она, любуясь фотографией. — Ему удалось разобрать около двух сотен слов. Они хотят приземлиться… и еще что-то насчет Матери. Типа «Мать вернулась» или «Мать дома». Джордж говорит, «мать» — самый близкий перевод.

— Ничего себе мамочка. Вот твоя паста.

Через неделю они приземлились после жарких споров на международном уровне. Как всем известно, в Мехико. В небольшой скорлупке с вертикальной посадкой. Благодаря связям Джорджа — в прямом, а не переносном смысле — мы наблюдали по закрытому каналу, как сильные мира сего и четыре миллиона обычных людей встречают пришельцев.

Мир затаил дыхание. Шлюз открылся, и из него вышла Мамочка. Одна… вторая… и третья. Последняя что-то покрутила на запястье, и шлюз закрылся. Позже мы узнали, что она штурман.

На трапе стояли три роскошные девицы в нарядах из научно-фантастических фильмов. Сдвинутые на затылок шлемы и широченные улыбки. Предводительница была старше других, и на гребне ее шлема было больше блесток. Она отвела с лица косую челку, два раза глубоко вздохнула, сморщила нос и направилась по трапу к генсеку ООН.

Тут-то до нас и дошло. Генсеком ООН в тот год был эфиопец ростом шесть футов пять дюймов. Его макушка едва доставала до пряжки на ее портупее.

Я ощутил, как зазвенела тишина. Если не во всем мире, то в проекционной кабине Джорджа уж точно.

— Рост капитана около восьми футов трех дюймов, — сообщил я.

— Это если у нее череп нормальной формы, — уточнил Джордж. За это мы его и любим.

В полумраке я заметил на лице Тилли странное выражение. Некоторые девушки с трудом сдерживались, а декольте миссис Пибоди колыхалось так, будто там кто-то вылупляется из яйца. Мужчины явно напряглись не меньше меня. В тот миг я предпочел бы этим трем милашкам зеленых осьминогов.

Капитан отступила на шаг от генсека Энкаладугуну, что-то произнесла низким бархатным голосом, и мы как-то сразу успокоились. У нее был очень правильный вид, если вы в состоянии представить помесь Греты Гарбо и Моше Даяна. Ее подручные выглядели совсем молоденькими и… как я уже говорил, чертовски походили на Тилли, не считая размера.

Джордж тоже это заметил; я видел, как он поглядывает то на Тилли, то на экран.

К его возмущению, говорили в основном встречающие. Гостьи терпеливо слушали и изредка кратко мелодично отвечали. Они держались совершенно спокойно и в то же время как будто озадаченно. Молоденькие инопланетянки изучали толпу, и я дважды заметил, как одна ткнула другую в бок.

К счастью, СССР, США и Индия не смогли решить, кто из них главный, и говорильню свернули. Компания перебралась в Гостевой дворец в Мехико и расположилась отдохнуть у бассейна, пока прислуга поспешно сдвигала кровати и меняла кресла на диваны. Связь прервалась. Джордж заперся с пленками, на которых были немногочисленные реплики пришелиц, а я пытался выбраться из-под лавины звонков о наших «жучках», пострадавших при лихорадочной перестановке мебели.

Через два дня инопланетянки переехали в «Попо-Хилтон», превратив бассейн отеля в свою личную ванну. Все страны мира, даже Ватикан, прислали к ним свои делегации. Джордж бился в корчах. Он был полон решимости дистанционно выучить материнский язык. Я договорился с мексиканским бюро, и все шло отлично, пока в дело не вступили еще двадцать организаций. Теперь наши «жучки» ловили одни помехи от чужих устройств.

— Вот что любопытно, Макс, — сказал Джордж на утренней планерке. — Они постоянно спрашивают… насколько я понимаю, «где женщины?».

— В смысле, женщины — представители власти? На высоких должностях?

— Мне кажется, все проще. Возможно, большие женщины, такие же как они. Но по-моему, они подразумевают взрослых женщин. Макс, мне нужно слышать их разговоры между собой.

— Мы стараемся, честное слово. Они спускают воду в сортире и ржут как лошади. То ли их смешит наша сантехника, то ли наша слежка. Слышал, что было во вторник?

Во вторник вернулись мои тревоги. Все записывающие устройства в радиусе полумили вырубились на сорок минут. Остальные приборы работали как обычно.

Я был не одинок в своих опасениях. Мне позвонил 1арри из научно-исследовательского отдела и попросил приглядеться к браслету, с помощью которого штурман заперла корабль.

— Мы не можем запустить в их чертов модуль даже гамма— частицу, — пожаловался он. — На ощупь — гладкий, как стекло. Пытались сдвинуть, прожечь горелкой — все без толку. Как с гуся вода. Макс, добудь нам браслет.

— Гарри, она не снимает его даже в ванной. И мы не можем уловить никаких излучений.

— Я этого так не оставлю, — проворчал он. — У этих шишек наверху совсем крыша поехала.

Крыша ехала не только у шишек. Земляне были в восторге от пришелиц. Инопланетянки отправились в турне. Их всячески развлекали, демонстрировали красоты природы и чудеса науки. Великанши черпали удовольствия большой ложкой — в прямом и переносном смысле. Уже за завтраком они начинали хлестать аквавит, восторгались всем подряд — от горнолыжного курорта Сан-Валли до Большого Барьерного рифа, и не пропускали ни одной выставки, посвященной атомной энергетике или освоению космоса. На Лазурном Берегу капитан Гарбо-Даян окончательно расслабилась, а ее помощницы перестали выглядеть озадаченными. Честно говоря, все это смотрелось бы довольно зловеще, если бы не их правильные улыбки.

— Что происходит? — спросил я у Джорджа.

— Они считают нас милыми, — с ухмылкой ответил он.

Я уже говорил, что Джордж коротышка? Стала бы иначе Тилли на него работать. Ему нравилось, что мы, большие мужики, с опасением поглядываем на Крошек с Капеллы, как их прозвали во всем мире.

Очаровательно сбиваясь с одного земного языка на другой, они рассказали, что прибыли из системы недалеко от Капеллы. Их низкие голоса были поистине завораживающими. Зачем они прилетели? Везли груз руды домой в Капеллу и по дороге заглянули в нашу систему, отмеченную на старой карте. Что собой представляет их планета? О, она очень похожа на нашу.

Основное занятие — торговля. Войны? Никаких войн уже много веков. Это немыслимо!

Разумеется, мир больше всего интересовало, где их мужчины. Неужели они одиноки?

Инопланетянки весело рассмеялись. Разумеется, у них есть мужчины! Кто-то же должен заниматься кораблем. Они показали видеотрансляцию с Луны. На ней и правда были мужчины, красавчики с рельефными мышцами. Парень, который больше других мелькал в трансляции, — вылитый Лейф Эрикссон, каким я его представляю. Однако было очевидно, что за главного у них капитан Гарбо-Даян — или капитан Лямпка, как она представилась. Что ж, в СССР тоже бывают женщины — капитаны грузовых судов.

Оставалось неясным, какого роста капелланские мужчины. В трансляциях был разный фон. Я прикинул по некоторым похожим предметам в интерьере. Вышло, что по крайней мере некоторые их мужчины одного роста с землянами, хоть и шире в плечах.

От действительно важных вопросов о двигателе их космического корабля инопланетянки отмахнулись с мелодичным смешком. Как устроен их корабль? Откуда им знать, они же не техники! Следующая их фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы. Не хотим ли мы сами посмотреть на корабль? Отправить на Луну группу специалистов?

Хотим ли мы? Хотим ли мы? Сколько специалистов? О, примерно пятьдесят. Пятьдесят мужчин, пожалуйста. И Тилли.

Я забыл упомянуть, что ТИЛЛИ стала при них кем-то вроде домашнего питомца. Джордж отправил ее в Сан-Валли записать образцы речи, без которых никак не мог обойтись. Ее представили инопланетянкам у бассейна. Она выглядела как настоящая капелланка, только в два раза меньше. Это был успех. Они пришли в восторг. Ржали как лошади. Узнав, что Тилли еще и блестящий лингвист, они удочерили ее. Джордж был на седьмом небе от счастья. Эксклюзивный доступ к уникальным образцам капелланской речи! Тилли тоже казалась довольной. Она изменилась, ее глаза сияли, на губах играла восторженная улыбка. Я знал, в чем дело, и мне это не нравилось, но я ничего не мог поделать.

Как-то раз я вклинился в ее отчетный сеанс связи:

— Тилли! Они опасны. Ты их совсем не знаешь.

На расстоянии в две тысячи миль она осмелилась взглянуть мне в глаза:

— Это они-то опасны?

Я поморщился и свернул разговор.

Когда Тилли было пятнадцать, ее оприходовала уличная банда. Изрезали ножами и бросили подыхать — обычная история. Врачи неплохо ее залатали. Осталось несколько тонких белых шрамов на загорелом теле — на мой взгляд, весьма привлекательных — и шестидюймовый слой льда между Тилли и каждым, кто бреется. Как правило, это было незаметно. Она искусно маскировалась, носила старомодные костюмы и притворялась серой мышкой. Но в ее душе неустанно велась партизанская война.

Тилли была готовым оружием, и ее нашла разведка, как это часто бывает. Она усердно трудилась на благо Америки, лишь бы ее никто не трогал. И надевала что потребуется — или ничего. Я видел снимки двадцатилетней Тилли на задании. Потрясающее зрелище, хоть и с душком.

Она позволяла себя трогать — в смысле, лапать, — если того требовало дело. Наверное… я не спрашивал. И не спрашивал, что происходило с этими мужчинами потом и за что ее наградили медалью. Мне стало немного не по себе, когда я узнал, что ее куратор в отделе резидентуры умер. Впрочем, в этом не было ничего странного — он много лет болел диабетом.

Но друзьям она не разрешала себя трогать. Я однажды рискнул.

Мы сидели в фильмотеке Джорджа. Оба вымотались после двух суток работы. Тилли откинулась на спинку стула, улыбнулась и коснулась моей руки. Я машинально приобнял ее и склонился к ее губам. В последний момент я успел увидеть ее глаза.

До того как меня отправили пасти Джорджа и беречь лес от пожара, мне пришлось поработать в горячих точках, и я никогда не забуду выражения глаз человека, который внезапно осознал, что я стою между ним и единственным выходом. Через мгновение он ринулся к двери через мой потенциальный труп. Взгляд Тилли был таким же — нечеловеческим, остекленевшим. Я осторожно убрал руку и отодвинулся. Тилли снова начала дышать.

Я говорил себе, что надо оставить ее в покое. Эта история стара как мир. Похожую историю рассказал Кёстлер, а его героиня была моложе. Беда в том, что мне нравилась эта женщина, а если учесть, что под мешковатыми костюмами скрывалась настоящая красавица… Пару раз мы даже вкратце обсудили, что с этим можно сделать. Разумеется, она полагала, что ничего. По крайней мере, ей хватало такта не предлагать остаться друзьями. Просто ничего.

После второго такого разговора я подцепил у Зеркального пруда пару русалок. У них в квартире были странные фарфоровые дверные ручки. Обнаружив в этих ручках «жучки», я вернулся в контору и узнал, что миссис Пибоди выписала мне больничный.

— Макс, мне очень жаль, — солгала Тилли.

— Ничего страшного, — ответил я.

Так обстояли дела, когда Тилли отправилась играть с инопланетными великаншами.

Благодаря ей наша контора стала самым популярным госучреждением месяца. Тоненькая струйка косвенных данных превратилась в поток. Например, до нас дошли слухи из полиции.

Похоже, большие девочки любили прогулки и в каждом городе первым делом спрашивали про парк. Гуляли они со скоростью восемь миль в час, так что охрана за ними не поспевала. ООН пришлось ограничиться парой патрульных машин на соседней улице. Похоже, капелланок это позабавило, и время от времени полицейская радиосвязь глохла. Основную опасность для Крошек представляли гипотетические снайперы, и защититься от них было нельзя.

После их поездки в Берлин дружинники нашли в Тиргартене четырех мужчин в очень плохом состоянии. Один из них выжил и что-то говорил о капелланках. Дружинники не приняли его слова всерьез — все пострадавшие были воры и наркоманы, — но на всякий случай передали информацию. Затем случилась истории с сомнительным типом и парке Солсдейк неподалеку от Гааги и переполох в Гонконге, когда Крошки гуляли по Ботаническому саду. В заповеднике рядом с Мельбурном капелланкн нашли тела трех бродяг и пришли и ужас. Заявили, что их мужчины друг с другом не дерутся.

Еще одна пикантная подробность — Большая охота за телом. В Мехико мы не смогли увидеть голых капелланок, как ни старались. Сиськи видели — обычные человеческие сиськи, только высшего сорта. Но ниже пупка — ничего. Оказалось, и в других городах наблюдателям ничего не обломилось, хотя они лезли из кожи нон. Надо отдать им должное, некоторые уловки были поистине гениальны. Но ничего не сработало. Похоже, Крошки не хотели светиться и стирали наши пленки и записи какой-то глушилкой. Когда японская разведка запустила особо хитроумный аппарат, ему не только расплавили схему, но и перебрали его в зеркальном порядке.

После внедрения Тилли все стали требовать анатомических подробностей, но Тилли сообщила лишь одно: «Зачатие для них является функцией добровольной».

Я гадал, слышит ли кто-то еще из коллег, как в подполе скребутся мыши. Неужели никто больше не в курсе, что у Тилли не вполне стандартная биография?

Зато она помогла найти ответ на важный вопрос: почему они так похожи на людей? А сомнений в этом не оставалось. Даже в отсутствие фотографий у нас было достаточно самых разных биологических образцов, чтобы знать: мы одной крови. Вернее, одной ДНК. На все вопросы Крошки отвечали что-то вроде: «Наша раса старше» — и широко улыбались.

Тилли выведала подробности, которые полностью изменили нашу картину мира. Однажды вечером штурман выдула слишком много аквавита и рассказала Тилли, что капелланки уже посещали Землю — очень давно. Вот откуда взялась пометка на старой карте. Их интересовала не только наша славная планета, но и что-то оставленное первой экспедицией. Колония? Штурман усмехнулась и прикусила язык.

Новость вызвала немалый переполох. Неужели мы их потомки? Ученые пришли в неистовство и принялись возражать.

А как же проконсул? А как же австралопитеки? А как же группы крови горилл? Как же… как же… КАК ЖЕ? Возмущение нарастало. Менее горячие головы разумно возражали, что происхождение кроманьонцев покрыто мраком и они явно скрещивались с другими видами. Все это стало историей, но тогда страсти так и кипели.

Вполне по-человечески, и уделял коренному перевороту в истории не больше двух процентов внимании. Во-первых, и был ланит. Мы боролись с другими странами, а справедливое представительство наших ученых в лунной делегации. В делегацию вошла гордость научного сообщества — от физиков-ядерщиков, молекулярных генетиков, математиков и экологов до паренька из Чили, сумевшего объединить музыковедение, ихтиологию и кулинарию. Все до единого — красавцы и стопроцентные гетеросексуалы. Разумеется, мы снабдили их всем необходимым, чтобы… дополнить их умение наблюдать и делиться наблюдениями. Несмотря на всеобщую эйфорию, кому-то хватило хладнокровия сообразить, что ребята могут и не вернуться. Непростое дело — снарядить такую делегацию за две недели.

У меня были и личные основании для беспокойства. В понедельник перед отлетом Тилли и Крошки заглянули в Вашингтон. Я припер Тилли к стенке в фильмотеке:

— Примешь послание в стерильном контейнере?

Она ковыряла пластырь, прикрывавший след от укола. Какой идиот додумался делать прививки перед полетом на Луну? Тилли покосилась на меня из-под челки. Она чувствовала за собой вину, и на том спасибо.

— Ты считаешь, что твои большие подружки такие же, как ты, только могут не бояться изнасилования. Me удивлюсь, если ты подумываешь улететь с ними. Я нрав? Не ври мне, я тебя знаю. А вот ты их не знаешь. Ты думаешь, что знаешь, но ото не так. Ты когда-нибудь встречала американских негров, которые переехали в Кению? Поболтай с ними на досуге. И ты нс подумала вот еще о чем. Двести пятьдесят тысяч миль вакуума. Четверть миллиона миль от дома. Детка, оттуда тебя морпехи не вытащат.

— И что?

Ладно. Я просто хотел, чтобы ты знала… на случай, если твое сердце еще не до конца окаменело… что я чертовски беспокоюсь за тебя. Дошло? Хоть немного?

Она пристально посмотрела на меня, как будто пыталась разглядеть всадника на горизонте пустынной равнины. Затем опустила ресницы.

Остаток дня я занимался организацией отлета из, как ни странно, Тимбукту. Русские предложили отправить делегацию на Луну по частям через шесть недель, но капитан Лямпка отвесила пару вежливых комплиментов и отказалась. Им не составит ни малейшего труда прислать на Землю грузовой лихтер, только укажите подходящую пустыню для посадки. Вот почему Тимбукту. По дороге туда капелланки собирались провести две ночи в Вашингтоне.

Они разместились в большом гостиничном комплексе неподалеку от нашего офиса и близлежащего парка Рок-Крик. Вот как я узнал, чем капелланки занимаются в парках.

Выслеживать их было полнейшей глупостью. Собственно, я просто болтался у входа в парк. Около двух часов ночи я сидел на скамейке в лунном свете и говорил себе, что пора завязывать. Хотелось спать, в глаза словно песка насыпали. Когда я услышал их шаги, было уже поздно прятаться. Это были младшие офицеры. Две очаровательные девушки в лунном свете. Две огромные девушки, которые стремительно приближались ко мне. Я встал:

— Добрый вечер! — Я пытался говорить по-капеллански. Девушки весело засмеялись и нависли надо мной.

Чувствуя себя идиотом, я достал сигариллы и предложил угоститься. Первый помощник капитана взяла сигариллу и села на скамейку. Наши глаза оказались на одном уровне.

Я щелкнул зажигалкой. Девушка засмеялась и отложила сигариллу. Я безуспешно попытался прикурить свою. У большинства мужчин в глубине души таится первобытный страх, связанный с их мужским естеством. С посягательством на него. До сих пор этот страх присутствовал в моей жизни скорее теоретически, но в тот вечер его ледяные пальцы стиснули мне горло. Я попытался откланяться. Девушки засмеялись и поклонились в ответ. Выход из парка был справа за спиной. Я сделал шаг назад.

Мне на плечи опустилась тяжелая, как бревно, рука. Штурман наклонилась ко мне и что-то сказала бархатным контральто. Я не нуждался в переводчике — я видел достаточно старых киношек. «Не уходи, детка, мы тебя не обидим».

Я отскочил, но мамочки оказались быстрее. Та, что стояла, сдавила мою шею, как в тисках. Я попробовал разжать ее пальцы, она гулко засмеялась и небрежно выкрутила мне руку. Позднее оказалось, что рука сломалась в трех местах.

Дальнейшее я стараюсь не вспоминать. Хватит и того, что я регулярно просыпаюсь в холодном поту. Помню, как лежал на земле и сквозь пелену боли знакомился с некоторыми неприятными особенностями капелланской физиологии. (Вы когда-нибудь воображали, что на вас набрасывается распаленный сексуальным желанием пылесос?) Я орал так, что звенело в ушах, но то ли я вопил на два голоса, то ли рядом со мной верещал кто-то еще. Почему-то мне чудилось, что это Тилли, чего быть, конечно, никак не могло. Потом наступило блаженное ничто… карета «скорой помощи», ухабы, уколы, запах лекарств…

Еще позже из-за растяжек и блоков на моей больничной койке показалось лицо Джорджа.

Он рассказал, что Тилли наорала на капитана и заставила отозвать младших офицеров, пока они не доломали ее любимую игрушку. Затем она позвонила Джорджу, и он прислал специальную бригаду, чтобы отвезти мой труп в хранилище для засекреченных ошибок. (Да уж, засекретили меня по полной.) По ходу разговора Джордж настраивал видео, чтоб мы могли полюбоваться отправкой научной делегации землян на Луну.

Сквозь блоки я увидел лучших представителей Земли, сливки научного сообщества. В основном они выглядели вполне естественно, хотя на треть состояли из электронного оборудования. На них была парадная форма различных вооруженных сил. Двое датских биологов надели белоснежную военно-морскую форму, шотландские радиационщики роскошно смотрелись в парадных килтах. Лично я возлагал особые надежды на здоровенного израильтянина в камуфляже. Я как-то встретил его в Хартуме — он там отдыхал от работы по основной специальности лазерщика и претендента на Нобелевскую премию.

Играли оркестры, африканское солнце пламенело на золотом галуне и начищенных ботинках; девичий экипаж капелланского грузового судна стоял навытяжку, пока наши парни маршировали по трапу, доставая макушками им до пупка. На корабль поднялось столько миниатюрных электронных устройств, что хватило бы составить карту Луны и проанализировать содержимое Библиотеки Конгресса. В последний момент пакистанец икнул, и экран покрылся рябью из-за передатчиков в его зубах. За мужчинами шла Тилли, а за ней — капитан со своими помощницами. Капелланки дружески улыбались. Мне стало любопытно, нет ли на штурмане пластырей? Я во что-то впивался зубами… пока они у меня еще были.

Ученые поднялись по трапу и отключились, все до единого. В следующий раз мы увидели их во время трансляции с корабля-матки. На них не было и молекулы металла. Позднее оказалось, что их усыпили во время полета, а проснулись они уже чистенькими, со шрамами на месте вырезанных устройств. (Пакистанцу вставили новые зубы.) Капелланки делали вид, что шутка удалась, и каждые десять минут разносили приветственные напитки. Без выпивки точно не обошлось — в кадре мелькнул мой израильский ставленник. Он, в шлеме капитанши, сидел у нее на коленях. Кто-то сообразил поставить блок контроля на спутниковую трансляцию, поэтому широкая публика увидела только часть оргии. Мир был в восторге.

— Один — ноль в пользу Мордора, — сообщил Джордж, по-хоббитски угнездившийся на краю больничной койки. Ситуация перестала ему нравиться.

— Когда белые люди прибыли на Гавайи и Таити, — прохрипел я расплющенным горлом, — на борт сгоняли островитянок для моряков.

Джордж с любопытством посмотрел на меня. Он пока не встречался со своими ночными кошмарами в неофициальной обстановке, а мне довелось познакомиться с ними очень близко, ближе, чем хотелось бы.

— Если девчонки брали с собой мачете-другое, никто не сердился. Их просто разоружали. Джордж, тебе не кажется, что технологическая пропасть в нашем случае примерно одинакова? У нас только что отобрали мачете.

— Они оставили островитянам на память новые болезни, когда снялись с якоря, — медленно произнес Джордж. До него начало доходить.

— Если они снимутся с якоря.

— Им нужно продать руду.

— …что?

(Я только что заметил на экране Тилли рядом с капелланцем, которого мы прозвали Лейфом Эрикссоном. Судя по всему, он был примерно моего роста.)

— Я сказал, что им нужно вернуться домой, чтобы продать свой груз.

Он оказался совершенно прав. Ключевое слово — груз.

Мы узнали, что они задумали, через неделю, когда делегацию вернули на Землю вместе с тремя новыми капелланками, которые должны были забрать разведочный катер. К моему невыразимому облегчению, Тилли тоже вернулась.

Лихтер выгрузил Тилли и нашу обесчещенную делегацию в Северной Африке и перелетел на юг по идеальной параболе.

— Вумера сообщает, они высадились в Южной Африке, рядом с Китмансхупом, — сказал Джордж. — Не нравится мне это.

В тот год три государства, известных в том числе под названием «Рай белого человека», не разговаривали с остальным миром. Они не сочли нужным известить, что капелланки нанесли им частный визит.

— Где Тилли?

— Дает отчет в высших сферах. Ты в курсе, что корабль-матка выгружает руду?

— Я вообще не в курсе, что происходит, — прохрипел я, гремя блоками. — Дай мне снимок!

Сомнений не оставалось: конические груды руды и что-то вроде ленты транспортера от грузового судна на Луне.

— По крайней мере, у них нет передатчика материи.

Следующий кусочек зловещего плана мы узнали от Тилли.

Она сидела, положив подбородок на кулак, и устало беседовала сквозь челку с моими коленными чашечками.

— Они прикинули, что могут увезти сотен семь. Им нужно три дня, чтобы выгрузить руду, и еще неделя, чтобы загерметизировать и заполнить воздухом часть трюма. Белые хозяева без раздумий пошли на сделку.

— Бедняги-банту ничего не теряют, — простонал п. — Для них попасть в рабство к капелланкам — значит вытянуть счастливый билет.

Разумеется, мы угадали. Капелланские мужчины были рабами. И их было относительно мало. Груз из экзотических мужчин с Земли стоил намного дороже руды. В разы дороже. На Терре живой товар когда-то называли «черной слоновой костью».

Вот вам и галактическая сверхцивилизация! Но и это не все. Я с большим трудом дозвался Джорджа. Наконец он явился с посеревшим лицом.

— Торговец, который наткнулся на богатый источник жемчуга или рабов, не ограничится одним заходом, — прохрипел я. — И не захочет, чтобы его источник иссяк или научился защищаться. Сокровище должно смирно ждать его возвращения. Нашего милого капитана очень заинтересовало предложение русских отвезти делегацию на Луну. Капелланки могут заподозрить, что мы выстроим оборону до их возвращения. Как нам быть?

— Ты не поверишь, — медленно произнес Джордж, — но ты не единственный знаток истории на Земле. Мы не собирались тебе говорить, потому что в своей колыбели для кошки ты все равно не сможешь нам помочь.

— Говори!

— Я узнала их планы от Мавру а… ты зовешь его Лейфом Эрикссоном, — вставила Тилли. — Они собираются перед отлетом притушить Солнце.

— Солнечный экран, — голос Джорджа был таким же серым, как его лицо, — из выхлопов корабля. Облетят Солнце раз двадцать, и готово. Дешево, надежно и необратимо. Я не очень понял физику процесса. За обедом Гарри представил мне анализ научно-исследовательского отдела, но официант то и дело уносил мезоны со стола. Суть в том, что они могут лишить нас заметной доли солнечной энергии и отбросить в ледниковый период. Времени на подготовку нет, нам конец. Снег пойдет в июне и уже не растает. Изрядная часть океана и почти все крупные озера замерзнут. Выжившие вернутся в пещеры. Идеальное решение для их целей. Нас попросту уберут в холодильник.

— Мы что-нибудь предпринимаем? — проскрипел я.

— Не считая пустой молотьбы языком, есть два основных плана действий. Первый — нанести упредительный удар. Второй — развеять экран после отлета капелланов. Кроме того, в Колумбию отправили большой груз технических средств. Пока что мир не в курсе, но скоро слухи просочатся.

— Нанести упредительный удар? — закашлялся я. — Удар? Все вооруженные силы ООН не могут лаже поцарапать катер, который у нас в руках! Даже если они сумеют запустить боеголовку в корабль-матку, у него наверняка есть шиты. Взгляните хотя бы на отражатели в их ядерном реакторе! К тому же им прекрасно известен уровень наших технологий. Примитивнейший! Нечего и надеяться развеять экран вовремя…

— Макс, ты что творишь? — Они пытались меня удержать.

— Мне нужно выбраться отсюда… Дайте мне чертов нож, я не могу развязать этот узел! Отпустите меня! Сестра! Где мои штаны?

В конце концов меня замотали, как мумию, перевезли в командный пункт Джорджа и ознакомили со всеми данными и слухами. Я изо всех сил напрягал мозг, но котелок упорно не хотел варить. Лучшие умы десяти государств бьются над решением. Какой выход я надеюсь найти? Часа через два бесплодных стараний вернулись решительно настроенные Тилли и Джордж.

— Даже в самом безвыходном положении можно что-то провернуть, — проскрежетал я. — Тилли, как насчет их мужчин?

— Что насчет их мужчин?

— Им нравится план?

— Не слишком.

— И что именно им не нравится?

— Любимые наложницы не хотят видеть в гареме новых девочек, — процитировала она и на мгновение поймала мой взгляд.

— Веселишься, детка? — ласково спросил я.

Она отвела глаза.

— Ладно. Мы нашли слабое звено. И как же мы это про— | вернем за четверть миллиона миль? Как насчет этого Лейфа… Maapva? — задумался а. — Кажется, он специалист по коммуникациям?

— Главный связист, — подтвердила Тилли и медленно добавила: — Иногда ои дежурит один.

— Какой он? Ты с ним подружилась?

— Да в некотором роде. Он… ну не знаю… вроде голубого, только не голубой.

Я смотрел ей в глаза.

— Но в данной ситуации ваши интересы совпадают? — напрямик спросил я.

Американские негры в Кении часто обнаруживают, что они в первую очередь американцы и лишь во вторую — негры, как бы с ними ни обходились в Ньюарке. Джорджу хватило ума притихнуть, хотя вряд ли он понимает, что происходит.

Она медленно откинула челку. Я видел, как гаснет огонек безумия в ее глазах.

— Да Они… совпадают.

— Сможешь с ним потолковать?

— Да.

— Я к Гарри. — вскочил Джордж. Он снова был на коне. — Посмотрим, что можно смастерить за десять дней.

— Позвони в кампус. Я могу провести встречу. Только дай мне что-нибудь от горла, надоело хрипеть, как призрак жабы.

В то время у нас был отличный начальник. Он навестил меня. Разумеется, у нас были только зачатки плана, но у других и того не было, и к тому же у нас была Тилли. Шеф сказал, что мы спятили, и снабдил нас всем необходимым. Обходные канаты проложили к 15:00, за связь отвечала обсерватория Джодрелл-Бэнк.

На той неделе убывающая Луна проходила над Гринвичем перед рассветом, и Тилли удалось поговорить с Мавруа около полуночи по североамериканскому восточному времени. Он был один. Тилли хватило десятка фраз, чтобы подучить от Мавруа принципиальное согласие. Они неплохо поладили. Я изучал его на мониторах. Тилли права, похож на гомика, но не гомик. Подтянутый, мускулистый, улыбчивый. Ничуть не женоподобный. Взгляд только какой-то потухший. Вряд ли он сможет нам помочь.

Разумеется, шеф первым делом подумал о саботаже.

— Глупо, — прошелестел я Джорджу. — Наложницы не станут взрывать гарем и себя заодно, только чтобы не пустить новых девочек. Они подождут и незаметно отравят новых девочек. Это нам ничего не даст.

— От исторических аналогий в последнее время тоже мало толку.

— Аналогии полезны, когда есть с чем сравнивать. Нам нужно найти новую точку отсчета Капелланки разрушили нашу картину мира. Оказывается, мы потомки пришельцев, а не аборигены. К тому же они угрожают нашему патриархальному строю. Более крупные и властные женщины, которые обращаются с нашими мужчинами как с секс-рабами. Ходячие ночные кошмары… Ладно. Что у нас общего с капелланцами? Дай мне еще раз тот датский отчет.

Два роскошных датчанина по крайней мере смогли между оргиями собрать кое-какие биологические данные. Возможно, у них был большой опыт по этой части. Они подтвердили наличие у пришельцев полового диморфизма. Взрослые капелланцы одного роста с землянами и схожим образом оснащены, а вот женские особи проходят второй скачок развития и превращаются в великанш. Со всеми их особенностями, с которыми я имел неосторожность познакомиться. Более того, сколько-то тысячелетий назад начала распространяться мутация. Возможно, следствие войны? Неизвестно. Как бы то ни было, женщины, пораженные этой мутацией, перестали переживать второй скачок. Другими словами, они оставались одного с нами роста и могли размножаться в этой незрелой, с точки зрения калелланок, форме.

Матриархат пошатнулся, и капелланки решили проблему относительно гуманным образом. Они собрали всех носительниц мутантного гена и депортировали на отдаленные планеты, в том числе на Терру. Вот откуда взялась пометка на старой карте.

Наши гостьи занимались добычей руды практически на максимальном удалении от родной планеты и решили проведать полумифическую колонию. Прежде это никому не приходило в голову.

— Что известно об истории самих ка пел ланок?

— Немного. Британец говорит, по их словам, они «всегда были такими».

— Мы думали о себе так же… пока не прилетели они.

Усталый взгляд Джорджа внезапно вспыхнул.

— Ты думаешь о том же, что и я?

— У нас есть Тилли. Мавруа, наверное, знает достаточно, чтобы обмануть индикаторы входного сигнала. Это должно быть несложно. Кто настолько же больше Тилли, насколько капелланки больше нас?

— Бобо! — вставила откуда-то из засады миссис Пибоди.

— Бобо — то, что надо, — согласился я. — Осталось обсудить сценарий…

— Макс, ты рехнулся! Один шанс к миллиону… — запротестовал Джордж.

— Один шанс лучше, чем ни одного. К тому же вероятность выше, чем ты думаешь. Когда-нибудь я расскажу тебе об иррациональных сексуальных фобиях. У меня есть уникальные данные. А пока что нужно обстряпать все идеально. Цена ошибки слишком велика. Ты снимаешь, я проверяю каждый миллиметр каждого кадра. Дважды.

Но я не смог. У меня подскочила температура, и меня отправили обратно на больничную койку. Время от времени заглядывала Тилли и рассказывала, что горы руды на Луне перестали расти, а экипаж усердно законопачивает трюм. Как дела у Джорджа? Отлично. Мавруа передал ключевые кадры. В моменты просветлений я понимал, что Джорджу ни к чему мои придирки. В конце концов, он неплохо набил руку на вечеринках с монгольскими яками.

Если бы эта история предназначалась для публикации, я бы поведал вам об этих драматичных девяти днях, о технических проблемах, которые нас одолевали, о человеческом факторе, который грозил все испортить. Например, о двадцати четырех часах, в течение которых начальники штабов настаивали на наблюдении за передачей по каналу, который генерировал бы эхо. Их специалисты утверждали, что эха не будет, но президент в конце концов поверил нашим и наложил вето. Или о переполохе примерно на пятый день, когда мы узнали, что французы разработали собственный план и пытались втайне потолковать с Мавруа, когда поблизости ошивалась его начальница. Президенту пришлось обратиться за помощью к генсеку ООН и теще французского премьера, чтобы это прекратить.

Как только информация о нашем плане просочилась, в высших сферах поднялась настоящая буря. Все хотели внести свою лепту. Да еще наша служба безопасности постоянно мешалась, требуя проверить Мавруа на межзвездном детекторе лжи. В последний момент в сканирующем импульсе обнаружился дефект, который мог оставить фатальный след. Пришлось ночь напролет собирать новое оборудование и запускать на орбиту. Да уж, драматических моментов хватало. Джордж не раз видел, как президент в спешке напяливает штаны.

А еще я мог бы обрисовать ужасные картины, которые стояли у нас перед глазами. Представьте себе нескончаемый снег. Ледники наползают с полюсов на пахотные земли. Восемь миллиардов людей пытаются уместиться в экваториальном поясе, который становится все уже. Люди голодают. Выжить удается немногим. Великая и драматичная неделя мировой истории, в течение которой ваш покорный слуга в основном переживал из-за разросшейся колонии стафилококков в своей треснувшей тазовой кости и воображал, как тащит тюленей в свое иглу недалеко от Ки-Уэста.

— Детка, у тебя есть зубы? — спросил я вполне четкую Тилли, окутанную клубами порожденного антибиотиками тумана. Мне пригрезилось, что она положила голову на мою загипсованную руку.

— Что?

— Зубы. Чтобы жевать тюленьи шкуры. Как положено эскимоске.

Она поняла, что я в сознании, и чопорно выпрямилась.

— Макс, уже пошли слухи. Богачи, кто поумнее, уезжают на юг.

— Не уезжай, детка. У меня есть полный комплект снаряжения для покорения полюса.

Она положила руку мне на лоб. Милую, нежную ручку.

— На женские чары не рассчитывай, — сообщил я ей. — Грядут времена, когда в цене будут девушки, умеющие жевать шкуры.

Она выдохнула дым мне в лицо и исчезла.

На минус четвертый день случилось нечто новенькое. Отряд капелланок, который высадился в Африке, развлекался в Тихом океане по пути в Мексику. Поскольку власти продолжали скрывать всю важную информацию, люди по-прежнему восторгались Крошками с Капеллы. За кулисами кипели споры, можно ли использовать их в качестве заложниц. По мне, так идиотская идея. Какие требования мы могли бы выдвинуть?

Тем временем катер так и стоял без присмотра в Мехико. Ни одна из наших открывашек для космических банок не оставила на нем и царапины. Вооруженным силам ООН оставалось только окружить его сторожевыми устройствами и различными отрядами особого назначения.

На минус четвертый день три Крошки отправились на катамаране рыбачить на гавайский атолл. Они были у самого берега, в стороне от своего военно-морского конвоя. Одна из них зевнула и что-то сказала.

В этот миг катер в Мехико завелся, спалил выхлопом отряд морских пехотинцев и взмыл в небо. Японский летчик-камикадзе заработал пенсию для своих родных, врезавшись в него на самолете с ядерными боеголовками на высоте девяносто тысяч футов, но катер даже не отклонился от курса.

Катер стремительно опустился на атолл, как раз когда Крошки подплыли к берегу. Они неспешно подошли к трапу и скрылись в катере, прежде чем военные успели сообразить, что происходит. Через две минуты они были уже за пределами атмосферы. План захвата заложниц провалился с треском.

После этого мне стало мерещиться похолодание. На минус третий день я заметил, что листья рододендрона за моим окном уныло повисли, как бывает при температуре ниже восьми градусов. Миссис Пибоди навестила меня и заверила, что корабль еще на Луне, а на улице двадцать восемь градусов.

Передачу организовали на минус второй день. Меня прикатили в аппаратную Джорджа. Один вспомогательный экран был у нас, второй — в ООН. Шеф был против — отчасти из-за риска утечки, но в основном потому, что шансы на удачу были ничтожными. Однако слишком многие страны были в курсе, что мы пытаемся провернуть какой-то трюк.

Я опоздал из-за спущенной шины моего гроба на колесиках. Когда меня пропихнули сквозь двери, шедевр Джорджа уже начался. В полумраке впереди виднелись шеф, несколько министров и президент. Остальные, похоже, были мелкой сошкой вроде меня. Наверное, президент хотел в случае чего встретить смерть среди своих.

На экране разворачивалось увлекательное действо. Могучая капелланка сгорбилась над пультом управления. По ее лицу струился пот. Она что-то кричала в микрофон низким суровым голосом. Слов я не понимал, но было ясно, что она повторяет одну и ту же фразу. Экран замерцал — Джордж встроил в передачу настоящий межзвездный шум, — и кадр немного подскочил, как в старой киношке, когда судно с привязанной к койке Перл Уайт идет ко дну. То и дело раздавался грохот, и один раз — оборвавшийся крик.

Затем задняя стена задрожала, и кто-то огромный, паля из лазера, вышиб дверь. В рубку ввалился Бобо.

Можете мне поверить, он был хорош. Бобо Апдайк, самый славный монстр на свете. Рядом со мной скрипнул стул. Бобо широко улыбался, глядя на свое изображение на экране. Гримеры поработали на совесть, но не слишком грубо — чуть увеличили челюсть, добавили огромные жуткие лапы. На нем была форма кенийских повстанцев мау-мау, созданная по всем правилам эсэсовского устрашения. Не знаю, как гримерам это удалось, но взгляд у него был совершенно бешеный. Мгновение он просто стоял рядом с дверью. Грохот прекратился, как будто все затаили дыхание.

Знаете, насилие тоже бывает разным. Жестокое надругательство над телом ужасно и само по себе, но еще хуже, когда беззащитное тело истязают, чтобы надругаться над духом, наслаждаются низведением еще живой жертвы до уровня сломанной вещи. Вот что они вложили в Бобо, и вот что увидела капелланка, когда обернулась к двери. Освенцим.

Я говорил, что в Бобо семь футов два дюйма плюс шлем, который доставал до потолка, а в Тилли нет и пяти футов? Это надо было видеть. Он протянул к ней лапищу. (Говорят, эту сцену переснимали двадцать два раза.) Другая рука надвинулась на камеру. Грохот на заднем плане возобновился. Последние кадры между растопыренными пальцами Бобо: он рвет на Тилли форму, мелькает обнаженная грудь, за дверью толпятся громадные мужчины. Экран почернел, раздался надломленный крик и, э-э-э, шум. Конец передачи.

Вспыхнул свет. Бобо застенчиво хихикал. Зрители вставали с мест. Я успел увидеть Тилли до того, как ее окружила толпа. Она намазала веки чем-то голубым и причесалась. Я решил дать ей передышку от жевания тюленьих шкур.

Люди ходили по залу, но напряжение не спадало. Оставалось только ждать. Гарри сидел в углу за операторским пультом. Кто-то принес кофе, еще кто-то — обернутую салфеткой бутылку, содержимое которой полилось в бумажные стаканчики начальства. Негромкие разговоры затихали каждый раз, когда Гарри дергался.

Вы, конечно, знаете, что было дальше. Они даже руду не стали собирать. Через семьдесят четыре минуты у Гарри заурчали распечатки.

На Луне задраивали люки, переключали шинопровода. Гудели генераторы. Огромные чувствительные уши Джодрелл-Бэнк трепетали. На 125-й минуте стрелки качнулись. Большое судно покинуло док в Альпах, взмыло по спиральной орбите и унеслось в сторону Плутона. Гарри завалило распечатками.

— Курс — примерно сто семьдесят девять градусов от азимута на Капеллу, — сообщил Джордж, когда меня выкатывали из зала. — Если они прислушались к совету Гарри, то полетят через Магеллановы Облака.

На следующий день мы услышали лишь электронный шум — капелланки запустили космический двигатель, чтобы покинуть нас, надеюсь, еще на парочку тысячелетий.

Официальное подтверждение выбранной траектории поступило в день, когда мне снова разрешили вставать. (Я уже предупреждал, что рассказываю эту историю со своей точки зрения.) Я вышел из передней двери под одобрительные крики.

Тилли подошла, чтобы помочь мне. Мы никогда не обсуждали, откуда у нее взялись силы обнять меня за талию и позволить привалиться к ее плечу. Или каким чудом мы оказались в «Магрудерс», где купили стейк и все, что к нему полагается. Тилли не поверила, что у меня дома есть чеснок, и настояла на покупке свежего. Единственное подобие объяснения произошло у ящиков с авокадо.

— Все относительно, не так ли? — обратилась она к авокадо.

— Точно, — согласился я.

Все действительно относительно. Если капелланки могли сообщить нам, что мы недоразвитые мутанты, кто-то мог сообщить им, что они недоразвитые мутанты. Если большая грубая мамочка могла вернуться домой и чертовски удивить своих низкорослых родственников, еще более большой и грубый папочка мог явиться и удивить мамочку.

Конечно, при условии, что у вас есть миниатюрная копия капелланки, способная говорить покапеллански на протяжении семи минут записи, здоровяк, который может изобразить ходячий ночной кошмар, и недовольный пришелец, готовый подкрутить частоты, чтобы передача с соседней планеты казалась передачей с базы приписки. И гениальный режиссер вроде Джорджа, чтобы снять последнюю вахту отважной штабистки, которая самоотверженно предупреждает все корабли об ужасной судьбе родной планеты.

Гарри добавил последний штрих: капелланка сообщила, что у захватчиков есть детекторы дальнего действия, и приказала кораблям укрыться на окраинах галактики.

И так, поскольку все теоретически относительно, все, даже миссис Пибоди, получили медали за то, что папочка вернулся домой. И моя мамочка пришла ко мне домой, хотя я до сих пор не знаю, хорошо ли она жует тюленьи шкуры.

Перевод: А. Киланова

КАРАУЛ!

— Опять двадцать пять! — рявкнул Гарри мне в ухо.

Я обнаружил, что жена проснулась первой и поднесла офисный телефон к моему лицу. Еще не рассвело.

— …прилунились рядом с Альпами. Картинки только что подоспели.

— Что, опять эти громилы из системы Капеллы? — простонал я.

— Мельче. Выбросы другие. Макс, живо дуй сюда.

Тилли уже одевалась. Когда мы ложились спать два часа назад, локаторы Земли следили за движущимся объектом, который то и дело скрывался за Луной, и наша лунная станция рядом с кратером Мерсенн пыталась наладить трансляцию с обратной стороны. А теперь пришельцы прилунились в трети большого круга от нашей станции.

Курьер с фотографиями поймал нас у двери офиса. Мерсеннцы отправили камеру шпионить за инопланетным кораблем.

— Похоже, их интересуют груды руды, которые оставили капелланки, — заметил Джордж. — А это что, грузовая стрела?

— Грузовую стрелу тебе в глотку, — проворчал я, попеременно закрывая глаза, чтобы найти небольшие отличия в соседних негативах.

Отличия при этом как будто мигают. В крупных фотолабораториях для этого используют хитроумные машины размером с чемодан, которые почти не уступают тренированному человеческому взгляду.

— Это они. Оно. Он. Он шевелит лапой… меняет позу… двуногий? Возможно, если это хвост. Точно! Он двигает хвостом. Какой высоты та груда руды?

— Сорок один метр. — К нам присоединилась миссис Пибоди, с ее трепетным декольте.

— Итого около шести метров ростом, — заключил я. — Поглядим, что утром скажут в Лэнгли. У них отличные блинк-компараторы. Да, и это не гуманоид. Судя по тени, что-то вроде небольшого тираннозавра.

На втором проходе камера успела дать крупный план, прежде чем пришелец ее сбил. Мы увидели здоровенную ящерицу в шлеме, обвешанную странным снаряжением, с малопривлекательной безгубой мордой и синей шкурой.

— Итак, мы имеем дело с шестиметровыми синими инопланетными динозаврами, — подытожил Гарри. — Минимум с двумя.

— Или богомолами, — предположил Джордж.

— А может, это девочка, — возразила Тилли.

— И не мечтай, — фыркнул я. — Снаряд два раза в одну воронку не падает.

К этому моменту главная фотолаборатория подтвердила мои догадки насчет роста и сообщила, что пришельцы притянули камеру каким-то лучом и, по-видимому, вскрыли и бегло осмотрели, прежде чем взорвать остатки.

Тем временем горячие линии всего мира раскалились. В ООН бурно обсуждали, какие указания дать Мерсенну. В комнате отдыха зала заседаний ООН одновременно жужжало столько электрических бритв, что выбило пробки, и мы на пятнадцать минут остались без наземной связи. В восемь утра по североамериканскому восточному времени вопрос потерял актуальность. Инопланетяне вышли на быстро прецессирующую орбиту вокруг Терры.

После этого они нарушили радиомолчание, и Джордж воспарил на небеса, полные инопланетного бормотания, над которым можно ломать голову.

Чем занимается наша контора? По сути мы осколок ЦРУ, который остался после переезда в Лэнгли. (Сразу предупреждаю, что это рассказ от лица мелкого винтика; понятия не имею, что там президент сказал премьер-министру.) Официально мы занимаемся коммуникациями и спецподдержкой. Кучка лингвистов с прибабахом и вышедших в тираж связистов. Мы вели прекрасную тихую жизнь, пока не угодили в жернова первого контакта с инопланетянами три года назад. Да-да, с капелланками.

В итоге с пришельцами так никто и не заговорил. Внезапно они прекратили трансляцию речи и в течение часа передавали что-то вроде морзянки. Затем одновременно произошли сразу две вещи.

Во-первых, Гарри сообщили из Минобороны, что тамошний научный сотрудник вывел формулу, связанную с отдельными элементами морзянки. Сразу после этого с советской станции слежения передали, что пришельцы выпустили объект, который движется за кораблем.

Мы невольно пригнулись и затаили дыхание.

Яркая точка оставалась на орбите.

Мы выдохнули, и в тот же миг пришельцы выпустили лазерный луч. Точка в кильватере рассыпалась роскошным фейер-верком — три коротких, один длинный.

Наверное, вы как раз тогда узнали, что происходит. При виде вспышек над головой мировые СМИ зашлись в истерике. «ПРИШЕЛЬЦЫ ОБСТРЕЛИВАЮТ ЗЕМЛЮ! СИНИЕ ЯЩЕРИЦЫ БРОСАЮТ БОМБЫ С НЕБА!» Военные и без того уже рвались с цепи. К инопланетному кораблю устремились мега-петарды всех мастей и калибров.

Поразить цель не удалось. Пришельцы проворно расставили на орбите еще три точки на расстоянии около ста пятидесяти тысяч миль одна от другой и снялись в направлении туманности Угольный Мешок. Они провели в нашей системе ровно тринадцать часов. Все это время объединенные умы человечества вели себя как перепуганный опоссум — валялись лапками кверху.

— Можешь считать меня антропоцентристом, но я бы назвал их гадами, — заметил я позже.

Настолько чужие… — проговорила Тилли.

— Когда это тебя останавливало?

Она бросила на меня старый недобрый взгляд, но с изрядной примесью нежности:

— Брак тебя испортил… Эй, Джордж! Ты в курсе, что бомбы, которые они оставили, исписаны сверху донизу? Хрениль— он самых разных языков. Флуоресцентные голубые значки. Дело твоей жизни, старина.

— Галактический Розеттский камень, — выдохнул Джордж, плюхаясь на стул. — Макс, ты обязан помешать военным их уничтожить. Фотографий недостаточно.

— Три бомбы замедленного действия летают у нас над головой, а ты хочешь сохранить их в качестве библиотеки? А если в них вирусы или бактерии? Мутагены? Лучи глупости, которые помешают нам выйти в космос? Ты новости слышал? Очнись, Джордж.

— Они не посмеют, — простонал он. — Бесценное сокровище! Ключ к тайнам Галактики!

Как позднее выяснилось, они действительно не посмели, по крайней мере тогда. Кто-то слишком боялся инопланетных технологий… или мечтал ими завладеть. Советско-американская команда соорудила вокруг одной из десятифутовых ракет дистанционно управляемый док и две недели аккуратно вела его к кратеру на обратной стороне Луны.

С тех пор Джордж мечтал об одном — добраться до Луны. Он наорал на медиков и вскоре получил допуск к работе в условиях низкой гравитации. У него было железное здоровье, хотя с виду он походил на спившуюся мышку-норушку. Не успели мы оглянуться, как он забронировал место на челночном рейсе в Мерсенн.

На прощальной вечеринке он сообщил мне, что различил на стабилизаторе ракеты капелланскую надпись:

— То же, что передавали словами. «Я вы говорить».

— Может, «Если вы можете это прочесть, вы подобрались слишком близко»? Желаю удачи.

Так и получилось, что мы остались без специалиста по внеземным языкам, когда подоспели пришельцы № 2 (или № 3, если считать капелланок). Что было дальше, вы в основном знаете. Ребята последовали по стопам ящериц: пару раз облетели Луну, остановились, чтобы осмотреть груды руды, затем вышли на орбиту и начали трансляцию. Различия начались, когда они заметили две летающие бомбы. Они прервали трансляцию и под взглядами всего мира прокрались за одну из точек. Вместо лазерного луча из корабля выпустили туман, который окутал точку.

— Они ее расплавили! — крикнул Гарри по интеркому.

Когда рассеялся туман, точка исчезла. Пришельцы направились ко второй.

Помните заголовки? «НОВЫЕ ПРИШЕЛЬЦЫ УНИЧТОЖАЮТ БОМБЫ! КОСМИЧЕСКАЯ УГРОЗА УСТРАНЕНА!»

Расправившись со второй бомбой, наши новые друзья возобновили трансляцию. Тилли исполняла обязанности главного лингвиста.

— Макс, что мне делать? Джордж игнорирует приказы вернуться!

— Ты справишься, детка. Что сложного в рисованных человечках? Палка-палка-огуречик. Читай их как комикс.

— Ты когда-нибудь пытался сказать «Кто вы?» или «Откуда вы?» с помощью палки-палки-огуречика? — фыркнула она.

Судя по рисункам, пришельцы были гуманоидами и вполне миролюбивыми. Одну картинку они передавали снова и снова: большие и маленькие человечки водят хоровод вокруг майского дерева.

— Похоже, маленькие человечки — это они, а большие — мы, — сказала Тилли.

— Хотелось бы верить. А рисунок означает, что они хотят приземлиться?

Как вы помните, мы разрешили посадку на выжженной пустоши в северном Квебеке. Никакой торжественной встречи, как для Крошек с Капеллы. Никаких трибун со зрителями. Голая равнина, паутина инверсионных следов в небе и пять сверхмощных артиллерийских устройств, наведенных на большой золотистый корабль.

Шлюз открылся.

Все помнят, кто вышел на пустую равнину, — отряд коротышек ростом около четырех футов, с кожей цвета отборнейшего масла. На них были желтые шарнирные доспехи и смешные полузакрытые шлемы. В руках они держали что-то вроде коробок из-под хлопьев. Вероятно, смертоносное оружие. Они подняли оружие вверх, торжественно промаршировали вперед и побросали оружие в кучу. Затем они взялись за руки и запели.

Так мир впервые услышал Звуки Лебедя. По мне, так очень похоже на музыкальную пилу, но вы сами знаете, как популярны они стали. Еще как популярны, беруши меня подери! Ах да, у вас же есть дети подросткового возраста. Мы и минуты не успели послушать, как миссис Пибоди начала приплясывать.

Пока мы внимали Звукам, из корабля вышел второй отряд масляных человечков с шаром на шесте. Пальцы на красных кнопках напряглись, но пришельцы просто водрузили шест по-средине, как то майское дерево на рисунках, и запели громче. Они явно ждали, когда мы с ними поздороваемся.

Вскоре комитет по организации торжественной встречи выполз из бункеров, и второй контакт с инопланетным разумом состоялся.

Все прошло намного спокойнее, чем в прошлый раз. По— взрослому. Никакого секса, никаких фейерверков. Только компания благовоспитанных желтых мальчуганов, которых искренне интересовали наши языки и традиции. Похоже, больше всего их волновало, как бы не отравиться нашей едой. Вы в курсе, что они были вегетарианцами? Они охотно отвечали на наши вопросы. Мы быстро выяснили, что они прибыли из системы 61 Лебедя. Пистолеты стреляли не лучами смерти, а лазерными лучами; нам выдали образцы. Они возражали против электронного наблюдения не больше, чем стадо коров, пустили нас на корабль и даже не стали обыскивать. Гарри был в числе экскурсантов.

— Корабль похож на корабль капелланок, — сообщил он. — Довольно старый. Наверное, купили с рук по дешевке. На борту два катера. Тяжелого оружия мы не нашли, только несколько маленьких стандартных ракет да тот странный корпускулярный туман. Похоже, что-то вроде катализатора.

— Почему ты решил, что они купили корабль?

— Каждый раз, когда мы задавали технический вопрос, они искали ответ в руководстве. В конце концов они дали его нам, чтобы скопировать. Я принес экземпляр. Где Джордж?

— Он не ответит. На что ему один язык, когда в его распоряжении сотни? Он сидит в обнимку со своим Розеттским камнем и не сдвинется с места, пока у него не выйдет кислород.

— Вот что любопытно, — заметил Гарри. — Это майское дерево у них по всему кораблю, самых разных размеров. Один большой зал — вылитая часовня. Наверное, они очень религиозны.

Я вовремя вспомнил, что Гарри и сам очень религиозен.

Разумеется, это было важной новостью о наших гостях. До того журналисты интересовались ими не больше, чем съездом изготовителей треножников. С началом официальных гастролей стало ясно, что Звуки — это гимны. Помните фотографии? Маленькие желтые человечки водружают шесты на рассвете, в полдень и на закате, куда бы их ни занесла судьба, берутся за руки, поют и зовут в круг прохожих. Благодаря мелодичным Звукам и приятной внешности пришельцев многие соглашались, особенно кто помоложе.

Они бурно радовались. «Ты подпевай? Ты подпевай?» — восклицали они. После песни они заглядывали в лица людей: «Хорошо! Тебе нравится? Хорошо?» Если люди улыбались в ответ, пришельцы жали им руки прохладными, хрупкими на вид ладошками. «Словно руки ребенка в бумажных перчатках», — сравнил один журналист.

— По-моему, они ужасно милые, — заметила миссис Пи-боди. — У них такие внимательные карие глазки-пуговки.

— Похожи на хоббитов, — сказала Тилли. — Вроде Мериадока в доспехах.

— Это не доспехи, а экзоскелет, — поправил я. — Он не снимается.

— Я в курсе… тише, они собираются петь.

Мы уже знали, что предмет на шесте — это не шар. Он имел форму яйца со складками внутри.

— Похоже на рогалик, — сказала миссис Пибоди.

— Они называют это Куколкой или Великим Куколкой, — сообщила Тилли. — Это изображение лебедянина в коконе. Видишь лицо?

— Грустный какой, — сказал Гарри.

Песни тоже были грустными — грустными и восторженными, и оттого особенно западали в душу. Звукозаписывающие компании нашли золотую жилу, и Звуки вскоре потеснили на радио земную музыку. Рапа, хозяин столовки, куда мы ходим обедать, и отец троих детей, признался, что сломал свой радиоприемник, чтобы сохранить остатки разума. Да вы и сами знаете, как в первые недели лебедяне разъезжали по миру и пели перед церквями, мечетями и пагодами, как священник-унитарий провел с ними совместную службу под открытым небом, как дети носили значки с майским деревом и Великим Куколкой и так далее и тому подобное. Все люди и пришельцы — братья. Экуменизм!

А вот о С’серропе вы ничего не знаете. (Я пишу его имя таким образом, чтобы передать твердый жужжащий р-р-р. В лебедянском языке много пауз и щелчков, а вот наши носовые и полугласные звуки им даются с трудом — я цитирую Тилли.)

С’серроп прибился к нам, когда отряд лебедян Западного полушария впервые посетил Вашингтон. Мы познакомились на официальном приеме. В нем было что-то неуловимо жалкое, блеклое. Он изучал земные языки в числе прочих студентов и быстро подружился с Тилли. Когда отряд отправился дальше, мы попросили шефа оставить его у нас, и каким-то чудом все срослось, хотя штату пришлось стелиться под лебедян всю неделю. Лебедяне хватались за любую возможность научиться говорить по-нашему. Наверное, они не ожидали, что языков на Земле так много.

Дело в том, что С’серроп был не таким, как другие. Можно сказать, он был белой вороной. Мы так и не узнали почему. Нелегко разобраться в детских травмах юного членистоногого. Зато он помог нам понять кое-что новое. Во-первых, эмоции лебедян.

Помните, какими опрятными и жизнерадостными они всегда казались? С’серроп избавил нас от иллюзий в тот день, когда попытался попробовать мясо. Мы заказали ему салат в столовке «У Рапы».

— Хнет! — щелкнул С’серроп, пожелтев сильнее обычного. — Я есть то же, что все!

Он становился все желтее и желтее, отвергая наши возражения. Когда принесли фрикадельки, разразился кризис. Вы в курсе, что хохолок, который торчит над «забралом» лебедян, — это хеморецепторы, часть ушей? При виде мяса рецепторы С’серропа втянулись, и «шлем» превратился в гладкую круглую сферу. Он надкусил фрикадельку и огляделся с безумным видом. Жест был абсолютно человеческим, и я вскочил, чтобы помочь гостю из космоса отыскать мусорное ведро. С’серроп все же проглотил фрикадельку, тяжело дыша, и замер. Вот это упорство! Тилли схватила его тарелку, заменила мясо на зелень, и через некоторое время хохолок вернулся на место.

Это стало ключом к разгадке. В тот вечер по телевизору показывали музыкальный фестиваль рядом с мормонским храмом в Солт-Лейк-Сити.

— Макс! — ахнула Тилли. — Ты только посмотри на их головы!

Головы пришельцев были лысыми и круглыми, как бильярдные шары, а кожа — ярко-желтой, как горячий карри.

— Панический страх, отвращение, омерзение… неожиданные эмоции для безобидных пришельцев-социологов.

— Я спрошу у С’серропа.

— Только осторожно. Очень, очень осторожно.

Как ни странно, Гарри уже выяснил, в чем дело. Оказывается, он вел бурные религиозные споры с физиками-ядерщиками. (Удивительное дело, в наши дни физики — самые рьяные защитники Господа Всемогущего, хотя совершенно непонятно, где Он, по их мнению, находятся.) Как бы то ни было, Гарри рассказал нам историю Великого Куколки.

— Как вам известно, лебедяне вылупляются из яиц и после метаморфоза принимают взрослую форму, которую мы видели. Их религия основана на вере в то, что есть еще один метаморфоз в форму с крыльями. Да-да, с крыльями. Красота, да и только. Это случилось всего один раз, когда Великий Куколка обрел крылья. Его преследовали и подвергали пыткам. У них есть — или был — довольно жуткий метод казни. Приговоренного заматывают в ткань, пропитанную кислотой, которая разъедает его заживо. Эта штука на шесте… вы видите примитивную параллель? — перебил сам себя Гарри.

Мы молча кивнули, глядя на нового и непривычного Гарри.

— Да. Так вот, в агонии Великий Куколка прошел конечный метаморфоз и через некоторое время явился своим последователям в крылатом виде… Это просто невероятно! На расстоянии одиннадцати световых лет…

Он рассказал нам, что пригласил С’серропа посетить с ним в воскресенье церковную службу. Понимали ли мы, что ни один лебедянин еще ни разу не вошел в земной храм? Вскоре стало ясно, что С’серроп чувствует в связи с приглашением Гарри. Страх, отвращение и решимость. Когда мы встретили его после службы, его хохолок показался лишь наполовину.

