КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 592043 томов
Объем библиотеки - 898 Гб.
Всего авторов - 235611
Пользователей - 108223

Впечатления

Влад и мир про Шабловский: Никто кроме нас (Альтернативная история)

Что бы писать о ВОВ нужно хоть знать о чем писать! Песня "Землянка" была сочинена зимой при обороне Москвы. Никаких смертных жетонов на шее наших бойцов не было, только у немцев. Пограничник - сержант НКВД имеет звания на 2 звания выше армейских, то есть лейтенант. И уж точно руководство НКВД не позволило бы ими командовать военными. Оборона переправы - это вообще шедевр глупости. От куда возьмется ожидаемая колонна раненых, если немцы

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Анин: Привратник (Попаданцы)

Рояль в кустах? Что вы... Симфонический оркестр в густом лесу совершенно невозможных ситуаций (даже разбирать не тянет все глупости), а в качестве партитуры следовало бы вручить учебник грамматики, чтобы автор знал, что существуют времена, падежи, роды... Запятые, наконец!

Стиль, диалоги и т.д. заслуживают отдельного "пфе". Ощущение, что писал какой-то не очень грамотный подросток, и очень спешил, чтоб "поскорее добраться до

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Побережных: «Попаданец в настоящем». Чрезвычайные обстоятельства (СИ) (Альтернативная история)

Как ни странно, но после некоторого «падения интереса» в части третьей — продолжение цикла получилось намного лучшим (как и в плане динамики, так и в плане развития сюжета).

Так — мои «финальные опасения» (предыдущей части) «оказались верны» и в данной части все «окончательно идет кувырком», несмотря на (кажущуюся) стабилизацию обстановки и окончательное установление официальных дипломатических контактов.

Что можно отнести к

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Политов: Небо в огне. Штурмовик из будущего (Боевая фантастика)

Автор с мозгами совсем не дружит. Сплошная лапша и противоречия. Для автора, что космос, что атмосфера всё едино. Оказывает пилотировать самолет проще пареной репы, тупо взлетай против ветра. Ещё бы ветер дул всегда на встречу посадочной полосе. И с чего вдруг инопланетянин говорит по русски, штурмует колонну фашистов, да ещё был сбит примитивным оружием, если с его слов ему без разница кто есть кто. Типа в космосе можно летать среди

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Минин: Камень. Книга Девятая (Городское фэнтези)

понравилось, ГГ растет... Автору респект...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Нежный взгляд волчицы. Мир без теней. (Героическая фантастика)

непонятно, одна и та же книга, а идет под разными номерами?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Велтистов: Рэсси - неуловимый друг (Социальная фантастика)

Ох и нравилась мне серия про Электроника, когда детенышем мелким был. Несколько раз перечитывал.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Молитва о Рейн (ЛП) [Биби Истон] (fb2) читать онлайн

- Молитва о Рейн (ЛП) (пер. Марина Старцева (МаринаСтар)) (а.с. Трилогия о Рейн #1 ) 737 Кб, 177с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Биби Истон

Настройки текста:



МОЛИТЬСЯ ЗА РЕЙН (Б. Б. ИСТОН)


Ничто уже не имеет смысла, и мы все умрем. Всего за три дня до предсказанного апокалипсиса маленький городок Франклин-Спрингс, штат Джорджия превратился в пустыню из брошенных машин, домов, предприятий и людей. Рейнбоу Уиллиамс не боится смерти. На самом деле она ждет ее с нетерпением. Если Рейн удастся подавить свою боль до 23 апреля, то, возможно, больше никогда не придется ее чувствовать.

Уэс Паркер перенес все тяготы жизни, которые преподнесла ему судьба только благодаря своей находчивости и неотразимой привлекательности. Что нужно для того, чтобы пережить конец света? Конечно, вещи первой необходимости, укрытие и доверчивый человек, желающий помочь. Именно это Уэс и находит, приехав в свой родной город Франклин-Спрингс. Когда общество разрушается и повсюду грозит опасность, встречаются две потерянные души – одна, которая сделает все, чтобы выжить и другая, которая стремиться умереть. Возможно, вместе они сумеют научиться выживать, пока еще есть время.


Дизайн обложки Б. Б. Истон.

Фотография на обложке запатентована Shutterstock

Редактирование содержания «http://www.tracifinlay.com» Трейси Финлей и Карла Нелленбах

Художественно-техническое редактирование Джованна Ширли «Unforeseen Editing» «http://www.unforeseenediting.com»

Элли Маклав «http://www.grayinkonline.com», «My Brother's Editor»

Форматирование – Джованна Ширли «http://www.unforeseenediting.com», «Unforeseen Editing»

Любительский перевод и редактура – Марина Старцева

Все примечания – переводчика


Это художественное произведение и любое сходство с людьми, живыми или мертвыми, местами или реальными событиями является случайным. Персонажи и место действия – вымышлены. Издатель и автор признают статус товарного знака и право собственности на товарный знак всех товарных знаков, знаков обслуживания и словесных знаков, упомянутые в этой книге.

Предназначено для читателей старше восемнадцати лет, поскольку книга содержит эпизоды откровенного сексуального характера и насилия, нецензурные выражения, присутствуют сцены употребления наркотиков.

Эта книга посвящается всем, кто нуждается в напоминании: ничто не имеет смысла, и мы все умрем.

А также Т.М. Фрайзер, напоминающей об этом мне.


ГЛАВА I

Борьба за Рейн. Рейн


Я сижу в кабинке в «Бургер Пэлас», – не помню, как сюда попала или, когда, но пустое сиденье напротив меня говорит, что я пришла одна. Пахнет классическими жирными гамбургерами и картошкой-фри. Мой желудок урчит в ответ. Боже, я умираю с голода. Я бросаю взгляд через шумный ресторан быстрого питания на гигантское цифровое меню на стене и замечаю четыре знамени, висящие по обе стороны от кассы. Они огромные, свисают от потолка до пола. Только вместо хорошеньких моделей, поедающих сказочно красивые чизбургеры, эти выглядят, как пропаганда Антихриста. Каждое из них ярко-красного цвета, а по центру – силуэт фигуры в капюшоне и на лошади. Одна держит тяжелый меч над своей головой. Другая – косу, как Мрачный Жнец. Третья размахивает булавой, а четвертая бросается вперед с пылающим факелом. Несмотря на то, что не вижу лиц, я почти чувствую, как их демонические глаза смотрят прямо на меня. «Это – гребаная маркетинговая кампания», – думаю я, изучая эти ужасающие знамена, чтобы узнать больше информации. И в верхней части каждого лишь простая дата большими белыми буквами: «23 апреля».

Какого черта!

Я разглядываю ресторан в поисках новых подсказок, но все, что нахожу, – это счастливые маленькие семьи, потягивающие содовую из красных стаканчиков с изображением всадников в капюшонах. Маленький мальчик несет к своему месту БигКидБокс с изображением на нем Мрачного Жнеца. Маленькая девочка облизывает кроваво-красное мороженое из треснувшего черного рожка. И на каждой обертке, на каждом постере, каждой салфетке, соломинке, пакете кетчупа – одна и та же дата.

23 апреля? Я ломаю голову. 23 апреля. Что же, черт возьми, произойдет двадцать…

Прежде чем я успеваю закончить свою мысль, свет гаснет, и двери распахиваются. Ветер вьется в маленьком ресторане, подобно торнадо. Напитки разлетаются, людей расшвыривает, когда четыре фигуры в капюшонах на гигантских выдыхающих дым лошадях врываются внутрь.

Внезапно знамена, маркетинговая кампания – все это обретает смысл.

Сегодня 23 апреля.

И мы все умрем.

Дым, крики и хаос наполняют помещение, когда я ныряю под стол, пятясь к стене и прижимая колени к груди. Не могу дышать. Не могу моргнуть. Не могу думать. Все, что я могу сделать, это заткнуть уши и попытаться заглушить крики матерей и детей, вглядываясь в темноту.

Языки пламени поднимаются вверх по черно-красным полотнам, освещая опустошенное пространство передо мной: мебель перевернута, тела разбросаны вокруг обломков, повсюду отрубленные головы, отрезанные конечности, торсы, насаженные на ножки столов. Мои ладони перемещаются от ушей ко рту, когда я заглушаю крик.

Не позволяй им услышать тебя.

Густой черный дым начинает клубиться и вползать в мое укрытие, заставляя глаза слезиться, а горло гореть. Теперь я почти ничего не вижу за столом, и мне все труднее и труднее подавлять панику и кашель, поднимающийся в горле.

Знаю, мне нужно бежать, я должна, но мои ноги не слушаются. Остаюсь в позе эмбриона, раскачиваюсь, как ребенок и натягиваю футболку на рот и нос.

Я мысленно кричу на себя, но только голос моей матери наконец приводит мою задницу в движение: «Ты собираешься весь день сидеть дома и валяться, как твой отец, или все-таки выйдешь и попытаешься кому-нибудь помочь?» Ее ругань с сегодняшнего утра звучит в моих ушах громче, чем крики горящих, пронзенных женщин и детей вокруг меня.

Я хочу помочь. Даже если сейчас и в состоянии помочь только себе.

Положив ладони на грязный пол, я медленно опускаю колени, чтобы встать на четвереньки. Я могу это сделать. Последний вдох, и выпрямившись, готовлюсь отползти в безопасное место. Сквозь дым невозможно разглядеть выход. Делаю первый шаг – и вижу два забрызганных кровью копыта, которые останавливаются прямо передо мной. Кричу – и просыпаюсь, когда мой крик замирает. И так каждое утро происходит со мной и со всеми, с тех пор, как начались ночные кошмары.

Схватив свой мобильный телефон с зарядного устройства, я задерживаю дыхание и смотрю на дату: «апрель 20».

Выдыхаю и бросаю его обратно на тумбочку. Раньше я чувствовала такое облегчение, просыпаясь от кошмара. Тогда у меня все еще была надежда, что какой-нибудь ученый где-нибудь разберется с этим. Но все на планете уже почти год видят сны о четырех всадниках апокалипсиса, наступающего 23 апреля, и у нас до сих пор нет ответов.

Уже через несколько месяцев большинство ведущих мировых исследователей либо смирились с поражением, либо умерли от сердечных приступов, либо сошли с ума от стресса в попытке разобраться с этим. С каждым днем новости становились все хуже, уровень преступности стремительно рос, и в конце концов дикторы просто перестали вести репортажи. Не имея ни ответов, ни надежды, ни, черт возьми, даже фальшивых новостей, чтобы успокоить нас, большинство людей просто смирилось с тем, что 23 апреля наступит конец света. В их числе и я.

      Я все еще чувствую облегчение, когда просыпаюсь от кошмара, но теперь, это только потому, что не могу дождаться, когда все закончится. Еще три дня. Я должна заниматься этим дерьмом еще только три дня. Стаскиваю себя с кровати и стону, глядя на свое отражение в зеркале ванной. Растрепанные черные волосы до подбородка обрамляют мое бледное лицо, точно так же, как вчерашняя размазанная подводка очерчивает мои запавшие голубые глаза.

Что творится с моими волосами, черт возьми? Мой взгляд скользит по грязной столешнице в поисках щетки и останавливается на длинной черной косе, все еще перевязанной резинкой, лежащей в куче, рядом с пустой бутылкой кодеинового сиропа от кашля.

Вот так, Рейн (rain – дождь). Лови кайф, срезай все волосы. Действительно оригинально.

Я пытаюсь вспомнить, что произошло прошлой ночью, но нет даже размытого пятна. Все просто исчезло, как волосы, которые я подбираю и бросаю в переполненный мусорный бак по пути в душ. Нам посоветовали использовать ванны для хранения воды на случай, если снабжение нашего города будет прервано, но, как я понимаю, если мы все равно умрем, почему бы сначала не насладиться горячим душем? А под «насладиться» я подразумеваю – плакать под струей, пока вода не остынет. Вытираю полотенцем свою новую уродливую стрижку, надеваю майку, клетчатые фланелевые пижамные штаны и сую ноги в старые ковбойские сапоги. Когда я раньше выходила из дома, мне всегда хотелось выглядеть хорошо – бронзатор, пляжные волны, декольте, обрезанные джинсы – все те штучки, которые привлекают внимание. В плохом смысле. А сейчас такой внешний вид побудит ограбить тебя или изнасиловать. По крайней мере, здесь. Теперь я старюсь выглядеть бездомной.

Как бы сильно мне ни хотелось провести следующие три дня в постели с головой под одеялом, я ужасно голодна, а все, что у нас есть – это сушеная лапша для спагетти, банка лимской фасоли и бутылка просроченного сиропа для блинов. Наши запасы были на исходе с тех пор, как банды захватили соседние продуктовые магазины. Они позволят вам сделать покупки, но вы должны будете согласиться платить им в их в валюте, а когда вы девятнадцатилетняя девушка, это...

Скажем так, я еще не настолько отчаялась.

К счастью, «Бургер Пэлас» все еще работает. И они берут наличные. Я просто должна войти и выйти, не привлекая к себе слишком много внимания.

Я поднимаю с пола толстовку «Двадцать один пилот» и борюсь с желанием зарыться носом в мягкий хлопок, как раньше. Знаю, что запах Картера давно исчез, как и он сам – и слава богу за это. Последнее, что мне нужно, это еще одно напоминание о том, что мой тупой бойфренд предпочел провести свои последние несколько недель на земле – в Теннесси со своей семьей, а не здесь – со мной.

Козел.

Я натягиваю толстовку через голову, завершая свой ужасный образ, топаю вниз по лестнице. В гостиной почти та же картина, что и каждое утро. Мой отец лежит в отключке, в своем кресле-реклайнере лицом к входной двери с зажатой в локте бутылкой виски и дробовиком на коленях. Я бы, наверное, сжалилась над ним, если бы он не всегда был горьким пьяницей. А он был.

Мой отец просто параноидальный подлый пьяница. Мне невыносимо даже смотреть на него. Я прикрываю рот рукавом толстовки, чтобы меня не вывернуло от запаха мочи и хватаю со стола его рецептурную бутылочку гидрокодона.

Думаю, что с тебя хватит, старина.

Сунув одну из маленьких белых таблеток в рот, я кладу остальные в карман и пересекаю гостиную.

Хватаю с крючка у входной двери отцовские ключи и запираю замо́к на ключ. Хотя я и умею водить, но не беру папин грузовик. Дороги так забиты брошенными и разбитыми машинами, что они не пригодны для проезда.

Правила дорожного движения были одной из первых вещей, которые сошли на нет после того, как начались кошмары. Все стали ездить чуть быстрее, выпивали по паре дополнительных стаканчиков, не обращая внимания на надоедливый красный свет и знаки «Стоп», забыв, что поворотники вообще когда-то существовали.

Было так много несчастных случаев, что эвакуаторы, копы из дорожной полиции, сотрудники скорой помощи не могли угнаться за ними, так что в конце концов они перестали даже пытаться. Разбитые машины скапливались и становились причиной новых аварий. Затем заправочные станции закрылись, и люди стали бросать свои автомобили где придется, когда заканчивался бензин.

Франклин-Спрингс, штат Джорджия, никогда не был классным местом, но теперь он выглядит как одна большая арена гонок на выживание. Я живу рядом с главным двухполосным шоссе, которое проходит через весь город. Так что, я бы знала, если бы они здесь проводились. Кстати, прямо напротив моего дома висит табличка: «Добро пожаловать во Франклин-Спрингс». Конечно, кто-то недавно забрызгал из баллончика буквы «RAN» в слове Franclin, так что теперь надпись гласит: «Добро пожаловать в Гребаный Спрингс».

Не могу представить, кто бы сделал такое!

Самый быстрый путь в город – пройти вдоль шоссе около мили, но это также скорейший путь быть ограбленным или изнасилованным, поэтому, плохо одета или нет, – придерживаюсь леса.

Как только мои ноги ступают на покрытую сосновыми иголками тропинку позади моего дома, я могу наконец расслабиться. Вдыхаю влажный весенний воздух. Слушаю, как птицы щебечут на деревьях и пытаюсь улыбнуться, но это чувствуется как-то неправильно. И я притворяюсь, всего на мгновение, что все снова хорошо, как раньше.

Но когда выхожу из леса и чувствую на своем лице жар от горящего рядом автомобиля, я вспоминаю: жизнь – отстой, и мы все умрем.

Накидываю капюшон на голову и на цыпочках выхожу из-за угла библиотеки, высматривая хулиганов, насильников и бешеных собак. На самом деле у собак нет бешенства, но за последние недели погибло так много людей, что их питомцы начинают собираться вместе и охотиться стаей.

Так. Много. Людей.

Образы тех, кого я потеряла мелькают у меня перед глазами, тусклые и зернистые, пробивающиеся несмотря на гидрокодон. Но болеутоляющее делает свое дело, и через несколько мгновений я снова становлюсь бесчувственной и мои мысли в тумане.

Когда «берег» становится чистым, я засовываю руки в передний карман толстовки, чтобы все мое барахло не вывалилось наружу, и бегу через улицу. Легковые автомобили и грузовики залезли на обочины, перевернуты в канавах и оставлены с широко открытыми дверями посреди полосы движения. Стараюсь не думать о том, сколько еще людей может быть в этих машинах, когда протягиваю руку и открываю дверь в «Бургер Пэлас».

Когда вхожу, я почти ожидаю увидеть пылающие знамена и демонов верхом на лошадях и кромсающих людей. Вместо этого вижу весь оставшийся жалкий город Франклин, забившийся в ресторан, и все в нем орут друг на друга.

Боже, как это громко! Люди, которые прожили здесь всю свою жизнь, тычут пальцами друг другу в лицо, споря о том, кто следующий в очереди. Младенцы орут. Матери плачут. Малыши кричат и бегают вокруг, как дикие животные. И от каждого несет спиртным.

Я вздыхаю и начинаю пробираться в конец очереди, когда замечаю, что моя учительница из третьего класса, Миссис Фрайзер, стоит у кассы. Ее черед делать заказ, но она слишком занята тем, что проклинает пастора Блэнкеншипа, который стоит за ней. Я уверена, что миссис Фрайзер не будет возражать, если я…

Проскальзываю перед ней к кассе, надеясь, что она продолжит кричать достаточно долго, чтобы я успела сделать заказ.

– Привет, и добро пожаловать в «Бургер Пэлас»! – девушка в бейсболке с названием ресторана и рубашке поло приветливо улыбается мне из-за прилавка. – Могу я принять ваш заказ?

Бросаю взгляд на вереницу людей и замечаю еще троих сотрудников, демонстрирующих такую же театральную улыбку.

Что за хрень они дают этим людям? Молли (экстази)? Кристаллический метамфетамин?

– Мм... да, – я стараюсь говорить тихо, – содовую и большую картошку фри.

– Не желаете Апокалипсис?

Я моргаю. Дважды.

– Простите, что?

– Апокалиптическую порцию, – она показывает на один из цифровых экранов позади себя, где анимированный тридцатидвухунциевый напиток и ведро картошки фри держатся за руки и прыгают вокруг огня: «Похоже, нам больше не нужно беспокоиться о углеводах, верно?»

Я хмурю брови.

– Э… нет, думаю, нет, – я слышу, как миссис Фрайзер обзывает пастора Блэнкеншипа пиздюком позади меня, и понимаю, что мне лучше заканчивать, – конечно, не важно. Сколько?

Веселая Полли на молли несколько раз постукивает по своему монитору:

– Это будет – сорок семь пятьдесят.

– За содовую и картошку? – выпаливаю я.

Она пожимает плечами, не позволяя своей улыбке угаснуть.

– Иисус, – бормочу я себе под нос, роясь в кармане толстовки в поисках денег.

Надувательство.

Я выкладываю содержимое своего кармана на стойку, чтобы разобрать его, и с этим простым, рассеянным жестом разверзается ад. Веселая Полли прыгает через прилавок, цепляясь за мою маленькую оранжевую рецептурную бутылочку, и в тот же самый момент пастор Блэнкеншип тоже вытягивает свою длинную руку, чтобы схватить ее.

Их руки сталкиваются, скидывая пластиковую баночку на пол, и я ухитряюсь наступить на нее, прежде чем она укатится. Но когда опускаюсь на колени, чтобы поднять ее, миссис Фрайзер врезается мне в спину, и мы обе оказываемся на стойке.

Вся толпа устремляется вперед, прижимая нас к поверхности из нержавеющей стали. Они толкаются, тянутся и хватаются за спасение в моем кулаке жадными, отчаянными руками. Я кричу, когда один из них вырывает клок моих волос, шиплю – когда другая царапает ногтями мою щеку; кусаюсь и толкаюсь локтями. Вопли, мычанье, злобные проклятия вырываются из меня. Я борюсь с толпой. Их вес давит на меня, сталкивает вниз. Я сворачиваюсь калачиком на полу, прижимая баночку к груди обеими руками, морщусь и принимаю удары.

Затем, так же внезапно, как началось, все останавливается. Звон в моих ушах появляется мгновением позже. Кто-то выстрелил из пистолета. Или из долбаной пушки, судя по звуку.

В помещении становится тихо, и толпа замирает, но я не поднимаю глаз.

Это может быть просто уловка. Кто-то один пытается отвлечь меня, чтобы другой мог украсть таблетки. Это может…

Я вздрагиваю, когда горячее металлическое дуло пистолета обжигает мне висок.

– Она пойдет со мной, – слышу голос незнакомца как раз перед тем, как чья-то твердая рука хватает меня за плечо и рывком поднимает на ноги.

Я стою в оцепенении и смотрю в лицо нападавшим. У них даже не хватает порядочности выглядеть пристыженными. На самом деле они вообще на меня не смотрят. Их глаза, несколько пистолетов и по крайней мере одна винтовка направлены на человека, держащего пистолет у моей головы. Они в бешенстве, но не потому, что он собирается похитить меня, а потому что забирает таблетки.

– Кто ты такой, черт возьми? – мистер Лэфан, наш бывший почтальон, рычит из глубины толпы. Один его глаз прищурен, и он держит бандита на прицеле.

Мой похититель пожимает плечами и ведет меня обратно к двери:

– Это ведь не имеет никакого значения, правда?

Я наблюдаю, как блеск гнева в глазах каждого заволакивается отчаянием, когда они понимают смысл сказанного.

Сегодня двадцатое апреля. Ничто больше не имеет значения.

Я не сопротивляюсь. Я даже не оборачиваюсь и не смотрю на него. Я позволяю ему увести меня за здание и молюсь о том, чтобы он сделал быстро то, что собирается сделать.

Так старалась не привлекать внимание.

По дороге я понимаю, что хромаю, но кажется, не могу определить место своей травмы. Во рту привкус крови, но боли не ощущаю. А мое тело кажется таким воздушным и легким, хотя на меня только что набросилась половина города.

Черт, этот гидрокодон – какое-то мощное дерьмо.

Я хихикаю над абсурдностью ситуации, когда бандит позади ведет меня к припаркованному грязному байку, положив ладонь мне на плечо.

– Что такого смешного? – спрашивает он, когда мы останавливаемся. Его голос мягкий, как и прикосновение.

Когда я собираюсь ответить ему, то чуть не захлебываюсь собственной слюной. Слова замирают на языке, когда смотрю в глаза цвета зеленого мха – глаза парня не на много старше меня.

Высокий, офигенно красивый молодой человек, который должен быть на плакате в моей спальне, а не похищать меня из «Бургер Пэлас».

Я ожидала, что мой похититель окажется каким-нибудь немолодым, с пивным брюшком, седобородым, лысым мужиком, а не таким…

Этот парень просто совершенство. Как будто его родители были настолько богаты, что пошли к врачу и выбрали его ДНК из списка еще до того, как он был зачат - высокие скулы, прямой нос, мягкие глаза, решительные брови и полные губы, которые красавчик покусывает по привычке.

      Но в остальном он совсем не выглядит богато. На нем белая рубчатая майка под синей цветастой гавайской рубашкой, дырявые джинсы, а неухоженные каштановые волосы, заправленные за ухо, выглядят так, словно они уже много лет не видели ножниц.

С другой стороны, мои волосы…

Я пробегаю пальцами по своим обрубленным локонам, и внезапно чувствую себя очень неловко из-за своего непривлекательного вида.

Мой похититель приподнимает свои темные брови, демонстрируя, что все еще ждет ответа на заданный вопрос.

Я размышляю о болеутоляющих таблетках, которые заставили меня хихикать и вспоминаю обо всем том барахле, которое вытащила из кармана вместе с маленькой оранжевой бутылочкой.

– Вот дерьмо! – ахаю я, отчаянно похлопывая себя по низу живота и проверяя содержимое кармана. – Я оставила все свои деньги на прилавке! И мои ключи! – Морщусь и щиплю себя за переносицу. – Господи, какая же я идиотка!

– У тебя все еще есть те таблетки? – Парень приподнимает одну сторону расстегнутой гавайской рубашки и засовывает пистолет в коричневую кожаную кобуру.

– Эм... да... – я еще крепче сжимаю в кулаке пластиковую бутылочку.

– Хорошо, – он указывает мне подбородком в сторону грязного мотоцикла позади меня, – забирайся.

– А куда мы едем?

Он поправляет свою рубашку и кидает на меня странный взгляд.

Я так давно не видела, чтобы кто-то вел себя нормально: лишь красные опухшие от отчаяния глаза, скрежещущие зубы негодующей толпы, паническое подергивание от страха или отстраненные блаженные взгляды, вызванные наркотиками, что его спокойное, сосредоточенное поведение чертовски сбивает меня с толку.

– За покупками.

Я хмурюсь, когда он проходит мимо меня:

– За покупками?

Незнакомец останавливается у мотоцикла и надевает на голову черный шлем, игнорируя мой вопрос.

– Шлем. Да неужели? – фыркаю я. – Нам осталось жить всего три дня, а он беспокоится о правилах безопасности. Ты что, один из лайферов?

Лайфер – термин, который придумали масс медиа несколько месяцев назад, чтобы называть этих отвратительно оптимистичных членов нашего общества, которые просто отказываются верить, что конец близок. Вы вполне можете выделить их из толпы по глупым, улыбающимся лицам и радостным приветствиям. Но сейчас они выглядят точно так же, как и все мы – безумные, грустные, испуганные или потрясенные.

– Я не лайфер. У меня просто есть дерьмо, которое я должен делать, и оно не будет сделано, если мои мозги разлетятся по всему асфальту, – парень садится на черно-оранжевый байк и поворачивает ко мне свое лицо в шлеме. – Запрыгивай.

Я просчитываю свои варианты. Я точно не могу вернуться в ресторан и попросить о помощи. И не в том состоянии, чтобы драться. Возможно, я смогу бросить обезболивающее в одну сторону и бежать так быстро, как только мои измученные ноги побегут – в другую, что может сработать, если все, что он хочет, – это таблетки. А что потом? Хромать домой и выживать на супе из блинного сиропа, пока за мной не придут четыре всадника апокалипсиса?

Да уж лучше быть похищенной.


ГЛАВА II

Рейн


Я сажусь сзади и обхватываю своего похитителя руками за талию, как это делают девушки в кино. Мне никогда раньше не приходилось ездить на мотоцикле, или на грязном байке, или как там он называется, но это неплохо, что у меня есть повод обнять этого красавчика. Я вздыхаю и прижимаюсь щекой к желтому гибискусу на спине его гавайской рубашки. Знаю, что это не настоящее объятие, но все равно чувствую себя чертовски хорошо. Наверное, я никого не обнимала с тех пор, как...

      Какое-то воспоминание гложет меня подсознательно. Должно быть, что-то грустное – это я могу сказать по тому, что становится все труднее дышать, поэтому заталкиваю его обратно ко всем остальным. Если смогу продержать их взаперти до 23 апреля, мне больше никогда не придется переживать их.

Лайфер давит на рычаг, и мы взлетаем, как ракета. Я вскрикиваю, когда байк делает резкий поворот и вцепляюсь в парня крепче правой рукой, чтобы левой показать «Бургер Пэлас» средний палец.

Я улыбаюсь, все еще прижимаясь щекой к его спине, и гадаю, как он пахнет. Все, что могу унюхать – это запах разлитого бензина из разбитых и брошенных машин, вокруг которых мы петляем на предельной скорости. А также аромат случайного переполненного мусором бачка.

Налево, направо, налево, налево, направо.

Плавное движение и хриплый рев мотора возбуждают и успокаивают одновременно. Я хочу, чтобы это длилось вечно, но через несколько мгновений мой шофер замедляет ход и поворачивает направо, въезжая на стоянку «Хаккаби Фудз».

Кто-то нарисовал букву F поверх H с помощью баллончика на вывеске, так что теперь она читается: «Факкаби Фудз», но я слишком взвинчена, чтобы восхищаться своим творением.

Продуктовый магазин? Нет, нет, нет, нет. Так вот почему он взял меня с собой? Чтобы предложить девочку ради еды? Вот дерьмо!

Парковка почти пуста, за исключением нескольких мотоциклов и нескольких грузовиков доставки, которые либо застряли, либо были угнаны. Мы останавливаемся рядом с хлебным фургоном, и я чувствую, как кровь начинает пульсировать в моем теле.

Я собираюсь это сделать. Сейчас или никогда. Вот…

В ту же секунду, как мы припарковались – перекидываю ногу через замызганный байк и мчусь к шоссе. По крайней мере, представила, что бегу. Как скоро пытаюсь это сделать, то вспоминаю, что из меня слегка вышибли дерьмо, и я могу лишь ковылять.

Отхожу примерно на десять футов, когда пара больших рук хватает меня за талию, и под моей рукой появляется голова с блестящими каштановыми волосами. Одним движением лайфер выпрямляется, и моя поясница ощущает его плечо.

Я кричу и цепляюсь за его голову обеими руками, когда мой мир переворачивается.

– Нет! – кричу я. – Опусти меня! – молочу его руками и ногами. – Иди на хуй! – Я брыкаюсь и дергаю его за волосы обеими руками.

Внезапно лайфер сгибает колени, и его плечо врезается мне в почку.

– Блять, хватит! – каждое слово этого мудака прерывается тяжелым дыханием, когда он пытается удержать мое извивающееся тело.

– Я не пойду туда, – пыхчу я, – и ты не можешь меня заставить. Лучше умру с голода, а-а-а! Ой! Уф!

Теперь этот ублюдок идет обратно к немытому сто лет мотоциклу, и с каждым шагом его плечо все глубже врезается мне в спину.

Он ставит меня на ноги между своим мотоциклом и хлебным грузовиком, а затем разворачивает лицом к себе. Его железная хватка переместилась с моей талии на плечи, его волосы рассыпались по лицу, а глаза сузились от досады.

– Мне нужна еда, – выплевывает он сквозь стиснутые зубы, – и у них она есть. Ты поможешь мне ее достать. Теперь заткнись и слушай меня, а я позабочусь, чтобы мы убралась оттуда вместе с твоей маленькой драгоценностью в целости и сохранности.

Я закатываю глаза:

– Драгоценностью? Пфф. Это дерьмо исчезло с восьмого класса (соответствует возрасту 13-14 лет).

Капитан Важная Задница полностью игнорирует мою отлично подобранную шутку и пристально смотрит на желтый логотип группы «Двадцать один пилот» на черной толстовке:

– А у тебя под ней есть рубашка?

– Мм… да.

– Заправь ее.

Я усмехаюсь, но остроумный ответ распадается на пылинки у меня во рту, когда парень снимает свою гавайскую рубашку. Там, где я ожидаю увидеть тело подростка, нахожу волнообразный мускулистый торс мужчины. Взрослый мужик с настоящими бицепсами... и татуировками на этих бицепсах... и пресс, который могу сосчитать даже через его ребристую майку.