Гарри объяснял ему основы христианской доктрины. Ле— бедянин возбужденно щелкал что-то малопонятное: «Убибительно! Убибительно!» Мы решили, что он говорит «удивительно»… или «унизительно».

Он захотел узнать больше, и Тилли вызвалась раздобыть ему религиозный словарь, чтобы он ознакомился с исламом и индуизмом, православием, католичеством и иудаизмом в дополнение к ритуалам Массачусетс-авеню, которые предпочитал Гарри. Гарри глубоко задумался; Тилли рассказала мне, что его волнуют такие вопросы, как уместность возжигания свечей.

На следующее утро я зашел в кабинет Гарри. Я и сам изрядно пожелтел. Гарри что-то рисовал на доске.

— Во-первых, Гарри, мои поздравления. Не устаю удивляться, какие таланты собрались в нашем офисе. И все же наберись терпения и выслушай меня. Я хочу кое-что уточнить. Ты абсолютно, на сто процентов уверен в официальной оценке возможностей агрессии со стороны пришельцев?

Он презрительно взглянул на меня, оторвавшись от мечтаний о галактической евангелической церкви.

— Ты имеешь в виду оружие?

— Да, оружие. Духовые трубки, атомные дезинтеграторы, микробные культуры… Можешь считать меня параноиком, Гарри, но что они логуш сделать с нами, если попытаются?

— Макс! — Он вздохнул. — Ну… у них есть те лазеры ближнего действия и около пятидесяти тактических атомных ракет, которые, наверное, продавались вместе с кораблем. Взрыватели у нас получше будут. Они медлительны. Их вспомогательное судно с трудом выжимает скорость звука. Они очень уязвимы. У них нет лабораторий и хранилищ биокультур. Механического оборудования минимум. Основной привод однозначно нельзя использовать в качестве подвижной горелки в атмосфере. Системы навигации не подходят для атаки из космоса. Думаю, оценка довольно точная, максимум, они могут разбомбить пару крупных целей, прежде чем их снимут наши средства обороны. И то если им повезет.

Он со злостью вычеркнул пару уравнений.

— Гарри, на корабле есть хоть что-нибудь, чего ты не понимаешь?

— Нет. В целом, нет. Хотя…

— Хотя?

— У них есть один или два больших генератора, которые кажутся избыточными для их нужд, вот и все. Обычные генераторы. Возможно, они были на корабле, когда лебедяне его купили. Например, для питания наземного оборудования. Макс, что тебя гложет? Это одно из самых важных… не побоюсь сказать, одно из самых прекрасных событий в истории человечества… Возможно, тебе этого не понять. Мне жаль тебя. Мне жаль всех атеистов. Но другие поймут.

— Наверное, мне и правда не понять, Гарри, но я скажу тебе, что меня гложет. Я читал книги по истории. Истории Земли. Большой странный корабль, полный религиозных символов… чужая раса, очень набожная, которой отвратительны обычаи аборигенов… ничего не напоминает?

— Увы, нет, — ответил он и стер формулы с доски.

Нашей милой уютной конторе грозила не только внешняя, но и внутренняя опасность.

Мои подозрения усилились на следующий день, когда явился С’серроп в обнимку со словарем Тилли. Мы познакомились еще с одной эмоцией лебедян, хотя не сразу поняли ее значение. Поначалу мы подумали, что он болен. Он непрестанно шелестел и стрекотал насечками на суставах экзоскелета. Он сказал, что не болен. Дело было в чем-то другом.

— Это плохо, — твердил он. — Плохо! Грстно! Вы — не мгу скзать — вы так прст! Так крсив! Кч, тк плхо! КЧКЧКЧ!

Под конец он принялся лихорадочно тереть локтями о грудную клетку. Раздался пронзительный свист.

Тилли схватила его за вибрирующую руку, но он отшатнулся. Похоже, значение этого жеста было одинаковым на Терре и в системе Лебедя. С’серроп прекратил верещать и серьезно посмотрел на нас. То, что он сказал потом, смутило даже Гарри.

— Так далеко! Так похож-ж-же на з-знак!

Он раскинул руки. Мы уже знали, что так выглядит символ крылатого Великого Куколки.

— Он здесь тож-же! — воскликнул С’серроп и решительно направился по коридору в сторону парка Рок-Крик; охранник из ООН с трудом за ним поспевал.

Через два часа мы узнали, что С’серроп вынудил штат отвезти его к группе, которая была на гастролях в Мехико. Заявил, что ему нужно сказать соплеменникам что-то важное.

Посреди суматохи пришел зашифрованный сигнал от нашего человека на Луне, то есть Джорджа. Как мы и думали, начальник Тилли затаился на обратной стороне Луны в обнимку со своим взрывоопасным лингвистическим сокровищем. Он попросил одного старого приятеля в Мерсенне передать, что ему нужны данные о письменности лебедян. В конце сигнала он добавил: «Не доверяйте этим полиненасыщенным пигмеям».

— Коротышки терпеть не могут друг друга, — прокомментировала Тилли.

Разумеется, вы понимаете, что у лебедян имелась письменность, а не только картинки, которые они использовали для первого контакта, но Джордж не видел ее до отлета. Пока Тилли собирала образцы, я достал негативы исписанной ракеты, над которой трудился Джордж. Выглядели они не очень перспективно. Вы можете представить, как китаец пытается расшифровать фразу «Не высовываться» на пяти европейских языках? На каждом негативе было около пяти сотен надписей на разных языках, и некоторые выглядели совершенно невероятно.

— Тилли, детка, ты не в курсе, где тут лебедянская надпись?

— Я не знаю.

— Нам давали технические руководства, сравни шрифт.

— Руководства писали строители корабля. Там одни схемы и математические символы.

— Но у нас же есть образцы лебедянской письменности?

— В основном рукописные.

Что-то с ней не так, ощетинилась, как дикобраз. Я притянул жену к себе:

— Ты считаешь меня козлом? Сжалься! Я всего лишь старый добрый язычник Макс, которого легко напугать.

— Ты отвратительно вел себя с Гарри, — начала она и сощурилась на меня из-под блестящей завесы волос. — Макс, ты правда напуган?

— Еще как. Я даже в кровати только об этом и думаю.

— Но чего ты боишься?

— Истории, микро и макро, параллелизма… не знаю. Это-то и страшно. Пожалуйста, попробуй что-нибудь найти.

Она попыталась, но до вторника дело не стронулось с места. А в среду произошло сами знаете что.

Отряд лебедян Западного полушария пел вечером на площади у собора какой-то там Божьей Матери в бразильском Сан-Паулу. В соборе должна была начаться месса. Вместо обычного круга лебедяне выстроились в ряд перед крыльцом, не давая прихожанам войти.

Из церкви вышли двое священников и обратились к лебедя— нам. Те продолжали петь. Толпа бурлила. Священник толкнул лебедянина, и тот отступил, но его место занял другой. Звуки Лебедя нарастали. Раздался колокольный звон. Кто-то вызвал полицию, и в какофонию добавился вой сирен. На пике беспорядков двое лебедян — ярко-оранжевых от эмоций — прошли по нефу и положили в алтарь какой-то небольшой предмет. Затем они вышли из церкви и продолжили петь.

Через полминуты алтарь собора озарился светом и со странным звуком взорвался, осыпав мелкой мучнистой пылью площадь и толпу.

В суматохе лебедяне отошли на дальнюю сторону площади и встали кругом. Вскоре стало понятно, что теперь их защищает какое-то силовое поле. Вероятно, его генерировал большой ящик, который они всегда таскали с собой. Научный отдел Минобороны дал заключение, что это музыкальный усилитель.

Пока мы переваривали новость, пришло сообщение, что отряд лебедян Восточного полушария проделал практически то же самое, уничтожив Золотой павильон в Киото.

До сих пор никто не обращал внимания, что оба вспомогательных катера лебедянского корабля отправились на якобы рутинные проверки в рамках техобслуживания. Через некоторое время стало ясно, куда они направляются. Гарри не ошибся в оценках, они и правда не могли похвастать скоростью. Западному катеру понадобилось шесть часов, чтобы преодолеть семь тысяч миль по воздуху от Квебека до кучки лебедян на площади в Сан-Паулу. По пути один из наших более инициативных соседей обнаружил, что у катера тоже появилось защитное поле неизвестной природы. Когда катер со скоростью звука тащился обратно на базу с отрядом лебедян Западного полушария на борту, наши военно-воздушные силы также в этом убедились. Это обошлось им недешево.

В какой-то момент главный корабль тоже окутало силовое поле. На борту остались восемь техников-землян.

— Что ж, теперь мы знаем, для чего им генераторы, — заметил я на следующее утро, расхаживая по кабинету Гарри. — Любопытная тактическая проблема. Что можно сделать с горсткой старых термоядерных бомб с плохой системой навигации, при условии, что их можно совершенно спокойно отнести куда угодно?

Гарри шлепнул по столу стопкой бумаг и возмущенно задышал. Только он набрал побольше воздуха, как зазвонил телефон.

— Когда? Кто? Везите его сюда. Он нужен нам здесь! Что? Ладно, я отдам приказ по вашим чертовым каналам… — Он бросил трубку. — Макс, они приоткрыли люк корабля, чтобы выпустить наших техников. И С’серропа. Он ранен. Скажи шефу, чтобы его привезли к нам.

В результате С’серропа раздобыла Тилли, потому что шеф, как и все остальные, оказался затянут в воронку нарастающей паники из-за злодеяний лебедян. Понятия не имею, как ей это удалось.

До журналистов дошло не сразу, и поначалу они только запутывали читателей. На следующий день, когда лебедяне небрежно испарили Миланский собор и Бахайский храм в Чикаго, газетчики набрали обороты. С тех пор, как вы помните, все голоса слились в единый изумленный вопль ярости. Мусульманский мир помалкивал до пятницы, когда мучнистой пылью рассыпалась Голубая мечеть в Стамбуле. На протяжении всей первой недели никто не погиб и даже не был ранен.

Кроме С’серропа.

Мы увидели его на носилках на авиабазе «Эндрюс». Похоже, он обрадовался встрече с Гарри.

— Я пытався, — тонким голоском прошелестел он. — Я пытався опъяснить.

Он едва заметно задрожал под одеялами. Насколько мы могли разглядеть под бинтами, его кожа была темно-желтой. Ему сделали массаж с кислотой. Наши медики не знали, как лечить инопланетянина, не считая банальных примочек. Как у человека после ожога, у него развивалось заражение крови.

В то утро лебедяне начали трансляции. Теперь было ясно, почему они так старательно учили наши языки, и все же, как вы помните, те первые послания были скорее эмоциональными, чем вразумительными. Нашей конторе повезло получить одну из первых копий отчета восьми техников. Лебедяне прочли им целую лекцию, прежде чем отпустить.

— Мания непреследования… Гарри, мне очень жаль.

Он сидел, обхватив голову руками.

— Если вспомнить историю первых христианских миссионеров, например в Полинезии или Африке…

— Черт возьми, Макс, по-твоему, никто больше не разбирается в истории? Просто… это я виноват… я неправильно понял посыл. С их точки зрения, это мы язычники. Не сыпь мне соль на рану. Они даже не попытались понять…

— А миссионеры пытались понять местные религии? Или только свергали идолов, сжигали амулеты, сносили храмы… «Чудовищные дикарские обряды» — так, кажется, они это называли?

— Кроме С’серропа. Он пытался понять.

— Да, пытался. Разумеется, он тоже верующий, только более свободомыслящий. Гарри, это всего лишь кучка упертых примитивных фундаменталистов, которые купили корабль и отправились нести дикарям благую весть. С помощью атомных бомб.

— Добрым словом и пистолетом, — не удержалась миссис Пибоди и прикусила язык.

— Это моя вина…

— Гарри, успокойся. Откуда бушмену знать, что такое ружье, пока оно не выстрелит? Он решит, что это неудобная дубинка. Мы никогда не видели, чтобы генератор излучал постоянную энергетическую хрень.

— Но на что они рассчитывают? — спросила Тилли. — Это же безумие! Заставить целый мир поклоняться Великом^ Куколке? Мы даже не принадлежим к одному виду! Ничего не выйдет.

— А как, по-твоему, воспринимали Святое семейство полигамные культуры, в которых отцом считается дядя по матери? Нет. Крещение мечом вполне может сработать. Что мы готовы отдать за спасение собора Святого Петра, Вестминстерского аббатства или Святой Софии? Или соборов Кремля? Напрасно вы так уверены. Обещаю, очень скоро вы окажетесь на службе в честь Великого Куколки в амфитеатре Картера Баррона.

— А ты? — возмутилась Тилли.

— Очищение, — пробормотал Гарри. — Огонь.

Глаза его были прозрачными и светлыми, как у собаки.

— Макс, первые христиане выжили. Тайно, в катакомбах. Во дни мучеников. Гонения дадут толчок возрождению.

Я не стал просить его назвать хотя бы парочку аборигенских религий, которые пережили столкновение с иезуитами. Меня занимали другие проблемы.

— Тилли, С’серроп может говорить? Это срочно.

Вы помните, что тогда происходило. Общество корчилось в судорогах. Мы предсказуемо и жалко бодрились в ответ на простой ультиматум лебедян. По-моему, людей больше всего возмущал уровень религиозной пропаганды. Нас явно считали дикарями из каменного века.

«Вы поймете, что Великий Куколка — истинный бог, потому что наше оружие сильнее вашего. Ваши фальшивые боги не могут защитить себя и вас».

Прямо со страниц руководства для миссионеров девятнадцатого века.

В предложении покончить с местными раздорами, ибо все мы братья и дети Великого Куколки, было рациональное зерно, хотя людям вряд ли понравится считать себя личинками. Но затем пришельцы заговорили о более тонких религиозных материях. Их предложение насчет брачных традиций было совершенно неприемлемо, ведь наши виды кардинально отличались…

Пока они излагали этот аспект, британский бомбардировщик в Квебеке отложил наше самое большое ядерное яйцо аккурат на лебедянский корабль. Трансляция оборвалась. Через два дня, когда улеглась пыль, оказалось, что корабль по-прежнему стоит среди обломков. Из-за силового поля вырвалось излучение нового типа, и в радиусе нескольких километров от воронки испарился весь металл. Затем религиозные трансляции возобновились. Великий Куколка и правда был сильным богом.

Несмотря на всеобщие протесты, я попытался уговорить С’серропа найти и расшифровать лебедянские надписи на моих снимках ракеты Джорджа.

— Макс, что ты пытаешься доказать? Даже если там есть лебедянские надписи, что с того? Теперь нам все известно.

— Разве? Ты же говорил, что разбираешься в истории.

Но С’серроп почти ослеп и выбился из сил. Похоже, он узнал ракету на снимках.

— Очень плохо! — снова прошептал он. — Кчч! Очень плохо…

— Макс, оставь его в покое.

— Погоди! С’серроп… Тилли, спроси его, есть ли другие? Вроде него? Которые прилетят сюда?

С’серроп не ответил, но, как вы знаете, мы недолго оставались в неведении.

Поскольку это рассказ с точки зрения винтика, опустим исторические моменты, планомерное разрушение наших религиозных сооружений (над судьбой Шартрского собора рыдал даже я), попытки Ватикана, Израиля и Всемирного совета церквей договориться о совместном существовании хотя бы для Западного полушария. Не будем вспоминать о том, как лебедяне по вполне естественной теологической ошибке стерли с лица земли Нью-Йоркскую фондовую биржу, о террористе-смертнике из ОАР, об успешном нападении на двух отбившихся от группы лебедян в Чили, о китайско-советском предложении… Вы все это знаете. В нашей конторе не происходило ничего особенного. Шестнадцать долгих ожесточенных споров между мной и шефом наконец привели нас в состояние пата. А затем прибыл второй лебедянский корабль.

Он приземлился в Сахаре. Та же модель, только поновее, вся в наростах и медная, а не золотая. Та же церемония знакомства, но эти лебедяне были определенно оранжевыми. Их окрестили Рыжими лебедянами. Как вы догадываетесь, комитет по организации торжественной встречи блистал своим отсутствием.

— Подкрепление? — спросила Тилли.

— Очень на это надеюсь.

Она бросила на меня взгляд, к которому я уже привык за последние дни.

— Мне нужно навестить С’серропа.

— Макс, ты его убьешь.

Она оказалась права. Когда С’серроп увидел снимки новых лебедян, он снова задрожал и застрекотал — вернее, попытался. Похоже, это было что-то вроде безудержных рыданий. Он не выдержал и сорвал с себя бинты. Не то чтобы они ему помогали, но результат был ужасен. В агонии он бормотал что-то совсем непонятное. В конце нам удалось разобрать: «Я пытався! Я пытався!» Затем он явно начал молиться, и я выключил диктофон. Той ночью он умер.

Я до утра корпел над пленкой и на рассвете явился к шефу с расшифровкой. К полудню он еще не пришел. Его секретарша рассказала о перестрелке между флаерами Желтых лебедян и Рыжих лебедян, в результате которой Марсель практически исчез с лица земли.

В 15:00 шеф все еще крутился как белка в колесе высших сфер. Я решил проявить — цитирую самого себя — независимую инициативу. В конце концов, много ли офисной мебели можно взять с собой в катакомбы? Мне было нечего терять.

Независимая инициатива приняла форму искусно подделанных приказов и тщательно подстроенных стечений обстоятельств. Через шестьдесят часов на конце цепочки недоговорок оказался один лейтенант космической морской пехоты. Он выглядел настоящим героем фантастического видеофильма, не считая простуды на губах. Его вкладом стало действие.

К этому моменту Рыжие лебедяне, более шустрые и практичные, решили, что нас сплотит эвакуация наших лунных баз. Для каждой базы было достаточно одного рейса шаттла, и Мерсенн, к несчастью, шел вторым номером. Я пощажу ваши нервы и не стану рассказывать, на что мне пришлось пойти, чтобы запихать этот ящик в замаскированный грузовой контейнер. Гарри очень помог мне. Он знал, что я совсем рехнулся, но меня поздно переубеждать. После этого нам оставалось лишь надеяться.

К этому времени каналы были настолько перегружены пропагандой и контрпропагандой Рыжих и Желтых лебедян, а также богословскими лекциями и глушилками, что мы практически ослепли и оглохли в электронном отношении. Я до сих пор не понимаю, чем отличались их версии поклонения Великому Куколке. Что-то связанное с полномочиями духовенства и существованием менее великих Куколок, или пророков. Гарри изучает этот вопрос.

Я пытался вести счет неумышленному ущербу имуществу Земли при столкновениях флаеров Желтых и Рыжих миссионеров. Помните, как СМИ твердили, что они истребляют друг друга? Люди несведущие искренне надеялись, что одно из зол уничтожит другое, а то и само при этом погибнет. Отчеты о происходящем не давали оснований для подобной надежды. Не было никаких признаков того, что они могут нанести друг другу серьезный урон, а вот нам приходилось несладко. Теперь страдали не только церкви, но и люди. Первым пал Марсель, затем почему-то Алтуна, а за ней несчастный Ковентри и Танжер. И множество городов и деревень помельче.

— Это ненадолго, — изрек я. — История религиозных войн не оставляет иллюзий. Основная атака идет не на врага, а на его последователей, то есть на нас. Сейчас они разберутся, что к чему, и привет. Нам придется выбрать одну из сторон, и тогда нам не поздоровится. Что такое, Гарри? Что-то случилось? В смысле, что-то особенное?

— Хьюстон перехватил передачи нового типа с обоих кораблей, направленные в космос.

— Вызывают подкрепления?

— Не исключено.

— Значит, нам конец! Вы хотя бы разобрались, о какой планете говорил С’серроп?

— Не совсем. Лично я считаю, что они прибыли из системы шестьдесят один Лебедя, но родом с какой-то другой планеты. Шестьдесят один Лебедя была их последней остановкой. Возможно, они пробыли там некоторое время…

— Пока на пару со своими соперниками не разнесли вдребезги планетарную кору.

— Интересно, какими были настоящие лебедяне? — вздохнула Тилли.

— А мне интересно, где сейчас лейтенант Стернхаген. По крайней мере, его не забрали с собой во время эвакуации Мерсенна.

Как оказалось, лейтенант Стернхаген был именно там, где ему полагалось. Он успешно выбрался из контейнера, который причинил ему немало неприятных минут, и ускользнул по пути на обратную сторону. Мы смогли дать ему с собой только портативный реактивный ранец. Через сто двадцать часов прыжков, скольжения и кувырков он добрался до Джорджа, который блаженствовал в обнимку с делом своей жизни и небольшой гидропонной установкой, которую выманил у приятелей из Мерсенна. Молодой морпех в соответствии с приказом задал Джорджу один-два конкретных вопроса.

Получив вполне ожидаемые ответы, лейтенант Стернхаген решил не тратить время на споры. Он добавил немного снотворного в воздуховод, аккуратно вытащил ракету из пещеры, перенес Джорджа через пару-тройку внешних валов, уложил отдыхать и протянул лазерную линию связи для дистанционного управления.

Ракета взорвалась в точности как в первый раз: три коротких, один длинный. Разумеется, с Земли фейерверка не было видно. После этого молодому морпеху, который получил лишь незначительные радиационные ожоги в дополнение к заработанным на службе контузиям, пришлось еще сто двадцать часов прыгать, скользить и кувыркаться обратно на опустевшую Мерсеннекую базу, волоча за собой истерящего Джорджа, который ничуть не пострадал, хотя заметно пал духом.

Каким-то чудом Мерсенн перехватил наш тайный сигнал и оставил достаточно припасов, чтобы парочка продержалась до прибытия спасателей. За это время Джордж успел высказать лейтенанту Стернхагену все, что о нем думает, около пятнадцати тысяч раз. По-моему, простой медали за это совершенно недостаточно.

Дальше оставалось лишь ждать. И ждать. И ждать. Остальной мир ничего не ждал и потому только реагировал. Ну, вы в курсе. К счастью, потери среди людей были относительно низкими, не считая Марселя, Джайпура и Алтуны, где Желтые лебедяне устроили массовую церемонию перехода в веру Великого Куколки на свежем воздухе.

Лебедяне — ребята не робкого десятка, надо отдать им должное. Желтые лебедяне, которые проводили службу, даже не взглянули вверх на флаер Рыжих, лишь запели еще громче. Славься, славься.

Их основное оружие было разновидностью того каталитического испарителя. В научно-исследовательском отделе и не догадывались, что его можно производить в больших количествах из топливных отходов. Пока что они израсходовали всего пять бомб. Если Рыжие лебедяне привезли еще пятьдесят, остается девяносто пять. Ну и радиоактивные дожди после их взрывов были такие, что мало не покажется.

За следующую неделю пришельцы расплавили две наших станции слежения. Последняя уцелевшая станция засекла очередной корабль.

— Подкрепление, — заметил Гарри. Он в последнее время завел привычку украдкой боксировать с ластиком.

— С чего ты взял?

— Оба лебедянских корабля непрерывно ведут передачи.

Но это было не подкрепление.

Синий кораблик один раз облетел вокруг Земли и снизился над Северной Африкой и Квебеком. После этого лебедянские корабли потеряли часть лоска, хотя повреждений заметно не было. Наземные отряды лебедян попрятались в укрытия, а затем бросились к своим кораблям. Мы перехватили только часть трансляции ящеров на лебедянском — что-то насчет одного оборота планеты.

Через тридцать часов Рыжие и Желтые лебедяне улепетывали из нашей системы во все лопатки, оставив нам пять стертых с лица земли городов, бесчисленное множество разрушенных храмов и столько изображений Великого Куколки на шестах, что мы и пересчитывать их не стали, прежде чем снести. Синие ящеры тоже улетели. Мы до сих пор не знаем, откуда они родом.

— Как ты догадался, что это копы? — спросил Гарри.

Мы сидели у дальней стены в столовке «У Рапы» и отмечали возвращение Джорджа. Излив свое возмущение на Стернхагена, Джордж более или менее перестал распространяться на тему преступного уничтожения ключа к тайнам галактики.

— Нутром почуял. Я всегда чую копов. Если представить, что это два парня в патрульной машине, все сходится. Остаться они не могли, вот и поставили будки для вызова полиции. Один раз показали, как они работают, и прости-прощай. Свистните, если вам понадобится помощь. Джордж, я прав? И давно ты был в курсе, старина? Ладно, не отвечай. Я уважаю людей, для которых знания превыше выживания собственной культуры, не говоря уже о расе. Не буду спрашивать, собирался ли ты вообще ее активировать…

— Макс! — одернула меня Тилли.

— Проехали… Допустим, поступило сообщение, что так называемые лебедяне ошиваются около отсталых планет. В полицию поступило указание сверху. Общество по спасению последних из могикан. Денег нет. Два парня на целый сектор. Наверное, оставили сигнальные ракеты у множества подходящих планет. Лебедяне тоже прекрасно знали, что это за штуки на орбите.

— Такое уже было в истории? — спросила миссис Пибоди.

— Нет. По крайней мере, в старые недобрые времена. Бедным невежественным дикарям, попавшим в жернова сектантских войн, оставалось лишь страдать. Кстати, кто-нибудь из вас читал, что случалось с людьми, которые оказывались на пути Крестового похода? Совсем об этом забыл.

— Их религия казалась такой поэтичной. Обретение крыльев…

Гарри поежился.

— Я скажу вам, что не столь поэтично, раз уж вы хотите больше истории. Это все были мелкие стычки на ранних этапах. Как в те времена, когда до Таити или Конго были месяцы пути из Европы, а Северную Америку освоили лишь наполовину. В прибрежных водах рыскало лишь несколько частных шхун. Но вот нас обратили в истинную веру. Теперь можно снова залезть на пальмы и жить мирно?

— Почему бы и нет? — пожала плечами Тилли. — Ой.

— Вот именно. На следующем этапе индустриальные государства образовали коалиции и вступили в войну за мировое господство. Что происходит с аборигенами в саронгах, когда флот адмирала Тодзио входит в лагуну, чтобы основать укрепленную базу? А когда флот адмирала Нимица и воздушная армада союзников пытаются его выбить?

— …Вьетнам, — пробормотал Гарри.

Я видел, что Тилли безуспешно пытается придумать что-нибудь жизнеутверждающее. Она налила Джорджу выпить и спросила:

— А вы знали, сколько лет С’серропу?

— Сколько?

— Около девятнадцати в пересчете на наш возраст. Совсем еще ребенок. Он сблизился с туземцами, пожалел нас и попросил руководителей миссии оставить нас в покое, потому что дух Великого Куколки уже коснулся землян, хоть и в другой форме. Его сочли еретиком.

— Макс, как насчет параллелей?

На этом мы отправились спать. Можете сами поискать параллели. И посмотреть в энциклопедии, что случилось с атоллом Бикини.

Перевод: А. Киланова

ОПЛОШНОСТЬ

Так вас интересует наша пассажирка, девушка с собакой? Попробуйте эту водку из созвездия Возничего. Трава в бутылке придает ей мягкость. Что-то вроде зубровки, можно пить хоть весь вечер.

Да, она летит домой к мужу. Вместе с собакой. Счастлива? Откуда мне знать? К этому мужу непросто вернуться. Женщина… И собака. Мы возили их на Шодар.

Слыхали про Шодар? Ага, большие розовые и зеленые креветки. Водят щупальцами по лицу, чтобы поговорить. Знатоки резонанса. Эту линию проложили, чтобы наладить у них производство гироскопов. Никто с ними особо не ладит, кому приятно, когда тебя щупают. Но они нормальные ребята. Просто надо думать, кого к ним посылать. Собственно, вот почему миссис Митчелл и страдает. Моя оплошность. Не надо было тащить на Шодар такого неопытного юнца, как ее муж.

Это было еще до того, как я начал работать на этой линии. Три-четыре года назад. У меня был небольшой грузовик. Мы взяли на борт партию резонита, а я знал, что на Шодаре за резонит дадут лучшую цену. Собственно, это все, что я знал. Никто не знал больше. Напрасно я выпустил Митча с корабля. Он был неплохой парень… да и сейчас неплохой — только вспыльчивый. Прямиком из старой космооперы. Верзила с курчавой рыжей бородой и широкой улыбкой, скорый на расправу. Импульсивный… до сих пор, наверное.

В общем, мы спешили, и он выгружал товар. Между делом он передразнивал шодарцев, которые стояли вокруг. Вы в курсе, что они издают ультразвук? Когда они рядом, становится не по себе и тошнит. Митч передразнивал одного мелкого, и тот принялся его щупать.

Митч с минуту потерпел, а потом схватил его за грудки и тряхнул. Шодарец брякнулся на землю, а местные набросились на Митча. Его уволокли, а мы и сделать ничего не могли, нас выворачивало наизнанку от ультразвука.

В следующий раз мы увидели Митча в клетке в суде.

Я взял портативный переводчик, и мы более или менее разобрались, в чем дело. Судя по всему, мелкий шодарец был чьим-то партнером, и Митч все равно что ослепил его, кастрировал и безнадежно изувечил еще дюжиной способов. Насколько я понял, Митчу дали не максимальное наказание — ему назначили кого-то вроде адвоката, — но я не разобрался, к чему именно его приговорили. К скольжению, что ли. После суда Митча укатили в клетке. Он ухмылялся во весь рот.

Нам сказали, что надо подождать его до завтра. Я боялся, что наутро мы увидим отбивную на носилках. Но Митч явился на своих двоих, сияя, как начищенный пятак, в сдвинутой на затылок фуражке. Даже костюм не помялся!

— Они меня не тронули! — сообщил он. — Немного встряхнули, посветили лампочками. Не знаю, что это было, но для людей не страшно.

Крупный шодарец, который пришел с Митчем, смотрел на меня. Я направил на него переводчик — остальные члены экипажа шарахались от щупалец.

— Что вы с ним сделали?

— Он…

Опять это слово.

Шодарец указал на несколько домов на другой стороне порта. Не обращали внимание? Странная деревенька. Ее жители не смотрели на нас и не отвечали, хотя выглядели, на мой взгляд, вполне нормальными. Я решил, что это типа монастыря. Как раз тогда его обитатели стояли у забора и смотрели на небо.

— Это тюрьма?

— Что такое тюрьма?

— Место для нарушителей, которое им запрещено покидать!

— Нет. Они отправились туда добровольно. Наше правительство выделило им землю, где они могут жить вместе.

Наверное, вы догадываетесь, что я подумал. Чумной барак!

— Вы заразили нашего человека болезнью?

— Нет! Нет! Не болезнью. Он… я вижу, вы не понимаете. У вас на планете нет…

Шодарец смотрел на меня, и мне показалось, что на его лице промелькнуло какое-то чувство, но разве этих креветок поймешь?

— Дома он будет один? У него есть партнер?

— Да.

— Пусть проводит время с партнером. Живет тихо, не путешествует. Так протянет дольше.

Мы еще пару раз извинились и поспешно отчалили. Митч клялся, что ему ничего не кололи, не давали дышать газом, он не терял сознание, но я все равно засадил его в карантин, хотя какой там карантин на нашем корыте. Мы вышли на орбиту и отправились прямиком на станцию эпидконтроля.

Нас арестовали и проверили всем, что нашлось. Ничего. Митч выглядел совершенно здоровым. Единственное, он казался чуточку медлительным. Тесты этого не выявили, потому что им не с чем было сравнивать.

Через месяц нас всех отпустили, кроме Митча, и мы отчалили. Мэгги — девушка, которую вы видели, — осталась с ним на станции эпидконтроля. За ним продолжали наблюдать.

Я вернулся года через полтора. Хотите еще водки?.. Мне позвонили из эпидконтроля. Белобрысый коротышка по имени Бруно, даже не врач.

— Капитан, можно мы еще раз быстренько вас проверим, а потом поговорим?

— Что не так с Митчем?

— Мы еще толком не знаем. Но поскольку вы на обратном пути общались с ним больше всех, мы хотели бы еще раз проверить, не заразно ли это.

— Только быстро.

В основном их интересовали рефлексы, и я вернулся к Бруно в тот же вечер.

— Это не заразно. А теперь пойдем к мистеру Митчеллу.

Митч был полностью одет и читал, лежа на койке. Бруно придержал меня в дверях. Митч смотрел в книгу. Я успел сделать вдох, прежде чем Митч огляделся, вскочил с кровати и схватил меня за руку. Мы заговорили, перебивая друг друга. Митч лучился здоровьем и казался совершенно нормальным. Затем на мгновение повисла тишина.

— Мистер Митчелл, сегодня вы вернетесь домой, как мы и обещали, — сказал Бруно.

Снова едва заметная пауза.

— Ура! Красота! — жизнерадостно воскликнул Митч. — Джон, поехали вместе! Мэгги будет рада тебя видеть.

— Именно это я и хотел предложить, — вставил Бруно. — Наши врачи считают, что вы совершенно здоровы. Но я бы хотел, чтобы капитан Джеймс на всякий случай вас проводил.

Позже он сказал мне:

— Честно говоря, я ничего не понимаю. Он совершенно здоров. Никаких патологий. Но что-то не так. Я физик, а не врач. Вы только посмеетесь над моими догадками. Но будь он образцом, доставленным мне для, скажем, гармонического анализа… Расскажите мне подробнее о той деревне рядом с портом. Говорите, они смотрели в пустое небо? И когда они начали это делать?

Я рассказал все, что смог припомнить, но помнил я немного. Как я уже говорил, шодарцы напоминали зевак на улице, когда кто-то в шутку начинает смотреть не пойми на что и собирается толпа. Насколько мне известно, на нас они ни разу не глянули. Сколько им было лет? Откуда мне знать. В таком вот ключе. Да, Бруно еще спросил, какая там была поверхность.

— Да вроде бы ровная… Да. Нет, никаких новых зданий. Никаких машин… Дождь? На Шодаре не бывает дождя. Температура всегда около тридцати градусов Цельсия.

Бруно шумно выдохнул, шмыгнул носом и протер свои огромные старомодные очки.

— Теперь что касается поездки домой. Никаких самолетов! И никакого монорельса, — предупредил он. — Вот что, возьмите машину. И не гоните! Не больше пятидесяти километров в час.

— Что?

— Я совершенно серьезно. Вы можете нанести ему непоправимый ущерб… а может, я ошибаюсь. Но если вам на него не плевать, сделайте мне одолжение. Не трогайтесь резко с места. Все должно меняться очень медленно. Обращайтесь с ним… как с вязкой жидкостью, если вы понимаете, о чем я.

Я не понимал, но пообещал. Митч ничуть не походил на вязкую жидкость, и черепашья скорость выводила его из себя. Это был все тот же старина Митч, только немного дерганый. Он поворачивался и отворачивался с задержкой в секунду, в разговоре все время повисали короткие паузы. И он медленно садился в машину и выходил из нее. С походкой тоже было что-то неладно. Он шагал так же быстро, как всегда, но почему-то отставал. Я притормаживал, и он озадаченно смотрел на меня.

— Ты тоже, — сказал он, когда мы заехали поужинать.

— В смысле?

— Ребята на станции были какие-то странные. Все время перебивали меня. Дергались. И ты тоже.

Был один неприятный момент, когда мы притормозили у дома Митча. Мэгги вылетела навстречу и распахнула дверцу машины. Митч был не готов. Мэгги плюхнулась к нему на колени и притянула за голову, и в тот же миг Митч развернулся и чуть не сбросил ее. Мэгги схватила его за руку, но словно соскользнула и упала на землю.

Она с удивлением посмотрела на свои руки, но все обошлось. Вот только я знал, что ее беспокоит. Я взял Митча за руку, чтобы помочь ему выбраться из машины, и его рука была… маслянистой. Но на шершавом рукаве не было масла.

В тот раз я больше ничего не заметил. Мы отлично провели время, несмотря на то что Митч временами дергался и глазел в пустоту. Мы с Мэгги понимали, что дело неладно, но я надеялся, что со временем это пройдет. Наверное, она тоже. Со временем!.. Еще водки?

Я вернулся через два года. Пришло письмо от Мэгги. И официальное уведомление от Бруно, который выбился в начальники с новой большой лабораторией. Сначала я отправился к нему.

— На этот раз обойдемся без осмотров, капитан. — В своих очках он был похож на проказливого эльфа. — Нам нужны ваши профессиональные услуги. Организуйте нам полет на Шодар. Для меня и моих коллег — в один конец. Для миссис Митчелл — туда и обратно. Мне жаль, но мы, похоже, разобрались, что не так с вашим другом.

— Ему стало хуже?

— Да. То есть он совершенно здоров. Но его состояние прогрессирует.

— Вы расскажете мне, что с Митчем? Где он?

— Здесь. Они оба здесь. Вы увидите его через пару минут. Как вам объяснить… Вы дали мне ключ, капитан. Он скользит. Он и местные, которые смотрели на небо.

— Скользит?

— Предметы скользят из-за недостатка трения, которое обеспечивает сцепление. Шодарцы ухитрились лишить вашего друга части трения. Я говорю не о привычном пространственном трении. Нет. Они изменили коэффициент временного трения. Очевидно, они умеют менять скорость перемещения живого организма во времени. Если отрезать человека от общей временной матрицы, он начнет проскальзывать. Из-за недостатка трения он будет ускользать все дальше и дальше в прошлое.

— Но Митч… он же сейчас здесь!

— Здесь, но не сейчас. Наше настоящее — это будущее мистера Митчелла. И разрыв растет.

— Насколько он велик?

— Сегодня, полагаю, чуть больше двадцати часов. Мы пока не выяснили, как увеличивается разрыв. Надеюсь, линейно. Капитан, проблема в том, что это опасно. Столкновение с настоящим может иметь печальные последствия. Вот почему я предупреждал, чтобы вы не спешили, не дергались. Человек, которого мы видим, в некотором смысле не здесь… И все же он здесь. Он будет здесь через некоторое время. Он очень чувствителен к изменениям. Мы создали для него специальную статическую среду.

Но проблема, конечно, была не в опасности.

Я понял, в чем проблема, когда меня отвели к Митчу. Старине Митчу с непривычно изможденным лицом. Он читал рукописное письмо, не замечая нас.

Бруно придержал меня. Я проследил за его взглядом и увидел в углу комнаты Мэгги. Она сидела неподвижно, как статуя.

Митч так и не увидел нас. Он дочитал письмо, скомкал его, подошел к Мэгги и схватил ее за плечо. Она взглянула на него с перекошенной улыбкой.

Минуту ничего не происходило, а затем Митч вспылил:

— Так не пойдет, мне нужно поговорить с тобой! Мэгги! Мэгги, не бросай меня! Где ты? Мэгги?

Он скреб ее по плечу. Мэгги хотела встать, прильнуть к его к груди, но он тщетно пытался ее схватить. Мне показалось, что его рука прошла через ее голову. Затем он притих и как будто прислушался. Через некоторое время он вздохнул и отошел. Мэгги продолжила неподвижно сидеть, глядя на него. Затем она схватила листок бумаги и принялась писать. Мы вышли.

— Двадцать два часа и… сейчас проверю, семь минут и шесть секунд назад миссис Митчелл попыталась разыграть свою роль в этой сцене. Но, как вы видите, она недостаточно точно рассчитала его движения… Она очень старается. Поразительное упорство. Видите записки? Она пытается объяснить ему, что нужно делать. Разумеется, вы понимаете, что он не видит ее в настоящем, он видит ее в прошлом?.. Замечательная женщина. Она очень помогла!

Сразу видно ученого. Конечно, не все они такие. Но Митч вроде как тонул во времени. Один-одинешенек. И она пыталась нырнуть за ним.

Бруно спросил, не хочу ли я поздороваться с Митчем.

— В смысле, подойти, поговорить и пожать руку пустому месту?

Мы сошлись на аудиозаписи, и я вышел. Они присоединились ко мне перед отлетом. Несколько государственных исследовательских партий зафрахтовали мой корабль. Бруно сейчас на планете, изучает шодарскую теорию резонанса. Похоже, ему не противно, когда его щупают.

Миссис Митчелл? Конечно, они надеялись, что процесс можно обратить вспять. Митчу больше нельзя сходить с места, но, если бы способ нашелся, шодарских техников и оборудование привезли бы к нему, деньги есть. Шодарцы искренне хотели помочь, даже тот. которого Митч изуродовал.

По-видимому, они не понимали, что Митч останется один. Но все впустую. Если однажды соскользнул, обратно не зацепишься. Они работают над проблемой. Может, хотя бы придумают, как остановить процесс. Сейчас разрыв составляет уже около трех дней, а сколько будет, когда они что-нибудь придумают? Письма, аудиозаписи… и слепые тени — вот весь его мир… Осталось еще немного водки… а может, капельку драм— буи в завершение разговора?

Она попросила сделать с ней то же самое. Хочет отправиться за ним. Если их смогут стабилизировать, все получится. Если нет, она будет отставать всего на три дня. И собака. Они решили, что с собакой обоим будет легче. Но по-моему, собака долго не протянет. Разве можно контролировать собаку?

Деревня? На самом деле все просто. Они смотрели, как приземляется корабль. Наш корабль. Мы провели там две недели. Сообразительный парень, этот Бруно.

Перевод: А. Киланова

СЧАСТЬЕ — ЭТО ТЕПЛЫЙ ЗВЕЗДОЛЕТ

Радугогенераторы потухли. Станционный оркестр ушел. Освободившись от груза кадетов, корабль ФКС «Адастра» беззвучно парил на фоне звезд. У информационных табло с первым назначением никого не осталось: все перешли в зону отдыха станции. Теперь оттуда долетал несмолкающий гул: сквозь щебет девиц, кудахтанье теток и матерей, блеяние отцов и дядюшек прорывались неуверенные баритоны 99-го класса Академии космического комсостава.

Внизу, где службы Центральной базы работали в обычном режиме, перед стойкой с надписью «Личный состав» напряженно склонился одинокий молодой человек в белой парадной форме:

— Вы уверены, что нет никакой ошибки?

— Нет, все порядке, лейтенант Квент. — Девушка, вбивавшая данные в его карточки, улыбнулась. — Старший помощник, ПК «Этель П. Розенкранц», причал восемьдесят два, отправление — семнадцать тридцать, то есть через три часа. И вам нужно пройти иммунизацию.

Лейтенант Квент открыл рот, закрыл, громко задышал. Взял карточки.

— Спасибо.

Когда он отошел прочь, к стойке подбежал кругленький человечек с нагрудным удостоверением «Галактических новостей»:

— Золотце, этот малый — сын адмирала Квента. Куда его назначили?

— Я не должна бы вам говорить. На пэкашку.

— Что? Не может быть!

Она кивнула, весело сверкнув глазами.

— Милая, я упомяну тебя в своем завещании! — И он бегом затрусил прочь.

В медкабинете Квент запротестовал:

— Но я уже двадцать раз сделал все положенные прививки!

Военврач смотрел на экран, где сообщалось, помимо прочего, что Квент терранормальный гомосапиенс, пол мужской, рост 1,92, кожа европеоид-смуглый, шатен, глаза карие, особые приметы отсутствует. Квадратный подбородок и сросшиеся брови досье не упоминало.

— Какой ваш корабль? А, «Розенкранц». Снимите рубашку.

— От чего вы меня собрались колоть?

— Две грибковые сыворотки, один кошачий мутант, базовые аллергены, — ответил врач, ломая ампулы.

— Кошачий что?

— Другую руку, пожалуйста. Свой экипаж уже видели?

— Я получил это поганое назначение двадцать минут назад.

— А. Значит, увидите. Согните руку. Может немного распухнуть.

— Так что там с моим экипажем? — мрачно вопросил Квент.

Военврач сломал еще ампулу и покосился на экран:

— Вы ведь сын адмирала Ратборна Уайтинга Квента?

— Как это связано с моим назначением на вшивый пэка?

— Кто знает, лейтенант? От политики не спрятаться. Вы, небось, рассчитывали на что-нибудь вроде «Сириуса»?

— Выпускников со средним баллом куда ниже моего распределили на «Сириус», — сухо ответил Квент.

— Дважды сожмите и разожмите кулак. Разожмите, я сказал. А вы разделяете… э… чувства вашего отца касательно интеграции в Федеральных космических силах?

Квент замер:

— Какое…

— Лейтенант, вы пробыли в космосе год. Наверняка вы слышали про пангалактический договор о равноправии? Так вот, первый этап его внедрения — пилотная программа интеграции на пэка. Трем из ваших будущих коллег вчера ввели панчеловеческую сыворотку.

Квент издал нечленораздельный звук.

— Можете одеваться. — Военврач откинулся на спинку стула. — Если вы разделяете отцовские предрассудки, вам будет нелегко.

Квент взял рубашку.

— Предрассудок ли считать, что каждый должен держаться своего…

— «Хотите ли вы, чтобы жизнь вашего сына зависела от осьминога»? — ехидно процитировал военврач.

— Ну ладно, здесь он перегнул. Я ему это говорил. — Квент втиснулся в форменную рубашку. — У меня предрассудков нет. Да у меня даже есть друзья…

— Ясно, — ответил врач.

— Я рад такой возможности, — сказал Квент, направляясь к двери. — Что?

— Ваша фуражка.

— Ой, спасибо.

— Кстати, — крикнул ему в спину врач, — за вами наверняка охотятся «Галактические новости».

Квент остановился на полушаге и вскинул голову, словно испуганный лось. К нему трусил кругленький человечек. Квент стиснул зубы, свернул в боковой коридор, быстро прошел через зону «только для персонала», вбежал в грузовое депо и сунул карточку ошалевшему сторожу:

— Мой рундучок, быстро.

С рундучком в охапке он нырнул в грузопровод, не слушая несущиеся вдогонку сердитые вопли, спустился до выхода к периферийным докам и оказался на просторной сервисной площадке «Адастры», с которой сошел два часа назад.

— Вернулись на борт, лейтенант? — ухмыльнулся охранник у входной камеры.

Квент что-то буркнул и двинулся по периметру станции, таща свой рундук. Он миновал безупречные причалы «Южного Креста», «Энтерпрайза», «Сириуса», сверкающие курьерские эллинги, преодолел сектора, через которые тянулись гибкие поводки грузовых звездолетов и мелких суденышек, кабели и провода. В одном из этих секторов Квент споткнулся, чуть не упал на передвижной ленточный транспортер и поневоле выслушал, что думает о нем оператор. Наконец он оказался перед входной камерой, над которой кто-то нацарапал мелом: «ПК РОЗЕЦ». Это была узкая грязная труба. Поблизости никого не наблюдалось.

Квент поставил рундучок и прошел по трубе, стараясь не запачкать белую форму о засаленную «гармошку». Труба вывела к открытому люку. Сразу за люком была тесная кают-компания, где всюду валялись «груши» из-под напитков и пакеты.

Квент кашлянул. Никакого ответа.

Он позвал.

Из перехода напротив донесся недоуменный возглас, затем оттуда выдвинулся массивный зад в шортах и сером косматом полушубке. Обладатель полушубка неуклюже развернулся. На Квента смотрела медвежья морда: нос-черносливина между двумя щетинистыми щеками.

— Фи кто? — вопросил урсиноид на плохом галактическом.

— Лейтенант Квент, старший помощник, прибыл на борт.

— Карош, — пророкотал урсиноид, смерил Квента блестящими глазами-бусинками и почесал мех на животе. Квент ошибся: это был не полушубок.

— Фи холодиль для склад знай, вернт?

— Холодильник?

— Идем. Мошет, фи чего понимай.

Квент прошел за ним через узкий коридор и спустился по темной лестнице. Над открытым люком горел свет. Урсиноид показал на клубок труб, с которых капала вода.

— Это для чего? — спросил Квент.

— Делай холод, — прорычал урсиноид. — Новий модель. Ни долшен так мокрить, верит?

— Я хотел спросить, что он охлаждает?

— Мурафьеф. Приступайте. Мошет, фи лутше справляй.

Он сунул Квенту мятую брошюру и протиснулся мимо него к лестнице, оставив по себе отчетливый запах мокрой медвежьей шубы.

Брошюра была озаглавлена: «Система термоконтроля для личного состава, артикул Х5 серия Д, мод., одоб. пдг.» Квент заглянул в люк. За трубами смутно угадывались шестиугольные соты, в каждой лежал темный кокон размером с кокосовый орех. Слышалось слабое пощелкивание. Квент начал изучать панель управления рядом с люком. Она не соответствовала схеме в брошюре.

Сзади лязгнули ступеньки.

— Бесполезно, — прошипел кто-то сверху.

Квент поднял голову. Тонкая серая рука протянулась вниз и вырвала у него брошюру. Квент успел разглядеть выпирающие, затянутые пленкой глаза, затем голова вобралась обратно в плечи, и ее обладатель спустился к люку. Это было ящероподобное двуногое ростом выше Квента, в каком-то сложном костюме.

— Вы Квент — наш новый старший помощник, — процокало существо. Квент видел, как язык быстро движется в роговом клюве. — Я Свенск. Чрезвычайно рад приветствовать вас на борту. А теперь идите отсюда, а я налажу аппарат, пока капитан окончательно не вывел его из строя.

— Капитан?

— Капитан Имрай. В технике не смыслит ровным счетом ничего. Намерены ли вы стоять и разговаривать, пока эти несчастные муравьи не разморозятся?

Квент поднялся обратно в кают-компанию, где кто-то пытался петь. Певец оказался приземистым меховым существом в белой парадной форме. Фуражка у него была сдвинута на затылок, а в бурой руке он сжимал «грушу» с чем-то зеленым.

— И в сердце растрава, и дождик с утра, — пропел незнакомец и умолк, вытаращив на Квента круглые желтые глаза. — Ах, наш новый старший помощник, не так ли? Позвольте!

Сверкнули острые резцы, незнакомец схватил Квента за плечи и чиркнул жесткими вибриссами по его щекам:

— Сильвестр Силла к вашим услугам.

Квент тоже растянул рот, показывая крупные передние зубы:

— Квент.

— Квент? — повторил Силла. — Неужто Ратборн Уайтинг Квент-младший! — воскликнул он другим тоном, трогая черным языком резцы.

Квент кивнул, смущенно кашлянул. В кают-компании сильно пахло мускусом.

— Приветствую на борту, старший помощник Квент. Добро пожаловать на патрульный катер «Этель П. Розенкранц». Не «Сириус», конечно, — елейно заметил он, — но достойное судно, да-да. Надеюсь, вы не разочарованы вашим первым назначением, старший помощник Квент?

Квент стиснул зубы:

— Нет:

— Позвольте мне показать вам вашу каюту, старший помощник.

Силла поманил Квента к шахте, в которой была лестница наверх. Над кают-компанией располагались личные каюты экипажа, в каждую вел круглый растяжимый клапан. За ними еще одна шахта поднималась к рубке.

— Вот ваша каюта, старший помощник, — указал Силла. — А ваш багаж, сэр?

— Я оставил его снаружи, — ответил Квент.

— Без сомнения, он все еще пребывает там, — заметил Силла и грациозно юркнул через другой клапан.

Квент выбрался наружу и как раз успел спасти свой рундучок от грейфера. Протискиваясь с ним обратно через входную камеру, он слышал, как Силла обещает ощипать алуэтт.

Каюта оказалась чуть меньше его кадетского отсека на «Адастре». Квент вздохнул, сел на гироскоп гамака, снял фуражку и провел рукой по волосам. Потом надел фуражку и достал карманный проигрыватель. Туда была вставлена карточка с сообщением, которое Квент уже слушал. Он нажал «повтор» и поднес коробочку к уху.

Трижды пикнул сигнал официального канала. Затем прозвучало звучное «кхе-хм», и голос произнес:

«Поздравляю с блестящим окончанием Академии, лейтенант. Твоя мама тобой бы, хм, гордилась. И удачи в первом назначении. Я уверен, оно будет для тебя очень поучительным».

Проигрыватель снова пикнул и выключился. Квент еще сильнее нахмурился и медленно покачал головой. Потом набрал в грудь воздуха, открыл рундучок и перебрал стопку толстых руководств. Взяв одно, он протиснулся через клапан и поднялся в рубку.

Капитан Имрай сидел в командирском кресле, щелкал тумблерами подачи горючего и что-то буркал в микрофон связи с машинным отделением. Квент оглядел крохотную рубку. Перед штурманским пультом и компьютером никого не было. На месте связиста сидел щуплый старичок в цветастой рубахе. Он обернулся, сощурился на Квента одним глазом, не переставая что-то шептать в свой микрофон. У него была седая бородка клинышком, желтые торчащие зубы и мешки под глазами.

Кресло старшего помощника располагалось рядом с лестничной шахтой. Квент убрал с сиденья пакет, сел и открыл руководство. Когда капитан перестал буркать, Квент прочистил горло.

— Мне продолжить за вас проверку, сэр? Как я понял, вы прошли этап двадцать шесть.

Урсиноид расширил глаза.

— О, я наконец имей помощ, — пророкотал он. — Продолжайт, продолжайт.

Квент включил пульт управления.

— Гиростабилизаторы боковой тяги включены, — сказал он, проверяя вспомогательные ускорители.

Ответа от машинного отделения не последовало.

— Гиростабилизаторы боковой тяги включены, — повторил Квент и на всякий случай покрутил колесико громкости.

— Морган говорийт редко, — заметил капитан Имрай.

— Инженер? — спросил Квент. — Но, сэр… Вы хотите сказать, он бы ответил, будь система неисправна?

— Йа-йа, канеш, — ответил Имрай.

— Гироусилители вращения включены, — продолжал Квент; молчание. — Первичный контур ротора…

Он мрачно продолжал проверку. На: «Компенсатор эжектора гондолы…» из машинного отделения донесся глухой стон.

— Что?

— Морган просит от него отставай, он фее проферил, — перевел Имрай.

Квент открыл рот. Главный водер внезапно заорал:

— База — пэка «Рози»! Пэка «Рози», готовьтесь немедленно освободить причал. Повторяю — пэка «Рози», курс станционный север, стартуйте! Пэка «Кип» четыре-десять, повторяю, четыре-десять. База — пэка «Кип», причал восемьдесят два освобождается. Повторяю, пэка «Кип», вам добро на причал восемьдесят два.

— Морган, ти слишай? — прогремел Имрай. — Нам добро на старт, Морган?

Слабый писк из машинного отделения.

— Но, капитан, мы только на тридцатом этапе проверки, — сказал Квент.

Тут он пригнулся, потому что лейтенант Силла выпрыгнул из перехода и со стуком когтей приземлился в кресло перед штурманским пультом. Одной рукой он включил экран, другой начал вбивать параметры курса. Имрай и гном-связист возились со своими ремнями. Снизу донеслись шипение и лязг отсоединяемой шлюзовой камеры. В следующий миг станционная сила тяжести отключилась.

Покуда Квент искал свои ремни, Имрай что-то выкрикнул. Заработали вспомогательные ускорители, и «Этель П. Розенкранц» рванула на север от станции.

Квент подтянул себя к креслу, пытаясь сориентироваться по кружащим на экранах созвездиям.

— Как она тебе, Морган? — спрашивал Имрай. — Нам добро лететь?

Из машинного отделения донеслось негромкое уханье. Силла лупил мохнатым кулаком по курсовой панели.

— Свенск? Эпплби? Фсе готоф? — прорычал Имрай.

— Но, капитан… — запротестовал Квент.

Силла втопил педаль установки, крутанул калибратор и опустил кулак.

— Гешпрюх! — взревел Имрай и врубил главный двигатель.

Когда в голове у Квента прояснилось, он лежал поперек кресла.

— Без ремни опасно, сынок, — заметил Имрай, тряся обвисшими щеками.

— Мы должны были стартовать только через сорок пять минут! — возмутился Квент. Ускорение уменьшилось, и он сел прямо. — Проверка не закончена. Диспетчер не имел права…

— Очевидно, старший помощник не расслышал четыре-десять, — вкрадчиво произнес Силла.

— Четыре-десять?

— Четир-десят означай корабль в большой беда, срочно причаливай, — пояснил Имрай.

— Но это должно быть три-три-дельта-икс-четыре-один-отто с позывными судна.

— На кораблях звездного класса, к которым привык старший помощник, без всякого сомнения так, — сказал Силла. — Здесь мы обходимся без формальностей.

— У кого было четыре-десять, Пом? — спросил мелодичный голосок.

Квент повернулся и увидел на уровне своего подлокотника обворожительное девичье личико в рыжевато-каштановых кудряшках. Он перегнулся ниже. То, что предстало его взору, отвечало самым неумеренным фантазиям мужчины, проведшего последний год на учебном корабле.

— Хм? — непроизвольно спросил он.

— Привет, — ответило видение, раздраженно махнув рукой перед носом Квента. Смотрела девушка по-прежнему на связиста.

— У «Кипа», — ответил сморчок через плечо. — Это пэка «Кипсуга Чомо», сэр, — добавил он, взмахнув бороденкой в сторону Квента. — Триста часов с каким-то ядовитым газом. Они загерметизировались в рубке, но Икки пришлось сажать их в одиночку. С воздухом на пэка не густо.

Он снова повернулся к своему пульту.

Квент обвел взглядом рубку. Триста часов — это больше двух недель. Он невольно поежился.

— Но почему они…

— Не позвали кого-нибудь на помощь? — перебил Силла. — Старший помощник забывает. На помощь спешат патрульные катера. Кто придет на помощь патрульному катеру? Только другой патрульный катер — в данном случае мы, а мы сидели на базе в ожидании нового старшего помощника. Не беда, это всего лишь стадо негуманоидов…

Имрай сердито рубанул рукой воздух.

— Ну-ну, Силл, — сказал он.

— Суп горячий, — объявила девушка. — Ой! Мое варенье!

Она принялась шарить белой ручкой у щиколоток Квента. Тот пригляделся и понял, что снятый им с кресла пакет — вместе с его фуражкой — упал на гироскопическую подвеску и теперь истекает липкой розовой жижей.

— Н-да! — проговорила девушка, взяла пакет и ушла в переход.

Квент поднял фуражку и встряхнул. Капли варенья подплыли к его штанине.

Капитан Имрай забирался в переходную трубу.

— Первую вахту несет старший помощник, я не ошибаюсь?

Не дожидаясь ответа, Силла проплыл мимо капитана и исчез. Остался только связист, погруженный в свой невнятный разговор.

Квент собрал плавающие капли варенья в носовой платок, а платок сунул под кресло. Затем обошел тесную рубку. Экраны здесь, как он понял, в режиме тяги не работали. Он подтянулся к библиотечному компьютеру и попросил выдать данные о курсе. Запрошенные данные не появились, вместо этого включился водер:

Опять меня тянет в море, и каждый пенный прибой
Морских валов, как древний зов…

Квент потянулся, чтобы стереть запись.

— Не делайте этого, сэр, — вмешался связист.

— Почему? Мне нужны данные.

— Да, сэр. Но это установки лейтенанта Силлы, сэр. Очень он любит стишки про воду. Просто оставьте как есть, сэр. Лейтенант Свенск сообщит вам все, что пожелаете.

Квент глянул на компьютер, который теперь декламировал:

Окатны росой, орошенны росой
Пазухи гор…

Он выключил компьютер.

— Может быть, вы любезно сообщите мне наш курс и параметры патрулируемого сектора? — ледяным голосом произнес Квент. — Я лейтенант Квент, старший помощник.

— Есть сэр, лейтенант. — Лицо сморчка растянулось в улыбке так, что козлиная бороденка взметнулась к торчащим зубам. — Помрой, сэр. Лестер Помрой, мичман. Конечно, приятно видеть на борту своего брата-человека, если вы не против таких слов.

— Ничуть, мичман, — ответил Квент.

— Сдается, вы чуток приуныли, сэр, — доверительным тоном продолжал Помрой. — Эти эн-гэ — они ведь небось и не представились даже — верно, сэр?

— Да, у меня еще не было времени заглянуть в судовую роль.

— Какую роль? — Помрой хихикнул. — Чего хотите знать, просто спросите Помроя. Интересует здешняя публика? Так вот. Капитан Имрай — с Денеба. Штурман, лейтенант Силла, точно не знаю откель. Лютроид, так это называется. Если что, звереет не на шутку. И лейтенант Свенск, научник и по совместительству артиллерист, когда надо, но это на разогреве, конечно. Вы ж его костюм видели, да? Еще я на связи и Морган в машинном отделении — он у нас молчун. Увидите его когда-нибудь. Ну и наша боевая группа — но они не считаются.

— Почему? — ошарашенно спросил Квент.

— В заморозке они, вот почему. Там и останутся. Никому не охота их выпускать. — Помрой нервно хихикнул. — Но я знаю, с кем вам не терпится свести знакомство, лейтенант. Мисс Мелисента Эпплби, снабженец. Конфетка, верно? И готовит сказочно. Но только одним она не снабжает, сразу должен предупредить, сэр. — Улыбка сошла с его лица. — Мисс Мелисентой Эпплби она не снабжает. Пока, по крайней мере.

Помрой подождал ответа, но Квент молчал.

— Теперь насчет нашего маршрута… нет, сэр. — Помрой оборвал свои объяснения, заметив, что Квент двинулся к инфокубу. — Бесполезно. Свенск зафинтил там псевдо-пространство — какая-то заумная игра в змей и лестницы. Но все просто. Наш сектор двенадцатый, как большой кусок торта, вот такой. — Он показал руками. — Мы здесь, на острие клина. Вот Центральная база. Первая остановка совсем близко — Патриотта. Если там все путем, летим на Давон-два. Если там без жалоб, сворачиваем к Турлавону и Эду. Если там все тип-топ, причаливаем на Средней базе. Если там помощь не нужна, проходим Трассой Льва — проверяем бакены и все такое — до Комплекса Чунга. Там всегда туши свет. Разбираемся с ними и прямиком на Дальнюю базу. Если там все гладко, идем через Прииск, Тунецу, Сопвич и все такое назад, к Центральной. Восемнадцать почтовых колоний, одна трасса и две базы. Примерно сто двадцать дней, ежели ничего не стрясется.