Я чувствую, как физически отстраняюсь от него. Парни – это весело. Парни – мои друзья. С ними я могу справиться. Но с мужчинами...

Мужчины пугают меня до чертиков.

Особенно те, что в этом городе.

Я смотрю, как он снимает свою коричневую кожаную наплечную кобуру. Пистолет внутри, должно быть, тяжелый, судя по тому, как проступают вены на его руке, когда он оборачивает ремни вокруг оружия и запихивает его в нишу для колеса хлебного грузовика. Безоружный мужчина расправляет свою синюю цветастую рубашку, а я быстренько возвращаюсь к своему занятию – заправляю майку.

– Ты готова? – его взгляд падает на поясные завязки моих клетчатых пижамных штанов, которые я затягиваю в тугой узел, чтобы удержать рубашку.

– Нет, – огрызаюсь, глядя на него сквозь ресницы.

Он закатывает глаза, прежде чем заправить растрепанные каштановые волосы за уши. Это движение настолько сладостно, что я почти забываю обо всех татуировках и мышцах. Он снова становится парнем.

А парню гораздо легче доверять, чем мужчине.

– Просто держи рот на замке́ и следуй за мной, хорошо? Вошли и вышли.

Прикусываю язык и киваю, позволяя ему вести меня ко входу в «Факкаби Фудз». Он придерживает меня рукой за поясницу. Снаружи на складном садовом стуле сидит мускулистый мужик без шеи и с татуировками на лице. Он держит «Узи» и смотрит на светящееся устройство у себя на коленях. Качок так поглощен своим занятием, что не поднимает глаз, пока мы не оказываемся почти прямо перед ним.

– У тебя есть связь? – спрашивает мой похититель, глядя на эпизод реалити-шоу «Американский Мотоцикл», которое идет на планшете этого парня.

– Черт возьми, нет, – огрызается он, нахмурив брови, – но я скачал немного еще до того, как рухнули вышки сотовой связи. – Он постукивает себя по голове толстым указательным пальцем. – Нужно быть умнее, парень. – Деревенщина, который выглядит так, будто только что сбежал из камеры смертников, косится на меня и ухмыляется. – Похоже, ты сегодня расплачиваешься телочкой, а?

Мне приходится бороться с волной паники, когда его взгляд скользит по моему телу.

– Эта? – усмехается красавчик, неодобрительно поглядывая на меня. – Это, к сожалению, моя сестра. Я бы не пожелал ее своему злейшему врагу, чувак, – он наклоняется вперед и шепчет достаточно громко, чтобы я его услышала, – она кусачая.

Я скрещиваю руки на груди и склоняю голову набок, пытаясь играть роль капризной младшей сестры, когда огр подозрительно изучает меня.

– Если ты не хочешь делиться своей киской, то тебе лучше исправиться, парень. Мои люди не очень-то обрадуются, если не попробуют ее на вкус, – он облизывает губы, а я стараюсь сдержать рвотные позывы под его пристальным взглядом, – если только у тебя не найдется для них чего-нибудь получше.

– Твоим людям нравится гидро?

Я не знаю, о чем он говорит, пока этот ублюдок не лезет в карман и не достает оранжевую баночку, полную маленьких белых таблеток. Инстинктивно похлопываю себя по животу, где теперь уже пустой карман толстовки:

– Нет! – кричу я, протягивая руку, чтобы выхватить свои таблетки, но Шрек хватает их первым.

С победной ухмылкой он снимает колпачок и вытряхивает горсть в рот.

      – Лучше бы они были настоящими, – бормочет он, размалывая их между пожелтевшими зубами. – Если я ничего не почувствую к тому времени, как вы будете уходить, то вы сволочи, все умрете.

Эм, ты только что раздавил, пять пилюль пролонгированного действия. Думаю, ты можешь быть тем, кто мертв, тупица.

Встав, он похлопывает нас рукой свободной от оружия, а затем протягивает нам два полиэтиленовых продуктовых пакета из тайника, висящего на спинке его стула:

      – Наполните их и проваливайте на хуй. Двадцать минут.

Как только раздвижные стеклянные двери закрываются за нами, я поворачиваюсь и ударяю кулаком в живот своего похитителя.

      – Какого черта? – шиплю я. – Они были моими. – Прежде чем мой приступ ярости успевает начаться, я уже стою у стены, с зажатым рукой ртом.

– Давай кое-что проясним, – зрачки копа Гавайи 5-0 (шоу про копов 70-х гг.) прожигают меня, как лазеры, но его голос – не более чем шепот, – мне все равно, ЧТО ТЕБЕ НУЖНО. Я здесь, чтобы получить то, ЧТО НУЖНО МНЕ. А мне нужна еда, припасы, и чтобы ты заткнулась нахуй, – он бросает взгляд на входную дверь, где спиной к нам сидит наш новый друг, – если, конечно, ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ, чтобы тебя услышали дружки нашего приятеля. Я уверен, что они будут рады увидеть эту аппетитную попку, которую он только что сюда впустил.

Мои глаза расширяются, когда его ладонь исчезает с моего лица. Я должна быть огорчена, даже возмущена, но, когда смотрю на самую сварливую сволочь во вселенной, которую я когда-либо встречала – за исключением моего отца, разумеется, – косая улыбочка всплывает на моем лице.

Он только что назвал меня аппетитной?

Мой похититель не улыбается в ответ. Он просто качает головой, как бы говоря: «Эта сука сумасшедшая», а затем касается невидимых часов на своем оголенном запястье:

      – Девятнадцать минут. Идем.

Моя улыбка испаряется.

Я подгоняю себя, чтобы не отстать от него, когда он направляется к центральному проходу. Чем глубже мы заходим в магазин, тем громче становятся голоса новых владельцев и сильнее вонь гниющей еды. Конечно, в центральных проходах лежат продукты длительного хранения, именно ими он и запасается. Протеиновые батончики, пакеты, наполненные пюреобразными фруктами и овощами, вяленая говядина, походные смеси.

– А как тебя зовут? – шепчу я, когда он наклоняется и протягивает длинную руку к задней полке, чтобы схватить последнюю банку тушеной говядины – этот стеллаж был разграблен.

Он смотрит на меня все с тем же безразличным выражением лица. Затем встает и бросает банку в один из мешков, игнорируя мой вопрос.

– Ты не скажешь мне? – шепчу я, надувая губы.

Мистер Ворчун в ответ приподнимает одну бровь, затем отворачивается от меня и продолжает осматривать разграбленные проходы.

– Мне нужно как-то к тебе обращаться, – шепчу я, когда он читает этикетку на пачке лапши рамэн, а затем кладет ее обратно, – если я угадаю, ты хотя бы кивнешь?

Он раскрыл рот и злобно посмотрел мне прямо в глаза:

– Если я скажу тебе, ты заткнешься нахрен? – его голос – едва слышное шипение.

Я улыбаюсь и киваю, изображая, как закрываю рот на ключик.

– Уэс.

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут же захлопываю его снова, когда его брови взлетают вверх в безмолвном предупреждении.

– Извини, – говорю, поднимая руки вверх, – буду вести себя тихо.

Я иду за ним к стеллажу с крупяными изделиями, где кукурузные хлопья и разноцветные сушеные маршмеллоу хрустят под нашими ногами, словно осенние листья в морозный день, как бы легко мы ни ступали. Когда приближаемся к концу прохода, хор раскатистого смеха врывается в помещение и разноситься по залу.

Уэс толкает меня себе за спину и выглядывает из-за угла.

Повернувшись ко мне, он прикладывает палец к губам, а затем указывает им в направлении следующего прохода. Голоса, слишком громкие и шумные, чтобы принадлежать трезвым людям, удаляются от нас по коридору, покрытому чем-то звучащим, как битое стекло и липкая содовая.

Осторожно ступая, мы поворачиваем налево и на цыпочках идем по двенадцатому проходу. Здесь отдел инструментов.

Уэс останавливается перед витриной, и я смотрю на него, а мои мысли путешествуют в двух разных направлениях. Часть меня не может перестать думать о его имени – Уэс. Интересно, это сокращение от какого имени? Возможно, Уэсли. Или Уэссон, как тот здоровенный пистолет, который он носит. Или, может быть, это что-то необычное, как Уэстчестер, – пока другая часть задается вопросом, как, черт возьми, он собирается уместить что-то еще в эти сумки?

Острые углы торчат во все стороны, угрожая разрезать тонкий полиэтилен на лоскутки, однако он продолжает снимать со стены предметы – фонарик, складной нож, упаковку зажигалок и консервный нож.

Затем он переводит взгляд на меня.

Внезапно я понимаю, как чувствуют себя фонарик и складной нож, упаковка зажигалок и открывалка. Они чувствуют себя хорошо, когда на них смотрят вот так. Будучи выбранными этим мужчиной. Но также испуганными. И взволнованными. Особенно, когда он начинает идти по направлению ко мне.

      Я выдерживаю его пристальный взгляд, пока он приближается, и задерживаю дыхание, когда Уэс останавливается прямо передо мной... раскрывает свои объятия.

Я не задаюсь вопросом. Я не колеблюсь ни секунды. Я делаю шаг вперед, обнимаю его за талию и прижимаюсь щекой к твердой поверхности большой грудной мышцы над его сердцем. Мое сердце грохочет в груди, когда я жду его объятий, но мой похититель не обнимает меня в ответ. Вместо этого его руки приближаются ко мне и оттягивают ворот моей мешковатой толстовки. Он бросает за шиворот упакованные припасы.

Мои щеки пылают от унижения, когда предметы скользят вниз по моей обнаженной коже, один за другим.

Шлеп, шлеп, бряк, бряк.

Боже, я чувствую себя идиоткой!

В ту же секунду, как падает последняя вещь, я ухожу. Меня не волнует, что хлопья хрустят под моими сапогами, или смеющиеся, невнятно бормочущие люди поблизости, или огр с «Узи», ожидающий нас снаружи. Все, о чем я забочусь, – это убраться подальше от этого мудака, пока он не увидел мое глупую красную рожу.

Я уже почти добралась до выхода, когда трое парней, выглядящих так, словно только что выбрались из мет лаборатории, встали между мной и раздвижными стеклянными дверями. На них красные банданы – единственная цветная вещь в их облике, которые демонстрируют принадлежность к банде деревенщин; серая неприглядная одежда, немытая внешность. В их налитых кровью глазах грубый хищный взгляд, который заставил бы меня бежать, если бы не пистолеты, торчащие из-за поясов:

– К чему такая спешка, красотка? Ты же только что пришла.

Я знаю одного из них со школьной скамьи. По-моему, он был на класс выше меня. По крайней мере, так было до тех пор, пока он не перестал ходить.

– Черт возьми! – его бледное лицо расплывается в улыбке, обнажая ряд почерневших зубов. – Да это же маленькая Рейнбоу (rainbow – радуга; радужная) Уильямс! – он цокает языком и насилует меня своими мутными глазами. – Посмотрите-ка... так выросла.

Я хочу вести себя спокойно, по-дружески, как будто мы старые друзья, но не могу даже вспомнить его чертово имя.

Я больше ничего не помню.

Начинаю паниковать, прокручивая в голове все возможные имена, которые только могу придумать, но все, что говорю:

– Эй... старик…

– Похоже, что ты и твой парень, – все трое парней поднимают глаза и смотрят мне за спину, – пытались уехать, не заплатив налоги.

Налоги.

Все внутри у меня упало.

Мне удается изобразить на лице фальшивую улыбку.

– О! Нет... видите ли, мы с ним все уладили... – я жестом указываю на мужика у дверей за стеклом, позади них, надеясь, что он подтвердит нашу платежную ситуацию, но, когда смотрю в ту сторону, его вообще нет на стуле.

Он лежит лицом вниз на тротуаре, и стая диких собак обнюхивает и грызет его.

Мои внутренности сжимаются, когда реальность нашей ситуации обрушивается на меня. Мы безоружны, нас численно превосходят, и единственный человек, который мог бы нам помочь, просто чертовски передозирован.

Я оглядываюсь на Уэса. Он выпячивает челюсть, жуя внутреннюю сторону нижней губы и смотрит прямо перед собой, игнорируя меня, и я знаю почему.

Потому что лайферу есть ради чего жить.

– Я могу идти? – спрашивает он скучающим голосом. Трое гангстеров пристально смотрят на него, а Уэс отвечает им таким взглядом, будто они несносные дети, заставляющие его опаздывать на работу.

Я готова рассмеяться. Совершенно незнакомый человек увел меня под дулом пистолета и доставил в мой самый страшный кошмар, и я позволила ему сделать это. А все потому, что тупой дуре понравился его взгляд.

Ночной кошмар! Да-да! В любую минуту четыре всадника могут ворваться в эту дверь и убить нас всех! Это просто ночной кошмар! Должен быть кошмаром! Просыпайся, Рейн! Просыпайся!

Я верчу головой, отчаянно ища характерное черно-красное знамя с датой 23 апреля, какое-то пламя, дым, хоть что-нибудь, но на стенах висят только телевизионные мониторы, показывающие видео счастливых белых людей, поедающих трехдолларовые пакеты «Доритос».

Это не сон. Это всего лишь я, три насильника и парень, пытающийся продать меня им.

Сглатываю.

Головорезы переглянулись, а потом снова посмотрели на мужчину позади меня.

Тот, что слева, злобно смотрит на него и сплевывает на землю:

– Твоя пусястая задница даже пули не стоит.

– Давай, красавчик, – говорит тот, что справа, через свои золотые грили, кивая головой в сторону двери, – убирайся к чертовой матери.

Тот, которого я узнаю, смотрит прямо на меня, облизывая тонкие потрескавшиеся губы:

– Ты ни хрена не разговаривала со мной, когда мы учились в школе, но теперь я заставлю тебя кричать мое имя.

Ужас скользит по моим венам, когда все три гнилые улыбки приближаются, и слезы щиплют глаза, когда я смотрю, как лайфер проходит мимо, оставляя меня расплачиваться за его драгоценные продукты.

Раздвижные стеклянные двери позади деревенской мафии открываются, и моя единственная надежда направляется к ним. Он останавливается в дверях и бросает на меня последний взгляд. Но выражение его лица не холодное и бесчувственное, как я ожидала. И вовсе не выражающее раскаяние. Уэс полон решимости что-нибудь предпринять. Его зрачки сужаются и перебегают сначала на стеллаж, а затем обратно. Команда.

Или предупреждение.

До того, как успеваю понять, что это значит, Уэс подносит два пальца ко рту и издает самый громкий свист, который я когда-либо слышала.

Собаки снаружи поднимают головы, и прежде, чем уроды в красных банданах успевают обернуться, Уэс хватает пакет чипсов с полки и разрывает упаковку пополам. Соленые оранжевые треугольники сыплются на троицу подобно конфетти, когда стая голодных собак врывается внутрь через открытые раздвижные двери. Мой мозг кричит мне бежать, но все, что я могу сделать, это стоять с открытым ртом, пока собаки настигают ублюдков, рыча и лая, скребя и царапая когтями все, что находится между ними и обещанием еды.

Пока я наблюдаю за разыгрывающейся передо мной сценой, чья-то рука хватает меня за запястье и тащит за дверь. Я не смотрю на огра, когда мы проходим мимо, не останавливаюсь, чтобы взять его пулемет или поискать свой пузырек с таблетками – две вещи, за которые буду пинать себя позже. Я даже не хромаю. Все, о чем могу думать, когда мы с Уэсом бежим через парковку, – это как можно быстрее убраться из этой адской дыры.

Как только мы оказываемся за хлебным фургоном, Уэс сует мне в руки пакеты с продуктами и хватает свою кобуру с пистолетом.

– Ты в порядке? – спрашивает он, натягивая коричневые ремни поверх рубашки.

– Угу, – фыркаю я, надевая пакеты на локти, чтобы они не свалились во время езды.

– Хорошо, – натягивает он свой черный шлем на лицо.

Хорошо.

Мои щеки покалывает, когда сажусь сзади него на байк. Как только моя задница шлепается на сиденье, я прижимаюсь к спине Уэса, и мы вылетаем с парковки на шоссе. Где-то за нами раздаются выстрелы, но я не оглядываюсь назад.

Да и вперед тоже не смотрю.

Три дня до апокалипсиса. Я уже ничего не жду.


ГЛАВА III

Рейн


Направо, налево, направо, направо, налево.

Мы петляем по кладбищу из машин на дороге, и я погружаюсь в транс. Адреналин от нашего побега начинает выветриваться, забирая с собой остатки анальгетика, а мой разум – забредать на опасную территорию.

Воспоминания не возвращаются. Эмоции. Плохие. И случайная нежелательная картинка в моей голове. И я не понимаю – это реальное воспоминание или из ночных кошмаров.

Не хочу знать.

Я зажмуриваюсь и пытаюсь петь про себя, но каждая песня, которая приходит мне на ум, печальная. Или о жестокости. Или то и другое сразу.

Композиция «Semi-Automatic» «Двадцать одного пилота» заставляет меня думать о «10 A.M. Automatic» группы «Блэк Кейс», которая напоминает мне «Black Wave» К. Флэй, а после этого в голове всплывает «Blood in the Cut» К. Флэй, затем «Cut Yr Teeth» Киссисиппи, и снова Пилотов «Cut My Lip».

Я начинаю искать счастливую песню у «Двадцать одного пилота» – она должна быть, – когда Уэс резко поворачивает направо, въезжая в Хартвелл парк. Крепче прижимаюсь к нему на повороте, пакеты с едой перекрывают кровоток в руках, и я пытаюсь понять, какого черта мы здесь делаем.

Это место знавало лучшие дни. Обертки из «Бургер Пэлас», раздавленные пивные банки, и сигаретные окурки, рассыпанные по земле, как грязная снежная крупа, а в добавок ко всему остальному – граффити; кто-то забрызгал из баллончика гигантскую букву «S» на вывеске, так что теперь она читается: «Шатвелл парк» (Shartwell Park).

Ладно, это мое любимое творение.

Уэс заезжает прямо на траву и паркуется рядом с детской площадкой. Я неохотно отпускаю его, слезаю с забрызганного грязью байка. Опустив пакеты на землю, я массирую продавленные канавки у себя на руках, чтобы кровь снова начала циркулировать.

Как только шлем снят, Уэс хватает сумки и направляется вверх по желтой лестнице к верхней части игровой постройки. Я откидываю голову назад и прищурившись смотрю на него, когда он исчезает за выступом.

– Почему ты остановился здесь? Любишь кататься с горки или что-то в этом роде?

– Собаки не могут лазить по лестницам, – отвечает он громко, одновременно шурша пакетами и разрывая картонные коробки.

Вот черт.

Оглядевшись вокруг, чтобы убедиться, что нет никаких признаков трех главных врагов – хулиганов, насильников и бешенных собак, я поднимаюсь по лестнице и обнаруживаю Уэса, сидящего спиной к перилам и уже отправляющего в рот последний кусочек протеинового батончика.

– Черт. Ты действительно голодный.

Он комкает обертку и бросает ее в море мусора под нами, прежде чем предложить мне открытую коробку. Жест добрый, но взгляд у него жесткий. Парень хрустит полным ртом, набитым химически модифицированными питательными веществами.

– Эм, спасибо, – я достаю из коробки протеиновый батончик и снимаю упаковку. В тот момент, когда мои зубы погружаются в этот солено-сладкий источник наслаждения, невольный стон вырывается из горла. Это первое, что я съела не из фритюрницы ресторана за последние дни. А может, и дольше.

– То, что там произошло было чертовски глупо.

Я глотаю последний кусочек и осмеливаюсь взглянуть на своего рассерженного спутника. Хоть он и сидит, а я стою, выражение его лица пугает меня до чертиков.

– А, да. Извини за это.

– Я же сказал, что вытащу тебя оттуда, если ты будешь держать рот на замке́ и последуешь моему примеру. Ты ни хрена из этого не сделала.

Я вздрагиваю и выдавливаю из себя неловкую полуулыбку.

– Я следовала за тобой, вроде, почти все время, – моя улыбка гаснет.

– Да, и ты почти все время не закрывала свой гребаный рот, – Уэс опускает свой острый, как лезвие взгляд и снова начинает рыться в мешках.

– Я же сказала, что мне очень жаль. Может быть, в следующий раз тебе стоит похитить кого-нибудь менее импульсивного.

Уэс срывает крышку с другой коробки, игнорируя меня.

Я скрещиваю руки на груди и пытаюсь надуть губы, но это довольно трудно, когда он, как пятилетний ребенок, откручивает колпачок от пакетика с яблочным пюре.

– Мужик, – хихикаю я, – ты не ждешь апокалипсиса. Мы умрем через три дня, а ты сидишь здесь и беспокоишься о пяти группах продуктов.

Уэс застывает с мешочком в дюйме от его приоткрытых губ:

– А кто такие «мы»?

– Эм, ты, я, – развожу руки в стороны и оглядываю, окружающую нас картину пустой свалки в парке, – все.

– Я не собираюсь умирать, – говорит Уэс, прежде чем обхватить губами горлышко пакетика.

Что-то в том, как он смотрит на меня, заставляет мои щеки пощипывать.

Я отшучиваюсь и щелкаю пальцами.

– Я так и знала, что ты лайфер! Знала! – я сажусь напротив него и наклоняюсь вперед. – Итак, скажи мне, лайфер, если мы не собираемся умирать, то что, по-твоему, означают эти кошмары? Ты думаешь четыре всадника апокалипсиса появятся 23 апреля, чтобы заплести нам косички и поиграть в ладушки? – при упоминании косичек, я протягиваю руку и касаюсь того места, где должны были быть мои.

Упс. По-прежнему их нет.

Уэс наклоняется вперед и тычет пальцем в мою сторону:

– Я же сказал тебе – я не гребаный лайфер. И не помню, чтобы говорил: «МЫ не умрем», а только, что Я не собираюсь умирать. Мне неизвестно, что означает этот сон, и мне похуй. Скажу одно – я собираюсь выжить.

Я чуть не подавилась своим протеиновым батончиком. Уткнувшись ртом в локоть, я откашливаю арахисовое масло и смотрю на бредящего мужчину, сидящего напротив меня:

– Ты собираешься ПЕРЕЖИТЬ апокалипсис?

Уэс приподнимает плечи в недоумении, когда мягкий пакетик между его губами становится плоским.

– Как ты собираешься выжить, если даже не знаешь, что это такое?

Еще одно пожатие плечами и новая обертка падает на землю.

– Я занимаюсь этим всю свою жизнь, – голос Уэса снова тихий, и на этот раз его глаза не смотрят на меня, когда он говорит.

Что-то внутри меня скручивается от его признания, и я понижаю свой голос, чтобы соответствовать настроению своего похитителя:

– Значит, ты, типа, сервайвелист1?

– Точно, – это слово звучит резко и твердо, как будто он не хочет говорить об этом.

Меня это вполне устраивает. Я эксперт в том, чтобы не говорить о дерьме. Или вообще иметь с ним дело, если только мне не приходится.

Я прислоняюсь спиной к перилам и вскрикиваю, когда те вещи, которые Уэс запихнул мне в майку звякают, ударяясь о желтые металлические столбики – уголок одной упаковки вонзается мне в позвоночник, а другой врезается прямо в попу через пижаму:

– Ой! Черт! Больно!

Раздраженно фыркая, поворачиваюсь к ублюдку спиной и вытягиваю майку из штанов, позволяя всем его драгоценным припасам упасть ему на колени. Уэс тихо смеется, и я смотрю на него через плечо.

Большая ошибка.

Мужчина в гавайской рубашке улыбается, глядя на инструменты, которые я только что вывалила на него, как будто это рождественское утро. Над его высокими скулами порхают длинные и темные ресницы, прядь мягких каштановых волос выпала из-за уха, и все, что я хочу сделать, это забраться к нему на колени, чтобы он, посмотрел на меня так же.

Но зеленоглазая модель с обложки этого не сделает, потому что, в отличие от фонарика, карманного ножа, пачки зажигалок и открывашки, я – инструмент, который уже использовали. Уэс получил свою еду, и в любую минуту он выбросит меня, как все эти обертки на земле под нами.

За перилами, позади Уэса, мои глаза улавливают движение на другой стороне площадки. Только что приехала пожилая пара, и каждый из них раскачивает маленького ребенка на качелях. Дети хихикают и дрыгают ногами, совершенно не обращая внимания на мусор и мрачную обстановку вокруг них, но пустые, мертвые, затуманенные взгляды их родителей говорят сами за себя.

Через три дня они будут смотреть, как умирают друг у друга на глазах, и единственное, что могут сделать – это оставаться под кайфом и стараться не плакать перед детьми.

Я отрываю взгляд от них, и вся моя боль начинает подниматься на поверхность. Каждый удар и пинок, который получила этим утром, дает о себе знать. Я знаю, что вот-вот последует – Уэс объявит, что во мне больше не нуждается, – кровь огнем обжигает мою кожу. Каждая потеря, которую я перенесла, и все те, кого я знала, пытаются прорваться сквозь воздвигнутую в моей голове стену, причиняя мне боль.

Хватаюсь за карман толстовки, отчаянно желая успокоиться, но он пуст. Конечно.

Потому что Уэс украл мои таблетки, чтобы купить эти чертовы продукты.

Отвернувшись, запускаю руки в свои растрепанные ветром волосы и пытаюсь успокоить дыхание, но не могу. Не могу дышать. Не могу просунуть пальцы сквозь спутанные пряди. И не могу поверить, что была настолько глупа, чтобы позволить этому парню забрать единственную вещь, которая избавляла меня от боли. Единственную вещь, которая мне нужна. Я дергаюсь. Дышу тяжелее. Раскачиваюсь назад и вперед пытаясь успокоиться, но ничего не получается.

– Эй, ты в порядке?

«Нет!» – кричу я, но это только мысленно. Мои легкие расширяются и сжимаются, – я чувствую это, но воздух не проникает внутрь.

Нет воздуха!

– Рейнбоу…

– Рейн! – обрываю я, сжимая свою голову.

«Рейнбоу, – милый голос зовет в голове, – Рейнбоу, детка, пора домой».

Образ красивой, улыбающейся женщины с темно-русыми волосами вспыхивает перед глазами, прежде чем мое бредящее сознание отбрасывает его прочь.

Нет!

– Рейн... – голос Уэса ровный, успокаивающий.

Он разговаривает со мной, как с животным в клетке, и я веду себя соответственно.

Срываюсь с места и несусь, как полоумная.

сервайвелист1человек, готовящийся выжить в экстремальных условиях; участник подобного движения


ГЛАВА IV

Уэс


– Рейн! – я кричу ей вслед, но она уже на полпути через парковку.

Ее хромота стала еще хуже, чем раньше, но она справляется. Я прислоняюсь спиной к перилам и смотрю, как девчонка исчезает в лесу.

Что это было, черт возьми!

Я оглядываюсь на семью, за которой она наблюдала всего секунду назад, и задаюсь вопросом, знает ли Рейн их или что-то в этом роде.

Пофиг. Не мои проблемы.

Мой желудок урчит, напоминая мне, в чем именно заключается проблема. Или заключалась до того, как я получил недельный запас еды благодаря этому маленькому черноволосому психу. Я даже рад, что она сбежала.

Это липучка с психологическими проблемами, типа девочки, лишенной отцовского одобрения или отвергнутой отцом. Это большими буквами написано на ней, и последнее, что мне нужно – это еще один рот, чтобы кормить.

Я роюсь в полиэтиленовых пакетах, пока не нахожу банку тушеной говядины. Уверен, что на вкус она будет похожа на гребаный собачий корм, но в ней достаточно калорий и белка, чтобы пережить остаток дня.

Беру упакованный консервный нож, лежащий у меня на коленях, и клянусь, он чертовски пахнет ею. Поднеся картонку к носу, я закрываю глаза и вдыхаю, вспоминая, как она обнимала меня своими маленькими ручками в продуктовом магазине. Ее волосы пахли именно так – ванилью, кексами или каким-то подобным девчачьим дерьмом. От чего мой член стал твердым.

Да, а потом она убежала и чуть не подверглась групповому изнасилованию.

Мое сердце ударяет под ребрами будто железный кулак, когда я представляю, как Рейн стоит там, глядя мне в след, большие голубые глаза полны страха, черная толстовка почти до колен.

Хватит. Она тебе больше не нужна. Припасы, укрытие, самозащита. Вот и все.

Кровь пульсирует все сильнее, когда я вспоминаю, как маленькая истеричка пыталась отбиться от меня на парковке. Эта сука действительно дергала меня за волосы. Никто еще не дергал мои гребаные волосы.

Припасы, укрытие, самозащита.

Я представляю маленькую морщинку у нее на лбу и распухшие следы от ногтей на щеке после того, как я вытащил ее задницу из «Бургер Пэлас», когда она стояла и раздумывала, садиться со мной на байк или нет. Как-будто у нее был выбор.

Припасы, укрытие, самозащита.

Потом я вижу ее, когда нашел – свернувшейся калачиком на полу, такую крошечную, принимавшую избиение за то, что отказывалась отдать свои драгоценные обезболивающие.

Черт возьми!

Я бросаю банку обратно в сумку и хватаю свое дерьмо. Мой желудок протестует, когда спрыгиваю вниз на деревянные щепки и начинаю крепко привязывать пакеты к ручкам руля. Я должен вернуть Рейн, и это не связано с тем, что она пахнет, как сахарные печеньки или выглядит, как сломанная фарфоровая кукла, одетая слепым человеком, или потому что ее сиськи и бедра прижимались ко мне сзади на байке. Нужно вернуть Рейн потому, что я знаю кое-что, чего она не знает.

Рэйнбоу Уильямс – гребаный сервайвелист.

И я еще не закончил использовать ее.

Еду на байке по тропе, по которой она побежала через лес, но дорожка ведет только к разграбленному торговому центру, расположенному на дороге из парка. Место безлюдное, опустошенное огнем. Если мне пришлось бы гадать, я бы предположил, что грабители взяли все лекарства, которые смогли найти в кабинете дантиста, а остальное оставили огню.

Это единственная вещь, имеющая реальную ценность. Таблетки. Киски. Кайф от поджогов. Наличка ничего не стоит. Конечно, если вы не хотите купить апокалиптическую порцию жареной картошки по-французски в ресторане быстрого обслуживания.

А наше правительство насквозь пропитано дерьмом, поэтому никто больше не слушает этих лживых мудаков. По их словам, доллар силен, как никогда прежде, и мы должны просто сохранять спокойствие до того момента, пока источник кошмаров не будет выявлен.

Конечно, это сообщение бесконечно крутили последние несколько недель, потому что даже дикторы больше не выходят на работу. Они все дома со своими семьями или нажираются где-нибудь, или поджигают дерьмо, как все мы.

Объезжаю здание и снова еду по тропинке, направляясь обратно тем же путем, каким приехал. И хотя я не был во Франклин-Спрингс с тех пор, как мне исполнилось девять, все еще знаю эти леса, как свои пять пальцев.

По-моему, я провел в них больше времени, избегая своей ублюдочной матери и парада пьяных дружков, чем под ее крышей. Или чьей-то еще крышей, если уж на то пошло. После того, как меня поместили в фостер кэа2, я менял один дерьмовый дом на другой еще более дерьмовый дом, пока наконец, не перерос эту поганую систему. А теперь прыгаю от соседа по комнате к соседу3.

Тропа идет параллельно главной трассе, останавливаясь и возобновляя движение почти у каждого строения на своем пути. Несколько развилок от нее здесь и там ведут через лес к ближайшим кварталам.