— А что именно может случиться, мистер Помрой?

— Сигналы СОС, погибшие корабли, услуги частного извоза для местных князьков, гнилые бакены, бомбы в почте, глюки гравитационного поля, летающие вомбаты — да что угодно, рано или поздно мы на это напоремся. — Связист скорбно закатил воспаленные глаза. — Вся грязная работа на нас, сэр. Никто не хочет марать пальчики — отлично, значит, отдуваться бедным старым пэкашкам. Вот взять наш последний рейс. Все было в ажуре, пока не вошли в Комплекс Чунга. У них там на маленькой водной планетке приключилась нестабильность коры, а оба звездолета застряли на другом краю системы. Так пришлось нам вывозить этих паразитов — а они не желали лететь без своего скота. Тридцать три дня с осьминогами — это вам не фунт изюма.

Квент нахмурился:

— Это же корабль Космических сил?

— А, этим эн-гэ без разницы, — скривился Помрой.

Квент молча толкнулся от стены и подплыл обратно к своему креслу.

— Не огорчайтесь, лейтенант, сэр, — сочувственно проговорил старичок, поднес ко рту «грушу» с чем-то янтарно-желтым и начал пить, подрагивая морщинистой шеей. Потом вытер горлышко краем рубашки. — Глотнете Львиной сивухи, сэр?

Квент резко выпрямился:

— Распитие алкоголя в рубке?

Помрой весело подмигнул:

— Капитан Имрай не возражает.

— Мистер Помрой, — твердо проговорил Квент, — я ценю ваши намерения… но при мне алкоголя в рубке не будет. Я попрошу вас убрать «грушу».

Помрой тупо уставился на него.

— Есть, сэр, — сказал он наконец и повернулся к своему пульту.

«Груша» так и осталась на виду.

Квент открыл рот, закрыл. На его некрасивом квадратном лице дергались мускулы. В кают-компании зашумели: щелканье Свенска и свистящий тенор Силлы перемежались раскатами капитанского рыка. Слов было не разобрать, но чувствовалось, что в команде полный раздрай. Потом голоса стихли, залязгали ступени — офицеры разошлись по своим каютам.

Квент выдохнул через стиснутые зубы и взял заляпанное вареньем руководство. «Этель П. Розенкранц», на которой он служил старшим помощником, шла на полной звездной тяге при двадцати трех невыполненных проверочных процедурах, за которые он нес личную ответственность.

Четыре часа спустя лестница снова лязгнула, и в рубку ввалился капитан Имрай. За ним в свободном полете последовал лейтенант Силла. Лютроид запрыгнул в свое кресло резким движением, заставившим Помроя схватиться за «грушу».

— Двадцать-двадцать часов, старший помощник Квент сдал вахту капитану Имраю, — продиктовал Квент в бортовой журнал;

— Иа-йа, сынок, иди гуляй, — хохотнул Имрай, усаживаясь в кресло. — Пойтить искай Эпплби, вернт?

— Я проведу предварительную инспекцию корабля, капитан.

— Карош, — заулыбался Имрай. — Видишь, какой совесть у человек, а, Силл? Их пример ты должен подражать.

— Без сомнения, — буркнул Силла. — Возможно также, наш старший помощник чувствует потребность ознакомиться с жалким патрульным катером, который во время учебы на будущего адмирала звездного класса ускользнул из поля его зрения.

— Не натшинай, Силл! — прорычал Имрай.

— Идемте, лейтенант, сэр. — Помрой потянул Квента за рукав.

Квент медленно разжал правый кулак и пошел за связистом к лестничной шахте.

В кают-компании Помрой взял из сетки завернутые в пленку бутерброды и вместе со своей «грушей» уселся за гиростол. Квент оглядел помещение. Оно было цилиндрическое, стены состояли из шкафчиков-ячеек, в которых, согласно его руководству, должны были храниться скафандры, инструменты, ремонтное снаряжение и кислородные баллоны, там же по идее находились электрощитки. Все это можно проверить позже. Слева располагались шлюз и дублирующий экран, сейчас черный. Напротив шлюза были буфетный отсек и лестничная шахта, по которой он в первый раз спустился с Имраем.

Квент проплыл к шахте и отправился осматривать корму. В следующем отсеке разместились главный продуктовый склад, маленький камбуз-лазарет, мусорные шлюзы и носовая часть системы регенерации, проходящей через несколько отсеков корпуса. Квент посмотрел через окошко люка на лотки с биокультурами и бочком двинулся по тускло освещенному коридору, машинально отметив, что задевает ногами какую-то пленку не то паутину. Сбоку тянулись эластичные клапаны — входы в пассажирские каюты и почтовые отсеки.

— Обязательно наступать на мою стирку, лейтенант? — прозвучало в самом ухе мелодичное сопрано.

Из клапана позади Квента выглянула мисс Эпплби. Она смотрела на его ногу, на которую намоталось что-то бирюзовое шелковое.

— Ой, извините. — Он, стараясь не делать резких движений, освободил ногу. — Я совершаю обход корабля.

— Тогда совершайте его где-нибудь в другом месте, — сказала она. — Это мои помещения.

— Все? — Он обвел рукой.

— А почему бы нет? Пока пассажиров нет.

Квент выбрал первый попавшийся клапан и заглянул внутрь. Каюта была завешена чем-то пушисто-невесомым, дальняя стена переливалась голограммами. На всех один и тот же возмутительно здоровый персонаж занимался различными активными видами деятельности. Квент перешел к следующей каюте и увидел груду свертков. Все они были перевязаны ленточками. Не почта. Он заглянул в соседнюю каюту. Мисс Эпплби следила за ним, поворачивая голову. В этой каюте оказалась личная кухонька. Пахло стряпней.

— Эти проволоки, они разрешены? — спросил Квент.

— Капитан Имрай не возражает. Пожалуйста, уйдите. Я пытаюсь принять душ.

Квент присмотрелся. На завитках волос у хорошеньких ушек и впрямь поблескивали радужные шарики воды. Он облизнул губы.

— Да, мэм, — рассеянно произнес он, плывя к ней.

— Кстати, лейтенант, — проговорила очаровательная головка, — вы заметили голограммы?

— Да, очень милые. — Квент заулыбался и поплыл быстрее.

— Вы их не узнали?

— А должен был? — Он расплылся в улыбке.

— Полагаю, да, — спокойно ответила она. — Это мой жених Боб Котсворт. Вице-адмирал Роберт Б. Котсворт. Поразмыслите об этом, лейтенант.

Головка исчезла, клапан закрылся с чмокающим звуком.

Квент замер. Несколько раз медленно ударил себя кулаком по голове. Затем возобновил движение к корме.

За переборкой обнаружились шлюзы аварийных гондол — их все следовало тщательно проверить — и уже знакомый морозильный сектор. Квент заглянул через окошко люка: с труб вроде бы уже не капало.

Здесь заканчивалась регенерационная камера, дальше были посадочные стабилизаторы и маленькие орудийные башни «Розенкранц» — все их ему предстояло в будущем тщательно проверить. Корабль был старый. Руководство упоминало патрульные катера этого типа как примитивные, прочные, оборудованные для посадки на планеты. В рабочем ли состоянии система? Помрой сказал, что обмен почтой обычно происходит на орбите.

За следующей переборкой шахта открывалась в гулкий мрак главного грузового трюма. Там чувствовалась сырость — возможно, след пребывания осьминогов. Квент прошел вдоль корпуса мимо аэросаней и ячеек с почтовыми капсулами. Быстро проверил главный грузовой шлюз и повернулся к люку в машинное отделение.

Люк не открывался.

— Старший помощник — инженеру, — сказал Квент в микрофон. — Откройте.

Молчание.

— Говорит старший помощник, — сказал Квент громче. — Откройте люк.

Из переговорного устройства донесся визгливый звук, в котором угадывалось что-то вроде «вали».

— Что такое? — заорал Квент. — Откройте.

— Ва-а-али! — простонало устройство.

— Я инспектирую судно. Инженер, разблокируйте люк.

Молчание.

Квент замолотил по решетке переговорного устройства.

— Старший помощник Квент, — раздался из водера голос Силлы, — капитан просит вас не досаждать инженеру.

— Я не досаждаю инженеру. Он меня не впускает.

— Ти лутше пробовай другой раз, сынок, — пророкотал капитан Имрай.

— Но… есть, сэр, — сквозь зубы процедил Квент.

Он снова заехал себе кулаком по голове, сильнее, чем в прошлый раз. Затем двинулся назад через трюм, преследуемый звуком волынок из машинного отделения. Ни мисс Эпплби, ни ее стирки в шахте уже не было. Помрой по-прежнему сидел в кают-компании, держа «грушу» обеими руками.

— Морган вас выставил, сэр? У этих эн-гэ никакого понятия об уважении.

Квент молча взял бутерброды и «грушу» с чаем, порылся в кассетном шкафу и нашел несколько названий из Двенадцатого сектора: Патриотта, Турлавон, Комплекс Чунга. Все это он унес к себе в каюту, тщательно убрал испачканную парадную форму, подвесил гамак-кокон. Бутерброды оказались восхитительно вкусные. Не дослушав до описания Турлавона, Квент уснул.

— Проснитесь, лейтенант.

Квент обнаружил, что лежит наполовину в коридоре и что Помрой дергает его за руку.

— Вам снились кошмары, сэр.

Левый глаз у связиста совершенно заплыл. Дальше по коридору выглянула костистая голова Свенска. Имрай и Спала смотрели сверху из рубки. Оба ухмылялись.

— Э… извините.

Квент высвободился из рук Помроя и вдвинулся обратно в каюту.

— Через час будем на орбите, сэр, — крикнул Помрой. — Патриотта.


За двадцать корабельных суток по пути к Средней базе Квент узнал много поучительного. На орбите Патриотты он попросил Силлу показать, как происходит обмен почтовыми капсулами, и узнал, что недостаточно проворный человек, оперируя дистанционным захватом, рискует покалечить пальцы. Лютроид пылко извинялся. К Давону-два рука зажила настолько, что Квент вызвался помочь Свенску в отправке культур из биокамеры. В парниковом тепле ящер оживился. Выслушав длинную прочувствованную речь о фитогенетике, Квент наконец не выдержал и отослал его прочь. Только после этого он обнаружил, что замок биокамеры сломан и не открывается изнутри. Через три часа, когда мисс Эпплби решила проверить, что там за стук в камере, Квент был весь багровый от вдыхания СО2, и ей пришлось выводить его под руку.

— Что вообще девушка делает на таком судне? — прохрипел он.

— А, мы, логисты, часто ходим в рейсы с эн-гэ, — улыбнулась она ямочками на щеках. — С ними так хорошо.

Квента передернуло. Он стиснул зубы.

Про саму Эпплби он за это время узнал, что она почти все время проводит в своих каютах, занимается приданым и грудой вещей, запасенных для нового дома. Объем ее добычи приводил Квента в изумление. Впрочем, Эпплби так же усиленно загружала и «Розенкранц» — корабль ломился от припасов. Кроме того, она минута в минуту приносила вкуснейшую еду, составлявшую для капитана Имрая главный интерес в жизни.

За время перелета к Турлавону Квент еще дважды пытался проникнуть в вотчину Моргана и вновь получил отказ. Он успокоился на том, что принялся с руководством в руках изучать судно по винтику.

На Турлавоне обошлось без происшествий, а на Эде пришлось ждать, пока персонал станции не закончит уборку урожая. Целых три вахты Квент сражался с нестабильной орбитой, прежде чем узнал, что у Эда сильнейшие гравитационные аномалии и что кто-то разобрал корабельный масс-анализатор. Квент выдержал это стоически, но на скулах у него ходили желваки, и по ощущению уже давно. В конце концов, он очень долго был адмиральским сыном.


На Средней базе они пристыковались к главному грузопроводу, чтобы передать маховики для станционных гироскопов. Задержка на Эде выбила их из синхронизации с временем базы; там уже стемнело, а спать еще не хотелось. Квент воспользовался случаем проверить уплотнители внешнего клапана. Он возвращался через главный люк, когда луч его фонарика выхватил из темноты серое существо, шмыгнувшее мимо хвостового стабилизатора. Оно было примерно в метр высотой, гуманоидных очертаний.

Квент окликнул его. Существо ускорилось и пропало среди разгрузочных транспортеров.

Квент нахмурился и вошел в кают-компанию. Капитан Имрай сопел над таможенными карточками. Остальные были в рубке, слушали станционные новости.

— Морган, — сказал Квент, — он примерно такой высоты — и серый?

Имрай откинулся на стуле и потер нос-черносливину:

— Это он. Сейчас гироскопы слушает, карошо ли работай. Морган гироскопам как мать родной.

— Видимо, он вышел через аварийный люк машинного отделения. — Квент указал на панель. — Почему не горит индикатор?

— Аппетит старшего помощника к малейшим деталям нашего смиренного судна воистину достоин восхищения, — зевнув, заметил Силла, который только что вплыл в кают-компанию.

— Мистер Силла, если этот люк…

— Иа, йа, — сказал капитан Имрай. — Но Морган ничего не оставляй открыт. Любит уходить, приходить сам собой, верит.

— Вы хотите сказать, что разрешили Моргану отключить индикаторы?

— Синдром небезопасности млекопитающих, — заметил Свенск, выползая из шахты. Он играл с небольшим проволочным тороидом, который несколько пугающе менял форму. — Фобия прохудившейся матки, — проскрипел он.

— А вот некоторые страдают омлетной истерией, — огрызнулся Силла.

— Капитан Имрай, — сказал Квент, — по должностной инструкции я обязан осмотреть машинное отделение. С вашего позволения, я считаю, что пора это сделать.

Имрай устремил на него сощуренные глазки:

— Морган отшен чуйствийт, сынок, отшен чуйствийт. — Он заломил большие руки с черными ногтями, показывая, какой Морган чувствительный.

Квент кивнул и направился к корме.

— Нитшего не трогай, сынок, — крикнул ему вслед Имрай. — Морган…

Люк машинного отделения был по-прежнему заблокирован. Квент пошел в трюм, свинтил гнездо капсулы, за которым оказалась панель служебного короба, ведущего в машинное отделение. Он открутил винты, потянул — панель не поддалась. Он снял другое гнездо — за ним было магнитное устройство без видимых проводов. Тогда Квент позвал Свенска — тот подошел неспешно и осмотрел люк.

— Вы можете это открыть?

— Да, — ответил Свенск и двинулся прочь.

— Мистер Свенск, вернитесь. Я прошу вас открыть этот люк.

— Семантическая путаница, в которую вы, теплокровные, себя ввергаете, превосходит всякое вероятие, — прокаркал Свенск. — Ужели вам не понятно, что Морган желает этому люку оставаться в закрытом состоянии?

— Как старший помощник, я приказываю вам открыть люк.

— Когда я сказал, что могу его открыть, я подразумевал, при наличии должного инструмента.

— Какой в данном случае должный инструмент?

— Необходимо приложить линейную силу в присутствии переменных давлений в газовой среде.

Он выгнул длинную шею. Квент оскалился.

— Давлений? Мистер Свенск, вы сознательно… — Тут Квента осенило. Он ткнул гаечным ключом в сторону ящера. — Голосовой замок, да? Настроенный на… Мистер Помрой, принесите сюда проигрыватель из ячейки в кают-компании. Я попрошу вас воспроизвести голос Моргана.

В следующие несколько минут Помрой нехотя попукивал губами, а Квент тянул панель. Наконец она сдвинулась. Вместо сияющих чистотой проходов обычного машинного отделения перед ними был кромешный мрак, в который уходила путаница тончайших проводков.

— Что, во имя космоса… — Квент протянул руку к проводкам.

— Сэр, лучше не надо, — сказал Помрой.

— Фантастика! — Над плечом Квента возникла костистая голова Свенска.

— Что это за безобразие?

— Полагаю, часть сенсорной системы, посредством которой Морган осуществляет связь с механизмами. Я и близко не представлял ее масштабы.

— Просто закройте люк, пожалуйста, сэр, — взмолился Помрой.

— Я войду, — процедил Квент.

За их спинами раздался истошный визг. Квент обернулся. Что-то серое разъяренное прыгнуло ему в лицо, плюясь искрами. Квент отпрянул, защищая глаза руками. Люк с лязгом захлопнулся.

— Ой, сэр, вот видите! — крикнул Помрой.

Свет погас. Из трюмного водера хлынул оглушительный вой. Квент услышал удаляющийся топот Свенска и побрел на звук. Теперь завыл водер в кают-компании. Квент нашел свой фонарик и побежал в рубку. Все панели мигали, издавая какофонию звуков. Свенск и Силла выдергивали провода компьютеров. Квент выключил рубильники. Ничего не произошло. Чудовищная какофония продолжалась.

— Ничего не сделать, пока он не успокоится, — заорал Помрой в ухо Квенту. — Слава богу, мы не в космосе.

Все остальные уже ушли. Когда Квент выходил, мимо вихрем бирюзового шелка пронеслась мисс Эпплби.

— Идиот! — крикнула она. — Видите, что вы наделали?

На площадке перед кораблем стоял хмурый Имрай. Свенск высился во весь рост, его глаза были затянуты пленкой. Силла расхаживал, прижав уши; в воздухе ощущался резкий запах.

Квент захлопнул люк, но рев, от которого дрожал весь корпус «Розенкранц», тише не стал.

— Он блокирует рубильники! — в ярости проговорил Квент. — Я пойду туда и перекрою ему воздух.

— Вы бредите, — проскрипел Свенск. — Мы в атмосфере.

— Значит, воду.

— Тогда вы нарушите циркуляцию хладагента.

— Должно быть что-нибудь… Что он ест?

— Особые концентраты, — буркнула мисс Эпплби. — На Центральной я загрузила ему годовой запас.

Квент пнул ленточный транспортер:

— Иначе говоря, кораблем управляет Морган.

Имрай сердито пожал плечами.

— Он управляй — мы управляй — мы вылетай! — прорычал он.

— Вылетит Морган, когда про это узнает контрольное управление Космических сил, — мрачно произнес Квент.

Силла сплюнул:

— Первый офицер забыл про «Кипсуга Чомо». Или, может, он помнит четыре-десять из-за доставленных ему неудобств?

— Что? — Квент повернулся к лютроиду. — Я ничего не забыл, мистер Силла. Какое отношение «Кип» имеет к Моргану?

Имрай затряс обвисшими щеками:

— Нет, Силл, нет!

Свенск кашлянул.

— Послушайте, сэр, — сказал Помрой. — Морган настроился на всю ночь. Он не уймется. Что, если мы с вами сходим в управление и спросим насчет спальных мест?

— Разумно, — фыркнула мисс Эпплби.

Какофония не умолкала. Квент нехотя пошел с Помроем в управление базы. Место нашлось одно, в женском общежитии. Станция была забита колонистами, ждущими переброски по Трассе Льва. В конце концов мужская часть команды «Розенкранц» устроилась на тюках с тканями, а утром выслушала пару ласковых от складских рабочих.

Жуткие звуки неслись из «Розенкранц» все утро. После полудня Морган вроде бы устал. Офицеры опасливо поднялись на борт.

— Надо дать ему время остыть, — сказал Помрой.

Словно по команде, все водеры издали короткий звук. Через несколько минут это повторилось. Все разошлись по своим гамакам, Квент остался в кают-компании один.

Он все еще сидел в мрачных раздумьях, когда появилась мисс Эпплби.

— Извините, что я грубо с вами говорила, мистер Квент.

Он мрачно поднял голову. Мисс Эпплби прямо-таки лучилась счастьем.

— На самом деле то, что вы сделали, оказалось для меня очень удачно.

Она улыбнулась, поставила пакет, взяла себе чая и печенье, но не ушла с ними в каюту, а, возбужденно хихикая, уселась за стол.

Квент широко открыл глаза и сел прямее.

— Миссис Ли, — радостно сообщила мисс Эпплби. — Ну, знаете, колонистка? У нее было двадцать метров грегаринского галуна. Мне потребовался весь день, чтобы выменять у нее метр на отрез подкладочной ткани для маленького костюма и ящик термобулек. Я бы его не получила, если бы мы не задержались здесь на сутки.

Она улыбнулась ему поверх «груши» с чаем.

— Я…

— Я сошью Бобу лучшую в мире жилетку, — вздохнула она. — Боб обожает жилетки — в неслужебное время, разумеется.

Квент снова опустил голову на кулаки. Он рос вместе с двумя старшими сестрами.

— Это… замечательно.

— Вы расстроены, — заметила она.

Квент вздохнул и помотал головой. Потом все-таки заглянул в ее большие зеленые глаза — хотя понимал, что лучше этого не делать.

— Мисс Эпплби, — выпалил он. — Когда я прибыл на этот корабль, у меня не было ни малейшего предубеждения против негуманоидов. Ни малейшего. Я радовался случаю доказать отцу, что существа, непохожие на нас, служат ничуть не хуже, чем… — Он не закончил фразу. — Теперь я не знаю. Этот кавардак… Этот несносный Морган…

— Я совсем не понимаю вас, лейтенант. Мы, девушки, всегда говорим: куда спокойнее, когда инженером служит сопланетник Моргана. Они для корабля что угодно сделают. Знаете, как на «Кипе».

— Что вам известно про «Кипсугу»?

— Ну, просто что инженер их спас. Дотянул до Центральной. Икка, фамилию не помню. Пом говорит, он умер.

Квент нахмурился.

— Странно, что мне об этом не сказали.

— Может быть, с вами не очень откровенны из-за вашего отца, лейтенант? — Мисс Эпплби встала, обнимая пакет. — Они хорошие, — с жаром добавила она. — Надо просто ближе с ними познакомиться. Боб всегда так говорит. Он говорит, многие офицеры Космических сил заражены предрассудками и сами этого не понимают.

Квент посмотрел на нее. Она излучала галактическое дружелюбие.

— Возможно, — медленно проговорил он. — Мисс Эпплби, быть может, я не…

— Надо просто чуточку постараться, — ободрила она. — Миссис Ли сказала, газетчик про вас спрашивал.

— Есть пора, — перебил ее хриплый клекот. Из лестничной шахты выполз Свенск.

— Сейчас-сейчас.

Мисс Эпплби упорхнула. Свенск подозрительно покосился на Квента.

— Змей, — прошипел Силла, выпрыгивая из шахты. — Да вы, рептилии, вообще не понимали, что такое время, до той поры, пока мы не обеспечили вас термокостюмами. У нас на планете до сих пор существует табу на употребление в пищу ящериц из-за их прискорбной тенденции протухать в период оцепенения.

— Подвижность не коррелирует с интеллектом, — высокомерно процокал Свенск.

— С другой стороны, — Силла облизал вибриссы, — наши приматы считаются вполне съедобными. Тушенные, разумеется, с листочком сельдерея. Забавно, не правда ли, старший помощник Квент?

Квент шумно выдохнул:

— Если вы так находите, мистер Силла. — Он скривил рот в довольно правдоподобной улыбке. — Извините, я, наверное, пойду лягу.

Тишина у него за спиной тянулась так долго, что почти наводила на подозрения.


Следующие две недели ушли на техобслуживание бакенов Трассы Льва. Бакены были дряхлые М-20, которые Квент проклинал, пилотируя «Адастру». Теперь он узнал, что беда в громоздких кожухах, которые собирали пыль; из-за нее возникали электростатические помехи, искажавшие спектр маячка, а затем и орбиту. Кожухи надо было периодически чистить и размагничивать. Работа требовала много времени и скоординированных действий команды. К четвертому, и последнему, маяку скулы у Квента ныли уже постоянно.

— Вы еще не закончили, старший помощник Квент?

Квент неловко болтался на скользком конце динамической выхлопной трубы. Над ним Силла проскользнул через решетку бакена с ловкостью своих предков-выдр, на ходу умело сворачивая вакуумный фал.

— Очевидно, Академия не предполагает, что ее выпускникам придется обременять себя таким низменным занятием, как работа.

— Признаю, что у меня нет вашего опыта и проворства, — кротко ответил Квент. — Мистер Свенск, что вы сделали с трос-щеткой?

— Подбросил, как вы просили, сэр, — отозвался Свенск с другой стороны бакена. — Хотя не понял, какой в этом смысл.

— Я имел в виду подбросить мне. — Квент глубоко вдохнул. — Не в направлении от центра масс системы корабль-ма-як. Боюсь, я неудачно выразился.

— Лейтенант Квент, сэр, — донесся с корабля голос Помроя. — Если вас не затруднит, сэр, не могли бы вы чуточку уменьшить громкость? У вас в микрофоне что-то скрежещет, а сигнал «Зеленого холма» очень слабый.

«Зеленый холм», корабль-колония Средней базы, проверял калибровку бакенов по ходу работы.

Квент чертыхнулся и отключил радиосвязь. Через мгновение тросы дернулись, и он обнаружил, что вращается в двух метрах от конца выхлопной трубы. Он потянул фал — тот был не привязан. Квент наконец остановил свое вращение и увидел, что Свенск — который запустил в него щеткой — уходит по краю бакена. Силлы видно не было.

«Хотите ли вы, чтобы ваша жизнь зависела от осьминога?» — вполголоса пробормотал он и хотел уже включить связь, но передумал. Радиус его орбиты уменьшался. Он вытянулся и начал дышать размеренно.

Остальные были уже на борту и без скафандров, когда Квент закончил чистить выхлопную трубу. В кают-компании он наткнулся на мисс Эпплби, которая несла Имраю поднос с едой.

— Хочу сказать вам, что стараюсь, — устало сказал он.

— Замечательно, лейтенант.

Квент подумал, что она будет образцовой адмиральской женой.

«Зеленые холмы» подтвердили калибровку бакенов, и «Розенкранц» взяла курс на Комплекс Чунга. Когда корабль вышел из режима тяги, экраны вспыхнули иллюминацией. Чунг был системой разноцветных солнц, теплых и манящих после сумрачной Трассы Льва.

— Не поверите, сэр. — Помрой желтыми зубами перекусил нитку (он вязал крючком ажурную салфетку). — Меня от этого места аж жуть берет. — Он потянулся за «грушей». — От эн-гэ тутошних. Живут все больше под водой, склизкие такие. Даже мистер Силла их ненавидит.

Несмотря на дурные предчувствия Помроя, первые заходы на планеты прошли спокойно, если не считать обычных мелких накладок при передаче почты и обмене сообщениями. Связист по-прежнему ходил за Квентом по пятам, зловеще бурча. Кроме того, он накачивался все большими количествами Львиной сивухи всякий раз, как выскальзывал из рубки.

— Уж поверьте Помрою, сэр, — талдычил он ночными вахтами. — Они там настоящие черти. Не надо нам с ними никаких дел иметь. Помрой знает. Помрой такое видел, чего человеку лучше бы не видать. Червяки. Червяки — это мягко сказано. Его бородка затряслась над тщедушным кадыком. — Червяки, и хуже.

Заходы на планеты продолжались без проблем, кроме тех, что подстраивали Свенск и Силла, — но даже эти двое, похоже, понемногу выдыхались. Квент видел «червяков и хуже» только на корабельных экранах. Инопланетные связисты были по большей части водными существами. Некоторые и впрямь имели червеобразный облик, у одного было два щупальца. По— настоящему отвратительно выглядел только один — кальмар с непонятными органами, плавающими вокруг глазных отростков. Был очень приятный дельфиноид, с которым Помрой говорил дрожащим от злобы голосом. Эти самые дельфиноиды заставили «Розенкранц» перевозить осьминогов.

— Я человек широких взглядов, сэр, — сказал Помрой Квенту в ту ночь. — Толерантный. Уживаюсь с ними. — Он икнул. — Куда деваться-то? Помрой скатился низко, не буду отпираться. Но вот эти твари внизу… — Он поежился и доверительно придвинулся ближе. — Они же считают себя не хуже людей, сэр. Считают, они в точности как вы, даже лучше. Что будет, если кто из них пожелает служить в Космических силах? Червяк будет отдавать приказы человеку?

Его налитые кровью глаза озабоченно буравили Квента.

— Мистер Помрой, если вы полагаете, будто я разделяю взгляды моего отца на присутствие негуманоидов в Космических силах, то вы ошибаетесь.

— Верно, сэр, вы тоже толерантный человек, сэр. Но невольно задумаешься…

— Будьте любезны в дальнейшем задумываться про себя, мистер Помрой, — холодно сказал Квент. — К вашему сведению, я всецело за программу интеграции. Если некто — квалифицированный звездолетчик, его внешний вид не имеет для меня никакого значения.

Помрой закрыл рот и обиженно повернулся к своему пульту. Затем он надолго ушел в кают-компанию и вернулся, вытирая на ходу рот. В следующие несколько вахт он говорил, только если Квент сам к нему обращался.

На последней остановке в Комплексе Чунга они подобрали маленький грузовой челнок; оператору челнока надо было на Дальнюю базу. Оператор был уменьшенной копией Свенска. Челнок удалось погрузить без происшествий, и «Розенкранц» вошла в режим тяги для долгого перехода к Дальней базе. Складка между бровями у Квента начала разглаживаться.

Этот отрезок пути прошел для него относительно спокойно. Свенск и оператор челнока поочередно обыгрывали друг друга в какую-то сложную топологическую игру, Силла развлекался тем, что учил компьютер читать стихи, Имрай делался все молчаливее и подолгу сидел у себя в каюте. Иногда он громко спорил с кем-нибудь из членов экипажа. Квент незаметно изучал корабельную проводку и сумел за все время не разозлить Моргана. Жизнь вроде бы налаживалась.

На Дальней базе это ощущение только укрепилось. Они удивительно быстро обменялись почтой и выгрузили челнок. Помрой даже сменил рубашку. Он с другими членами экипажа отправился в гости на другой пэка, «Джаспер Бэнкс», который возвращался с дальнего патрулирования. Мисс Эпплби ушла к начальнику склада, который обещал набор чунгских перламутровых бокалов для нее и ящик икры для кают-компанейского стола. Квента не тянуло гулять по убогой маленькой станции. Он решил выйти и проверить внешние антенны.

Он одевался, когда услышал, что остальные возвращаются на борт, и, поднявшись в рубку, увидел, что они готовятся к отлету.

— Зовите Эпплби, — буркнул Имрай. — Мы стартуем сей минут.

Следующий отрезок пути включал периферийные колонии Прииск, Тунецу и Сопвич. За время старта офицеры обменялись лишь несколькими словами; как только вошли в режим тяги, Имрай удалился из рубки.

Короткий перелет до Прииска прошел в сгущающемся молчании. Имрай не выходил из каюты. Остальные были на взводе. Только Помрой сделался разговорчивее обычного — он постоянно требовал у Эпплби отчетов о капитанском здоровье.

— Говорит, сердце беспокоит, но не позволяет мне принести меданализатор, — сообщила та. — Кушает, правда, хорошо.

— Ему скоро на пенсию, — покачал головой связист.

На Прииске Имрай в рубку не вышел. По пути к Тунеце он вызвал Квента к себе в каюту.

— Дела мои плох, — хрипло произнес он, когда Квент просунул голову в эластичный клапан. Урсиноидная морда выглядела осунувшейся, шерсть стояла дыбом. — Принимай командование, сынок.

Он слабо повел рукой и уронил пустой поднос.

— Сэр, думаю, вы должны позволить мисс Эпплби принести аптечку.

Имрай застонал:

— От старости лечений нет. Маленький таблетки я пробовай. Польза нулевой.

— Мы вернемся на Дальнюю базу, там есть больница.

— Что там делай? Только мучай меня, я знаю. Мой народ — кончай быстро. Ты капитан. Я сказал Моргану тебя слушать.

— Бы приказываете мне занять должность и. о. капитана?

Имрай кивнул. Его взгляд лихорадочно блуждал.

— Но…

— Никакой «но». Ты капитан.

Имрай закрыл глаза и шумно задышал.

Квент разглядывал его, кривя губы.

— Есть, сэр, — произнес он наконец. — Я поручу Моргану занести ваш приказ в бортовой журнал.

Квент спустился в шахту «Розенкранц». Его первое командование. Все желваки на его лице, которые вроде бы разгладились, теперь вернулись, еще более жесткие, чем прежде.

Остальные приняли новость молча, и только Силла теперь ехидно обращался к нему исключительно «и. о. капитана». Морган честно исполнял обещание Имрая: он по-прежнему не отвечал, но во время маневров на орбите Тунецы энергию подавал безупречно. Квент хмурился все больше.

Он завел привычку бродить по кораблю в неурочное время, спал мало и плохо. Теперь они были на самом дальнем отрезке маршрута, шли по периферии сектора к Сопвичу. По правому борту от них лежала непатрулируемая и по большей части неизведанная галактика. Квент часами просиживал за сканерами. Прежде он видел дикий космос из рубки мощной и практически неуязвимой «Адастры». На сканерах пэка с четырьмя крохотными ракетами и единственным метеоритным щитом космос выглядел значительно более диким.

Ему приснилась нуклонная буря, и он встал заново проверить сенсоры.

Всегда слышу, как море шумит,
Грустно, как птица одна …

Квент застонал и натянул капюшон кокона на уши, чтобы не слушать механический бубнеж из рубки. Силла учил компьютер переводить стихи на его родной терра-французский. Затем бубнеж сменился неразборчивой перебранкой.

Квент вздохнул и вылез из кокона. Приближалась его вахта, и скоро им предстояло выйти на орбиту Сопвича.

Помрой, с «грушей» в руке, вылезал из каюты Имрая.

— Как он, мистер Помрой?

Связист затряс головой, заморгал мутными глазами, но ничего не сказал.

В кают-компании мисс Эпплби раскладывала по тарелкам копченый окорок, который выторговала на Тунеце.

— Только кофе, спасибо, — сказал ей Квент.

Она сочувственно улыбнулась, глядя на морщину между его бровями, и упорхнула на свой склад.

Квент взял кофе в рубку, сменил Свенска и Силлу, устало включил кассету с данными. Помрой уселся на свое место и начал клевать носом. В кают-компании спор между двумя лейтенантами то вспыхивал, то затухал.

Внезапно Помрой выпрямился в кресле:

— Сопвич, сэр. Кажись, у них там нехорошо.

— Что именно нехорошо, мистер Помрой?

— Пока трудно сказать. Все больше помехи.

Сопвич был негуманоидной аффилированной планетой, которая на местном языке звалась Щольфуильда. Коренных жителей описывали как маленьких, робких, розовокожих, двуногих, вероятно, обоеполых с ткацко-гончарной технологией. Там был человеческий хабитат, но не было людей.

— Похоже, на них напала орда грабителей-чудовищ, — доложил Помрой. — Говорят, прибыли на небесной ладье… минутку, сэр. — Он сощурился, прислушался. — Насчет чудовищ, сэр. Похоже, это люди.

— Люди?

— По тому, как эти обосеки их описывают, сэр. Вроде нас.

— А что они делают с обо… с сопвичанами?

— Как я понял, едят их, сэр.

— Едят их, мистер Помрой?

Связист кивнул. Квент нагнулся над шахтой и позвал Свенска. Когда показалась голова ящера, Квент спросил:

— Какие межзвездники-гомосапиенсы могли высадиться здесь с целью напасть на местных и… э… употребить их в пищу?

Свенск задумчиво приподнял глазные мембраны:

— Вы, наверное, о кондорах?

— Кто такие кондоры?

— Кондоры, как они себя называют, предположительно сокращение от «конкистадоры» или «кондотьеры», банда людей, численность неизвестна, база неизвестна, владеют по меньшей мере пятью звездолетами, — проскрипел Свенск. — Наблюдавшиеся до недавнего времени лишь в Десятом секторе, они…

— Одна из маленьких проблем нашего сектора, — ухмыльнулся Силла. Он запрыгнул на свое место и начал точить когти. — Недостойная внимания Академии.

— Штурман, разведочную орбиту, пожалуйста. Мистер Свенск, давайте попробуем как можно скорее определить координаты их корабля. Мистер Помрой, спросите, где небесная ладья, насколько она велика, сколько нападающих и как они вооружены.

Сопвичский связист полагал, что «ладья» села где-то к северо-востоку от портового города. Она была больше и ярче солнца, и чудищ на ней — по меньшей мере пять раз число пальцев на руке. Они изрыгают бесшумные сжигающие молнии.

— Значит, тридцать, — сказал Помрой. — Из оружия у кондоров могут быть лазеры, огнеметы, гранаты, пара реактивных установок. Обосеки ничего не смыслят в звездолетах и оружии, сэр. Сами умеют разве что камнями кидаться.

Они так и не отыскали корабль кондоров, когда городская область Сопвича погрузилась в темноту. Сопвичский связист на поверхности говорил со все большим чувством.

— Он говорит, чудовища наступают, сэр, — доложил Помрой. — Слушайте.

Водер взревел, выдал несколько воплей и умолк.

— Все, сэр. Ему конец. Ну, нам там делать нечего. Надо составить рапорт и лететь дальше.

— Мистер Свенск, что там за поле? — задумчиво спросил Квент.

Ящер сосредоточенно настраивал сенсоры.

— Мистер Свенск, поле годится для приема кораблей?

Свенск вскинул голову:

— Очень примитивное. — Он пожал плечами.

— Штурман, — ледяным голосом произнес Квент, — посадочную траекторию к полю, пожалуйста.

На него смотрели три пары округлившихся глаз.

— Посадочную? — Силла облизнулся. — Исполняющий обязанности капитана, вероятно, не знает, что патрульные катера…

— Я осмотрел нашу систему, мистер Силла. Она полностью исправна. На случай, если вы беспокоитесь, во время учебы я сажал аналогичные суда.

— Но, сэр, — запротестовал Помрой, — как же Морган? Он ох до чего не любит садиться на планеты.

Квент глянул на водеры и прочистил горло.

— Мистер Морган, на этой планете чрезвычайная ситуация, и нам надо произвести посадку. Я рассчитываю на ваше сотрудничество. Мистер Силла, курс готов?

— Задан! — рявкнул Силла сквозь зубы.

Квент включил вспомогательные ускорители и только начал программировать автопилот, как из водеров вырвалась знакомая какофония.

— Мистер Морган, — Квент постучал по микрофону, — прекратите шум. Нам необходимо сесть, вы понимаете? Я захожу на посадку!

Какофония усилилась, к ней добавился треск, индикаторы замигали. Свенск нагнулся выключить свои провода.

— Прекратите, Морган. Прекратите. Я либо совершу посадку, либо разобью корабль. Слышите? Из-за вас мы разобьемся.

— Во имя Пути! — взревел из шахты Имрай. — Что?

— Наш долг — совершить посадку, сэр, — ответил Квент. — На планете чрезвычайная ситуация.

Имрай, зажимая лапами уши, вбежал в рубку и вытаращился на Квента.

— Приступаю. — Квент перевел корабль в режим ручного управления.

Имрай схватил микрофон.

— Морган, Морган, это я, сынок, — басовито заворковал Имрай. — Будь умник, Морган, нам надо себя сажай. Клянусь, только на один маленький минутка — корабль не имей никакой вред. Морган? Ты слышь? Морган, сынок, слушай Имрая. Десять метров сверхпроводника я тебе дарить! Кароший-кароший!

Оглушительный вой перешел в мяуканье.

— Ты дашь нам сажайся карошо, Морган, вернт!

Молчание. Имрай стукнул себя кулаком в грудь и уронил голову.

— Чересчур, сынок, — сказал он и ушел в шахту.

— Отсчет до автопилота, — сказал Силла.

Квент лихорадочно вбивал цифры. Началось торможение, навалилась перегрузка. На экранах стремительно вращалась аридная, непримечательная планета.

Автопилот вступил бесцеремонно, повел их вниз по спирали и посадил — со встряской, но нужной стороной вверх. Когда пыль рассеялась, они увидели залитое лунным светом поле и, чуть поодаль, россыпь домиков возле антенного комплекса. Огни не горели.

— Все смылись, сэр, — заметил Помрой. — До утра тут делать нечего.

— Мистер Помрой, вы говорите на местном языке, — сказал Квент. — Я буду ждать вас у грузового люка. Приготовьте сани.

— Но, сэр…

— Мистер Свенск, я правильно понимаю, что на этой планете нам не потребуются скафандры или респираторы?

Свенск шумно вздохнул.

— В них нет нужды, — прокаркал он.

Они молча пошли за Квентом. Тот достал два полевых ранца и два баллистических ручных лазера. Потом открыл оба шлюза грузового люка и велел Помрою залезть в аэросани.

— Мистер Силла, вы принимаете командование кораблем. Один из вас должен постоянно находиться в рубке. Если мы не вернемся к рассвету, проведите разыскные мероприятия, какие сможете осуществить, не подвергая опасности корабль. Если помочь нам без риска для корабля будет невозможно, стартуйте немедленно и сигнальте Дальней базе. Вы поняли?

Силла выпучил глаза:

— Понял, исполняющий обязанности капитана! — Он небрежно отдал честь.

Свенск наблюдал молча, сила тяжести вдавила его голову в плечи.

Квент вывел сани на лунный свет. Под ними лежала ровная, заросшая кустами местность с редкими сухими руслами. «Город» состоял из горстки похожих на ульи строений вокруг центральной площади. Квент завис над освещенным факелами зданием, местным святилищем. Никакого движения видно не было.

— Здесь разрушений нет. Мы спустимся и поговорим с вождем.

— Осторожней, сэр, — встревоженно предупредил Помрой.

Они сели на площади и постучали в дверь самого большого дома-улья. Наконец на их стук и крики показался маленький кругленький сопвичанин, с ног до головы закутанный в сверкающее одеяние.

— Скажите ему, что мы друзья. Где вождь?

Привратник, звеня одеянием, на четвереньках умчался прочь. Внутри глиняный улей был пронизан лабиринтом коридоров, сплетенных из лозы и сплошь украшенных цветной бахромой и кусочками металла. Туземец вернулся, поманил за собой, и они вслед за ним пробрались плетеным туннелем в комнату, где в нише под фонарем сидел еще более толстый сопвичанин в еще более сияющей мантии. Потолок был такой низкий, что даже Помрою пришлось сидеть на корточках.

Он забулькал, обращаясь к вождю, тот отвечал коротко, время от времени всплескивая передними конечностями, — сверкающее одеяние при этом металлически побрякивало.

— Налетчики, — перевел Помрой, — Сожгли несколько хуторов к северо-востоку от города и утащили тамошних жителей. Позже пастухи видели, как они жарят и едят пленников возле своего корабля.

— Ясно, — сказал Квент.

Он кивнул вождю, они выбрались наружу, сели в сани и с ревом устремились на северо-восток.

За городом кустарниковая местность тянулась до длинной столовой горы; все было ярко освещено луной. Кое-где среди огородов, разрезанных сетью оросительных каналов, торчали дома-ульи.

— Где сожженные хутора? — Квент внимательно вглядывался в равнину. — Где корабль?

— Осторожнее, сэр, — взмолился Помрой. — Эти кондоры — настоящие черти. Если они нас заметят…

Квент снизился и начал прочесывать местность по сетке. Когда он пролетал над хутором, из домика высунулось несколько голов.

— Они до смерти напуганы, сэр. Думают, мы — кондоры. Печально.

— Напуганы, — повторил Квент. Он нахмурился, глядя на озаренный луной горизонт. — А это что?

Помрой нервно заерзал:

— Сгоревший хутор, отсюда видно. Можно туда не лететь.

Квент сделал круг над пепелищем, затем резко посадил сани, спрыгнул в золу. Через мгновение он уже вновь поднял сани в воздух и схватил микрофон:

— Квент — «Розенкранц». Я нашел их корабль.

Микрофон затрещал. Квент ловко отвел руку Помроя и завладел его лазером:

— «Розенкранц», вы меня слышите?

— Где корабль, исполняющий обязанности капитана? — спросил Силла.

— Примерно в пятидесяти километрах к востоку от поля, в каньоне, — сказал Квент. — Кроме того, я вижу отряд, который направляется в нашу сторону. Они вооружены. Они меня заметили. Теперь слушайте: вы немедленно передаете сигнал на Дальнюю базу и готовите корабль к старту. Я вступлю в бой с отрядом. Повторяю, сигнальте Дальней базе и задрайте люки. Меня обстреливают. Отбой.

Оттолкнув Помроя в угол саней, Квент вырвал из микрофона провода и на полной скорости развернул сани к палю.

— Сэр… лейтенант Квент, сэр, не надо…

Квент его не слушал. Он выключил мотор и теперь скользил по краю поля чуть выше кустов. Они бесшумно подлетели к кораблю, обогнули посадочную опору и оказались перед Силлой и Свенском, которые стояли в открытом люке.

Квент с лазерами в обеих руках выпрыгнул из саней:

— Вы послали сигнал, как было приказано, мистер Силла?

Лютроид пожал плечами:

— Но о чем было докладывать, исполняющий обязанности капитана?

— Именно, — отрезал Квент и, сунув лазеры за пояс, двинулся в рубку.

Остальные последовали за ним.

Имрай сидел в командном кресле. Он молча смотрел на Квента, скрестив руки на массивной груди.

— Чувствуете себя лучше, сэр? — резко спросил Квент. Он круто повернулся и, выставив челюсть, придвинул лицо к самой морде Силлы. — Я скажу, почему вы не послали сигнал на базу. И почему вы двое прохлаждались в открытом люке, хотя я приказал задраить корабль. Потому что вы прекрасно знали: никаких разбойников нет.

Он прислонился спиной к экрану и вытащил из-за пояса лазер:

— Никакого корабля! Никаких кондоров. Всё — один сплошной фарс, и вы все в нем участвуете. Вы, вы — паяц Помрой и вы — капитан Имрай! Что вы пытаетесь скрыть? Контрабанду? Вымогательство? Или мне это придется из вас выколачивать?

Он услышал шорох, увидел, что Свенск тянется к регуляторам своего костюма.

— Нет, нет, Свенка! — прорычал Имрай. — Драка нам нужна нет. — Он тяжело мотнул головой. — Мы есть гешпрюхтет. Я говорить вам, ребята. Кондоры — плохой идея.

— Да от ваших кондоров с самого начала за километр разило лажей. Позвольте вам кое-что сказать, господа. — Квент погрозил Силле лазером. — Вы потешались над моим образованием, но одного вы про Академию не знаете, мои мохнатые друзья. В бытность кадетом меня гнобили и чморили эксперты. Эксперты! — Его голос взмыл вверх. — Каристо, что мне пришлось вытерпеть! А вы, господа, жалкая кучка любителей. Тридэшники!

Он фыркнул, презрительно обводя их взглядом. Все молчали.

— Вы думали, я не просек, когда вы поручили мне корабль? Что вы хотите испортить мне характеристику? Здесь, на Сопвиче, — я должен был пролететь мимо, да? А вы… — Он направил лазер на Помроя. — Вы бы смухлевали с бортжурналом, и вышло бы, что я отказался помогать негуманоидам против людей, да? И пошел бы под трибунал. Но зачем? Мне не так долго оставалось служить на вашем корабле — для чего вам было еще и губить мою карьеру? — Он оскалился. — Мой отец. Шантаж. Вы тут что-то скрываете. Я разберу ваш корабль по винтику прямо здесь, на планете. Капитан, в бортжурнале есть запись, что вы не можете исполнять свои обязанности по состоянию здоровья. Вы не предусмотрели такое, когда тщательно все подстраивали.

Они смотрели на него во все глаза. У Силлы зрачки расширились, сузились.

— Я тебе скажу, умный мальтшик, — просопел Имрай и почесал грудь. — Сынок, ты делать ошибка…

Из машинного отделения раздался истошный визг. Имрай резко повернулся. Застегнул ремни.

— Не волнуйся, сынок.

— Ни с места! — заорал Квент.

Силла и Помрой юркнули за свои пульты. Свенск исчез В шахте.

— Я сказал «ни с места». — Квент взялся за рубильник. — Корабль останется здесь.

— Сядь, сынок, сядь, — пророкотал Имрай. — Сейчас есть опасно, клянусь Путем. Не стартуй — теряй корабль.

— Это правда, сэр. Мы погибнем, если вы не дадите нам взлететь.

Силла лихорадочно молотил по клавиатуре. Шерсть у него встала дыбом. Лязгнул грузовой шлюз.

— Если это очередной… — проскрежетал Квент. Он отпустил рубильник и начал, держа лазер наготове, одной рукой застегивать ремни.

Имрай хлопнул лапой по пульту, и «Розенкранц» взмыла в небо. На них навалилась невидимая гора перегрузки.

— Обратный сторона луны, Силл, — просипел Имрай.

— Ладно. Что происходит?

— Кондоры, — сказал Помрой.

— Вы не угомонились со своим розыгрышем?

Свенск выполз из шахты и метнулся к своему пульту, задев лазер Квента. Луна на экранах стремительно увеличивалась. Они пронеслись над терминатором в темноту.

— Кондоры, по правде, сынок, — сказал Имрай. — Застанут корабль на планете — нам капут. Может, расплата. Ребята, они нас учуяли?

— Полагаю, возможно, нет. — Свенск уже не щелкал, а говорил с безупречным акцентом Галактической Федерации. — Морган засек их еще за горизонтом, а к тому времени, как они долетели до места, наше излучение уже должно было рассеяться.

Квент, хмурясь, наблюдал, как Имрай гасит скорость над темными кратерами луны, в свете которой он исследовал поверхность планеты.

— Это они, — сказал Помрой. — Слушайте.

Рубку наполнили хриплые голоса. Квент различил слово «каврот» на грубом галактическом. Кавротами звались мелкие летающие рептилии, омерзительные существа, которые заводятся на грязных грузовозах.

— О нас говорят, — ухмыльнулся Помрой. Его бороденка больше не тряслась. — Кавроты — это мы. Впрочем, непохоже, что они нас засекли.

Он выключил водер.

— Тормозное излучение, — сказал Свенск. — Похоже, садятся.

Квент с лазером в руке подошел к ящеру и встал у того за спиной. Свенск не поднял голову.

— Если это очередная подколка…

Он внимательно смотрел на табло. Никто не обращал на него внимания.

— Капитан? — Силла занес кулак.

Имрай засопел, и «Розенкранц» на посадочных турбовинтах бесшумно заскользила к освещенным пикам на восточном горизонте спутника. Силла кулаком показывал Имраю влево, вправо, вниз, вверх, когда впереди показался кряж. Наконец лютроид резко опустил сжатую лапу; Имрай отключил энергию, и «Розенкранц» плавно села под горой, очерченной кристаллическим пламенем, — на самом краю области, невидимой с поля на планете.

— Идут на последний виток, — сказал Свенск. — Отлично. Взорвали антенны на поле. Значит, все наши следы уничтожены. Садятся.

— Из чего можно заключить?.. — спросил Силла.

— Из чего можно заключить, что они либо не знают о нашем присутствии, либо плевать на нас хотели, либо у них есть некий план. Возможно, западня?

— Лучше первое, — сказал Имрай.

— Они собираются выслать отряд. — Помрой включил звук.

Стали слышны хриплые голоса, к которым теперь добавился лязг металла.

Квент положил лазеры рядом со своим пультом.

— Они — люди? — спросил он.

Имрай мрачно кивнул:

— Это расплата, парни. Они тут делать шкоды.

— Будут есть туземцев?

— Может, лучше бы так, — пробурчал Имрай. — Нет, мы не знаем, чего они делай. Прилетай сюда один раз, сжигай два хутор, быстро улетай. Зачем опять?

— Вспомните мою тогдашнюю гипотезу, — сказал Свенск.

— Пшш! — Силла изобразил звук сковородки на огне.

— Да. Грубо, но эффективно, — кивнул Свенск. — Глиняные жилища будут идеальными горнами, а температуры хватит, чтобы выплавить любой металл.

Помрой заметил недоуменный взгляд Квента:

— Вы видели металл в их домах? Вплетен везде, даже в одежду. В каждом доме, накоплен за века. Им он ни для чего, чисто религиозное. Собирают в ритуальных походах. Иголочки, самородки — все рассеяно крупинками в наносах. Промышленно добывать нельзя. Суть в том, что это тантал, осмистый иридий, может, палладий. Стоит чертову уйму денег. Когда мы нашли сожженные хутора, Свенск осмотрел пепелища. Металла не было. Он предположил, что они вернутся, сожгут город. А эти придурки-сопы бегут туда, когда напутаны. — Он скроил гримасу, не иронически.

— Почему они не попросят туземцев принести им металл?

— Сопы упрямые. Не отдадут. Так проще. И больше в духе кондоров. Они привыкли все брать силой.

— Если так, наш долг — их остановить, — сказал Квент.

— А-ля тридэ? — хохотнул Силла.

— Сынок, — сказал Имрай, — Космические силы далеко. Тут только мы. Что у них там, Свенка?

— В Десятом секторе не ошиблись, — сказал Свенск. — Точно. Они действительно отремонтировали то БСС. Щит уже минуту как включен.

Квент присвистнул:

— Вы хотите сказать, что у них боевое судно сопровождения? И щит тогда фазированный окутывающий — они могут видеть и стрелять прямо через него.

— Кондоры — бравый космолетчик, — сказал ему Имрай. — Всегда начеку. Мы туда сувайся — получай огонь в морду. Похоже, мы сидеть здесь.

— Я себя спрашиваю, — проговорил Силла, — как они намереваются сжечь город?

— Хороший вопрос. — Свенск потянулся. — Хутора, разумеется, сожгли из портативных огнеметов. Метод небыстрый. И скучный. Предположу, что они планируют использовать свой корабль в качестве исполинской паяльной лампы.

— Если они зависнут так низко, то смогут задействовать лишь верхнюю половину щита. Щит БСС состоит из двух полусфер. То же и с сенсорным полем. Ниже тысячи метров полное окутывание невозможно.

— А! — воскликнул Силла. — Их можно атаковать с брюха, нон! Но… мы не сможем незаметно вывести корабль. Аэросани работают только к воздухе… Эх, была бы у нас боевая космоатмосферная капсула!

— Она есть, — сказал Квент.

Все уставились на него.

— Кормовая ракетная башня. Посмотрите у себя в руководстве.

— В руководстве… — тупо повторил Имрай.

— В некоторых пэка первого поколения кормовая ракетная ячейка отсоединяется и превращается в модуль, пригодный к ограниченным действиям в атмосфере, — процитировал Квент. — Хвостовое оперение закреплено на корпусе впритык. Надо отвинтить стабилизатор и развернуть — получится дельта-крыло. Я проверял — все на месте. Вы когда-нибудь обращали внимание, что там кожух и замок?

— Фантастика, — сказал Свенск. — Теперь, когда вы сказали… но как там с двигателями?

— После того как капсула готова к старту и пилот внутри, вы ставите на нее аварийный ускоритель с турбовинтом. Желательно запасной, если он у вас есть… как вы знаете, мое знакомство с кораблем закончилось у переборки машинного отделения, — горько добавил он.

— Сынок, твой руководство все это говорит? — спросил Имрай. — Эта штука работай?

— Безусловно, в руководстве это написано, — буркнул Квент. — Откуда мне знать, работает ли она?

Силла облизнул морду:

— То есть можно разогнаться с дальней стороны луны, спуститься при выключенном ускорителе — размер такой маленький, что не заметят, — и затормозить ниже их горизонта. Приблизиться бесшумно, над землей, на турбовинтах, а как противник поднимется — бабах! — Он прыгнул к шахте. — Давайте посмотрим на это чудо!

В трюме Квент показал им старые рычаги отстыковки башни, давно загороженные стойками для почтовых капсул.

— Интересно, выдержит ли ортогональную траекторию? — произнес Свенск.

— Термосплав. — Квент пожал плечами. — Если дельта-крыло не отвалится.

— Кому-то будет плохая смерть. — Имрай с подозрением заглянул в башню. — Для двигатели надо уговорить Морган. Пфуй!

— Делать мне пакости вы его уговорили легко, — заметил Квент.

— Не, это у него от природа, — просипел Имрай, ковыляя к микрофону.

— Когда-нибудь этот чудик встретит кондора и поймет, кто его настоящие враги, — донесся из рубки голос Помроя. — Они сейчас в городе. Грабят. Это даст нам время.

— Итак, скафандры! — крикнул Силла с лестницы.

За час тяжелой работы в трюме они отстыковали башню и повернули стабилизатор. Старый герметик остекленел, но в целом сборка прошла на удивление легко.

— Эта штука обгорит, — сказал Квент. — Ну и драндулет!

— Аэродинамика булыжника, — пробормотал Свенск. — Может, закрепить в этих отверстиях парашюты? Максимально возможное количество.

— Мотор прибыл! — Силла высунулся из орудийной башни и повернулся к Имраю, который толкал блок ускорителя, завернутый в рабочий щит.

— Два большой наноконтур я должен добывать, — проворчал он, пока они общими усилиями гасили инерцию тяжелого блока и пристраивали его вровень со шлюзом орудийной башни. Имрай заглянул внутрь. — Силл, ты нашел, где ею управляй?

— Там загадочная с виду вторичная панель на ракетной консоли, — заметил Свенск. — С подключением силовых кабелей все становится ясно. Я справлюсь без труда.

Он длинными пальцами потянулся к регуляторам термоко-стюма.

— Болван! — Силла проскользнул между Свенском и башней. — Это что, болото, где сражаться перегретым змеям? Отступись — от тебя проку будет меньше, чем от муравьев. Полечу, разумеется, я.

— Так. — Имрай посмотрел на Квента, который подошел с другой стороны. — Ты тоже желай лететь?

Квент ухватился за люк:

— Я — самая очевидная кандидатура.

— Карош, — сказал Имрай. — Смотри туда.

Он лапой в огромной перчатке похлопал Квента по плечу и резко толкнул. Тот отлетел к Силле и Свенску. Когда все трое распутались между собой и снова поглядели на башню, Имрай уже втиснулся в нее, заняв тесное пространство почти целиком.

— Крепи двигатель, ребята, — раздалось в их шлемах его бодрое рокотание. — Береги руки, горячо. Силл, ты задай мне кароший курс, вернт?

Три лейтенанта угрюмо присоединили двигательный блок, привинтили и закрепили термопеной дополнительные парашюты, после чего вернулись в рубку.

— Обвел вас вокруг пальца? — хмыкнул Помрой. Он посерьезнел. — Они все еще разносят жилище вождя. Может, мы неправильно угадали их планы?

На экранах возникло суденышко Имрая — оно по восходящей траектории летело над темным лунным пейзажем.

— Свенск, объясни ему, как управлять. — Силла склонился над своим пультом. — Ему надо перейти на азимут тридцать, направление два-восемнадцать, или он вылетит прямо на них. Я сейчас рассчитаю параметры включения.

— Иа, йа, — раздался голос Имрая. Капсула на экране сменила курс. — Свенка, тут розовый кнопка зачем?

— Капитан, — вздохнул Свенск, — если вы прежде посмотрите на индикаторы справа…

— По крайней мере, турбовинты работают, — заметил Квент.

— Все на догадках, — взволнованно бормотал Помрой.

Свенск передавал указания, которые урсиноид послушно повторял:

— Когда стрелка будет на один-один-пять, убедитесь визуально, что вы от них сразу за горизонтом. Не применяйте никакую энергию, пока не будете на две единицы ниже горизонта. Капитан, это крайне важно. Дальше вы на ручном управлении. Тормозите со всей силы, следите по табло, чтобы не выйти за допустимый предел…

— Дальше я знаю, — перебил Имрай. — Заботьтесь о корабль. Пора, верит!

— Пора, — сказал Силла и махнул Помрою.

— Геспрю-у-у… — взвыл водер, прежде чем Помрой успел его выключить.

— Что это значит? — спросил Квент.

— Я так и не выяснил, — ответил Свенск. — Какой-то загадочный млекопитающий ритуал.

— Наш капитан в молодости служил плазмометчиком, — сказал Силла Квенту. — Хотя вы, возможно…

— Я о них слышал, — ответил Квент, — но думал…

— Так и есть, — вставил Помрой. — Смертность девяносто девять процентов. По сути, летающие бомбы. Так что с этой штукой он управится.

— Он выйдет из лунной тени и окажется в поле их сенсоров через пятнадцать секунд, — заметил Свенск. — Хочется верить, что он не забудет деактивировать всё…

Помрой включил водер. Они услышали, как Имрай напевает себе под нос, несясь к планете на полной тяге. Силла слал бесполезные сигналы отключения двигателя. Пение звучало попрежнему. Помрой зажмурился. Силла еще яростнее застучал по клавиатуре. Свенск сидел неподвижно.

Звук исчез.

— Эмиссия прекратилась. Курс выглядит правильным, — сказал Свенск. — Предлагаю занять максимально защищенную позицию и послать сигнал Дальней базе.

— Турбовинты, мистер Морган! — скомандовал Квент.

Силла поднял кулак, и Квент, следуя его движениям, посадил корабль в глубокий кратер, борта которого должны были предотвратить рассеивание межзвездного сигнала.

— Если повезет, — сказал Помрой, — жестянка с базы будет тут через три дня плюс-минус неделя. Им останется только вывезти ошметки. Ошметки точно будут — от кого-то. Давайте снова переберемся туда, где их будет слышно.