Я начинаю думать, что ждал слишком долго. Рейн уже может быть где-угодно. Она, наверно, сидит в идеальном маленьком домике, ест идеальную маленькую еду, рассказывая своей идеальной маленькой семье о мудаке, который похитил ее из «Бургер Пэлас».

Я сжимаю сцепление и переключаюсь на вторую скорость, затем на третью. Не знаю – потому ли, что все еще надеюсь найти ее или потому что чертовски зол на себя, что отпустил куколку, но мчусь по тропе так быстро, что даже не понимаю, где нахожусь до тех пор, пока лес не заканчивается, и я несусь через огромную парковку, направляясь к очень знакомо выглядящему хлебному грузовику.

Черт!

Я жму на тормоза и останавливаюсь рядом с грузовиком. Прислушиваюсь – нет ли выстрелов, криков, собачьего лая, чего-угодно, но мотоцикл чертовски громкий, поэтому выключаю двигатель и жду. Мой пистолет превратился в долбаное пресс-папье, с тех пор, как я использовал последнюю пулю, спасая задницу Рейн в том паршивом ресторане этим утром, но все-равно достаю его и двигаю байк вперед, пока не вижу главный вход через окно фургона.

«Хаккаби Фудз» выглядит также, как мы его оставили – раздутый труп вниз лицом на тротуаре, опрокинутое кресло, вероятно, несколько растерзанных бандитов по другую сторону стеклянных раздвижных дверей. Но, самое главное, – никаких неминуемых угроз. Вздыхаю с облегчением и убираю свой пистолет, удивляясь, как, черт возьми, мог быть настолько глуп, что снова оказался здесь. Я вел себя безрассудно. А я не бываю безрассуден.

Но знаю, кто бывает.

Прежде чем успеваю нажать на газ и убраться отсюда нахуй, что-то подсказывает мне еще раз взглянуть на вход. Я так и делаю, и тут замечаю, что мертвый парень уже не лежит на животе. Он перевернут на бок. А рядом с ним сидит черноволосая сучка.

Рейн стоит на коленях перед трупом, придерживая один бок мертвеца плечом, пока роется в карманах его мешковатых джинсов.

Лицо парня ужасает – веки полуоткрыты, рот отвис, высохшая блевотина покрывает одну сторону, но Рейн идет на это, хотя даже рыться в помойном бачке «Уолмарта4» не так отвратительно.

Маленький гребаный сервайвелист. Я знал.

Когда Рейн находит свои пилюли, то позволяет телу парня упасть с шумом. Она полностью сосредоточена на чем-то маленьком оранжевом в своих руках.

Хочу встать и медленно похлопать ей за то, что у нее яйца больше, чем у меня, но я чертовски уверен, что в составе банды не только эти четыре отморозка. Внутри еще могут быть люди.

Рейн вытряхивает таблетку в рот. Затем она закрывает баночку и засовывает в разрез толстовки, в лифчик. Ухмыляюсь, вспоминая, как та же самая бутылочка практически выпала из кармана ее худи мне в руку, когда я перебросил крошку через плечо.

Учится малышка.

Качая головой, я завожу мотор.

Рейн получила то, за чем пришла. Теперь моя очередь.

Я высовываюсь из-за грузовика, ожидая, что моя похищенная девочка обернется с улыбкой на лице, при звуке работающего двигателя.

Вместо этого она резко оборачивается, держа в руках «Узи» деревенщины. Пулемет все еще прицеплен к его массивному телу, но Рейн держит ствол, направленным на меня, пытаясь освободить «Узи». Когда подъезжаю к обочине, ближе к ней, ее щеки красные от напряжения. Я сижу и жду с самодовольной улыбкой под шлемом, прекрасно зная, что эта девочка не станет стрелять в меня.

– Тра-та-та-та-та!

Крещендо пулемета звучит, как раз в тот момент, когда мое плечо пронзает боль. Я смотрю на Рейн, не веря, что сучка нажала на спусковой механизм, но она отвернулась от меня. Психопатка смотрит на главный вход, где еще двое отбросов общества в красных банданах лежат на земле, истекая кровью на ложе из битого стекла.

Испуганные глаза Рейн устремляются на меня прежде, чем она бросает «Узи» и вскакивает на ноги. Малышка колеблется, а затем делает быстрый рывок к моему байку, останавливаясь, чтобы поднять один из упавших пистолетов по пути.

«Припасы, укрытие, самозащита», – мысленно повторяю я, когда Рейн обертывает свое маленькое нежное тело вокруг меня.

Игра не закончена.

фостер кэа2foster care – система патронажного воспитания в США

соседу3 roommate – сосед или соседка по комнате без указания пола

«Уолмарт4» – сеть универмагов эконом-класса с широким ассортиментом товаров


ГЛАВА V

Рейн


Я только что убила парня. Двух парней. Мне кажется, я только что убила двух парней. Подпрыгивая на заднем сиденье мчащегося мотоцикла Уэса, прокручиваю в голове случившееся. Я не переживаю это снова. Просто пересматриваю плохое ТВ-шоу, пока жду, когда гидрокодон начнет действовать, и все исчезнет.

Я вижу отражение открывающихся раздвижных дверей в блестящем черном шлеме моего похитителя. Смотрю на красные банданы, выходящие из магазина, вижу пистолеты, направленные на Уэса. А затем мужчины с оружием в руках падают, когда стеклянные двери за ними разлетаются в дребезги. Тысячи осколков подобно космической пыли разлетаются в воздухе. Так громко! Не могу поверить, что Уэс действительно застрелил этих парней. Я оборачиваюсь и смотрю на него.

Но он не держит оружие.

Я закрываю глаза и чуть сильнее прижимаюсь щекой к лопатке Уэса. Затем бросаю этот повторяющийся видеоролик в крепость «Дерьмо, о котором я больше никогда не буду думать, потому что все это не важно, и мы все умрем».

Тело Уэса начинает вертеться и изгибаться в моих руках, как будто он пытается что-то сделать, держа руль, поэтому я привстаю и заглядываю ему через плечо. Он держит одну руку на руле, а другой возится с кобурой. Я задаюсь вопросом, нужна ли ему моя помощь, но прежде чем успеваю предложить ее, Уэс достает пистолет и бросает его в лес.

Поворачиваю голову, провожая взглядом револьвер, исчезающий в кустах. Затем ахаю, когда пистолет в моей руке, о котором я забыла, вырывают у меня. Уэс убирает в кобуру свой новый пистолет – мой пистолет – и чувствую, как его тело сотрясается от смеха.

Козел.

Я хлопаю его по плечу и слышу, как он орет, даже несмотря на рев мотора.

А когда смотрю вниз – на моей руке кровь.

О, боже.

Уэс останавливается на обочине тропы и сдергивает с головы шлем:

– Какого хрена?

– Мне очень жаль! Я не знала! – Соскальзываю с кожаного сиденья и тянусь к рукаву Уэса. Розовый цветок, напечатанный там, теперь ярко-красный, – дай мне взглянуть на него.

Уэс пристально смотрит на меня и кивает. Один раз.

Он сильно прикусывает свою нижнюю губу изнутри, а я осторожно подцепляю край его рукава. Приподняв ткань, вижу глубокую рану на его предплечье. Она неприятная – около двух дюймов в длину и полдюйма в ширину, но не слишком сильно кровоточит. Как будто раскаленная пуля прижгла рану.

– У меня есть хорошие новости и плохие.

Уэс недовольно поднимает бровь.

– Хорошая новость заключается в том, что это всего лишь поверхностная рана. Плохая новость, что ты испортил свою красивую рубашку.

Уэс отстраняется от меня и поправляет рукав.

– Я испортил?

– Не смотри на меня так! Единственная причина, по которой эти парни вышли наружу и стреляли в тебя, была в том, что они услышали твой громкий драндулет!

– Ну, моего громкого ДРАНДУЛЕТА здесь бы не было, если бы ты не смотала.

– А ТЕБЕ НЕОБЯЗАТЕЛЬНО было приезжать за мной, не так ли?

Уэс поджимает губы и смотрит на меня так, как смотрел бы на полку с консервами или стойку с инструментами – будто он рассматривает мою ценность:

– Нет, не так.

Парень устанавливает байк на подножку, и мое сердце начинает колотиться, когда зеленоглазая мечта встает и смотрит на меня. Машина разделяет нас, словно линия на песке.

– Как бы мне ни было неприятно это признавать, – его лицо едва заметно смягчается, – ты очень полезна, когда не пытаешься убить нас обоих.

Я сглатываю и выпрямляю спину, заставляя себя посмотреть ему в глаза. Трудно вести себя жестко, когда смотришь на что-то настолько привлекательное. Черт возьми, трудно вспомнить, что я собиралась сказать.

Подожди. Что же собиралась сказать? Ах, да.

– А с чего ты решил, что я хочу тебе помогать?

– А кто спрашивал твое мнение? – пуф. И вся мягкость испарилась.

– Блин, Уэс! Ты не должен быть таким придурком. Ты мог бы просто вежливо попросить, понимаешь?

Уэс вытаскивает мой пистолет из кобуры и с самодовольной улыбкой направляет его мне в голову:

– Я не обязан просить вежливо. Я тот, у кого пистолет5.

Я закатываю глаза и скрещиваю руки на груди.

– Знаешь, что мне нравится в глоках? – улыбка Уэса перерастает в презрительную усмешку. – Предохранитель находится прямо здесь, – он постукивает указательным пальцем по спусковому крючку: тук, тук, тук, – тебе даже не нужно взводить курок, прежде чем выстрелить. Ты просто... жмешь.

– Фу! Отлично! Я тебе помогу! – Я вскидываю руки в воздух. – Можно обойтись без драматизма. Уэс усмехается, засовывая пистолет обратно в кобуру. Это напоминает мне о том, как он выглядел на детской площадке. Темные ресницы веером. Безупречная улыбка. Хриплый смех. Только на этот раз смотреть на него не больно.

Потому что теперь он хочет, чтобы я осталась.

– Мне нужен бензин, – заявляет Уэс, бросая еще один быстрый взгляд на свое огнестрельное ранение. Очень болит, должно быть.

– Бензозаправки здесь все сухие. Единственный способ получить бензин сейчас – это перекачать его.

– Круто. – Уэс забирается обратно на мотоцикл и смотрит на меня. – Знаешь, где мы можем найти шланг?

– И повязку? – Я бросаю взгляд на испорченный рукав его гавайской рубашки.

– Ага.

– Да, – сглатываю я, пытаясь избавиться от комка в горле, – знаю.

пистолет 5 здесь рифма : I'm the one with the gun


ГЛАВА VI

Уэс


Рейн направляет меня по тропинке обратно через парк – всю дорогу до самой библиотеки, напротив которой расположен старый добрый «Бургер Пэлас».

– Не могу поверить, что машина все еще горит, – кричит малышка сквозь шум двигателя, когда мы проезжаем мимо дымящегося седана на стоянке, – она пылает весь день!

Девочка велит мне объехать библиотеку и указывает на просвет среди деревьев, где тропа продолжается. Я направляюсь к нему, но краем глаза замечаю какое-то движение. Поворачиваю голову и тянусь за пистолетом, но расслабляюсь, когда вижу, что это всего лишь парень, которому делает минет другой чувак.

– Простите! – хихикая, кричит Рейн испуганным мужчинам, когда мы ныряем обратно в сосны.

Эта часть тропы не так хорошо проторена, поэтому я сбрасываю скорость и впервые за весь день не чувствую, что бегу куда-то или от чего-то. Делаю глубокий вдох, желая ощутить хвойный аромат через шлем, и чувствую теплое тело Рейн, сотрясающееся рядом со мной, когда она продолжает смеяться.

Затем молодая ветка ударяет по моему искалеченному плечу, и я обдумываю возможность спалить весь этот гребаный лес до основания.

– Туда! – Палец Рейн указывает на расчищенный участок впереди. – Это мой дом!

Ее дом? Это должно быть интересно. Я уверен, что ее родители будут очень рады тому, что их драгоценная Рейнбоу приведет домой на ужин вооруженного бездомного парня со свежей раной.

Тропа заканчивается на заднем дворе небольшого деревянного двухэтажного дома, который выглядит так, будто его не красили с тех пор, как Юг проиграл гражданскую войну. Когда-то он был синим.

Теперь, изменившийся под воздействием погоды, дом стал серым. Он покрыт плесенью и испещрен дятловыми дырочками.

Я подъезжаю к нему и паркуюсь на подъездной дорожке рядом со ржавым пикапом «шевроле» 90-х годов.

В любую минуту ожидаю, что из парадной двери выскочит мужик средних лет с пивным животом и дробовиком, жуя табак и крича мне: «Убирайся, мерзавец!»

Может быть, пока оставить шлем на голове и подождать…

Рейн спрыгивает с заднего сиденья моего байка и бежит к крану, находящемуся с боковой стороны дома. Она поворачивает ручку и подносит ко рту конец зеленого садового шланга. Глаза у нее закрываются в экстазе, заставляя меня понять, как сильно сам хочу пить. Я не знаю, выпил ли что-нибудь за весь день.

Подхожу к ней и жду своей очереди, замечая, что она с одной стороны намочила волосы. Хочу протянуть руку и заправить эту часть за ухо, но не делаю этого. Подобное движение – жест бойфренда, а я не хочу, чтобы эта киска получила неверное представление о нас.

Я не употребляю понятие «нас». Все, что «нас» делает – причиняет боль и убивает, поэтому добавляю букву «e» в конец слова «us» (нас) и получаю – «use» (использовать, юзать).

Мои приемные родители использовали меня, чтобы взять деньги у государства. Я использовал их, чтобы получить еду, воду и кров. Девочки в школе использовали меня, чтобы наполнить свои маленькие нуждающиеся во внимании щелочки и заставить друг дружку завидовать. Я использовал их теплые местечки, чтобы положить свой член.

Ребята использовали меня, чтобы получить наркотики или оружие, или популярность, или ответы на экзамене по истории на следующей неделе. Я взял с них чертову кучу денег за это. Так устроен мир, и, глядя на то, как Рейн пьет из струи, сжимая шланг в кулаке, а в уголке приоткрытого рта виден кончик маленького розового язычка, – я думаю еще о нескольких новых способах использовать ее.

Словно услышав мои непотребные мысли, Рейн поднимает на меня свои большие голубые глаза.

Я ухмыляюсь, глядя на нее сверху вниз:

– С кранами в доме какие-то проблемы?

Рейн отдергивает шланг ото рта и кашляет.

– Ты в порядке?

– Да, я просто… – она снова закашляла, вытирая рот тыльной стороной рукава. – Я потеряла ключи, помнишь? Не могу туда попасть.

– Чей это грузовик? Неужели они не могут тебя впустить? – Я тычу большим пальцем в сторону ржавого ведра на колесах.

– Моего отца, но... – ее лицо бледнеет, а глаза бегают в разные стороны.

Придумывает ложь.

– Он глухой и весь день торчит в своей мужской пещере наверху, так что не услышит моего стука.

– И не увидит, как ты стучишь, – добавляю я.

– Именно, – Рейн театрально пожимает плечами.

– А где твоя мама? – Я беру у нее шланг и пью, ожидая, пока она выдумает очередную дерьмовую историю.

– На работе.

Я делаю глубокий вдох между глотками:

– Ложь. Никто не работает.

– Нет, правда! – тон ее голоса взлетает вверх вместе с бровями. – Она медсестра в отделении экстренной помощи. Больница все еще открыта.

Я смотрю на нее с сомнением:

– А как она туда добирается?

– На мотоцикле.

– И как называется мотоцикл?

Рейн заливается румянцем:

– Не знаю. Черный!

Я смеюсь и выключаю воду. На кончике моего языка вертится дюжина остроумных ответов, но решаю держать рот на замке́. Если эта девушка не хочет, чтобы я знал, что она живет одна, – а это довольно очевидно из ее дерьмовых ответов – позволю ей думать, что поверил в эти сказки.

Кроме того, – не могу винить ее. Я уверен, что приглашение незнакомца в ваш дом после того, как он наставил на вас пистолет, входит в первую десятку из списка дерьма, которое одиноких девушек учат не делать.

А приглашение незнакомого мужчины в свой дом после того, как он дважды наставил на вас пистолет, – вероятно, входит в топ-5.

Рейн поворачивает взволнованную голову в сторону «шевроле»:

– Ты можешь выкачать бензин из грузовика моего отца, потому что дороги превратились в груды металлолома, и по ним невозможно ездить. Я думаю использовать этот... – ее глаза снова устремляются на меня, когда я со щелчком открываю свой новый карманный нож и отрезаю около пяти футов шланга, – шланг.

      – Спасибо, – усмехаюсь я. Подойдя к ржавому ведру, разрезаю шланг, который держал в руке, на две части – длинную и короткую. Затем снимаю крышку топливного бака и вставляю обе трубки в отверстие. – Подержи это, ладно?

Рейн бежит в припрыжку так, словно ее задница в огне. Я нахожу интересным то, что она совершенно неспособна ориентироваться, пока не получит четких указаний.

Девушка, вероятно, стала бы медсестрой, как ее мама. Если эта мама вообще медсестра.

Я снимаю кобуру, стараясь не задеть рану на плече, и кладу пистолет на землю. Вижу, как Рейн смотрит на него, поэтому отодвигаю оружие еще дальше ногой.

– Э-э.

– Это мой пистолет, – малышка делает вид, что дуется, когда я снимаю свою гавайскую рубашку и засовываю ее в отверстие вокруг шлангов.

Я прижимаю ее руки так, чтобы она удерживала рубашку и шланги на месте.

– А ты не можешь просто засунуть туда трубку и пососать ее? – спрашивает Рейн, когда я подвожу байк ближе к грузовику.

– Конечно, если хочу нахлебаться бензина.

Она красочно закатывает глаза, и от этого кажется такой юной. И гигантская толстовка «Двадцать один пилот» не помогает.

– А сколько тебе лет? – спрашиваю я, наклоняя байк в сторону так, чтобы этот бензобак был ниже, чем у грузовика.

– Девятнадцать.

Херня.

– А сколько тебе лет? – спрашивает врунишка, когда я засовываю конец длинного шланга в свой бензобак.

– Двадцать два.

Держа мотоцикл под правильным углом, я наклоняюсь туда, где Рейн удерживает все на месте, и дую в короткую трубу. Она ахает через мгновение, когда мы слышим звук жидкости, хлещущейся о дно моего бензобака.

– А где ты этому научился? – глаза Рейн широко раскрыты, голос слегка хриплый, а рот чуть приоткрыт в букве «о».

Я начинаю думать о нескольких других способах придать ей такое выражение лица, когда вспоминаю, что она задала мне вопрос.

– Ютьюб.

– А, ну да, – она смеется, – интернет не работает неделю, и я уже забыла про Ютьюб.

Неловкое молчание повисло между нами, когда мы были вынуждены стоять там, каждый держа свой конец шланга.

Рейн нарушает его и умудряется сделать все еще более неприятным.

– Я не могу поверить, что у нас осталось всего три дня.

– Говори за себя, – рявкаю я.

– Оу, хорошо, – девочка сводит брови вместе, обдумывая мое замечание. – Эй, можно задать тебе один вопрос?

Я пожимаю плечами:

– Ты же все равно это сделаешь.

– Если то, что грядет, действительно так плохо, как все думают, тогда почему ты так стараешься выжить? Я имею в виду, что хорошего оказаться последним человеком на Земле?

– Тогда я стал бы королем этого гребаного мира, – отвечаю невозмутимо.

Бак почти полон, поэтому ставлю байк вертикально, чтобы остановить поток.

Рейн издает печальный смешок, когда я вытаскиваю шланг и снова завинчиваю крышку топливного бака:

      – Да, ты был бы королем всей разоренной, разрушенной планеты.

Пожимаю плечами и толкаю подножку обратно. Я никогда не говорю о своем дерьме, но есть что-то в том, как эта девушка ловит каждое мое слово. И я выпаливаю:

– Если смогу пережить этот гребаный апокалипсис, тогда все, что я перенес, будет иметь какое-то значение, понимаешь? Например, вместо того, чтобы сломить... они сделали меня неуязвимым.

Большие, грустные глаза Рейн начинают блестеть, заставляя меня пожалеть, что не держал свой гребаный рот на замке́. Мне не нужна ее жалость. Я хочу, чтобы она подчинялась. Мне нужны ее ресурсы. И, если быть честным, я бы также не возражал прямо сейчас наклонить эту киску над капотом пикапа.

– А они, это кто? – спрашивает она, когда я вытаскиваю из ее крепкой хватки концы шлангов и бросаю их в разросшуюся траву.

– Это не имеет значения, – поднимаю с земли свою кобуру и осторожно натягиваю ее обратно на свою майку-алкоголичку. – Главное, что если я все еще здесь, а они нет, то я победил.

– Ну, кто бы они ни были, – Рейн слегка улыбается мне, когда я встряхиваю рубашку, чтобы расправить ее, – надеюсь, что они умрут последними.

Смех вырывается у меня, когда смотрю на ангельское лицо Рейн. Она тоже начинает смеяться, а потом выхватывает счастливую рубашку из моих рук.

– О боже, неужели ты всерьез собирался надеть это? – хохочет сучка. Я хватаюсь за свою рубашку и пытаюсь вырвать ее у нее, но малышка держит изо всех сил. – Как ты собираешься пережить апокалипсис в рубашке, пропитанной бензином?

– Я что-то не вижу здесь никаких прачечных, а ты? – Притворяюсь, что направляюсь влево и хватаюсь за рубашку, когда она уклоняется вправо, но Рейн все еще не отпускает.

– Я могу постирать ее.

– Что? Когда твоя мама вернется с работы и впустит тебя?

Лицо Рейн бледнеет, и она отпускает мою рубашку.

Блять, я вовсе на собирался высмеивать ее.

– Да, – говорит она, – глаза смотрят в никуда и опускаются мне на грудь, – когда моя мама вернется домой.

Дерьмо. Теперь она выглядит такой грустной и испуганной. Рейн снова запустила руку в волосы. Это не к добру. Эта сука делает глупые вещи, когда начинает сходит с ума.

– Эй, – говорю я, пытаясь вырвать ее из этого состояния, – ты хочешь есть?

Перекидываю рубашку через здоровое плечо и начинаю развязывать сумки с продуктами, свисающие с руля.

– Я видел домик на дереве у тебя во дворе. Мы должны поесть там, наверху...

– На случай, если собаки учуют запах еды, – заканчивает Рейн мою фразу с отсутствующим выражением лица.

– Нет, – ухмыляюсь я, держа сумки здоровой рукой и направляя мою девочку по траве высотой почти по колено – другой, – потому что там наверняка полно постеров с Джастином Бибером. Он так чертовски привлекателен.

Рейн фыркает носом, как свинья.

– О, мой бог! – она хихикает. – Ты что, только что пошутил?

Приподнимаю бровь, глядя на нее, и продолжаю идти.

– Я бы никогда не стал шутить насчет Бибов.

Когда Рейн идет со мной в ногу, хихикая над моей дурацкой шуткой – понимаю, что, возможно, ошибался раньше. Я уже чувствую себя королем мира.


ГЛАВА VII

Рейн


Я запихиваю все мысли о моей матери обратно в крепость под названием «Дерьмо, о котором никогда больше не буду думать, потому что все это не имеет значения, и мы все умрем», поднимаю разводной мост и поджигаю эту гадину.

Осталось три дня.

Когда я забираюсь по лестнице наверх к своему шаткому старому домику на дереве, то понимаю, что снаружи уже начинает темнеть.

Еще два с половиной дня.

Все, что мне нужно сделать – это не думать об этом еще два с половиной дня, и тогда больше никогда не придется о ней думать.

Я принимаю еще одну таблетку, когда жду, пока Уэс поднимется по лестнице, просто чтобы убедиться, что это дерьмо останется крепко запертым.

Я забираю у него сумки, пока он залезает наверх.

Домик на дереве не ахти какой – просто гниющая фанерная коробка с парой грязных кресел-мешков и старым бумбоксом внутри. Но, когда я была ребенком, это был за́мок Золушки, пиратский корабль Джека Воробья и невидимый самолет Чудо-женщины – все вместе взятое.

Потолок такой низкий, что Уэс даже не пытается встать – просто подползает к мягкому креслу. Он расслаблен и непринужден.

Красавчик вытягивает перед собой длинные ноги и скрещивает их в лодыжках, роясь в пакетах с продуктами. Его ноги почти вылезают наружу. Это напоминает мне Алису в Стране чудес, когда она слишком быстро выросла и застряла в доме Белого Кролика.

– Итак, – говорю я, плюхаясь на мягкий мешок рядом с ним, пока он сосредоточенно работает с этим чертовым консервным ножом, который сегодня уколол меня в спину, – у тебя там есть что-нибудь, не похожее на собачий корм?

Уэс, не поднимая глаз, протягивает мне один из пакетов.

Я вынимаю палочку вяленой говядины и жестом указываю ею на громоздкий приемник:

      – Слушай, а ты не хочешь послушать музыку? Я думаю, что у меня здесь есть старый мамин диск Тупака. Это, конечно, не Джастин Бибер, но…

Уэс ухмыляется моей шутке и кладет в рот кусок картофеля:

      – Береги свои батарейки. У нас не долго будет электричество.

Его утверждение тут же стирает улыбку с моего лица.

А, ну да. Апокалипсис. Супер!

Я смотрю на испачканную одежду Уэса, когда он начинает вытаскивать куски говядины, моркови и картофеля из банки пальцами, как голодный енот; отмечаю грязные волосы, полное отсутствие личных вещей.

– Так… – я делаю вид, что пытаюсь открыть пакет с вяленым мясом. – Откуда ты?

– Отсюда, – говорит Уэс между укусами.

Я смеюсь:

– Ты совсем не отсюда. Я прожила здесь всю свою жизнь и никогда раньше тебя не видела.

Уэс бросает на меня взгляд, который говорит, что ему не нравится, когда его называют лжецом, а затем невозмутимо говорит:

– Я жил здесь до девяти лет. А затем… переезжал с места на место.

– Правда? У тебя все еще есть семья здесь?

Уэс пожимает плечами и возвращается к своей баночной трапезе.

– Не знаешь? А у кого ты остановился? – Мясной ломтик по-прежнему не тронут.

Почему я так нервничаю, разговаривая с этим парнем? Он всего лишь парень. Возмужалый и мужественного телосложения. Ладно, он гребаный мужик, и я его не знаю, и у него есть пистолет, и Уэс в настоящее время мой единственный источник пищи, которая не является жидкостью с сахаром.

– У тебя.

Подожди. Что?

– О, нет. Ты не можешь остаться со мной. Ты что, блять, шутишь? Мои родители…

– Не там, – Уэс указывает на мой дом кусочком говядины, зажатым между большим и указательным пальцами. Затем он бросает его в рот и указывает на пол, – здесь.

– О, – я немного расслабляюсь, совсем чуть-чуть, – тогда ладно.

– А я не спрашивал, – бормочет Уэс, жуя и доставая из банки морковку.

– А где твои родители? – интересуюсь я, все еще пытаясь собрать все кусочки воедино.

Уэс отбрасывает влажный оранжевый овощ.

– Я никогда не видел своего отца, а моя мать за решеткой.

– Вот черт. Мне жаль.

– Не надо. Она заслуживает худшего, – говорит Уэс бесстрастным голосом, пока выуживает картошку.

– А братья или сестры?

Его раздраженные глаза впились в мои, но только на секунду, прежде чем он вернулся к своей еде.

– Нет.

– Тогда почему…

Уэс резко вскидывает голову.

      – Я вернулся, потому что в детстве нашел здесь бомбоубежище. Ясно? Там, в лесу, – он делает глубокий вдох через нос и выдыхает. Когда парень продолжает, его голос становится чуть менее агрессивным. – Мой план состоял в том, чтобы найти его сегодня днем, после того как раздобуду припасы... Вместо этого я упустил световой день в поисках твоей задницы.

Мы с Уэсом одновременно выглядываем на улицу. Темно-синяя пелена упала на небо, закрывая и пряча наш закат. Вот, о чем он говорил. Я знаю – чувак хотел уколоть меня, но вместо этого, мне так хорошо.

Уэс предпочел найти меня, а не укрытие.

Я смотрю на его профиль, а он снова на банку, которую держит в руках. Мне хочется протянуть руку и провести пальцем по его идеальной переносице. А еще – провести пальцем по сильной челюсти и почувствовать шершавость вечерней щетины. Хочу нажать пальцем между его пухлыми розовыми губами и позволить ему кусануть его, если он захочет.

Так что, если Уэс думает, что я ему нужна, я решительно настроена доказать ему, что он прав.

Холод пронизывает мое тело, когда остатки солнечного тепла исчезают вместе с красками неба.

– Я сейчас вернусь, – говорю я, запихивая в один из мешков вяленую говядину с тропической смесью и ползу к лестнице.

Уэс не спрашивает, куда я иду, но его взгляд – молчаливое предупреждение. Если снова попытаюсь бежать, он меня найдет. Стараюсь не улыбаться по этому поводу, пока не оказываюсь на полпути вниз по лестнице.


ГЛАВА VIII

Уэс


Отличная работа, придурок. Ты опять заставил ее бежать, мать твою. Смотри, вон она.

Я сажусь и наблюдаю, как закутанный в толстовку силуэт Рейн дает спринт через задний двор и исчезает за углом дома, как будто не может дождаться, чтобы ускользнуть.

Может, ей просто нужно пописать.

Так, если она не вернется через шестьдесят гребаных секунд, я пойду за ней.

Спустя тридцать пять секунд слышу звук разбивающегося стекла.

Я рванулся вперед, готовый выпрыгнуть из этого долбаного домика на дереве и посмотреть, что там происходит, но прежде чем успеваю добраться до лестницы, внутри дома зажигается свет. За ним следует еще один, и еще один. Я качаю головой и плюхаюсь обратно на свое место.

Эта сучка только что вломилась в свой чертов дом.

Я бросаю в рот пригоршню смеси из сухофруктов и смотрю, как в разных комнатах зажигается и гаснет свет.

Какого хрена она там делает?

Снаружи сейчас кромешная тьма, поэтому я достаю фонарик из одного из пакетов с продуктами и включаю его, ставя так, чтобы он светил на противоположную стену. Он освещает пачку сигарет, торчащую из щели между полом и стеной.

Блять. Да!

Я достаю их – красные «Мальборо». Когда переворачиваю коробку, чтобы вытряхнуть одну из них, в мою руку сыплется только табачная пыль.

Черт возьми!

Я бросаю коробку в угол и слышу, как вдалеке хлопает дверь. Через несколько секунд Рейн уже вовсю мчится по лужайке – что-то большое тащит в руках. В доме снова темно.

Рейн кряхтит, взбираясь по лестнице с полными руками. Через порог перелетает связка одеял и подушек, затем крошечная рука с глухим стуком опускает бутылку виски на фанерный пол, а за ней появляется лицо и тело девушки.

Рейн несет рюкзак, который такой же большой, как и она сама. Малышка скидывает его с плеч и садится, скрестив ноги, рядом с ним посреди комнаты. Раскрыв его, она начинает говорить со скоростью мили в минуту.

– Итак, я принесла тебе несколько одеял, полотенце и подушку, а также наполнила пару бутылок водой на случай, если ты захочешь пить. О, и я принесла тебе туалетную бумагу, дополнительную зубную щетку и все эти маленькие туалетные принадлежности для путешествий, которые остались с того раза, когда мои родители свозили меня на пляж. Тогда мы остановились в настоящем отеле, а не просто у друга моего отца, которого он мне велел называть дядя такой или дядя сякой, как во все другие разы, ну, отпуска, – она показывает пальчиками в воздухе кавычки вокруг слова «отпуск» и продолжает распаковывать вещи.