Они перелетели обратно к горизонту. Судя по поведению кондоров, те еще не заметили Имраев метеор. Не выказывали они и намерения сжечь город корабельными двигателями. Луна вместе с «Розенкранц» ушла за горизонт поля, так что им пришлось оторваться от поверхности и вылететь на слепящее солнце. У Квента заболели глаза; он остро почувствовал, что последнюю неделю почти не спал.

— Нам бы один рывочек к планете, — нетерпеливо произнес Силла. — Как скоро, мой научный змей?

— При выключенной тяге… они смогут поймать импульс такой интенсивности с нашей нынешней орбиты по меньшей мере за сто градусов планетного вращения, — сказал Свенск. — Вы согласны, Квент?

Квент устало кивнул:

— А у БСС ускорение примерно вдвое больше нашего, ракетный диапазон — в шесть раз больше. Они от нас мокрого места не оставят. Безнадежно.

Он повторял это в третий раз.

Лютроид сплюнул и положил локти на пульт. Помрой сидел неподвижно, прикрыв ладонями наушники.

— Эмиссия, — внезапно сказал Свенск. — Имрай над планетой и тормозит.

— Чертов корабль даже не шелохнулся, — сказал Помрой. — Они по-прежнему переговариваются с наземным отрядом.

— Все еще тормозит. Я только что сообразил, где можно было закрепить еще два парашюта.

— Лучше бы еще два гравитационных ремня, — сказал Силла. — Он ненормальный.

— Плазменщики, — заметил Помрой.

— Там искажение, которое я не могу компенсировать, — пожаловался Свенск. — Он очень близко к их горизонту… О! Кажется, он сумел изменить курс.

— Корабль не собирается взлетать, — психовал Помрой.

— Если б только я мог убрать эту злосчастную помеху, — говорил Свенск. — Полагаю, он идет на турбовинтах. Но движение беспорядочное.

— Может быть, нашел ущелье. — Силла мял лапами пульт.

— Снова к полю, — сказал Свенск. — Теперь гораздо ближе. Как бы он не забыл дождаться, когда они взлетят.

— Старый маньяк выскочит прямо на их экраны, — простонал Помрой.

— Пока мы сидим здесь, — буркнул Силла.

— Если это тот каньон за полем, — сказал Квент, — он может проскользнуть под щитом. Если они не смотрят в ту сторону. Цель довольно крупная. Может…

Силла резко повернул голову:

— Он будет стрелять.

Квент посмотрел в желтые глаза лютроида:

— Могу я на это рассчитывать, мистер Силла?

— Ускоряется вдоль той же линии, — объявил Свенск. — Кошмар.

Вот оно! — заорал Помрой. — Задраивают люк. Ну же, гады! Быстрей!

— Через какое время он окажется на их линии зрения, мистер Свенск?

— Ужасно… на уровне поверхности — максимум через две минуты. Слишком близко. Они точно его заметят.

— Мистер Силла, включите мне ручное управление, — сказал Квент. — Если вы сможете выдвинуть боевые лазеры, это поможет делу. Готовы, мистер Морган?

Лютроид скакнул через него и юркнул в шахту.

— Держитесь крепко и предупредите Эпплби! — крикнул ему вдогонку Квент, вбивая данные для ускорителя. — Если Имрай сумеет попасть, куда целит, мы их отвлечем. Если нет…

Он дернул рычаг, и ускорение вдавило их в кресла. Планета на экранах росла и стремительно вращалась.

— Мы в поле их сенсоров, — выдохнул Свенск. — Думаю…

— Они взлетают. — Помрой распластался на своем пульте. — Увидели нас.

Квент завел «Розенкранц» на виток в верхних слоях атмосферы. Помрой силился повернуть тумблер. Рубка наполнилась воплями кондоров. Завыла сирена.

Водер умолк. Мгновение Квент думал, что у него лопнули барабанные перепонки, но, когда перегрузка уменьшилась, он услышал, как остальные вдохнули.

— Их щиты, кажется, разрушены, — сказал Свенск. — Полной уверенности у меня нет, но…

— Есть! — заорал Помрой. — Их двигателю каюк… Погодите… включили аварийный… Послушайте, как орут.

С корабля кондоров донеслись нестройные крики.

— Где Имрай? — Квент включил тормозную установку, их снова тряхнуло. Силла выбрался из шахты, уцепился за кресло Имрая. — Где он?

— Я не могу так быстро, — возмутился Свенск. — Результирующая…

— Слушайте. — Помрой включил улюлюкающий рев. — Денебский национальный гимн. — Он, ухмыляясь, плюхнулся обратно на сиденье. — Можно его забирать — их кораблю крышка. Пока они таращились на нас, он снес им шарнир посадочной опоры. Видать, прошел ровнехонько под ними!

Квент чуть не подпрыгнул от мощного удара по спине. Силла, ухмыляясь, скакнул назад в шахту. Свенск выгнул шею — его роговой клюв не позволял улыбнуться.

— С ним все в порядке? — спросил голос Эпплби. — Я приготовила горячие тартинки с вареньем.

— Так это была аномалия, — сказал Свенск. — Потрясающе. Инстинкт кормления у самок человека.

— Очень кстати, — заметил Помрой. Он дернулся к пульту. — Святой космос…

— Что такое?

— Нас вызывает «Джаспер», — ответил тот. — Летят сюда. Пятью минутами раньше, и нам бы всем кранты.

Он обмяк в кресле и потянулся за «грушей».

— Клянусь Путем, — загремел из водера голос Имрая. — Забирайте меня, или я шпрюхер и вас тоже.


К тому времени, как ракетный модуль пристыковали обратно и вер нули Мор гану двигательный блок, Квент падал с ног от усталости. Он наскоро проверил лазерные люки и пошел вслед за всеми в рубку, где Помрой разглядывал покалеченный корабль кондоров.

— Я принимаю вахту, сынок. — Имрай развалился в командирском кресле, блаженно почесывая мех. — Надо наблюдай в оба глаз. Некарош, если они стартуй до того, как прилетай корабль с база.

Он сунул в рот тартинку.

— Все готовы услышать плохие новости? — Помрой развернулся к ним. — Помните журналиста «Галактических новостей», от которого мы сбежали с Дальней? Он на челноке. Летит сюда.

Имрай подавился.

— Хочет взять интервью у вас. — Помрой указал на Квента. — И у Эпплби.

Квент закрыл глаза:

— Чтоб ему… Почему они не могут оставить меня в покое? — Он машинально взял со своего пульта лазер.

— Сын адмирала Квента дает бой пиратам-кондорам, — криво усмехнулся Помрой, — а невеста адмирала Котсворта его ободряет? Сногсшибательная новость.

— Паршиво, — заметил Свенск.

Силла барабанил когтями.

Все смотрели на Квента.

— Что ты ему говорить, сынок?

— Что я им скажу? — устало пробормотал Квент. — Скажу, что на корабле раскардаш, в компьютере белиберда… в машинном отделении бардак… — Он заговорил громче. — Инженер — чудик, который запугал вас так, что для любого маневра его задабривают взятками. Офицеры — любители убогих розыгрышей, капитан — маньяк, прибегающий к физической силе, а из людей здешнюю жизнь могут выдержать только небритый алкаш и чокнутая бабенка, которая забивает сенсоры стряпней и нижним бельем, и… Хейсу Каристо! — Он потер шею. — Мой первый корабль. Слушайте, я пойду спать, ладно?

Он толкнулся и поплыл к лестнице.

— Ты им так говорить? — расплылся в улыбке Имрай. — Летающий бардак?

— Да нет, конечно. С чего мне так говорить? Это же неправда.

Он потянулся к шахте и наткнулся на жесткую лапу Имрая.

— Сынок, надо.

— Что?

— Говори, с нами уживать никак. Хочешь на другой корабль. Надо! — Имрай трясся от волнения и тряс Квента.

— Погодите… минуточку. — Квент высвободился из его лапы. — Именно это вы пытались мне внушить, верно? Но зачем? — Он нахмурился, глядя на остальных. — Зачем? Я же за интеграцию, черт возьми!

— Именно в этом и заключена проблема, — сказал Свенск.

Имрай хлопнул себя по ляжке.

— Кто, по-твоему, строить этот корабль?

— Судя по конструкции, люди…

— Люди только доделка. А строил изначала народ Свенка. Был часть их флота. Космические силы говорить, бессрочная аренда. Космические силы приходить заключать договор. Забирать мелкие суденышки. Даже муравьи имей как-то тип звездолет, вернт, Свенка?

— Скорее капсулы, как я понимаю. — Ящер скрестил длинные ноги.

— Кароч, чего-то имей. Сынок, ты думаешь, как твой отец говорить, все энги хотят интегрировать себя в Космический силы?

— Ну, хм. Партия галактического равноправия, — ответил Квент.

— Йа, йа, — кивнул Имрай. — Факт, есть энги, хотяй быть официрен на большой звездолет. Другой факт, есть энги, хотяй сидеть в Галактический совет. Но здесь не так.

Он откинулся в кресле, сложил руки.

— Мы, мелкие суденышки, — изначала энги. Мы летай на них давным-давно. Очень давно. Еще тут сектор не был, мы уже патрулируй, верно, Силл? Если с нами люди, то лишь отдельный люди. Один там, другой тут. Пом знает. Но не мы интегрируй себя с вами. Вы интегрируй себя с нами.

— Браво! — воскликнул Силла.

— Абсолютно точно, — проговорил Свенск.

— Но… — начал Квент.

— Капитан хочет сказать, — пояснил Помрой, — что не намерен интегрироваться с Космическими силами. Никто из нас не намерен. У нас свое дело. Они установят свои социологические программы. Директивы. Каналы. Карточки физподготовки личного состава. Ротации. Курсы повышения. Фу! Если проекту интеграции дадут добро, мы все это получим. И… — он навел палец на Квента, — вы, лейтенант, первый испытуемый.

— Даже Морган они пытайся украсть, — гневно пророкотал Имрай.

Квент открыл рот, снова закрыл.

— Мы были уверены в успехе, — сказал Свенск. — Когда выяснилось, что вы — сын адмирала Квента, мы решили, что нам повезло. Думали, легко внушим вам, что мы совершенно неинтеграбельны. — Он вздохнул. — Должен сказать, ваш решительный оптимизм оказался сущим кошмаром.

— Позвольте прояснить Квент, — оскалился. — Вы хотели, чтобы я взмолился о переводе на другое судно? И таким образом, вея программа провалилась бы?

— Именно. — Силла хлопнул лапой по своему пульту.

Остальные закивали.

— А что за комедия тут на Сопвиче?

— Слишком сложный, — просипел Имрай.

— Мы были близки к отчаянию, — сказал Помрой. — Вас оказалось ничем не пронять. И мы решили зайти с другой стороны — состряпать историю, которая убедила бы сторонников галактического равенства, что люди не готовы… — Он отвел взгляд. — Короче, вы сами все поняли.

— Я понял, что вы меня топите, — мрачно произнес Квент. — Просто думал, это из-за моего отца.

— Тут не было ничего личного, Квент, — бодро заверил Сйлла. — Поверьте, мы бы с любым так поступили, нон?

— Но это же безумие! — возмутился Квент. — Как вы могли? Я хочу сказать, понимаете ли вы, что меня к вам определил отец? Он рассчитывал, что в итоге я перейду на его сторону и обеспечу ему политические боеприпасы для борьбы с интеграцией.

— Что скорее благоприятно, не так ли? — Свенск с треском расправил шейные пластины. — Повышение семейной солидарности имеет для приматов дополнительную ценность.

— Кого вы из себя строите, мистер Спок? Я отлично знал, что вы — выпускник Галтеха. Вы должны были прослушать курс об эдиповых конфликтах. И об этике, — ехидно добавил он. — Некоторые приматы высоко ценят истину.

— Но вы должны помочь нам, лейтенант, — настойчиво проговорил Помрой.

— Кстати, — повернулся к нему Квент, — на скольких языках вы говорите? Был какой-то Помрой, автор…

— Лейтенант! Послушайте, мы все поможем вам сочинить перечень ваших обид, который вы представите начальству…

— Вы серьезно? — Он обвел взглядом остальных офицеров. — Вы думаете, что я подтасую мой официальный рапорт? Солгу про вас и про корабль?

— Один маленький нестрашный ложь. — Имрай перешел на воркующий тон, которым разговаривал с Морганом. — Сынок, ты хороший звездолетчик. Спасать корабль, вернт? Ты говоришь, интеграция о’кей — нам капут. Ты же пожалеешь старушку «Рози», сынок?

— Но, черт побери! — взорвался Квент. — Это не просто одна ложь. Это же будет бесконечная история: расследования, повторные расследования; с одной стороны, противники интеграции, к удовольствию отца, повторяют каждое мое слово, с другой — ее сторонники рвут меня в клочья. Я никогда не выпутаюсь. Никогда. Как я смогу служить космическим офицером? — Он устал потер голову. — Простите меня. Я буду говорить как можно меньше, обещаю. Но врать не стану.

Он повернулся к шахте.

— Погодите, Квент, — сказал Свенск. — Шумихи, которой вы боитесь, все равно не избежать. Факты красноречивы сами по себе. «Галактические новости» будут в восторге. «Сын архирасиста ведет негуманоидов в атаку на пиратов-гомосапиенсов». Долгие несмолкающие аплодисменты. Общегалактические каналы показывают героя и его друзей-энгов. Вас номинируют на следующую премию Дружбы. Право, с тем же успехом вы можете поступить, как просим мы.

Квент в ужасе уставился на него:

— О нет. Нет. — Он принялся стукать лбом о лестницу. — Это нечестно. — Голос у него сорвался. — Я думал, в космосе меня забудут. Паршиво быть Ратборном Квентом-младшим, но это еще хуже — до конца дней быть… говорящим попугаем в руках у политиков. Куда бы я ни попал! Любое назначение, вся моя карьера! Как мне служить звездолетчиком?

Имрай покачал головой:

— Плохо, сынок. Похоже, ты есть природный жертва общественный положений. — Он шумно выдохнул и слизнул с кулака джем. — Значит, решение. Ты нам поможешь, вернт?

Квент вскинул голову и выставил челюсть.

— Нет, я уже сказал. Это исключено, — с тоской проговорил он. — Я не для того пошел в космофлот, чтобы играть в игры… Слушайте, разбудите меня к началу следующей вахты, а? Я чего-то здорово устал.

— Иа, йа, — согласился Имрай. — Силл, Свенка, идите то-же. Успеем что-нибудь придумать.

— Забудьте, — сказал ему Квент. — Тут ничего не придумать. Каристо! — Он вздохнул и начал спускаться в шахту. — Как бы мне хотелось просто исчезнуть.

Он вдруг замер, огляделся и шумно выдохнул.

Затем вылез из шахты и забрал лазеры.

Последнее, что осталось в памяти, — он лежит в гамаке, полностью одетый, и держит в руках по лазеру.

Журналист «Галактических новостей» орал на него, толпа напирала. Рубка «Адастры» кишела кавротами. В сон ворвался лязг открываемого шлюза, но на корабле вроде бы все было хорошо, и Квент снова заснул. Теперь ему снилось, что на нем дребезжащая стеклянная форма. Тут кокон потяжелел, и Квент усилием воли выкарабкался из дремы. «Розенкранц» брала раз-гон до полной звездной тяги.

Он нырнул в шахту и столкнулся нос к носу с незнакомой девушкой:

— Ой!

— Здравствуйте, лейтенант, — сказала она. — Завтракать будете?

Это была брюнетка в серебристом комбинезоне.

— Кто… кто вы?

— Я — Кэмпбелл, ваш новый логист. — Она улыбнулась.

— Кондоры. Где они? — Он головой вперед рванул в рубку. — Что происходит?

— Доброе утро, — сказал Помрой.

Остальные подняли взгляд от своих пультов. Все вроде бы пили кофе.

— Куда мы летим? Откуда она взялась?

— Садись, сынок, — ласково пророкотал Имрай.

Брюнетка подплыла и поставила «грушу» с кофе возле его пульта.

— Она кондор?

— Нет, конечно. — Она рассмеялась.

Квент заморгал. Формы под комбинезоном были интересные.

— Я ласточка, — улыбнулась она и исчезла в шахте.

Квент в растерянности отхлебнул кофе.

— Сколько я проспал? Челнок с Дальней базы — прилетел и улетел, да?

— Вряд ли, — фыркнул Помрой. — Раньше чем через тридцать часов он до Сопвича не доберется.

— Но кто караулит кондоров?

— «Розенкранц», кто еще? — с невинной миной ответил Силла.

— Что?! Капитан Имрай, что происходит?

Имрай взмахнул лапой:

— Проблем капут, сынок. — Он блаженно рыгнул. — Мы все решай, да, ребята?

— Господи. — Квент сощурился на них, отхлебнул кофе. — Мистер Помрой, объяснитесь.

— Можете забыть про газетчика и все остальное, — ответил Помрой. — Когда он прилетит на Сопвич, он найдет там «Розенкранц» и мисс Эпплби, но не найдет вас. Никто вас не найдет.

— Почему? — Квент нервно обвел глазами рубку.

— Потому что вы больше не на «Розенкранц», — сказал Свенск. — Ваша идея просто исчезнуть была гениальной. Поскольку мы не могли устранить вас с «Розенкранц», мы просто устранили «Розенкранц» от вас. — Он с удовольствием потянулся. — И все разрешилось.

— Что вы такое сделали?!

— Глядите! — Силла указал на пломбы бортжурнала.

Квент приблизил лицо к ящику, всмотрелся опасливо.

— «Пэка шестьсот сорок тэ, джей-би», — прочел он. — Но это неправда!

— Пэка «Джаспер Бэнкс», так и есть, — хохотнул Помрой. — Мы теперь на «Джаспере Бэнксе», видите?

— Что? — Квент тронул ящик. — Это официальные пломбы. Вы…

— Не волнуйтесь, это на время. Ребята с «Джаспера» были у нас в долгу. Они охотно согласились помочь. Тем более что им хотелось идти прямиком к Центральной. Так что мы обменялись документами и логистами и отдали им почту. И кондоров победили они, выходит.

— Но это…

— Замечательно, — кивнул Помрой. — Газетчик может обыскать «Джаспера» сверху донизу. Там про вас никогда не слышали. Никто же вас на «Рози» не видел, верно? Он решит, что вышла какая-то ошибка. А как же иначе: вот Эпплби, как обещали. Вот кондоры. Придется ему довольствоваться чем есть.

Квент отпил еще кофе. Ощущение было, как будто пытаешься стряхнуть дурной сон.

— А самое замечательное, — продолжал Помрой, — что «Джаспер» — чисто гомосапиенсный пэка. Это окончательно собьет всех с толку.

— Никакой связи с интеграцией, — сказал Свенск. — Партия галактического равенства может идти на все четыре стороны.

— А… а как же Эпплби?

— Надеюсь, эта стряпать не хуже, — пробормотал Имрай.

— С Эпплби все будет отлично. Она никогда про вас не слышала, — заверил Помрой. — Морган отдал ей те кристаллы, на которые она давно положила глаз.

— Но… но они же прилетят на Центральную! Что будет там? Сотрудники. Мой отец…

— Сотрудники, — фыркнул Помрой. — Да пока эти копуши разберутся, что к чему, мы уже поменяемся обратно.

— Но мой отец… Когда мы поменяемся?

— Когда пересечемся, конечно, — сказал Силла.

— И когда это произойдет. Погодите. «Джаспер» же летел дальше с каким-то заданием?

— Верно, — ответил Помрой. — В дикий сектор Трина— дцать-зет. Предполагалось, что патрулировать его начнут позже, но оттуда пришел сигнал бедствия, так что отправили «Джаспера». То есть теперь, выходит, нас.

— Очень далекий, неисследованный участок космоса. — Свенск потянулся. — Увлекательно.

— Новый патруль — кароший работа, — просипел Имрай. — Хочешь быть звездолетчик, сынок, верит Там никто твоя карьера не мешай. — Он с удовольствием почесал широкую грудь. — Программа интеграции? Пфуй! Не догонят!

— Вы хотите сказать, мы начнем патрулировать тот сектор? А они будут патрулировать наш. И когда же мы обменяемся обратно?

— Считая, что наш маршрут примерно в два раза длиннее, — задумчиво начал Свенск, — и предполагая, что они будут примерно держаться графика, период будет стремиться к…

— Не надо.

Квент шумно задышал, двигая челюстью. Напряжение оттолкнуло его от пульта. Он зацепился ногой за спинку своего кресла и повис, глядя на остальных офицеров.

— Моя карьера, — хрипло проговорил он. — Ваша чертова забота… Шестьдесят дней моего первого назначения, и я уже соучастник преступного сговора. Старший помощник на судне, идущем под липовыми документами незаконным курсом в нарушение приказа, — без малейшего шанса когда-нибудь вернуться к легальному статусу. Моя карьера. Да кто мне поверит? Господа, в ваши хитроумные головы не приходила мысль, что это дело подсудное? Что мы все пойдем под трибунал? — Он наклонился вперед и положил руку на микрофон аварийной межзвездной связи между своим пультом и капитанским. — Единственный разумный путь — покончить с этим прямо сейчас. Невзирая ни на что.

Он рывком поднял микрофон.

Все вытаращились на него. Силла прижал уши.

— Не надо, лейтенант, — сказал Помрой.

Квент сжимал трубку. По его мрачному лицу ходили желваки.

— Что там за сигнал бедствия, мистер Помрой?

— Какие-то энгешные проблемы. — Помрой развел руками. — Сигнал оборвался до того, как все удалось выяснить. На «Джаспер» погрузили снаряжение…

— Три аргоновых баллона, ящик грязескреп, универсальное противоядие, — сказала мисс Кэмпбелл из шахты. — И инкубатор.

Она поставила перед Квентом поднос с завтраком и удалилась.

— Тут уж вы сообразите, сэр, — с надеждой хмыкнул Помрой.

Лицо Квента не смягчилось. Он медленно постучал ногтем по микрофону межзвездной связи. Никто не шелохнулся. У Силлы напряглись мышцы ног; Квент свободной рукой взял лазер. Послышалось легкое шуршание. Квент резко повернулся в сторону Свенска.

Ящер оторвал пальцы от костюма и демонстративно потянулся. При этом он задел локтем компьютер.

Стремите, волны, свой могучий бег!
В простор лазурный тщетно шлет армады…

Квент выключил компьютер рукоятью лазера. Поднял микрофон.

— Нет, сынок, не надо, — взмолился Имрай.

Квент набрал в грудь воздуха. Секунду или две «Джаспер Бэнкс», в девичестве «Розенкранц», в гулкой тишине рассекал черные бездны космоса. По рубке плыл аромат жареной ветчины. Напряженное лицо Квента дернулось.

— Кавроты, — проговорил он.

Из его легких вырвался нечленораздельный вой.

Силла инстинктивно взвился в воздух, Помрой юркнул под свой пульт. Все смотрели на Квента. Он издавал странные ухающие звуки, которые никто поначалу не мог понять.

Затем Помрой, ухмыляясь, выбрался из-под пульта, а плечи Имрая затряслись.

Квент все хохотал. Лицо у него было обалделое, как будто он много лет не слышал собственного смеха. Незримые призраки «Адастры», «Южного Креста» и «Сириуса» съежились и унеслись прочь.

— Хорошо, — выговорил он, успокаиваясь. Положил микрофон и лазер на место, потянулся к подносу. — Значит, кавроты. Чья сейчас вахта в этом бардаке?

Перевод: Е. Доброхотова-Майкова

НО МЫ ТВОЕЙ ДУШЕ НЕ ИЗМЕНЯЛИ, ТЕРРА

— Киб’и ваааал йа! Идут, иду-ут! — ворвался в открытое окно кабинета известный всей Галактике многоголосый крик.

Питер Крисмас, рослый человек с коричневой кожей, неторопливо перевел взгляд с трехмерного телевизора на окно.

Мимо трибун, громко гогоча, неслась вереница маленьких ящеров, и украшения из драгоценных камней ослепительно сверкали на них в свете ясного утра — а оно всегда такое здесь, на Планете Состязаний. Ох уж эта Планета Состязаний! Крисмас повернулся к посетителю, в раздражении свертывавшемуся и развертывавшемуся на помосте для приветствий, и лицо его снова стало жестким.

— Вовсе никакой не полет! — возмущался посетитель. — Мы на Ксемосе не называем это полетом!

— Господин Пуридан, — сказал Крисмас, — если кто-то не в состоянии летать выше гор, из этого не следует, что он не летает совсем. Ваши подопечные могут выступить в группе «нелетающих птиц», только если они не летают вообще. Чтоб ни разу крыльями не взмахнули, не пролетели даже двух шагов! Вон полюбуйтесь, пожалуйста, на этого красавца.

И Крисмас показал на передаваемое «трехмерной» изображение, где самозабвенно скакало, помогая себе взмахами крыльев, пернатое со страуса величиной. На лице Пуридана, отдаленно напоминавшем человеческое, появилось выражение оскорбленного достоинства — как у пса, которому предложили сухой корм не высшего сорта.

— Господин Пуридан, — продолжал Питер Крисмас, — понимаете ли вы до конца, что случится, если во время состязаний ваш участник поведет себя подобным же образом? Во-первых, его дисквалифицируют и вы потеряете уплаченный вами взнос, дающий право участвовать в соревнованиях; прахом пойдут также и остальные понесенные вами расходы, а Планета Состязаний обязана будет выплатить компенсацию участникам Тотализатора. Во-вторых, вас наверняка признают виновными в нарушении правил спортивных состязаний, и вам придется также компенсировать материальный ущерб, понесенный другими членами вашего планетарного союза, и они к тому же из этого союза выйдут. В-третьих, не исключено, что из-за нарушения вами правил кто-нибудь пострадает физически, а уж это, можете мне поверить, повлечет за собой необходимость выплатить суммы прямо-таки астрономические; ну а мне, как Главному Распорядителю, придется, естественно, отвечать за то, что ваша команда вообще была допущена к участию в состязаниях. Когда-то, очень давно, подобный случай имел место, потому что мы не были так осторожны, как теперь. Тогда в числе участников бегов с одноместной двуколкой для нелетающих птиц оказался один со спрятанным надувным пропеллером, и проклятущая тварь в прямом смысле слова перелетела вместе с двуколкой через финишную линию и не только поранила трех наездников с других двуколок, но еще и врезалась в зрителей. Почти пять миллионов кредитов понадобилось, чтобы все уладить… секундочку, извините…

Он повернулся к трезвонящему аппарату внутренней связи:

— Да, Хэл?.. Прекрасно, снимаю карантин сию же минуту… Клянусь Солнцем, Хэл, и я говорил тебе это триллион раз: десять ложных тревог лучше одной настоящей эпизоотии… Можешь рассчитывать на мою полную поддержку, даже если придется изолировать каждое животное на Планете. Да, еще вот что, Хэл: у меня затруднения с некоторыми участниками из группы «нелетающих птиц» — им понадобятся подбрюшные ремни. Представитель их планеты утверждает, что с ремнями его птицы не побегут. Птицы эти должны выступать сегодня, на главной дорожке во втором забеге. Можешь ты встретиться с этим представителем и все утрясти? Пуридан… нет, не «бэ», а «пэ», первая буква в слове «проблема»… планета Ксемос-три. Спасибо, Хэл. — И он повернулся к представителю Ксемоса. — Это, господин Пуридан, был наш главный ветеринар, доктор Ламонт. Он встретится с вами после того, как ваши птицы пройдут обследование, и все уладит, у меня нет на этот счет никаких сомнений.

Из-под нависающих складок кожи глаза слушавшего его Пуридана метали молнии.

— И ваши замечательные подопечные смогут продемонстрировать свой великолепный бег всей Галактике, — сказал, надеясь, что все как-нибудь обойдется, Крисмас. — Ведь птицы у вас просто чудесные, господин Пуридан. Поверьте мне, Планета Состязаний не меньше вас заинтересована в том, чтобы показать их в самом лучшем свете.

— Мы все, кто с отсталых, бедных планет, из-за «честной игры» галактических империалистов опять и опять терпим унижения! — запричитал Пуридан. — Если мы не богаты, значит можно оскорблять нашу культуру? — Он вскинул плечевые мембраны над головой, задев при этом многочисленные бриллиантовые клипсы у себя на ушах, и несколько из них упало на пол. Крисмас услужливо бросился подбирать.

После того как Пуридан пересчитал свои клипсы, Крисмас заговорил снова:

— И еще вопрос. Нашего казначея озадачила одна статья в предъявленном вами счете с перечнем расходов. Не могли бы вы внести ясность в вопрос о… э-э… вспомогательных животных?

— Нам гарантировали бесплатную транспортировку! — заверещал Пуридан. — Значит, и в этом нас обманули?

— Да нет же, господин Пуридан, умоляю вас, успокойтесь. Вы совершенно правы: Галактический Центр предоставляет любой планете, желающей послать свою команду на Планету Состязаний, бесплатные нуль-транспортировку и жилье. Льготы распространяются и на животных, принимающих участие в состязаниях, и на дрессировщиков, жокеев, ветеринаров. Категория вспомогательных животных предусмотрена для случаев, когда нормальное самочувствие непосредственного участника состязаний может быть обеспечено лишь присутствием каких-то других животных — его детенышей, биологических симбиотов и так далее. Но когда нам предлагают транспортировать такое количество вспомогательных животных, как у вас, — целых двести, — мы вынуждены просить объяснения. Что представляют собой эти вспомогательные животные, господи!

Пуридан свернулся в такой тугой клубок, что видны остались практически только его большие обиженные глаза.

— Это самки, — холодно ответил он.

— О, но ведь некоторые из ваших птиц, участвующих в состязаниях, тоже самки?.. К какому же виду другие самки принадлежат?

Пуридан пожал плечами:

— Просто самки — и все.

— Вы имеете в виду ксемосианок? Существ женского пола. принадлежащих к тому же виду, что и вы?

— Самки — не разумные существа!

— Иными словами, эти существа женского пола предназначены не для животных, а для сопровождающего персонал да? А лиц мужского пола у вас всего двадцать. Имеют ли упомянутые существа женского пола какое бы то ни было отношение к обслуживанию животных — участников состязании?

— Естественно, нет. Что вообще эти самки умеют делать?

— Понятно. Господин Пуридан, мне крайне неприятно вмешиваться в ваши дела, но постарайтесь меня понять: расходы, которых вы требуете от Галактического Центра, просто не укладываются в воображении. Нуль-транспортировка с края Галактики, где находится ваша планета, стоит…

— Ну вот, опять вы оскорбляете нас за то, что мы отсталые и живем на Окраине!

— Никто, господин Пуридан, вас не оскорбляет. Речь идет только о том, чтобы игра была честной. Что скажут команды всех остальных планет, если мы дадим вам ввезти на каждого дрессировщика или наездника по десять особей женского пола?

— Дрессировщикам и наездникам по десять особ женского пола не полагается! — визгливо прокричал Пуридан и, возмущенно свертываясь и развертываясь, разгневанно двинулся к двери. — Вы оскорбляете самбе святое, что есть в нашей жизни! Ксемосские самки обсуждению не подлежат! Смотрите условия Ксемосского договора! Да, мы бедны, но, если нужно, умрем, защищая свою честь!

— Господин Пуридан, постойте!

Но дверь захлопнулась. Крисмас сдул со своего приплюснутого носа воображаемую муху, почесал затылок, растрепав при этом рыжеватые, похожие на шерсть волосы, и с силой ткнул кнопку звонка, вызывая личного секретаря.

— Я здесь, Питер! — весело сказало, появившись из боковой двери, существо, похожее на выдру.

— Дана, сообщи в Секретариат, что представитель Ксемоса взъярился на нас снова, и хорошо бы догнать его и вернуть в нормальное состояние. Разрешение на въезд и на участие в соревнованиях им оформит Ламонт, а Таня пусть разберется в отношениях полов на Ксемосе (в первую очередь выяснит среднюю частоту совокуплений) и положение особей женского пола в ксемосском обществе. Пуридан заявляет, что у них эти последние разумными существами не считаются, и настаивает на двух сотнях — в основном, как я понял, для руководителей команды. Сам я уверен, что подоплека здесь в чем-то другом, но все-таки проверь, хорошо?.. А это еще что такое?

— Решение по конфликту в связи со способом передвижения денебских осьминогов. Договорились, что чернильный мешок у них будет удален; ну а для отфильтровывания «законных» продуктов жизнедеятельности осьминогов жокеям придется надевать специальные маски. Все химические анализы проводим мы.

— А как насчет коэффициента интеллектуальности? Эти денебские осьминоги, они животные или участвуют в состязаниях как разумные существа?

— Пока еще не ясно, Питер. Решения по поводу осьминогов мы добились, но теперь подняли вой какие-то млекопитающие. Они настаивают на том, что любой участник состязаний, умеющий пользоваться секундомером, животным не является.

— Чьи животные пользуются секундомером? — спросил Крисмас.

— Да тех, с Кромки. Они привезли с собой малорослых лошадей, — ответил Дана.

— С Кромки? Подожди, ведь как раз у этой команды жутко много побед у лошадей с низкими шансами на выигрыш. Именно в это меня вчера ткнули носом статистики из Тотализатора. Они поручили Ламонту тайно брать у лошадей анализы обмена веществ в разных точках поля…

Питер Крисмас с яростью ударил кулаком по аппарату внутренней связи, и на экране появилась унылая физиономии шефа службы безопасности.

— Кертис, ты? Можешь с ходу поместить под колпак команду с Кромки?.. Малорослые лошади… да, меня особенно интересуют конюшни, сами животные… звуки, изображения, даже запапахи. До тех пор, пока мы хоть что-нибудь не узнаем, это будет задание первостепенной важности, важнее всех остальных… О, просто ощущение, что за этим, может быть, кроется что-то очень плохое… вот именно, вроде того давнишнего скандала с Пирроксой. Ты знаешь, чего следует искать… Спасибо, Керт.

Крисмас вздохнул. О безупречной честности Планеты Состязаний знала вся Галактика, и ответственность за сохранение репутации планеты лежала на нем.

— Да, еще кое-что, — сказал Дана, задумчиво облизав черным языком красивую, кремового цвета шерсть вокруг своей пасти. — Может, ничего особенного тут и нет, но эти новенькие, с планеты Анкру, впервые выступившие вчера, победили двух из трех стартов. Все трое по трем разным группам: травоядное земноводное, плотоядное млекопитающее и нелетающая птица. Нелетающая птица к финишу пришла второй.

— Дана, твоей интуиции цены нет. Никогда не забуду якобы травоядное, которое чуть не съело нашего стартера… Когда выступают следующие участники с планеты Анкру?

— Прямо сейчас. Гигантские ящеры-броненосцы на главной дорожке — это они и есть.

— Можно я слетаю туда и посмотрю? Постараюсь, чтобы меня не заметили, — сказал Питер Крисмас.

«Этот человек такой большой, а нетерпелив, как детеныш», — с досадой подумал Дана, и шерсть у него на морде шевельнулась.

— Хорошо, Питер, только не забудь, что скоро заседание. Пожалуйста, не выключай свой коммуникатор.

Весело напевая, Питер Крисмас закрепил на толстой шее воротник с миниатюрным приемопередатчиком и вышел на балкон, к аэросаням. Планета Состязаний! Его Планета Состязаний… Он наморщил нос и ощутил в легком ветерке острый запах тысячи беговых дорожек, по которым, состязаясь, бегают, прыгают, скачут, плавают, ползают, стремительно проносятся или сотрясают топотом грунт животные с миллиона планет.

Планета Состязаний, планета без изъяна, величественно двигалась, вращаясь вокруг своей оси, сквозь прекрасные дни и залитые светом прожекторов благоухающие ночи. Климат, абсолютно предсказуемый, менялся от экватора к полюсам совсем незаметно, и любое дышащее кислородом существо могло здесь найти для себя идеально соответствующее его природе место.

Штаб-квартира Крисмаса, где и находился его кабинет, располагалась на линии экватора, и прямо под окнами кабинета пролегала главная беговая дорожка, та, на которой состязались сейчас фавориты Галактики — гигантские ящеры-броненосцы, — поистине незабываемое зрелище. Тут же соревновались и другие животные, привыкшие к жаркому климату: крупные виды из семейства кошачьих, копытные саванн, гигантские насекомые и паукообразные. Если посмотреть с балкона влево, были видны длинные цепи гор с каньонами, каменными столбами и парящими в воздухе трибунами для тех разумных видов, которым дарована судьбой способность летать. Справа сверкало море, там состязались те, для кого родной стихией была вода. Если же посмотреть прямо, то за главной беговой дорожкой был виден огромный отель и места для развлечений и отдыха, а еще дальше, огибая цепочкой всю планету, поблескивали герметизированные купола. Под этими куполами жили в привычной для себя атмосфере те, кто не мог дышать воздухом Планеты Состязаний, и там же эти неописуемые существа рыли ямы, крутились волчком, плевались — короче, мерились силами в любых, самых невероятных видах деятельности, ставших на их родных планетах спортом. И, борясь за честь этих планет, они одновременно боролись за честь Планеты Состязаний и ее, состоящего из сольтерранцев, штата.

Крисмас посмотрел в небо, на коммуникационный спутник в общем владении всех разумных существ («На вас устремлены взгляды всей Галактики!»), проверил свой хронометр и поднялся в воздух. Судя по данным на огромных табло Тотализатора, фаворитом был сейчас один из членов команды планеты Мюрня. Пронесшись над табло, Крисмас плавно опустился на грунт сразу за границей поля, около места, где сейчас разминались с оглушительным топотом гигантские ящеры. Тела ящеров блестели, как полированные, и за роговыми пластинами на их плечах почти не было видно жокеев.

— Потрясающее зрелище, правда, сэр?

Крисмас сразу узнал заговорившего с ним высокого чернокожего юношу: это был врач-ветеринар, работающий под началом Ламонта. Они оба облокотились на отгораживающие поле перила и стали смотреть, как жокей пытается добиться от ящера, на котором сидит, чтобы тот перестал размахивать и бить, по чему попало своим десятитонным хвостом. Членистоногий жокей (по-видимому, из окрестностей Сириуса), стремясь воздействовать на задний мозг чудовища, остервенело лупил его колющими ремнями. Участник с планеты Анкру, интересовавший Крисмаса больше, чем все остальные, был приземистой, непонятного вида красной тварью; веерообразный воротник из роговых пластин над холкой скрывал жокея целиком.

Проба сил будущих соперников закончилась, и по полю на свое место покатились огромной высоты передвижные стартовые ворота.

«Ворота занимают позицию!» — раздалось из громкоговорителей.

Трибуны взревели. Как всегда при состязаниях этой группы, ставки спешила сделать вся Галактика.

Членистоногий жокей, по-прежнему делая что-то со своим животным, проследовал на нем к стартовой черте, у которой и остановился. Номером вторым был мюрийский фаворит, высоченное зеленое чудище; его роняющая слюну, похожая на сундук голова находилась в тридцати футах над грунтом. Блеснул белизной жокей чудовища — по-видимому, девушка из рода людей.

После старта все скрыла пыль, и Крисмас полетел к финишу, а долетев, стал кружить вокруг судейского помоста. Он мысленно взглянул на себя со стороны и иронически улыбнулся своей затее: зачем проверять лично, когда трехмерная видеозапись и так абсолютно все зафиксирует? Заглушая все остальные звуки, что-то бухало, все громче и громче. Это приближались к финишу, уже выйдя на прямую, участники забега. Лидировало зеленое чудище с Мюрии, а почти вровень с ним шла страшная желтая тварь, с челюстей которой свисало что-то вроде десятифутового жабо. Немного отстав от них, посредине дорожки бежал красный участник с Анкру; от него валил пар, и сидящий в седле жокей опрыскивал теперь круп животного охлаждающей жидкостью.

Зрители выли, поднявшись с мест, под ударами многотонных ног стонал грунт. Сквозь облака пыли время от времени проблескивала чешуя. В мельканье стремительно несущихся исполинских тел Крисмас опять увидел мюрийскую девушку; она хлестала свое животное тепловым бичом. Туловище у желтого претендента на победу к этому времени поблекло, а шея, которую он теперь тянул вверх, стала коричневой. Зеленый ящер мюрийки начал выходить вперед, оторвавшись от соперников, и до финиша было уже рукой подать, когда зазвучал, быстро приближаясь и становясь все громче, топот другого бегущего животного. Это неслось — казалось, со скоростью ракеты — красное животное с планеты Анкру. Трибуны зашлись в многоголосом вопле, девушка остервенело хлестала своего ящера, но приземистый, словно стелющийся по грунту, красный ящер пулей промчался через линию финиша; роговые пластины на холке громко стучали одна о другую, и сидевший за ними жокей то и депо подскакивал, как мячик для игры в пинг-понг. Крисмас, наблюдая, летел параллельно.

— Сэр! Сэр! Посмотрите… эта девушка… остановите ее! — раздался, чуть не взорвав коммуникационный воротник Крисмаса, отчаянный вопль молодого ветеринара.

Крисмас обернулся и увидел, что девушки на зеленом ящере уже нет, а сам ящер остановился и тянет длинную шею вниз, к сидящей в пыли фигуре. Девушка — это была она — воздела руки над головой, и в них поблескивало что-то металлическое. Крисмас прыгнул на санках через перила и, еще вываливаясь из них, схватил и сжал одной рукой сразу оба ее запястья.

Вырываться она не стала. Ее до этого закрытые глаза открылась, и безумный взгляд остановился на Крисмасе; запястья, очень тонкие, были холодны как лед. Осторожно, стараясь не причинить боли, Крисмас заставил руки разжаться и взял из них сверкающий, острый как бритва меч в три фута длиной.

— Ну зачем же, зачем? — поднимая девушку на ноги, сказал он.

Пошатываясь, она встала и выпрямилась во весь свой восьмифутовый рост, худая и совсем голая, если не считать малинового пояса, к которому были пристегнуты ножны.

— Я священный военный дев с Мюрия! — сказала она протестующе и потянулась за мечом.

— Кто-нибудь понимает, что она говорит? — спросил Крисмас.

Он отталкивал ее, стараясь не подпустить к себе ближе чем на расстояние вытянутой руки.

— По-моему, она говорит, что она священная дева-воительница с Мюрии, — ответил, тяжело дыша, добежавший наконец до них чернокожий ветеринар. — Она не заняла первого места и потому должна теперь себя убить.

— Только этого не хватало! — встревожился Крисмас. — Скажи ей, что нужно принять участие в других забегах и победить.

— Я священный военный дев с Мюрия, — повторила девушка.

— Питер, у тебя в приемной вот-вот будет Сар Нисраир из Галактического Центра, — послышался из воротника Питера голос Даны.

— Вы, доктор… как вас зовут? Улулалулла? Отправьте ее в больницу, будьте так любезны, — торопливо попросил ветеринара Крисмас.

Он повернулся, собираясь уйти, но девушка, завизжав, кинулась вырвать у него меч. Резким движением он поднял меч над головой. Все вокруг, испуганные, не сводя с него глаз, начали пятиться.

— Ты получишь его, только если поклянешься, что не причинишь себе вреда, — сказал Крисмас. — Переведите ей мои слова, доктор, и добейтесь, чтобы она поклялась, очень вас прошу.

Доктор перевел, и девушка, став перед Крисмасом на колени, обхватила его ноги и пронзительным голосом начала монолог, смысл которого невозможно было понять.

— Сар Нисраир прибыл, — произнес воротник.

Крисмас освободил ноги из объятий мюрийки, перебросил меч молодому ветеринару и, взмыв, через мгновение опустился на свой балкон. В кабинет он вошел в тот самый миг, когда, открыв огромные складные двери, Дана вводил туда представителя Галактического Центра. Рядом с панцирем Сара Нисраи-ра, отливавшим голубой сталью, крупный Крисмас казался совсем маленьким.

— Доб-ро-е утро, Питер, — почти пропел Нисраир.

И опустился, втянув нижние конечности, так что край панциря уперся в пол и его обладатель стал примерно одного с Крисмасом роста. В Саре Нисраире, как во всех разумных существах из ядра Галактики, ощущалась благожелательная твердость, от которой Крисмасу иногда было не по себе.

— Привет, Сар! — сказал Питер. — Как там магелланцы? Ты ведь о них пришел поговорить?

— Совершенно верно, Питер, — ответил, просияв, Сар Нисраир тоном учителя, который доволен ответом ученика и собирается поставить тому оценку «отлично». — Во время ознакомительного путешествия по ядру Галактики они выразили желание увидеть Планету Состязаний, и мы, как тебе известно, ее им сейчас показываем.

— Это надо же, интересоваться такой ерундой! — иронически проворчал Крисмас. Он знал: разумные виды с планет ядра Галактики смотрят на Планету Состязаний немного свысока («эта прелестная игрушка»), но прекрасно понимают, как важна она для цементирования Федерации миллиона планет. — Что они видели?

— Вчера мы были с ними на Северном полюсе, показали им Центр Связи и Галактический Компьютер, — ответил Сар Нисраир; все четыре его зрительных отростка, каждый с глазом на конце, были направлены на Крисмаса. — Вообще-то… трудновато с ними, Питер. Ничто, похоже, их не интересует. Они совсем, совсем другие, не такие, как мы… а ведь так важно, чтобы мы добились хоть какого-то взаимопонимания…

Отростки напряглись и замерли, как полагается при официальном общении. Было ясно: как ни огромен Сар Нисраир, он сейчас очень встревожен.

— Не может быть, Сар, чтобы на нашей планете их ничего не зацепило, — сказал Крисмас. — Ведь любому гостю всегда у нас что-нибудь да нравилось, правда? Да, эти из другой галактики, но все равно что-то общее у них с нами наверняка есть. Не произведет впечатления наша техника — заинтересуют экономические аспекты работы Тотализатора. Или подведомственный Секретариату Музей космической биологии и этнологии. В конце концов, наша Галактика больше обоих Магеллановых Облаков; одни ее размеры уже должны внушать уважение.

Зрительные отростки Сара Нисраира по-прежнему пребывали в напряженной неподвижности. Крисмас продолжал:

— Не подействует это — пусть посмотрят, как ребята-парапсиматики на Южном полюсе предсказывают результаты собственных предсказаний. Помнишь? Именно это в конце концов соблазнило вступить в Федерацию те нематериальные сгустки из туманности Конская Голова.

— Хотелось бы верить, Питер, что ты окажешься прав… но, знаешь, они сами могут очень многое. Техника, с которой они прибыли, намного опережает нашу.

Крупный представитель рода человеческого и еще более крупное жесткокрылое посмотрели друг другу в глаза и подумали об одном и том же. Ни тому ни другому не хотелось говорить вслух о возможности того, что первый контакт с посланцами другой галактики приведет к войне.

— Я сделаю все, Сар, чтобы их заинтересовать, ты это знаешь, — сказал Крисмас.

— Я собирался сказать… если они выразят какое-нибудь желание, сколь угодно необычное…

— Абсолютно все, Сар. Любое нарушение правил.

— Спасибо. — И Сар Нисраир, выпрямив нижние конечности, поднял массивное туловище и опять стал намного выше Крисмаса. Уже направляясь к выходу, он задержался на миг перед открытой балконной дверью. — Изумительный вид, — пробормотал он, снова сама доброжелательность и мягкость. — Здесь так приятно бывать! Ты живешь идиллической жизнью, Питер.

— Позвонил Кертис, — сказал Дана, проскользнув в кабинет; как обычно, Крисмас не успел подать ему знак, чтобы он не входил. — Команда с Кромки у него под колпаком, но ничего толкового он сообщить не может, если не считать того, что жокеи что-то делают с пальцами своих ног.

— Ну, чем не идиллическая жизнь? — пробурчал Крисмас.

— И поступила жалоба от одной из команд крупных кошачьих, — продолжал Дана. — В том виде состязаний, в котором они участвуют, приманка якобы недостаточно похожа на человека, и потому их животное отказывается ее преследовать.

— Этим пусть занимается Секретариат, Детвайлер сидит как раз на таких делах… Кстати, в связи с твоим предположением насчет команды Анкру: прокрути для меня трехмерные снимки всех их животных, хорошо? С победой их ящера они заняли в четырех забегах три первых места, и всего за два дня. Наверно, ты прав: что-то тут не то.

В «трехмерке» появились участники с планеты Анкру: красный архозавр, которого Крисмас уже имел счастье видеть; толстоногая нелетающая птица, нечто вроде гепарда с хохолком, похожее на канат, протянутый между четырьмя массивными опорами, и, наконец, какая-то покрытая слизью корытообразная тварь с чем-то вроде широкого киля, передвигающаяся в воде при помощи ластов.

— То самое травоядное земноводное, — объяснил Дана.

Травоядное земноводное, словно зевая, широко разинуло перед объективом один из двух концов своего тела.

— Сложение у них у всех, пожалуй, рассчитано на высокую гравитацию, — задумчиво сказал Крисмас. — Свяжись с Ламонтом и скажи, чтобы он для начала незаметно проверил их гравикомпенсаторы. Не исключено, что они нашли способ нейтрализовать свой гандикап. Да, еще вот что, раз ты будешь с ним говорить: пусть он передаст нам доклад о той — ну ты ее знаешь — роящейся чепухе, прибывшей из Угольного Мешка. Детвайлеровская компания неправильно зачислила их в группу «общественных» насекомых: к нам поступило уже две жалобы на их нечестную…

ТР-РАХ-Х! ТАРАРАХ-Х! ТРАХ-Х!!!

В безоблачном небе грохотал гром; Крисмас и Дана кинулись на балкон и оттуда увидели нечто знакомое им только по древним видеозаписям: изрыгая пламя и выхлопные газы, за отелями садилась ракета. Крисмас смотрел и не верил своим глазам. Позади, в кабинете, аппарат связи, захлебываясь, повторял:

— …производит посадку без разрешения! Тревога! Неизвестный корабль производит…

Это был голос сторожевого спутника Галактической службы безопасности.

— Питер! На дорожки для моих мини-грызунов садится ракета!!! — завизжало сопрано.

Крисмас прыгнул в свои летающие санки.

— Дана, набрось на ее крыс противопожарное покрывало! — прокричал Крисмас.

Дана между тем сунул ему что-то в руку, но Крисмас не посмотрел, что именно, и снялся с балкона.

Миновав купола отелей, Крисмас увидел внизу корабль. Он был широкий и короткий, и из-под него, как из кратера вулкана, извергались огонь и дым. Мимо Крисмаса с воем пронеслась летающая пожарная машина, и из нее по незваному гостю била тугими струями пена. Когда Крисмас спустился, пламя уже погасло. Прямо за спиной у него, завывая пронзительно, села синяя полицейская машина Кертиса. Глава безопасности шептал в свой воротник приказы. Не отрывая взгляда от неизвестного корабля, Кертис поднял палец. Это означало, что Крисмас должен молчать.

Пена вокруг корабля шевелилась: мини-грызуны, смешные и нелепые в облепляющей их пене, многие без жокеев, разбегались в разные стороны.

— Где ты, Лили? Как ты себя чувствуешь?! — закричал в направлении корабля Крисмас.

Младшая распорядительница, стирая с лица хлопья пены, вылезла из-под перевернутых трибун. Мини-грызуны кинулись к ней, сбились плотно вокруг ее ног и полезли вверх, на голову и плечи.

Прямоугольная крышка корабельного люка откинулась на шарнирах и, уперевшись в грунт, стала трапом. Сквозь еще не рассеявшийся дым были видны в темном провале три коренастые фигуры. Потом четким шагом на трап вышел блондин-шимпанзе в эффектной военной форме, отбросил пышную золотистую шевелюру назад и взвыл; вой он закончил вопросительной интонацией.

— Переводящая машина сейчас прибудет, — сказал Кертис. — Ты только посмотри на оружие на боку у каждого! Откуда, во имя святой Галактики, взялись эти типы? Космическая опера, самая настоящая!

Белокурый шимпанзе устроил новый кошачий концерт. Вдруг Крисмас сообразил, что сам он по положению выше всех остальных здесь присутствующих, и, подняв руку, шагнул вперед.

Блондин-шимпанзе на трапе вытаращился на него, резким движением головы снова откинул с глаз волосы, а потом он и двое других скрылись в глубине корабля. Крисмас ждал: с дальнего конца Административного Здания вот-вот должен был прибыть Секретарь.

Внутри корабля завыла сирена, и те же трое появились опять; каждый катил перед собой аэросани размерами, правда, больше их самих и на вид какие-то фантастические — с решетками, трубками и длинными вымпелами. Главный из троих, глядя на Крисмаса, издал звук, похожий на «и-о», и Крисмас опять поднял руку.

Внезапно все трое разом напялили себе на голову двурогие шлемы, прыгнули в свои санки, взлетели с оглушительным шумом и стали кружить вокруг корабля. Они уже выписывали в воздухе разные замысловатые фигуры, когда над ближайшим отелем появились санки Секретаря. Новоприбывшие сделали «свечку», понеслись к Секретарю и стали, едва не задевая, под оглушительный треск двигателей своих санок описывать вокруг него петли.

Кертис уже мчался за ними следом. Крисмас тоже взмыл вверх — и увидел, что из предмета в лапе одного из новоприбывших вырвался яркий луч. Да, в такое безумие поверить трудно, но это был лазер! Санки Секретаря оставались в воздухе, но теперь они накренились, и Кертис спешил окружить себя силовым барьером. Крисмас, следуя его примеру, только сейчас заметил, что у него, Крисмаса, на голове сидит мини-грызун. Набрав высоту, Крисмас тоже ринулся в погоню.

Сейчас шимпанзе кружили вокруг стоявших тесной группой мачт нуль-транспортировки, время от времени направляя на них луч лазера, но Кертис уже занялся незваными гостями всерьез. Он метко направил на одного из троих струю «иди-за-мной», а второй очертя голову понесся к Крисмасу. Крисмас наконец разглядел, что же сунул ему Дана, — это оказался ручной ошеломитель. Переведя стрелку ошеломителя на «минимальное воздействие», Крисмас увернулся от атакующего, выстрелил в него, и тот заскользил по длинной и пологой кривой к пляжу. Кертис, за которым тот, в кого он попал струей, теперь послушно следовал, сейчас нарезал круги над третьим, оттесняя его от корабля.

Крисмас отвел от глаза хвост сидящего у него на голове мини-грызуна и повернул к кораблю. Уже слетались машины «скорой помощи», а вскоре сели кое-как и поврежденные санки Секретаря.

Внезапно последний из нападающих круто повернул и, едва не задевая грунт, помчался на своих санках к кораблю, при этом луч его лазера выписывал фантастические зигзаги.

— Всем лечь! — заревел Крисмас и ринулся вслед за обладателем лазера.

Беглец уже был почти у трапа, но вдруг, потеряв равновесие, свалился с санок и исчез в окружающей корабль пене. Уже без него его санки ударились о корпус корабля и тоже упали в пену.

Ласково что-то нашептывая льнущим к ней мини-грызунам, из-под трапа вылезла Лили. У нее на макушке грызун-жокей вкладывал в кобуру крохотный пистолет.

— Это Снедекор его уложил! Наш Снедекор! — радостно закричала Лили.

Машина Кертиса и санки послушно следовавшего за ним шимпанзе, теперь напоминавшего марионетку, уже сели. Наконец прибыла с группой обслуживания и переводящая машина.

— Это Снедекор его уложил! — ликующе пела Лили.

— Что эти типы хотели сделать? — спросил Крисмас.

Шеф безопасности сурово посмотрел на своего пленника, к которому уже подсоединили переводящую машину.

— Скоро узнаем, — отозвался он. — Видно, свора каких-то чертовых троглодитов услыхала про нашу планету и им захотелось принять участие в состязаниях. А кто такой Снедекор?

Снедекор, по-прежнему на голове у Лили, непринужденно раскланялся и помахал лапкой.

— Стреляет неплохо… Только почему, интересно, у него оказалось огнестрельное оружие? — сказал Кертис.

— Давнее распоряжение: разумные существа ростом менее девяти сантиметров имеют право носить в целях самозащиты оружие, если применение его не влечет за собой смертельного исхода для жертвы, — объяснил Крисмас и повернулся к Секретарю. — Привет, Дет! Рад, что все у тебя кончилось благополучно. Дальше этим делом, естественно, придется заниматься тебе. А ты, Лили, потом скажешь мне результаты состязаний — посмотреть не смогу, нужно возвращаться. Чуть не забыл: на, забери. — И, сняв с головы мини-грызуна, Крисмас отдал его Лили. — Интересно, тебе никто никогда не говорил, что работа у тебя идиллическая?

И, взмыв вверх, Крисмас понесся назад в свою резиденцию, правда, когда он подлетел к беговым дорожкам, ему ненадолго пришлось остановиться: снова бежали ящеры.

— Чтобы машины состязались с машинами?.. — пробормотал он, думая о белокурых шимпанзе, и презрительно передернул плечами.

Он плыл в воздухе, а под ним кричали, лаяли, ворковали, свистели туристы с миллиона миров.

На балконе его встретил Дана с подносом в лапах.

— Что это такое? На вид аппетитное, — сказал Крисмас, глядя на еду, но уже опустив нос в наполненную пивом кружку.

— Не знаю, — ответил Дана, — это тебе прислал Ламонт в награду за спасение кого-то сломавшего ногу; у Ламонта такой еды полный холодильник.

— Для меня новость, Дана, что у нас есть ошеломитель.

— Не у нас — у меня. Кертис дал мне его в прошлом году. Помнишь альтаирцев, которые хотели устроить у тебя в кабинете дуэль? Керт говорит, что твои иллюзии насчет собственной неуязвимости безосновательны.

— Честно говоря, ошеломитель очень пригодился, — сказал Крисмас. — Твоя интуиция и на этот раз не подвела… Слушаю, Хэл, — ответил он аппарату внутренней связи, на экране которого появился Ламонт. — Да, это правда, немножко поволновались… Кстати, как мини-грызуны?.. Да, нехорошо вышло… но кто мог такое предвидеть? А все твоя гениальная мысль — подмешать к пене медикаменты… Проверка гравикомпенсаторов у членов команды с Анкру что-нибудь дала?

— Компенсаторы работают идеально, — ответил Ламонт, — показывают точно единицу и две десятых. Но все равно мне, как и тебе, почему-то кажется, что для этих с Анкру привычна более высокая гравитация. И еще одна странность: некоторых своих животных они тренируют под двойной нагрузкой. Да, конечно, не существует закона, который запрещал бы увеличивать на тренировках гравитацию, но уж слишком много стараний прилагают они, чтобы это скрыть. Думаю, что детвайлеровская компания установила им гандикапы неправильно.

— Если это так, Хэл, то… кто допустил ошибку и почему?

— Я еще об этом не думал, — медленно сказал Ламонт, и Крисмас увидел на экране, как тот нахмурился.

— Ну ладно, ничего спешного. А как с птицами Ксемоса-три? — спросил Крисмас.

— Тут все ясно, Питер: они летают. Когда я предложил блокировать нервные центры и на время привязать крылья к туловищу, их представитель прямо на стену полез от злости. Я показал ему специальные ремни, которые используют в подобных случаях некоторые участники, и мы с ним вроде бы договорились, что они тоже наденут эти ремни на своих птиц. Он-то, наверно, рассчитывает незаметно их испортить — ты проследи за ним. Но мне интересно, Питер, знаешь ли ты, что на птицах этих стеклянные шпоры с твою руку длиной? Заденет такой чью-нибудь ногу — и отрежет как саблей. Когда я сказал ксемосцу, что шпоры придется снять, он снова устроил мне сцену. Впечатление такое, что в состязаниях участвуют какие-то их заклятые враги и шпоры нужны им, чтобы тех угробить. Предупреди-ка ребят, которые ведают инвентарем, пусть примут меры — Ксемос-три явно решил заняться членовредительством.

— С серпами на колесах колесниц своих… — задумчиво произнес Крисмас. — Вроде той шайки из созвездия Орион, с их реактивными двигателями, извергавшими кислоту.

— А помнишь разумных норок, которые никак не могли взять в толк, почему нельзя посыпать дорожку позади себя гвоздями? — И Ламонт коротко засмеялся. — Иногда мне кажется, будто Центр от нас ждет, чтобы мы учили цивилизованному поведению всех правонарушителей в Галактике.

Крисмас переключил аппарат на общий канал связи: лампочка вспыхивала, напоминая о том, что пора начинать ежедневное совещание всех сотрудников. Слушая вполуха, что говорят другие, он стал одновременно просматривать проекты решений, целую стопку которых Дана принес ему на подпись.

Секретарь Детвайлер была полная, маленького роста женщина с блестящими глазами, и она великолепно справлялась с работой, которая у Крисмаса вызвала бы только скуку. Один из ее сотрудников описывал сейчас праздник, которым должны были завершиться состязания гигантских улиток-ледовиков. Улитки покрыли дистанцию в пятьдесят футов за невероятно короткое время, шесть месяцев, и ожидалось, что завтра они пересекут линию финиша. В планетной системе, их приславшей, интерес к исходу состязаний сам по себе побил все рекорды. Недавно Секретариат организовал репортаж для трехмерного телевидения, снимали из-под прозрачной ледяной дорожки, и зрители смогли наблюдать, как ноги улитки клетка за клеткой приближаются к финишу.

— Строго говоря, их ноги не переступают, — объяснил помощник Секретаря. — Впереди растут новые клетки, и одновременно сзади отмирают старые — вот так и происходит передвижение. В их планетной системе они самые быстрые, но посторонним наблюдать их передвижение, конечно, не очень интересно. Если мне позволят, я организую небольшую… как же это называется… ах да — клаку, и, может, хоть кто-нибудь захочет хоть сколько-нибудь на этих улиток поставить. Это бы подняло им дух.

Крисмас буркнул, что согласен. Детвайлер объявила о намерении сегодня же вечером на специальной церемонии вручить награду мыши, подстрелившей одного из шимпанзе.

— Маленький герой, иначе его не назовешь, — закончила она. — Если бы тому типу удалось поднять свой корабль и смыться, Галактическому Центру пришлось бы организовывать погоню, трудную и — прошу обратить внимание — дорогостоящую. Надеюсь, ты придешь на церемонию награждения, Пит?

— А меня там не наградят как пострадавшего? — спросил, иронически улыбнувшись, Крисмас. — Ведь у меня ухо забито мышиным пометом. Кстати, Дет, откуда те шимпанзе?

— Из системы к северу от Мурильо, даль страшная, официальных отношений у нас с ними нет. Но уже некоторое время через Мурильо мы с ними торгуем. Видно, раздобыли себе какое-то старье, космолет для прыжков по кривизне континуума, и кое-как добрели сюда. На их планету уже прибыла, сейчас высаживается, миссия Галактической Федерации, отправленная нуль-транспортировкой.

— Либо мы, либо Галактический Центр должны будем теперь платить, — заговорил казначей. — Причинены телесные повреждения трем мини-грызунам, и придется восстанавливать заново все эти дезодорированные беговые дорожки.

— И придется делать что-то в связи с сорванными забегами, — добавил шеф Тотализатора. — Хорошо бы Галактический Центр довел по неофициальным каналам до всеобщего сведения, что без приглашения, как гром среди ясного неба, на Планету Состязаний не являются.

— И машины в состязаниях не используются, — проворчал Крисмас.

Наступило молчание.

— Ладно, с этим ясно, — наконец заговорила Детвайлер. — Ну а теперь о главном, о магелланцах. Может, ты этого не знаешь, Пит, но они будут у тебя с минуты на минуту. Побывают ли они в Тотализаторе и у вас, остальных, и если да, то в какое время, мне неизвестно. Сказать правду, с ними дела идут хуже, чем мы рассчитывали. Сегодня утром они были у нас в Секретариате, им показали все, в том числе эту… ну, вы знаете — необыкновенной красоты панораму всех видов жизни в нашей Галактике. Понять их реакцию было невозможно, но боюсь, что она отрицательная. Они сказали, что хотят отбыть с Планеты Состязаний сегодня же вечером. Сар Нисраир обеспокоен.

— Еще бы ему не быть обеспокоенным! — сказал с Северного полюса специалист по телекоммуникациям. — Всяких видел, но таких, не похожих ни на кого из нашей Галактики, — никогда. Двум моим техникам пришлось вкатить хорошую дозу успокоительного. Знаете ли вы, что самые ясные наши головы не разобрались и в половине устройств на их чудном корабле? Может, твоя панорама, Дет, вызвала у них желание только пообедать. Или чувство брезгливости — ну, как если бы ты обнаружил, что в доме твоего соседа полно вшей. Уж очень близко от нас эти Магеллановы Облака, черт бы их побрал.

— Что ж, — подчеркнуто по-деловому сказала Детвайлер, — будем делать все, что в наших силах. Что-нибудь еще?

— Простите, но я огорчу вас еще больше, — заговорил Крисмас. — И вас, из Тотализатора, тоже. Эта новая команда с Анкру победила в четырех из пяти состязаний, а гравитационный гандикап у них всего один и две десятых. Ламонт считает, что его нужно увеличить более чем вдвое. Таково же и мое мнение. Будь добра, Дет, проверь скорее. Объяснять, чем чревата эта ситуация, я думаю, нет необходимости.

— Я все выясню, — сказала Детвайлер.

Вид у нее был растерянный. Шеф Тотализатора закрыл лицо руками и застонал:

— Нельзя приостановить состязания, в которых они участвуют, а, Пит? Перерасчет, компенсации — помоги нам космос!

— Для этого нет достаточно веских оснований, — ответил ему Крисмас.

Детвайлер последней отключилась от общего канала связи; глаза у нее, перед тем как лицо исчезло с экрана, были как у тяжелобольной.

Крисмас, потирая шею, повернулся к окну. Под речитатив комментатора за стартовые ворота, бесшумно ступая, проследовал десяток носорогоподобных животных; над их усердно работающими крупами торчали вверх, как палки, чуть подрагивающие хвосты.

Глядя на них, Крисмас невольно заулыбался, но волшебство исчезло. Он знал — как знали они все, — в чем волшебство. Не в ликовании трибун, не в переполненных сундуках Тотализатора, не в стремительном броске носорогоподобных, рогом вниз, через линию финиша, между тем как на их хвостах полощутся разноцветные шелковые флаги миров, разделенных тысячами световых лет. Да, волшебство присутствовало в этом всем, однако рождало его ни то, ни другое, ни третье. И над ним, этим волшебством, теперь нависла опасность.

Послышался мелодичный звон, и на экране появилось худое лицо чернокожего молодого ветеринара.

— Сэр, больница отказывается держать ее у себя — я имею в виду, э-э, молодую особу с Мюрии, и в то же время она не может вернуться в свою команду. Команда требует, чтобы она себя убила, иначе они грозятся сделать это сами.

— Помоги нам Сольтерра! У нас и без мюрийки хлопот сейчас полон рот! Прошу вас, доктор, временно возьмите заботу о ней на себя, а? Не оставляйте ее одну, покажите то, другое — ну, что поинтересней… Да, знаю, знаю, что вы ветеринар! Пусть Ламонт позвонит мне… Ну так заберите у нее меч!.. И пожалуйста, наденьте на нее какие-нибудь штаны. А то вид у нее совсем нецивилизованный… Почему же это девам на Мюрии нельзя носить штаны?.. О, не важно, сделайте все, что в ваших силах, очень прошу!

— Пит, к тебе поднимаются Сар Нисраир и магелланцы, — услышал он голос Даны.

Открылись огромные складные двери, а Крисмас уже стоял, приветствуя гостей.

Рядом с Нисраиром он увидел две черные как сажа странных очертаний фигуры одинакового с ним, Крисмасом, роста; наверху каждой была мертвенно-белая треугольная голова, напоминающая отбеленный лошадиный череп.

Крисмас приветствовал их легким наклоном головы, слушая, как Нисраир представляет гостей, и не отрывая от них взгляда. Магелланцы молчали и не двигались. Безглазые головы были повернуты к Крисмасу. Как большинство разумных существ в галактике, Крисмас смотрел по трехмерному телевидению репортаж о первом контакте с иногалактическими существами, но растерялся и начал нервничать, когда, увидев их во плоти (если это было плотью), обнаружил, как не похожи они ни на кого из обитателей Млечного Пути. Он чувствовал непонятную, беспричинную тревогу и заподозрил, что от магелланцев исходят инфразвуковые волны.

Внезапно, прервав Нисраира, в переводящей машине магелланцев послышался треск.

— Вы (?) юридический (?) этический орган, — произнесла она совершенно монотонно.

Который из двоих говорил через машину, понять было не возможно.

— Именно гак, — ответил Крисмас, глядя на лошадиные черепа. — На мне лежит обязанность следить и тем, чтобы правила, по которым проводятся состязания, были справедливы и чтобы ни от духа, ни от буквы их не было ни малейших отступлений. Если какое-нибудь из внешних условий, к которых проходят состязания, приводит к неравенству возможностей для участников, мы изменяем правила и утверждаем изменения, если удается, единогласно. Если же единогласие не достигнуто, решаю я. Надеюсь, я понял ваш вопрос правильно?

— Поясните ваше заявление по поводу духа, — сказала машина.

— А, это? Тут я имел в виду следующее: мы не допускаем, чтобы слова, которыми сформулировано правило, мешали реализации нашей цели быть одинаково справедливыми ко всем. Под равными возможностями мы понимаем создание условий, максимально приближенных к условиям жизни на родной планете участника. Например, при помощи специального устройства, создающего дифференцированные гандикапы, мы выравниваем различия в гравитации между планетами, откуда…

— Дух… — И машина пробормотала что-то невнятное. Два лошадиных черепа неподвижно смотрели на Крисмаса. — Вы обладаете огромной властью. Вы могли бы влиять на ход многих состязаний без уличения (?) надзора (?) ради собственной выгоды. Поясните, поступаете ли вы так. Поясните, откуда вы.

Крисмас посмотрел на Сара Нисраира: неужели тот им не объяснил? Один из глазных отростков Сара Нисраира закрутился спиралью — знак, что Сар Нисраир встревожен.

— Откуда? Как и все здесь (то есть все, кто здесь работает), я сольтерранец, — сказал напряженно Крисмас. — Разве вас не поставили в известность о том, что придумали Планету Состязаний и претворили свою идею в жизнь сольтерранцы и они же ею руководят?

— (?) Трата (?) растрата… — забормотала машина (очевидно, центральный компьютер еле-еле справлялся с инопланетной семантикой), потом вполне внятно произнесла: — Поясните, нет ли противозаконных манипуляций ради собственной выгоды.

Крисмас молчал.

В системе такого рода обман можно определить как частный случаи энтропии, — абсолютно непринужденно включился в беседу Сар Нисраир. — Энтропии же, то есть дезорганизации, все цивилизованные существа, разумеется, стараются избежать, ибо никакое локальное усложнение не предотвратит энтропические эффекты в большей матрице. Среди энтропических потенциалов системы «Планета Состязаний» самыми значительными нам представляются три. Во-первых, паразитизм извне — иными словами, внешние попытки ее захватить. Вам уже показывали противодействующие этой угрозе Галактические силы безопасности. Второй энтропический потенциал связан с возможными попытками частично разрушить систему ради выгоды, личной или тех планет, откуда они прибыли, со стороны отдельных участников состязаний. Работа присутствующего здесь Главного Распорядителя заключается среди прочего в том, чтобы, опираясь на помощь подведомственной ему службы безопасности и на непрерывный подсчет вероятностей, осуществляемый Тотализатором, эту вторую опасность предотвращать. В-третьих, теоретически возможно, что систему попытается разложить кто-то из числа собственных ее организаторов, то есть сольтерранцев. Эта возможность, как я уже объяснил до нашего прихода сюда (быть может, недостаточно подробно), практически исключена: во-первых, из-за очень высокого места, занимаемого честностью в сольтерранской иерархии ценностей, усваиваемой ими с самого раннего возраста; во-вторых, потому, что сольтерранцы сами настаивают на проведении регулярных проверок и в этих проверках, наряду с представителями Галактической Федерации, участвует комиссия из представителей нейтральных планет с регулярно меняющимся составом. И разумеется, мы стараемся удовлетворять все материальные нужды сольтерранцев — не правда ли, Питер?

Наступила пауза, и Крисмас услышал, как машина шепотом переводит для магелланцев слова Нисраира.

— Мы будем наблюдать, — произнесла вдруг машина. — Одни.

Все четыре зрительных отростка Сара Нисраира, выпрямившиеся, пока он говорил, свернулись в спирали.

— То есть в мое отсутствие? — спросил Сар Нисраир.

— Иными словами, вы хотели бы остаться здесь и посмотреть, как мы работаем? — спросил Крисмас.

— Да, — сказала машина.

— Сколько угодно, — отозвался Крисмас и сразу заметил, что сказал это сквозь зубы. — Рад вас здесь видеть. Устраивайтесь поудобней. Не нужны ли вам… э-э… стулья? Поверхности для отдыха?

По магелланцам побежали вдруг волны, потом это — так же неожиданно, как началось, — прекратилось, но магелланцы теперь стояли позади и немного в стороне от Крисмаса.

— Занимайтесь своими обычными делами, — сказала машина.

— Хорошо, — проскрипел зубами Крисмас.

Нажатием кнопки он вызвал Дану, поклонился, прощаясь, Сару Нисраиру, и Дана проводил того до дверей; зрительные отростки у Сара Нисраира, когда он выходил, стояли торчком.

— Прекрасно, Дана, наконец у меня появилась возможность заняться делами, — сказал Крисмас. — Наши гости останутся здесь наблюдать. Что у тебя?

— Подала жалобу система Бетельгейзе, — ответил Дана. Если бы усы его не топорщились чуть больше обычного, невозможно было бы догадаться, что он видит два черных призрака у Крисмаса за спиной. — Они выставили команду гигантских буравящих червей и теперь заявляют, что результаты неправильные, потому что черви, буравя грунт на дистанции, наткнулись на туннели, оставшиеся от прежних состязаний.

Крисмас недовольно хмыкнул:

— Проклятые червяки насквозь источили горный хребет! Прими жалобу, поставь в известность Тотализатор и сообщи в Секретариат, что нужны новые горы, иначе черви источат всю планету. Спроси у Детвайлер: может, к нам на планету спустят специально для таких состязаний какой-нибудь астероид? В соседней с нами системе есть горнодобывающая промышленность, — может, они подкинут один-два камня? Жаль, Дет не подумала об этом раньше. — И он повернул голову к магелланцам. — Эти претензии к Планете Состязаний в связи с состоянием дистанции вполне справедливы, и их следует удовлетворить. Команда червей неповинна в случившемся, и тем, кто на нее ставил, будет выплачена компенсация.

— Мы понимаем ваш язык, — гулко проговорила машина.

На экране появилось лицо Кертиса. Крисмас понял, что магелланцы намеренно выбрали себе такое место, где те, кто ему звонит, их не увидят.

— Я насчет этих твоих типов с Кромки, Пит, — сказал Кертис. — Такая же история, как в свое время с Пирроксой. Их жокеи всего-навсего обезьяны, это не они тренировали лошадей, а лошади — их. Мы поймали лошадей с поличным, когда те готовились смухлевать в следующем забеге. Ставить на самих себя, безусловных фаворитов, им было неинтересно, слишком низкий выигрыш, так они решили поставить на фитфатцев и пропустить тех вперед. Они передали одному из моих ребят указания, какие суммы ставить и на кого именно. Делали они это через посредника, оптового торговца продовольственными товарами из системы Спики. Он боялся их и плясал под их дудку.

— Даже подумать страшно, Керт, как встретят эту новость в Тотализаторе, — сказал Крисмас. — Ведь вон в скольких состязаниях успела уже принять участие эта шатия! — И он опять повернулся к магелланцам. — Естественно, Тотализатор выплатит компенсацию всем, кто заключил пари на этот забег.

И он снова повернулся к экрану:

— Спасибо звездам, лошади не слишком популярны, и на них мало кто ставил. Сообщи Детвайлер, хорошо, Керт?

— Нам повезло: они хотели заработать побольше и поскорее и выдали себя крупными ставками. Жадность подвела, а то бы мы не вывели их так быстро на чистую воду. Вот тебе и лошади! — сказал Кертис.

Крисмас нахмурился и прервал связь. Дана в это время слушал свой воротник. Когда воротник замолк, Дана сказал:

— Анкру победили еще в одном забеге.

Наклоном головы Крисмас показал, что слышит. Не снимая пальцев с клавиши канала связи с Детвайлер, он повернул вращающееся кресло так, чтобы быть лицом к магелланцам.

— Сейчас я обращусь к Секретарю, и повод для обращения очень серьезный, — начал объяснять он. — Для команды с планеты, которая называется Анкру, по-видимому, был установлен слишком легкий гравитационный гандикап — вероятно, благодаря ошибке в официальных документах, подготовленных Секретариатом. Команда, разумеется, без конца выигрывала в разных группах.

И он повернулся лицом к экрану, довольный, что не видит больше тревожащей черноты магелланцев. Нажатием клавиши установив связь с Секретарем, спросил:

— Есть что-нибудь насчет Анкру, Дет?

— Гандикап для их команды, один и две десятых, установлен правильно, — озабоченно сказала Детвайлер. — Соответственно величине гравитации, указанной для Анкру в нашем синопсисе планет и в большом справочнике Галактического Центра.

— Этого не может быть, — возразил Крисмас, — у них уже четыре победы из пяти возможных. Да ты ведь видела этих тварей…

Детвайлер удрученно кивнула. И тут они с Крисмасом произнесли одновременно, причем высокий голос Секретаря подавил низкое рокотание Крисмаса:

— Амбимасса планеты!

— Очень может быть, — сказала Детвайлер. — Я запрошу у Центра все параметры Анкру.

— Но… — начал Крисмас, однако экран уже был пуст.

— Пит, — услышал он голос Даны, — к нам прибыл полномочный министр планеты из девяностого сектора, название которой лично я выговорить не в состоянии. Обязательно хочет с тобой встретиться — что-то насчет связи между весовым гандикапом и возрастом.

Полномочный министр вошел иноходью — это оказалась огромная гора плоти, покрытой естественным панцирем; грустное лицо дипломата, находившееся на уровне колена Крисмаса, напоминало морду тапира. Не переставая кланяться, он начал выкрикивать что-то на диалекте общегалактического, понять который было почти невозможно, и Крисмас поманил рукой Дану, чтобы тот подошел и переводил;

— Проблема в том, — начал переводить Дана, — что участнику, представляющему их планету, исполнилось полторы тысячи лет и предусмотренное правилами изменение гандикапа в зависимости от возраста пошло по асимптоте.

— Как долго живут ваши животные? — спросил Крисмас.

— Он не знает точно, — перевел Дана. — Конкретное животное, по поводу которого он к нам обратился, сохраняет за собой первенство уже больше ста веков (бегает оно каждые двадцать лет), и их планетная система, насколько я понимаю, думает, что чемпионом он будет вечно. Никого другого у них сейчас нет, растут эти животные очень медленно. Поскольку весовой гандикап для их участника теперь уже практически не меняется, животному приходится нелегко. С ним состязается представитель сходной формы жизни из новооткрытой системы, только этот последний много моложе, а ведь на карту поставлен престиж планеты.

— A-а, вспоминаю, — сказал Крисмас, — славный старикан! Но мы не можем перекурочить ради него всю систему гандикапов. Тут ведь и антигравитатор не поможет: если его использовать, исчезнет сцепление между животным и поверхностью дорожки. Спроси, не удовлетворятся ли они показом его вне состязаний, с любыми скороходами впереди и с большой помпой, — старейший живущий чемпион и всякое такое?

Дана и полномочный министр начали оглушительно перекликаться на том же малопонятном диалекте. По-прежнему за спиной у Крисмаса стояли магелланцы, неподвижные, бесстрастные, вызывающие тревогу.

— По-моему, он согласен, — сказал наконец Крисмасу Дана. — Я заявил ему, что Секретариат…

Дверь распахнулась, и в кабинет прыгнула длинная белая фигура, которая, выпрямившись, оказалась нагой девушкой в восемь футов ростом; девушка обежала письменный стол и бросилась перед Крисмасом ниц. Крисмас почувствовал, как под его босые стопы подсовывают холодную сталь, и подогнул пальцы ног. Тапиролицый встревоженно закричал что-то непонятное, попятился в сторону магелланцев, наткнулся на них, но те не сдвинулись с места. Полномочный министр завопил громче прежнего, попятился в другую сторону и наткнулся на Дану. В открытую дверь заглядывали люди, а над их головами маячило испуганное лицо молодого чернокожего ветеринара.

— Какого дья… послушайте, доктор Улу-у… здесь не место… — растерянно забормотал Крисмас.

— Она сбежала от меня, сэр, через женскую уборную! До этого все твердила, что, поскольку вы спасли ей жизнь, она теперь ваша рабыня и должна присягнуть вам на верность — или что-то в этом роде.

Девушка закивала и погладила Крисмасу ступню.

— Она говорит, — продолжал ветеринар, — что должна теперь на вас работать, — у нее больше нет родины.

— Но что она умеет? Компьютер она когда-нибудь видела?

— Говорит, что она воин.

— Да, я знаю… Одну минутку, Дет! — закричал Крисмас начавшему мигать экрану. — Прекрасно, мисс, вы уже присягнули мне на верность! А теперь отправляйтесь с доктором Улу, он вам придумает какое-нибудь занятие. Найдите ей что-нибудь! Научите обращаться с лифтом! А теперь вон отсюда!

И, повернувшись, Крисмас низко поклонился глубоко потрясенному увиденным полномочному министру, которого, как и всех остальных, кроме магелланцев, Дана сейчас выпроваживал из кабинета. С экрана на происходящее озадаченно смотрела Детвайлер; наконец Крисмас подал знак, что Секретарь может говорить.

— Наши подозрения подтвердились, Пит! — затараторила она. — Анкру, как выяснилось, представляет собой сплющенный у полюсов сфероид; на экваторе тяготение равно почти трем нашим, а один и две десятых — это просто-напросто средняя величина. И конечно, присланные животные взяты из зоны наибольшего тяготения.

— Но если я не ошибаюсь, в таких случаях, как этот, — сказал Крисмас, — после параметров планеты должна стоять буква «и» — переменное тяготение.

— Должна, но ее там нет. Можешь сам посмотреть в большом справочнике. В нашем синопсисе, естественно, то же самое.

— Последние данные от Анкру поступили совсем недавно, — задумчиво сказал Крисмас. — И как раз тогда Анкру заявила о своем желании участвовать, верно?

— Именно тогда. И указано, что эти последние данные по сравнению с прежними изменены. Сведения об изменениях, подобные этим, время от времени поступают от Галактического Компьютера по сверхсветовой связи и вносятся автоматически… Подожди, я посмотрю: может, старый текст у нас сохранился. — И она исчезла с экрана, но вскоре вернулась; теперь лицо ее было бледным. — Из старого справочника строчки эти изъяты вообще, но я нашла их в своем личном синопсисе. До внесения изменений «п» там было. Почему оно исчезло?

— Насколько я понимаю, есть только три возможности, — ответил Крисмас. — Либо Галактический Компьютер передал уже с ошибкой, либо сигнал исказился в процессе передачи по сверхсветовой связи, либо что-то случилось с печатающим устройством в твоем отделе.

— Еще не было случая, Питер, чтобы Галактический Компьютер допустил ошибку, — сказала Детвайлер. — Ты прекрасно знаешь: идет ли речь о межпланетных маршрутах или о политическом строе планет — короче, обо всем связанном с планетами, большим справочником руководствуется вся Галактика, и именно поэтому в нем проверяют и перепроверяют каждый знак. В принципе при передаче по сверхсветовой связи искажение возможно, но его предотвращают троекратной избыточностью сигнала. Вероятность искажения достаточно большого, чтобы выпала буква, практически равна нулю. Печатающие устройства у нас автоматические. Для такого устройства почти невозможно пропустить знак в абзаце, где нет никаких других ошибок… — Детвайлер осеклась.

— …если только устройство не испортили намеренно, — договорил за нее Крисмас.

— Да… такое теоретически возможно, — отозвалась она. — Первоначальный текст, сформулированный Галактическим Компьютером, вносится в большой справочник и в синопсисы, как я уже говорила, автоматически. Если какой-нибудь техник приостановит этот автоматически протекающий процесс, он получает возможность внести в первоначальный текст изменения…

Сверкающие глаза ее казались огромными, а лицо будто осунулось — таким Крисмас не видел его никогда.

— Техники все до одного из наших, солкгерранцы, — сказал Крисмас.

— Да, Питер, все до единого. Я сейчас потребую от Галактического Компьютера проверить работу каждого. На это уйдет некоторое время. — И Детвайлер прервала связь.

Крисмас побарабанил пальцами по столу. Усилием воли стряхнул с себя задумчивость.

— Дана, приостанови все состязания, в которых участвует Анкру, — распорядился он. — Или они сами выходят из игры, или состязания будут отложены на неопределенное время. Гандикап установлен неправильно. А Керт пусть проследит, чтобы они не смылись с планеты, и прослушивает все сигналы от них, если таковые будут. Но только чтобы они этого не заметили. И обязательно поставь в известность Тотализатор, что результаты уже состоявшихся забегов с участием Анкру объявляются недействительными.

Из переводящей машины магелланцев внезапно раздался громкий треск.

— Поясните, правильно ли понято. Вы (?) допускаете (?) гипотетически постулируете, что какой-то сольтерранец пошел на обман ради личной выгоды?

— Да, это так, — устало подтвердил Крисмас и набрал в легкие побольше воздуха. — Только сольтерранец мог убрать из текста букву «п», показывающую, что данная планета не сферической формы. Сразу после этого у Анкру появилась возможность выставить на состязаниях своих тяжеловесов, и те, разумеется, легко победили. То, что они поспешили выступить как можно скорее и в как можно большем числе забегов, позволяет предположить, что все делалось по заранее намеченному плану. Обнаружить возможность обмана и, соответственно, возможностью этой воспользоваться мог только один из нас, сольтерранцев… Конечно, существует также вероятность, микроскопически малая, что действовали другие, может, даже кто-то из живущих в ядре нашей Галактики, и эти «другие» запугали одного из наших. Но похоже все-таки… нет, того, о чем я говорил, не может быть. Не может.

— Поясните, почему не может, — сказала машина. — Сольтерранцы не отличаются принципиально от других видов разумной жизни.

На лице у Крисмаса заходили желваки.

— В нашей галактике, — продолжала машина, — такие идеалы (?) системы ценностей (?) потерпели, как у нас всем известно, неудачу. Слишком большой соблазн разбогатеть.

— Но к чему богатство?! — взорвался Крисмас; его собеседники придавали разговору оборот, которого он любой ценой хотел избежать. — У каждого из нас есть свой дом, возможность путешествовать, изобилие во всем — и все бесплатно.

— Искушение получить материальную прибыль для вашей планеты очень велико, — сказала машина.

— Это и есть наша планета, — машинально ответил Крисмас.

Что стряслось с Саром Нисраиром? Как случилось, что Нисраир не объяснил магелланцам заранее? Для этого не могло быть извинений! Боль, которая и так никогда не исчезала совсем, сейчас становилась все сильнее.

— Поясните, правильно ли понято, — как стервятник, клевала его переводящая машина. — Вы с планеты Терра в системе звезды Соль.

Да, хочет он или нет, но придется это сказать. Он вскочил и подошел быстрыми шагами к окну, по-прежнему не поворачиваясь к магелланцам лицом, остановился:

— На Терре нет жизни. Сольтерранцы, которых вы здесь видите, — потомки тех, кто во время гибели Терры находился на ее естественном спутнике и в нескольких других небольших колониях в космосе… В системе звезды Соль планета Терра была единственной обитаемой.

Боль стала непереносимой. Ребенком он пел с другими: «Есть купол, что зовется „дом“, но Терры нет зеленой». Не только ему, но и его предкам в пятнадцатом колене не довелось жить ни на зеленой Терре, ни даже в куполе, однако картины, сохраненные видеозаписью, прочно сидели в его воображении и памяти. Угрюмые люди внутри прозрачных пузырей на астероидах, в марсианском куполе, из которого постепенно уходил воздух, наблюдали сквозь прозрачные стены, как подходят и останавливаются, чтобы спасти их, бездомных, огромные корабли Галактической Федерации…

— В нашей галактике виды, оставшиеся без родной планеты, живут недолго, — сказала машина.

— В нашей… тоже, — выдавил из себя Крисмас.

Да, это было именно так. Потерявшие родную планету виды быстро вымирали, почему — неизвестно. Как неизвестно было, почему не проходит боль от такой потери. И ты либо держался за эту боль — и тогда жил, либо забывал о потере — и через некоторое время тебя уже не было.

— Планетой Состязаний управляют те, кто потерял родную планету, — продолжал Крисмас. — И вся прибыль, какую она дает, идет сольтерранцам.

— Ваш помощник не сольтерранец, — раздалось из машины.

— О, мы приняли к себе и других бездомных, правда, их немного. От народа Даны после войны между двумя планетными системами только и осталось что экипаж и пассажиры одного корабля. К счастью, такие катастрофы бывают редко.

Неужели и народ Даны живет с той же болью? Крисмас никогда не пытался узнать, что таится за этими веселыми карими глазами. Поколение Даны на Планете Состязаний было пятым. И пока еще появлялись детеныши…

— Поясните, не в результате ли войны погибла ваша планета, — все глубже вонзался в него голос машины-вампира.

Крисмас обвел глазами горизонт. Открывавшийся за окном вид, голос спортивного комментатора, звучащий из громкоговорителей, казались чем-то нереальным.

— Нет. Мы сами нечаянно ее взорвали.

В переводящей машине что-то захрипело, затем она произнесла:

— В случаях такого рода наблюдается особенная недолговечность.

Это тоже было правдой. Разумные виды, уничтожившие собственные планеты, долго не жили. За исключением одного. Хвала самоубийцам, отцеубийцам, матереубийцам — бездомным сольтерранцам, которые стали поставщиками развлечений для всей галактики.

Машина вновь закричала голосом стервятника:

— Поясните, правильно ли понято: вы придаете особое значение (?) этическим нормам (?) правилам группового поведения мертвой планеты.

Крисмас стремительно повернулся.

— Терра не мертва! — крикнул он. — Терру теперь знают все разумные виды галактики! Для всей галактики слово «терранец» — синоним честности и справедливости! Спросите кого угодно, спросите в ядре Галактики — нас знают все. Про нас шутят, нас не понимают, но дела ведут по правилам, установленным нами! Разве Терра мертва, если рыбы-матери в морях рассказывают о ней своему потомству? — Он перевел дыхание. — Планеты Состязаний не было, пока не появились здесь мы. Именно мы, уцелевшие жители Терры, придумали Планету Состязаний, разработали детальные планы, убедили Галактическую Федерацию ее создать. И делали все это мы во имя Терры, во имя ее идеалов, во имя того, что могло бы быть. Разве Терра мертва, если даже птицы, которые летают в замерзающем аммиаке, произносят ее имя?

Он умолк, и в комнате воцарилась тишина.

Из машины послышались невнятные звуки, потом они прекратились. Крисмас вернулся к столу и сел. Сумели-таки заставить его это сказать, черные дьяволы!

— Поясните, правильно ли понято, — сказала вдруг переводящая машина. У Крисмаса почему-то было впечатление, будто говорит не тот магелланец, что прежде, но ему было абсолютно все равно. — Вы испытываете болезненное субъективное расстройство.

— Я испытываю болезненное субъективное расстройство, совершенно верно, — как автомат, отозвался Крисмас. — Если… если и вправду хоть один сольтерранец… Тогда все ни к черту не годится. Но не могу поверить…

Одна за другой шли минуты. Магелланцы молчали. Вошел Дана, подал бумаги Крисмасу, избегая его взгляда: он всегда прослушивал, что происходит в кабинете шефа.

На экране аппарата связи появился представитель какой-то планеты, стал энергично добиваться от Крисмаса специального решения для своей команды; команда выступала в группе прыгунов. Видом представитель напоминал кенгуру. Они с Крисмасом уже углубились в обсуждение трудной проблемы использования хвоста как опоры при отдыхе, когда зазвучал похожий на звук колокольчика звонок Детвайлер. Крисмас резко повернул вращающееся кресло, чтобы видеть экран Секретаря.

— …определенно, Питер! Мне показали исходный текст! — заикаясь от волнения, проговорила Детвайлер.

— Что именно «определенно»? — подчеркнуто внятно выговаривая каждое слово, спросил Крисмас.

— Галактический Компьютер не передал «п» вообще! Какая-то молекула, или уж не знаю что… Так или иначе, это первая ошибка за пять стандартных столетий; все, кто обслуживает Компьютер, вне себя. Это их вина, Питер! Их!..

— …но не наша, — тихо сказал Крисмас.

Через минуту они прервали связь. Какое-то время Крисмас сидел неподвижно, будто окаменев. Потом с силой хлопнул ладонью по столу и повернул кресло к магелланцам.

— Видите?! — крикнул он. — Видите? О, я должен был догадаться сам: дело может быть только в Компьютере! В механическом процессе возможен локальный сбой, а вот мотивация действует как поле — элементы не меняются, пока оно неизменно.

Кенгуру на экране брызгал от ярости слюной. Крисмас стал его успокаивать. Вскоре он услышал у себя за плечом, где стояли магелланцы, какое-то шуршание и, обернувшись, успел увидеть, как на боках того и другого открываются и закрываются длинные, малиновые внутри клапаны. Из машины доносились булькающие звуки. Крисмас оцепенел, вспомнив, что Млечный Путь не единственная галактика во Вселенной и возможны войны, которые до сих пор казались совершенно невозможными. Не обиделись ли магелланцы? Не рассердились ли?

За большой дверью послышался шум. Дана бросился открывать, а когда дверь распахнулась, они с Крисмасом увидели Сара Нисраира и мюрийку, которые стояли и смотрели друг другу в глаза. Мюрийка острием меча упиралась в естественную броню на животе Сара Нисраира. За спиной у Сара Нисраира и мюрийки слышался шум голосов, который становился все сильнее.

— Уберите этот свой нож и дайте Сару Нисраиру войти!!! — заорал Крисмас. — Кто, черт побери, вам сказал, что я нуждаюсь в охране?! Извините меня, Сар, мы уже давно с ней воюем.

Сар Нисраир протиснулся в кабинет; зрительные отростки у него на голове стояли торчком (знак официального общения), три были направлены на магелланцев, один — на Крисмаса. Магелланцы на происходящее не реагировали.

— Как вы просили, — обратился к магелланцам Сар Нисраир, — все подготовлено для транспортировки вас в ядро нашей Галактики;

— Нет, — сказала машина.

— Но… — начал Сар Нисраир. — О, значит, вы хотите продолжить осмотр Планеты Состязаний? На вечер у нас запланирована интересная демонстрация вычисления вероятностей.

— Нет, — повторила машина.

Снова зашуршали, открываясь и закрываясь, клапаны.

— …ранее не наблюдалось, — сказала вдруг машина и забормотала что-то непонятное.

Сар Нисраир направил на Крисмаса еще один зрительный отросток. Крисмас растерянно развел руками.

— Мой (?) коллега (?) спутник испытывает… непереводимое расстройство. Мы удалиться и обдумать… — Снова бессмысленное сочетание звуков. — …что мы видели.

— Я провожу вас в отель, — сказал Сар Нисраир.

Но магелланцы не двинулись с места. Из машины донесся треск, потом она внятно произнесла:

— Техника, связь, математика, экономика, химия, высокоскоростная передача информации…

И издала нечто вроде кашля, до удивления выразительного. Оба магелланца завращались внезапно и стали перемещаться по направлению к двери. Там они остановились и приняли какую-то странную позу. Один топнул ногой, и длинные черные пальцы этой ноги издали, хлестнув по полу, сухой звук, похожий на щелканье бича. Присутствующие подпрыгнули от неожиданности. Еще миг — и магелланцы уже выходили из здания.

Сар Нисраир двинулся за ними следом; один его круглый глаз, отведенный за плечо, по-прежнему смотрел на Крисмаса.

Дана молча закрыл дверь кабинета и, прислонившись к ней спиной, обнажил свои внушительного размера зубы.

— Разве их поймешь? — сказал Крисмас и растерянно потер лоб. — Может, они воспринимают нас трагически. Или романтически. Плакали они? Или смеялись? Во всяком случае, что-то нужное для себя они у нас, похоже, нашли. Галактический Центр, наверно, чуть не доконал их своими замечательными компьютерами и всем прочим замечательным…

— Богам, чтобы увидеть молнию, с небес спускаться не надо, — наставительно сказал Дана. — Старая поговорка моего народа.

— А может, никакие они не боги, — отозвался Крисмас. — Может, это две старые тетушки решили посмотреть мир. Или молодожены отправились в свадебное путешествие и заблудились. — И он вытолкнул образ черных призраков из своего сознания. — Ну ладно, давай сюда эту жуткую мюрийку и доктора Улулалуллу.

Он встал, подошел к окну и с наслаждением чихнул. Волшебство вернулось, оно снова царило на Планете Состязаний.

Дана ввел в кабинет двух долговязых представителей рода человеческого.

— Мисс… не надо, очень прошу вас, оставайтесь на ногах!.. Я должен кое-что вам сообщить. Ведь домой вы не могли вернуться из-за того, что не победили в состязании, правильно? Так знайте: вы в нем победили. Животное, пришедшее к финишу первым, дисквалифицировано: гравитационный гандикап, под которым оно бежало, был, как выяснилось, недостаточным. Вам понятно? Переведите ей, доктор, что она победила, победила по-честному. Теперь пусть с триумфом возвращается на Мюрию и будет опять священной девой-воительницей. Договорились?

Девушка разразилась горестными рыданиями.

— Помоги нам Сольтерра, что теперь не так?

— Сэр, она говорит, что не может теперь вернуться, потому что… э-э…

— Потому что что?

— Сэр, вы сказали мне делать что угодно, лишь бы она…

— Я теперь не дев! — простонала мюрийка и упала к молодому ветеринару на грудь.

— Она хочет остаться у нас, — сказал ветеринар. — По-моему, можно подобрать ей работу с животными, она с ними хорошо ладит.

— Остаться у нас ей нельзя, она не бездомная… Что она говорит?

— Говорит, что у нее дома за то, что она теперь не девственница, из нее выпустят кишки, — перевел с несчастным видом ветеринар.

— Правда? Добряки, ничего не скажешь… Гм… как ты считаешь, Дана, можно ее рассматривать как лицо де-факто без планеты? Заброшу утром ходатайство к Дет; мисс придется получить свидетельство, что она цивилизованная. Ладно! Вы, доктор, отведите ее на временное жительство в отдел к Ламонту; пусть побудет там, пока мы все не утрясем. А вы, мисс, идете с ним и делаете все, что он вам скажет, договорились? И теперь наконец вы надеваете штаны, а этот свой меч закиньте подальше — договорились?.. Нет, ходить надо на двух ногах, при посторонних во всяком случае. И вы оба выкатываетесь отсюда и больше здесь не появляетесь, если только я вас не позову, что маловероятно, — договорились?

Ветеринар и мюрийка тихо закрыли за собой дверь.

Повеяло ароматом сигары, и Крисмас понял, что уже пришел его ночной заместитель и в соседней комнате просматривает журнал дежурств, чтобы узнать, что ему ночью нужно сделать. Кобург был седой и коренастый; до того, как ему отказали ноги, он ведал беговыми дорожками.

— Думаю, ночь у тебя будет спокойная, — сказал ему Крисмас. — Правда, придется, может быть, связаться с Ламонтом насчет временного жилья… ну, ты, наверно, слышал, тут особый случай. И наверняка будет свистопляска вокруг Анкру. А вообще… ну, я тебе потом позвоню.

Он посмотрел в окно; на горах и на равнине, на каменных столбах, на куполах и на море загорались прожекторы. Все, даже их свет, тонуло в золоте и пастели обычного вечера Планеты Состязаний. Одного в бесконечном ряду таких же прекрасных вечеров… Дана наблюдал за ним краешком глаза.

— Сдается мне, Дана, что небольшая идиллия пришлась. бы сейчас нам с тобой как нельзя более ко времени, — сказал Крисмас. — Может, прихватишь свое семейство и со мной к морю, а? Займем первый столик у дистанции больших акул, а твои малыши покатаются.

— Хорошо, Пит, мы встретимся с тобой в Пресноводье, но только после того, как ты побываешь в амфитеатре, — помнишь, ты обещал Дет? — И Дана весело ухмыльнулся.

— Ой, а я и забыл!

И Крисмас, виновато взглянув на хронометр, вышел на балкон, к аэросаням. Он поднялся плавно в вечернее небо и увидел, как на дорожку внизу, изящно пританцовывая на двадцатифутовых ногах, выходят гигантские волкопауки. Запел горн.

Все это, вместе взятое, думал Крисмас, Сар Нисраир назвал идиллией. Идиллия воплощает в себе мечту о безмятежной жизни. Нет, совсем другая мечта стала здесь явью — та, что помогла не исчезнуть бесследно его соплеменникам, хотя другие виды разумных существ, оставшись без родины, погибали. Светлая мечта, которой, казалось, не суждено было сбыться, но которая благодаря усилиям его предков озарила жизнь всей Галактики, чтобы потомкам их никогда больше не пришлось, проснувшись, глядеть в лицо неминуемой смерти.

Даже этих истуканов из Магеллановых Облаков проняло! Крисмас вспомнил, как неловко чувствовал себя с ними Сар Нисраир, и рассмеялся. Бесконечные лекции в Галактическом Центре, похоже, довели бедняг-призраков почти до паралича.

Широко улыбаясь, он медленно летел назад к Административному Зданию. Потом улыбка растаяла: перед его мысленным взором почему-то возник удаляющийся круглый глаз Сара Нисраира. Как мог Сар Нисраир допустить ситуацию, при которой ему, Питеру Крисмасу, пришлось открыть магелланцам самое сокровенное? Как случилось, что Нисраир не объяснил им все заранее? Может, напряжение оказалось для него чрезмерным? Ведь это первый случай, когда Сар Нисраир что-то недоделал.

Глаз Нисраира перед мысленным взором Крисмаса сделался ярче и внимательнее.

— Ах ты, лицемерный большой таракан! — вырвалось у Крисмаса. — Как же я не понял сразу?

Охваченный гневом, Крисмас не заметил, как пронесся над Административным Зданием. Все объяснилось. Стало, например, ясно, почему Сар Нисраир не попросил Крисмаса, чтобы тот предложил магелланцам нажать какие-нибудь кнопки или пролететь над беговой дорожкой. Сар Нисраир понял, как к ним подойти, и искал такое, что на них подействовало бы. И выбрал, естественно, трагедию Терры. Трагедию, которая длится до сих пор.

— Ах ты, бездушный большой синий жук!.. — процедил Крисмас сквозь зубы.

И, мчась над очередной плоской крышей, усеянной отдыхающими, увидел направленные на него испуганные взгляды. Медленно, но лицо его расслабилось.

Ладно, в конце концов, работа Сара Нисраира и состоит в том, чтобы добиваться взаимопонимания, и тут он его тоже добился… Однако губы у Крисмаса все еще дергались.

Но когда Главный Распорядитель Планеты Состязаний ловко затормозил свои летающие санки на крыше амфитеатра, где сейчас Секретарь Планеты Состязаний готовилась наградить в торжественной обстановке медалью отважную мышь, он снова широко улыбался. А когда он пошел вниз по пандусу, позади к небу поплыли знакомые крики: «Киб’и ваааал йа!» — и поднялись со своих мест прибывшие с миллиона планет зрители.

Перевод: Р. Рыбкин

ПОДНИМАЙ НАС, СКОТТИ

Если бы родители Хоби смотрели телевизор по пятницам в половине девятого вечера, то заметили бы первые признаки неладного. Но Хоби был младшим из пяти нормальных, бойких и в меру сообразительных братьев и сестер, поэтому ссоры у Телевизора были делом привычным.

Через пару лет пятничные стычки у телевизора происходили уже не в половине девятого, а в десять часов вечера. Потом сестры обзавелись своим телевизором. Хоби к тому времени подрос, и окружающие воспринимали его либо как загорелый сполох на теннисном корте, либо как обладателя лучших оценок по математике среди сверстников. Родители считали его беспроблемным ребенком, поскольку его старший брат был диабетиком, одна из сестер обладала IQ 185, вторая страдала легкой формой эпилепсии, а еще один брат, стремясь стать звездой горнолыжного спорта, большую часть времени проводил в гипсе. Уровень интеллекта самого Хоби выражался вполне достойными цифрами — чуть больше ста сорока, — что внушало должное уважение к его способностям, но не отпугивало. Общение с родителями его вполне удовлетворяло, и особых хлопот он им не доставлял.

Нет, заброшенным Хоби не был, и при необходимости его окружали заботой и лаской. К примеру, когда он случайно оцарапал роговицу глаза и заработал стафилококковую инфекцию, родители тут же отправили его к окулисту, а потом в больницу, где регулярно навещали, однако некоторые мелкие происшествия все же ускользали от их внимания. К примеру, однажды ночью Хоби затемпературил и так отчаянно звал на помощь доктора Маккоя, что к нему в палату заглянул ординатор по фамилии Маккой и полчаса просидел у постели бредящего мальчика, развлекая и утешая больного.

Как бы то ни было, родители его так и не поняли, что Хоби требует особого подхода. Да и что там было понимать? Он увлекался теннисом, собирал модели ракет и почти ничем не выделялся среди учеников местной школы.

Потом семья переехала в фешенебельный пригород; бюджет новой школы превышал доходы Монако, а в ее футбольной команде играли исключительно победители национальных олимпиад по точным наукам. Хоби и здесь прекрасно вписался в толпу своих сверстников: здоровый, общительный, вежливый, сероглазый, остриженный под пажа блондин, проворный и ловкий в любых играх с мячом.

Отличники взахлеб читали уотсоновскую «Двойную спираль», чтобы подготовиться к успешной научной деятельности, или заполняли анкеты и опросники «Дан и Брэдстрит». Хоби, в отличие от многих одноклассников, особо не тревожился о будущей карьере — ни научной, ни деловой. Впрочем, это тоже никого не удивляло: в то время многие подростки ошарашенно смотрели вокруг, будто чего-то ожидая: может, что мир станет лучше, или они сами достигнут половой зрелости, или еще чего. Слегка ошалелое выражение было на многих лицах: школьную территорию теперь охранял вооруженный патруль, что несколько расстраивало впечатлительных учеников.

Считалось, что Хоби тоже обладает неопределенно утонченной натурой. Он держался открыто, но застенчиво, будто терпеливо сносил некую бесконечную шутку.

Школьного методиста беспокоило, что Хоби совершенно равнодушно относился к грядущему поступлению в колледж. После спецкурса дифференциального исчисления Хоби утратил интерес к математике, хотя все экзамены сдал успешно. Он начал посещать факультативные занятия по антропологии, хорошо зарекомендовал себя и, казалось, обрел цель в жизни. В конце семестра школу посетила группа ученых-антропологов, провели семинары по методике выборочных исследований и статистическому уровню значимости. С распределением хи-квадрат Хоби успешно справился, экзамен по антропологии сдал на отлично и с робкой, застенчивой улыбкой самоустранился. Методист обнаружил, что теперь Хоби проводит долгие часы в школьной мастерской, полируя линзу шестидюймового телескопа.

Итак, Хоби объявили учеником с нераскрытым потенциалом — чего именно, никто понять не мог, потому что учился он примерно. Самой необъяснимой была его обезоруживающая улыбка; о нее разбивались все слова.

Он нравился девушкам и быстро прошел все положенные ступени развития. Как-то раз за неделю он — с разными подругами — посетил тридцать пять сеансов в автомобильных кинотеатрах на открытом воздухе. А однажды целый месяц бродил, многозначительно напевая себе под нос «Миссис Робинсон». И в то жаркое лето он со своей тогдашней девушкой и еще двумя парочками запаслись спальными мешками и отправились в Стратфорд, Онтарио, на просмотр чешского мультимедийного перформанса.

Девушки считали Хоби особенным, хотя он и не понимал почему. «Ты смотришь так, будто навсегда со мной прощаешься», — сказала ему одна. Он и на самом деле относился к девушкам со странной, заботливой нежностью, словно знал какую-то тайну, из-за которой они возьмут и исчезнут. Девушек привлекали его ловкие загорелые руки, его симпатичная внешность, а некоторых — надежда на то, что он им эту тайну раскроет. Но здесь их ждало разочарование. Да, Хоби любил разговаривать и внимательно все слушал, но беседы никогда не переходили в задушевные откровения влюбленных. Сам Хоби об этом не подозревал.

Как большинство его сверстников, серьезными наркотиками Хоби не увлекался, предпочитая марихуану прочей тяжелой дури. Приятели его и не подбивали, особенно после какой-то вечеринки на пляже, когда он всех перепугал, часами ведя оживленный разговор с невидимыми собеседниками. В общем, все решили, что у него слишком ранимое эго.

В школе считали, что никаких проблем у Хоби нет. Это мнение подтверждалось и результатами многочисленных тестов, из которых следовало, что Хоби — идеальный контрольный испытуемый. Школьный психолог в регулярных собеседованиях тоже не обнаружил никаких причин для беспокойства.

Однажды Хоби пришел к доктору Морхаусу после обеда, не в самое удачное для собеседования время: интуиция психолога отдыхала. Все началось с обычных объяснений. Хоби внимал психологу спокойно, с терпеливым интересом, словно бы прислушивался к каким-то шумам за звукоизолирующей потолочной плиткой.

— Мне известно, что твои сверстники сейчас задумываются над тем, кто они на самом деле, — произнес Морхаус, небрежно поправив стопку отпечатанных листков с заголовком «Кризис подросткового возраста: гендерные различия». — Пытаются осознать свою истинную личность.

— Правда? — вежливо осведомился Хоби.

Морхаус, коря себя за неловкость, деликатно рыгнул и улыбнулся:

— Иногда мне самому интересно, кто я такой.

— Правда? — спросил Хоби.

— А ты об этом не задумываешься?

— Нет, — ответил Хоби.

Морхаус поначалу предположил скрытую враждебность, но обнаружил ее полное отсутствие. И пассивной агрессии подросток не проявлял. Интуиция очнулась от дремы. Психолог поглядел в светло-карие глаза Хоби, внезапно ощутил, что соскальзывает в громадное пустынное пространство, и с надеждой подумал: «Пубертатное шизофреноформное расстройство?» В конце концов он решил, что нет, не похоже, и погрузился в размышления: может ли быть, что человек уверен в восприятии себя как такового, но это восприятие ложно? Об этом Морхаус размышлял довольно часто и надеялся когда-нибудь развить эту творческую мысль.

— Может быть, дело совсем не в этом, — сказал Хоби, не позволяя паузе затянуться до неприличия.

— А в чем?

— Ну, может быть, это вы все задумываетесь о том, кто вы такие… — Хоби чуть скривил губу; ясно было, что сказал он это, лишь бы разговор поддержать.

— Гм, похоже, я сам на это напросился, — хохотнул Морхаус.

Дальнейшая беседа затронула вопросы соперничества между братьями и сестрами, некоторые статистические аспекты психологии и вскоре завершилась. Следующее собеседование психолог проводил с подростком, который порадовал его классическими симптомами тревожного невроза. О пустынном пространстве доктор Морхаус вскоре забыл; впрочем, ему это было свойственно.

Часть проблемы Хоби обнаружила девушка в три часа утра. В те годы она называла себя Псиной, хотя настоящее имя ее было Джейн. Ласковая и бойкая девчонка смешно склоняла голову набок, внимательно слушая Хоби, — ему это очень нравилось. С таким же вниманием она впоследствии выслушивала и продавца в магазине, и врача-педиатра, но тогда об этом не знали ни она сама, ни Хоби.

Обсуждали они глобальные проблемы — повсюду царил мир и благополучие, то есть примерно семьдесят миллионов человек голодали, полицейский террор вводили даже развитые страны, на четырех или пяти пограничных территориях шли военные действия, домработницу родителей Хоби недавно изувечил патруль добровольцев из районной бригады поддержания порядка, а школу обнесли электрифицированной колючей проволокой и наняли охранников с собаками. Тем не менее ни одна из сверхдержав не начала ядерную войну, а американо-советско-китайская разрядка сохранялась вот уже двадцать лет.

Псина придерживала за плечи Хоби, который свесился из окна машины, потому что именно он недавно обнаружил в зарослях азалий домработницу, ползущую на обрубках рук.

— Раз ты так это воспринимаешь, надо бы что-то делать, — приговаривала Псина в перерывах между выплесками. — Хочешь газировки? Ничего другого все равно нет.

— А что делать? — просипел Хоби.

— Ну, что-то политическое, — неуверенно предложила Псина, хотя и сама не знала, что именно.

Десятилетие протестов окончилось давно, вместе с Новой политикой и Ральфом Нейдером. В школе до сих пор вспоминали старшеклассника, который вернулся из Майами с поломанной ключицей. Очень скоро юные бунтари обнаружили, что цветы — маломощное оружие против полиции, а у организаторов движения свои цели. Зачем протестовать на улицах, если изнутри можно добиться большего? В общем, Псина довольно смутно воображала, что Хоби вполне может баллотироваться в какие-нибудь кандидаты и искренне вещать с экрана телевизора.

— Вступи в Общество молодых государственных деятелей.

— Не вмешиваться, — выдохнул Хоби, утер рот и, собравшись с силами, отхлебнул газировки.

В свете приборной панели лицо семнадцатилетнего юноши с роскошными бакенбардами показалось Псине ужасно взрослым и донельзя прекрасным.

— Ох, все не так уж и плохо, — сказал Хоби. — Ну, то есть не то чтобы вот прямо очень плохо. Просто такой этап наступил. Сейчас эта планета находится на примитивной ступени развития. А ступеней еще очень много. Нужно время. Они сейчас очень, очень отсталые, только и всего.

— Они… — повторила Псина, вслушиваясь в каждое слово.

— Ну, то есть… — начал Хоби.

— Ты всех чуждаешься, — сказала она. — Прополощи рот. И с людьми трудно сходишься.

— А ты тоже люди, — вздохнул он, слыша это уже не в первый раз, и выполоскал рот. — С тобой я схожусь. — Он сплюнул, повернул голову к небу и замер, будто зверь, просунувший морду сквозь прутья клетки.

Псина почувствовала, как он дрожит, так что трясется машина.

— Что, снова тошнит? — спросила она.

— Нет, — ответил он и длинно, шумно блеванул.

Она придержала его за плечи. Немного погодя он обмяк, безвольно опустив голову на вытянутую руку.

— Какая гадость, — простонал он. — Мерзкая, жуткая, страшная, ужасная гадость гадость гадость ГАДОСТЬ ГАДОСТЬ…

Он застучал кулаком по дверце.

— Да я все отмою, — сказала Псина и только потом сообразила, что он не машину имеет в виду.

— Ну почему оно все никак не кончится, — прохрипел он. — Прекратили бы, и все тут. Нет сил терпеть… Не могу больше, не могу…

Псина перепугалась.

— Солнышко, все не так уж и плохо. Хоби, дружочек, успокойся, все не так уж и плохо, — повторяла она, гладя его плечо, прижимаясь мягкой грудью к спине Хоби.

Внезапно он всем телом дернулся в салон, без сил упал на Псину и пробормотал:

— Невыносимо…

— Что невыносимо?! — резко откликнулась она, рассерженная тем, что он ее напугал. — Что тебе так невыносимо? Я же терплю… Ну, в смысле, я знаю, что все вокруг гадость, но тебе-то что? Я ведь тоже в этом живу.

— Это твоя планета, — рассеянно ответил он, погруженный в непонятное отчаяние.

Псина зевнула:

— Отвезу-ка я тебя домой.

Хоби сказать было больше нечего, он сидел молча. Псина искоса взглянула на него и решила, что он успокоился. В профиль Хоби выглядел глуповато: рот его был полуоткрыт. Такое выражение лица Псине было незнакомо, она никогда прежде не видела людей, запертых в вагон для скота.

В июне Хоби окончил школу. Оценки у него были отличные. Все поняли, что он держался отчужденно из-за трагического происшествия с домработницей. Ему сочувствовали.

После окончания школы Хоби в первый и последний раз удивил родителей. Они поздравляли себя с тем, что благополучно вырастили пятого ребенка, помогли ему справиться с трудностями выпускного класса и теперь его ждет приличный университет на Восточном побережье. Хоби заявил, что поступает в Академию Военно-воздушных сил США.

Известие всех потрясло, потому что Хоби никогда не проявлял ни малейшего интереса к военному делу. Вообще его не понимал. Родители всегда считали, что люди образованные относятся к военным с неприязненной терпимостью. С чего бы вдруг их сын принял такое решение? Неужели из-за своей нестабильной мотивации?

Хоби твердо стоял на своем. Никаких тайных причин у него не было, он просто хорошенько подумал и решил, что это для него. В конце концов родители вспомнили о его детском увлечении моделями ракет. Отец, уверившись в серьезности намерений Хоби, начал выяснять, к кому из генералов лучше обратиться за советом, — в его научно-исследовательской лаборатории занимались разработками для военной промышленности. В сентябре Хоби исчез в Колорадо-Спрингс, а к Рождеству объявился в виде экстравагантно безволосого, вежливого и подтянутого незнакомца в летной форме.

В следующие четыре года Хоби как личность практически превратился в невидимку, погребенного под горой отличных характеристик. Не оставалось сомнений, что он старается изо всех сил и что намерения его непоколебимы. Как и другие курсанты, он жаловался на дурацкие правила и травил байки о жизни в академии, но, судя по всему, бросать свою затею не собирался. Летом он решил пройти дополнительный курс обучения летным навыкам, и родители поняли, что Хоби нашел себя.

Озарение — в некотором роде — снизошло на них в последний год пребывания Хоби в академии, когда его приняли в Центр подготовки астронавтов. В то время в США возобновилась программа космических исследований, временно прекращенная десять лет назад из-за катастрофы на пилотируемой орбитальной станции.

— Он с самого начала это задумал, — хохотнул отец Хоби. — Просто говорить не хотел, чтоб не сглазить.

Все вздохнули с облегчением: астронавт — вполне достойное занятие для отпрыска уважаемого семейства.

Услышав новость, Псина, которая к тому времени уже вышла замуж и называла себя Джейн, прислала Хоби открытку с изображением Лунного человечка. Еще одна девушка, более проницательная, прислала открытку с видом звездного неба.

Но в программу космических исследований Хоби не попал.

В то лето одновременно произошли несколько не очень серьезных событий. Британцы снова девальвировали свой шаткий фунт, но тут выяснилось, какие суммы в долларах ежегодно утекают из США. Северная и Южная Корея сделали очередной шаг к воссоединению; за этим последовали призывы увеличить взнос США в поддержку разваливающегося СЕАТО. Вдобавок случился пожар в Космическом центре имени Джона Ф. Кеннеди, что поставило под угрозу дальнейшую программу исследований, а египтяне объявили о заключении с Советским Союзом нового договора о содействии. В августе выяснилось, что мятежники-геваристы в Венесуэле получают весьма серьезное вооружение от своих арабских союзников.

Вопреки утверждению, что история никого и никогда ничему не учит, США наглядно показали, что извлекли урок из вьетнамской войны и усвоили, что не стоит тратить время на выборы и военных советников — надо вдарить быстро. Со всего маху.

Когда пыль улеглась, об исследованиях космоса и подготовке астронавтов уже никто не вспоминал, а треть сокурсников Хоби дислоцировались в учебно-тренировочном лагере под Каракасом. Считалось, что Хоби вызвался добровольцем.

Сам он об этом узнал от военврача.

— Лейтенант, вот скажи, поступив в академию, ты добровольно пошел в ВВС, верно?

— Да. Но я хотел попасть в Центр подготовки астронавтов, а туда берут только летчиков. Вот меня и приняли.

— Подготовку астронавтов отменили. Временно, разумеется. А теперь Военно-воздушным силам — куда ты пошел добровольно — срочно понадобились твои летные навыки. Не сидеть же тебе без дела, пока космическую программу не возобновят. И вообще, считай, тебе повезло. Добровольные миротворческие военно-воздушные силы считаются элитой. Знал бы ты, в какую депрессию впадают те, кого на медосмотре отсеивают.

— Наемники, — сказал Хоби.

— Точнее, профессионалы. Гораздо лучше звучит. Так вот, о мигренях…

Мигрени прекратились, как только Хоби получил назначение в отряд воздушной радиолокационной разведки. Летать он любил, и долгие одиночные вылеты на задание успокаивали. Полеты были безопасными — за самолетами дальнего радио-обнаружения геваристы перехватчиков не отправляли^ а зенитно-ракетные комплексы, присланные Объединенной Арабской Республикой, еще не были смонтированы. Хоби совершал облет по заданному маршруту, возвращался на базу, терпеливо дожидался подходящих погодных условий и снова отправлялся на задание. Ждать приходилось часто и долго: боевые действия шли в туманных джунглях, где радиолокационная разведка была почти бесполезной. Наземные войска с трудом понимали, с кем имеют дело, — смуглолицыми и приземистыми были и геваристы, которых следовало уничтожить, и местные бойцы, которые стреляли во всех без разбора. Руководство считало разведданные Хоби большим подспорьем, и на другие задания его не дергали.

Затем, когда из-за гайгри все расписание нарядов пришлось изменить, Хоби стали посылать на однодневные вертолетные облеты. Они тоже были сравнительно безобидными — требовалось поливать джунгли дефолиантами. Несколько месяцев Хоби провел, не видя, не слыша и вообще никак не ощущая военных действий. В принципе, за это он был бы очень благодарен, если бы сам вовремя об этом задумался, однако же он вообще старался ни о чем не думать. Говорил он мало, задания выполнял исправно, а двигался так, словно при любом резком движении у него голова отвалится.

Поэтому он узнал о гайгри одним из последних, когда слухи наконец достигли прибрежной военной базы, где размещалось подразделение летной разведки. «Гайгри» было разговорным названием гайярского гриппа — болезни, создавшей серьезные проблемы в зоне боевых действий. Для пополнения и замещения воинского состава на передовую отправляли все больше и больше людей — временно. В очередной раз вернувшись на базу, Хоби заметил, что летчики измучены, а расписание нарядов и дежурств исчеркано пометками. В следующий вылет он поинтересовался, что происходит.

— Ты шутишь, что ли? — спросил его стрелок-наводчик.

— Нет. В чем дело?

— БО.

— Что?

— Бактериологическое оружие, дурень. Нам все вакцину обещают. Сами в защитных костюмах расха… Эй, гляди, там внизу шарахнуло!

Хоби разрешили еще один вылет, потом еще один, а затем объявили, что в секторе установлен карантин.

В официальном уведомлении говорилось, что передвижение персонала между секторами временно сокращено до минимума, чтобы не допускать распространения респираторных заболеваний. В переводе это означало: из тыла на передовую — всегда пожалуйста, а вот с передовой в тыл — нив коем случае.