– Я помню, как пыталась заказать жареного цыпленка в ресторане отеля, и дама на заднем плане начала кричать: «Жареный цыпленок? Жареный цыпленок!» – а потом она выскочила через главный вход и, уходя, бросила свой фартук на пол рядом с моей кабинкой. Когда наш официант вернулся, он сказал: «Ну-у, повар только что ушел. Как насчет жареного сыра?»

Рейн хихикает при этом воспоминании. Звук какой-то безумный. Неестественный.

– Я бы взяла тебе теплую одежду, но моя не подойдет, а вещи отца в его комнате… – она снова начинает копаться в рюкзаке, хотя он уже пуст, резко дергает коленом, так что задрожал весь домик, – а я не хочу туда входить.

Бросив рюкзак, Рейн хватает бутылку «Джека Дэниелса» и делает большой глоток, фукая и морщась, когда виски попадает внутрь. А потом еще один. И еще.

– Эй, – я протягиваю руку и забираю бутылку у нее из руки, – она отпускает ее без борьбы, – ты в порядке?

– Я в полном порядке! – она отводит глаза и запускает руки в волосы.

Я знаю, что она любит пилюли, но гидро не дает такой эффект. Что бы не приключилось, это произошло в доме.

Сейчас она снова раскачивается назад и вперед.

Фантастика.

– Рейн.

Ее глаза поднимаются на меня, частично освещенные моим фонариком, и в них появляется дикое отчаяние, которое заставляет меня понять, что я неправильно понял всю эту ситуацию.

Малышка живет не одна.

Она живет с ебаным монстром.

– Ты боишься его, да?

– Кого? Нет. – Девочка оглядывается на дом, как будто он может услышать ее, колено дергается, дыхание частое.

– Да. Только взгляни на себя!

Она сглатывает и смотрит на свое колено. Когда Рейн останавливает свою ногу, вместо нее начинает дрожать подбородок.

Я чувствую, как мои зубы сжимаются так сильно, что могут расколоться. Показав подбородком в сторону дома, мне удается выдавить:

– Этот ублюдок причинил тебе боль?

Она накрывает ладонями, которые не видны под толстовкой, рот и нос. Затем закрывает глаза и качает головой. Я не могу сказать, отвечает ли она на мой вопрос или пытается избавиться от каких-то нежелательных воспоминаний, но мне все равно.

– Оставайся здесь на ночь.

Рейн открывает глаза, но не отнимает рук от лица.

– Позволь мне перефразировать. – Я приподнимаюсь и прижимаю палец к фанерному полу. – Ты останешься здесь на ночь.

Она не возражает. Тогда я откидываюсь назад и делаю большой глоток из бутылки, которую держу в руке.

Черт возьми, хорошо!

Я бросаю ей на колени пакетик с сухофруктами:

      – Ешь. Завтра у меня гора дел, и ты будешь бесполезна, если ослабнешь от голода.

– Ты хочешь, взять меня с собой? – Рейн бормочет себе в руки.

Несмотря на то, что ее лицо частично прикрыто, и единственный свет в домике на дереве исходит от карманного фонарика, направленного на стену, – вижу надежду в ее больших голубых глазах.

«Блять. Зачем я это сказал? Она мне больше не нужна. Потому что она полезна, – говорю себе, – она – ресурс, вот и все, и при том, лучший из всех что у тебя есть».

Я указываю на нее горлышком бутылки:

– Ты можешь пойти, если пообещаешь не есть там эти дурацкие M&M’s.

Рейн опускает руки, приоткрывая улыбку, которую пытается скрыть, прикусив губу, и роется в мешочке с походной смесью у себя на коленях.

Вытянув руку, она держит пальцами идеально круглую красную конфету.

А потом отбрасывает ее щелчком ко мне. С моей стороны так темно, что я не вижу, куда она упала, но слышу, как драже отскакивает от фанерной стены где-то справа.

– Сучка, – усмехаюсь я, делая еще один глоток виски.

Это маленькое замечание приносит мне еще два M&M's в голову.

– Ах так. Это война! – Я хватаю кусок вяленой говядины и бросаюсь вперед, шлепая ее им, пока Рейн не превращается в хихикающую, покрытую толстовкой кучу на фанерном полу. Затем откидываюсь на спинку стула, довольный своей победой, и рассматриваю свою добычу за сегодняшний день.

Припасы есть, укрытие есть, самозащита в порядке. Слегка психованный подросток с привычкой к таблеткам, проблемами с отцом и отсутствием самоконтроля.

Я ухмыляюсь, глядя на икающую кучу в позе эмбриона напротив меня.

Джекпот.


ГЛАВА IX

Уэс


Я делаю глубокий вдох и выдыхаю, переключаясь на вторую передачу. Не волнуюсь о том, что набрал, вероятно, полные легкие пыльцы. Здешний лес зовет меня домой с тех пор, как я покинул его тринадцать лет назад. Все точно так же, как помню, только зеленее. Выше.

И теперь, когда я изучаю его на «ямахе», а не в разбитых старых кроссовках из благотворительного магазина... быстрее.

Нам удалось запихнуть всю еду и припасы в рюкзак Рейн, но так как она никак не могла надеть эту здоровенную штуку и не упасть с заднего сиденья моего байка, я решил надеть его сам и позволить ей сесть передо мной.

ХУДШЕЕ РЕШЕНИЕ В ЖИЗНИ!

Задница Рейн, трущаяся о мой член, делает чертовски невозможным удержать мой бушующий стояк внизу. Я пытался думать о политике, о бейсболе, о волосатой мошонке обнаженного Уилла Феррела. Но ничего не работает. Мои мысли постоянно возвращаются к тому, как легко было бы просто стянуть эти маленькие пижамные штанишки вниз и позволить Рейн уже по-настоящему прыгать на моем члене.

Мы проезжаем через участок с корнями деревьев на тропинке, и я клянусь богом, эта сука выгибает спину, и каждый раз, когда нас подбрасывает, прижимается ко мне еще сильнее.

Не могу больше этого выносить.

– Газ, – рычу ей в ухо, отпуская правую ручку.

Мы замедляемся всего на секунду, прежде чем Рейн хватается за рычаг. Она выжимает из нее все дерьмо, и мы летим вперед. Я смеюсь, когда девочка снова сбавляет скорость, и чувствую, как тяжело она дышит там, где ее спина соприкасается с моей грудью. Мне приходится держать сцепление левой рукой, но теперь моя правая рука свободна, чтобы сделать кое-что с этим злым маленьким раздражителем, сидящим у меня на коленях.

Обняв ее за талию, я утыкаюсь носом в вырез худи и вдыхаю теплый, сладковатый аромат, исходящий от ее разгоряченной кожи. Тяжелые вздохи Рейн почти прекращаются. Затем, она наклоняет голову в сторону, совсем чуть-чуть.

Этого приглашения мне достаточно. Малышка не сводит глаз с тропинки и управляет мотоциклом резкими движениями, пока мой язык прокладывает дорожку вверх по ее шее.

Блять. Она даже на вкус подобна ванили.

Я веду ладонью вверх по ее телу, пока она не наполняется тяжестью ее идеальной округлой груди. Затем улыбаюсь, потому что ощущаю, насколько тверд сосок у сучки, даже через толстовку. Я обвожу его своим большим пальцем и чувствую, как ее стон отдается в моей груди.

Она даже не может скрыть, как сильно этого хочет, и спасибо, блять, за это, потому что с моим членом, прижатым к ее заднице, я тоже не могу.

Провожу языком по контуру ее уха, пока работаю с другим соском, сжимая и разминая его, и чертовски хочу сдернуть эту толстовку и пососать его, прикусив зубами.

Я поднимаю взгляд, чтобы убедиться, что Рейн не сбросит нас с обрыва. Затем опускаю руку ниже и просовываю пальцы под свободный пояс ее мягких фланелевых пижамных штанишек. Они проскальзывают вниз по шелковистым трусикам. Я прижимаю ладонь к ее киске и кусаю за мочку уха, ожидая, что она скажет мне остановиться и отшвырнет мою руку.

Но моя девочка этого не делает – наоборот, Рейн протягивает свободную руку себе за спину и хватает мой член через джинсы.

Блять.

Да.

Я полон решимости свести девчонку с ума так же, как она сводила меня всю эту поездку, поэтому вожу двумя пальцами от клитора к дырочке медленными, нежными движениями, поверх ее трусиков. Но эта импульсивная задница Рейн умудряется расстегнуть застежку моих брюк и молнию за считанные секунды. В тот момент, когда ее гладкие пальцы обхватывают мой член, великолепный план безжалостно дразнить эту красотку летит к черту. Это так охуенно приятно, что я оттягиваю ее трусики в сторону и просовываю два пальца в ее скользкую, горячую киску.

Голова Рейн откидывается мне на плечо, поэтому поднимаю глаза и пытаюсь сосредоточиться на тропе, пока она стонет и трахает мою руку.

Но мы уже не на тропе. По крайней мере, не на той, которую я когда-либо видел.

Эта пробирается через лес мертвых деревьев. Острые колючие лозы поглощают их жизненную энергию. На самых высоких ветвях, хрупких и серых, направленных в белое небо, висят красные полотна.

Мы едем так быстро, что я не могу прочитать ни один из них, но могу сказать, что на каждом есть силуэт фигуры в капюшоне верхом на лошади.

Лианы тянутся вверх от лесной подстилки, как щупальца осьминога, обвиваются вокруг древних деревьев и сжимают их, пока они не трескаются и раскалываются, рассыпаясь и превращаясь в океан голодных колючих растений.

– Быстрее! – кричу я Рейн, но она не поворачивает ручку регулятора.

Вместо этого сучка начинает двигать рукой по моему члену еще сильнее.

Черт возьми, это так приятно.

Я засовываю свои пальцы в нее глубже и потираю ее клитор большим пальцем, толкаюсь членом ей в руку, хотя знаю, что если не включу третью передачу прямо сейчас, то мы оба умрем.

Слышу свой собственный крик в голове: «Что ты, черт возьми, делаешь?»

Я раб своего глупого желания к этой сумасшедшей девчонке.

Она же тебя убьет, недоумок! Брось эту суку и убирайся отсюда на хуй!

Но я бессилен. Теперь Рейн все контролирует, и она ведет нас к верной смерти.

Впереди трескается дерево, и этот звук эхом разносится по лесу, как выстрел. Когда оно обрушивается на землю, одна из его ветвей падает поперек тропы. Теперь я отчетливо вижу прикрепленное к ней знамя, развевающееся подобно флагу.

Над изображением безликого всадника с пылающим факелом видна дата: «23 апреля».

У меня нет времени обдумывать, что это значит, потому что через долю секунды я перелетаю через руль и кувыркаясь, качусь вниз по каменистой, покрытой корнями тропе. Когда наконец останавливаюсь, то ударяюсь головой обо что-то твердое. Моя башка взрывается от боли. Я сажусь, схватившись за свой помятый череп, и начинаю лихорадочно озираться в поисках Рейн. Кровь стекает по моей руке, когда поворачиваюсь на звук приближающихся всадников вдалеке.

Четыре чудовищных черных коня несутся ко мне через лес – головы опущены, дым струится из раздувающихся ноздрей – разрывая заросли ежевики и ветви, как ленту на финишной черте. Они не оставляют после себя ничего, кроме пламени и выжженной земли, а их безликие, закутанные в плащи всадники направляют свое оружие – меч, косу, булаву и пылающий факел – к бесцветному небу.

– Уэс! – раздается голос Рейн.

Я поворачиваю свою поврежденную голову влево и вправо, но не нахожу ее, пока не оборачиваюсь полностью. Она приземлилась в заросли колючего кустарника, и все, что могу видеть, – это лицо и ореол черных волос, прежде чем лианы смыкаются вокруг тела Рейн и тянут ее вниз.

– Уэээээс!

– Нет! – я бегу к ней, но лианы хватают меня за ноги, их шипы впиваются в мою одежду и кожу, как рыболовные крючки, и тоже тянут вниз.

Деревья трещат, скрипят и рушатся вокруг меня, когда жар от приближающегося огня усиливается. Я изо всех сил пытаюсь освободиться, разрезая свои руки, когда вырываю острые лозы из тела. Ругаюсь. Толчок, рывок, удар, – бросаюсь на них снова и снова, и с каждым толчком, рывком и ударом приближаюсь к тому месту, где исчезла Рейн.

Мое зрение затуманено. Все вокруг кажется красным. Голова вот-вот взорвется. Мои руки изодраны в клочья и бессильно свисают с плеч. Я делаю последний рывок и наконец освобождаюсь. Иду, спотыкаясь к тому месту, где в последний раз видел Рейн, и с каждым мучительным шагом выкрикиваю ее имя, но, когда добираюсь туда, моей девочки уже нет.

Не осталось ничего, кроме лужи воды.

Я всматриваюсь в нее – измученный, растерянный, отчаявшийся, – но все, что нахожу, это мое собственное безумное, окровавленное отражение, смотрящее на меня.

Затем изображение разбивается, когда в лужу наступает гигантское черное копыто.


ГЛАВА X

21 апреля. Рейн


– Уэс, Уэс, проснись. Это всего лишь ночной кошмар. Ты в порядке. Ты здесь.

Уэс спит сидя. Его здоровое плечо и голова прислонены к стене, а старое одеяло натянуто до самого подбородка. Он так громко выкрикнул мое имя во сне, что разбудил меня. К счастью, я спала недолго, так что мои всадники еще не появились, но, судя по всему, его посланцы ада сейчас как раз с ним. Лицо парня напряжено, как будто ему больно, и он тяжело дышит через нос.

– Уэс! – хочу встряхнуть его, но боюсь дотронуться до плеча. Я перевязала зеленоглазую фотомодель перед тем, как мы легли спать прошлой ночью, и это было довольно мерзко. Вместо этого решаю сжать его бедра и потрясти за ноги. – Уэс! Просыпайся!

Глаза парня резко распахиваются. Его взгляд пронзает меня, как лазерный луч. В них тревога и паника.

Я поднимаю руки.

– Эй! С тобой все хорошо. Это был просто кошмар. Ты в безопасности.

Уэс моргает. Его глаза обшаривают все помещение, пространство у входа, а затем снова останавливаются на мне. Он все еще тяжело дышит, но его челюсть немного расслабляется.

– С тобой все хорошо, – повторяю я.

Уэс делает глубокий вдох и проводит рукой по лицу:

– Черт. Сколько сейчас времени?

– Ну, не знаю. Я перестала носить с собой телефон, когда сотовые вышки рухнули, – выглядываю на улицу и замечаю слабое оранжевое марево там, где верхушки деревьев сливаются с небом. – Может быть, шесть тридцать? Солнце уже встает.

Уэс кивает и выпрямляется, потирая голову в том месте, которым прижимался к стене всю ночь.

– Очень плохой сон, да? – спрашиваю я, глядя на его измученный вид.

Он потягивается, насколько это возможно в ограниченном пространстве, и смотрит на меня сонным взглядом:

– Нет, не весь.

Что-то в его тоне или, может быть, во взгляде заставляет мои щеки покраснеть.

– Оу, ну тогда хорошо. – Я поворачиваюсь и начинаю рыться в рюкзаке, пытаясь скрыть свой румянец.

– Ты подправила прическу? – Не поднимаю глаз, но чувствую на себе его взгляд. – Твои волосы блестят.

– Оу, – я рассмеялась, – да, я проснулась, когда услышала, что моя мама вернулась домой прошлой ночью, и вошла внутрь, чтобы поздороваться. Ну и решила, что пока там, то могу принять душ, почистить зубы и переодеться... – мой голос замолкает, когда понимаю, что несу чушь.

Смотрю вниз на узкие джинсы и походные ботинки, выглядывающие из-под худи, и колючий жар начинает ползти вверх по моей шее. Я хотела надеть что-нибудь милое, но для леса. Ну, знаете, типа сервайв-стайл. А теперь жалею, что не надела на голову мешок.

Уэс наклоняется вперед, чтобы взглянуть на мои волосы, которые я расправила утюжком и подравняла ножницами после того, как сама же искромсала их предыдущей ночью.

– Ты что, накрасилась?

– Да, а что?

«О боже!» – кричу я.

– Ну, ты просто выглядишь… по-другому.

– Ну и что с того? – Я достаю из рюкзака дорожный набор туалетных принадлежностей и полотенце и пихаю их ему в грудь.

– Ты можешь пойти и принять душ с помощью шланга.

– Черт, – смеется Уэс, – холодно.

– Еще как! – ухмыляюсь я. – Вперед. Мне бы не хотелось, чтобы ты упустил свой драгоценный дневной свет, – я бросаю ему в лицо его вчерашние слова, когда он ползет мимо меня к двери.

– Ты не присоединишься?

– Чтобы посмотреть, как ты моешься? Нет, спасибо. – Я выразительно закатываю глаза и изо всех сил притворяюсь, что его идеально высеченный пресс вызывает у меня отвращение.

– Это хорошо, потому что будет серьезная усадка.

Я смеюсь, когда Уэс спускается по лестнице. И тут кое-что вспоминаю. Как только он оказывается внизу, я высовываюсь из дверного проема и бросаю ему на лицо гавайскую рубашку.

Уэс стягивает с головы ярко-синюю ткань и подносит к носу.

– Черт возьми! Ты ее постирала?

– Да. Теперь он пахнет лучше, но эта кровь уже не отойдет.

От улыбки, засиявшей не его лице по всему моему телу пробежала дрожь.

– Спасибо. – Уэс перекидывает рубашку через одно плечо и бросает на меня порочный взгляд. – Ты точно не хочешь потереть мне спинку?

– Ха! И увидеть, как ты сморщиваешься? Я пас.

Уэс пожимает плечами и с косой улыбочкой на лице идет через двор к дому. В ту же секунду, как он скрывается из вида, я выдыхаю воздух, который сдерживала, и сую руку под худи. Схватив бутылочку с гидрокодоном, которую спрятала в бюстгальтере, вытряхиваю на ладонь маленькую белую таблетку. Затем забрасываю ее в рот, отпивая из бутылки с водой, и понимаю, что жидкость льется внутрь сумасшедшим потоком, из-за моей дрожащей руки.

Лучше возьму две.


ГЛАВА XI

Уэс


Мне все равно, насколько тяжел этот рюкзак – после сна, который я видел сегодня, Рейн несет его, и она сидит сзади.

Надеваю шлем на высушенные полотенцем волосы, но медлю, прежде чем завести мотоцикл. Боюсь, что звук мотора заставит этого дерьмового папашу Рейн выбежать на улицу во всеоружии, но, возможно, она все-таки говорила правду о том, что он глухой.

Возможно, о матери Рейн тоже говорила правду.

Я оглядываюсь в поисках легендарного мотоцикла ее мамы – «черного», но его нигде не видно. Думаю, что она могла бы припарковаться в гараже, но, судя по всему, дверь в него не открывается.

Я снимаю шлем и поворачиваюсь к Рейн, которая изо всех сил пытается залезть на заднее сиденье с этим здоровенным рюкзаком:

– А что твоя мама сказала о грязном мотоцикле на подъездной дорожке?

– А? – спрашивает она, кряхтя и перекидывая ногу через сиденье.

– Твоя мама? Она спрашивала о моем байке? Ей пришлось бы объехать его, чтобы попасть в гараж.

– А, да. – Рейн обхватывает руками мои ребра так крепко, как только может, чтобы не упасть назад. – Я сказала ей, что разрешила другу остаться в доме на дереве.

Не могу сказать, лжет она или нет. Слова звучат убедительно, но ее глаза выглядят немного сумасшедшими. Может быть, все дело в этой туши для ресниц. Я чертовски ненавижу это. Мне не нужно, чтобы Рейн выглядела еще горячей. Мне нужно, чтобы она стала уродливее, и я мог, черт возьми, сосредоточиться на выживании в ближайшие два дня.

– Разве тебе не нужно зайти внутрь и попрощаться с ней?

– Нет. Она спит.

– А с отцом?

– Вырубился в кресле.

– Тогда разве ты не должна оставить ей записку, в которой сообщишь, куда идешь, или что-то в этом роде?

Рейн наклоняет голову набок и поднимает брови:

– Уэс, мне уже девятнадцать.

Пожимаю плечами:

– Я не знаю, как это семейное дерьмо работает, ясно?

Она вздыхает и ее лицо меняется. Это длится всего секунду, но в этот момент я вижу настоящую Рейн. Под всеми этими фальшивыми улыбками и нахальным отношением волнуется черный океан печали, обрушивающийся на хрупкий маяк надежды.

– Я тоже, – признается она и прижимается щекой к моему плечу.

Пристрелите меня.

Я давлю на педаль газа и направляюсь через двор, осознавая, что мой сегодняшний сон был не просто кошмаром, а предчувствием.

То, как тело Рейн обвивается вокруг моего, как она выглядит, вся разодетая, будто мы идем на гребаное свидание, и то, что девочка хочет помочь, хотя ей никто не помогает, отвлекает меня. Все это. Эта сучка влезет мне в голову, заставит свернуть с курса и убьет нас обоих. Я знаю это так же хорошо, как свое собственное имя, но все равно мы едем в лес.


ГЛАВА XII

Рейн


Мы здесь уже несколько часов. Утренний холод давно прошел. Сейчас в лесу просто жарко, влажно и чертовски туманно, благодаря бомбе из пыльцы, которая, кажется, взорвалась где-то поблизости. Может быть, именно поэтому люди построили тут бомбоубежище. Это было сделано не для того, чтобы спастись от радиоактивных осадков, а для защиты от вдыхания всего этого дерьма в воздухе.

Уэс серьезно настроен найти это место.

Тааааак серьезно. Вчера вечером и сегодня утром он действительно немного пошутил со мной, но с тех пор, как мы вышли из дома, красавчик был весь такой деловой. Мне кажется, что я не могу его прочесть. Иногда он бывает расслабленным и забавным… и не знаю… типа флиртует. А иногда смотрит на меня так, словно ненавидит. Как будто я надоедливая младшая сестра и его тошнит оттого, что таскаюсь за ним.

Может быть, это потому, что я сейчас не очень-то полезна. Он гораздо добрее, когда мне удается ему помочь.

Все, что я делаю - это хожу вокруг и ковыряю землю большой палкой.

Уэс сказал, что бомбоубежище находилось под землей, и единственным входом была металлическая дверь, похожая на большой квадратный люк. Оно, должно быть, было построено в 60-х годах, когда семейные убежища от радиоактивных осадков были в моде, но к тому времени, когда Уэс нашел его, от дома, которому бункер принадлежал, осталась только рассыпающаяся каменная труба.

Мы все утро искали эту чертову трубу. У меня не хватает духу сказать Уэсу, что я провела всю свою жизнь в этих лесах и никогда не видела старую каменную трубу, но думаю, – вполне возможно, что она упала после того, как он уехал. За тринадцать лет многое может случиться.

Да здесь в последнее время даже за тринадцать минут многое может случиться.

– А ты уверен, что это было за «Бургер Пэлас»? – спрашиваю я тоненьким тихим голоском.

Мы обшарили здесь каждый квадратный фут земли, и эта дверь либо зарыта так глубоко в сосновых иголках, что палка не достает, либо находимся не в том месте.

– Да, чертовски уверен. Я жил прямо там, – рычит Уэс, тыча пальцем в противоположную сторону от трассы, – и каждый день проходил мимо этой проклятой трубы, когда шел... – его голос затихает, и он крутит головой, пытаясь избавиться от воспоминаний. – Фу! – Уэс бросает рюкзак на землю и садится рядом с ним на поваленный ствол дерева, прижимая кончики пальцев ко лбу. Его свежевымытые волосы падают на лицо, завиваясь на кончиках, которые были заправлены за ухо.

Я сажусь на бревно в нескольких футах от него и расстегиваю молнию рюкзака, делая вид, что ищу бутылку воды или что-то еще.

– Жаль, что мы его еще не нашли. Уверена, мы уже близко. Наверное, какой-нибудь глупый мальчишка повалил трубу или типа того.

Уэс даже не смотрит на меня.

Ты только делаешь хуже. Заткнись.

Я вижу пакетик с тропической смесью, вытаскиваю его и протягиваю Уэсу.

– М&М? – улыбаюсь, слегка встряхивая упаковку.

Уэс поворачивает ко мне голову, – один глаз спрятан за завесой волос, и одаривает меня почти улыбкой. На самом деле это просто подергивание в уголке его рта, и не могу сказать, было ли это благодарностью, или нет; было ли это подергивание типа: «Я рад, что ты здесь», или: «Ты раздражаешь меня до чертиков, и я просто терплю тебя, пока не придумаю, как избавиться».

Прежде чем сознаю, что делаю, я протягиваю свободную руку и заправляю волосы Уэсу за ухо, чтобы получше рассмотреть смущенное выражение лица.

Что заставляет его улыбку почти полностью исчезнуть.

Дерьмо.

Теперь Уэс смотрит на меня точно так же, как вчера за рестораном «Бургер Пэлас». Взгляд, что замораживает воздух в моих легких. Тот, который сосредоточен, бесстрастен и чертовски пугает. Интересно, о чем он думает, когда так смотрит на меня? Что скрывает?

Осознаю, что смотрю на него, неловко держа руку у него за ухом, поэтому опускаю глаза и отдергиваю руку назад.

– Мы найдем его, – выпаливаю я, не в силах придумать, что еще сказать.

– Да? А что если нет?

Я снова глянула на него из-под накрашенных ресниц.

– Мы умрем?

Уэс очень медленно кивает и жует уголок рта, изучая мое лицо.

– Почему у меня такое чувство, что ты не слишком расстроена этим?

Потому что я не расстроена.

Потому что я жду ее с нетерпением.

Потому что я слишком труслива, чтобы сделать это самой.

Пожимаю плечами и продолжаю:

– Потому что это означает, что получу вторую попытку.

– Нет, не так, – резко отвечает Уэс, выпрямляясь. – Это значит, что с тобой все кончено. Неужели не понимаешь? Это значит, что ты проиграла, а они выиграли.

Я хочу сказать ему, что меня такой конец устраивает, кем бы «они» ни были, но знаю, что подобный ответ приведет только к новым вопросам. Вопросам, на которые не хочу отвечать. Вопросам, от которых будут сотрясаться замки́ на крепости «Дерьмо, о котором больше никогда не буду думать, потому что все это не важно, и мы все умрем». Поэтому закрываю свой рот.

Кроме того, если Уэс узнает, что я просто использую его для отвлечения, и на самом деле не хочу выжить, чем бы ни было то, что грядет, он может больше не позволить мне таскаться за ним. А таскаться за этим мудаком – это, вроде как, моя единственная причина жить в данный момент.

Я вздыхаю и оглядываю лес, молясь об озарении, которое поможет мне убедить его, что мы хотим одного и того же.

Выдохнув, наклоняюсь вперед и кладу локти на колени.

– Если бы только у нас был металлоискатель или что-нибудь в этом роде.

– Вот именно! – Уэс щелкает пальцами и указывает на меня тем же движением.

Я смотрю на него и мысленно даю себе пять, когда он отвечает на мое замечание сияющей в 100 мегаватт улыбкой.

– Вот оно, черт возьми, Рейн! Ты – гений! – Уэс встает и треплет меня за волосы, прежде чем поднять рюкзак с земли и расправить лямки, чтобы я могла просунуть туда руки. – Где ближайший магазин оборудования?

Я откидываю упавшие на лицо волосы и указываю в сторону шоссе.

– Едем!

– Ладно, ладно, – ворчу я, вставая и поворачиваясь так, чтобы он мог опустить мне на плечи это пятидесятифунтовое чудовище, – но если при входе будет деревенщина с автоматом, мы придумаем план Б.

Уэс смеется и разворачивает меня лицом к себе, хватая за плечи, чтобы рюкзак не опрокинул меня на землю.

То, как он смотрит на меня прямо сейчас, то, как его сильные руки ощущаются на моем теле, то, как его обнадеживающая улыбка заставляет целый рой бабочек порхать у меня животе, я бы, наверное, столкнулась лицом к лицу с пятью татуированными бандитами с автоматами, если бы это было тем, что нужно, чтобы Уэс был счастлив. Но ему я этого не говорю.

Девушке нельзя быть слишком уступчивой и согласной на все.


ГЛАВА XIII

Уэс


Мне нужно срезать путь через парковку «Бургер Пэлас» по дороге к шоссе. Очередь людей, ожидающих, чтобы войти в здание, огибает его по меньшей мере дважды, но трудно точно сказать из-за многочисленных стычек. Его Королевское Величество, Король Бургер, улыбается вниз на кричащую, пинающуюся, визжащую, толкающуюся в грудь, дергающую за волосы толпу со своего трона на цифровой вывеске ресторана. Я всегда ненавидел этого ублюдка, даже в детстве. Помню, как его сияющее лицо смеялось надо мной, когда мне приходилось рыться в его мусорных баках.

Богатенький хрен.

Я сворачиваю, чтобы не врезаться в голого малыша посреди парковки.

Когда притормаживаю, чтобы свернуть на шоссе, то замечаю, что одно из панорамных окон, на фасаде библиотеки, через дорогу, выбито.

Техно гремит прямо оттуда, я слышу его жесткий ритм даже сквозь шум мотора, а внутри светомузыка, словно на вечеринке. Представляю себе кучку подростков внутри, жадно глотающих сироп от кашля и обменивающихся, как памятными подарочками – ЗППП, но, когда я выруливаю на шоссе, из библиотеки вываливается старушка-топлес, держащая в руках то, что, готов поклясться, похоже на...

– Дилдо! – кричит Рейн, указывая прямо на старую леди, когда мы проезжаем мимо.

Я смеюсь и качаю головой:

– Полагаю, это ПССД6-оргия во Франклин-Спрингс.

Не думаю, что я сказал это достаточно громко, чтобы Рейн услышала меня через шлем, но она заливается смехом и хлопает меня по здоровому плечу.

– ПССД! – визжит она. – Ты видел, эта штука была длиной примерно в фут!

Я выжимаю газ и несусь, заставляя ее руки снова сомкнуться вокруг моего тела, а кончиками пальцев впиться в мои бока. Это чертовски глупо, но мне не нравится, когда Рейн обращает внимание на чей-то член. Даже если этот член сделан из резины и принадлежит вдове Авраама Линкольна.

Становится все труднее и труднее управлять байком на трассе, не только из-за брошенных и разбитых автомобилей через каждые десять футов, но и потому, что все мусорные контейнеры и баки по всему городу переполнены, и дорога, теперь тоже, превратилась в мусорную свалку. Я действительно должен сбавить скорость и сосредоточиться, чтобы не врезаться во что-нибудь, но это не мешает мне бросить взгляд на дом Рейн, когда мы проезжаем мимо.

Он выглядит точно так же, как и вчера вечером, за исключением того, что теперь в центре стеклянного окна на входной двери есть дыра размером с бейсбольный мяч.

Безумная сучка. Я рассмеялся.

Когда мы проезжаем мимо, задаюсь вопросом, что же, черт возьми, там произошло прошлой ночью? Рейн казалась такой расстроенной, когда вернулась и принесла все эти припасы, но, пока я спал, она пришла в норму и пошла обратно. Может быть, девочка ждала, пока ее отец отключится? А может быть, мамаша действительно вернулась домой? Или она просто…

– Бам!

Бугорок под колесами снова привлекает внимание к дороге, и внезапно мне начинает казаться, что я пытаюсь проехать через зыбучие пески. Байк еле движется и приходится крепче сжимать руль, чтобы эта чертова штука двигалась прямо.

– Дерьмо!

Съезжаю на обочину и хочу ударить себя кулаком в лицо. Я знал, что это произойдет и позволил себе отвлечься на одну гребаную секунду, и теперь у меня спустило колесо. Даже не заметил, на что наехал. Вот, как я был внимателен.

Ставлю байк на подножку, снимаю шлем и разворачиваюсь, готовый сказать Рейн, чтобы она убиралась к чертовой матери домой. На самом деле мне хочется закричать на нее. Хочу сунуть свой палец в это прекрасное маленькое личико и заставить ее плакать, чтобы смыло слезами весь гребаный макияж. Может быть, тогда она перестанет таскаться за мной, как потерявшийся щенок, и я, наконец, смогу снова сосредоточиться.

Но когда встаю, Рейн теряет свою хватку на моей талии. Ее глаза широко распахиваются, а руки описывают огромные круги в воздухе, когда она падает с задней части мотоцикла и приземляется на свой гигантский рюкзак, как перевернутая черепаха.

– Какого хрена, Уэс? – кричит девчонка, перекатываясь с боку на бок в жалкой попытке встать.

Смех из глубины моей черной испорченной души вырывается наружу, когда я смотрю, как симпатичная черепашка барахтается на земле.

Ее острый, как бритва взгляд пронзает меня. Он длится всего секунду, прежде чем она тоже начинает хохотать. Когда Рейн случайно фыркает, как свинья, ее покрытые толстовкой руки взлетают ко рту от стыда.

– Просто сними рюкзак!

Плачу сквозь смех, наблюдая, как она попеременно то пытается встать, то поддается собственному приступу хохота.

Рейн высвобождает руки из лямок, а я наклоняюсь и поднимаю ее содрогающееся тело с земли. Как только она выпрямляется, то падает мне на грудь, фыркая и икая, и прячет свое свекольно-красное лицо в мою свежевыстиранную рубашку.

И, как в том кошмаре, ее прикосновение – это все, что мне нужно для полной потери контроля над ситуацией, над своей силой воли, над собственным телом. Вместо того чтобы дать ей пинка под зад и отправить домой, как должен, я смотрю, словно заключенный в своем собственном сознании, как мои руки обнимают ее крошечные плечи и притягивают ближе.

Нет! Какого хрена ты делаешь, размазня? Отпусти ее!

Я кричу на себя, обзываю всеми возможными словами, но голос в моей голове заглушается эйфорическим порывом, который получаю оттого, что держу эту девушку. Она сжимает мою рубашку в своих кулачках и утыкается лицом мне в шею. Ее дыхание становится прерывистым, жарким, когда она хихикает, прижимаясь к моей коже. У нее холодный нос. И все, что могу сделать – это смотреть в смирении, как слизняк, в теле которого я живу, наклоняет свое лицо вниз и вдыхает аромат ее гребаных волос.

О, дерьмо! Какой ты жалкий!

Сахарная печенька. Она хохочет прямо, как животное с фермы. Выглядит – будто выброшенная фарфоровая кукла, которая совершила налет на гардероб подростка. И пахнет карамелью.

Отпусти ее, придурок! Припасы! Укрытие! Самозащита!

Вот, что тебе нужно!

Но это напоминание глухому в уши, потому что теперь мой глупый член тоже вышел из-под контроля. А почему бы и нет? Больше ничто меня не слушается. Он оживает и вонзается в мою молнию, тоже ища внимания Рейн. Я делаю маленький шажок назад, ровно настолько, чтобы удержаться от того, чтобы не пихнуть свой стояк ей в живот, как полноценный урод, и она тоже отступает.

То, что нужно.

Момент прошел.

Смех исчез.

Мы опускаем руки и начинаем идти.

Я несу рюкзак и толкаю «ямаху» – передняя шина почти полностью спущена. Рейн идет рядом. Я все еще тверд, и, наверное, буду всегда, – меня возбуждает даже то, как она краснеет и накручивает волосы на пальцы. Решаю сосредоточиться на дороге, чтобы не наехать и не наступить на обломки. Это именно то, что мне следовало делать изначально.

– Так... сколько еще осталось до магазина оборудования? – спрашиваю я, уставившись на асфальт перед собой.

– Эээ... – Рейн смотрит вдаль, как будто она его видит.

Эта часть дороги – не что иное, как старые фермерские дома, такие же, как и у нее, с несколькими неухоженными полями и кучей дерьмовых деревьев между ними. Никто ничего не выращивает. На их земле даже лошадей нет. Только груды автохлама и несколько ржавых гаражей.

– Может быть, минут пятнадцать-двадцать? Он находится на другой стороне этого холма, за ледовым катком.

Я усмехаюсь и качаю головой.

– Что?

– Ты просто звучишь так по-местному.

Рейн усмехается:

– Если ты думаешь, что я говорю по-деревенски, то ты не слышал...

– Нет, это не акцент, – прервал я, – просто здесь на юге все говорят тебе расстояние в минутах, а не в милях, и используют ориентиры вместо названий улиц.

– Ой, – рот Рейн раскрылся в удивлении, – и правда.

Я улыбаюсь, хотя моя огнестрельная рана начинает вопить от толкания байка вверх по этому бесконечному холму.

Она наклоняет голову набок, наблюдая за мной.

– Ты сказал: «Здесь на юге». Где ты был до того, как вернулся? На севере?

– Можно и так сказать, – я ухмыляюсь, бросая в ее сторону мимолетный взгляд, прежде чем снова уставиться на замусоренное асфальтовое покрытие, – какое-то время жил в Южной Каролине, а до этого в Риме.

– О, кажется, я была в Роме7. Это ведь недалеко от Алабамы, верно?

– Не в Роме, в Джорджии. В Риме, в Италии, – фыркнул я.

      – Да ладно!

Рейн протягивает руку и хлопает меня по плечу, едва не задев пулевое ранение. Я вздрагиваю и делаю глубокий вдох, но она даже не замечает этого.

– О боже, Уэс, это просто потрясающе! А что ты делал в Италии?

– Был грандиозным европейским куском мусора по большей части.

Рейн наклоняется вперед, проглатывая мои слова одно за другим, как зернышки попкорна. Так что просто продолжаю фонтанировать.

– После того как уехал из Франклин-Спрингс, я нигде не задерживался дольше года – обычно несколько месяцев, а потом меня отправляли в следующий дерьмовый дом в следующем паршивом городе. Как только вышел из системы, то понял, что хочу убраться отсюда как можно дальше, черт возьми. Меня тошнило от маленьких городков. Тошнило от школы. Я устал оттого, что у меня нет никакого гребаного контроля над тем, куда иду и как долго остаюсь там. Итак, в свой восемнадцатый день рождения я проверил все ближайшие рейсы, нашел горячее предложение в Рим, а на следующее утро проснулся в Европе.

– Системы? – темные брови Рейн сходятся вместе. – Вроде патронажного воспитания?

– Ну, да. В любом случае, – я пинаю себя за то, что проговорился. И дело не в том, что меня это смущает. Просто не хочу говорить о худших девяти годах моей жизни сейчас. Да и вообще никогда, – Рим – это чертовски невероятно. Он древний и современный, деловитый и ленивый, красивый и трагичный – все одновременно. Я понятия не имел, что буду делать, когда доберусь туда, но как только сошел с самолета, уже́ знал – все будет в порядке.

– Каким образом? – Рейн так увлеклась моим рассказом, что наступила на валяющийся на улице глушитель и чуть не вспахала задницей все дорожное покрытие.

Я стараюсь не расхохотаться.

– Почти все говорили по-английски. Там были вывески на английском языке, меню на английском, уличные музыканты даже играли поп-песни на английском языке. Ну… я обменял свои доллары на евро, купил запасную гитару у одного из уличных исполнителей и провел следующие несколько лет, бренча классические рок-песни перед Пантеоном за чаевые.

Оглядываюсь, и Рейн смотрит на меня так, словно я – гребаный Пантеон. Глаза огромные, губы приоткрыты. Протягиваю руку и тяну ее к мотоциклу, чтобы она не ударилась головой о покрышку перевернутого микроавтобуса хонда, рядом с которым мы проходим.

– Тебе приходилось спать на улице? – спрашивает она, не моргая.

– Неа, я всегда находил у кого переночевать.

Она прищуривается.

– Ты имеешь в виду девушек? – когда я не поправляю ее, она закатывает глаза так сильно, что почти ожидаю, как они выпадут из орбит. – Ты направлял им в головы оружие и заставлял платить за твои продукты?

Я поднимаю на нее бровь и ухмыляюсь.

– Только тем, которые сопротивлялись.

Рейн морщит нос, как будто хочет показать мне язык.

– Так почему же ты уехал, если тебе так хорошо жилось с твоим классическим роком и итальянскими женщинами? – дерзит она.

Моя улыбка исчезает:

– Это было уже после того, как начались кошмары. Эй, осторожно!

Я указываю на осколок стекла, торчащий под странным углом на пути Рейн. Она смотрит на него ровно столько, чтобы избежать его, а затем снова обращает свое пристальное внимание на меня.

– Туризм полностью иссяк. Я больше не мог играть на улице, и не мог получить настоящую работу без визы. Как обычно, у меня не было выбора. Мой сосед по комнате был из Америки, чьи родители предложили оплатить наши билеты на самолет обратно в Штаты, так что... вот так я и оказался в Южной Каролине.

– Ты любил ее?

Вопрос Рейн застает меня врасплох.

– Кого?

– Ну, соседку по комнате, – ее большие глаза сужаются до щелочек, когда она делает саркастические кавычки вокруг слов «сосед по комнате».

Я ненавижу то, как сильно мне это нравится.

– Нет, – честно признаюсь я, – а ты его любила?

– Кого?

Я кидаю взгляд на желтые буквы, красующиеся на ее вздернутых сиськах.

– Парень, у которого ты украла эту толстовку.

Взгляд Рейн падает на худи, и она встает, как вкопанная.

Думаю, что это – да.

Скрестив руки на логотипе группы, Рейн поднимает голову и смотрит на что-то вдалеке позади меня. Это напоминает мне, как она выглядела вчера, когда наблюдала за той семьей в парке.

Прямо перед тем, как она свихнулась на хрен.

Блять.

– Эй... слушай. Извини. Я не имел в виду…

– Это его дом.

– А?

Я следую за направлением ее взгляда, пока не оборачиваюсь и не вижу желтый фермерский дом с белой отделкой, стоящий примерно в сотне футов от дороги. Он лучше, чем у ее родителей и даже больше, но двор такой же заросший.

– Тот парень, что живет по соседству, да? – стараюсь, чтобы злость не звучала в моем голосе, но зная, что этот кусок дерьма, который расстроил Рейн, находится где-то внутри этого дома… прихожу в ярость.

Когда девушка не отвечает, я оборачиваюсь и вижу, что она стоит ко мне спиной. Опускаю свою подножку, готовясь преследовать ее задницу, если малышка снова решит удрать, но стук таблеток о пластик говорит мне, что Рейн никуда не собирается.

Она нашла другой выход.

Моя куколка сует себе в рот болеутоляющее и засовывает бутылку обратно в лифчик. Все это время я практически слышу, как кровь приливает к моим вискам.

Кем бы не был этот пацан, он умрет.

– Рейн, дай мне одну вескую причину, почему я не должен ворваться в этот дом, вытащить подонка за горло и заставить его съесть свои собственные пальцы после того, как отрежу их своим складным ножом.

Рейн издает печальный смешок и снова поворачивается ко мне лицом:

– Потому что он уехал.

Я шумно выдыхаю. Спасибо, блять.

– Он уехал со своей семьей несколько недель назад. Они хотели провести 23 апреля в Теннесси, откуда родом его родители, – усмехается Рейн и закатывает глаза.

23 апреля. Вот как его называют люди, когда не хотят произносить слово «апокалипсис». Как будто это гребаный праздник или что-то в этом роде.

Рейн смотрит на меня со смесью горя и ненависти в своих прищуренных глазах, и черт, – я знаю это чувство. Ненависть помогает пережить предательство. Или, по крайней мере, так было со мной.

А теперь я вообще этого не чувствую.

Перегнувшись через байк, обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе. Рейн наклоняется через кожаное сиденье, чтобы обнять меня в ответ. Кровь приливает к моим сердцу и члену. Все, что я хочу сделать – это целовать ее до тех пор, пока она не забудет о существовании этого идиотского фермерского мальчика, но не делаю этого. Не потому, что она слишком ранима. Просто боюсь – не смогу остановиться.

– Эй, посмотри на меня, – говорю, изо всех сил стараясь не вдыхать снова запах ее гребаных волос.

Две большие голубые радужки глядят на меня из-под двух испачканных черным век, и мольба, которую я вижу в них, заставляет мою душу болеть.

– Послушай профессионала в этом вопросе. Меня бросали столько раз… – я заставляю себя улыбнуться. – Все, что тебе нужно сделать, это сказать: «Пошли они на хрен» и двигаться дальше.

– Я не знаю, как это сделать, – глаза Рейн просят, умоляют о чем-то, что избавит ее от боли.

Узнаю этот взгляд, но даже не помню, каково это – чувствовать себя покинутым.

Потому что сейчас – я – тот, кто оставляет.

Боль даже не знает моего будущего адреса.

– Это очень просто, – я ухмыляюсь, – сначала ты говоришь: «Пошли они, – а потом добавляешь, – на хрен».

Рейн улыбается, и мой взгляд падает на ее губы. Они пересохли и распухли от едва сдерживаемого плача, и когда губки шепчут: «Пошли они на хрен», – клянусь, я чуть не кончаю в штаны.

– Хорошая девочка, – шепчу в ответ, не в силах оторвать взгляд от ее ротика. – А теперь пойдем подожжем его дом.

– Уэс! – вопит Рейн, шлепая меня по груди с едва заметной улыбкой. – Мы не будем поджигать дом.

Она поворачивается и снова идет к магазину, и я позволяю ей идти впереди. Не потому, что не хочу поджечь дом этого маленького засранца. Я хочу. Но только потому, что из-за руля перевернутого микроавтобуса на меня смотрит мертвая женщина.

ПССД6-оргия – BYOD – принеси свой собственный девайс

в Роме7 – Rome – город в штате Джорджия; написание и произношение на английском идентично г. Рим, Италия


ГЛАВА XIV

Рейн


К тому времени, как мы добираемся до магазина «Buck's Hardware» (Оборудование Бака), я чувствую себя потрясающе. Солнце светит, мои таблетки подействовали, Уэс мил со мной, и я не могу дождаться, чтобы забраться на эту вывеску и нарисовать столь необходимую букву «F» вместо «B».

Боже, я не могу поверить, что рассказала ему о Картере.

А чего ты ожидала, ведя Уэса мимо дома экс-бойфренда.

Я такая идиотка.

На заметку: держаться дороги, не отвлекаться.

Я киваю сама себе, следуя за Уэсом через парковку. Он опять весь такой серьезный, замедляет шаг и тянется за пистолетом, когда мы приближаемся к разбитой входной двери. Боже, это очень утомительно – пытаться пережить апокалипсис.

Я просто стараюсь быть немного в отрешенном состоянии, чтобы не плакать все время, но это достаточно трудно.

Уэс ставит мотоцикл на подножку рядом с входной дверью и бросает на меня предостерегающий взгляд, который напоминает мне то, как он описывал Рим. Ласковый, но твердый. Зрелый, но юный.

Густые темные брови затеняют бледно-зеленые глаза. Мягкие каштановые волосы слегка задевают жесткую щетину на подбородке. Цветная гавайская рубашка покрывает изрезанные черные татуировки. Меня тянет к мальчику в нем и пугает мужчина, и я почти уверена, что приняла бы пулю за них обоих, хотя даже не знаю их фамилии.

Но, честно говоря, сейчас, наверное, приняла бы пулю за кого угодно. Это ожидание смерти убивает меня.

Стекло на входной двери было выбито, и Уэсу, похоже, это не нравится. Он останавливается у стены рядом с дверью с пистолетом наготове и дергает головой, показывая, что я должна встать сбоку у входа, а не стоять прямо перед ним, как тупица.

– А, ну да.

Подбегаю к стене рядом с Уэсом, и вот тогда слышу тихие, низкие голоса внутри здания.

Парень поворачивается ко мне так, что наши лица оказываются в нескольких дюймах друг от друга, и я задерживаю дыхание. Знаю, что он не собирается целовать меня – это даже не имеет смысла, – но мое тело, кажется, не знает этого. Оно все пульсирует и горит, когда губы Уэса касаются края моего уха.

– Я отдам тебе рюкзак, чтобы мне было легче там передвигаться. А ты оставайся здесь и следи за мотоциклом.

Я решительно мотаю головой:

– Нет. Я тоже иду.

– Нет, не идешь, – шипит Уэс сквозь стиснутые зубы.

Он опускает глаза, и я чувствую, как его рука обвивает мою. Смотрю вниз, сердце колотится в груди, когда красавчик сжимает мои пальцы вокруг рукоятки пистолета.

– Я не смогу сосредоточиться с тобой там, и поверь мне, эти парни тоже не смогут, – глаза Уэса скользят вверх по моему телу, и последние остатки сил к сопротивлению испаряются. – Оставайся здесь. Пожалуйста.

Я сглатываю и киваю, чувствуя, как груз его доверия опускается мне на плечи вместе с тяжестью рюкзака. Затем парень поворачивается и открывает дверь.

Не знаю, как Уэс это делает, но стекло под его ногами даже не хрустит, когда он на цыпочках входит и бесшумно закрывает за собой дверь. Я смотрю сквозь разбитое стекло, как мой спутник исчезает из виду.

Это плохо. Болеутоляющие действуют в полную силу, и не могу сказать, ушел ли он пять секунд или пять минут назад. Одна моя рука кажется тяжелее другой. Это очень странно. Я сгибаю правый локоть и замечаю маленький черный пистолет в своей руке. Пытаюсь проморгаться. Как он туда попал?

Вдалеке гремит гром, хотя светит солнце. Ничто больше не имеет смысла. Мне бы сейчас следовало быть в колледже. Я должна была бы работать неполный рабочий день в какой-нибудь дерьмовой забегаловке, снять квартиру с Картером, приютить кошку и назвать ее Пятнышко.

Но вместо этого я стою рядом с «Оборудованием Бака», держа пистолет и охраняя заляпанный грязью байк незнакомца, в то время как он пробирается внутрь магазина, чтобы украсть металлоискатель, который поможет найти скрытое бомбоубежище, потому что четыре всадника апокалипсиса придут через два дня, согласно необъяснимому сну, который мы все видим.

Я снова слышу гром, только на этот раз он доносится изнутри здания.

– Грох!

Мое сердце выскакивает из груди, когда звуки борьбы – приглушенное мычание, удары дерущихся людей, грохот падения человеческого тела на пол, шум рассыпавшегося на пол товара – вырываются наружу через отверстие в двери. Я не думаю – просто реагирую.

Дергаю за ручку свободной рукой и врываюсь внутрь, мой гигантский рюкзак толкает меня при каждом шаге. Это место не было разграблено, как «Хаккаби Фудз», но в левой части магазина опрокинут торцовый стеллаж с удобрениями, и повсюду валяются пластиковые контейнеры и маленькие круглые гранулы.

Я бегу в том направлении и еще никого не вижу, но слышу голос Уэса, доносящийся из глубины магазина:

– Рейн, убирайся отсюда нахер.

– Рейн? – спрашивает другой мужской голос.

Сразу узнаю его.

– Квинт? – я чуть не поскользнулась на рассыпанном удобрении, когда повернула за угол и увидела Квинтона Джонса, моего приятеля с детского сада, стоящего в конце прохода с охотничьим ружьем его отца, направленным на Уэса.

Красавчик стоит спиной ко мне и, кажется, держит Ламара Джонса, младшего брата Квинта, как живой щит. Отсюда я ничего не могу сказать, но судя по тому, где находится рука Уэса, догадываюсь, что к горлу Ламара прижат карманный нож.

– Квинт! – кричу. – Я не знала, что вы все еще в городе!

Мой одноклассник держит пистолет направленным на Уэса, но его мрачное лицо расплываются в широкой улыбке, когда он видит меня.

– Рэйнбоу Уильямс! Черт тебя дери! Где ты была, подруга?

Я направляюсь прямиком к своему приятелю, но как только оказываюсь на расстоянии вытянутой руки от Уэса, он толкает Ламара к своему брату и хватает меня, чтобы использовать вместо щита. Даже не осознаю, что мой спутник забирает пистолет обратно, пока не вижу, что он вытянут перед нами и нацелен на Квинта.

Теплое дыхание Уэса касается моей щеки, когда он говорит:

– Ты можешь сказать ему «привет» отсюда.

Я удивленно смеюсь и машу рукой парню, с которым когда-то играла в могучих рейнджеров на детской площадке.

– Привет, Квинт, – хихикаю я. – Это мой новый друг Уэс. Уэс, это Квинт и Ламар. Квинт учился со мной в одном классе в школе, – поворачиваю голову к своему новому приятелю и шепчу достаточно громко, чтобы все услышали. – Он лайфер.

Квинт закатывает свои черно-карие глаза и толкает локтем брата.

– И вот, мы снова в дерьме.

Ламар разминает свою челюсть, которая, как я теперь вижу, слегка распухла, и сердито смотрит на Уэса. Он отрастил волосы с тех пор, как мы виделись в последний раз. Верхняя часть теперь в коротких дредах. Мне это нравится.

Уэс убирает пистолет в кобуру, но левой рукой крепко обнимает меня за плечи. Мне это тоже нравится.

– Значит, ты не веришь в эти кошмары? – спрашивает он Квинта. Его тон стал более легким и дружелюбным.

Я знаю, что он делает. И это, кажется, работает.

Квинт опускает винтовку, втыкает ее в землю, как трость, и пускается в одну из своих многочисленных теорий заговора:

– Все, что тебе нужно сделать, это посмотреть на то, кто умирает, а кто становится богатым, чтобы понять, что творится какое-то дерьмо. Если вы спросите меня, я думаю, что все это – кошмары и все такое, было спланировано правительством, чтобы заставить всех людей – бедных и темнокожих убить друг друга. Пусть мусор сам себя выносит, понимаешь?

– Да, и генеральный директор «Бургер Пэлас» тоже в этом замешан, – вмешался Ламар.

Его голос звучит грубее, чем я помню. Не знаю, то ли это из-за полового созревания, то ли потому, что он пытается казаться жестче перед Уэсом. В любом случае, это довольно забавно.

Уэс фыркает в знак согласия.

– Этот ублюдок совершает убийство.

Я смеюсь.

– Действительно! Вчера они пытались взять с меня восемьдесят семь долларов за Апокалипсис! (в шутку преувеличивает на 40 баксов)

– Вот видишь! – Ламар направляет руку в мою сторону. – О чем я говорил!

Квинт опускает руку Ламара обратно вниз.

– Итак, что же привело вас в этот прекрасный день в этот замечательный магазин? – спрашивает он, разглядывая нас чуть более подозрительно.

Уэс поворачивает голову в сторону входной двери.

– У моего байка спустило колесо.

– И нам нужен металлодетектор, – выпаливаю я.

Уэс злобно глянул на меня и крепко сжал плечо.

Упс.

– Металлодетектор? – повторяет Квинт, поднимая бровь.

– Вы че, ищете сокровища? – прыснул Ламар и, поморщившись, обхватил свою распухшую челюсть.

– Да. Я почти уверена, что у моего отца такого добра навалом, закопанного на заднем дворе. Ну, вы все его знаете.

Квинт и Ламар ухмыляются и многозначительно переглядываются. Все в этом городе считают Фила Уильямса сумасшедшим, старым пьяницей и затворником. Они не особо-то и ошибаются.

– А что вас привело? – спрашиваю я, стараясь как можно быстрее увести разговор от темы моего отца.

– Зашли взять моторного масла, – Квинт бросает на Ламара тот же взгляд, что и Уэс на меня. Ламар его игнорирует.

– Мы убираемся отсюда.

– Правда? Как? – спрашиваю я. – Дороги так плохи, что нам даже из чертова ресторана не удалось добраться сюда, не проколов шину.

Ламар улыбается:

– Нам не нужно волновать о шинах.

Квинт свирепо смотрит на своего брата, который не понимает намека, а затем переводит свое внимание на меня:

– Ну что ж, лучше мы пойдем, – его темные глаза перебегают с меня на Уэса и обратно. – Ты в порядке?

Что-то в тоне Квинта подсказывает мне, что он без колебаний всадит пулю в этого белого парня, если я попрошу об этом. Люблю его за это.

Оглядываюсь на Уэса и улыбаюсь.

– Да, я в порядке.

Уэс не отпускает меня, пока за Квинтом и Ламаром не захлопывается дверь. Затем он разворачивает меня и сжимает мои плечи так сильно, будто собирается раздавить их голыми руками.

Я вздрагиваю и готовлюсь к лекции, которая, как понимаю, скоро последует: «Бла-бла-бла, ты никогда не слушаешь, бла-бла-бла, что бы я тебе не сказал», – но вместо этого слышу, как Уэс делает глубокий вдох и тяжело выдыхает. Я открываю один глаз и смотрю на него. Его челюсти сжаты, глаза прищурены, но он не кричит. Пока не кричит.

Приподнимаю второе веко и слегка улыбаюсь ему.

– Не сердись на меня. Я знаю, ты сказал...

Но прежде, чем успеваю закончить свои извинения, Уэс притягивает меня к себе и с силой прижимается своими губами к моим в голодном поцелуе.

Мое тело на секунду застывает, полностью захваченное врасплох, но, когда он хватает меня за затылок и скользит своим теплым языком по моему рту, а я начинаю задыхаться, – внутри вспыхивает отчаянное желание. Приподнимаюсь на цыпочки и целую его в ответ, а перед моими глазами расцветают разноцветные огоньки. Он срывает рюкзак с моих плеч и бросает на пол, прежде чем толкнуть меня к полкам со средством для борьбы с сорняками. Сначала его ладони ложатся сзади на мою шею, затем обхватывают лицо. Потом он стискивает талию и крепко сжимает ягодицы. Его грудь прижимается к моей. Уэс впихивает свое бедро между моих ног, и когда он двигает бедрами вперед, я чувствую, что его член уже твердый, как камень, прижимается к моему животу.

– Уэс, – моя мольба едва слышна, когда она исчезает под натиском его безжалостных губ.

В ответ мой похититель крепче сдавливает мои бедра и сильнее вжимается в меня. Я чувствую, как внизу живота все сильнее ноет и давит, и весь мир, который нас окружал, исчезает.

– Ты никогда… блять… не слушаешь меня, – рычит он между поцелуями.

– Я знаю, – тяжело дышу я, обхватывая коленом его бедро и сдвигаясь так, чтобы его твердость теперь была между моих ног, – мне очень жаль.

Темп Уэса становится еще более мучительным. Я цепляюсь за его плечи, посасываю его кружащийся язык и задерживаю дыхание. Мое тело сотрясают едва заметные судороги. Ноги дрожат от нарастающего давления.

– Уэс…

Двигаюсь навстречу ему, принимая всю силу его натиска, чувствую член прямо там. Лишь два слоя ткани разделяют нас. Знаю, что он также отчаянно нуждается во мне, как и я в нем. О, да. Стону ему в губы и сотрясаюсь, когда земля подо мной вдруг сдвигается и я падаю.

Но не падаю на пол – полки падают.

А с ними две сотни пластиковых бутылок уничтожителя сорняков.

Я открываю глаза при звуке удара и обнаруживаю, что Уэс самодовольно ухмыляется. Его губы распухли, а глаза прикрыты. Он мертвой хваткой держит мою руку, затем медленно отпускает, когда я оборачиваюсь и смотрю на повреждения позади нас.

Мои щеки горят огнем, когда понимаю, что только что произошло. Какая же я жалкая! Уэс – бог секса, а я только что кончила в трусики и опрокинула полку с ядом лишь от поцелуя. Не могу даже смотреть ему в лицо.

Cнаружи гремит гром – на этот раз по-настоящему, – и чувствую, как его щетина касается моей щеки.

– Как бы мне ни хотелось продолжить с того места, где мы остановились, я думаю, что скоро пойдет дождь. Нам лучше идти, – он шлепает меня по заднице и уходит, давая мне и моему ярко-красному лицу столь необходимое время, чтобы успокоиться.

«Так... это случилось», – думаю я, глядя на причиненный нами ущерб.

Жду, когда придет моя следующая мысль, чтобы пересмотреть каждый аспект этого события: чтобы восхититься тем, что полки были расположены достаточно далеко друг от друга и, если бы одна из них упала, это не вызвало бы реакцию домино; чтобы испугаться и напридумывать, что все было еще ужаснее, чем на самом деле, – но в моей голове нет ничего, кроме теплого, мягкого, приятного чувства. Я жду и жду, моргаю на наш беспорядок, улыбаюсь себе, но все равно ничего не приходит.

Не знаю, как долго стою там, восхищаясь тишиной в своей голове, но это самое близкое к облегчению чувство, которое я ощущала за последние недели.

Уэс сделал то, чего весь алкоголь и все обезболивающие в мире сделать на смогли. С помощью всего лишь своего тела и внимания он заставил все это просто исчезнуть. Все воспоминания. Все потери. Всю эта никчемность, одиночество, безнадежность и страх. За несколько минут я освободилась от всего.

Надеюсь, он сделает это снова.

Бродя по коридорам магазина техники, позволяю своему разуму фантазировать о возможности выживания. Может быть, прожить еще немного будет не так уж и плохо... если бы я была с Уэсом.

Может быть, мы могли бы сделать друг друга счастливыми в нашем бомбоубежище, построенном для двоих. Возможно, как только найдем его, то сможем снова повторить произошедшее, но уже без одежды.

Расплывчатые, зернистые образы мальчишеского лица Картера начинают красться на цыпочках, вторгаясь в мое вызванное химическими веществами состояние блаженства. Его не было всего около месяца, но я уже почти не помню, как он выглядел, как звучал его голос. Каково это было, когда мы тайком выбирались из дома и занимались любовью на одеяле под звездами, спрятавшись за высокой, по пояс, травой на неухоженном поле Олд Мэн Крокерс.

Это не было похоже на то, что Уэс только что сделал. Я точно знаю.

Или было? Не помню.

Делаю два или три круга по магазину в изумлении, прежде чем замечаю Уэса, стоящего на коленях рядом со своим грязным мотоциклом прямо перед входной дверью. Он заправляет волосы за ухо, пока возится с шиной, и я не могу не восхищаться его великолепным профилем. Это безумие – думать, что кто-то настолько красивый выбрался из Франклин-Спрингс. Я рада, что он уехал. Ему здесь не место. Люди здесь... простые. Или, по крайней мере, они были такими до того, как начались кошмары. Теперь же большинство из них покинули город, покончили с собой или были убиты.

Впрочем, не мне судить. Я уже подумывала о том, чтобы сделать одну из этих трех вещей самой. Пока не появился Уэс.

Делаю еще один круг, на этот раз действительно обращая внимание на товар, и обнаруживаю, что в магазине нет металлодетекторов.

Моя надежда сдувается, как шина на «ямахе» Уэса. Как же мне сказать ему, что мы проделали весь этот путь и получили проколотую шину зря? Я не могу... не буду... просто нужно подумать. Закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться, но ничего не получается. Это ирония судьбы. Последнее время я хотела лишь одного – стереть все в своем мозгу, и теперь, когда Уэс и обезболивающие подарили блаженную тишину, мне нужно вернуть мысли обратно.