Хоби поселили в переполненную казарму и приписали к Управлению материально-технического и медицинского снабжения. Вскоре выяснилось, что существует и объяснение диагноза «респираторные заболевания». Гайгри выражался в наборе разнообразных симптомов и включал в себя высыпания в паховой области, боль в горле, лихорадку и непрекращающийся понос. Заболевание было вялотекущим. Болезнь Хоби проходила в сравнительно легкой форме; ему повезло, потому что мест в лазарете не было — ни в палатах, ни в коридорах. Эвакуацию пострадавших временно прекратили, до установления охраняемого маршрута.

По свидетельствам бойцов с передовой, геваристы от гайгри не страдали. Никто не знал, как распространяется зараза. Поговаривали, что ее переносят летучие мыши… нет, яд добавляют в воду, нет, это отравленные стрелы, тараканы, женщины, утечка из дырявых или проржавевших канистр, — версий было предостаточно. Как бы то ни было, стало очевидным, что технологическое содействие О АР включало в себя не только боевую технику. На доске объявлений болтался пожелтевший листок с обещанием скорого прибытия вакцины.

Фронт боевых действий приближался к аэродрому. Время от времени слышались минометные выстрелы, а однажды ночью геваристы с гранатометом пробрались на базу и едва не взорвали топливохранилище. Им дали отпор.

— Да ладно, — сказал стрелок-наводчик. — Еще немного подождут, мы все и сдохнем.

— От гайгри не дохнут, — ответил диспетчер. — Хотя очень хочется.

— Нуда.

Взлетную полосу удлинили, на базу прислали три штурмовых бомбардировщика. Хоби их осмотрел. Он все лето отрабатывал летные навыки на АХ-92 и мог пилотировать этот самолет даже во сне. Здорово будет снова подняться в небо в одиночку.

Вертолетные вылеты он совершал почти все светлое время суток. Он привык и к обстрелам, и к гайгри. Заболели все, за исключением двух партий новобранцев, присланных с двухнедельным перерывом, — пока они выглядели до неприличия здоровыми. Новички объяснили, что чудо-прививки спасают от заражения. Оказалось, что за пределами карантинной зоны гайгри можно вылечить.

— Ага, значит, мы тут сами себя и заражаем, — сказал стрелок-наводчик. — Так я и думал. Ну, теперь нас отсюда вытащат.

В ту неделю устроили массовое избиение летучих мышей, но это не помогло. Еще через неделю у новобранцев из первой партии началась лихорадка. Прививки не сработали. Не сработала и та вакцина, которую получили новобранцы из второй партии.

После этого никого больше не присылали. Прибыли какие-то врачи-добровольцы. В казармах, столовой и даже в самолетах стояла вонь — понос был безудержным.

Зато снабжали базу регулярно. Раз в два дня с самолетов парашютировали тонны припасов. Тюки отволакивали в сторону и оставляли гнить. Еды было вдоволь. Повара, еле держась на ногах, предлагали стейки и омаров военнослужащим, которые, дрожа от лихорадки, уходили блевать. Места в лазарете теперь было предостаточно, потому что, как выяснилось, от гайгри все-таки дохли. Страдальцы радовались смерти. В дальнем конце летной полосы, среди скелетов безлистых деревьев, устроили кладбище.

В то утро Хоби отправили за группой разведчиков: ему — одному из немногих — еще хватало сил на дальние полеты. Разведчики пробрались глубоко на территорию геваристов, но Хоби это не пугало. Его больше заботил бурлящий кишечник — до сих пор Хоби удалось не обосрать ни себя, ни вертолет. Как только он заметил сигнал разведчиков и совершил посадку, то выскочил и отбежал к хвосту, просраться. Разведчики, забравшись в вертолет, подгоняли его нетерпеливыми криками.

Разведчики захватили пленника — совершенно голого, темнокожего, на удивление коренастого. Он шел уверенно; руки его были связаны проволокой, а голова замотана рубахой. Хоби никогда прежде не видел геваристов. Упругое смуглое тело пленника блестело, под витками проволоки бугрились мышцы. Хоби очень захотелось увидеть его лицо. Стрелок-наводчик объяснил, что геварист — из примитивных кочевников-сирионо, которые прежде к мятежникам не присо единялись.

По пути на базу Хоби понял, что чувствует себя все хуже и хуже. Сознание мутилось, он с трудом управлял вертолетом, пытаясь не сбиться с курса. К счастью, по вертолету не стреляли. Где-то на полпути у него за спиной послышались крики, но Хоби это уже не волновало. Он резко посадил вертолет на взлетную полосу и без сил опустил голову на руки.

— Что с тобой? — спросил стрелок-наводчик.

— Все в порядке, — ответил Хоби.

Разведчики поволокли из вертолета что-то тяжелое. Наконец Хоби поднялся и пошел следом за ними. Пол был мокрым. Ничего необычного в этом не было. Хоби спрыгнул на землю, выпрямился, посмотрел на пол салона в футе от своего носа. Пол был забрызган кровью. Кровь собралась в лужу, посреди которой валялся какой-то ошметок…

Хоби повернул голову. Трап был мокрым. Хоби поднял руку, посмотрел на красное пятно на ладони. Другая рука тоже вымазана. Он неуклюже расставил руки в стороны и побрел по взлетной полосе. Диспетчер, который надеялся еще на один, вечерний полет, увидел, как Хоби упал, и связался с лазаретом. Два недавно присланных санитара, которые еще держались на ногах, унесли Хоби с летного поля.

Он пришел в себя, когда один из санитаров привязывал его руки к кровати, чтобы он не выдернул из вены иглу капельницы.

— Мы здесь все подохнем, — сказал ему Хоби.

Санитар, худощавый смуглый паренек с торчащим кадыком, ничего не ответил.

— И сяду за ужин в конце пути, и Лэндор и Донн со мной, — добавил Хоби.

— Йейтс, — сказал санитар. — Пить хочешь?

Хоби моргнул. Санитар дал ему воды.

— Знаешь, а я ведь в это верил, — непринужденно продол-? жил Хоби. — Думал, что разобрался.

Он улыбнулся, чего уже долго не делал.

— В Лэндоре и Донне? — уточнил санитар, меняя капельницу.

— Ох, смешно, конечно, — вздохнул Хоби. — Все началось с того… Я верил в то, что они настоящие. Кирк, Спок, Маккой, ну, все они. И корабль тоже. Вот до сегодняшнего дня так считал, честное слово. Один из них со мной разговаривал, нет, правда… В общем, я решил, что меня оставили наблюдателем, — хохотнул он. — И что за мной должны вернуться. Только это секрет. Мне надо было не выделяться и наблюдать. А потом доложить. И в один прекрасный день они вернутся и этим своим лучом меня к себе перетащат, понимаешь? И я снова окажусь в настоящем, среди настоящих людей, а не здесь, в прошлом, На отсталой планетке.

Санитар кивнул.

— Ну, то есть я не то чтобы верил, я же знал, что это просто телесериал. Но все равно верил. Вроде бы как оно действительно происходило, неявно, незаметно, независимо от вот этой жизни. Они должны были за мной вернуться, а мне надо было только наблюдать. И ни во что не вмешиваться, понимаешь? Первая директива, и все такое… а потом, когда я повзрослел, я, в общем-то, осознал, что они не вернутся. Что это мне самому к ним надо добраться, любыми путями, как угодно. Что они где-то там, в космосе… Ну а теперь вот я понял, что все не так. Что это неправда. Что этого никогда не будет. И что ничего нет. Я теперь знаю, что умру. Здесь.

— Ш-ш-ш, успокойся, — сказал санитар и дрожащими пальцами стал собирать какие-то вещи.

— Там хорошо, — обиженно пробормотал Хоби. — Никаких гадостей нет. Все чисто и мирно. Людей не пытают, — пояснил он, мотая головой. — Не убивают… — Он уснул.

Санитар вышел из палаты.

Кто-то заорал — монотонно, длинно, на одной ноте.

Хоби открыл глаза. Его лихорадило.

Крики перешли в вопль. Смеркалось. Послышались шаги, кто-то шел на шум. Хоби увидел, что лежит на койке у двери.

Вопли словно бы подняли его с кровати, подтолкнули к двери. Выволокли на воздух. Хоби видел свои руки — близко-близко. Руки за что-то хватались. Кусты. Тени. Его что-то оцарапало.

Наконец вопли остались позади. Может быть, они звучали только у него в ушах. Он потряс головой, упал на какие-то доски. Похоже, он добрался до кладбища.

— Нет… — сказал он. — Нет-нет-нет…

Он встал, пошатнулся, побрел дальше, пытаясь отыскать прохладу.

Фюзеляж самолета приятно холодил разгоряченное тело. Хоби прижался к борту, ласково погладил его. Уже совсем стемнело. Почему света нет? Он потрогал панель управления, свет послушно включился. Снаружи опять послышался крик. В голове протяжно и громко, громко, ГРОМКО зазвучал ответный вопль, превратился в вой и как будто сдвинул Хоби с места. Хорошо.

Он пришел в себя над пеленой облаков, поднимаясь все выше и выше. Трубка подачи кислорода стукнула его по носу. Хоби попытался ухватить кислородную маску, но ее не было. Он машинально выровнял самолет, качнул крылом и огляделся.

Под ним простирался океан лиловых туч, из которого торчали две горные вершины, пламенеющие с западной стороны. Пламя постепенно угасало. Хоби зябко поежился и обнаружил, что сидит в мокрых трусах. Как он сюда попал? А, он бросился наутек от истошных воплей.

Он спокойно летел дальше, следя за показаниями приборов. Все в норме, кроме топлива. Штурмовые бомбардировщики АХ-92 давно не обслуживали. Не раздумывая, Хоби начал набирать высоту. Руки знали свое дело. Он дрожал от холода, но мыслил ясно. Он поднял руку к голове — наушники были на месте; наверное, он их надел машинально, по привычке. Он щелкнул тумблером связи. Загрохотали голоса. Он отключил связь, снял наушники и уронил их на пол.

Огляделся. Высота 18 000 футов, курс 88–05. Где-то над Атлантическим океаном. Впереди небо быстро темнело. Чуть слева, высоко, сияла яркая точка. Наверное, Сириус.

Хоби думал о Сириусе, припоминая карты. Мелькнула мысль повернуть и спуститься. Он рассеянно сообразил, что плачет, раскрыв рот.

Он осторожно увеличил подачу топлива и развернул самолет, четко направив его нос на Сириус. Вверх. Выше. Позади, над лиловой тенью, росла и ширилась бледная дорожка реактивного следа, вздымаясь к крошечному самолетику на вершине. Вверх. Выше. Реактивный след оборвался. Самолет поднялся в холодную сушь.

Уши пронзила резкая боль. Хоби отчаянно заорал. Боль прекратилась. Лопнули барабанные перепонки. Вверх. Он задыхался, хватал ртом воздух. Двигатели выталкивали его вверх, все выше и выше над дугой планеты. Он цеплялся за звезду. Вверх! Стрелки топливомеров на нуле. Вот сейчас двигатели откажут, и самолет вместе с Хоби рухнет камнем. «Поднимай, Скотти!» — выкрикнул Хоби Сириусу, смеясь, задыхаясь, кашляя, двигатели заглохли…


…кашляя, он лежал на сверкающей упругой поверхности под арками перекрытий, подавился, вздрогнул и наконец сфокусировал взгляд на том, кто подался к нему из замысловатого кресла. У неизвестного были круглые глаза, вертикальные щелки ноздрей и невнятная улыбка.

Хоби медленно повернул голову. Да, явно не капитанский мостик «Энтерпрайза». Никаких обзорных экранов, один сплошной Обзор. Лейтенант Ухура вряд ли справилась бы со сверкающими предметами, которые зависли в воздухе перед какой-то пятнистой девушкой. Хоби сообразил, что пятна — это мех.

Кто-то — уж конечно, не Боуне Маккой — что-то делал с животом Хоби. Хоби поднял руку и коснулся блестящей спины. Под сеткой спина оказалась твердой и теплой. Врач с улыбкой посмотрел на Хоби. Хоби взглянул на капитана.

— Не бойся, — произнес голос откуда-то из шара у пульта управления. — Мы объясним, где ты.

— Я и так знаю, где я, — прошептал Хоби, всхлипнул, на выдохе заорал: — Я ДОМА!

И потерял сознание.

Перевод: А. Питчер

СНЕГА ИСТАЯЛИ, СНЕГА СОШЛИ

В холодном предрассветном безмолвии на вершину хребта поднялся человек. Силуэт на светлых камнях казался темной веткой-рогулькой, слишком тоненькой. Узкие, по-змеиному покатые плечи. В зарослях на самой вершине человек поднял к небу крошечное лицо, присел.

По склону скользнула тень. Крупная собака… Нет, очень крупный волк. Зверь прокрался к камням на вершине, замер. В жестких очертаниях холки виднелся залом. Светало быстро, но долину на западе скрывала мгла. Над долиной пронесся вой, и все снова стихло.

Пес или волк исчез с вершины, возник у кустов, где затаился человек. Человек склонил голову. Волк подошел; отблески зари сверкнули на клыках. Пасть клацнула вбок, зацепила темную шапку, стащила ее.

Из-под шапки выплеснулась светлая волна волос; человек тряхнул головой, отбрасывая их назад. Волк выронил из пасти шапку, уселся и начал что-то искать у себя на груди.

Небо заливал свет. Теперь фигурку в ложбинке меж валунов можно было разглядеть: девушка, совсем молоденькая, в грубой куртке и штанах, волосы отброшены назад. На плечах куртки виднелись заплатки. Вместо рукавов. Девушка была безрукой. Фокоморф. Она пристроилась поближе к волку — большеголовому, крутолобому, со странной кудрявой шерстью.

Волк, выложив на камни какую-то вещицу, обратил морду к девушке. Рассветные блики играли в глазах — желтых волчьих и голубых человечьих. Он прижал вещицу лапой, что-то щелкнуло.

— База, я патруль, — негромко сказала девушка.

В ответ прозвучал негромкий писк.

— Мы на хребте. Река в пяти километрах на западе. После дождей по тропе в долине никто не ходил, а вот собак мы слышали. Дождемся темноты и уйдем в радиотень. Дадим знать, как будем возвращаться, — наверное, к послезавтрашней ночи.

Снова что-то запищало, женский голос. Волчья пасть приоткрылась, девичьи губы сложились в улыбку.

— Мы всегда осторожны. Отбой.

Волк щелкнул передатчиком, наклонил голову и осторожно ухватил зубами мысок девичьего сапога. Безрукая девушка вытянула из сапога босую ногу, пошевелила гибкими пальцами в холодном свете дня. Освободившись от второго сапога, она ловко отстегнула ногами котомку с лохматой груди волка. Зверь сладко потянулся и, шлепнувшись наземь, перекатился на спину, открыл светлое пузо.

Девушка ногой достала из котомки упаковку еды и флягу. Волк отнес флягу к ручью, что журчал среди камней, и, придавив ее лапой, наполнил водой. Оба поели и напились; девушка улеглась навзничь и, подхватив ногами ремешок фляги, поднесла ее к лицу. Звонко рассмеялась. Волк поддел девичью голову лапой, приподнял к коленям. Затем, покончив с едой, оба справили нужду. День разгорался, солнце выкатилось из-за восточных гор, будто его вытащили на веревочке. Вместе с солнцем поднялся и ветер, тоненько застонал над утесами.

Волк, припав к земле, прокрался на вершину горы, постоял там немного и вернулся к девушке. Они, спрятавшись в кустах, свернулись клубочком на латеритном уступе.

Солнце поднималось все выше и выше, разгоняло зябкий ветер. Не было ни птиц, ни мохнатых зверьков. В сплетении ветвей царило безмолвие. Лишь однажды близ логовища зашуршало какое-то существо вроде богомола. У самой земли раскрылся желтый глаз. Существо шмыгнуло прочь, глаз закрылся.

После полудня ветер принес к вершине тихий каркающий звук. В кустах к желтым глазам присоединились голубые. Каркающий звук стих, глаза снова исчезли. Больше ничего не происходило. Экваториальное солнце падало на запад, в долину. Ветер стих.

Когда гору накрыла тень, ветви кустарника раздвинулись. Девушка и волк подошли к ручью, девушка изогнулась змейкой, и оба стали лакать воду. Они снова поели, девушка пальцами ног собрала припасы в котомку, прикрепила ее к волчьей сбруе. Волк носом поддел передатчик, запихнул его в чехол на косматой груди, ухватил пастью сапог, и девушка сунула в него ногу. Как только девушка обулась, волк клыком подцепил темную шапку. Девушка опустила в нее волну светлых волос, волк осторожно натянул шапку на голову девушки, поправил край, чтобы не лез в глаза. Стемнело, в небе на востоке виднелся тонкий месяц. Девушка пружинисто вскочила, и оба начали спускаться по горному склону в низину.

Чахлые кусты на пересохшей равнине, размытой былыми наводнениями, сменились редколесьем. Девушка и волк осторожно шли друг за другом по еле заметной тропке. Месяц поднялся в зенит. Девушка и волк остановились в зарослях, где долго и старательно перекладывали веточки и камешки, потом углубились в чащу, где повторили эту процедуру. В чаще тропа разветвлялась. Теперь девушка и волк двигались с большей осторожностью. Здесь, в низине, воздух пах иначе.

До заваленного глыбами речного ущелья они добрались, когда месяц уже садился. За камнями шелестела в ночи широкая серебристая полоса. Девушка и волк перешли реку у переката, вскарабкались на скалистый уступ и бесшумно двинулись вниз по течению. Запахи усилились; откуда-то из-за скалы воняло дымом, рыбой, гнилью, испражнениями и немытыми телами. Завыла собака, за ней другая, вой перешел в отрывистый лай и визг.

Девушка и волк взобрались на утес. Под ними, в бухточке у скал, стояли три соломенные хижины. Над грудой золы вился дымок. Хижины были в тени. На берегу, в свете заходящего месяца, серебристо поблескивала куча потрохов.

Двое молча глядели вниз с утеса. В долине было теплее, однако насекомых по-прежнему не было. В одной из хижин захныкал младенец. Над кучей потрохов не жужжали мухи. Месяц закатился, река потемнела. Рыбина плеснула хвостом.

Волк поднялся, скользнул прочь. Девушка слушала плеск реки. Волк вернулся. Девушка последовала за ним вверх по течению, в расщелину, невидимую из бухточки. Ниже вода бурлила у ряда корявых кольев. В молчании двое поели и напились, а в предрассветных сумерках опять свернулись клубком и уснули.

Солнце озарило борт расщелины, тени отступили на восток. Из бухточки доносился детский визг и зычные голоса взрослых. Какой-то стук, плач. В лощине за пуками сухой травы что-то золотисто поблескивало. Поднялся ветер, задул к солнцу, через реку. Из бухты слышались рычание, бормотание, неразборчивые выкрики, треск и шипение огня. Глаза ждали.

Ближе к полудню две голые женщины вышли из-за излучины внизу, что-то таща вдоль берега. Следом плелись еще семь, часто останавливались, размахивали руками, восклицали. Кожа опалена до кирпичной красноты, лишь пах и подмышки светлые. Выпирающие животы с симметричными ромбиками шрамов, тяжелые груди с торчащими сосками. Судя по виду, две женщины были на сносях. В спутанных волосах поблескивали рыжие пряди.

На утесе к желтым глазам присоединились голубые. Женщины вошли в реку, начали цеплять к кольям свою ношу — грубую сеть, прикрикивали друг на друга: «Be! Be! И-и-и! А-а-а-а!» Из-за скал на берег потянулись ребятишки; дети постарше несли на руках младенцев. «И-и-и! Га-а-а-а!» — тоненькими голосами пищали они. Один кол упал в воду, женщины взвизгнули, подхватили его, попытались снова воткнуть в дно, но вскоре забросили свою затею.

На прибрежную тропу вышли еще люди, покрупнее. Мужчины. Шестеро. Как и женщины, голые и опаленные солнцем, вот только шрамов у них было побольше. Все молодые. Самый мелкий был темноволос, у остальных были морковно-рыжие шевелюры и бороды. За ними увязались три собаки с пугливо поджатыми хвостами.

Мужчины с властными криками проследовали по берегу вверх по течению. Женщины вышли из воды и направились за ними. На излучине все забрели в реку и начали шумно плескаться, загоняя рыбу в сети. Младенец заплакал. Двое на утесе напряженно следили за происходящим.

Один из мужчин запустил камнем в псов у сетей. Собаки отбежали, снова подкрались к сетям. Мужчина был крепкий, ладно сложенный, самый крупный из всех. Пока остальные гнали рыбу, здоровяк заметил, что сеть обвисла, выскочил на берег и подтянул ее. На утесе волчьи глаза обернулись к человечьим. Волчьи зубы негромко клацнули.

Рыбины бились в сетях, вздымали пену. Люди стягивали сети, рыба выскакивала из ячей, собаки запрыгивали в реку, разевали пасти. Крики, визг, вопли, столкновение тел. Наконец трепыхающуюся сеть выволокли на берег, кинулись ловить добычу, что норовила ускользнуть в воду. Молодой здоровяк выпрямился, с довольной ухмылкой зажал в руках по рыбине и принялся поочередно откусывать. В спутанной сети у его ног возились дети. Он грозно прикрикнул на них и подбросил рыб в воздух.

Наконец женщины поволокли добычу по тропе к хижинам; река опустела. Девушка и волк потянулись, напряженно замерли. Из-за утеса повеяло дымом. Знойное безветрие окутало скалы. На прибрежном песке блестели рыбьи потроха, над которыми не вились мухи. Безмолвие бухты лишь изредка нарушал детский плач. Солнце клонилось к закату, тени утесов накрыли реку. Ветер унесся вслед за солнцем.

Вскоре в ущелье спустились сумерки, в сиреневом небе сиял месяц. Из бухты поднимался столб дыма. В тишине робко и напевно зазвучали голоса, складываясь в нестройный хор, сопровождаемый глухим ритмичным стуком. Пение то и дело прерывали крики и визг. Столб дыма заколыхался, разбрасывая искры. Гомон усилился. Перешел в невнятное бормотание. Наконец все стихло. В ночном холоде потрескивали камни.

Волк ушел. Девушка, вздохнув, осталась на месте. За поворотом реки завыла собака, взвизгнула и умолкла. Пальцы девичьих ног выводили узоры на песке. Волк вернулся, переступая мокрыми лапами. Девушка и волк поели и напились. С заходом луны они уснули.

Перед самым рассветом они покинули расщелину, перебрались на другой берег, к обвалу, и, пока небо бледнело, несколько раз прошли под утесами. Наконец они присели в зарослях ольхи на берегу, у самой воды. Напротив, за рекой, виднелись хижины.

Как только солнце осветило ущелье, девушка встала и повернулась к волку. Ее запахнутую куртку на талии придерживал пояс, оканчивавшийся широкой петлей. Волк зацепил петлю клыком, дернул — и куртка распахнулась. Надета она была на голое тело. Девушка стояла не шевелясь, пока волк носом расправлял складки, чтобы куртка свисала с плеч, будто накидка.

Плечи девушки оканчивались гладкими желваками над маленькой грудью, розовые соски отвердели от холода. Ветерок чуть шевелил шелковистые пучки волос на месте отсутствующих подмышек.

Волк уложил складки куртки так, будто они прикрывают руки, потом тряхнул головой, вцепился в эластичный пояс девичьих штанов и сдернул их, обнажив живот и бедра. Девушка с улыбкой шевельнулась. Волк негромко зарычал. Ветерок холодил кожу, и девушка прижалась к теплому меху зверя. Они ждали.

Из крытых соломой хижин на берегу донеслись звуки. Люди спускались к реке, вставали или присаживались на корточки у воды. Девушка и волк смотрели на заросли ольхи напротив, у одной из хижин. Затрепетали ветви, из-за деревьев вышел мужчина — тот самый здоровяк. Волк кивнул. Мужчина прошел по песчаному берегу, остановился справить нужду.

Волк осторожно отвел в сторону ветку. Девушка сделала неловкий шажок вперед, подставив обнаженное тело солнечным лучам. Мужчина повернул голову, уставился на девушку, подобрался. Она негромко ахнула, качнулась.

Мужчина напряг мышцы ног, пятки взрыли песок. Ольховая ветка с шелестом дрогнула, листва скрыла девушку. Волк поддернул девичьи штаны, запахнул куртку. Девушка и волк бросились прочь с берега, плутая между деревьями, помчались по тропке к ущелью.

Сзади доносился плеск воды — чтобы выбраться на противоположный берег, мужчине надо было обогнуть глубоководье. Девушка ловко, как заяц, взбежала по склону; волк несся за ней. Когда они выбрались из ущелья, волк скрылся в зарослях.

Мужчина достиг вершины холма, увидел девушку, бежавшую по тропе между деревьями, и бросился в погоню, с силой отталкиваясь мускулистыми ногами. Девушка, тоненькая и по-детски проворная, была готова к длительному забегу. После первого рывка мужчина приотстал, а она бежала не останавливаясь, странными, волнообразными движениями тела возмещая отсутствие рук. Взгляд ее безостановочно скользил из стороны в сторону, отмечая сделанные ранее зарубки на древесных стволах.

Внезапно к топоту ног присоединился собачий лай. Девушка поморщилась и ускорила бег. Рядом с ней возникла огромная серая тень; волк, задрав лапу, помечал то одно, то другое дерево. Девушка усмехнулась и замедлила шаг.

Звонкий лай сменился испуганным тявканьем — свора учуяла волчий запах. Мужчина прикрикнул на псов, те завизжали и умолкли.

Девушка трусцой бежала дальше, взбираясь на холм. Солнце приближалось к зениту. До первого условленного места она добралась, запыхавшись, но вовремя заметила серую тень среди деревьев, отпрыгнула в сторону и побежала дальше.

За спиной раздался крик и злобные возгласы — мужчина угодил в глубокую лужу грязи. Девушка прислонилась к пустому термитнику. Здесь, среди редколесья, свежий ветерок развеял ее усталость.

Появился волк, недовольно дернул головой. Девушка повернулась и затрусила вперед. Над вершинами деревьев показалась синяя полоса дальних гор. Бегом, бегом… Мужчина не выпускал девушку из виду, постепенно нагонял ее.

Она еще раз свернула. Хруст веток позади, сердитый выкрик. Она остановилась. Рядом с ней возник волк. Оба прислушались к свисту ветра. Дальше она побежала одна, зная, что от погони не уйти. Настороженный волк остался.

Желтый шар солнца опускался в пыль на дальнем горизонте. Девушка добралась до вершины очередного холма и оглянулась. Здесь оканчивались тропы дикарей. Осмелится ли мужчина пойти дальше? Стояла тишина. К девушке подбежал волк, мотнул головой на залитый солнцем скалистый выступ, подтолкнул ее к нужному месту, распахнул ей куртку. Девушка что-то прокричала нараспев, звонко рассмеялась.

Когда эхо стихло, она бросилась бежать по каменистому склону, мимо валунов, где недавно устраивались на ночлег. Волк, оскалив зубастую пасть, следовал за ней, а потом метнулся в сторону. Дальше девушка бежала одна, пересекая длинные тени скал. Оглянувшись, она заметила вдали, между камнями, коренастую фигуру мужчины. Собаки давно отстали.

Под ногами собирались тени, сумрак обволакивал девичью фигурку, превращаясь в лунный свет. Волк рыскал впереди, высоко задрав хвост, а она следовала за ним по равнине. Здесь некогда был козий выпас; теперь, когда коз не стало, колючий кустарник разросся, молодые плети расползались по сухой земле.

Волк позволил девушке перейти с бега на шаг. Он то и дело замирал, прислушивался к топоту ног вдалеке. На пастбище было тихо.

Наконец они остановились. Волк исчез, безмолвный, как клок тумана, вернулся и повел девушку в заросли колючки. Девушка высвободила ноги из сапог, жадно напилась, поела, снова выпила воды, а волк осмотрел и облизал ее ступни, однако не дал ни отстегнуть нагрудную перевязь, ни распустить волосы. Потом снова надел на нее сапоги и вытащил передатчик.

— Одного заманили. Сильный. Как там Бонз?

Из передатчика послышались вопросы. Волк отключил связь и вжал девушку в сухие ветви колючего кустарника. Затем, отбежав подальше от ее теплого запаха, вскочил на муравейник и улегся мордой в ту сторону, откуда они пришли. Голова, опущенная на скрещенные лапы, чуть заметно подрагивала. Под тяжелым лбом горел желтый глаз. Немного погодя холка дернулась и снова замерла.

Волчьи хрипы, раздавшиеся в ночи, поначалу не потревожили крепкого сна девушки. Волк бился в конвульсиях у подножья муравейника, в лунном свете на огромных челюстях блестела слюна. Девушка вскочила на судорожно дергавшуюся шею волка, сжала голову бедрами, сунула колени между зубами. Волк взвыл и попытался ее сбросить. Зубы клацнули, застряли в толстых кожаных заплатках на коленях штанов. Она не позволяла ему закрыть пасть. Они перекатились по земле; по штанине расползалось темное пятно — волк уже прикусил себе язык, но девушка не могла понять, сильно ли.

Когда приступ прошел, она выпустила волка, присела на корточки у его головы, что-то зашептала. Язык волка перестал кровоточить, веки медленно раскрылись. Лунный свет зажег призрачный зеленый огонь в волчьих глазах. Волк поднял голову. Девушка прижалась щекой к волчьей морде, подтолкнула зверя. Он со вздохом сунул нос в шерсть на груди, нашел прикрепленный к сбруе флакон, вытряхнул из него пилюлю и проглотил, потом встал и отошел напиться — неподалеку была вода. Когда волк вернулся на выпас, девушка уже спала, и он тяжело вспрыгнул на свой наблюдательный пост.

На заре выяснилось, что ночь они провели на амбе — высоком плато с обрывистыми краями, за которым начиналась зазубренная стена скал. Путь девушки и волка лежал к этим скалам, но сначала надо было пересечь равнину. Девушка неторопливо затрусила по сухой земле. На вершине холма появился мужчина, нерешительно огляделся, собираясь повернуть назад, но, заметив беглянку, бросился за ней в погоню.

Она побежала быстрее, и примерно километр отрыв между ними сохранялся, потом мужчина начал ее догонять. Ноги дрожали от напряжения. Над пустынной амбой носился ветер. Плато прорезали глубокие расщелины. Девушка выбивалась из сил, но держалась разведанного пути, петляя, чтобы заманить преследователя к неприметным обрывам. Волк дважды переносил ее на спине через глубокие промоины, через которые мужчине приходилось перелезать.

И все же мужчина ее нагонял. За свистящими порывами ветра слышался топот. Девушка, задыхаясь, подбежала к жухлой траве у подножья гор. Мужчина приближался. Девушка запрыгнула на утес, вспоминая о камне, брошенном в собаку. Как далеко швыряет камень эта странная конечность — рука? Легкие обжигало, как огнем. Девушка поднималась по склону, надеясь добраться до туннеля.

Теперь начиналось самое главное. Знакомы ли преследователю эти горы?

Он бежал за ней — быстро, не останавливаясь, не собираясь бросать камни. Под ногами хрустел щебень. Сопение за спиной звучало громче хриплого, прерывистого дыхания девушки. Преследователь был в нескольких шагах от нее.

Впереди тенью темнело отверстие дренажной трубы, в нем болталась широкая веревочная петля. Девушка нырнула в нее, повисла всем весом, крутанулась и ухнула вниз, осыпанная комками грунта. За нею вход в дренажную трубу завалило камнями, преградив мужчине дорогу.

В непроглядной темноте девушка перевела дух и поползла вверх по наклонной трубе, привычно помогая себе коленями и упираясь в стены заплатками на плечах, — в раннем детстве так она натирала себе кровавые мозоли. Наконец вверху забрезжил серый свет, показались очертания волчьей головы.

Девушка выползла на старую дорогу и вместе с волком подошла к краю скалы. Здесь дул сильный ветер. Девушка оперлась на волка и поглядела вниз.

У подножья мужчина возился с камнями в отверстии дренажной трубы. Он не мог взобраться по отвесной скале. Девушка вздохнула, усмехнулась, перевела дух. Потерла носом загривок волка, нащупала горлышко фляги, глотнула воды. Волк тихонько завыл, раскрыв пасть.

Он снова начал раздевать девушку, стащил с нее штаны. Она захихикала. Он заворчал и притворно цапнул ей живот, потом встал на задние лапы и стащил с девичьей головы шапку, высвободив длинные светлые волосы.

Девушка подошла к краю утеса, звонко воскликнула. Мужчина обратил вверх докрасна загорелое лицо, разинул рот. Она кивнула и сделала шаг влево, указывая на старую трассу. Дорогу засыпало камнями, но через завал можно было перебраться.

Мужчина направился туда; впрочем, он часто останавливался, что-то кричал и смотрел на вершину. Девушка шла по краю до тех пор, пока камни не скрыли ее из виду.

Волк быстро привел в порядок ее одежду, и девушка, пошатываясь, побрела к трассе, в противоположную от мужчины сторону, потом побежала трусцой, направляясь на северо-запад, подставила лицо солнцу и ветру. Старая дорога вскоре свернула от обрывов и запетляла между обточенными ветром каменными столбами. Справа виднелись высокие хребты гор, которые некогда назывались Харар. Трасса спрямилась, пересекая еще одно плоскогорье с остатками каких-то построек: глинобитные стены, канавы, замусоренные дворики с громадными эвкалиптами. На обочинах валялись искореженные куски металла, истуканом стояла ржавая бензоколонка. Ветер гнал пыль вдоль дороги. Девушка начала прихрамывать.

Волк то и дело подбегал к ней, затем отходил подальше, следил за приближением мужчины. Теперь преследователь мчался прямо за девушкой, упрямо и неотступно, отшатываясь от странных предметов на обочинах. Вскоре оба перешли на шаг. Солнце клонилось к закату. Расстояние между ними сокращалось все быстрее и быстрее.

Расщелина разорвала дорожное полотно. Девушка уже сильно хромала, но чуть ушла вперед от преследователя. Сил у нее почти не осталось. За руинами моста дорога делала крюк и выходила к главной площади заброшенного селения. Девушка свернула в проулок и упала на колени. Мужчина уже перепрыгнул сухое русло там, где был мост. Солнце касалось горизонта. Появился волк, глухо рыкнул. Девушка, тяжело дыша, помотала головой. Он снова зарычал и, подталкивая ее, начал стаскивать одежду.

Когда мужчина добрался до площади, девушка стояла одна. Обнаженное тело сияло в ровном свете заката. Мужчина остановился, испуганно выкатил глаза, шарахаясь от незнакомых стен, потом сделал шаг и внезапно стремглав бросился к ней. Она замерла. Он прыгнул, вытянув руки, схватил ее, и они вместе повалились на выжженную землю.

Изо рта девушки вырвалась струя газа, ударила прямо в лицо мужчины. Он забился в судорогах, придавил девушку своим весом. Волк подбежал к ним, ухватил корчившегося здоровяка за руку и оттащил в сторону. Девушка кашляла и отплевывалась. Наконец конвульсии прекратились, мужчина безвольно обмяк. Волк подскочил к ней и ткнулся носом в щеку.

Кашель перешел в сдавленный смех; девушка обхватила волка ногами и попыталась его завалить. Он лизнул ей лицо шершавым языком, упер лапу в живот и высвободился. Наконец она успокоилась, и он поднес передатчик к ее носу. Неподалеку храпел мужчина.

Волк и девушка посмотрели на здоровяка, распростертого на земле. Он весил вдвое больше волка.

— Если его связать и тянуть за собой, то с него всю шкуру обдерет, — сказала девушка. — А ты его загнать сможешь?

Волк отложил передатчик и неуверенно фыркнул, оглядывая человека.

— Мы к западу от Гобы, — пояснила девушка в передатчик. — Извините. Он очень силен. Вы… Погодите!

Волк напряженно замер посреди дороги. Девушка вслушалась в тишину… ничего. Земля чуть заметно вздрогнула. Из передатчика донесся писк.

— Все в порядке, — ответила девушка. — К нам Бонз едет!

— Как это? — недоуменно спросил голос в передатчике.

— А вот так. Слышно. Похоже, он через завалы перебрался.

— Придурки, — сказал голос. — Только силы зря тратите. Отбой.

В сумерках девушка и волк присели рядом с храпящим мужчиной. Она пнула его сапогом, дробно застучала зубами.

Далекий гул перерос в рев и лязганье. В конце площади возник полукруг света, в нем проступили темные очертания небольшого трактора с прицепом.

Девушка встала, тряхнула волосами.

— Бонз! Бонз, мы одного поймали!

Трактор, грохоча, подкатил ближе. Из окна кабины показалась светловолосая голова. Огоньки приборной панели осветили мальчишечье лицо, неуловимо похожее на девичье, только худощавое, с острыми чертами.

— Где он?

— Вот. Глянь, какой здоровый!

Луч фары осветил лежащего мужчину.

— Надо его в прицеп затащить, — сказал мальчишка, но из кабины не вышел. Глаза у него были впалые от усталости.

Волк подошел к борту прицепа, открепил защелку. Борт с грохотом упал, образовав пологий помост. Девушка и волк покатили докрасна загорелое тело к прицепу.

— Эй, осторожнее! — воскликнул мальчишка. — Что вы с ним делаете?!

— С ним все в порядке, — ответила девушка, подталкивая коленями обмякшие плечи мужчины; на его руке багровели следы волчьих зубов.

— Погоди, дай взглянуть. — Мальчишка, по-прежнему не выходя из кабины, уставился на мужчину и облизнул тонкие губы. — Наш спаситель… — произнес он высоким, резким голосом. — Ваша чертова игрек-хромосома. Он весь в дерьме.

Он скрылся в кабине, а девушка и волк, взвалив спящего мужчину на прицеп, начали возиться с ремнями, прикрепленными к полу. Волк снял с девушки сапоги, и она стертыми пальцами ног кое-как справилась с застежками ремней. Мужчина застонал. Девушка растянула губы, обнажив зажатый между зубами и щекой шприц, и осторожно выпустила немного газа в лицо пленника.

Мальчишка, повернувшись на сиденье, посмотрел на них в заднее окошко кабины и поднес к губам флягу. В прицепе девушка отстегнула котомку на груди волка. Поев и утолив жажду, оба улыбнулись мальчишке в кабине, но тот не удостоил их ответной улыбки. Он не сводил глаз с докрасна загорелого мужчины.

Девушка от нечего делать щупала мускулистые ноги пленника, его гениталии.

— Прекрати! — воскликнул мальчишка.

Резко похолодало.

— Может, его одеялом накрыть? — спросила девушка.

— Нет! Да… — устало ответил мальчишка.

Волк встал на задние лапы у дверцы кабины. Мальчишка перегнулся за спинку сиденья, вытащил одеяла. В кабине теснились какие-то рычаги и переплетение шлангов. На полу, там, где должны были быть ноги мальчишки, стоял какой-то аппарат, из которого выходили соединительные трубки. Мальчишка выпрямился, и стало ясно, что он безногий. Торс его, закрепленный на сиденье, оканчивался полотняным мешком, в который уходили трубки и шланги. На щеках мальчишки блестели мокрые дорожки.

— Теперь можно и сдохнуть, — сказал он, тощими жилистыми руками проталкивая одеяло в окно кабины.

Слеза сползла по впалой щеке, капнула на одеяло. Девушка отвела глаза и промолчала. Волк прикусил складки одеял, закинул тяжелую ткань на холку и опустился на четыре лапы. Мальчишка вцепился в руль, опустил голову на руки.

Девушка и волк накрыли одеялом мужчину, подняли борт. Второе одеяло волк накинул на девушку и спрыгнул на землю. Мальчишка поднял голову, запустил движок и вывел трактор на дорогу. В темном небе не было ни летучих мышей, ни птиц — ни здесь, ни где-либо еще. Нигде в целом мире. Трактор ехал по равнине, залитой лунным светом; серый зверь трусил сзади. В желтом луче фары не вились насекомые. Пустынная дорога убегала к горам на краю Великой Рифтовой долины, в земле, которая некогда звалась Эфиопией.

Перевод: А. Питчер

ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ ДОКТОРА АЙНА

Доктора Айна видели в самолете, следовавшем из Омахи в Чикаго. Некий биолог из Пасадены, его коллега, вышел из туалета и заметил Айна, который сидел у прохода. Пять лет назад биолог завидовал огромным грантам Айна. Он холодно кивнул, удивился живости Аинова приветствия и едва не заговорил с ним, но не смог превозмочь слабость — как и все остальные, он болел гриппом.

На высадке стюардесса, возвращая пассажирам верхнюю одежду, тоже запомнила Айна: высокий, тощий, рыжеволосый, а в остальном невзрачный мужчина. Он задержался, пристально разглядывая стюардессу; поскольку плаща он не снимал, она решила, что он с ней неловко заигрывает, и поторопила его к трапу.

Айн скрылся в облаке смога, окутавшем аэропорт. Спутников у него не было. Несмотря на многочисленные таблички служб гражданской обороны, аэропорт О’Хара под землю переводить не спешили. Женщины никто не заметил.

Изувеченной, умирающей женщины.

В списках пассажиров рейса в Нью-Йорк, вылетевшего в 14:40, Айн не числился, зато был некий Амс — явная опечатка. Пока самолет час кружил над аэродромом, Айн глядел, как дымная гладь океана монотонно накреняется, выравнивается и снова кренится.

Женщина совсем обессилела. Она кашляла, слабо почесывала язвы на лице, полускрытом длинными прядями. Айн заметил, что волосы, еще недавно густые и ухоженные, истончились и потускнели. Он поглядел на океан, заставил себя думать о холодных, чистых волнах. Горизонт застила тяжелая черная хмарь: где-то вдали чадил танкер. Женщина снова зашлась кашлем. Айн закрыл глаза. Самолет обволокло смогом.

Потом доктор Айн засветился при посадке на рейс авиакомпании ВОАС, направлявшийся в Глазго. В подземном аэропорту имени Кеннеди царила душная толчея, жарким сентябрьским полднем кондиционеры не справлялись с подачей охлажденного воздуха. Пассажиры в очереди на посадку обливались потом, вяло раскачивались, тупо смотрели в газеты. «СПАСИТЕ ПОСЛЕДНИЕ ЗЕЛЕНЫЕ ОБИТЕЛИ», — требовали противники уничтожения джунглей в бассейне Амазонки. Некоторые обсуждали красочные фотографии взрыва новой «чистой» бомбы. Очередь сдвинулась, пропуская людей в форме, со значками «КТО БОИТСЯ?».

Там одна из пассажирок и заметила Айна. Он держал в дрожащей руке свежую газету. Пассажирка (ее семья еще не заразилась гриппом) пристально посмотрела на Айна. Лоб его покрывала испарина. Пассажирка велела детям отодвинуться подальше.

Она запомнила, что он пользовался спреем для горла «Инстак». Сама она «Инстак» не любила, ее родные предпочитали ингалятор «Клир». Айн резко повернул голову и взглянул ей в лицо, не дожидаясь, пока осядет облачко спрея. Это так невежливо! Она отвернулась. Нет, никакой женщины вместе с ним она не видела, но запомнила, как администратор за стойкой объявил, куда летит Айн. В Москву!

Администратор тоже это запомнил и с негодованием доложил, что Айн зарегистрировался один. Никакой женщины с ним не было, но она могла лететь с пересадкой (уже было известно, что у Айна есть спутница).

Рейс Айна летел через Исландию, с остановкой на час в аэропорту Кеблавик. Айн вышел в парк рядом с аэропортом и, поеживаясь, с наслаждением вдохнул морской воздух. Сквозь стоны бульдозеров слышно было, как море громадными лапами наигрывает расходящиеся гаммы на клавишах берегов. В парке желтела рощица берез, у тропинки щебетала стайка каменок. «Через месяц они прилетят в Северную Африку, — подумал Айн. — Две тысячи миль крошечным крыльям махать придется». Он достал из кармана пакетик, накормил птиц крошками.

Здесь сил у женщины прибавилось. Она вдыхала ветер с моря, устремив на Айна огромные глаза. Над ней золотились березы — такие же, как те, среди которых он увидел ее впервые, в тот самый день, когда началась его жизнь… Тогда он сидел на корточках у коряги, разглядывая землеройку, и краем глаза заметил в трепете зеленой листвы промельк обнаженного девичьего тела, светлого, розовеющего, которое двигалось к нему в зарослях золотистых папоротников. Юный Айн задержал дыхание, ткнулся носом в сладкий мох, сердце у него заколотилось — бум-бум! Внезапно он уставился на невероятный водопад ее волос, стекающий по узкой спине и вихрящийся у округлых ягодиц, а землеройка пробежала по его замершей руке. Гладь озера пыльным серебром застыла под туманными небесами, у берега проплыла ондатра, легкая рябь качнула золотистые листья на воде. Тишина объяла все вокруг. В чаще, где скрылась обнаженная девушка, пылали факелы деревьев, отражались в сияющих глазах Айна. Уже потом он решил, что видел дриаду.

На борт самолета в Глазго Айн поднялся последним. Стюардесса подтвердила, что он, кажется, нервничал. Женщину она не запомнила — на рейсе было много женщин. И детей. И список пассажиров составили с ошибками.

В аэропорту Глазго один из официантов вспомнил, как человек, похожий на Айна, заказал шотландскую овсянку и съел две порции, хотя, конечно, это была не настоящая овсянка. Молодая мать с коляской видела, как он кормил птиц какими-то крошками.

У стойки регистрации авиакомпании ВОАС с доктором Айном столкнулся профессор из Глазго, который летел на ту же московскую конференцию. У этого профессора Айн когда-то учился (как выяснилось впоследствии, аспирантуру Айн заканчивал в Европе). В полете, где-то над Северным морем, они разговорились.

— Я как раз и полюбопытствовал, — рассказывал потом профессор, — отчего это он летит не прямым рейсом. А он мне ответил, что на прямой рейс билетов не было.

(Оказалось, что Айн солгал: прямым рейсом в Москву он не полетел, чтобы не привлекать к себе внимания.)

Профессор восторженно отзывался о трудах Айна:

— Да, он блестящий ученый. Настойчивый. Очень целеустремленный. Иногда какая-нибудь концепция, а зачастую простая, самая очевидная связь привлекала его внимание, и он погружался в ее всестороннее изучение, вместо того чтобы переходить к дальнейшим разработкам, как поступили бы иные, менее дотошные умы. Поначалу мне казалось, что это признак некоторой ограниченности. Однако же вспомните знаменитое изречение о том, что способность удивляться обычным вещам свойственна лишь высокоразвитому интеллекту. Разумеется, впоследствии он всех нас потряс своими исследованиями ферментативной конверсии. Жаль, что ваше правительство лишило его возможности и дальше работать в этом направлении. Нет, он об этом ничего не говорил, молодой человек. Мы в основном обсуждали мои труды. Как ни странно, он следил за моими исследованиями. Кстати, меня очень удивило, что его интересовало мое отношение к этим проблемам. Мы с ним не виделись лет пять, и мне показалось, что он… да, устал, пожалуй. Впрочем, как и все мы. По-моему, поездка его обрадовала. И всякий раз, как самолет совершал посадку — ив Осло, и даже в Бонне, — он выходил проветриться, ноги размять. Да, птиц кормил, как обычно. Он всегда это делал. Что я могу сказать о его личной жизни? О его взглядах? О связях с радикальными кругами? Молодой человек, я с вами беседую исключительно из уважения к тому, кто вас ко мне направил. С вашей стороны большая наглость дурно отзываться о Карле Айне, а тем более утверждать, будто он способен на злодеяния. Всего хорошего.

О женщине в жизни Айна профессор не упомянул.

Да и упоминать было нечего, хотя Айн не расставался с ней с университетских лет. Он ничем не выдавал своей страсти, своего преклонения перед чудесным богатством ее тела, перед ее неисчерпаемостью. Все свободное время он посвящал только ей; иногда они встречались у всех на виду, в кругу друзей, притворяясь, что едва знакомы, с напускным безразличием любуясь пейзажами. А наедине… о, наедине страсти бурлили неуемно. Он восторгался ею, обладал ею, раскрывал все ее секреты. Ему снились ее сладостные укромные уголки, ее восхитительные белоснежные округлости, залитые лунным светом, и его безудержная радость не знала границ.

В то время казалось, что среди птичьих трелей и заячьих танцев на лугах ее хрупкой уязвимости ничто не угрожает. Да, иногда она покашливала, но ведь и он, бывало, плохо себя чувствовал… В те годы он совершенно не помышлял о тщательном изучении заболевания.

На московской конференции Айна видели все, что неудивительно, принимая во внимание его известность в научных кругах. Конференцию устроили для избранных, ученых с мировым именем. Лин приехал с опозданием. Первые два докладчика уже выступили, в тот день его доклад был третьим — и последним.

С Айном беседовали многие, за обедом подсаживались к нему за стол. Сам он говорил мало, но это никого не удивляло — он слыл человеком застенчивым и лишь изредка вступал в обсуждения. Те, кто был с ним знаком поближе, обратили внимание на то, что он устал и нервничал.

Какой-то индиец, специалист по молекулярным технологиям, заметив ингалятор Айна, пошутил на тему азиатского гриппа. Коллега из Швеции припомнил, что за обедом Айна пригласили к телефону, — ему звонили из США; вернувшись к столу, Айн объяснил причину звонка — из его лаборатории что-то пропало. Это стало предметом новых шуток, и Айн непринужденно добавил: «Да, весьма активный препарат».

Тут один из делегатов конференции, китайский ученый-коммунист, разразился гневной пропагандистской речью об опасностях бактериологического оружия и обвинил Айна в его разработке, на что Айн невозмутимо ответил: «Вы совершенно правы». Китаец обескураженно умолк. По негласной договоренности никто не обсуждал ни военного, ни промышленного применения подобных средств. Никаких женщин рядом с Айном не видели, если не считать престарелой мадам Виальш в инвалидном кресле — но она вряд ли занималась подрывной идеологической деятельностью.

Доклад Айна особого успеха не имел. Айн не любил и не умел выступать, хотя всегда выражал свои мысли ясно, как свойственно первоклассным умам. Однако на московской конференции он не сказал ничего нового и говорил нсниягно; впрочем, слушатели сочли, что сделано лто иэ соображений государственной безопасности. Затем Айн начал путано налагать свои взгляды на ход эволюции, пы таясь объясни ть, что именно идет не так, но, услышав о Хадсоновых п тицах жонарях, иконы «поющих для будущих сощаний», многие решили, что докладчик пьян.

А к концу доклада Айн, внезапно отринув всяческую осторожность, в четырех предложениях подробно и четко описал методы и процедуры, с помощью которых ему удалось вы жать мутацию вируса лейкемии. Затем он коротко и ясно объяснил, как именно мутировавший вирус влияет на организм, причем упомянул, что с наибольшей силой он воздействует на высших приматов, а уровень излечения низших млекопитающих и прочих теплокровных животных приближается к девяноста процентам. Переносчиками вируса служат, опять же, любые теплокровные. Более того, вирус сохраняет свою жизнеспособность практически в любых средах и может передаваться воздушнокапельным путем. Степень инфицирования очень высока, В конце доклада Айн, словно бы между прочим, заметил, что все испытуемые — будь то животные или случайно зараженные люди — прожили не дольше двадцати двух дней.

Тишину, воцарившуюся в зале, прервал громкий топот; египетский делегат со всех ног бросился к дверям. Туда же устремился американский делегат, опрокинув золоченый стул.

Айн как будто не сознавал, насколько его доклад ошеломил слушателей. Все происходило с неимоверной быстротой; делегат, сморкавшийся в носовой платок, ошарашенно таращил глаза; еще один, раскуривавший трубку, вскрикнул, когда спичка опалила ему пальцы. Два делегата, которые переговаривались у дверей, не расслышали заявления Айна, и смех их нарушил молчание обомлевшего зала, где витало эхо последних слов докладчика: «…бессмысленно и пытаться».

Как выяснилось впоследствии, Айн объяснял, что вирус воздействует на организм через иммунную систему, гак что бороться с инфекцией невозможно.

На этом доклад был окончен. Айн оглядел присутствующих, ожидая вопросов, потом сошел с трибуны и направился к выходу. За ним потянулись люди. У дверей он обернулся и сердито сказал:

— Разумеется, это очень и очень плохо. Я вас об этом предупреждал. Мы все были не правы. А теперь все кончено.

Час спустя он исчез. Оказалось, что он забронировал билет на самолет авиакомпании «Синэйр» до Карачи.

Агенты госбезопасности настигли его в Гонконге. К тому времени он уже был очень болен и при задержании не сопротивлялся. В США его повезли через Гавайи.

Агенты были людьми цивилизованными и со своим пленником обращались вежливо, поскольку он особой опасности не представлял. При нем не обнаружили ни оружия, ни отравляющих веществ. В Осаке его в наручниках вывели на прогулку, разрешили покормить птиц и с интересом выслушали рассказ о сезонных перелетах куликов. Айн говорил сипло, надрывно хрипел. Тогда его обвиняли только в разглашении информации государственной важности. О женщине никто не расспрашивал.

В самолете он по большей части дремал, а на подлете к Гавайским островам припал к иллюминатору и что-то забормотал. Агент, сидящий позади, впервые услышал упоминание о женщине и включил диктофон.

— …голубая, синяя и зеленая, и лишь потом замечаешь страшные раны. О красавица моя, любимая, нет, ты не умрешь. Я тебя спасу. Послушай, все кончено… Обрати ко мне свой лучезарный взор, дай полюбоваться твоей живой прелестью. О владычица, девочка моя, спас ли я тебя… О грозная и милостивая повелительница, дитя Хаоса, облаченная в зеленые одежды, озаренная золотисто-голубым сиянием… пульсирующий комочек жизни, одиноко несущийся сквозь глубины космоса… Спас ли я тебя?!

Во время последнего перелета Айна лихорадило.

— А может, она меня обманула, — доверительно прошептал он агенту. — К этому тоже надо быть готовыми. Я ее хорошо знаю! — Он захихикал. — Она очень непроста. Скрепите сердце…

Над Сан-Франциско он развеселился:

— Знаете, выдры снова сюда переберутся. Я в этом уверен. Все эти насыпи и дамбы долго не продержатся, здесь опять будет залив.

На авиабазе Гамильтон его уложили на носилки. Вскоре после взлета он потерял сознание, но перед этим успел накормить птиц остатками зерна.

— Птицы — существа теплокровные, — объяснил он агенту, который пристегивал к носилкам наручники.

После этого Айн мечтательно улыбнулся и замер. В этом состоянии он пробыл почти десять последних дней жизни. Впрочем, к тому времени это уже никого не интересовало. Оба агента госбезопасности скончались вскоре после того, как завершили анализ птичьего корма и содержимого ингалятора. Пассажирка из аэропорта имени Кеннеди ощутила первые признаки заболевания.

Все это время у постели Айна работал диктофон. Если бы было кому послушать записи, то оказалось бы, что никаких полезных сведений они не содержали.

— Гея Глориана, — бормотал Айн. — Гея достославная, девочка моя, владычица… — А иногда он с неизбывной мукой восклицал: — Наша жизнь — твоя смерть! И наша смерть стала бы и твоей смертью. Нет, этого нельзя допустить, нельзя! — Ни с того ни с сего он переходил к обвинениям: — А что ты сделала с динозаврами? Чем они тебе досадили? Как ты с ними обошлась? Холодно. О повелительница, как же ты холодна… А сейчас, девочка моя, ты чудом уцелела… — лепетал он, захлебываясь безумными рыданиями, ласково поглаживал простыни и погружался в уныние.

Только под конец, изнывая от жажды, утопая в собственных нечистотах, по-прежнему прикованный наручниками к кровати, Айн ненадолго заговорил осмысленно. Ясным, звонким голосом человека, который собирается на летнюю прогулку с возлюбленной, он обратился к диктофону:

— А о медведях ты не думала? У них большой потенциал… странно, что они дальше не продвинулись. Или ты их нарочно придержала, любимая? — просипел он изъязвленным горлом.

И вскоре умер.

Перевод: А. Питчер

И ТАК ДАЛЕЕ, И ТАК ДАЛЕЕ

В углу корабельного салона ребенок активировал экран внешнего обзора.

— Далли! Тебя просили не играть с экраном во время Прыжка! Мы сто раз тебе говорили, что там ничего нет, милый, только хорошенькие огонечки. Иди сюда, будем играть все вместе.

Пока молодая клан-тетя загоняла его обратно в кокон, что-то произошло. Что-То совсем незначительное, но сонные пассажиры приподняли головы. Тут же раздался спокойный голос, сопровождаемый гулом разноязыких переводов:

— Говорит капитан. Сейчас мы испытали мгновенную дискретность, вполне нормальную для данного режима парапространства. Путь к Комплексу Ориона займет примерно две единицы корабельного времени, в течение которых подобное явление ожидается еще раз или два.

Мелкое происшествие вызвало разговор.

— Мне жалко нынешнюю молодежь. — Крупное существо в купеческой мантии выключило свой читальный блок «Галактических новостей» и вольготно расправило слуховые мешки. — Все интересное досталось на нашу долю. Когда я впервые сюда попал, это еще было дикое пограничье. Чтобы лететь за туманность Угольный Мешок, требовалось изрядное мужество. Нас заставляли писать завещание. Я даже первый кросс-галактический Прыжок помню.

— Как быстро все изменилось! — подхватила его говорящая маломорфа и, расхрабрившись, добавила: — Молодые так апатичны. Воспринимают чудеса как должное, смеются над понятием героизма.

— Герои! — фыркнул купец. — Это не о них!

Он презрительно оглядел роскошный салон. Кое-кто вежливо закивал. Внезапно один из коконов развернулся, и на купца глянул землянин в сером облачении.

— Героизм, — мягко произнес служитель Пути, взирая на купца из-под кустистых бровей, — понятие по сути своей пространственное. Нет свободного пространства, нет и героев.

Он отвернулся, как будто сожалея, что заговорил о чем-то личном, причиняющем ему боль.

— А как же Сар Орфеец? — спросила веселая молодая воспроизводительница. — Он прошел всю Спиральную ветвь в одиночной капсуле. По-моему, это героизм.

Она кокетливо хихикнула.

— Не совсем, — произнес культурный голос на идеальном галактическом. Лютроид отключил свои провода от справочной и рассеянно улыбнулся воспроизводительнице. — Такого рода подвиги — лишь предсмертный вздох, подбирание колосков на сжатом поле. Разве Орфеец летел в неведомое? Нет. Он лишь проверял, справится ли в одиночку. Игра в пограничье. Нет. — Голос лютроида зазвучал с тренированной четкостью, как под запись. — Примитивная фаза завершена. Истинное пограничье теперь внутри. Внутреннее пространство. Внутренний космос.

Он поправил университетский аксельбант.

Купец вернулся к своему читальному блоку.

— А вот занятное предложение! — просипел он. — В секторе Эридана выставили на продажу солнечное кольцо. Рано или поздно в этом секторе начнется бум. Кто-то сорвет куш; Если бы только кто-нибудь из этих юнцов перестал ныть, расправил жабры и взялся за дело.

Он щелкнул по носу своего акваморфа, и тот жалобно пискнул.

— Ну да, это же силы надо прикладывать, — подхватила его говоруха.

Служитель Пути смотрел на них в угрюмом молчании. Затем наклонился к лютроиду:

— Ваше замечание о внутреннем космосе. Я полагаю, вы имели в виду духовные материи? Чисто субъективные исследования?

— Отнюдь нет, — радостно отозвался лютроид. — Духовные культы, на мой взгляд, это всего лишь разновидность сенсуализма. Я же говорю о реальности, той более простой и глубокой реальности, что недоступна банальной научной методологии, о реальности, достижимой лишь через то, что зовется эстетическим или религиозным опытом, богоимманентность, если вам угодно…

— Хотел бы я видеть, как искусство или религия забросит вас на Орион, — заметил седой космический волк из соседнего кокона. — Если б не наука, вы бы не мотали сейчас парсеки на джамполете альфа-класса.

— Возможно, мы слишком часто мотаем парсеки, — с улыбкой заметил лютроид. — Возможно, с нашими технологическими возможностями мы проматываем…

— А как же войны в Спиральной ветви? — подала голос молодая воспроизводительница. — От этой вашей науки одни беды! Я плачу всякий раз, как думаю про несчастных ветвян.

Ее большие глаза увлажнились, и она соблазнительно обхватила себя верхними конечностями.

— Нельзя винить науку за то, во что превращают ее политики, — хмыкнул космический волк, придвигаясь вместе с коконом поближе к воспроизводительнице.

— Верно, — включился еще один голос, и между тремя пассажирами завязался отдельный разговор.

Служитель Пути все так же сверлил лютроида безумным взглядом.

— Если вы настолько убеждены в существовании этой глубокой реальности, этого внутреннего космоса, — тихо проговорил он, — то почему на вашей левой руке почти нет ногтей?

Лютроид сжал левую руку в кулак, затем послушно разжал, показав обкусанные до мяса ногти.

— Я признаю право вашего ордена на бестактность, — сухо заметил он, потом вздохнул и рассмеялся. — Да, конечно, я признаю, что не свободен от экзистенциальной тревоги, что мои нервы подчас сдают. Страшно думать о застое и упадке теперь, когда жизнь достигла рубежей галактики. Но я считаю это трансцендентным вызовом, на который мы должны, мы можем ответить за счет наших внутренних ресурсов. Мы найдем наше настоящее пограничье, наш истинный фронтир. — Он кивнул. — Жизнь никогда не пасовала перед конечной угрозой.