Я еще немного побродила по магазину, и, как раз в тот момент, когда уже была готова признать свое поражение, заметила несколько гигантских магнитов, сгруппированных вместе на полке возле двери. Они похожи на круглые металлические диски с отверстием посередине, а табличка под ними гласит, что магниты могут поднимать до девяноста пяти фунтов.

– Спасибо тебе, господи, – шепчу я, поднимая ладони к потолку, выложенному плиткой.

Нахожу желтую нейлоновую веревку в другом проходе и с помощью садовых ножниц отрезаю от нее два шестифутовых отрезка. Я просовываю по одному в отверстие каждого магнита и завязываю его, надеясь, что мы с Уэсом сможем просто тащить магниты за собой, прочесывая участок леса. Если они могут поднять почти сотню фунтов, то магнит притянется к металлической двери под сосновыми иглами. Едва ли мы это не почувствуем. Так ведь? Может сработать.

Должно сработать.

Я выбегаю на улицу с рюкзаком и самодельными магнитами на веревке, горя желанием показать свое новое изобретение. Уэс смотрит на меня, накачивая с помощью ручного насоса только что залатанную шину, но тут все мое возбуждение исчезает в один миг. Сразу за навесом над входом, небо из ярко-голубого превратилось в грифельно-серое. Молнии сверкают вдалеке, и крупные капли дождя ударяют по асфальту парковки так сильно, что кажется, будто он кипит.

– Ты был прав насчет дождя, – бормочу я, глядя на то, во что превратился наш прекрасный весенний день.

Раскат грома ударяет с такой силой и так близко, что из разбитой двери вылетает кусок стекла. Я подпрыгиваю от звука, с которым он разбивается о бетон позади меня.

Уэс смотрит на меня.

– А мы можем... Ты можешь вести эту штуку под дождем?

Он так задирает брови, будто я задала глупейший вопрос:

– Это грязный байк. Немного грязи ему не повредит.

Я улыбаюсь, впервые слыша у него деревенский выговор.

Наверное, он все-таки из Джорджии.

– Ты боишься небольшого дождика? Я могу отвезти тебя домой, если...

– Нет! – выпаливаю я, прежде чем успеваю немного расслабиться и успокоиться. – Нет, все в порядке.

Уэс покосился на меня, а затем продолжил накачивать шину.

– Чем скорее мы найдем это убежище, тем лучше. У меня такое чувство, что местные вот-вот сожгут весь этот дерьмовый город дотла.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что по пути сюда из Чарльстона я проехал по меньшей мере через двадцать таких же дерьмовых городишек, как этот, и все они горели. Включая Чарльстон. Вот, почему я уехал.

– Оу.

Я полная идиотка! Уэс приехал во Франклин даже без зубной щетки, и мне не пришло в голову поинтересоваться, почему!

Спасибо, гидрокодон!

– Тебе пришлось уехать из-за пожаров?

– Ага, – отрывисто отвечает Уэс, сжимая шину, чтобы проверить насколько она твердая. – Я жил на Фолли-Айленд и обслуживал столики в маленьком тики-баре, – он не смотрит на меня, но, по крайней мере, говорит. – Владельцы были хорошими людьми. Они разрешили мне играть на гитаре по выходным, чтобы я мог заработать дополнительные чаевые.

Уэс также рассказывал об игре на гитаре в Риме. Я не знаю, почему, но мне так трудно представить его музыкантом. Имею в виду, конечно, он выглядит так, как будто только что сошел со сцены – с этими волосами в стиле гранж-рок и способностью выглядеть непринужденно и круто в любом наряде, не говоря уже о его поразительно-красивом лице, но все художники и музыканты, которых я знаю – милые и чувствительные. Уэс даже и близко не в том зип-коде8, что милый и чувствительный.

– После того, как все начало отключаться, – продолжил он, добавляя еще пару нажимов, – они сказали, что будут продолжать подавать, пока у них не закончится еда. Делать мне больше было нечего, и я вызвался им помочь.

Я улыбаюсь про себя, представляя, как он ворчливо обслуживает столики на пляже в джинсах, армейских ботинках и гавайской рубашке – его неудачная попытка совместить пляжный и военный стиль.

– В пятницу вечером в дом ворвались местные жители, крича о пожарах. Телефонные линии были уже отключены, так что к тому времени, как до нас дошла весть, половина острова уже сгорела... включая дом, в котором я жил. – Уэс завинчивает колпачок на сопле шины, когда ветер меняет направление, и нас начинает поливать косым дождем.

Я прикрываю лицо рукой.

– О боже, Уэс. Мне так жаль. Кто-нибудь пострадал?

Он встает и вытирает грязные руки о джинсы.

– Мой сосед по комнате отделался легкими ожогами, но я не стал ждать, чтобы узнать о ком-то еще. Отдал свой бумажник и все, что в нем было моему приятелю по улице в обмен на грязный мотоцикл, украл пистолет и кобуру из его шкафа, прежде чем уйти, и убрался нахуй из города. – Как по команде, ветер раздувает легкую рубашку Уэса, как красивую цветочную занавеску, обнажая смертельное оружие, которое он прячет под ней.

– Но я встретила тебя в субботу утром.

Наконец Уэс, прищурившись, из-за дождя, хлещущего на него сбоку, смотрит на меня:

– Ехал всю ночь. Я решил, что если мир будет гореть, то мне лучше спрятаться под землей.

– И вот, ты здесь.

Уэс смотрит вокруг и приподнимает темную бровь, выражая, что он не слишком впечатлен местом.

– Да. Здесь.

– Знаешь, я вроде даже рада, что твой дом сгорел, – улыбаюсь, сжимая диски еще крепче.

Губы Уэса недовольно поджаты, затем уголок рта приподнимается, когда его влажные зеленые глаза опускаются на мою грудь.

– Что там у тебя?

Смотрю вниз.

– О, я сделала металлодетекторы! – поднимаю большие серые металлические круги, чтобы показать ему мое оригинальное изобретение. Из-за всех моих болеутоляющих я не чувствую своего лица, но если бы могла, то уверена, оно бы чертовски болело от этой дурацкой ухмылки.

Глубокий смех раздается в груди Уэса. Я чувствую, как он вибрирует по всему моему телу, заставляя каждый волосок встать по стойке смирно. Воздух напряжен – и не только из-за грозы.

Скажи, что я хорошо придумала.

Скажи, что гордишься мной.

Скажи, что не отпустишь меня.

Уэс открывает рот, но ничего из этого не говорит. Он делает два шага ко мне, протягивает руку, выхватывает магниты, как будто они ничего не весят, и произносит:

– Я тоже рад, что мой дом сгорел.

Моя улыбка становится маниакальной. Я отступаю назад, чтобы затем кинуться на него с объятьями, когда взрыв такой силы, как от атомной бомбы, заставляет нас обоих пригнуться и прикрыться. Удар молнии с громким треском выбивает остатки стекла из двери и заставляет металлический навес над нами вибрировать, подобно камертону. Сильно звенит в ушах и я едва замечаю, что Уэс кричит на меня. Моргаю и пытаюсь избавиться от шока.

– Это была гребаная крыша! Ну же!

Уэс разворачивает меня и засовывает магниты в наш уже переполненный рюкзак. Затем он надевает шлем и запрыгивает на мотоцикл. В ту секунду, когда мои руки обхватывают его за талию, он жмет на газ и мы ныряем в водяной поток. Я указываю на просвет в лесу через дорогу, где начинается тропа. Затем, цепляясь за Уэса одной рукой, изо всех сил пытаюсь выдернуть капюшон своей толстовки из-под рюкзака и надеть на голову, пока мы летим через то, что кажется бесконечным водопадом. Дождь колотит по нам так сильно, что я задаюсь вопросом, не идет ли град.

Когда мы въезжаем в лес, дождь уже не так бьет, но он такой же сильный и затапливает тропу густой коричневой грязью.

– Вытри мне визор! – Уэс кричит мне, не имея возможности отпустить дроссель или сцепление.

Я использую левую руку, как стеклоочиститель, но в ту секунду, когда останавливаюсь, Уэс кричит мне, чтобы я продолжала это делать.

– Просто сними его! – кричу в ответ, но Уэс мотает головой в ответ.

Молния вспыхивает перед нами в сотне ярдов (91 м.). Я кричу, когда от сосны, в которую ударила молния, летят искры, одновременно с шумом и треском от падающего дерева.

Скользнув в сторону, Уэс внезапно останавливается и стаскивает шлем с головы.

– Ни хрена не вижу!

– Я тоже, – кричу, держась за него обеими руками и прижимаясь лбом к его спине. Мое худи промокло насквозь, но, по крайней мере, оно защищает мои глаза от дождя.

Все больше хлопков и треска эхом раздаются вокруг нас, когда мертвые ветки падают с большой высоты.

Уэс бормочет что-то, чего я не могу расслышать, прежде чем возобновить движение. Держусь крепко, не поднимая головы, пока он разгоняется. Дождь усиливается, давая мне понять, что мы больше не в лесу, поэтому поднимаю глаза.

И сразу хочу блевануть.

Уэс несется через открытое поле к тому месту, где мне сейчас меньше всего хочется быть.

В единственное место, которое пустует. И он это знает. В желтый фермерский дом с белой отделкой.

зип-код8 – почтовый индекс; в данном случае указывает на большое различие; часто употребляется в ситуации, когда отношения между девушкой и парнем проблематичны из-за дальнего расстояния места проживания.


ГЛАВА XV

Уэс


Я въезжаю во внутренний дворик этого маленького говнюка и использую свой шлем, чтобы выбить стекло в задней двери. Надеюсь, Рейн не соврала, что его семья уехала из города. Единственное, что сельские жители любят больше бога, – это их чертовы пушки. Может выйти скверно.

Я просовываю руку внутрь и открываю засов, радуясь, старой школе, которая не требует ключа. Обернувшись, вижу, что Рейн стоит на крыльце, накинув на голову капюшон, и смотрит на дом так, словно тот обирается съесть ее заживо. Хватаю ее за локоть и втаскиваю внутрь, когда еще одна молния ударяет в лес, как ядерный снаряд.

Как только дверь закрывается – или то, что от нее осталось, я откидываю мокрые волосы с лица и топаю через кухню. Блять, не могу поверить в это дерьмо. Меньше, чем в миле отсюда есть бетонное укрытие от радиоактивных осадков, но я нахожусь в спичечном коробке посреди грозы.

Щелкаю выключателем, и две люминесцентные лампы над головой вспыхивают с глухим жужжанием.

По крайней мере электричество еще не отключилось.

Я даже не проверяю воду. Сейчас с неба ее обрушивается столько, что нам хватило бы на всю жизнь.

Кухня в точности такая же деревенская, как я и ожидал – бежевые обои с петухами на всех стенах, банки для печенья в форме петухов, маленькие петушиные солонки и перечницы.

– Твой парень точно любит петухов (cock – петух, член), – поддразниваю я, но, когда оборачиваюсь, Рейн все там же, где стояла, у задней двери, глядит на лужу, растекающуюся у нее под ногами. – Ты в порядке?

Она съежилась и ее лицо полностью скрыто под насквозь промокшим капюшоном.

– Я... я не хочу быть здесь, – бормочет девушка, не поднимая глаз.

– Ну, значит, нас таких двое, – я открываю ближайший к себе шкаф. Блюда. Следующий. Еще тарелки. Следующий. Кружки с гребаными петухами на них. – Думаешь, твой парень оставил что-нибудь поесть?

Если бы я думал, что у меня есть шанс трахнуть эту девчонку, то перестал бы напоминать ей о том, что у нее есть парень, который, возможно, все еще жив, но: а) не могу вспомнить имя этого маленького говнюка, поэтому должен называть его «твой парень», б) основываясь на том факте, что мы стоим сейчас на его чертовой кухне, я почти уверен, что секс исключен из меню.

Керамический петух заглядывает прямо мне в душу как раз перед тем, как я захлопываю четвертый шкафчик.

Петушиный замок. Буквально.

Я, наверное, мог бы проехать немного дальше и отвезти нас к дому Рейн, но после того, как она вела себя прошлой ночью, очевидно, что это тоже не вариант.

– Пойду переоденусь, – бормочет она. Туристические ботинки скрипят по линолеуму, когда она проходит через кухню в гостиную.

Ее настроение – пример номер четыре тысячи восемьдесят пять, демонстрирующий, почему всегда лучше уйти, чем быть оставленным.

Обыскав шкафы, ящики и кладовку и не найдя ничего, кроме отравы от тараканов и петушиного дерьма, делаю ставку на холодильник. Понимаю, что это рискованно, и я прав. Этот ублюдок вычистил все. Внутри только несколько пакетиков кетчупа из «Бургер Пэлас» и полпачки масла.

Но когда я открывал морозилку, кажется, услышал пение ангелов. Мороженое, корн-доги9, замороженные вафли, колбасные бисквиты, пакеты с овощами и, как вишенка на торте, – пол бутылки водки «Грей Гуз».

Мама этого ублюдка только что стала моим новым героем – коллекция петухов и все такое.

Я отвинчиваю крышку и дегустирую, когда в дверях появляется маленькая тряпичная кукла. Ее лицо выглядит абсолютно удрученным, когда она стоит, одетая в баскетбольное джерси10 и шорты старшей школы Франклина, держа перед собой мокрый сверток одежды.

– Какого хрена ты это надела? Я кашляю, вытирая рот тыльной стороной ладони.

– Это все, что я смогла найти, – поспешно отвечает спортсменка, и румянец заливает ее щеки, когда она смотрит вниз на форму, покрывающую ее изгибы. Голос у нее тихий и полный раскаяния, но мне плевать.

Рейн моя. Я похитил ее. Я использую ее. Я заставил ее кончить меньше часа назад, и мне не нравится, что она расхаживает передо мной в майке какого-то другого ублюдка.

– Его гребаное имя у тебя на спине.

– Это все, что я смогла найти! – кричит она, удивляя меня своим внезапным гневом. – Он забрал все!

Думаю, нам не стоит больше говорить об одежде, поэтому открываю дверцу морозилки, надеясь сменить тему, прежде чем ситуация изменится к худшему.

– Не все.

Глаза Рейн широко распахиваются, а маленький ротик приоткрывается.

– Корн-доги? – шепчет она, переводя взгляд с меня на изобилие в морозилке и обратно.

– И мороженое... и, если ты ешь овощи, – я достаю пакетик замороженной брокколи и ставлю его в микроволновку прямо напротив холодильника. Мой желудок урчит громче, чем гром снаружи в предвкушении горячей пищи. Не знаю, какое время ближе – обеда или ужина, но почти уверен, что протеиновый батончик, который я сунул себе в рот этим утром, был единственной едой за весь день.

– О боже, настоящий обед, – восторг в ее голосе заставляет меня выпятить грудь от гордости, хотя все, что я делаю, это нажимаю кнопки на микроволновке.

– Я, э... собираюсь постирать кое-что. Ты хочешь, чтобы я это забрала? – взгляд Рейн скользит по моему телу, напоминая, что вся одежда промокла и забрызгана грязью.

– Конечно, – я прикусываю щеку изнутри, стараясь не ухмыляться. Если этой сучке нужна моя одежда, она получит ее.

Расшнуровав ботинки, вытягиваю ногу из каждого и оставляю их грязной кучей посреди кухни. Затем медленно и эротично стягиваю с себя рубашку и стараюсь не морщиться, когда вместе с ней спадает повязка. Но Рейн этого не замечает. На самом деле она вообще не смотрит на мое лицо или плечо. Малышка смотрит прямо на мой пресс. Белая майка облепила грудь, как будто я участвую в конкурсе мокрых футболок, поэтому бесстыдно поигрываю мышцами, когда снимаю кобуру и кладу ее на столешницу, а затем и все остальное из карманов.

Я не тупой. Знаю, что выгляжу как влажная мечта каждой девушки, и использую это в своих интересах, когда возможно. Моя внешность и моя изобретательность – единственные инструменты, которые мне были даны в этой жизни. Все остальное приходилось выпрашивать, одалживать или красть. В том числе и маленький черноволосый инструмент, пускающий слюни передо мной.

Расстегивая джинсы, слышу хихиканье Рейн. Не совсем та реакция, на которую я надеялся. Поднимаю глаза и вижу, что ее соблазнительный макияж испорчен дождем, волосы вытерты полотенцем и растрепаны. Она в ужасном состоянии, но, когда улыбается, я замираю, боясь вздохнуть.

– У тебя и здесь цветы? – она хихикает, не сводя глаз с моей промежности.

Смотрю вниз и понимаю, что на мне боксеры с цветочным принтом, те самые, которые мой придурок сосед по комнате подарил мне в шутку на Рождество.

– Они достались мне с униформой, – я ухмыляюсь, стягивая джинсы до конца. Это заставляет ее замолчать.

Глаза Рейн расширяются, когда она впивается взглядом в выпуклость полутвердого члена, обтянутую мокрой тканью моих боксеров.

Его имя может красоваться у нее на спине, но ее соски напрягаются под тканью из-за меня.

Я вылезаю из джинсов и пальцами оттягиваю пояс трусов. Как только собираюсь спустить их, Рейн зажмуривается и визжит. Уронив сверток на пол, она внезапно хватается за свои баскетбольные шорты и сдергивает их вниз.

Майка достаточно длинная, чтобы прикрыть ее задницу, но я все равно получаю отличный кадр этих полных, совершенных сисек, когда она наклоняется, вылезая из шортов.

– Вот! – пищит она, протягивая мне блестящую синюю ткань с закрытыми глазами. – Надень это!

Посмеиваясь, бросаю мокрую одежду в стопку у ее ног. С самодовольной улыбкой направляюсь к Рейн, не имея на себе ничего. И я на сто процентов уверен, что моя куколка напрочь забыла думать о «Как его там» засранце. По крайней мере, сейчас. Черт, судя по тому как она краснеет и кусает свою пухлую нижнюю губку, когда я приближаюсь, киска, возможно, забыла даже свое собственное имя.

Беру у нее шорты и влезаю в них, не торопясь, – выставляя напоказ свои ягодицы. Как только они на мне, откашливаюсь, побуждая Рейн открыть глаза. Я уже стою так близко, что ей приходится вытягивать шею, чтобы видеть мое лицо. Микроволновка звенит, но никто из нас не обращает на это никакого внимания.

– Спасибо.

Ее взгляд падает на мою грудь. Даже не видя, знаю, куда Рейн смотрит и что считает.

– Тринадцать?

Это была первая татуировка, которую я получил. Тринадцать зарубок11 прямо над сердцем. Обычно, когда девушки спрашивают об этом, я просто выдумываю какую-нибудь ерунду: тринадцать – мое счастливое число; день рождения моей мамы был тринадцатого августа; это количество тачдаунов, которые я сделал, чтобы выиграть чемпионат штата еще в средней школе.

Но Рейн не собирается трахаться со мной, что бы я ни сказал, по крайней мере, не в этом доме, – поэтому говорю ей правду:

– Это количество приемных семей, в которых я жил.

Она и глазом не моргнула на мое признание – просто продолжила изучать мое тело.

– А как насчет этого?

Она смотрит на розу и кинжал на моем правом плече, прямо над пулевым ранением. Я смеюсь:

– Ты когда-нибудь слышала песню «Eurotrash Girl»?

Рейн кивает и смотрит на меня.

– Так вот, там есть часть, где он говорит о том, что получил татуировку в виде розы и кинжала в Берлине, так что однажды в выходные, когда я с друзьями поехал на поезде в Берлин на Октоберфест, мы все набили такие татуировки.

– Хм, я почти уверена, что он также говорит о том, что нашел крабов в Берлине, – Рейн морщит нос и бросает на меня вопросительный взгляд. – Или это был Амстердам?

– Нет, я думаю, что в Амстердаме он продавал свою плазму.

– Точно, – усмехается она, – и потратил все деньги на парня в женской одежде.

– Это случается с лучшими из нас, – пожимаю плечами, вызывая еще один смешок у Рейн.

– А что за история стоит за этим? – ее взгляд скользит вниз, к моему локтю.

Я поворачиваю руку, показывая тату целиком.

Фыркаю от смеха.

– У меня был приятель, который не позволял своему татуировщику подходить близко к локтю – слышал, что это самое болезненное место для нанесения чернил, поэтому, пока ему делали тату на бицепсе, я нанял другого тату-мастера в салоне. Он сделал мне прямо на локте. Вел себя, как придурок.

Рейн рассмеялась, и улыбка наконец достигла ее глаз.

– Тебе было больно?

– Сука, как больно.

Вода с одежды добралась до моих босых ног, а глаза Рейн все еще постигают истории, запечатленные на моей коже. Я хотел использовать свое тело, чтобы подразнить и помучить крошку, но вместо этого она читает его как открытую книгу. Когда ее взгляд скользит по татуировке увядшей лилии на моих ребрах – чувствую себя уязвимым, как никогда.

– А эта болела? – она проводит холодным кончиком пальца по стебельку вниз.

– Да, – сглатываю я. – Каждый гребаный день моей жизни.

Ее брови сдвигаются, когда она ищет на моей коже признаки травмы. Нежные пальчики скользят по поникшим розовым лепесткам – по одному за каждый месяц ее короткой жизни.

– Лили была моей сестрой, – я даже не знаю, зачем говорю ей об этом. Может быть, для того, чтобы она перестала меня вот так трогать.

Рейн поднимает голову, а пальчики кладет на мои ребра, прикрывая ими рану.

– Мне очень жаль, – искренность в ее больших голубых глазах такая неподдельная, боль в ее голосе такая непритворная, что понимаю, Рейн не демонстрирует сострадание, а сострадает.

Микроволновка дзинькает в напоминание, и я не мог бы быть более благодарным за то, что нас прервали.

– Шоу окончено, – бросаю я, направляясь к пикающей машине.

Облако пара ударяет мне в лицо, когда открываю дверцу. Поставив пакет с приготовленной брокколи на столешницу, я поворачиваюсь, чтобы достать из морозилки остальную часть нашего ужина.

– Ты хотела корн-догов, верно?

Я беру коробку корн-догов и несколько штук колбасных, сырных, и даже с яйцом бисквитов. Затем поворачиваюсь к Рейн. Ее рот открыт, и мне очень хочется положить что-нибудь в него. Еда подойдет. Язык подошел бы лучше. А мой член будет идеально.

– Я приму это, как «да», – ухмыляюсь.

Рейн старается выглядеть невозмутимой и поднимает с пола сверток с одеждой, ненамеренно снова сверкая передо мной в процессе. Посмеиваюсь, глядя, как она несется в прачечную в дальнем конце кухни.

Я возвращаю внимание к светящейся микроволновке и стараюсь не думать о покалывании, оставшемся на моей коже там, где только что была холодная рука Рейн. Глухое металлическое бряцанье и повторяющиеся хлопающие звуки стиральной машины сигнализируют о ее возвращении. Рейн молча стоит рядом со мной, наши желудки урчат в унисон, когда мы смотрим, как наши мясные полуфабрикаты крутятся под галогенными лампами.

Затем один оглушительный раскат грома все останавливает. Одновременно со вспышкой, дом дрогнул и погрузился во тьму. Кружение прекратилось. И те, ранее мигавшие числа на микроволновке исчезли навсегда.

– Дерьмо, – я открываю дверь и вытаскиваю нашу еду. Она все еще холодная на ощупь, но, по крайней мере, кажется оттаявшей.

Порыв ветра врывается в разбитую заднюю дверь.

Рейн обхватывает себя руками и начинает дрожать.

– Есть... – я собираюсь сказать «у твоего парня», но в последнюю минуту останавливаюсь. – А в этом доме есть камин?

Рейн кивает, глядя на своего кукурузного пса, как на любимого члена семьи, подключенного к системе жизнеобеспечения.

– Он выкарабкается, – поддразниваю я, пожимая ее плечо. За это получаю шлепок по руке.

Черт, как больно. Я мысленно делаю пометку попросить Рейн наложить повязку сегодня вечером. Моя пулевая рана начинает пульсировать, как гадина.

Я хватаю зажигалку, брокколи и бутылку водки и следую за Рейн из кухни, сосредоточившись на ее круглой попке, а не на имени над ней. Гостиная со сводчатым потолком обставлена клетчатой мебелью и украшена головами обезглавленных животных. Не совсем в моем вкусе, но камин хороший. Он большой, каменный; внутри настоящие дрова, а не эта фальшивая газовая хренотень.

Я кладу все на камин и беру с кофейного столика журнал «Филд энд стрим». Вырвав несколько страниц, скручиваю их трубочкой и поджигаю конец. Рейн сидит, скрестив ноги, на ковре рядом со мной, стараясь оттянуть джерси ниже к ногам. В одной руке она держит корн-дог, в другой – бисквиты.

– Просто, чтобы ты знала... – говорю я, прижимая самодельный факел к самому маленькому кусочку дерева, пока он не загорелся. – мой больше.

Рейн хмурит тонкие брови, глядя на меня, а потом заливается смехом, когда я перевожу взгляд с ее лица на сосиску в тесте.

Черт. Тащусь от этого звука.

– Почему ты в таком хорошем настроении? – она улыбается, когда я беру у нее еду и кладу на очаг, чтобы согреть.

– Потому что я собираюсь сожрать все эти бисквиты.

И потому, что никто не собирается меня убить.

И еще, потому, что сегодня я могу спать в настоящей кровати.

И потому, что я видел твои сиськи... дважды.

– Все это время я думала, что ты придурок, а оказалось, ты просто был голодным?

– О, я все еще придурок. – Хватаю водку с камина и прижимаю ледяную бутылку к ее бедру, просто чтобы подтвердить свою правоту.

– Аааа! Ладно, ладно! Ты, по-прежнему придурок! – кричит она, отталкивая ее.

Я усмехаюсь и откручиваю крышку, салютуя горлышком Рейн, перед тем, как делаю глоток. Водка пошла хорошо. Острые моменты дня стали сглаживаться.

Протягиваю бутылку Рейн, но в последнюю секунду отдергиваю ее.

– Только глоток, ладно? Ты сидишь на этом гидро-дерьме, и последнее, что мне нужно, это чтобы тебя вырвало или ты умерла.

Рейн улыбается, принимая мое предложение, и что-то теплое разливается у меня в груди, что не имеет ничего общего с камином или алкоголем. Когда смотрю, как ее веки трепещут, закрываясь, и красивые розовые губки обхватывают морозную стеклянную бутылку, чертовски хочу, чтобы это был я. Любая часть меня. Каждая часть меня.

– Хватит, – рявкаю я, выхватывая водку у нее из рук.

Она смеется и кашляет в запястье.

– Боже, как я ненавижу водку!

– А что еще ты ненавидишь? – спрашиваю, на удивление заинтересованный в том, чтобы узнать больше о своем новом приобретении.

Я открываю пакет с брокколи и кладу его на ковер перед нами. Рука Рейн ныряет внутрь, вытаскивая пригоршню маленьких зеленых «деревцев».

– Я чертовски голодна, – бормочет она, запихивая одну в рот.

– Ты не ответила на мой вопрос

Она пожимает плечами:

– Даже не знаю... все? – Вижу, как радость покидает ее лицо, когда она смотрит на огонь. – Все это. Этот город, кошмары, то, что они заставляют людей делать, ожидая смерти. Я ненавижу все это.

– Хочешь знать, что я ненавижу? – спрашиваю, подталкивая ее локтем. – Вообще-то, это скорее – кого.

– Кого? – хрипит она, сглатывая комок в горле.

– Тома Хэнкса.

– Тома Хэнкса! – голосит Рейн и пихает меня в ногу. – Никто не ненавидит Тома Хэнкса! Он самый славный парень в Америке!

– Херня, – говорю я, наклоняясь вперед, чтобы пошевелить поленья кочергой. – Это всего лишь игра. Я на это не куплюсь.

Рейн хрюкнула опять – от этого она захохотала еще сильнее, и понимаю, что так весело мне уже очень давно не было. Тыкаю один бисквит в очаге и решаю, что наш ужин достаточно горячий.

Вдалеке гремит гром, когда я протягиваю кукурузного песика на палочке Рейн. Она усмехается и откусывает верхушку.

– Какое варварство, – ежусь в притворном возмущении.

Мы оба замолкаем, вдыхая запах еды. Минуты тянутся, и я почти вижу, как наши мысли собираются мрачной тучей прямо на ковре между нами, тяжелые и темные.

Грязные – мои.

Интересно, сколько маленьких придурков из старшей школы засунули свой член в этот идеальный рот? Сколько из них были приглашены и сколько просто воспользовались разок красивой малышкой? Интересно, что бы Рейн сейчас делала, если бы я не вытащил ее из «Бургер Пэлас»? Что бы делала, если бы кошмары не начались? Вернется ли она домой посреди ночи или проведет все это время здесь, со мной?

Щеки Рейн, полные еды, розовеют, когда девочка ловит мой пристальный взгляд.

– Что? – спрашивает она обеспокоенно, смахивая невидимые крошки со рта.

– Я просто пытаюсь понять тебя.

– Удачи. Я пытаюсь уже много лет. – Рейн пальцами снимает с палочки последний кусочек корн-дога и кладет в рот.

– Какой ты была в старших классах?

– Без понятия, – она пожимает плечами, – блондинкой.

– Блондинкой? – хмыкаю я.

– Это было единственное, в чем я была хороша. Быть блондинкой. Быть красивой. Быть идеальным маленьким трофеем. Я не была по-настоящему общительной, поэтому большинство людей просто считали меня заносчивой сукой, но оценки у меня были хорошие. Моя мама гордилась мной. Я встречалась со звездой баскетбола и каждое воскресенье ходила в церковь. Ну, знаешь, вся эта фигня, обычная в провинциальных городках.

Пока она говорит, я смотрю на нее и начинаю видеть проблески настоящей Рейнбоу. Тушь размазалась у нее под глазами. Проглядывают полдюйма светлых корней, которые я никогда раньше не замечал. Вижу убийственные изгибы, которые она прятала под всей этой мешковатой одеждой. Яркая привлекательная Рейнбоу превратилась в безбашенную Рейн.

Но обе они не являются настоящей Рейнбоу. Рейн скрывает себя под масками.

Я щелкаю пальцами, когда до меня доходит:

– Ты хамелеон.

Рейн бросает на меня обиженный взгляд:

– Что, я ненастоящая?

– Нет. Ты приспосабливаешься – меняешь свой внешний вид, чтобы соответствовать окружающей среде, ради выживания, как хамелеон.

Рейн закатывает глаза в ответ:

– А ты кто?

– Я? – показываю на себя бутылкой водки. – Я хорошо разбираюсь в людях, – подмигиваю ей и делаю еще глоток. Жидкость обжигает. Морщусь и закручиваю колпачок. – Наверное, это побочный результат смены дома каждые шесть-двенадцать месяцев.

Я ставлю бутылку на ковер рядом с собой, но, когда снова смотрю на Рейн, она уже не смотрит на меня. Девочка смотрит на палочку от корн-дога в руках.

– Уэс? – спрашивает она, вертя деревяшку между пальцами.

– Да?

Рейн бросает палочку в огонь. Она вспыхивает синим, когда загорается, вероятно, из-за всех этих гребаных консервантов и химических добавок.

– Что случилось с твоей сестрой?

Блять.

Я сглатываю и решаю просто сорвать пластырь.

– Она умерла от голода.

Я это сделал. Двигаемся дальше.

Глаза Рейн широко раскрываются, она поворачивается ко мне лицом.

– Что? – она мотает головой, морщит лоб в замешательстве. – Как?

– Пренебрежение, – я передергиваю плечами. – Ей было всего восемь месяцев. Моя мама была наркоманкой и едва могла позаботиться о себе, а наши отцы оба были вне игры. Мне удалось добраться до школы и поискать еду в мусорном контейнере позади «Бургер Пэлас», но я никогда не думал о том, чтобы накормить свою сестру. Она была еще младенцем, понимаешь? Я даже не думал, что она ест пищу.

– О боже, Уэс.

У Рейн открывается рот и кажется, что она собирается сказать что-то еще, но я обрываю ее:

– Она все время плакала. Без перерыва. Я играл в лесу или дома у друзей при каждом удобном случае, чтобы не слышать ее. А потом, в один прекрасный день, плач просто... прекратился.

Я помню облегчение, которое испытал, а затем ужас, обнаружив ее безжизненное тельце, лежащее лицом вверх в своей кроватке.

– Полицейские приехали, когда я позвонил 911, и это был последний раз, когда я видел свою маму. Мой соцработник сказал, что я могу навестить ее в тюрьме, но...

Качаю головой и смотрю на Рейн, ожидая обычные соболезнования. Мне очень жаль. Это просто ужасно. Бла, блять, бла. Но она даже не смотрит на меня. Девочка снова смотрит на огонь, находясь за миллион миль отсюда.

– Моя мама тоже забеременела, когда мне было лет восемь или девять.

Мой желудок сжимается. Рейн никогда не упоминала о том, что у нее есть младший брат, поэтому я почти уверен, что у этой истории нет счастливого конца.

– Я была так взволнована. Мне нравилось играть с пупсами, и скоро у меня появился бы настоящий, с которым можно было бы играть каждый день.

– У нее случился выкидыш? – спрашиваю, надеясь, на утвердительный ответ.

Рейн качает головой.

– Мой папа становится очень злым, когда пьет. Отец никогда не дотрагивается до меня, но иногда, когда он становится таким, моя мама…

Рейн вдруг становится такой тихой. Как будто кто-то выключил ее. Она замолкает. Она перестает дышать. Она даже перестает моргать. Она просто смотрит в этот проклятый огонь, и вся краска сходит с ее лица.

– Рейн…

Она накрывает лицо ладонями, и я знаю, что в любую минуту начнется раскачивание и выдергивание волос.

Вот дерьмо.

– Эй, – я кладу руку на ее оголенное плечо, но она отстраняется от меня, – скажи мне, в чем дело.

Она крутит головой, слишком сильно.

– Ничего, – лжет она, заставляя себя встретиться со мной взглядом. – Я просто... Мне очень жаль твою сестру, – печаль в ее голосе искренняя, но, когда она зевает, это чертовски фальшиво. – Я так устала. Пожалуй, пойду спать, ладно? – Рейн даже не дожидается моего ответа, а практически выбегает из комнаты.

Какого хрена?

Я слышу, как в коридоре хлопает дверь, но не кричу. По крайней мере, пока нет. Уверен, она слишком занята вытряхиванием маленькой белой таблетки из оранжевой бутылочки.

Пофиг. Я не собираюсь преследовать эту сумасшедшую задницу. Буду сидеть прямо здесь, наслаждаться огнем, выпью всю водку и вырублюсь нахуй.

Я делаю большой глоток из ледяной бутылки и слышу звуки музыки, доносящиеся из коридора.

Ну и что? Может быть, она засыпает, слушая музыку.

Затем я узнаю песню – «Stressed Out» группы «Двадцать один пилот».

«Двадцать один пилот».

Она в его комнате, слушает его музыку, одета в его одежду, как будто она все еще принадлежит ему. Но она не принадлежит, и ей давно пора это понять.

Подпитываемый тремя, четырьмя или шестью рюмками водки и непредсказуемым поведением Рейн, которое, очевидно, заразительно, я встаю и топаю по темному коридору, в котором она исчезла, злясь, что мои босые ноги не создают никакого грохота на потертом ковре. Я хочу, чтобы она слышала мое приближение. Хочу, чтобы от моих шагов дрожали стены.

Это дерьмо закончится прямо сейчас.

Моим глазам требуется секунда, чтобы привыкнуть к темноте. Я вижу три двери в коридоре – только одна закрыта. Подхожу прямо к ней и сильно толкаю. Музыка становится громче, когда дверь распахивается, и там, сидя со скрещенными ногами в центре голого матраса, Рейн, раскачивается и смотрит на светящийся mp3-плеер в руках.

– Вставай, – кричу я.

Рейн подскакивает. Ее лицо поворачивается ко мне, но она не двигается.

– Я сказал, вставай нахуй! – мой голос гремит в крошечной спальне этого «Как-его-там» придурка, но не пытаюсь сдержать его. Даже не думаю, что могу прямо сейчас.

Я в ярости оттого, что смотрю на девятилетнюю версию себя в ее потерянных глазах, и мне хочется выбить это из нее. Я в бешенстве, что ей что-то причиняет боль, а она не позволяет мне избавить ее от этого. Но больше всего меня бесит, что не нашел девчонку достаточно быстро, чтобы, в первую очередь, предотвратить происходящее.

Рейн вскакивает, встает рядом с кроватью со светящимся плейером в руках и смотрит на меня. Она не плачет, не убегает. И впервые с тех пор, как я увидел ее, ждет своего следующего приказа, как хороший маленький солдат.

– Мне нужно, чтобы ты сейчас же кое-что прояснила в своей хорошенькой маленькой головке, – я делаю два шага в ее направлении и указываю пальцем прямо ей в лицо. – ВСЕ БРОСАЮТ.

– Я не знаю, что происходит с твоей семьей, и, честно говоря, это не имеет значения, потому что люди преходящи. Все, кого ты любишь, все, кто причиняет тебе боль – все они уйдут, тем или иным путем. Они могут умереть, их могут посадить в тюрьму, или они могут просто выбросить тебя, как только узнают, какой ты неудачник, но они... БУДУТ... ПОКИДАТЬ... тебя. – Я опускаю руку и делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

Качая головой, подхожу к ней и продолжаю чуть менее убийственным тоном.

– Наше дело – это посылать их нахуй и выживать. Вот и все, Рейн. Это наша единственная задача. Мне потребовалось двадцать два года, чтобы понять эту истину, и я хотел бы, чтобы у тебя тоже было двадцать два года, чтобы принять ее, но их нет. У тебя есть два гребаных дня. Так что мне нужно, чтобы ты была мужиком, потому что я не могу делать свою работу без тебя, – эмоции вырвались наружу и начали душить меня, мой голос сорвался.

Рейн качает головой, когда начинает играть новая песня.

– Это неправда, – голос у нее тихий, но твердый, – потому что я не брошу тебя.

Певец умоляет спасти его мрачную, черную душу, но она бросает его12 на кровать и зарывается лицом в мою мрачную, черную душу.

Малышка прижимается к моей обнаженной груди и заставляет чувствовать себя так, словно с меня заживо сняли кожу. Я всего лишь голое мясо в ее руках. Мои чешуя, мех, кожаная шкура – все было содрано. Прикосновение Рейн проникает сквозь каждый слой защиты, которая, как мне казалось, у меня была, достигая мест, которые никогда не видели дневного света. Ненавижу это чувство. Каждый мускул моего тела напрягается от боли, но я все равно прижимаю малышку к себе. Обхватив руками теплое, соблазнительное тело, провожу рукой вверх по ее спине и пропускаю пальцы во влажные и короткие волосы.

– О, я знаю, что ты меня бросишь, – рычу я, отводя ее голову назад, лицом к себе. – Так что до тех пор буду… использовать тебя.

Рейн встает на носочки в тот самый момент, когда я стремительно приближаюсь к ее приоткрытым губам, и наши рты сталкиваются, как два поезда при крушении. Наклоняю голову и погружаю язык в ее рот, не в силах насытиться. Я слишком крепко хватаю сучку за волосы, но не могу отпустить. Вместо этого просовываю другую руку под печальное подобие одежды и сжимаю ее полную, круглую попку. Мое сердце отбивает в груди, когда я проглатываю ее ответный стон.

Руки Рейн скользят вверх по моей спине и по груди, вокруг грудных мышц и обхватывают шею. Чувствую, как твердые, будто камешки, соски прижимаются ко мне. Стягиваю майку этого ублюдка через голову и бросаю на пол. Я едва вижу крошку в темноте, но мне это и не нужно. Мои руки изучают ее изгибы, пробегая по каждому квадратному дюйму тела, покрытого гусиной кожей. Она дрожит, пока я мну идеальные сиськи, и когда прерываю наш поцелуй, чтобы взять в рот один дерзкий, нуждающийся сосок, ее рука тянется ко мне.

Рейн обхватывает меня через шелковистую ткань спортивных шорт, которая и так уже была натянута и изо всех сил пыталась сдержать то, что малышка сделала со мной. Мой член в полной боевой готовности. Он набух и пульсирует в ее руке. Она мягко придерживает мою голову у своей груди. Ее прикосновение такое нежное. Оно вызывает еще одну волну эмоций, сдавливающую мое горло. Мне больно, когда она трогает меня. Она убивает меня.

И я позволяю ей делать это.

Рейн скользит рукой вверх и вниз по моей длине через тонкую ткань, пока я сосу и облизываю языком – ублажаю другой сосок. Ее кожа реагирует на каждый мой выдох. Возвращаюсь к ее губам, глажу руками полную задницу и дразню скользкие складочки. Малышка мурлычет так сладко, что каждый нерв в моем теле вибрирует, как гитарная струна.

Рейн погружает пальцы за пояс шорт и опускает их ниже, осторожно высвобождая меня. Затем ее губы с той же осторожностью перемещаются от моего рта к подбородку, прокладывая дорожку из медленных поцелуев вниз по шее и груди. Она делает шаг назад и опускается все ниже. Все, что я могу делать, это стоять здесь и позволять ей кромсать меня. Линия ее поцелуев для меня, как след от скальпеля. Малышка срезает слой за слоем, раскрывая мою непривлекательную сердцевину и делает вид, что ей нравится то, что она видит.

Но ей не нравится. Никому никогда не нравилось и не понравится.

В ту секунду, когда она опускается на колени, как раз перед тем, как взять мой член в свой лживый ротик, я хватаю ее за волосы и оттягиваю голову назад, лицом к себе.

– Ты не должна этого делать, – сиплю я. И в этот раз потрясенно осознаю, что имею в виду именно это.

Я хочу быть внутри нее, но не так. Так постоянные клиентки баров стараются мне угодить. Туристки, студентки и пьяные разведенки. Они опускаются на колени и смотрят на меня, как порно звезды, пока отсасывают, чуть ли, не умоляя влюбиться в них.

У них у всех патология. Это девушки недолюбленные или брошенные своими отцами.

У этой сучки тоже есть такие проблемы. И вот, она смотрит на меня своими большими глазами, полными отчаяния, собираясь засунуть мой член себе в рот, чтобы угодить мне… также, как все они.

– Ты не хочешь... – голос Рейн затихает, когда я тоже опускаюсь на колени.

Обхватив ее снизу за ягодицы, тяну девочку вперед, раздвигая ей ноги, пока она не садится мне на бедра. Ее сиськи прижимаются к моей груди, губы снова касаются моих губ, и я держу эту пухлую круглую попку обеими руками.

– Идеально, – шепчу я.

Рейн улыбается мне в губы, когда начинает скользить своей влажной киской по всей моей длине. Я стираю эту улыбку. Сминаю ее и проглатываю. И чувствую, как она пылает внутри меня, как огонь, освещая вещи, которые, как я думал, потеряны навсегда.

Я бы не хотел о них вспоминать.

Не хочу заставлять ее заниматься сексом. Черт, даже не знаю, делала ли она это раньше. Но когда Рейн пропускает пальцы в мои волосы, аккуратно обхватывает мою голову руками и со вздохом опускается на меня, я вдруг чувствую себя неопытным. Это не секс. Это настолько далеко за пределами секса, что я даже не знаю, где нахожусь.

Знаю только, что это ранит. Давление повсюду. Мне кажется, что моя грудь вот-вот взорвется. Голова раскалывается. Глаза горят так, будто на меня прыснули из перцового баллончика. И мои яйца уже окаменели в ответ на теплый прием Рейн.

Обнимаю ее за талию и пытаюсь принять все, что она дарит мне, даже если это пронзает меня до костей. Я пытаюсь отдать ей то же, но чувствую себя неуклюже и нескоординированно. Не знаю, как делать то, что она делает. Я даже не знаю, осталось ли что-нибудь от меня, чтобы отдать.

Рейн не боится, когда принимает меня полностью, с трудом продвигаясь по члену и обжигая меня своими напалмовыми поцелуями. Как будто она это делала уже сотни раз. И тогда я понимаю, что так… и было.

В этой самой комнате.

С кем-то другим.

Рейн не занимается любовью со мной. Она занимается любовью с ним.

Давление, которое я чувствовал, внезапно исчезает. Снова могу дышать. Опасности нет. Мне ничто не угрожает. Это просто сделка – секс в обмен на небольшую ролевую игру в бойфренда.

Ну, это чертовски плохо. Потому что, если Рейн захочет потрахаться с кем-то, ей придется ограничиться мной.

Схватив лживую сучку за задницу обеими руками, я встаю на колени и смеюсь, когда она визжит и обхватывает меня руками и ногами. Поднимаюсь и бросаю девчонку на матрас, переползаю через нее, как хищник, задевая mp3-плеер, который падает на пол.

Певец плачет о какой-то девушке, которая оставила дыру в его сердце. Мне жаль этого парня. Он действительно не должен был позволять себе так привязываться.

Я нависаю над ней осторожно, чтобы не прикоснуться к телу и вставляю член в ее тугую щелочку. Это все, что она получит от меня.

Я извлекаю выгоду из этих отношений и сегодня вечером использую девочку для секса. Ролевая игра в бойфренда не включена.

В тот момент, когда я быстро вхожу в нее, Рейн обвивает мою талию своими ногами, обнимает руками шею и переплетает свои пальчики сзади.

– Иди сюда, – шепчет она, притягивая меня к себе, и слыша хрипоту в ее голосе, я не в силах бороться и… опускаюсь на локти, чтобы поцеловать крошку.

Губы Рейн возмутительно нежные. И ее прикосновения тоже. Я вбиваюсь в нее, надеясь, что она поймет намек и перестанет притворяться, но сучка полна решимости воплотить эту фантазию в жизнь. Я уже собираюсь перевернуть ее и взять сзади, когда одно-единственное слово резко останавливает меня.

– Уэс…

Уэс.

Не имя «Как его там» недоумка.

Уэс.

– Да? – говорю я надтреснутым голосом, и эта чертова удавка снова затягивается вокруг моего горла.

Руки Рейн нежно гладят мои щеки.

– Как твое имя? Твое полное имя?

Жаль, что не вижу ее лица. Хотел бы я видеть то же искреннее любопытство в этих больших голубых кукольных глазках, которое слышу в ее голосе.

– Уэссон Патрик Паркер, – сглатываю, но петля сжимается.

– Я предполагала, что тебя могут звать Уэссон, – Рейн надавливает своими маленькими ножками на мою задницу и приподнимает бедра, возвращая меня на небеса.

– А твое? – с трудом выдавливаю я, вталкивая член как можно дальше.

– Рейнбоу Сон Уиллиамс

Я медленно отступаю, дюйм за дюймом, и снова вталкиваю член.

– Что оно означает?

Рейн тихо стонет и обнимает меня за спину. Обнимаю ее за плечи и ложусь на нее, гадая, чувствует ли она, как колотится мое сердце, также, как это чувствую я.

– Это название песни той группы, «Америка», из 70-х годов, – Рейн утыкается лицом мне в шею и целует меня. – Вообще-то она довольно грустная. Это о девушке, которая заснула на радуге, прячась от листьев, раздуваемых ветром и несбывшихся надежд.

Я приподнимаюсь на локтях и смотрю в зеркальные озера ее глаз.

– Похоже на тебя, – смотрю, как появляются морщинки в уголках, когда моя девочка улыбается, и прежде чем она успевает сказать еще хоть слово, я встаю на колени и подтягиваю свою куколку к себе. Рейн снова садится на мой член, держу ее попку в руках, приоткрытые губы на моих губах, и она пробегает пальчиками по моим волосам.

Охуенно.

Теперь ее движения стали менее нежными. Более отчаянными. Мои – менее неуклюжими, более смелыми. Рейн покусывает мой язык зубами, скользя вверх и вниз по члену. Я шлепаю ее по заднице и ухмыляюсь, когда она дергает меня за волосы в ответ. И когда малышка снова стонет мое имя, я, черт возьми, знаю – это не то, что киска делала в темноте с «Как-его-там» ушлепком. Это то, что она делает со мной.

– Уэс, – умоляет Рейн, задыхаясь, когда ее задница ударяется о мои бедра, и маленькая узкая дырочка сжимает меня еще сильнее.

– Уэс…

Рейн насаживается на меня, и я ощущаю рельефную стенку ее вагины, натирающую мой член. Чувствую то, чего никогда не испытывал прежде. Мое имя на ее губах, и голова у нее в руках. Это потрясает меня. Мое сердце разрывается, когда сжимаю ее задыхающееся, извивающееся тело в своих руках. И точно, как спел этот ублюдок из «Двадцать одного пилота»: «Испытаю это снова, потому что я так хочу». Я хочу ее. Но как могу удержать малышку, если все, блять, уходят.

Делаю резкие толчки бедрами, и мои яйца болят, когда я толкаюсь в нее. Знаю, что должен выдернуть. Всегда выдергиваю. Но, когда по члену проходит импульс, и он напрягается внутри ее сжимающихся и разжимающихся мышц, я просто... не могу, не в этот раз. За всю мою поганую жизнь ничто не казалось мне более правильным, поэтому решаю позволить себе это. Я эгоистичный ублюдок и хочу этого.

Я хочу Рейн.

С последним рывком крепче обвиваю руками ее талию и сливаю все, что у меня есть, в девочку, которую только вчера встретил. Когда мой член дергается и впрыскивает теплую сперму внутрь ее все еще дрожащего тела, давление в груди и петля вокруг горла исчезают, заменяясь чем-то теплым, пушистым и совершенно незнакомым – надеждой.

корн-дог9 – сосиски, покрытые слоем теста из кукурузной и пшеничной муки, часто на палочках; дословно – кукурузная собака

джерси10 – майка из шелковой вязаной материи

тринадцать зарубок11 – такие черточки относятся к унарной системе счисления, в которой используется единственная цифра – 1

его12автор имеет в виду mp3-плейер


ГЛАВА XVI

22 апреля. Рейн


– Этот похож на кексик, – я улыбаюсь и прищурившись гляжу на послеполуденное небо.

Мы с Уэсом лежим на красно-белом клетчатом одеяле посреди заросшего поля Олд Мэн Крокерс и смотрим, как мимо проплывает парад облаков. Он притягивает меня к себе и целует не глядя. Я чувствую, как молнией во мне вспыхивает желание.

– Ты меня умиляешь... потому что это явно эмодзи собачьего дерьма.

– О Боже мой! – хихикаю я. – Ты прав!

– Я знаю, – Уэс пожимает плечами. Моя голова на его плече поднимается и опускается вместе с его движением, – я всегда прав.

– Как ты думаешь, что это такое? – спрашиваю я, указывая на проплывающее мимо пятно в форме человека.

Уэс срывает травинку и начинает вертеть ее между пальцами.

– То, похожее на парня, держащего топор над плюшевым мишкой? Должно быть, это Том Хэнкс. Чертов ублюдок.

Я фыркаю и прикрываю рот рукой.

– Ты знаешь, что хрюкаешь, как поросенок? – дразнит Уэс.

– А ты знаешь, что жрешь, как свинья? – парирую я.

– Похоже мы созданы друг для друга. – Уэс берет мою руку со своей груди и надевает мне на безымянный палец травинку, свернутую в колечко.

У меня перехватывает дыхание, когда я шевелю пальцем в воздухе, почти веря, что кольцо сверкнет на солнце, как бриллиант.

Я приподнимаюсь на локте и улыбаюсь, глядя в его прекрасное лицо, пытаясь понять, как кто-то, с внешностью модели с постера из спальни девочки-подростка, может думать, что создан для меня.

Уэс тоже приподнимается, копируя меня, и оставляет сладкий поцелуй на моих улыбающихся губах.

– Я не могу дождаться, когда все это дерьмо закончится, и останемся только ты и я.

Он целует меня снова, медленнее и глубже, посылая электрический разряд прямо между моих ног. Не знаю, тащу ли я его на себя вверх или он меня – вниз, но каким-то образом снова оказываюсь на спине на этот раз с Уэсом, нависающим надо мной. Его волосы падают ему на лицо, как занавес, защищая нас от солнца.

– Я тоже не могу дождаться, – отвечаю я с распухшими губами и раскрасневшимися щеками. – Когда все закончится, мы пойдем найдем особняк... наверху, на холме... и нарисуем ужасные портреты друг друга на всех стенах.

Уэс прижимается губами к моей шее, чуть ниже уха, и шепчет:

– Что еще мы сделаем?

Он целует меня там. Потом чуть ниже. Потом еще чуть ниже. Нежность и податливость его губ в сочетании с прикосновением грубой щетины заставляют мои пальцы загибаться и закручивать одеяло.

– Ах... – я пытаюсь думать, но это трудно, когда язык Уэса скользит по моей ключице. – Мы должны найти колесно-гусеничный вездеход... и расчистить шоссе... и гнать так быстро, как только можем.

Уэс пробирается к моему плечу, заставляя соскользнуть тонкую бретельку моего сарафана, попавшуюся ему пути.

– А что еще? – лепечет он, прижимаясь к моему воспаленному телу.

Кончики пальцев Уэса касаются моей кожи, когда он спускает бретельки моего платья до локтей. Тонкая желтая ткань сползает с моей груди, и Уэс следует за ней, оставляя след из поцелуев.

– Я...

Дальше даже уже не понимаю, что говорю. Мои мысли путаются, и внимание полностью сосредоточено на колюще-мягком ощущении этого прекрасного мужчины. Я протягиваю руку, чтобы погладить его шелковистые волосы и говорю первое, что приходит на ум.

– Хочу, чтобы ты научился управлять самолетом, – задыхаюсь, когда его любопытный язык кружится вокруг моего обнаженного соска, – и отвез меня туда, где я никогда не была.

– Куда, например? – спрашивает он, продолжая свой спуск, стягивая мое платье и целуя мой живот, забывая о запретах.

– Туда, где... ветряные мельницы... и цветочные сады... и... и маленькие домики с соломенными крышами. – Я непроизвольно выгибаю спину, чувствуя, как кончиком пальца Уэс проводит по моим складочкам поверх кружевных трусиков.

«Это рай для моей души», – думаю я, чувствуя тепло солнца на своей коже и нежные прикосновения Уэса все это время.

Это единственное объяснение. Я умерла, и это моя награда за то, что позволяла маме таскать меня в церковь все эти годы.

– А что ты будешь делать, когда мы останемся вдвоем? – спрашиваю, глядя вниз на свое тело.

Уэс поднимает свои глаза мшисто-зеленого цвета, порочно прищуренные и прикрытые дерзкими темными бровями.

– Вот это, – говорит он, прежде чем исчезнуть у меня под платьем.

– Рееейнбоооу! – голос, такой же знакомый, как и имя, которое слышу, проносится мимо нас на ветру.

Мама?

Я сажусь и выглядываю из-за высокой травы. Мама стоит на нашем крыльце через дорогу, прижав руки ко рту, как рупор.

– Реееейнбоооу! Пора домой!

– Мама! – я изо всех сил пытаюсь натянуть платье – мне не терпится подбежать к ней.

Я так по ней скучала. Но когда встаю, земля начинает сотрясаться. Я хватаюсь за Уэса для устойчивости, когда трава вокруг нас высотой по колено выстреливает вверх. За считанные секунды она вырастает до высоты Уэса, запирая нас в клетку. Звук чего-то рвущегося привлекает мое внимание к нашему одеялу, которое разделяется посередине, и еще больше травинок вырывается из земли, разделяя нас, как прутья тюремной камеры.

– Нет! – кричу, хватая Уэса обеими руками. Я тяну его на свою сторону одеяла как раз перед тем, как последний травяной стержень вырывается из земли.

Тяжело дыша, я смотрю на его лицо, ожидая увидеть гнев или замешательство, или выражение сосредоточенной решимости, которое он напускает на себя, когда пытается скрыть свои чувства от меня, но там... ничего.

Его черты спокойны, как у восковой фигуры, а глаза смотрят сквозь меня, когда он открывает рот и говорит:

– Пора домой, Рейн.

Он медленно поднимает руку и указывает на что-то позади меня. Я оборачиваюсь и вижу, что сбоку от нашей травяной – в шесть футов высотой камеры открылась тропинка.

Облегченно выдыхаю и тяну все еще протянутую руку Уэса, но его ноги словно приросли к Земле.

– Ну же! – кричу я, снова дергая ее. – Я не оставлю тебя здесь!

– Все оставляют, – повторяет он свою мантру монотонным голосом.

Я чувствую себя так, словно нахожусь в стране Оз, а он – Страшило, знакомый и растерянный, бездумно отталкивает меня от себя.

– Реейнбооооу! – мамин голос звучит дальше.

Нам нужно идти.

– Давай! – я снова дергаю Уэса за протянутую руку на этот раз достаточно сильно, чтобы заставить его ноги двигаться.

Мы ступаем на узкую тропинку, и мне приходится тащить его за собой каждый шаг пока тропинка не расходится.

Дерьмо!

Я окидываю взглядом обе тропы, замечая, что каждая из них ведет к другой развилке.

– Подними меня, – говорю, вставая позади Уэса и кладя руки ему на плечи.

Он автоматически делает, как я просила, подставляя мне руку, как ступеньку для ног, чтобы взобраться ему на спину. Когда поднимаюсь и смотрю поверх травы, мой желудок сжимается. Поле Олд Мэн Крокерс превратилось в гигантский запутанный лабиринт. Я все еще вижу маму, стоящую на крыльце через дорогу, прикрывающую глаза от солнца и высматривающую меня в поле, но мне кажется, что она теперь в два раза дальше.

– Мама! – выкрикиваю я, размахивая руками над головой. – Мам! Мы Здесь!

Что-то привлекает ее внимание, но это не я. Земля снова содрогается, когда поворачиваюсь, чтобы проследить за направлением ее взгляда. Я с изумлением смотрю, как в центре поля вырастает зеленый стебель, толстый и высокий, как телефонный столб. Как только он достигает своей высоты – расцветает.

Я ожидаю, что меня ослепят бархатистые лепестки или пальмовые листья размером с водные горки, но вместо этого стебель раскрывается и выпускает единственное черно-красное знамя, которое разворачивается до самой земли.

Мое сердце опускается вместе с ним, приземляясь в кислотную ванну моего желудка без единого всплеска.

Из дрожащей земли вырастают еще три стебля. На них расцветают еще три зловещих знамени, на каждом – очередная фигура в капюшоне верхом на лошади.

И дата, написанная сверху крупным шрифтом.

– Уэс, какой сегодня день? – я плачу, уже зная ответ, но молюсь о чуде.

Его тело неподвижно, и он отвечает мне бесстрастным голосом:

– 23 апреля, конечно, а что?

– Давай! – кричу я, хватая его за плечо и указывая на свой дом. – Беги, Уэс! Беги! – Я смотрю, как моя мать отшатывается от дьявольских знамен, пятится назад в дом и недоверчиво качает головой. – Она собирается уйти, Уэс!

– Все уходят, – повторяет он снова, а его ноги приросли к месту.

– Заткнись! – кричу я, ударяя его так сильно, как могу и попадаю ему в голову сбоку. Мне кажется, что я ударила подушку, но, когда смотрю вниз, голова Уэса лежит на его плече, а солома торчит из огромной дыры сбоку в шее.

– Ох, Уэс, – всхлипываю я, пытаясь засунуть солому обратно. – Мне жаль. Мне очень жаль. – Я поднимаю его голову на место и крепко держу ее руками. Осознаю, что его некогда блестящие каштановые волосы превратились в ломкую солому, а кожа – в бежевую мешковину.

Земля снова содрогается.

Я боюсь смотреть, но все равно поворачиваю голову. Там, на краю поля стоят четыре черных коня – восемь футов в холке; из их раздувающихся ноздрей клубится дым; и их безликие всадники в плащах. Однако они, похоже, не преследуют нас, и на мгновение я позволяю себе надеяться, что, возможно, поле каким-то образом закрыто для них. Выдыхаю с облегчением, но мой следующий вздох превращается в крик, когда всадник вдалеке, справа от меня, опускает свой пылающий факел на траву.

– Беги! – слово вырывается из меня, когда я заставляю Уэса двигаться, толкая, пихая и пиная его наполненное соломой тело, но он просто стоит, как пустое пугало, уставившись на стену из травы.

Я слезаю с него и дергаю его за безжизненную руку. Дым и пламя поднимаются к небу позади него, а звук мотоцикла моей матери ревет позади меня.

– Она уезжает! Ты сгоришь! Пожалуйста, Уэс! Пожалуйста, пойдем со мной!

Слезы застилают глаза и обжигают щеки, когда я смотрю в мертвые пуговичные глаза бездушного мужчины.

– Все уезжают, – бессмысленно повторяет он. Его набитый соломой мозг не способен прислушаться к разуму.

В то время, как огонь пожирает стену травы позади него, затемняя небо дымом, я полностью отрываю его руку. Солома вылетает из оторванного рукава, когда я бросаю руку в огонь и обхватываю его горящую, обжигающую талию.

– Ты ошибаешься, – рыдаю в его изодранную клетчатую рубашку, прежде чем она вспыхивает пламенем. – Я не оставлю тебя.

Жар обжигает плоть на моих руках, но я не отпускаю.

Пока не просыпаюсь.

Медленно открываю глаза, ожидая, что сильный жар исчезнет, но этого не происходит. Тело, которое я обнимаю, такое же горячее, как и в моем кошмаре.

– Уэс? – сажусь и всматриваюсь в открывшуюся передо мной картину.

Спальня Картера при свете дня выглядит еще более удручающе, чем прошлой ночью. Его открытый шкаф полон спортивного инвентаря, баскетбольных трофеев и проволочных вешалок для одежды, лежащих в беспорядке. Пустые ящики комода выдвинуты на разную длину и выглядят, как городской горизонт из небоскребов. А мужчина, с которым я спала на голом матрасе Картера, свернулся рядом со мной клубочком, дрожа, обливаясь потом и убегая от своих всадников.

Мои глаза блуждают по обнаженному телу Уэса. Лоб в морщинках и весь покрыт капельками. Сильное тело дрожит, несмотря на горячие волны, исходящие от него, а пулевое ранение демонстрирует все свое кроваво-мокнущее великолепие.

Дерьмо!

Я должна была следить за тем, чтобы рана была чистой и перевязанной. Но забыла об этом, как и обо всем остальном.

Вчерашний день пролетел так быстро, – пытаюсь объяснить себе. Все вокруг сходило с ума из-за спущенной шины, грозы, пребывания в этом доме и...

Я чувствую, как мои щеки горят, а уголки рта приподнимаются, когда вспоминаю, что еще мы делали вчера. То, как Уэс целовал меня, словно я была его последней едой. То, как он держал меня и говорил, что это идеально. То, как он изливался в меня, заполняя пустоту, которую я когда-то считала бесконечной. Уэс показал мне прошлой ночью глубины, о которых я и не подозревала, и я счастливо утонула в них.

Уэссон.

Моя улыбка становится шире, при мысли о его имени. Я не хочу чувствовать себя счастливой после того, что вчера сделала. Что мы сделали. Хочу чувствовать себя виноватой, ужасной и отвратительной. Я только что изменила единственному парню, которого когда-либо любила... или думала, что люблю... в его собственной кровати, господи, но... как говорит Уэссон Патрик Паркер... Пошли они все нахуй. Картер оставил меня здесь умирать.