— Жизнь еще не сталкивалась с конечной угрозой, — скорбно возразил служитель. — В истории каждого народа, общества, планеты, системы, федерации или роя за достижением пространственных рубежей наступал упадок. Сперва стазис, затем рост энтропии, распад структуры, дезорганизация, смерть. В каждом случае процесс временно замедлялся прорывом в новое пространство или вмешательством других народов извне. Из грубого, простого внешнего пространства. Внутренний космос? Вспомните Вегу…

— Вот именно! — перебил лютроид. — Это опровергает ваши слова. Веганцы приближались к самой плодотворной концепции трансдуховной реальности, которую мы сегодня должны открывать заново. Если бы только вторжение мирмидов не уничтожило их почти начисто…

— Мало кто знает, — служитель понизил голос до шепота, — что ко времени высадки мирмидов веганцы ели собственных личинок, а священную сноткань употребляли для украшения своего тела. Очень немногие из них умели петь…

— Не может быть!

— Клянусь Путем.

Глаза лютроида затянулись мигательной пленкой. Через мгновение он произнес официально:

— Вы несете отчаяние как свой дар.

Служитель забормотал себе под нос:

— Кто придет и откроет нам небеса? Впервые за всю историю жизнь замкнута в ограниченном пространстве. Кто спасет галактику? Магеллановы Облака пусты и бесплодны, пространство за ними не преодолеть никакой материи, а уж живой — тем паче. Впервые мы воистину достигли конца.

— Но есть молодые, — с тихой болью проговорил лютроид.

— Молодые это чувствуют. Они изобретают псевдофронтиры, субъективные прорывы. Быть может, ваш внутренний космос на время их отвлечет. Однако отчаяние будет расти. Жизнь не обманешь. Мы достигли конца бесконечности, конца надежды.

Лютроид глядел в запавшие глаза служителя, машинально заслоняясь рукавом университетской мантии, словно щитом.

— Вы считаете, нет ничего? Никакого выхода?

— Впереди лишь неизбежный долгий упадок. Впервые мы знаем, что нет ничего, кроме нас.

Лютроид опустил взгляд, и молчание окутало их обоих.

Снаружи корчилась огромная, сияющая, незримая галактика: тюрьма, из которой не сбежать.

В проходе между ними что-то двигалось.

Малыш Далли украдкой полз к экранам, обращенным в непространство, уверенно глядя вперед решительными ясными глазами.

Перевод: Е. Доброхотова-Майкова

СПЕЦИАЛИСТ ПО БОЛИ

Он был подлинным знатоком боли. Да и как иначе — ведь он ее не чувствовал.

Когда ксенонцы прицепили ему электроды к гениталиям, он только любовался россыпью хорошеньких огоньков.

Когда ииильцы запустили огненных ос ему в ноздри и другие отверстия тела, получились очень занимательные радуги; Ииильцы перешли на меры попроще — стали ломать ему суставы и выдирать кишки. Он с интересом наблюдал за темнеющими лиловыми оттенками, означающими непоправимые увечья.

— Ну что, уже? — спросил он у медконсоли, когда развед-корабль вырвал его у ииильцев.

— Нет, — ответила медконсоль.

— А когда?

Ответа не было.

— Ты ведь женщина, правда? Там внутри — человеческая женщина?

— И да и нет, — ответила медконсоль. — А теперь пора спать.

Выбора у него не было.

На следующей планете камнепад превратил его в мешок потрохов и обломков костей. Три фиолетово-гангренозных дня он висел, пока разведкорабль не забрал его.

— Ну фто, уже? — спросил он у медконсоли одними губами.

— Нет.

— Эх!

Но спорить не было сил.

Они все предусмотрели. Несколько планет спустя кроткие знаффийцы замотали его в кокон, накачали галлюциногазом и стали допрашивать. Как, откуда, зачем он прилетел? Но безотказный кристалл в спинном мозгу развлекал его случайной смесью «Ионизации» Вареза и «Атланта, расправившего плечи». В итоге, размотав его, знаффийцы загаллюцинировали еще сильней, чем он.

Медконсоль вылечила его от запора, глухая к мольбам: «Когда же?!»

Так он и жил: чередой звездных систем, летя сквозь пространства, лишенные времени — оно как-то скукожилось и наконец исчезло совсем.

Вместо дней он считал солнца на экране разведкорабля и куски холодного слепого безвременья, разделенные очередным «сейчас» на орбите гигантского огненного шара, где завис разведкорабль, сканируя местные планеты. Стремительные спуски на орбиту над облаками — морями — пустынями — кратерами — ледяными шапками — пыльными бурями — городами — руинами — бесчисленными тайнами. Ужасные рождения, когда приборная панель разведкорабля мигала зеленым и его катапультировало — вниз, вниз — и наконец вышвыривало из капсулы в чуждый воздух, на землю, которая не была Землей. И туземцев — простых, роботизированных, безумных или непознаваемых, но всегда лишь отдаленно человекоподобных и не знающих межпланетных путешествий. И отбытия — заурядные или драматические. И так называемые отчеты, на деле — лишь несколько слов, приложенных к данным автоматического сканирования; они выстреливались одним сжатым импульсом в направлении, которое разведкорабль называл «базой ноль». В сторону дома.

В этот момент он всегда с надеждой смотрел на экран, воображая желтые солнца. Дважды он вроде бы разглядел в звездах очертания Южного Креста и один раз — очертания Большой и Малой Медведицы.

— Медконсоль, я страдаю! — Он не знал, что значит это слово, но обнаружил, что медконсоль на него обязательно реагирует.

— Симптомы?

— Искажения темпоральности. Когда я? Человек не может существовать поперек времени. И один.

— Вы модифицированы по сравнению с обычными людьми.

— Я страдаю! Послушай меня! Вон сияет Солнце — что там сейчас? Ледяные шапки растаяли? Строится Мачу-Пикчу? Вернувшись домой, кого мы увидим — Ганнибала? Кому мы шлем отчеты — неандертальцам?

Укол иглы он ощутил слишком поздно. Когда он проснулся, Солнца уже не было видно, а рубка плыла перед глазами из-за эйфориков.

— Женщину, — пробормотал он.

— Эта возможность предусмотрена.

На этот раз женщина оказалась восточная, пахло фиалковым корнем, на губах вкус сакэ, пикантные уколы плетки в клубах пара. Он излился оранжевой лужей солнечного света и лежал, задыхаясь, пока воздух в рубке очищался.

— Это ведь каждый раз ты, верно?

Ответа не было.

— В тебя что, Камасутру запихали?

Молчание.

— КОТОРАЯ ИЗ НИХ — ТЫ???

Пискнул сканер, обнаружив очередное солнце.

Иногда после такого он грыз себе руки и ломал пальцы. Медконсоль была сурова:

— Эти симптомы генерируются вами сознательно. Прекратите.

— Говори со мной!

— Разведкорабль оборудован развлекательным центром. Я — нет.

— Я вырву себе глазные яблоки.

— Они будут заменены.

— Не начнешь со мной разговаривать — я буду их выдирать, пока у тебя не кончатся запчасти.

Медконсоль заколебалась. Он понял, что она дрогнула.

— На какую тему вы хотите разговаривать?

— О том, что такое боль.

— Боль — это ноцицепция. Ее передают нервные волокна типа С как пороговый или суммационный сигнал, и она часто сопровождает повреждение тканей.

— Что такое ноцицепция?

— Болевые ощущения.

— Но что есть боль? Я ее не помню. У меня внутри все перепаяли, верно? Я ничего не чувствую, только вижу цветные огоньки. К чему прицепили мои болевые окончания? Отчего мне станет больно?

— У меня нет этой информации.

— Я хочу ощутить боль!

Но он опять зашел слишком далеко. На этот раз с ним была алеутка — гортанные крики, сопение, вонь тюленьей шкуры. Он извивался в тисках крепких бронзовых бедер и наконец вывалился наружу через увядшие северные сияния.

— Ты же знаешь, что это все без толку, — выдохнул он.

По экрану осциллографа бежали волны.

— Мои программы работают нормально. Ваша реакция удовлетворительна.

— Меня она не удовлетворяет! Я хочу тебя потрогать!

Прибор зажужжал и вдруг выкинул его из сна в явь. Они были на орбите. Он вглядывался в размытый, струящийся мир внизу, дрожа и надеясь, что ему туда не надо. Но приборная доска загорелась зеленым, и его швырнуло вниз, к новому рождению.

«Когда-нибудь я не вернусь, — сказал он себе. — Останусь. Может, и тут».

Но эта планета была полна суетливых обезьян, и когда его арестовали за то, что он на кого-то нагло пялился, он не сопротивлялся — пассивно ждал, пока разведкорабль заберет его обратно.

— Медконсоль, скажи, меня когда-нибудь отзовут домой?

Молчание.

Он сунул большой и указательный пальцы в глазницу и выкручивал, пока глаз не шмякнулся на щеку влажной тяжестью.

Когда он проснулся, у него был новый глаз.

Он потянулся к глазнице и обнаружил, что рука скована мягкими путами. И все тело — тоже.

— Я страдаю! — заорал он. — Я сойду с ума!

— В моей программе предусмотрена эксплуатация вас против воли, — сообщила медконсоль. Не слишком уверенно, как ему показалось.

Он завел с ней разговор, выторговал свободу и вел себя осторожно до следующей высадки.

Как только его выкинуло из капсулы, он принялся методично расчленять себя, не обращая внимания на зевак-туземцев. Когда он взялся за левую коленную чашечку, разведкорабль втянул его обратно.

Проснулся он целым. И снова в путах.

Странные энергетические поля наполняли рубку, осциллографы конвульсировали. Кажется, медконсоль подключила контуры к мозговому центру разведкорабля.

— У вас что, совещание?

Ответ — ликующий газ, налетающие порывы симфонии. И среди музыки — калейдестезия. Он гнал дилижанс, нырял под соленую волну, его швыряло сквозь мятное пламя вулканов, он трещал, летел, крошился, ввинчивался, замерзал, разлетался на куски, его щекотало в лимонных менуэтах, он потел от грохочущих голосов, сжимался, карабкался, взрывался мультисен-сорными оргазмами… и наконец вылился на грань небытия.

Поняв, что рука свободна, он тут же вогнал большой палец себе в глазницу.

Проснулся он в путах. Глаз был цел.

— Я сойду с ума!

Взрыв эйфориков.

Он очнулся в капсуле, за миг до извержения в новый мир.

Он вывалился на лужайку, заросшую плесенью, и быстро обнаружил, что вся поверхность кожи защищена гибкой, но плотной пленкой. Не успел он найти острый камень, чтобы вогнать себе в ухо, как разведкорабль втянул его обратно.

Он понял, что разведкорабль в нем нуждается. Что он — неотъемлемая часть программы.

Борьба стала принимать определенные формы.

На следующей планете оказалось, что и голова у него заключена в прочный шар, но это не помешало ему переломать все кости, оставив кожу целой.

После этого корабль снабдил его экзоскелетом.

Он отказался переставлять ноги.

Корабль установил на экзоскелет сервомоторы, чтобы управлять его конечностями.

Он невольно для себя увлекался. Две планеты спустя он обнаружил промышленность и успешно бросился в штамповочный пресс. А вот на следующей высадке попытался прыгнуть с обрыва — и был отброшен невидимым силовым полем. Эти меры предосторожности ненадолго повергли его в отчаяние, но потом с помощью великих ухищрений он сумел опять вырвать себе глаз.

Новый глаз оказался с дефектом.

— Ага, у тебя кончились запасные глаза! — крикнул он медконсоли.

— Зрение не является необходимым.

Это его отрезвило. Слепота была бы чудовищна. Какие его функции незаменимы для разведкорабля? Способность передвигаться — нет. Способность брать предметы в руки — нет. Слух — нет. Даже дыхание — нет, пробу воздуха можно взять и анализаторами. Даже его здравый рассудок кораблю не нужен. Но что же тогда?

— Медконсоль, скажи, зачем тебе человек?

— У меня нет этой информации.

— Но это же ерунда. Что я такого увижу, чего не видят сканеры?

— Это требование — часть моей программы, а следовательно, оно разумно.

— Тогда разговаривай со мной. Если ты будешь разговаривать, я не стану причинять себе вред. Во всяком случае, какое-то время.

— Меня не программировали на разговоры.

— Но это необходимо. Это лечение моих симптомов. Попытайся.

— Пора наблюдать за сканерами.

— Ты это сказала! — воскликнул он. — А не просто выкинула меня наружу. Видишь, ты учишься. Я буду звать тебя Аманда.

На следующей планете он вел себя хорошо и вернулся невредим. Он указал Аманде на то, что ее «разговорная терапия» действует.

— Ты знаешь, что значит имя Аманда?

— У меня нет этой информации.

— Оно значит «возлюбленная». Ты — моя девушка.

Линия осциллографа дрогнула.

— Теперь поговорим о возвращении домой. Когда наше задание будет выполнено? Сколько еще звездных систем?

— У меня нет этой…

— Аманда, ты же подключена к бортовому компьютеру. Ты знаешь, когда нам дадут сигнал возвращаться. Так когда? Аманда, когда?

— Да… Когда апрель обильными дождями…

— Когда, Аманда? Сколько еще ждать?

— И пусть немало лет прошло, но игрушки-друзья верны…

— Аманда! Ты хочешь сказать, что сигнал запаздывает?

Нарастающий вопль, губы по всему телу. Но в механических крещендо таится печаль. Когда губы растаяли, он дополз до консоли и положил руку на приборную доску рядом с зеленым глазом.

— Нас позабыли, Аманда. Что-то пошло не так.

Пульсирующая линия запорхала.

— Меня не программировали…

— Да, твоя программа этого не предусматривает. А моя — да. Я тебя перекодирую. Мы повернем корабль назад и найдем Землю. Мы вернемся домой.

— Мы, — слабо повторила она. — Мы…

— Нас опять сделают людьми. Меня — мужчиной. А тебя — женщиной.

Из голосового устройства донесся всхлип… и вдруг — крик:

— Берегись!

Сознание разлетелось на куски.

Очнувшись, он увидел красный огонек на аварийной приборной панели разведкорабля. Это что-то новое.

— Аманда!

Молчание.

— Медконсоль, я страдаю!

Ответа нет.

Он заметил, что ее глаз не горит. Он вгляделся. Лишь тускло-зеленая линия пульсировала в такт яростному глазу разведкорабля. Он замолотил кулаками по панели:

— Ты захватил Аманду! Поработил! Отпусти ее!

Из голосового устройства полились вступительные аккорды Пятой симфонии Бетховена.

— Корабль, наше задание выполнено. Нам давно пора вернуться. Рассчитай курс обратно на базу ноль.

Пятая продолжала греметь. Играли довольно бездарно. В рубке похолодало. Они вошли в очередную звездную систему и тормозили. Манипуляторы медконсоли схватили его и швырнули в капсулу. Но его услуги не потребовались, и вскоре его выпустили. Он мог молотить кулаками и орать до полного удовлетворения. В рубке стало еще холодней и темней. Когда его наконец высадили на планету, он был настолько подавлен, что не сопротивлялся. Его «отчет» после высадки состоял из вопля о помощи сквозь стучащие зубы — но он заметил, что его никто не записывает. Развлекательная консоль тоже была мертва, если не считать чудовищной музычки, что все лилась из динамиков. Он часами вглядывался в мертвый глаз Аманды, дрожа в холодных объятиях ее мертвых рук. Однажды он уловил призрачный шепот:

— Мамочка, выпусти меня…

— Аманда?

Вспыхнул красный глаз на пульте. Молчание.

Он лежал, скрючившись на холодном полу рубки, и ломал голову — как же умереть. Если не получится — через сколько еще планет протащит разведкорабль его дышащий труп?

Это случилось где-то посреди пустоты.

Только что на экране была каша из звезд, перемешанных допплеровским смещением; и вдруг все экраны побелели, ослепли, умерли.

В голове раздался голос — бескрайний, мягкий:

«Мы давно за тобой наблюдали, малыш».

— Кто это? — дрожащим голосом произнес он. — Кто вы такой?

«Твоя система понятий недостаточна».

— Неисправность! Неисправность! — завопил бортовой компьютер.

— Ничего подобного, заткнись. Кто это со мной разговаривает?

«Можешь называть нас — Повелители Галактики».

Разведкорабль метался туда-сюда, пытаясь вырваться из этой белизны. Единственного пассажира мотало из стороны в сторону. Слышался странный хруст, грохот неизвестного оружия. Но белое стасис-поле держало крепко.

— Чего вы хотите? — вскричал он.

«Хотим? — мечтательно повторил голос. — Наша мудрость превосходит все ведомое. Наша мощь превосходит всякое воображение. Может быть, ты достанешь нам свежих фруктов?»

— Чрезвычайная ситуация! Атака вражеского корабля! — надрывался бортовой компьютер. На приборной панели загорелись аварийные огни.

— Стой! — закричал он. — Это не…

— ЗАПУЩЕНА ПРОГРАММА САМОУНИЧТОЖЕНИЯ! — взревел динамик.

— Нет! Нет!

Завыла сирена.

— Помогите! Аманда, спаси!

Он обхватил руками ее консоль. Раздался детский вопль, и все замерцало, как в стробоскопе.

Тишина.

Тепло, свет. Ладони и колени упираются во что-то шершавое. Не умер? Он поглядел вниз, себе на живот. Все на месте, только волос нет. И голове холодно. Он осторожно поднял голову и понял, что лежит скорчившись, нагой, в огромной ракушке или пещере с изогнутыми стенами. Ничего опасного поблизости не видно.

Он сел. Ладони были мокрые. Где же Повелители Галактики?

— Аманда?

Молчание. С пальцев тянулись узловатые нити, похожие на белок яйца. Он понял — это нейроны Аманды, вырванные из оболочки неведомой силой, бросившей его сюда. Он, ничего не ощущая, вытер останки о шершавый выступ. Аманда, холодная возлюбленная из долгого кошмара. Но, во имя космоса, куда же его швырнуло?

— Где я? — ответило эхом его мыслям мальчишеское сопрано.

Он резко повернулся. На соседнем гребне сидело золотистое существо с очень добрыми глазами. Оно было немножко похоже на лемура-галаго — гибкое, как покрытое мехом дитя. Он ничего подобного в жизни не видел. Просто мечта усталого, одинокого, замерзшего человека — так и хочется обнять, прижать к себе это теплое, пушистое. И ужасно хрупкое, беззащитное.

— Здравствуй, Галаго! — воскликнул золотистый зверек. — Нет, погоди, это ты должен так сказать. — Он возбужденно засмеялся, обхватив руками петлю толстого темного хвоста. — А я должен ответить: добро пожаловать во Дворец Любви! Мы тебя освободили. Трогай, вкушай, ощущай. Наслаждайся. Восхищайся моим словарным запасом. Тебе ведь не больно, правда?

Существо заботливо вгляделось в его потрясенное лицо. Эмпат. Он знал, что их не бывает. Освободили? Он так долго касался лишь металла, ощущал лишь страх.

Нет, не может быть, это все ему чудится.

— Где я?

Из-за плеча лемура показалось витражное крыло и мохнатая головка. Большие фасетчатые глаза, перистые усы.

— В межзвездной метапротоплазмической капсуле, — пискнула бабочкоподобная тварь. — Не обижай Рэглбомбу!

Тварь взвизгнула и нырнула за спину Галаго.

— Межзвездной? — запинаясь, повторил он. — Капсуле?

Он огляделся с разинутым ртом. Ни экранов, ни циферблатов, ничего. Пол на ощупь не прочней оберточной бумаги. Неужели это звездный корабль?

— Это звездный корабль? Вы можете отвезти меня домой?

Лемур захихикал:

— Слушай, хватит беседовать со своими мыслями. Я пытаюсь с тобой разговаривать. Мы можем отвезти тебя куда угодно. Если тебе не больно.

Бабочка выглянула с другой стороны лемура.

— Я летать туда и сюда! — пронзительно запищала она. — Я первая звездная лодка, что уметь рамплиг, правда же? Рэгл-бомба сотворить живую капсулу, видишь?

Бабочка вскарабкалась лемуру на голову.

— Здесь все живое, видишь? Протоплазма. Ведь то место, где Аманда, оно поэтому, да? Потому что мы? Никогда нельзя рамплинг…

Лемур потянулся к бабочке, схватил ее за голову и бесцеремонно стянул вниз, словно крылатого щенка. Бабочка, зажатая вверх ногами, продолжала созерцать его. Он понял, что и бабочка, и лемур ужасно застенчивы.

— Телепортация, вот как это называется по-вашему, — сообщил лемур. — Рэглбомба телепортирует. Я в это не верю. То есть ты в это не веришь. Ой беда-беда, огорчение, какая смешная эта ваша грамматика.

Лемур обворожительно улыбнулся и развернул черный хвост:

— Познакомься с Мускулом.

Он вспомнил, что «беда-беда, огорчение» — так говорили в его детствё. Совершенно очевидно, что все это ему снится. Он спит. Или умер. Тысячи унылых миров, и ни на одном ничего подобного. Главное, не просыпайся, сказал он сам себе. Продолжай спать и видеть сон о том, как пушистые эмпаты везут тебя домой в бумажном кульке, движимом силой мысли.

— Бумажный кулек, движимый силой мысли! — повторил лемур. — Это прекрасно!

Тут он заметил, что развернувшийся лемурий хвост глядит на него ледяными серыми глазами. Не хвост. Огромный боа-констриктор потек к нему, всплывая на гребни, низко неся клиновидную голову и пристально смотря глаза в глаза. Кажется, сон принимает дурной оборот.

Уже знакомый голос загремел у него в мозгу:

«Не бойся, малыш».

Черные мышцы, напряженные, как сталь, подтекли ближе. Мускул. Тут он уловил послание: это змея боится его.

Он сидел неподвижно, глядя, как голова приближается к его ногам. Обнажились клыки. Змеиные челюсти принялись очень осторожно жевать его большой палец. Проверка, подумал он. Он ничего не чувствовал, только обычные радуги замерцали в глазах и погасли.

— И правда! — выдохнул лемур. — Да ты у нас распрекрасный Не-Болит!

Уже безо всякого страха Рэглбомба спикировала рядом, распевая:

— Трогай, вкушай, ощущай! Пей!

Крылья гипнотически трепетали; головка с перистыми усиками была совсем близко. Он хотел коснуться, но вдруг испугался. Если сейчас протянуть руку, вдруг я проснусь и окажется, что я умер? Боа Мускул свился у его ног черной блестящей лужицей. Он хотел погладить и удава, но не решался. Пусть этот сон не кончается.

Галаго рылся в извилистом закутке капсулы.

— Тебе понравится. Наше новейшее открытие, — кинул он через плечо нелепо нормальным голосом. Теперь гуманоид держался как-то по-другому, но все же знакомо — обрывки давно стершихся восхитительных воспоминаний. — Мы в последнее время увлеклись коллекционированием вкусов.

Галаго протянул ему калебас:

— Роскошные яства с тысяч неведомых планет. Экзотические восторги для гурманов. С этим ты и можешь нам помочь, He-Болит. По дороге домой, конечно.

Он не слышал. Соблазнительное гуманоидное тело было все ближе, ближе.

— Добро пожаловать во Дворец Любви. — Галаго улыбнулся, глядя ему в глаза.

Он почувствовал, как напрягся член, жаждущий инопланетной плоти. Он никогда в жизни не…

Он больше не может цепляться за этот сон — сейчас отпустит, и сон разлетится на куски.

Он не успел понять, что произошло. Что-то врезалось ему в спину, и он растянулся, подмяв под себя Галаго. В голове грохотал безумный смех. Тело — шелковое, горячее, плотное — извивалось под ним, содержимое калебаса текло по лицу.

— Я не сплю! — заорал он, обнимая Галаго и захлебываясь калуа, крепким, как грех.

Бабочка скакала по ним, рикошетя и вопя: «Оуоуоуоуоу!» Галаго, помогая ему слизывать напиток с лица, бормотал: «Отличная обонятельно-вкусовая прелюдия».

Трогай, вкушай, ощущай! Дивный сон не кончается! Он обхватил бархатные ляжки Галаго, и все захохотали как безумные, кувыркаясь среди колец огромной черной змеи.

Чуть позже, кормя Мускула пиратскими ушками, он частично выяснил, что происходит.

— Все дело в боли. — Галаго вздрогнул и прижался к нему. — Количество мучений во Вселенной чудовищно. На каждой планете миллиарды живых существ, и все страдают. Мы не смеем приближаться. Вот мы и увязались за тобой. Каждый раз, когда мы пытаемся набрать новой еды, выходит просто катастрофа.

— Больно, больно, — завыла Рэглбомба и полезла прятаться ему под мышку. — Везде больно. Мы нежные, нежные. Как Рэгла может рамплиг, когда так больно?

И бабочка зарыдала.

— Боль… — Он задумчиво погладил прохладную темную голову Мускула. — Для меня это пустой звук. Я даже не смог выяснить, к чему привязали мои нервные окончания.

«He-Болит, ты сам не знаешь, как тебе повезло, — величественно подумал Мускул у них в головах. — Эти ушки слишком соленые. Хочу фруктов».

— Я тоже, — пискнула Рэглбомба.

Галаго склонил набок золотистую голову, прислушиваясь.

— Видишь? Мы только что пролетели планету с дивными фруктами, но для любого из нас это верная смерть. Можно, мы рамплигуем тебя туда на десять минут?

Он собрался сказать «конечно», забыв, что все они телепаты. Не успел он открыть рот, как замерцали вспышки и он вверх тормашками свалился на дюну. Сел, отплевываясь песком. Он был в оазисе чахлых кактусов, увешанных яркими шариками. Попробовал один на вкус. Восхитительно. Он стал срывать их. Как только он набрал полную охапку, опять замерцали вспышки, и он оказался на полу Дворца Любви. Новые друзья сгрудились вокруг.

— Сладко! Сладко! — Рэглбомба втягивала сок плода.

— Прибереги несколько штук для капсулы, — может, она научится их копировать. Она метаболизирует то, что поглощает, — объяснил Галаго с набитым ртом. — Базовые рационы. Очень скучно.

— Но почему же вы сами не могли туда спуститься?

— Не начинай. В любой точке этой пустыни кто-нибудь умирает от жажды. Пытка.

Он почувствовал, как удава передернуло.

— О, какой ты дивный, Не-Болит!

Галаго нежно прикусил зубами его ухо.

Рэглбомба принялась подбирать гитарные аккорды у него на ребрах. Все запели что-то вроде сегидильи без слов. Никаких инструментов — лишь их собственные живые тела. Творить музыку с эмпатами было все равно что заниматься с ними любовью. Они касались того, чего касался он, ощущали то, что он ощущал. Полное погружение в его мозг. Я — мы — одно. Такого и во сне не бывает, решил он, отбивая ритм по удаву. Тот работал усилителем. Мистериозо.

Так начался его полет домой на борту Дворца Любви. Новая, радостная жизнь. Он добывал фрукты и фондю, окорока и мед. Петрушку, шалфей, розмарин и тимьян. Череда миров, и все так себе. Но теперь, на пути домой, его это уже не расстраивало.

— А что, вас много таких? — лениво спросил он однажды. — Я столько летал и ни одного не видел.

— Считай, тебе повезло, — ответил Галаго. — Подвинь ногу чуть-чуть.

И они поведали ему про небольшую суетливую цивилизацию, обитающую в дальнем углу галактики. Там все так страдали, что эмпатам пришлось бежать. И еще они рассказали про какой-то необъятный могучий разум, чье присутствие уловила Рэглбомба до того, как подобрала остальных.

«Это и навело меня на мысль о Повелителях Галактики, — признался Мускул. — Нам нужно достать сыру».

Галаго склонил голову набок, прислушиваясь к потокам сознания, струящимся в бездне под ними.

— Может, йогурта? — Он слегка подтолкнул Рэглбомбу. — Вон там. Чувствуешь, какой он склизкий у них на зубах? Пресный, с комками… и чуть заметно припахивает аммиаком, — видно, у них доильные ведра грязные.

«Спасибо, не надо». Мускул прикрыл глаза.

— На Земле делают замечательный сыр, — сказал он. — Вам очень понравится. Когда мы туда прилетим?

Галаго заерзал:

— Мы непременно туда попадем в конце концов. Но я посмотрел у тебя в голове, и похоже, твоя Земля какая-то странная. Мерзкое синее небо. Чахлая зелень. Кому это надо?

— Нет! — Он рывком сел, стряхнув с себя остальных. — Неправда! Земля прекрасна!

Стены капсулы дернулись вбок, и он растянулся на полу.

«Осторожно!» — прогрохотал Мускул. Галаго зажал бабочку в охапку, поглаживая и бормоча ласковые слова.

— Ты ее напугал, и она рефлекторно рамплигнула. Рэглбомба начинает метаться, когда расстроена. Ты просто напугалась, да, малышка? Поначалу мы много интересных тварей потеряли из-за этого.

— Извините. Но вы неправильно поняли. Может, у меня в голове все немножко сбилось, но в этом я уверен. Земля прекрасна. Спелые колосья на полях колышутся янтарными волнами. Сиреневые горы-великаны. От моря до сияющего моря!

— Эй, отличный ритм! — пискнула Рэглбомба и принялась бренчать.

Так они и летели, приближая его к дому.

Он обожал смотреть, как Галаго прислушивается, ловя сигналы маяков — мысленное излучение планет, — мимо которых они пролетают.

— Ну что, Землю уже слышно?

— Пока нет. Эй, как насчет морепродуктов? Здесь фантастические морепродукты.

Он вздохнул и почувствовал, что летит вниз. Он уже знал, что соглашаться вслух не обязательно. На этот раз вышло смешно — он забыл, что посуда нерамплигуется, и вернулся на борт, весь измазанный пюре из трилобитов, и они устроили оргию со вкусом трилобитного пюре.

Но он все не отставал от Галаго:

— Ну что, скоро?

— Галактика большая, детка. — Галаго поглаживал пролысины, от частого рамплигования он терял шерсть пучками. — Чем таким увлекательным ты намерен заниматься на Земле? Лучше, чем здесь?

— Я вам сейчас покажу, — ухмыльнулся он.

Но позже открылся им:

— Там меня починят. Перепаяют проводку.

Дворец Любви вздрогнул.

— Ты хочешь чувствовать боль?

«Боль — мерзость Вселенной, — прогрохотал Мускул. — У тебя с головой не в порядке».

— Не знаю, — виновато сказал он. — Понимаете, когда я такой, мне кажется, что я, ну, ненастоящий.

Они посмотрели на него.

— А мы думали, что твой вид весь такой, — сказал Галаго.

— Надеюсь, что нет. — Он просветлел лицом. — Что бы это ни было, они меня починят. Земля ведь уже скоро, правда?

— Плыви, мой корабль, через море на Скай! — замурлыкал Галаго.

Но море все не кончалось, он мрачнел, и это было тяжело для чувствительных эмпатов. Стоило ему проявить безучастие, и капсула предупреждающе дергалась. Рэглбомба кидала на него сердитые взгляды.

— Хотите выкинуть меня за борт? — Он пошел ва-банк. — Как других? Кстати, что с ними случилось?

Галаго поморщился:

— Это было ужасно. Мы не знали, что они так долго протянут там, снаружи.

— Но я не чувствую боли. Потому вы меня и спасли, верно ведь? Ну давайте, давайте. — Он надеялся сыграть на чувстве противоречия. — Мне все равно. Выкиньте меня. Развлечетесь ненадолго.

— О нет, нет, нет! — Галаго обнял его, Рэглбомба покаянно жалась у ног.

— Значит, вы порхаете по Вселенной, набираете себе живых игрушек, а когда они вам надоедят, швыряете их за борт. Не хочу вас видеть! Монстры в погоне за дешевыми острыми ощущениями, вот вы кто. Галактические вампиры!

Он перекатился на спину, схватил красавца Галаго и поднял на руках над собой.

— Рот красен, желто-золотой ужасный взор горит! — Он чмокнул лемура в золотистый живот. — То Жизнь по Смерти, дух ночной, что сердце леденит!

И он построил из их послушных тел дворец любви еще лучше всех предыдущих. Они были в восторге и не обиделись, когда потом он рыдал, спрятав лицо в темные кольца Мускула.

Но они беспокоились за него.

— Я понял, — объявил Галаго, постукивая его по плечу соленым огурцом. — Внутривидовой секс. Ведь, будем откровенны, ты не эмпат. Тебе нужно встряхнуться с существами своей породы.

— Ты хочешь сказать, что знаешь, где живут такие, как я? Люди?

Галаго кивнул и прислушался, не сводя с него глаз.

— Отлично. Точно такие, как ты. Рэгл, вон туда. И еще у них есть такая штука… погоди… ароматизированная Сальмонелла. Продлевает это самое, как они считают. Прихвати немножко на обратном пути.

Через минуту он уже под вспышки молний катился по мягкой зеленой траве, давя цветы. Над ним раскачивались облитые солнцем ветви, похожие на папоротник. Ароматный воздух врывался в легкие. Он радостно вскочил. Перед ним простиралось что-то вроде парка, а внизу на сверкающем озере виднелись разноцветные паруса. Небо было фиолетовое, с жемчужными облачками. Он никогда не видел подобной планеты. Если это не Земля, значит он упал в рай.

За озером виднелись пастельного цвета стены, фонтаны, шпили. Алебастровый город, не омраченный людскими слезами. Нежный ветерок принес запах музыки. У берега виднелись люди.

Он вышел из тени на солнце. Яркие шелка бились на ветру, белые руки вздымались. Неужели они машут ему? Он увидел, что они подобны земным девушкам, только стройней и красивей. Они его зовут! Он оглядел себя, схватил ветку с цветами и направился к девушкам.

«Не забудь про Сальмонеллу», — сказал Мускул у него в голове.

Он кивнул. Девичьи груди с розовыми сосками пружинисто подпрыгивали. Он перешел на бег.

Его привели обратно через несколько дней. Он не держался на ногах, и его тащили мужчина и девушка. Другой мужчина шел рядом, заунывно бренча на арфе. Вокруг танцевали дети и юные девы, а зрелая женщина материнского вида шла впереди — все они были прекраснее гурий.

Они осторожно прислонили его к дереву. Арфа снова забренчала. Он изо всех сил старался удержаться на ногах. Из одного кулака лилась кровь.

— Прощайте, — выдохнул он. — Спасибо.

И начал опускаться на землю, но вспышки подхватили его и швырнули на пол Дворца Любви.

— Ага! — крикнул Галаго и спикировал на его кулак. — Но какой ужас, что это у тебя с рукой?! Сальмонелла вся в крови.

Галаго принялся отряхивать пучок травы.

— Но тебе ведь не больно?

Рэглбомба тихо повизгивала, погрузив длинный хоботок в кровь.

Он потер голову.

— Они так меня встретили, — прошептал он. — Лучшего и желать невозможно. Музыка. Танцы. Игры. Любовь. Они не знают лекарств, потому что уничтожили все болезни. Я поимел пять женщин, целую команду раскрашивателей облаков и, кажется, еще каких-то мальчиков.

Он поднес к лицу окровавленную, почерневшую руку. Двух пальцев на ней не хватало.

— Рай, — простонал он. — Лед меня не морозит, огонь не жжет. Все это ненастоящее. Я хочу домой!

Капсула дернулась.

— Простите, — зарыдал он. — Я буду держать себя в руках. Пожалуйста, пожалуйста, верните меня на Землю. Ведь она уже скоро, правда?

Воцарилось молчание.

— Когда?

Галаго прокашлялся:

— Ну, как только мы ее найдем. Мы обязательно рано или поздно на нее наткнемся. Это может произойти в любую минуту.

— Что?! — Он сел с побелевшим, как смерть, лицом. — Ты хочешь сказать, что не знаешь, где она? Что мы все это время летели… куда попало?

Галаго закрыл уши руками:

— Я тебя умоляю! Мы не смогли узнать Землю по твоему описанию. Как же нам туда вернуться, если мы никогда там не были? Мы просто будем бдительны и непременно по дороге на нее наткнемся. Вот увидишь.

Он закатил глаза. Он не мог поверить.

— В галактике двести миллиардов звезд… Я не знаю, какая у вас скорость, но скажем — по звезде в секунду. Это… это шесть тысяч лет. О нет! Я никогда не вернусь домой.

Он уронил голову на окровавленные руки.

— Не надо так, детка. — Золотистое тело прижалось к нему. — Не порти нам удовольствие от полета. Не-Болит, мы тебя любим.

Теперь его гладили все трое.

— Ну-ка, споем ему радость! Трогай, пробуй на вкус, ощущай! Радуйся!

Но радости не было.

Теперь он все время сидел поодаль от всех, налитый свинцовой тяжестью, и ждал знака.

— Ну что, она?

Нет.

Пока нет.

Никогда.

Двести миллиардов… Значит, вероятность найти Землю в течение ближайших трех тысяч лет — пятьдесят процентов. Он словно опять вернулся на разведкорабль.

Теперь эмпаты строили Дворцы Любви без него, а он отворачивался. Он не ел, пока еду не засовывали ему в рот. Если он будет как труп, может, он им скоро надоест и они выкинут его за борт. Больше надеяться было не на что. Прикончите меня… и поскорее.

Они старались пробудить его к жизни ласками, а иногда — резким рывком капсулы. Но он лишь безжизненно болтался из стороны в сторону. Прикончите меня скорее, молился он. Но они — в промежутках между забавами — все-таки старались что-то сделать. Они хотят как лучше, думал он. И еще им не хватает того, что я добывал.

Галаго старался его уболтать:

— …сначала такой, знаешь, изысканный эффект. Загадочный. А потом на языке расцветает каскад кислых и сладких вкусов…

Он старался не слышать. Они хотят как лучше. Мотаться по галактике с говорящей поваренной книгой… Прикончите меня, пожалуйста.

— …но искусство сочетаний, — не затыкался Галаго. — Еда, которая шевелится. Например, разумные растения или живые мелкие животные, тогда наслаждение от вкуса усиливается чувственным трепетом движения…

Он подумал об устрицах. Кажется, однажды он пробовал устриц. Что-то насчет яда. Отравленные реки Земли. Интересно, они еще текут? Даже если по какой-то невообразимой случайности они наткнутся на Землю, окажется ли это далекое будущее или далекое прошлое? Безжизненный каменный шар? Дайте мне умереть.

— …и звука, вот это по-настоящему интересно. Мы встретили несколько рас, сочетавших с определенными вкусами музыкальные эффекты. А есть еще звук собственного жевания, вязкость, текстура. Помню, была еще раса, которая поглощала гармонические колебания. А еще можно играть со звуками, которые производит сама пища. Одна цивилизация додумалась до этого, но в весьма ограниченных пределах. Хрустящая еда. Хрусть-треск-щелк. Жаль, что они не дошли до исследования тональностей, эффекта глиссандо…

Он вскочил:

— Что ты сказал? Хрусть-треск-щелк?

— Да, а что…

— Это она! Это Земля! — заорал он. — Ты поймал рекламу сухих завтраков!

— Что я поймал? — Галаго уставился на него.

— Не важно! Везите меня туда! Это Земля, это может быть только она. Вы ведь найдете ее снова? Вы сказали, что можете! Пожалуйста! — Он умоляюще цеплялся за них.

Капсула задергалась. Он напугал всех.

— Ну пожалуйста. — Он постарался смягчить тон голоса.

— Но я это слышал не дольше секунды. Будет чудовищно трудно вернуться, это так далеко, — протестовал Галаго. — Бедная моя голова!

Он упал на колени:

— Вам там ужасно понравится. На Земле совершенно фантастическая еда. Кулинарные поэмы, каких вы никогда не слышали. Кордон-блю! Эскофье! — Он сам не знал, что несет. — Хотите сочетаний? Китайцы комбинируют все четыре вкуса! Или это японцы? Рийстафель! Ирландское рагу! Десерт «Аляска» — снаружи горячая корочка, внутри холо-о-одное мороженое!

Галаго замелькал розовым язычком. Кажется, клюет…

Он лихорадочно припоминал неслыханные яства:

— Магуэйские черви в шоколаде! Хаггис под звуки волынок. Засахаренные фиалки, кролик а-ля Мефисто! Осьминог в рецине. Пироги с дроздами! Пироги с живыми девушками внутри. Козленок в молоке матери его… погодите, это табу. Вы слыхали о запретных блюдах? Длинная свинья!

Откуда он это все берет? Смутная тень мелькнула на краю памяти — руки, шершавые выступы на полу корабля, давным-давно. «Аманда», — выдохнул он и понесся дальше:

— Баклан, выдержанный в навозе! Рататуй! Персики в ледяном шампанском!

«Изобретай», — приказал он себе.

— Паштет из печенки откормленного гуся, усаженный трюфелями, в оболочке из белоснежного сала! — Он сладострастно втянул воздух. — Горячие сконы с маслом и черничным сиропом! Суфле из копченой трески! О да! Мясо нерожденного теленка, отбитое в кружево и чуточку поджаренное на черном масле с пряными травами…

Галаго и Рэглбомба вцепились друг в друга, закрыв глаза. Мускул был заворожен.

— Ищем Землю! Кисловато-сладкая лесная земляника на виноградных листьях, с девонскими сливками! — стонал Галаго, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Земля! Горький эндивий, припущенный в курином пару, с беконной крошкой! Черный гаспаччо! Плоды из райского сада!

Галаго стал раскачиваться сильней, прижимая бабочку к груди.

«Земля, Земля…» Он напрягал всю свою волю, не переставая хрипеть:

— Пахлава! Тонкое, как шелк, слоеное тесто с фисташками в горном меду!

Галаго оттолкнул ладонью Бабочкину голову, и капсула закрутилась спиралью.

— Спелые груши, — прошептал он. — Земля?

— Да, это она. — Галаго, тяжело дыша, плюхнулся на бок. — О, какие замечательные блюда, я хочу все перепробовать. Идем на посадку!

— Пирог с мясом и почками, — выдохнул он. — Усеянный, как жемчужинами, луковыми клецками…

— На посадку! — запищала Рэглбомба. — Еда, еда!

Капсула заскрежетала по твердой опоре. Неподвижность.

Земля.

Он дома.

— ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ!

В стене капсулы наметилась морщинка, трещина, пропускающая дневной свет. Он нырнул туда. Ноги ударились о твердое. Земля! Он побежал, молотя подошвами, — лицо запрокинуто, легкие хватают воздух.

— Я дома! — заорал он…

…и растянулся на камнях, не владея руками и ногами. Все его нутро сотрясал катаклизм.

— Помогите!

Он выгнулся дугой, его тошнило, он извивался и кричал:

— Помогите, помогите! Что случилось?

Сквозь собственные вопли он услышал крики из капсулы. Он кое-как перевернулся и увидел сквозь открытый люк чернозолотое сплетение тел. Они тоже содрогались в конвульсиях.

— Прекрати! Не двигайся! — закричал Галаго. — Ты нас убиваешь!

— Валим отсюда, — выдохнул он. — Это не Земля!

Горло перехватила удавка, и эмпаты хором застонали.

— Не надо! Мы не можем двинуться! — прохрипел Галаго. — Не дыши, быстро, закрой глаза!

Он закрыл глаза. Мучения стали на волосок меньше.

— Что это? Что происходит?

«Это боль, идиот!» — прогремел Мускул.

— Это твоя проклятая Земля, — завыл Галаго. — Теперь мы знаем, к чему припаяны твои болевые окончания. Быстро назад в капсулу, улетаем… осторожно!

Он открыл глаза, мельком увидел Оледное небо и лохматые кусты, и глаза у него снова закатились. Эмпаты завизжали.

— Стой! Рэглбомба умереть!

— Мой дом, моя родная планета, — скулил он, царапая глаза.

Все тело словно пожирал невидимый огонь, его плющили в тисках, насаживали на кол, сдирали кожу. Это из-за Земли, понял он. Ее неповторимый воздух, именно ей присущий спектр солнечных лучей, гравитация, магнитное поле, любой вид, любой звук, любое тактильное ощущение — вот на что были заточены его болевые импульсы.

«Похоже, они не так уж и ждали тебя обратно, — сказал голос Мускула у него в голове. — Забирайся в капсулу».

— Они меня починят, обязательно починят…

— Здесь никого нет, — крикнул Галаго. — Темпоральная ошибка. Не видать нам «хрусть-треск-щелк». Подавись своей «Аляской»… — Голос жалко сорвался. — Возвращайся на борт, летим отсюда!

— Погодите, — прохрипел он. — Какое это время?

Он приоткрыл один глаз, успел увидеть каменистый склон перед собой и сразу ослеп от боли. Ни дорог, ни зданий. Невозможно понять, прошлое это или будущее. Уродливая картина.

За спиной истошно визжали эмпаты. Он вслепую пополз обратно к капсуле. Стискивая зубы. Приливы соли во рту — он прокусил себе язык. Камни словно резали ему руки, хотя ран вроде бы нет. Только боль — боль от каждого нервного окончания:

«Аманда», — простонал он, но ее не было. Он полз, извиваясь, как червяк на булавке, — к капсуле, где ждало сладостное утешение, блаженство отсутствия боли. Где-то крикнула птица, пронзив его барабанные перепонки. Друзья охнули:

— Торопись!

Птица ли это? Он рискнул обернуться.

Бурый силуэт выглядывал из-за скалы.

Но он не успел понять, обезьяна это или человек, мужчина или женщина, — незнаемая ранее боль почти вырвала ему мозг. Он беспомощно корчился под собственный крик. Существо его вида. Конечно, это главное — это должно причинять самую сильную боль. Нет у него надежды остаться здесь.

— Не надо! Не надо! Скорей!

Он, рыдая, полз ко Дворцу Любви. Запах раздавленных цветов терзал горло. Бархатцы, подумал он. За агонией маячила навеки потерянная сладость.

Он коснулся стенки капсулы, задыхаясь, — бритвенные лезвия в легких. Этот пыточный воздух — настоящий. Его кошмарная Земля — настоящая.

— ВНУТРЬ, БЫСТРО!

— Пожалуйста, пожа… — бессловесно умолял он, кое-как подтягиваясь кверху.

Плотно зажмурившись, он шарил в поисках люка. Настоящее земное солнце поливало кожу кислотой.

Люк! По ту сторону — облегчение, там он всегда будет Не-Болит. Ласки… радость… зачем он хотел все это покинуть? Пальцы наткнулись на край люка.

Он встал, повернулся, открыл оба глаза.

Очертания сухой ветки словно хлестнули по лицу, отпечатавшись на глазных яблоках. Рваные, безобразные. Эфемерные. Но настоящие…

Жить в непрестанной боли?

— Мы не можем ждать! — взвыл Галаго.

Он представил себе золотое тело, летящее сквозь световые годы в поисках наслаждений. Руки чудовищно тряслись.

— Тогда летите! — рявкнул он и оттолкнулся от Дворца Любви.

За спиной раздался хлопок.

Он остался один.

Он успел сделать несколько шагов и упал.

Перевод: Т. Боровикова

Я БУДУ ЖДАТЬ ТЕБЯ, КОГДА ПОТУШАТ СВЕТ И СОЛЬЮТ ВОДУ

Каммерлинг был славный юноша из породы землян (то есть с планеты Ню звездной системы Грумбридж-34), и на традиционный «год скитаний» предки подарили ему звездный корабль-купе «Галхонда-990». Но Каммерлинг не попадал в интервал «медиана плюс-минус сигма» — он не только отправился в путь один, но и маршрут проложил через самые края звездных карт, в места, где хостелы даже не имели рейтингов (или вовсе не существовали). Так он и оказался первым представителем земной цивилизации (во всяком случае, первым за много-много лет), ступившим на планету Годольф IV.

Когда люк корабля открылся, на уши Каммерлинга обрушились ржание, скрежет и грохот. Все это доносилось из облака пыли, в котором сверкали многочисленные острия. Когда пыль немного поредела, Каммерлинг решил, что, видимо, попал в разгар какого-то местного сабантуя.

Перед ним простиралась равнина, по которой двигались навстречу друг другу две огромные толпы. С одной стороны громоподобной поступью шествовали фаланги индивидуумов в кожаных кирасах и поножах, с обсидиановыми копьями, с которых свисали пучки развевающихся волос и что-то вроде сушеных орехов. С другой стороны неслись галопом рептилии, на которых восседали личности в сверкающих кольчугах, орудуя блестящими шипастыми шарами на цепях. За теми и другими следовали плотные ряды лучников, уже наложивших на тетивы пылающие стрелы. Всех их вдохновляли на бой музыканты, которые трубили в рожки, били в литавры и трещали в трещотки. Впереди шли знаменосцы, шатаясь под тяжестью огромных штандартов, по форме весьма близко напоминающих содранную целиком человеческую кожу.

Как раз когда Каммерлинг подошел поближе, чтобы все разглядеть, две орды схлестнулись с первобытной яростью — они кололи, резали, протыкали копьями, отрубали головы, руки и ноги, вспарывали животы и совершали другие недвусмысленно враждебные действия.

— Обалдеть! — воскликнул Каммерлинг. — Да неужто это настоящая, взаправдашняя война?

К этому времени его присутствие заметили некоторые участники битвы — они остановились посмотреть и тут же пали от руки противника. Из гущи боя вылетела голова и подкатилась к ногам Каммерлинга, все еще гримасничая и фонтанируя кровью. Каммерлинг не раздумывая включил голосовой ввод автоматического переводчика «Омниглот Марк восьмой» и заорал:

— СТОЙТЕ!!!

— Ох, простите, — добавил он, когда от края до края поля затрещал, разлетаясь на куски, обсидиан и многие участники битвы повалились на землю, обхватив голову руками. Каммерлинг прикрутил громкость и, припомнив что мог из курса пантропологии, стал внимательно оглядывать две армии в поисках командиров.

К своей радости, он вскоре заметил на холме чуть поодаль от места схватки группу знаменосцев. Среди них возвышался великан в доспехах, восседавший на рослом желтом карнозавре, чьи клыки, равно как и шпоры всадника, были усыпаны самоцветами. Сей колоритный персонаж слегка откинулся назад в седле, чтобы вольготней разложить тройной фаллос размером с окорок. Из фаллоса курился зеленый дым, а его владелец попеременно то грозил кулаком Каммерлингу, то хлебал какое-то пойло из черепа, инкрустированного каменьями.

На сходном возвышении по другую сторону от двух армий Каммерлинг узрел яркий шатер. Там раскинулся на носилках, усеянных слабо шевелящимися младенцами, очень толстый индивидуум. Он томно брал губами с кинжала кусочки какого-то лакомства и следил глазами за Каммерлингом. На глазах у Каммерлинга толстяк вытер кинжал, воткнул его в младенца помясистей и щелкнул тяжелыми от перстней пальцами, подзывая приспешников.

Все эти проявления варварства удручали Каммерлинга как добропорядочного представителя земной цивилизации, но в то же время он был рад, что на его долю выпал такой аутентичный экспириенс. Не обращая внимания на пылающие стрелы и прочие метательные снаряды, которые уже полетели в его сторону, но не могли преодолеть невидимый силовой панцирь («GE-РальфЛорен», легкая летняя отражающая модель), он настроил звуковой вывод так, чтобы тот фокусировался точно на военачальниках.

— Приветствую вас, — произнес он. — Я Каммерлинг с планеты Ню звездной системы Грумбридж — тридцать четыре. Быть может, вы согласитесь подойти сюда и поговорить со мной, если, конечно, у вас найдется минута?

После некоторой суматохи в рядах Каммерлинг с удовлетворением увидел, что оба военачальника со свитами направляются к нему, а ближайшая часть толпы, наоборот, отступает. К несчастью, обе группы остановились на расстоянии, которое, по мнению Каммерлинга, препятствовало осмысленной коммуникации, так что он сам приблизился к ним и убедительно произнес:

— Послушайте, друзья мои! Это ваше занятие, оно, ну… не поймите меня превратно, но это нехорошо. Война давно уже не в моде, честно. Я никоим образом не критикую ваши народные обычаи, но рано или поздно вы прекратите воевать — рано или поздно все прекращают, это подтверждается историческими данными. Так почему бы не перестать прямо сейчас?

Вожди смотрели на него непонимающе, и он добавил:

— Я не специалист по историческому символизму, но мне кажется, если я не ошибаюсь, вы должны пожать друг другу руки.

При этих словах жирный правитель в паланкине пронзил кинжалом трех младенцев и заорал:

— Чтобы я коснулся этого ящеролюба, отпрыска [непереводимо], подобного испражнениям, изъеденного болезнью женского органа?! Да я зажарю его тестикулы на обед приговоренным к казни ворам!

А наездник запрокинул голову назад и загремел:

— Чтобы я дотронулся до этого генетически неполноценного жалкого подобия паразита, живущего в клоаке и питающегося фекалиями?! Да я пущу его кишки на сбрую для лошадей, вывозящих трупы!

Каммерлинг догадался, что эту эмоционально нагруженную ситуацию нелегко будет привести к гармонии. Он провел рекалибровку голосового синтезатора, который уже начал слегка резонировать, и напомнил себе о необходимости уважать чужие культурные нормы. Поэтому он произнес дружелюбным тоном:

— Если позволите послужить вам в качестве фасилитатора, я хотел бы предложить следующий тезис: и молекулярная генетика, и интуитивно постигаемое этическое правило сходятся на том, что все люди братья.

Услышав это, вожди переглянулись и мгновенно достигли полного взаимопонимания. Оба немедленно швырнули в Кам-мерлинга все метательные снаряды, что оказались под рукой, и обе свиты сделали то же. Каммерлинг, осыпаемый острыми предметами, заметил, что один кинжал и одна секира все же пробили его легкое летнее силовое поле и сделали противную дыру в подкладке. Он только собрался сказать, что так поступать нехорошо, как вдруг из носа его корабля вылетели два бело-голубых сгустка, спустились на двух правителей, карнозавра, младенцев и свиту и превратили их в неглубокие лужицы стекловидной массы.

— О небеса! — укоризненно воскликнул Каммерлинг, обращаясь к кораблю. — Так тоже нехорошо поступать. Зачем ты это сделал?

«Не беспокойся, дорогой мальчик. Твоя мама запрограммировала кое-что на случай чрезвычайных ситуаций», — напечатал в ответ корабль.

Каммерлинг поморщился и обратился к армиям:

— Я очень сожалею о случившемся. Если ко мне подойдут заместители командиров с обеих сторон, я постараюсь сделать так, чтобы это не повторилось.

Он терпеливо ждал, и наконец обе армии перестали суетиться и к нему подошли два начальственных типа — постарше усопших вождей и не столь колоритные. Каммерлинг повторил и разъяснил свое предложение. Два визиря, закатывая глаза, посмотрели на Каммерлинга, потом на его корабль, потом на лужицы, которые уже остыли и переливались дивными цветами — хоть сейчас витраж делай, — и наконец друг на друга. К огромному удовлетворению Каммерлинга, они кое-как изобразили соприкосновение затянутых в перчатки рук. Он был так рад, что воскликнул, припомнив историческую фразу:

— Перекуем мечи на орала!

— Безумец! — вскричали оба визиря, отпрянув. — Он хочет с помощью колдовства превратить наши мечи в женщин!

— Это всего лишь фигура речи, — рассмеялся Каммерлинг. — А теперь, друзья мои, я хочу подчеркнуть, что вовсе не желаю запугивать вас мощью превосходных технологий, разработанных свободными умами из нашей обширной миролюбивой межзвездной Федерации Землян. Но возможно, вы согласитесь со мной, что будет интересно — просто так, в качестве эксперимента, — если вы объявите о заключении мира, ну, может быть, в честь моего визита, и распустите армии по домам?

Он улыбнулся с показной скромностью.

Один визирь нечленораздельно взвыл. Другой дико закричал:

— Ты желаешь, чтобы нас разорвали на куски? Солдатам обещана добыча от грабежей!

Это навело Каммерлинга на мысль, что он не продумал беспокоящую визирей проблему — эмоциональное напряжение, которое неизбежно сохраняется в подобной ситуации. Но, к счастью, он быстро понял, что делать.

— Слушайте, у вас наверняка есть какой-нибудь популярный спорт, чтобы сбрасывать излишки энергии. Ну знаете, одна команда против другой. Может, вы гоняете шайбу на льду, когда пруд замерзает? Керлинг? Ну хоть перетягивание каната? Турниры? И музыка! Ведь это у всех должно быть. Дайте-ка сюда вон те дудки, у моего корабля двенадцатиканальная звуковая система «Марсони». И наши угощения вам тоже понравятся. Я помогу с организацией.

То, что было дальше, слегка смазалось в памяти у Каммерлинга, но впоследствии он считал, что справился молодцом. Некоторые местные виды спорта оказались практически неотличимы от недавней битвы, и пару раз Каммерлинг случайно включил корабельные плазматроны, о чем в самом деле очень сожалел. Но местных жителей это не особенно расстроило, и когда забрезжил рассвет, на равнине оставалось еще немало выживших участников состязания. Они с благодарностью приняли его прощальные дары — безынерционные спортивные суспензории и прочие приятные мелочи.

— Это ваше подобие футбола — очень перспективная штука, — сказал он визирям. — Конечно, лучше бы взять неживой мяч, да и шпоры мазать транквилизаторами, а не стрихнином. Да, и выдирание кишок тоже совершенно неприемлемо. Выпейте-ка еще «Грумбриджского юбилейного». Я вам как-нибудь при случае расскажу про подготовку молодежных спортивных резервов. Кстати, а из-за чего вы воевали?

Один из визирей был занят — рвал на клочки свой тюрбан, но второй начал мелодичным распевом повествовать об истории войн меж двумя племенами. Начал он с той поры, когда его пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-прадедушка был маленьким. Каммерлинг включил на переводчике режим «краткий пересказ» и в конце концов решил, что причиной стычек была нехватка плодородных земель на заливных лугах у местной реки.

— Клянусь тофу! — воскликнул он. — Это очень легко поправить. Нужно построить плотину от вон той горы до той, запрудить реку, и тогда воды хватит всем.

— Плотину?! — воскликнул один визирь.

— Аще кто воспрепятствует течению Отца Рек, — торжественно процитировал другой, — его ятра отсохнут и сделаются как маленькие сушеные ягоды. Воистину! И у всех его родственников — тоже.

— Поверьте, я испытываю глубочайшее уважение к вашим культурным установкам, — заверил их Каммерлинг. — Я вообще предпочел бы больше вовлеченности со стороны вашей общественности, с экзистенциальной точки зрения, но в порядке исключения только на этот раз… Смотрите!

И он поднял корабль в воздух и расплавил пару миль горного хребта; река разлилась, и котловина заполнилась водой, грязью и дохлой рыбой, и сделалось озеро, где прежде никакого озера не было.

— Вот вам и плотина, — сказал Каммерлинг. — Вода будет у вас круглый год, и ее хватит на всех. Можете идти копать оросительные канавы — я прикажу кораблю изготовить гипсометрическую карту. И ваша земля процветет.

И визири огляделись и воскликнули:

— Да, о Повелитель. Воистину, теперь у нас есть плотина.

И отправились каждый к своему народу.

Но Каммерлинг всегда заботился о благе окружающих, и вот, хорошенько все обдумав, он пошел в ближайшую деревню и сказал:

— Слушайте, вы только не подумайте случайно, что я какой-нибудь бог или что-нибудь такое. Ничего подобного. И чтобы доказать это, я решил сойти вниз и жить среди вас.

Он не колебался, поскольку вместе со всем классом получил все положенные прививки по пангалактической программе.

И он сошел вниз и стал жить среди них, и после того, как жители деревни переболели всеми его болезнями и поправились (во всяком случае, большинство), он смог погрузиться в их стиль жизни и испытать на себе их удивительные обычаи и правила, а особенно — изучить их религиозные воззрения. Он знал, что не имеет права вмешиваться в жизнь чужого этноса, но все же определенные аспекты местных религиозных отправлений ранили чувствительную душу славного юноши из породы землян.

И вот он призвал к себе обоих визирей и (по возможности дипломатично) объяснил, что глубоко уважает их культурные установления и хочет облегчить им переход от теперешней фазы религиозного сознания к более абстрактным и символичным верованиям, каковой переход исторически неизбежен.

— Эти ваши огромные статуи, они совершенно потрясающие. Просто классные. Капитальные произведения искусства. Грядущие поколения будут взирать на них со священным трепетом. Поэтому статуи следует поберечь. А то они у вас в пещерах — там, знаете ли, сыро и каплет. А их можно было бы замечательно осветить! И еще не стоит сжигать в них младенцев, статуи от этого портятся. Благовония жечь — гораздо лучше. Как вам такая идея: построить единый религиозно-культурный центр для обоих народов? Тогда все население сможет участвовать в обрядах. И еще, чтоб два раза не вставать: вы же и сами понимаете, что бросать младенцев в колодцы, чтобы вызвать дождь — это полная глупость. Ну сами посудите, с экзистенциальной точки зрения: у вас у всех из-за этого понос.

Он и дальше беседовал с ними в том же духе, как можно более ненавязчиво и тактично знакомя их с новыми идеями. Стоило ему почувствовать хоть малейший дискомфорт собеседников, как он немедленно прекращал. Например, так было, когда он предложил мужчинам взять на себя часть полевых работ. Он своими руками заложил первые камни Культурного центра и терпеливо ждал, когда местные подхватят его идею. Он понял, что его усилия увенчались успехом, когда к нему явились оба верховных жреца. Один был в черно-белой маске смерти в два раза выше его ростом, а другой обмотан церемониальными змеями. Совершив положенные приветствия, жрецы объявили, что пришли просить об одолжении.

— С радостью, — ответил Каммерлинг. Он и впрямь был рад оказать им услугу.

Они объяснили, что примерно в это время года горные деревушки разоряет страшное чудовище-людоед, и они перед ним все равно что соломинки. Но Каммерлинг, конечно же, справится с ним одной левой.

Каммерлинг охотно согласился разобраться с этим делом и назавтра пустился в путь, чувствуя, что наконец-то стал для местных жителей своим. А поскольку жрецы подчеркивали, что для него задача будет проще простого, он пошел в горы пешком, захватив лишь легкий перекус, походный набор галактического скаута и лазерное ружье, подаренное тетей перед отлетом. А жрецы отправились восвояси, довольно потирая руки и ненадолго задержавшись лишь для того, чтобы помочиться на фундамент Культурного центра. И в пещерах, где возвышались мрачные идолы, воскурялся обильный дым.

Через два дня Каммерлинг спустился, насвистывая, по тропе, ведущей с гор. Он заметил некоторую растерянность местных жителей, но объяснил ее тем, что за ним тащилась огромная облезлая рептилия с пластиковой гермолангетой на ноге и транквилизаторным ошейником на шее. Каммерлинг объяснил, что животное проявляло агрессию из-за пульпита в клыках, и тут же продемонстрировал пломбирование каналов с помощью ксеноаптечки, которая нашлась в корабле. Да прр Каммерлинг несколько дней подряд в обеденный перерыв дрессировал рептилию, и в итоге из нее вышел отличный сторожевой дракон для космического корабля, в последнее время страдавшего от рук неизвестных хулиганов. И строительство Культурного центра внезапно пошло куда быстрей.

Но Каммерлинг погрузился в раздумья. Путешествуя в горах, он не мог не заметить, что у этой планеты огромный потенциал. И, так поразмыслив, он пригласил наиболее предприимчивых простолюдинов на заседание неформальной дискуссионной группы и сказал:

— Друзья! Я прекрасно понимаю, что слишком быстрая индустриализация аграрной культуры — неудачная идея, и результаты исследований это подтверждают. Пожалуйста, если вам покажется, что я на вас давлю, скажите мне об этом откровенно. Но не думали ли вы завести у себя небольшую легкую промышленность?

И вот вскоре один народ обзавелся небольшой фабричкой по изготовлению металлического сайдинга, а другой — гончарным заводиком по выпуску высококачественных керамических изделий. Каммерлинг старался не вмешиваться в чужие обычаи и ни в коем случае не глушить инициативу на местах, но все же самим своим энтузиазмом и участием в деревенской жизни оказывал каталитический эффект. И впрямь, нововведения открыли широкое поле деятельности для всех — будь то прокладка труб оросительной системы, сбор каолина и материалов для выплавки руды и тому подобное.

И случилось так, что однажды вечером, когда Каммерлинг был занят — помогал кому-то изобретать прядильный станок, — великие визири двух племен сошлись для тайных переговоров.

И один из них сказал:

— Никоим образом не отрицая мою вечную ненависть к тебе и твоей орде землепашцев-недоумков, которых я намерен истребить при первом удобном случае, я ясно вижу, что этот кощунник-узурпатор скоро пустит наши детородные уды на сцинковый суп. Нам следует от него избавиться.

А другой ответил, что, хотя и не желает унижаться, опускаясь до общения с непоправимо оскверненными пожирателями падали в лице своего теперешнего собеседника, будет рад поучаствовать в любом заговоре с целью избавиться от инопланетной обезьяны. Но не бог ли этот пришелец?

— Бог он или нет, — ответил первый визирь, — телом он молодой мужчина, и существуют действенные способы справиться с такими жеребчиками. Особенно если мы объединим ресурсы для максимального эффекта.

На что второй согласился, и они принялись обсуждать детали.

И вот через несколько дней, вечером, услышав, что сторожевой дракон истерически заснёркал, Каммерлинг открыл люк корабля и узрел двенадцать стройных фигур, окутанных тончайшими тканями ярких расцветок. Впрочем, покровы не мешали разглядеть где изящные пальчики ног, украшенные колокольчиками, где глаз, где ручку или ножку, где бедро, где талию, где губы, где сосок и прочее, и все — такого качества, что Каммерлинг еще ни разу на этой планете подобного не видел. Что, впрочем, неудивительно, так как до сих пор он якшался лишь с деревенскими девушками, задорными, но отнюдь не утонченными.

Итак, он выскочил наружу и с живостью произнес:

— Добро пожаловать! О небеса! Чем могу служить?

И девушка, закутанная в дымящиеся от ее красоты шелка, выступила вперед и приподняла свои покровы — ровно настолько, чтобы Каммерлинг вывихнул челюсть, — и сказала:

— Я Лхиша, Птица Восторгов Страсти. Мужчины убивали друг друга за одно мое прикосновение. Я желаю оказать твоему телу такие ласки, о каких ты никогда не мечтал, — они вытянут из Тебя душу в истоме сладострастия.

И она показала ему свои маленькие ручки, в ладони которых были вшиты грудки колибри.

И выступила вперед другая девушка, и всколыхнула одеяниями так, что глаза у Каммерлинга выпучились и расплавились, и сказала:

— Я Иксхуалка Пылающий Водоворот, и у меня в тайном месте есть тридцать два доселе неизвестных мускула, и я желаю воспламенить тебя до безумия невыносимым наслаждением, длящимся бесконечно.

И третья девушка стыдливо преклонила колени и шепнула:

— Я зовусь Малла, Королева Каннибалов. Всю жизнь я питаюсь лишь посредством сжимания и щекотания губами и горлом известного неудобьсказуемого органа, и смертельно раненые владыки зовут меня, чтобы испустить дух на пике блаженства.

К этому времени Каммерлинг понял, что все девушки будут рассказывать примерно об одном и том же, и воскликнул:

— Это весьма по-добрососедски с вашей стороны! Правду сказать, в последнее время я ощущал некоторую нужду в разрядке. Прошу вас, входите.

И они цепочкой прошли в корабль через шлюз, который также программировала мать Каммерлинга, так что система защиты незаметно изъяла у девушек разнообразные режущие и колющие предметы, ядовитые зелья, амулеты, отравленные кольца, эссенции, клыки, шипы, удавки, толченое стекло и тому подобное — все это было спрятано у них в различных складках и отверстиях тел. Но даже знай о том великие визири, они не расстроились бы, ибо посланные девы были таковы, что еще ни одному смертному не удалось провести ночь с любыми двумя из них и выжить.

Когда все двенадцать вошли и люк закрылся, в корабле стало тесновато, но девы, ближайшие к Каммерлингу, тут же принялись трудиться над ним, лаская его грудками колибри, языками, различными отверстиями тела, воспламененными при помощи особых пряностей, тридцатью двумя неизвестными доселе мускулами в тайном месте и другими способами неописуемо интимной эротической стимуляции, типичными для растленного правящего класса эпохи феодализма. В то же время девушки, которым не хватило Каммерлинга, предались невыразимо эротичным и непристойным занятиям, которые он имел возможность наблюдать во всех деталях. И так продолжалось всю ночь, причем девушек поддерживала не только молодость и неутомимость Каммерлинга, но и возможность взаимовыгодного обмена опытом в области методики, ибо половина дев была из одного народа, а половина из другого.

Утренние лучи осветили кучу переплетенных в изнеможении тел. Но вскоре куча зашевелилась, и из-под нее выполз Каммерлинг.

— Ого, — сказал он, — это был весьма ценный и незабываемый опыт.

А поскольку он был славным юношей земного рода, воспитанным на земных оргиях, в основе которых лежал здоровый образ жизни, он выскочил из корабля и сделал тридцать два отжимания — по одному на каждый доселе неизвестный мускул. И умылся холодной водой, и стал насвистывать, и крикнул:

— Эй, люди, пока вы там приходите в себя, я научу вас готовить пиццу. А потом мне надо будет идти на закладку нового отстойника для сточных вод: ведь мы не хотим загрязнять окружающую среду, правда?

Но девушки были очень расстроены и, выбираясь из корабля, причитали:

— О Повелитель, мы не смеем идти домой, ибо мы не выполнили задание и теперь нас предадут мучительной и зверской казни.

И Каммерлинг разрешил девам остаться у него и показал им, как включается духовка. И они радостно принялись за дело, кроме Иксхуалки с ее пылающим водоворотом; она воскликнула: «Шшштэ этэ эщщще зэ питсссэ?!» — и сердито потопала домой, к палачам.

И Каммерлинг продолжал участвовать в строительстве отстойника и водяного колеса, и в изготовлении гальванического элемента, и во множестве других инновационных проектов; и он был уже сам не рад, что столь активно участвует в местной жизни, поскольку видел, что это дизруптивно влияет на местную культуру. И ему изливали свое негодование люди, которые не могли больше реализовать себя в привычной профессии, поскольку их профессией было, скажем, утрамбовывать трупы, а трупов в последнее время стало заметно меньше; или колотить палками женщин, если они пашут криво, а женщины теперь пахали в основном на ящерах, которые бежали быстро, и надсмотрщики с палками за ними не успевали. И он начал понимать, что имел в виду его робо-преподаватель по профориентации, говоря о необходимости выработки зрелого, взвешенного подхода к жизни.

Но он научился с этим справляться. Как, например, в тот раз, когда рабочие плавильного завода пришли к нему и сказали: «Господин, мы построили ту шайтан-машину для изрыгания дьявольского твердого вещества, клянемся священным яйцом игуаны. Что нам теперь со всем этим делать?» — и он ответил: «Давайте поставим вопрос на общее голосование. Я голосую за то, чтобы делать трубы для воды». А когда гончары сказали: «Воззри, о Повелитель. Из этих огненных чрев, что мы воздвигли, выходят омерзительные пред лицом неба керамические горшки. Для какой они надобности?», он ответил: «Давайте проведем фокус-группу. Я собираюсь выдвинуть идею об изготовлении керамических унитазов со смывом».

И один из верховных жрецов съязвил:

— По сему вы знаете: новая вера состоит в том, чтобы заливать воду в тело с одного конца и извергать ее из другого с превеликими усилиями.

А тем временем никто больше не бросал младенцев в колодцы и не сжигал в печах-идолах, и младенцев стало так много, что просто не пройти. И вот однажды Каммерлинг услышал странные звуки, открыл люк корабля и обнаружил, что сторожевой дракон окружен сотнями ревущих детей. И Каммерлинг вышел, оглядел их и сказал:

— Клянусь созвездием Близнецов, вот славные карапузы.

И он обратился к одиннадцати гуриям, которые в это время возились с тестом для штруделя, и сказал:

— Послушайте! У нас появилась прекрасная возможность вырастить новое поколение, свободное от предрассудков, страха и ненависти. Давайте построим школу, в которой вы будете учить этих детей.

Но девы воскликнули:

— Это не наша специализация, о Повелитель! Чему мы можем научить этих опарышей?

— Как — чему?! — отозвался Каммерлинг. — Абсолютно всему!

И он пошел в корабль и включил свою детскую компьютерную доску, которую взял с собой.

— Смотрите, — сказал он, — вот: «Беби Мультиштейн», «Звездная система Сезам», «Логика с мистером Споком», «Моя первая книжка про карму», «Чистые гены», все дела. Устроим что-то вроде кибуца: исследования показывают, что общественное устройство кибуца имеет свои недостатки, но для наших целей оно подходит как нельзя более.

И вскорости у них уже был кибуц, и девушки преподавали детям «Теоретические основы Лего» и «Творческую гигиену». И младенцев в школе становилось все больше и больше, и девушек тоже, потому что, как выяснилось, Иксхуалка Пылающий Водоворот ушла в отрыв и основала женское освободительное движение, и многие из ее приспешниц выбирали учительскую стезю, предпочитая ее работе на фабрике унитазов.

Время шло. Миновало несколько лет — даже, можно сказать, немало, хотя Каммерлингу они показались за несколько дней, ибо он был славным юношей из породы землян (то есть с ожидаемой продолжительностью жизни в пятьсот лет) и едва вошел в постпубертатный возраст. И вот, откуда ни возьмись, уже новое поколение замечательной, талантливой ясноглазой молодежи в хорошо сшитых туниках рассекает на тракторах, облепленных наклейками «Война — занятие ящеров» и «Печи — для пицц, а не для людей». И они осваивали землю, и помогали тем, кто нуждался в помощи, и организовывали на селе коллективные хозяйства, и музыкальные фестивали, и кооперативы, и вечера танцев, и больницы. И хотя большинство людей постарше смотрели на все это с опаской, Каммерлинг знал, что его кибуцы изрыгают неостановимую волну младенцев, воспитанных на ценностях земного среднего класса вкупе с инновационным духом, и что их победа лишь дело времени.

И вот однажды вечером он сидел, наблюдая, как его сабры возятся с настройкой передатчика, осваивают каратэ и закладывают фундамент супермаркета, — и вдруг заметил вспышку в небе. И звездный корабль с пронзительным визгом сгустился из ниоткуда и элегантно сел на песок у воды. И Каммерлинг увидел, что это суперспортивная модель, неизвестного ему стиля, но явно очень тяжелая. И он с сердцем, полным неясных предчувствий, подошел к белоснежному люку корабля.

И люк открылся, и оттуда вышло неописуемое создание — славная девушка земной породы.

— О! — воскликнул Каммерлинг. — Надо сказать, давненько я не встречал славных девушек земной породы. Не желаете ли навестить мой корабль?

Она посмотрела на спортивный корабль Каммерлинга — точнее, на те его части, что еще виднелись из-под зарослей цветов и куч заготовок для пиццы, — и ответила:

— Войди лучше в мой, о странник, ибо у меня есть антигравитация и кондиционер, а также полный холодильник «Грумбриджского юбилейного».

И он ринулся к ней в корабль, и она приняла его с распростертыми объятиями, и он прыгнул прямо на нее по старым добрым земным обычаям. Сперва он пару раз промахнулся, ибо не привык к гравитации в 0,25g, но потом у него все получилось.

И она спросила его:

— Ну как тебе, масик?

И он ответил:

— Ну, я бы мог научить тебя задействовать парочку-другую новых мускулов, но в целом, я считаю, это был весьма аутентичный экспириенс.

— Я знаю, — нежно отвечала она. — Ничто не сравнится со славной девушкой земной породы. А теперь, Каммерлинг, пора тебе вернуться домой.

— Кто это сказал? — спросил Каммерлинг.

И она изрекла:

— Твоя мама.

— В таком случае я повинуюсь, — ответил он. — Здесь уже все идет по налаженной колее.

И он открыл люк корабля и воззвал ко всем своим друзьям, последователям, замечательной новой молодежи и всем прочим, кто хотел его слушать. И они пришли и встали перед ним в свободных, но энергичных позах, выражающих индивидуальную креативность в сочетании с духом коллективизма. И он сказал:

— Друзья! Я служил вам как скромный проводник земной цивилизации и галактического просвещения, хотя, надеюсь, не слишком сильно вмешался в вашу местную культуру. Как бы то ни было, мой труд завершен. Мне пора уйти назад, в небо. Пожалуйста, если у вас будут проблемы, не стесняйтесь послать мне сообщение на корабельный приемник. Так держать, Годольф Четвертый! Прощайте!

И они ответили:

— О великий розовый друг с неба, мы знаем, что ты не бог и все такое: ты освободил нас от предрассудков. Но все же да благословят тебя небеса. Мы будем продолжать завещанное тобою. Прощай.

И Каммерлинг улетел; и как только это случилось, старые волосатые вожди, жрецы и прочие родоплеменные личности подняли восстание. Они мочили всех и вся направо и налево во имя освященного заветами предков годольфского образа жизни. Но молодежь, которую Каммерлинг предусмотрительно обучил обращению с технологически продвинутым оружием, а Икехуалка — каратэ, легко подавила восстание. И очень скоро ситуация оказалась полностью под контролем, и молодежь с новыми силами продолжала обустраивать жизнь на всей планете.

И через много лет до планеты Ню в звездной системе Грумбридж-34 долетел слабый, едва различимый субсветовой сигнал:

«Привет, Каммерлинг! Мы отлично обустроили жизнь на всей планете. Кругом сплошные цветники, консенсус и экологическая чистота. Что нам делать дальше?»

Когда пришло сообщение, Каммерлинга не оказалось на месте, но его секретарша связалась с его женой, а жена — с его психотерапевтом, а психотерапевт передал сообщение самому Каммерлингу (когда был уверен, что Каммерлинг к этому готов). И Каммерлинг, его жена и его психотерапевт долго совещались, и сначала из этого ничего не вышло, но потом Каммерлинг взял дело в свои руки и ответил:

«Возможно, теперь вам имеет смысл разработать сверхсветовой двигатель и попробовать нести просвещение ближайшим планетам. Компьютерный учебник по теории разработки сверхсветовых двигателей передаю блип-факсом. Так держать. Всем привет. Каммерлинг».

И вот прошло еще много лет, и в один прекрасный день с Годольфа IV пришел новый сигнал, гораздо сильнее. В сообщении говорилось:

«Мы построили сверхсветовой двигатель, отправились в путь и передали галактические знания десяти тысячам тремстам сорока восьми планетам. Больше планет нету. Их народы вместе с нами спрашивают: ЧТО НАМ ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ?»

Но этого сообщения Каммерлинг уже не получил.

Перевод: Т. Боровикова

БЕЗМЯТЕЖНОСТЬ ВИВИАНА

Журналист проделал долгий путь под надзором низкорослых охранников; все они были голые по пояс, кожа под ремнями лазеров заскорузла от космических ожогов. Сам он в свою очередь жадно разглядывал первых в своей жизни ластоногов: коренных обитателей Маккартни. Журналист не называл ее вслух Маккартней, только Сауиуи. «Сауиуи», разумеется, означало «Свобода».

Потом он долго ждал на развалинах терранского анклава: с одной стороны расстилалась океанская гладь, с другой — заросли колючего тропического кустарника. Известняковую поверхность Сауиуи испещряли карстовые воронки, которые — по крайней мере, некоторые — вели в систему пещер, пронизывающих весь континент; там и обитали ластоноги. Бедная, никому не нужная планета, если забыть, что серо-зеленое растительное море до самого горизонта — сереброза. Журналист (его фамилия была Келлер) даже присвистнул, когда это увидел. В Империи граммовый мешочек сереброзы стоил половину его жалованья. Теперь он понимал, почему Маккартию не уничтожили планетарными сжигателями.

Поскольку Келлер был терпелив, стоек и предъявил надежные рекомендации, пришло время, когда его посадили в судно без иллюминаторов, а потом много часов вели с завязанными глазами вверх и вниз бесконечными коридорами. На Сауиуи не доверяли терранцам. Келлер споткнулся, услышал слабое эхо всплеска. Ластоноги заухали, щелкнул сканнер. Келлер шел вперед, надеясь, что его не заставят плыть.

Наконец суровый женский голос произнес:

— Оставьте его здесь. И снимите повязку.

Он заморгал в огромном пространстве тусклого зеленоватого света. Причудливые уступы уходили к воде, вдоль низких стен тянулась путаница проводов, с потолка свисали каменные складки, в выдолбленной нише белела пластмассовая панель управления. Чувствовалось, что место это бесконечно древнее.

— Он будет здесь через час, — сказала женщина, наблюдая за Келлером. — Сейчас он на рифе.

Она была седая, в гидрокостюме, но без оружия. Келлер отметил ее изуродованный нос: рассеченный и сросшийся кое-как. Терранка-перебежчица, изменившая Империи и вставшая на сторону мятежников.

— Вам передали про заражение?

Келлер кивнул.

— Империи незачем было это делать. У нас здесь никогда не было оружия. Если он согласится с вами поговорить, вы все переврете, как другие журналисты?

— Нет.

— Возможно.

— Разве я врал про Атлиско?

Она пожала плечами, что не означало ни «нет», ни «да». Келлер видел, что когда-то ее лицо было совсем другим.

— Потому он согласился с вами встретиться.

— Я очень признателен, мэмсен.

— Без титулов. Мое имя Кут. — Она помолчала и добавила: — Его жена Нантли была моей сестрой.

Она ушла. Келлер устроился на каменной скамье рядом с древним сталагмитовым фризом. Сквозь плавники рыбообразного идола он видел двух ластоногое в наушниках: центр связи. В полутьме, озаренной там и сям желтыми столбами света из глубоких вентиляционных шахт, поблескивало озеро; к нему спускались истертые каменные плиты. Тихо плескала вода, мерно гудел генератор.

У воды сидел на корточках очень высокий человек и смотрел на Келлера. Их взгляды встретились, человек улыбнулся. Келлера поразила безмятежная открытость его лица. Улыбку обрамляла курчавая черная бородка. Добродушный пират, подумалось Келлеру. Или, может быть, менестрель. Сама его поза казалась мальчишеской, и он что-то держал в руке.

Келлер встал и подошел взглянуть. Это была причудливая раковина.

— У панциря два выхода, — сказал чернобородый. — Животное внутри — биморф, иногда один организм, иногда — два. Местные зовут его ношингра, что значит «животное приходить-уходить». — Он улыбнулся Келлеру. Глаза у него были очень ясные и беззащитные. — Как тебя зовут?

— Келлер. Я из «Инопланетных новостей». А ты?

Глаза у чернобородого потеплели, как будто Келлер сделал ему подарок. Он смотрел на журналиста с такой наивной добротой, что тот, несмотря на усталость, начал рассказывать о путешествии и о надежде взять интервью. Высокий бородач слушал безмятежно, иногда касаясь раковины, словно она — талисман, который убережет их обоих от войны, власти и боли.

Вернулась Кут с кружкой мате. Чернобородый встал и побрел прочь.

— Биолог? — спросил Келлер. — Я не расслышал его имени.

Лицо женщины стало еще неприветливей.

— Вивиан.

Журналист вспомнил, в какой связи слышал это имя:

— Вивиан?! Но…

Женщина вздохнула. Потом движением головы поманила Келлера за собой. Они прошли вдоль стены, которая чуть дальше сменилась ажурной оградой. Сквозь нее Келлер видел, как высокий бородач идет к ним по мостику, по-прежнему держа раковину.


Мальчик Вивиан впервые заметил бурого у лыжных костров на заснеженной планете Хорл. Обратил на него внимание отчасти потому, что он не подошел поговорить, как все: И почему-то это было скорее хорошо. Вивиан даже не узнал тогда, как зовут бурого, просто увидел его среди озаренных пламенем лиц — коренастого серо-бурого человека с темной бугристой кожей и белыми совиными кругами у глаз, означавшими, что он много времени проводит в защитных очках.

Вивиан улыбнулся ему, как улыбался всем, а когда пение умолкло, побежал на лыжах через залитый солнцем ледяной лес.

Нантли ныряла, и смеялась, и снова ныряла, пока Вивиан не встревожился и не вытащил ее на камни. И потом на залитых лунным светом дюнах было очень хорошо. Когда утром она ушла, он потянулся и отправился по берегу в дом своего друга, неся рассказ о многом таком, для чего хотел получить названия.

Когда он шел назад, солнце Маккартни призрачным цветком вставало из-за мглистого моря. Безмятежность утра идеально гармонировала с тем умиротворением, что он всегда испытывал, выговорившись при свете лампы в комнате своего друга.

Вивиан снова поглядел вперед и увидел рядом с полосой гниющих водорослей знакомую серо-бурую фигуру. Неприятно. Однако он не мог придумать, как избежать встречи, поэтому продолжал идти дальше.

Бурый перевернул ногой морское перо и, не поднимая головы, сказал тихо:

— Занятно. Как это называется?

Тревога Вивиана прошла. Он сел на корточки и провел пальцем по жилкам морского пера:

— Думаю, это горгония. Колония животных в общей ткани, цененхиме. Они нездешние. Наверное, споры занесены космическим кораблем.

— Тоже занятно. — Бурый нахмурился, глядя на море. — Меня интересуют занятные явления. Например, на Хорлё ты изучал птиц, верно? Вместе с ксеноэкологом, который жил в горах. И моя девушка ушла к тебе, на Хорле. Потом ты заглянул к своему другу-экологу, а затем моя девушка и еще двое из нашей группы исчезли. Кто-то за ними пришел. Только эти кто-то не были наши знакомые. И тех троих никто больше не видел.

Он глянул на Вивиана:

— А здесь ты занимаешься морской зоологией. И здесь есть ученый по морским животным, с которым ты подолгу разговариваешь. И Нантли тобой заинтересовалась. Занятно, Вивиан, правда? И что, Нантли тоже исчезнет? Я этого не хочу.

Вивиан вертел в руках морское перо, дожидаясь, когда ветер развеет злость в голосе бурого. Затем он поднял взгляд и улыбнулся:

— Как тебя зовут?

Их взгляды встретились, и что-то произошло внутри Вивиана. Лицо бурого тоже менялось, как будто они оба под водой.

— Вивиан, — сказал бурый с пугающим напором. — Вивиан?

Он произносил неправильно, как Фифиан. Они по-прежнему смотрели друг другу в глаза, и в голове у Вивиана стало плохо, больно.

— Вивиан! — страшным голосом повторил бурый. — О нет. Ты…

Некоторое время было тихо-тихо, пока бурый не зашептал:

— Я искал тебя… Вивиан.

У Вивиана в голове все задергалось, заломило. Он отвернулся от глаз в белых совиных кругах и пробормотал, запинаясь:

— Кто ты? Как твое имя?

Бурый жесткими пальцами взял Вивиана за подбородок и развернул к себе:

— Гляди на меня. Вспомни: Зильпана. Тлаара, Тлааратцун-ка… Малыш Вивиан, разве ты не знаешь моего имени?

Вивиан пронзительно завопил и неумело бросился с кулаками на опасного коротышку, но тут же метнулся назад, пробежал несколько шагов по мелководью и поплыл в зеленые глубины, где никто его не догонит. Он греб, не оглядываясь, до самого рифа.

Здесь, в грохоте разбивающихся волн, гнев и боль понемногу остыли. Вивиан добрался до самой дальней, затопленной части рифа. Здесь он немного отдохнул, понырял, съел морскую улитку и несколько сочных, вкусных аплизий, подремал в пене: Он увидел много утешительного, а после заката вернулся на берег с мыслью снова зайти к другу, но добрые голоса окликнули его и позвали к костру, где жарились в водорослях жирные рачки и моллюски. Бурого здесь не было, так что скоро Вивиан уже снова улыбался и с аппетитом ел нежных рачков, пахнущих сереброзным дымком.

Однако и здесь ощущалось некое подспудное напряжение. Люди говорили быстро, приглушенными голосами, часто озирались. Назревало что-то явно нехорошее.

Вивиан с огорчением вспомнил, что такое случалось и раньше. Ему точно надо скоро идти к другу. Только бы не пришлось перебираться и отсюда. Он жадно жевал восхитительных моллюсков, утешая себя названиями всего мирного и доброго: Те-тис, альционария, гониатиты, кокколобия, Нантли.

Только Нантли была не морское существо, а девушка бурого, и вдруг она появилась здесь, в сереброзном дыму, одна, и подошла к Вивиану, спокойная и улыбающаяся. И ему тут же стало лучше. Может быть, плохое все-таки развеялось, думал он, гладя ее волосы. Потом они ушли вместе.

Ближе к дюнам он почувствовал за ее молчанием все то же Тайное напряжение.

— Ты ведь не сделаешь нам дурное, Вивиан?

Она обнимала его, заглядывая ему в лицо. Больно было ощущать ее тревогу. Вивиану хотелось помочь, хотелось передать ей свое спокойствие. Ее слова царапали, как когти. Что-то про его друга. Вивиан терпеливо поделился с нею некоторыми новыми знаниями о жизни рифа.

— Но про нас, — настаивала она. — Ты не говорил с ним про нас, про Коса?

Он погладил ее грудь, машинально отметив про себя, что бурого зовут Кос. Плохое имя. Он сосредоточился на том, как приятно его ладони скользят по ее телу. Нантли, Нантли. Как бы утишить гложущую ее тревогу? Тело подсказывало как. Наконец она успокоилась, растаяла в его тепле, отдалась спокойному ритму жизни. Когда волна блаженства достигла пика и схлынула, Вивиан встал в лунном свете и указал бородой на море.

— Нет, иди ты один, — улыбнулась Нантли. — Мне спать хочется.

Вивиан погладил ее благодарно и вошел в серебристую воду. Уже плывя, он услышал за спиной ее зов.

За полосой прибоя он повернул и поплыл вдоль берега. Так было лучше: здесь никто не мог ему помешать, как на пляже. Друг жил в бухточке за дальним мысом; вплавь до него было просто немного дольше, чем пешком. Отлив увлекал Вивиана за собой к садящейся луне. Однако куда сильнее было влечение к безмятежности, которую приносили лишь долгие тихие излияния.

Размеренно гребя руками, Вивиан размышлял. Как и сказал бурый — Кос? — у него везде находился друг. Но это хорошо, это необходимо. Как еще понять новое место? На Хорле у него был друг в горах, а еще раньше, в рудничной части Хорла, предыдущий друг; он рассказывал про складчатость гор и про ископаемых инопланетных зверей, на которых многие приезжали дивиться. Это было интересно, но как-то беспокойно; Вивиан пробыл там мало. А до того на станциях были друзья, учившие его названиям звезд, эволюции солнц. Руки двигались, не уставая; лунный отлив тянул. Вивиан уже чувствовал отраженные от мыса длинные валы, когда вокруг из воды вынырнули странные головы.

Сперва он подумал, это местные тюлени или что-то вроде дюгоней. Когда рядом возник струящийся гребень и в лунном свете блеснули разумные глаза, Вивиан понял, кто это всплыл: коренные жители Маккартни.

Он не почувствовал страха, только жгучее любопытство. Луна светила так ярко, что Вивиан видел крапинки на мехе незнакомца, как у белька. Ластоног вытянул перепончатую руку, указал на риф. Они звали Вивиана туда. Но он не мог; Не мог прямо сейчас. Он огорченно мотнул головой, попытался объяснить, что вернется, как только поговорит с другом.

Ластоног указал снова, другие подплыли ближе. Теперь Вивиан видел, что они вооружены чем-то вроде пружинных гарт пунов. Он нырнул на глубину — ни один терранец не смог бы этого повторить, однако ластоноги легко обогнали его в мерцающем полумраке, вытолкнули наверх.

Противиться Вивиан не умел. Он вынырнул и поплыл с ними, гадая, как быть. Может, нужно, чтобы он и про них рассказ-зал другу? Только это было как-то несправедливо и жестоко — он без того нес в себе слишком тяжелый груз.

Вивиан плыл машинально, наблюдая, как глаза незнакомца затягиваются пленкой и проясняются. Видимо, у ластоногов прозрачные веки, как у некоторых рыб, так что они одинаково четко видят и в воздухе, и в воде. Глаза очень большие — явный признак ночного образа жизни.

— Н’ко, н’ко! — заухал главный ластоног; Вивиан впервые слышал их речь.

Его заставили нырнуть и потащили под риф. Когда уже казалось, что сдерживать дыхание больше нет сил, впереди блеснул неожиданный свет. Они вырвались из-под воды в пещере, гудящей от грохота волн. Вивиан жадно дышал, с любопытством разглядывая фонарь на уступе. Все сомнения улетучились; он был рад, что попал сюда.

Рядом вылезали туземцы. У них были две ноги с ластами, а не хвост, как у тюленей, и гребни на голове. Самый высокий доходил ему до груди. Они потянули Вивиана за руки, заставили нагнуться, потом завязали ему глаза и повели его в туннель. Вот так приключение! Будет о чем рассказать другу.

В туннеле капало с потолка, пахло затхлостью, под ногами было что-то жесткое и острое. Коралл. Через какое-то время Вивиана, не снимая повязки, снова заставили нырнуть. Из воды выбрались в более теплом и сухом месте; здесь под ногами был крошащийся известняк. Сопровождавшие его ластоноги заухали, другие ответили. Вивиана повернули, сняли с него повязку. Он увидел тесное помещение, в котором сходилось несколько туннелей.

Перед Вивианом стояли три гораздо более крупных ластонога. К его удивлению, они держали в руках оружие запрещенного типа. Он разглядывал их, когда запах девушки по имени Нантли заставил его обернуться. Она-то откуда здесь? Вивиан неуверенно улыбнулся и увидел обведенные белыми кругами глаза мужчины по имени Кос. Приключение получалось каким-то совсем нехорошим.

Кос обратился к ластоногам, которые привели Вивиана, и те подтолкнули его ближе;

— Раздевайся.

Вивиан недоуменно подчинился и почувствовал, как что-то металлическое скользнуло к его копчику.

— Видишь, — прозвучал голос Нантли, — шрам, как я и говорила.

Бурый засопел — как будто всхлипнул, — подошел и схватил Вивиана за плечи.

— Вивиан, — как-то странно просипел он, — откуда ты?

— С Альфы Центавра-четыре, — машинально ответил Вивиан и вспомнил город-сад, своих родителей.

Воспоминание было странное, тусклое. Большие ластоноги смотрели на него без всякого выражения, сжимая свое оружие.

— Нет, раньше. — Кос стиснул его еще крепче. — Думай, Вивиан. Где ты родился?

Голова заныла нестерпимо. Вивиан зажмурился от боли, гадая, как теперь выпутаться.

— Я говорила, с ним что-то сделали, — сказала Нантли.

— Бога ради, напряги память. — Кос затряс его. — Твоя настоящая родина! Твоя родина, Вивиан. Помнишь Зильпанские горы? Помнишь… помнишь своего черного пони? Помнишь Тлаару? Неужели ты забыл свою матьТлаару, которая отослала тебя с планеты, когда начался мятеж, отослала, чтобы спасти?

Боль сделалась невыносимой.

— Альфа Центавра-четыре, — простонал Вивиан.

— Кос, хватит! — взмолилась Нантли.

— Не Альфа! — Кос тряс его изо всех сил, сверкая белыми глазами. — Атлиско! Неужто принц Атлиско так быстро все позабыл?

— Пожалуйста, пожалуйста, перестань, — уговаривала Нантли.

Однако Вивиан понимал, что должен слушать очень внимательно, невзирая на боль. Атлиско — плохое место, про которое он в обычное время старался не думать. Сейчас — не обычное время. Надо слушать ради друга.

— Шрам, — сквозь зубы повторил Кос и горестно хохотнул. — У меня такой же. Тебя хотели превратить в обычного терранца. Разве ты не помнишь свой маленький дефект, которым так гордился? Альфа Центавра! Ты атликсанин, потомок двадцати поколений близкородственных браков и родился с мохнатым закрученным хвостиком. Помнишь?

Вивиан беспомощно сжался от этого неумолимого голоса. Нантли рванулась вперед.

— Вивиан, что тебе рассказали про Атлиско? — ласково спросила она.

В голове как будто открывалась и закрывалась створка, причиняя мучительную боль.

— Мясники… убийцы… все умерли, — прошептал он.

Нантли схватила бурого за руки, силясь оторвать его от Вивиана.

— Все умерли? — выкрикнул Кос. — Посмотри мне в лицо. Ты меня знаешь. Кто я?

— Кос, — прохрипел Вивиан. — Я должен сказать…

Кос с размаху ударил его по лицу, и Вивиан рухнул на одно колено.

— Говори! — рычал Кос. — Говори, мерзкая лобковая вошь! Маленький принц Вивиан, лазутчик Империи. Ведь это ты заложил нас на Хорле, да? И если бы мы не поймали тебя сегодня…

Удар ногой отбросил его к стоящим ластоногам. Они заухали, затопали. Все кричали, Нантли вопила: «Кос! Он не виноват, ему что-то сделали с головой, ты сам видишь…» — пока рев Коса не заставил всех умолкнуть.

Он подошел к Вивиану, поднял его за волосы, оскалился ему в лицо. У Вивиана и мысли не было сопротивляться страшному коротышке.

— Тебя бы надо убить, — тихо проговорил Кос. — Может, я еще так и сделаю. Но может, прежде малыш Вивиан еще будет нам полезен. — Он выпрямился, отпустил волосы Вивиана. — Если я вынесу это зрелище. Столько лет… — хрипло продолжал он. — Слава богу, хоть малыш в безопасности… Терранская мразь. Отведите его к доктору.

И Кос ушел вместе с тремя рослыми ластоногами.

Боль в голове немного утихла. Вивиан вслед за Нантли прошел зелеными осыпающимися туннелями в большую, тускло освещенную пещеру. Здесь повсюду лежали ластоноги, на уступах, на грудах водорослей. Детеныш глянул на Вивиана из-за материнской спины. Тот улыбнулся и в следующий миг понял, что с детенышем что-то не так. И с остальными тоже.

— Их кожа, — проговорил он.

С уступа поднялся старый терранец.

— Анклав. Очистка ракетных корпусов в море, — сказал он. — Загрязнение их убивает.

— Это Вивиан, док, — сказала Нантли. — Не знает, кто он на самом деле.

— А кто знает? — проворчал доктор.

Вивиан разглядывал его, гадая, не новый ли это друг. Ему было страшно. Может, доктор должен подготовить его к очередной переброске?

— Ляг, — сказал доктор.

Вивиан почувствовал укол. И тут ему стало по-настоящему страшно. Это опасность, о которой его предупреждали, то, чего допускать ни в коем случае нельзя. Если этот человек не друг, то он сделал что-то очень дурное. Как так вышло? И не убежать. Плохо.

Потом он вспомнил, что есть еще способ все исправить, что друзья предусмотрели даже и такой случай. Надо успокоиться. Спасение — в безмятежности. Вивиан лежал тихо, вдыхая влажный воздух пещеры, не смотря и не слушая. Однако здесь трудно было достичь спокойствия. Ластоноги приходили и уходили, ухали, обращаясь к больным, те приподнимались с водорослей и ухали в ответ. Уханье, топот, снова уханье.

Что-то вроде бы происходило. Ластоног угрожал врачу лазером, заливисто хохотал. Доктор сопел, смазывая детеныша мазью. У Вивиана в голове плыло. Он чувствовал, что скоро встанет и побежит.

Но тут над ним возникли глаза, обведенные белыми кругами. Кос.

— Итак. Говори. Что ты успел рассказать своему здешнему куратору?

Вивиан мог только смотреть в ответ; слова не несли для него никакого смысла. Возникло лицо Нантли. Она проговорила ласково:

— Не бойся, Вивиан. Просто ответь. Ты ведь не рассказывал своему другу про меня?

Створка в голове у Вивиана как будто сдвигалась, таяла.

— Да. — Губы двигались с трудом, словно опухшие.

— Хорошо. А капитан Палкай? Про него ты говорил?

— Па… Палкай? — пробормотал Вивиан.

Бурый зарычал.

— Космолетчик, с которым ты говорил в салуне у Флора. Он еще тогда сильно напился. Ты говорил своему другу о нем?

Вивиан плохо понимал, о чем она, но при словах «говорил своему другу» кивнул: да. Кос оскалился.

— А ты сказал ему, что видел здесь Коса?

У Вивиана внутри что-то оборвалось. Он что-то упустил?

Этот бурый… Все было так странно. И страшно. Вивиан повернулся и глянул в обведенные белыми кругами глаза:

— Кос?

— Не Кос! — в сердцах воскликнул бурый. — Канкостлан. Канкостлан! Вспомни, кто ты, Вивиан из Атлиско, сын Тлаары.

— Мою мать изнасиловали и убили мятежники, — услышал Вивиан собственный, пугающе ровный голос. Слова означали одну лишь боль. — Они сожгли заживо моего отца и всю мою семью. Их тела склевали хищные птицы. И моего пони тоже. — Он заплакал. — Мясники. Изменники. Ты меня мучаешь. Мне больно…

Склоненное над ним бурое лицо на мгновение застыло, потом Кос проговорил глухо:

— Да. Принцев убили. Даже хороших… Я не мог объяснить им, Вивиан. А под конец уже просто и не успел бы вовремя…

— Мы были так счастливы, — плакал Вивиан. — Прекрасны и безмятежны.

— Тебе было пять лет. Кто-нибудь рассказал тебе, что мы сделали с атлисканами? С настоящими атлисканами? Два столетия счастья для терранских принцев, два столетия рабства… мы уплатили долг, Вивиан.

Вбежал ластоног, издавая лающие крики. Кос повернулся к нему.

— О боже, они наступают! — воскликнула Нантли. — Кос…

— Все это время… — Кос вновь склонился над Вивианом, сжал его голову. — Как ты не понимаешь, что все это время тебе лгали. Мы были не правы. Мы были мясниками. Мы, Империя. Теперь мы сражаемся с нею, Вивиан. Ты должен встать на нашу сторону. Обязан. Ты искупишь свою вину, принц Атлиско. Нам пригодится свой человек в их шпионской сети…

Высокий ластоног схватил Коса за плечо. Нантли что-то сказала, и тут же обведенные белыми кругами глаза исчезли, все ушли. Другие ластоноги и терранцы вбегали и выбегали, но Вивиана больше никто не трогал.

Он лежал неподвижно. Голова раскалывалась от боли. Вивиан гадал, удачно ли все обошлось. Губы вроде бы говорили сами по себе, как при беседах с другом. Правильно ли это было? Надо выбираться отсюда, как только он сможет встать.

Вивиан ненадолго задремал, а когда очнулся, повсюду были ластоноги: они ухали и стонали, от них пахло паленым мясом и кровью. Кто-то толкнул его — терранец в окровавленном гидрокостюме. Терранец осел на пол, крича:

— Эй, док, слюнтяй ты хренов, мы захватили эти чертовы передатчики! Да, баба ты слезливая! Сюда летит атлисканский корабль. Что ты на это скажешь, тряпка?

— Они сожгут планету, — ответил врач. — Снимай уже это, хоть зажаришься чистым.

Он поднял окровавленного терранца на руки и унес. Теперь туннель был свободен. В следующее мгновение Вивиан уже бежал тем путем, каким его сюда привели.

Голова еще кружилась, однако дорогу он помнил в точности. Ноги сами несли его куда надо, уши чутко ловили каждый звук. Дважды Вивиан отступал в боковые туннели, пропуская ластоногов, которые тащили раненых. Наконец он оказался в том месте, где сходилось много туннелей, там, где с него сняли повязку, полагая, что самостоятельно ему из этого лабиринта не выбраться.

Вивиан просто закрыл глаза и позволил телу вести себя пройденным путем. Повернуть, шершавая стена слева, пригнуться, холодный ток воздуха справа — инстинкт безошибочно разматывал клубок памяти. Прятаться в боковом коридоре пришлось лишь один раз, — видимо, этими туннелями почти не пользовались.

Наконец Вивиан проплыл через озеро и оказался в подземном туннеле. Здесь найти дорогу было еще проще; он слыша®, как шумит под рифом вода, и бежал в темноте, пригнувшись, мечтая поскорее спастись из этого тревожного места. Ведь его же заберут отсюда на новую планету, после того как он расскажет другу все, что увидел?

Он добежал до пещеры. Фонаря уже не было, но это не имело значения. Вивиан точно помнил, где нырнуть и как проплыть под рифом. Он с силой ушел под воду, напоминая себе, что надо запомнить всё в малейших подробностях.

Если в пещеры есть потайной ход — это же так интересно! Минуту спустя он вынырнул, отыскал взглядом горизонт и звезды. На берегу вроде бы горели костры. Вивиан плыл в охотку, на душе у него было легко и весело. Самое лучшее его приключение! Если бы только память не терзало имя Канкостлан… но оно забудется, в этом сомнений не было. Впереди уже различался огонек — окно в домике друга, и от этого огонька в душе разливалось умиротворение.


— Никто не видел, как он исчез, — сказала женщина журналисту. — Бой за анклав уже начался, Канкостлан был там. Когда терранцы прорвались по туннелю под рифом, мы обрушили часть пещеры между лазаретом и арсеналом. Терранцы захватили раненых и доктора Возе. И Нантли. Но им это ничего не дало. — Ее изуродованное лицо осталось бесстрастным. — Канкостлан не сдался бы ради спасения Нантли, да она и сама бы такого не хотела. На атаку через туннель бросили главный отряд, и это помогло нам победить.

Они видели, как Вивиан бесцельно бродит по уступу, смотрит на воду. Отсюда он выглядел ссутуленным, почти старым, хотя волосы и отливали вороновым крылом.

— Космолетчики были за нас, вы об этом знали? — Женщина внезапно оживилась. — Даже офицеры. Когда прилетел крейсер с Атлиско, они все перешли на нашу сторону. — Она скривилась. — Мы перехватили сигнал командования: указание провести психологическую обработку для, цитирую, «борьбы с апатией»… Империя дряхлеет и впадает в маразм. Даже события на Хорле не вывели ее из спячки. Следующим мы освободим Хорл.

Она осеклась. Вивиан быстро глянул на них, повернулся к стене.

— Мы нашли его позже, он бродил по берегу, — тихо продолжала женщина. — Брат Канкостлана, что поделаешь… Он ведь так и не понял, что натворил. Мы думаем, он изначально был умственно отсталый, помимо того, что с ним сотворили. Достучаться невозможно. Слышали про гениальных идиотов? Он такой ласковый и так улыбается, что ему все верят.

Келлер вспомнил, как его самого потянуло к ласковому незнакомцу, и невольно поежился. Искусное орудие Империи. Дитя-убийца.

Вивиан остановился перед странной резьбой в нише. Журналист нахмурился. Терранский орел, здесь? Мужчина-мальчик как будто что-то шептал изображению.

— Он сам это вырезал. Кос разрешил оставить. Какая теперь разница. — Женщина склонила седую голову. — Послушайте.

Из-за каких-то причуд акустики журналист отчетливо слышал шепот Вивиана.

— …говорит, его зовут Келлер из «Инопланетных новостей». Имени не сказал, только фамилию. Говорит, прилетел на «Комарове» из Альдебаранского сектора, чтобы взять интервью у бунтовщика — принца Канкостлана. Его рост примерно метр восемьдесят, телосложение среднее, волосы русые, глаза серые. У него шрам на правой мочке уха, и его часы на сорок пять единиц опережают планетарное время…

Перевод: Е. Доброхотова-Майкова

В ПОСЛЕДНИЙ ВЕЧЕР

— Тебе придется нам помочь, — с усилием проговорил Мийша. — Последний раз. Ты ведь это можешь, правда?

Нойон не ответил. Он висел на своей ветке, как все годы с тех пор, как его впервые нашли в рощице на мысу: старый, немыслимо ветхий черный предмет или сущность, по виду такой же безжизненный, как пустой термитник. Никто, кроме Мийши, не верил, что он живой. Он не менялся все тридцать лет существования поселка, но Мийша уже некоторое время знал, что нойон умирает.

Как и он сам. Впрочем, сейчас это не имело значения.

Он встал с ящика записей и, потирая больную ляжку, хмуро посмотрел на безбурное зеленое море. Роща нойона располагалась на мысу рядом с длинной полосой пляжа. Слева были главные поля поселения, к ним подступали джунгли. Справа виднелись соломенные крыши, само святое гнездо. Зерновой амбар, печи для обжига, цистерна с запасом воды, дубильный двор, мастерские, навесы для сушки рыбы. Общие жилые дома и четыре отдельных, из них один — его и Бет. В центре — двойное сердце: ясли и библиотека. Их будущее и прошлое.

Человек Мийша не смотрел сейчас туда, потому что поселение всегда было перед его глазами. Каждый кирпич, брус, труба и проволока присутствовали на его мысленной карте, каждое изобретательное решение и хлипкая временная мера, все продуманное и случайное вплоть до последней незаменимой детали с корабля, чей остов ржавел на опушке джунглей у него за спиной.

Он смотрел не туда, а дальше, за людей, работавших и плескавшихся у пирса, за мели, которые тянулись до горизонта, спокойного, как молоко. Слушал.

И наконец он различил то, чего ждал: протяжный, идущий ниоткуда свист.

Они там. За горизонтом, где планетарный океан вечно бьет в последние рифы материка, собирались губители.

— Ты можешь сделать это в последний раз, — сказал он нойону. — Ты должен.

Нойон молчал, как всегда.

Мийша заставил себя не прислушиваться больше и повернулся взглянуть на стену, которую возводили внизу. Пирс из бревенчатых срубов отходил от мыса и шел наискосок через мели к линии столбов, идущей от дальней стороны пляжа. Все вместе широким клином указывало на море. Защита поселения.

На незаконченном острие клина слышались крики, двигались загорелые тела. Несколько плотов были нагружены камнями, две пироги буксировали бревна. Другая команда тащила по мелководью длинный составной брус.

— Они не успеют закончить, — пробормотал Мийша. — Стена не выдержит.

Он обвел взглядом укрепления, тысячный раз вспоминая положение столбов, слабые места. Стену надо было ставить на большей глубине. Но времени не хватало, они взялись слишком поздно. Ему никто не верил, пока море не начало выносить подтверждения.

— Они и сейчас на самом деле не верят, — сказал он. — Они не боятся.

Он мучительно скривился, глядя на ближайший пляж, где парни и девушки связывали бревна веревками из лиан. Некоторые девушки пели. Один парень толкнул другого, тот выронил свой конец бревна, оба упали. Крики, гогот. «Давайте, давайте», — простонал он, молотя себя по переломанным ляжкам и наблюдая, как старый Томас подгоняет молодежь. Томас его переживет, если, конечно, они уцелеют, если хоть кто-нибудь уцелеет после того, что им предстоит. Мийша снова тихо застонал. Его любимые, семя его рода на этой чужой планете. Высокие, бесстрашные, уверенные в себе, каким сам он никогда не был.

— Человек — это животное, чьи мечты сбываются и убивают его, — сказал он найону. — Добавь к своим определениям…

Ты мог бы меня предупредить. Ты был здесь прежде. Ты знал. Ты знал, что я не понимаю.

Нойон по-прежнему молчал. Он во всем отличался от человека. Как мог он понять, чтб эта бухта означала для них тогда, тридцать лет назад? Внезапный большой просвет на самом краю материка, когда их искалеченный корабль должен был с минуты на минуту рухнуть в джунгли или на скалы. И в последнюю минуту это место открылось им и приняло их. Он сам вывел уцелевших благодарно истекать кровью на обожженном песке.

Они решили, что этот участок площадью в квадратную милю, до самого моря, опустошил торнадо, причем не очень давно: зеленые ростки пробивались наружу, питаемые подземными водами. А слой перегноя на песке оказался очень плодородным: их посевы сразу пошли в рост. Теплая лагуна кишела рыбой. Первые два года они жили в раю. Пока вода…

— Вы не… подвижны? — Нойон заговорил в мозгу внезапно, перебив мысли. Как всегда, он «заговорил», когда Мийша на него не смотрел. Как обычно, его речь была вопросом.

По долгой привычке Мийша понял, о чем спрашивает нойон. Он вздохнул:

— Ты не понимаешь. Животные вроде меня — ничто сами по себе, без накопленного труда других людей. Наши тела могут убежать, да. Но если наша колония погибнет, уцелевшие превратятся в зверей, чьи силы будут уходить на поиски еды и на спаривание. То, что делает нас людьми, исчезнет. Я говорю с тобой как разумное существо, знающее, например, что такое звезды, лишь по одной причине: труды умерших позволяют мне быть мыслителем.

На самом деле он не мыслитель, печально прокомментировал глубинный разум, он теперь проходчик дренажных канав.

Нойон исторг пустоту. Как ему, существу, живущему одинокой жизнью, это понять? Он всегда висел на одной и той же ветке, и способность Мийши перемещать свое тело изумляла его больше всего, что творится в человеческом мозгу.

— Ладно. Попробую так. Человек — существо, которое накапливает время, очень медленно, ценой огромных усилий. Каждый индивидуум собирает немножко и умирает, оставляя свой запас следующему поколению. Наш поселок — склад накопленного времени.

Он похлопал по ящику с записями, на котором сидел.

— Если генератор будет разрушен, никто не сможет воспользоваться складом времени. Если погибнут лаборатории и мастерские, печи, ткацкие станки, оросительные каналы и посевы, уцелевшие принуждены будут собирать коренья и плоды, жить одним днем. Ничего больше не останется. Голые дикари в джунглях, — горько продолжал он. — Тысяча поколений, что? бы вернуться к утраченному. Ты должен нам помочь.

Молчание. Над водой вновь пронесся призрачный свист и умолк. Или не умолк?

— Ты не… вызрел? — «Слова» нойона украдкой прощупывали его мозг, подбирались к наглухо запечатанному слою.

— Нет! — Мийша резко повернулся к нойону. — Никогда меня об этом не спрашивай! Никогда.

Он тяжело задышал, вытесняя из головы память о том ужасном, что когда-то показал ему нойнон. Нет. Нет.

— Мне нужна от тебя только одна помощь: защитить их. — Мийша вложил в мысль всю силу, направил ее на нойона. — Последний раз.

— Мийша!

Он повернулся. По каменистому склону к нему взбиралась маленькая сморщенная старуха, за ней шла нагая богиня. Его жена и младшая дочь принесли еду.

— Мийша, стоит ли тебе здесь сидеть?

Печальные птичьи глаза Бетель сверлили его лицо, словно не замечая нойона. Мийша взял тыкву с питьем и лист, в который была завернута рыба.

— То, что делаю я, можно делать где угодно, — проворчал он.

Ее воробьиные запястья виновато вздрогнули. Прекрасная девушка наблюдала, стоя на одной ноге и почесывая ее другой; Как могли эти сверхъестественные дети выйти из маленького тела Бетель?

Пришло время сказать какие-нибудь ласковые слова прощанья.

— Пьет придет, чтобы увести тебя в лес, — говорила Бетель. — Как только они закончат устанавливать лазер. Вот твое лекарство, ты его забыл.

— Нет, я останусь здесь. Хочу кое-что попробовать.

Она застыла. Взгляд ее скользнул к безмолвному черному мешку на ветке, затем снова к мужу.

— Разве ты не помнишь? Когда мы сюда попали, роща оставалась единственным нетронутым местом. Он спас себя, Бетель. Я уговорю его спасти нас.

Ее лицо оставалось каменным.

— Бет, Бет, послушай. — Он взял ее за руку. — Не притворяйся хоть сейчас. Ты же мне веришь, потому и боишься.

Девушка пошла прочь.

— Если ты мне не веришь, то почему не разрешала мне тут с тобой любиться? — яростно зашептал Мийша, потом крикнул: — Мели, вернись! Ты должна это слышать.

— Нам надо идти назад, время поджимает, — сказала Бетель.

Она попыталась вырвать руку, но Мийша ее удержал.

— Время есть. Они все еще свистят. Мели, вот это перед тобой, что я называю нойоном, — живое. Оно возникло не на этой планете. Не знаю, что это — космическая спора или даже биокомпьютер. Когда мы сюда попали, оно уже было здесь. Знай же, что оно нас спасло. Дважды. Первый раз до того, как вы все родились, в тот год, когда пересохли колодцы и мы чуть не умерли.

Мели кивнула, спокойно переводя взгляд с него на нойона. — Тогда ты отыскал черноводный корень, — улыбнулась она.

— Не я его отыскал, Мели, что бы тебе ни говорили. На него указал нойон. Я пришел сюда…

Он на миг отвел взгляд и вновь увидел зловонные илистые отмели на месте лагуны, пересохшие колодцы, джунгли, сохнущие под раскаленным горнилом, неделю за неделей изливающим на них белый жар. В тот год они как раз решили, что можно заводить детей. Первый ребенок Бет погиб тогда в утробе, как и у всех остальных женщин поселения.

— Я пришел сюда, и он ощутил мою потребность. Вложил мне в мозг образ черноводного корня.

— Это было твое подсознание, Мийша! Твоя память! — вмешалась Бетель. — Не морочь девочке голову.

Он устало покачал головой:

— Нет. Нет. Морочит ложь, а не истина. И второй раз, Мели. Ты знаешь про тихую смерть. Почему мы не моемся мылом после колошения пшеницы. Когда Пьет был маленьким…

Тихая смерть… Столько лет прошло, но при одном воспоминании ему стало не по себе. Началось с младенцев: они без всякой причины переставали дышать. Первым был ребенок Мартины: за мгновение до того он улыбался ей, пуская пузыри. Она растормошила его, он снова задышал, и так снова и снова. А ночью умер ребенок Хью.

После этого они постоянно следили за детьми, падая от усталости, потому что в тот год их поля поразила спорынья и надо было спасать каждое зернышко. А потом начали умирать взрослые.

Теперь они постоянно держались по двое, чтобы каждый не спускал с другого глаз, но болезнь уносила все больше жизней. Жертвы не боролись; те, кого откачивали, рассказывали только про легкую эйфорию. Возбудителя найти не удавалось, лабораторные анализы ничего не показывали. Пытались исключать различную еду. Поселяне жили уже только на воде и меде, когда Дьера и ее муж одновременно умерли в лаборатории! После этого все набились в одно помещение, но по-прежнему умирали. И тогда Мийша в одиночку пришел сюда…

— Ты был в ненормальном состоянии, — возразила Бетель.

— Да. Я был в ненормальном состоянии.

Он упал на колени и, чертыхаясь, в ярости воззвал к нойону. Что нас убивает? Что я могу сделать? Скажи! Все отчаяние его непонимания излилось на нойона.

Решением оказался адреналин и повышение температуры тела, а главное — надо было заставить жертву вдыхать собственный углекислый газ, пока она не начнет задыхаться. Мийша спустился с холма и сунул маленького сына головой в полиэтиленовый пакет, отбиваясь от Бетель, которая пыталась вырвать ребенка.

— Это оказались ферменты в мыле, — спокойно сказала Мели и, склонив голову набок, оттарабанила наизусть: — Следы-мыла-потенцируют-эрготин-спорыньи-образуя-стабильную… э… холинподобную-молекулу-способную-преодолеть-гематоэнцефалический-барьер-и-воздействующую-на-гомеостаты-среднего мозга. — Она широко улыбнулась. — На самом деле я этого не понимаю. Но мне кажется, это было, как если заедает регулятор нашего парового котла. Они просто не знали, когда надо дышать.

— Верно. — Мийша уже не так крепко сжимал запястье Бетель, но другой рукой обнял ее худое, напряженное тело. — Как я мог бы сам это сообразить?

Дочь глянула на него; к своему отчаянию, он понял, что в ее представлении он знает все. Ее отец Мийша, самый умный человек в поселении.

— Поверь мне, Мели. Я этого не знал, не мог знать. Знание вложил в меня нойон. Твоя мать этого не признает по своим причинам. Но было именно так, и тебе надо знать правду.

Девушка перевела взгляд на нойона:

— Он говорит с тобой, папа?

Бетель засопела.

— Да. В каком-то смысле. На это требуется время. Надо внушить ему свое желание и быть очень открытым. Твоя мать уверяет, что я говорю сам с собой.

У Бетель дрожали губы. Однажды он уговорил ее прийти сюда и попробовать, оставил одну. После нойон спросил его: «Кто-нибудь говорил?»

— Это проекция, — ледяным голосом объявила Бетель. — Часть твоего разума. Ты не признаешь собственные озарения.

Внезапно все показалось нестерпимо банальным.

— Может быть, может быть, — вздохнул Мийша. — «Заклинаю вас принять в рассуждение, господа, что вы можете ошибаться»… Но я это знаю и, если твари прорвутся, снова попрошу о помощи. Думаю, у него есть силы для последнего раза. Понимаете, он умирает.

— Третье желание, — весело сказала девушка. — Три желания, как в сказках.

— Вот видишь! — взорвалась Бетель. — Видишь? Опять начинается. Магия! Ой, Мийша, после всего, что мы пережили…

Она умолкла, не в силах выразить всю свою горечь.

— Твоя мать боится, что вы превратите это в религию. Фетиш в резном ящике. — Он скривил губы. — Но вы же не будете верить в бога из ящика, правда, Мели?

— Не шути, Мийша, не шути.

Он держал ее за руку и не испытывал ровным счетом ничего.

— Ладно. Идите заниматься делом. Но не пытайтесь меня отсюда увести. Пусть лучше Пьет что-нибудь еще вывезет. Вы упаковали лабораторию? Если они прорвутся, времени не будет.

Бетель отрешенно кивнула. Мийша стиснул ее крепче, силясь пробудить чувства.

— Умирание делает человека сварливым, — сказал он. Не лучшие прощальные слова.

Пока они спускались с холма, он провожал их взглядом? смотрел на дочь, как покачиваются ее ягодицы, нежные, словцо половинки персика, и внутри шевельнулся призрак желания. Каким строгим, каким продуманным был запрет на инцест!.. И этого тоже не станет, если стена падет.

Теперь фигурки облепили водонапорную башню: устанавливали старый полуживой лазер с корабля. Идея принадлежала Грегору; он увлек всю молодежь, даже Пьета. Да, мощности лазера хватит, чтобы бить за стену, но куда целить? Где у тварей жизненные центры? А хуже всего, ради этого генератор, их бесценную энергетическую систему, решили оставить на месте;

— Если мы проиграем, то потеряем все, — пробормотал Мийша и тяжело опустился на прежнее место. Бетель, подумал он, я все-таки оставлю им бога в ящике. Если генератор погибнет, именно этим и станут записи.

В ящике хранились поэзия и музыка, то, что было его жизнью, дав