Уэс – единственный, кто заставляет меня не желать этого.

Я соскальзываю с кровати и сажусь на пол, скрестив ноги, рядом с рюкзаком. Тихонько роюсь среди еды и воды, пока не нахожу набор первой помощи, который собрала. Там полно мази и бинтов, но Уэсу нужны антибиотики и, возможно, обезболивающие. Это кровавое месиво выглядит так, что оно должно болеть намного сильнее, чем он показывал.

Я вытаскиваю оранжевую рецептурную бутылочку из переднего кармана рюкзака, куда спрятала ее, пока переодевалась. Поднеся ее к свету, с удивлением вижу, сколько таблеток у меня осталось. Оглядываясь назад, понимаю, что с середины вчерашнего дня не приняла ни одной таблетки. В этом не было необходимости. Поцелуи Уэса – это мой новый наркотик, стирающий память, и, если бы я была везунчиком, а это не так, – он бы не закончился.

Я ставлю гидрокодон рядом с аптечкой и на цыпочках иду по коридору. Не знаю, почему – чувствую потребность вести себя так тихо. Может быть, потому, что не хочу будить Уэса. Или, может быть, потому, что последние несколько лет, я старалась, чтобы меня не застукали голой в доме Картера Реншоу.

Проходя через кухню, я бросаю взгляд на камин и вдруг вспоминаю, что мы не потушили его вчера. Но пламя давно погасло, стеклянные двери плотно закрыты. Я улыбаюсь и качаю головой. Уэссон-сервайвелист. Я должна была догадаться, что он вернется сюда посреди ночи, чтобы позаботиться об этом.

Очевидно, прошлой ночью Уэс выполнил не только долг бойскаута. Я направляюсь на кухню по пути в прачечную комнату, но тут же оглядываюсь назад, понимая, что наша одежда была разложена по всем диванам, столам и полу перед камином. Я вспоминаю об отключении электричества и хихикаю, представляя себе совсем голого Уэса, вытаскивающего нашу мокрую одежду из стиральной машины и проклинающего грозу, когда он понял, что сушилка не сработала бы.

Я натягиваю клетчатую фланелевую рубашку и рваные черные джинсы, которые упаковала на сегодня, приятно удивляясь тому, насколько они сухие, и складываю остальную одежду в симпатичную маленькую стопку, а гавайскую рубашку Уэса сверху, конечно.

Прижимая к груди жесткий, сморщенный хлопок, я бегаю по дому, открывая жалюзи и проверяя ванные комнаты на наличие антибиотиков, которые нахожу практически в каждом ящике и аптечном шкафчике, которые проверяю.

«Если 23 апреля не убьет нас всех, то это сделает устойчивость к антибиотикам. А теперь прими их».

Хихикаю, когда мамино остроумное замечание, сделанное несколько месяцев назад, всплывает в памяти. Я выздоравливала после синусита, и она заботилась о том, чтобы я приняла все эти чертовы антибиотики, которые мне прописали. Мама даже смотрела подобно тюремному надсмотрщику, как я глотаю их.

Внезапно осознание реальности стирает веселую ухмылку с моего лица.

Воспоминание. Дерьмо.

Оттолкнув его, я бросаю четвертый незаконченный рецептурный пузырек на стопку одежды и иду в хозяйскую ванну, чтобы открыть жалюзи. Клочок неба, который вижу над соснами, все еще сердитый и серый, но дождь прекратился. Я сосредотачиваюсь на этом крошечном чуде – проблеске надежды, что мы сможем найти убежище сегодня.

Мы должны найти его сегодня.

Все, что у нас осталось – это сегодняшний день.

Когда я поворачиваюсь, чтобы пойти проверить Уэса, у меня вырывается крик. Пузырьки с таблетками падают на фарфор.

– Черт, – выдыхаю я, прижимая сверток к груди. – Ты напугал меня до смерти!

Высокий, мускулистый, татуированный мужчина, загораживающий мне выход, прислоняется здоровым плечом к дверному косяку.

– Ты первая напугала меня.

Он совершенно не стыдится своей наготы, но я слишком беспокоюсь о его бледном, влажном лице и синеватых, тяжелых веках, чтобы оценить вид.

– Один из всадников забрал тебя у меня. Вырвал прямо из моих объятий и... – его голос затихает, и он качает головой, избавляясь от мучительных воспоминаний. – Когда я проснулся, тебя уже не было.

– Извини, – я хмурюсь, кладя стопку одежды на край ванны.

Подхожу и обнимаю милого, сонного, обнаженного мужчину. Уэс притягивает меня к себе и целует в макушку, и я вспоминаю, какой он горячий. Слишком горячий.

– Я пошла искать тебе антибиотики, – бормочу я в его голую грудь.

Его кожа влажная и пахнет потом.

– Я допустила развитие инфекции в ране, – произнося вслух эти слова, чувствую, как тяжесть вины придавливает меня к полу. – Мне так жаль, Уэс. Я буду лучше заботиться об этом. Обещаю. Посмотри… – я отпускаю его и направляюсь к ванной, желая избежать разочарованного взгляда, которым, уверена, он смотрит на меня прямо сейчас. – Я нашла тебе лекарство.

– Так вот почему я чувствую себя дерьмово! Думал, это просто водка, – шутка Уэса ударяет меня, как пощечина.

– Ага, вот почему ты чувствуешь себя дерьмово.

Мои внутренности скручиваются, когда я беру баночки в руки и просматриваю их этикетки. Есть два кефлекса, которые вместе могут составить почти полный курс. Я подхожу к столешнице и занимаюсь тем, что складываю таблетки в один контейнер, читаю инструкцию по дозировке – все, что угодно, лишь бы не смотреть на Уэса.

Вместо этого я смотрю в открытые, безжизненные глаза двух парней, которые стреляли в него. Передо мной появляется изображение лежащих на земле бандитов – такое же ясное и чудовищное, как фотография с места преступления; их застывшие лица, красное месиво, стекло повсюду. Я убила их. Я убила двух человек меньше сорока восьми часов назад и с тех пор даже не вспоминала о них. Вздрагиваю и крепко зажмуриваюсь, цепляясь за край стола, пока хранилище дерьмовых воспоминаний наконец не забирает их обратно.

Мне должно стать легче, но нет. Мое сердце начинает колотиться, а ладони потеют. Два воспоминания менее чем за десять минут.

А что, если придут еще? А что, если…

Мне нужно принять еще одну таблетку. Две. Я не могу этого сделать...

Когда смотрю сквозь зеркало над раковиной, смутно улавливаю, как обнаженная фигура Уэса встает рядом со мной.

– Ты в порядке?

Выпрямившись, я натягиваю фальшивую улыбку и смотрю на отражение его бледного лица.

– Да, – вытряхиваю белую таблетку на ладонь и протягиваю ему.

– Просто принимай по одной каждые шесть часов, пока они... – Уэс запихивает лекарство в рот и глотает, прежде чем я успеваю закончить фразу, – не закончатся. У меня еще есть мазь с антибиотиком и бинты, но сначала нам нужно промыть твою рану.

Я чувствую, что он смотрит на меня, когда мои глаза бегают по ванной, ища что-то для отвлечения внимания. Ощущаю жар, исходящий от его тела, которое борется с инфекцией, и всему виной я. Предчувствую вопрос прежде чем он произносит его.

Мои подмышки начинают потеть.

Отлично. Теперь мы оба вспотели.

Душ. Нам нужен душ.

Бегу в душ и открываю кран.

– Я просто промою твою рану здесь, – бросаю, не поворачиваясь к нему. – Так будет проще, и мы можем воспользоваться горячей водой, пока не отключили газ, а в бомбоубежище, скорее всего, вообще нет водопровода... – я что-то несвязно бормочу. Понимаю, что говорю со скоростью мили в минуту, но ничего не могу с этим поделать. Я даже смотреть на него не могу.

Он узнает. Он разгадает все мои секреты и просто узнает.

Я не могу этого допустить. Он сам сказал: «Люди уходят, когда понимают, какой ты неудачник», – а мне нужно, чтобы он остался. Нужно, чтобы он отвлекал меня. Мне нужно, чтобы он поправился...

Расстегиваю две верхние пуговицы на рубашке, прежде чем мои руки начинают дрожать, и я просто стаскиваю ее через голову. Мой лифчик оказывает бо́льшее сопротивление. Ощущаю, что он наблюдает за мной, пока борюсь с застежкой.

– Эй, – говорит Уэс тихим и осторожным голосом, таким же, как и его шаги, когда он пересекает ванную, чтобы помочь.

Как только парень подходит ко мне, я опускаю руки в знак поражения и позволяю ему расстегнуть лифчик, сосредоточившись на том, как его пальцы касаются моей кожи.

– Дыши, хорошо? – шепчет он, отпуская мой расстегнутый бюстгальтер, который соскальзывает вниз по рукам и падает на пол. – Просто дыши.

Делаю, как он сказал, втягивая горячий воздух через нос, пока мои легкие не перестают вмещать его. Все мое тело ослабевает, когда я выдыхаю.

Руки Уэса обхватывают мышцы моей шеи с обеих сторон и сжимают почти до боли, прежде чем отпустить и переместиться на несколько дюймов вниз к моим плечам. Он сжимает и снова отпускает, двигаясь вниз к моим бицепсам. К тому времени, как его руки оказываются на моих запястьях, я уже обмякшая кукла, откинувшаяся спиной на его горячую, липкую грудь.

– Ты думаешь о том, что случилось у продуктового магазина, не так ли?

Я киваю, хотя это только верхушка айсберга. Просто камешек, брошенный на вершину горы дерьма, которую я пытаюсь удержать под водой.

– Не нужно. Ты спасла мне жизнь, убрав тех парней, и теперь делаешь тоже самое снова с помощью этого, – Уэс обводит рукой ряд оранжевых бутылочек на полке позади нас.

Его потрескавшиеся губы опускаются на мое обнаженное плечо. Он протягивает руку, чтобы расстегнуть мои джинсы. Уэс стягивает вниз мои штаны и трусики, а я прислоняюсь дрожащими руками к запотевшей двери душа и вылезаю из них.

Выпрямившись, Уэс обнимает меня сзади. Его эрекция утыкается мне между ягодиц, но его объятия не кажутся сексуальными. Такое чувство, что он пытается поддержать меня.

– Почему ты делаешь все это для меня?

Мой желудок выплескивает новую порцию кислоты, а Уэс слышит бешеный стук моего сердца, даже прижимаясь ко мне сзади.

Что мне ответить на это? Он и так уже подозревает, что я чокнутая. Что сказать, чтобы не показаться еще более безумной?

– Думаю, потому что, возможно, влюблена в тебя.

Потому что я не улыбалась целый месяц, пока не встретила тебя.

Потому что я не хочу потерять тебя.

Потому что ты – единственная причина, по которой я живу.

– Посмотри на меня.

Не дышу, когда Уэс разворачивает меня лицом к себе. Затем, сглотнув, поднимаю голову и принимаю свою судьбу. Я позволяю ему увидеть обнаженную, израненную, изуродованную девочку. У меня перехватывает дыхание от красоты Уэса, даже несмотря на то, что он болен. Его бледно-зеленые глаза с красными кругами вокруг – усталые и решительные, отчаянные и полные надежды. Его темные брови сходятся на переносице, когда он кусает нижнюю губу. Парень смотрит на меня, как на редкую головоломку, и все остальное исчезает. Понимаю, что я раба не столько таблеток, воспоминаний и страха будущего, а этого взгляда. Я бы сделала все, что угодно, отдала бы все, чтобы провести остаток своей короткой жизни, наблюдая за тем, как он смотрит на меня.

Уэс снова задает свой вопрос:

– Зачем ты это делаешь, Рейн? Почему ты заботишься обо мне?

– Потому что... мне нравится заботиться о людях? – Это не ложь. – Прошлой осенью я собиралась пойти в школу медсестер, но потом все пошло прахом. Но, учитывая, что не могу даже уберечь своего первого пациента от заражения, это, вероятно, к лучшему.

Я пытаюсь улыбнуться, но Уэс не отвечает мне тем же. Его напряженные, налитые кровью глаза мечутся туда-сюда, пока он принимает решение обо мне. Затем кивает.

– Что? – мои щеки вдруг начинают гореть, как будто это у меня жар.

– Ничего. Давай. Вода горячая.

Я моргаю, и Уэс исчезает, а на его месте струя пара из щели душевой двери.

Следую за ним и замираю при виде его головы, запрокинутой назад под струями воды. Ручейки горячей воды пересекают его грудь и стекают по впадинкам между кубиками пресса. Уэс всего в футе от меня, но кажется, что я не смогу прикоснуться к нему, даже если захочу. Он закрылся от меня, и я даже не знаю, почему.

Я чувствую, что, если бы прямо сейчас все было нормально, это та часть, где Уэс по пути к выходу сказал бы, что позвонит мне, и это была бы ложь.

Не знаю, что сделала, но я все испортила. Я дала неправильный ответ, и теперь меня избегают.

– Уэс, – мой дрожащий, сиплый голос почти полностью заглушается шумом душа. Я прочищаю горло и продолжаю, чуть громче, – Уэс.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, но вздрагивает и тихо ругается, когда грубые брызги падают прямо на его открытую рану.

Не раздумывая я протягиваю руку и накрываю ранение ладонями, защищая его от ударов.

– Просто постой так минутку, – говорю я, поворачивая его так, чтобы вода падала ему на спину и стекала по плечу, очищая рану, но не вредя ей.

Уэс дергает плечом, вырывая свою руку из моей.

– Я могу сам справиться. У вас выходной, сестра Уильямс, – говорит он язвительно. Нанося этими словами болезненный удар мне в живот.

– Ты злишься на меня?

– Неа.

Я поднимаю глаза и сразу замечаю, что надежда, которую я видела всего несколько минут назад, сменилась бетонной стеной, выкрашенной в зеленый цвет и обрамленной игольно-острыми черными ресницами, похожими на колючую проволоку.

– Я просто не хочу быть твоим маленьким пациентом, ясно? Сам могу о себе позаботиться. Я делаю это всю свою жизнь.

Вот оно.

«Я делаю это всю свою жизнь».

Никто никогда не заботился об Уэсе. Или заботились, но уж точно, не потому, что они искренне этого хотели. И не потому, что им было не все равно.

– Мне не все равно, – мои глаза расширяются, когда собственные слова достигают моих ушей. Я в панике смотрю на Уэса, гадая, услышал ли он меня. Молю бога, чтобы нет.

Уэс застывает, его нижняя губа слегка заворачивается внутрь, как будто он вот-вот начнет ее жевать. Кровь стучит в моих ушах громче, чем вода, барабанящая по его коже, пока я жду реакции, но он даже не моргает.

Черт.

Черты лица Уэса становятся жесткими. Его глаза чуть сужаются. Челюсть напрягается. Ноздри расширяются. Не могу сказать, с чем он борется. Но это пугает меня.

– Послушай меня, – цедит он сквозь стиснутые зубы. – Я не твой гребаный бойфренд, ясно? Я тот парень, который два дня назад приставил пистолет к твоей голове. Помнишь? Ты не знаешь меня, и ни хрена не любишь, и не полюбишь. Так что хватит... – Уэс качает головой и смотрит сквозь клубящийся пар, подыскивая нужные слова. – Остановись. Перестань притворяться, что тебе не все равно.

Его обвинение приводит меня в бешенство.

– Это ты перестань убеждать себя, будто мне все равно! – кричу я, сжимая руки в кулаки, когда эмоции, которые пыталась скрыть от него, всплывают на поверхность. – Перестань притворяться, будто ты такой недостойный любви монстр, когда ты самый смелый, самый храбрый, самый... самый красивый человек, которого я когда-либо встречала! – мои ногти впиваются в ладони, когда ярость переполняет меня. – И перестань притворяться, будто я здесь только потому, что ты меня похитил. Ты не похищал меня, и знаешь это сам. Ты спас меня, Уэс. И каждый раз, когда смотришь на меня, делаешь это снова и снова!

Это происходит мгновенно, но первое, что я замечаю, – губы Уэса на моих губах. Его поцелуй страстный, отчаянный и на вкус похож на мои слезы. Чувствую, как его руки сжимают мой затылок. Затем я начинаю ощущать холодную, твердую плитку за спиной. Он целует меня – сердитый, но испытывающий облегчение и не способный выразить это по-другому, как тогда в магазине техники, когда понял, что мы не будем стрелять по полкам

Но в этот раз между нами нет никакой одежды, никаких задержек или возражений, и никакой грозы, назревающей снаружи. Сейчас, когда я закидываю ногу на его бедро, Уэс может приблизиться ко мне без преград. И, когда пододвигаюсь, чтобы мы совпали, он заполняет меня. Моя спина упирается в стену, а пальцы едва касаются пола. Я чувствую его повсюду. Жар от его кожи проникает даже внутрь меня. Его ладони скользят по моим влажным изгибам, как будто он лепит их из глины. И его сердце – я тоже это чувствую – колотится так же сильно, как и мое.

Эта связь более глубокая, чем все, что я когда-либо испытывала. Как будто он становится кем-то другим, когда мы прикасаемся друг к другу. Нет, как будто он становится самим собой – настоящим Уэссоном – любящим, страстным и жаждущим любви. Я вцепляюсь в эту версию Уэса, когда он поднимает меня выше, вжимая в стену и оборачивая другую мою ногу вокруг своей талии. Его сила – единственное, что удерживает меня от падения во всех смыслах и, когда я чувствую, что он набухает внутри меня, мое сердце расширяется. Я сжимаю ногами талию и подтягиваюсь ближе к нему, желая получить от него как можно больше. И он дает это мне, двигаясь вперед, пока его тело не содрогается, потрясая мою чувствительную плоть, вызывая взрыв конвульсий и фейерверк перед глазами. Уэс следует со мной за грань, стонет в мои губы, когда теплая волна глубоко заполняет меня и заставляет светиться от удовольствия.

Я не помню, сколько времени прошло с момента моего последнего противозачаточного укола, и, честно говоря, мне все равно. Единственное, что сейчас имеет значение, так это то, что если я умру завтра – а я вполне могу, – то с улыбкой на лице и рядом с Уэссоном Патриком Паркером.


ГЛАВА XVII

Уэс


Я втягиваю воздух через нос и выдыхаю сквозь стиснутые зубы, сидя на краю кровати этого урода и позволяя Рейн играть в доктора с моей пулевой раной.

Она морщит лоб и бросает на меня виноватый взгляд.

– Прости, я знаю, что это больно. Почти закончила.

Болит не зияющая дыра в моей руке, а та, что в моей гребаной душе. Она заставляет меня оглядываться вокруг в поисках чего-нибудь, что можно было бы прикусить. Та самая, которая хочет толкнуть Рейн через всю комнату и закричать, чтобы она прекратила так прикасаться ко мне. Это та часть меня, которая никогда не видела, чтобы кто-то целовал мои больные места, которая хочет вырвать повязку из маленькой руки и самому прилепить ее себе. Это невыносимо.

– Ну вот и все, – она улыбается, прижимая нежными пальцами края повязки.

Замечаю, как она наклоняется ко мне, сложив пухлые розовые губки, но я вскакиваю прежде, чем она успевает ее поцеловать. С таким же успехом она могла бы ударить меня в самое сердце. Все, что делает для меня Рейн, – очередное напоминание о том, чего я был лишен всю мою гребаную жизнь. И, если честно, я предпочел бы этого не знать.

Я был намного счастливее, когда люди использовали меня для получения денег от правительства или как мальчика для траха, а я использовал их ради крыши над головой или места, куда можно засунуть свой член. Я знал расклад вещей. Все было просто, отношения были временными, и я знал правила. Черт возьми, я же их придумал.

Но эта хрень с Рейн пожирает мой мозг. Я больше не знаю, что реально. Не знаю, действительно ли она заботится обо мне или просто использует как дублера своего пропавшего бойфренда. Не знаю, держу ли ее рядом, потому что она полезна, или я сотворил ту самую вещь, которую поклялся никогда не делать с другим человеком, пока жив.

Привязался.

Я чувствую, как Рейн наблюдает за мной, пока я меряю шагами пол спальни ее настоящего бойфренда, словно зверь в клетке.

– Нам пора идти, – я не обязан объяснять ей, почему. Завтрашняя дата висит над нашими головами, как лезвие гильотины.

Рейн кивает один раз. Сегодня она выглядит моложе без всего этого макияжа. Мокрые волосы падают на лицо и доходят до подбородка. Рукава ее клетчатой фланелевой рубашки слишком длинные и зажаты в кулачках. А ее большие голубые глаза смотрят на меня с доверчивостью невинного ребенка.

Дело уже не только во мне, и этот факт делает поиск бомбоубежища еще более важным.

Натягиваю кобуру поверх своей майки алкоголички и надеваю Гавайскую рубашку. Прошлой ночью я не мог заснуть, пока не принес из кухни пистолет. Никогда не могу заснуть, если не знаю, что на расстоянии вытянутой руки есть оружие. Даже ребенком я по ночам прятал кухонный нож под подушку. И хотел бы я сказать, что мне никогда не приходилось им пользоваться.

Рейн соскальзывает с кровати и встает на колени рядом с рюкзаком, пока я натягиваю джинсы и ботинки. Она засовывает туда свою сменную одежду, набор первой помощи и мои лекарства, но не гидрокодон. Его она беззвучно откупоривает и вытряхивает себе на ладонь. Краем глаза я наблюдаю, как она незаметно засовывает в рот маленькую белую таблетку и пихает оранжевую бутылочку в лифчик через вырез рубашки.

Сначала думал, Рейн не хочет, чтобы я видел, как она принимает гидрокодон, из-за опасения, что снова заберу ее таблетки, но чем чаще смотрю на нее, тем яснее становится, что девочка не боится – ей стыдно. Она стыдится своей зависимости.

Я знаю это гребаное чувство.

Грохот.

Звук бьющегося стекла в коридоре нарушает наше молчание. Мы с Рейн замираем, наши взгляды встречаются, когда хор смешков и ругательств эхом разносится по дому.

– Видишь? Я же говорила, что они уехали.

– Черт. Я очень надеялась, что успею трахнуть Картера Реншоу перед смертью, – второй женский голос.

– Как и все мы, дорогая, – парень.

Их смех наполняет дом, когда краска отливает от лица Рейн.

– Ты их знаешь? – шепчу я.

Рейн просто кивает и прикрывает рот рукавом.

– Я не знаю, какого черта он тратил все свое время на Рэйнбоу Уильямс, – то, как эта сука произносит ее имя, заставляет меня желать, чтобы она была парнем, чтобы я мог пойти туда и разбить ей лицо.

– Ох... потому что она роскошная, – отвечает парень, слегка шепелявя.

Я и ему хочу врезать по физиономии.

– Наверное, если тебе нравятся такие пай-девочки, типа маленькой мисс Совершенство. Но Картер был капитаном баскетбольной команды. Он должен был встречаться с чирлидершей.

Глаза Рейн опускаются к полу, и я прихожу в ярость.

– О, с такой, как ты? – замечает другая девушка.

– Ну, а как иначе?

Я слышу, как открываются и закрываются дверцы шкафов, а троица продолжает свои дерьмовые разговоры на кухне. Дверь в спальню распахнута настежь. В доме нет других звуков, поэтому мы все равно слышим их отчетливо. Слишком отчетливо.

– Ну, я целовалась с ним в выпускном классе, так что, возможно, у него просто был пунктик на блондинках.

Широко раскрытые глаза Рейн на миг встретились с моими. В них шок.

– О боже, маленькая потаскушка! – чирлидерша заржала. – Не могу поверить, что ты никогда мне не говорила!

– Серьезно? К понедельнику ты бы рассказала об этом всей школе, а ко вторнику Рэйнбоу, скорее всего, покончила бы с собой.

– Фу, ты совершенно права.

Я смотрю, как Рейн съеживается, исчезая в своей фланелевой рубашке, пока не остается только покрасневшее лицо.

– Без шуток. После того, как мы поцеловались, Картер на самом деле сказал мне, что хочет порвать с ней, но боялся, что это заставит ее переступить через край. Она всегда казалась такой подавленной, понимаешь?

– Оу, я знаю. А потом она покрасила волосы в черный цвет и стала носить эту ужасную толстовку. Я хотела сказать: «Девочка, я знаю, конец света и все такое, но ты встречаешься с Картером Реншоу. Сделай мелирование и встряхнись нахуй».

Мое раздражение усиливается при упоминании толстовки этого ублюдка, но остывает, как только я понимаю, что Рейн сегодня ее не надела. На самом деле она не надела ничего из его одежды с прошлой ночи.

– Не знаю, – подключается парень, – я думаю, что Картер должен был быть cкрытым геем с одной пышной королевой из драмкружка вместо этого. Разве это не было бы скандально?

Я протягиваю руку и сжимаю бедро Рейн.

– Ты хочешь, чтобы я их убил? – шепчу я, лишь отчасти шутя.

Уголок губ Рейн приподнимается в бестолковой улыбке, но выражение ее лица – сто процентов, как у побитого щенка.

Присев на корточки, я смотрю ей прямо в глаза и шепчу:

– Эй, какая у тебя задача?

Другой уголок ее рта тоже изгибается.

– Говорить: «Пошли они на хуй» и все равно выживать?

Я ухмыляюсь своей звездной ученице, чувствуя, как меня распирает от гордости.

– Очень хорошо, мисс Уильямс, – шепчу я. – Очень…

– О боже, ребята! Корн-доги!

– Ну вот и все. Эти ублюдки умрут.

Когда я вытаскиваю 9-миллиметровый пистолет из кобуры, по спине у меня пробегает холодок от желания пристрелить их там, где они стоят. Проверяю обойму и считаю количество оставшихся патронов – вернее, оставшегося.

– Твою мать, – шиплю я, вставляя обойму обратно.

Рейн шикает на меня и прикладывает палец к губам.

Я вздыхаю и шепчу плохие новости:

– У меня осталась только одна пуля. Тебе придется выбрать кого-то одного, которого ты ненавидишь больше всего.

Рейн хихикает в рукава, и от этого зрелища мое сердце колотится в груди, как кулак гребаной гориллы. Она совсем не похожа на ту девушку, которую описывали эти сучки. Она сильная, жизнерадостная, милая и, – к счастью для одного из них – всепрощающая.

– Я не хочу, чтобы ты их убивал, – признается она, глядя на меня из-под естественно черных ресниц, и робкая улыбка растягивается на ее лице.

– Почему нет?

– Потому что они только что заставили меня чувствовать себя намного лучше.

Либо та таблетка подействовала быстрее, чем я ожидал, либо она наконец пришла в себя.

– Ты чувствуешь себя лучше? После того, как услышала это? Я указываю пистолетом в сторону пустого коридора.

Рейн кивает, поглощая меня целиком своими расширяющимися зрачками.

– Если Картер обманул меня, значит, я больше не должна ощущать себя виноватой. Из-за… – ее глаза опускаются в пол, когда она пожимает плечами, но, когда они снова находят мои – в них решительность, – нас.

Нас. Убейте меня.

У меня не существует «нас»! Я хочу съязвить в ответ, но слова замирают у меня во рту, когда понимаю, что они больше не верны. Когда смотрю в это прекрасное, полное надежды, испуганное лицо – вижу в нем то, чего всегда хотел.

Нас.

Из кухни мы слышим, как хлопает дверца микроволновки, и тарелка с глухим стуком опускается на столешницу.

– Черт возьми! Я забыла, что электричество отключено!

Из Рейн вырывается фырканье, прежде чем закрываю ей рот ладонью, в то же время смех душит меня самого. Мы падаем на ковер, и я протягиваю руку, чтобы прикрыть дверь, надеясь, что это заглушит некоторые звуки, которые мы издаем.

– Похоже, этим придуркам все-таки не удастся съесть твоих кукурузных собачек, – шепчу я, задевая губами ее ушко.

– Ш-ш-ш-ш, – хихикает Рейн, хотя именно она производит весь этот чертов шум. Ее тело сотрясается подо мной от сдерживаемого смеха, когда я прижимаюсь губами к ее шепчущему рту.

Смутно улавливаю звуки криков, визга и топота на кухне, но я так занят, наслаждаясь пиршеством на радуге, что не обращаю на них внимание.

Рейн сегодня пахнет по-другому, как фруктовый шампунь вместо сахарного печенья, но ощущения от ее запаха те же. Ее мягкие, округлые формы послушно ложатся в мои ладони, и выравниваются под моими твердыми плоскостями, но ее маленький язычок – дразнит и распаляет. Он манит меня глубже, чтобы совсем утонуть в поцелуе, когда ее губы скользят туда-сюда по моему языку.

Слабые стоны с придыханием, которые она издает, когда ее бедра поднимаются, чтобы встретиться с моими, – самые сексуальные звуки, которые я когда-либо слышал, и ее вид подо мной – глаза закрыты, спина выгнута, губы приоткрыты – мог бы быть лучше только, если бы она была обнажена.

– Уэс…

Одно это слово, произнесенное шепотом – и я готов сорвать пуговицы с ее гребаной рубашки. Приподнимаюсь на локтях, чтобы сделать это, когда ее глаза широко распахиваются в испуге.

– Уэс, ты чувствуешь дым?

Я сажусь и вдыхаю, тут же начинаю кашлять, поскольку мои легкие отвергают смог, ползущий из коридора.

– Черт возьми!

Я хватаю Рейн за руки и рывком поднимаю ее на ноги, но мы оба начинаем кашлять, как только выпрямляемся. Дым здесь намного плотнее и воздух горячее. Он режет мне глаза и жжет ноздри, когда я пытаюсь вдохнуть кислород.

– Вниз! – приказываю я. Тяну Рейн к полу и падаю на колени. Подползая к двери, я смотрю в коридор и прислушиваюсь – нет ли там признаков жизни, но все, что слышу, – это звуки разрушения, доносящиеся из кухни.

Рейн следует за мной, когда мы направляемся в гостиную, которая выглядит так, будто в ней поселилась вращающаяся черная грозовая туча. Такой сильный грохот рассекает сгустившийся воздух, что кажется, будто гора посуды падает с кузова пикапа. Я игнорирую его, когда мы выходим из коридора – мой взгляд направлен к ближайшему выходу. Поворачиваю налево и направляюсь к входной двери, стараясь избегать битого стекла, которое эти маленькие говнюки оставили за собой повсюду. Когда я дотягиваюсь до ручки и открываю дверь, то делаю два глотка влажного воздуха, прежде чем повернуться и помочь Рейн обойти стекло.

– Рейн?

Еще один грохот, еще более сильный, чем первый, сотрясает стены, когда я вглядываюсь в темноту, ища свою девочку.

– Рейн!

– Я сейчас, – кашель, – вернусь! – голос Рейн звучит приглушенно, просачиваясь сквозь смог.

– Какого хрена ты делаешь? – кричу. Не получив ответа, я безрассудно влетаю в дом, – Рейн!

Зная ее, предполагаю, что она пошла проверить тех тупых ублюдков на кухне, поэтому я врываюсь в гостиную, направляясь к источнику дыма в задней части дома. Через несколько футов воздух становится таким густым, горячим, что мне приходится опустится на локти и дальше ползти по-пластунски.

– Рейн! – зову я в последний раз, прежде чем добраться до входа в кухню, которая теперь напоминает чертовы огненные врата ада.

Вся задняя стенка шкафов охвачена пламенем. Они горят так ярко и так горячо, как будто их смазали салом. Плита, похоже, является источником инферно – или я бы сказал, искореженная, плавящаяся башня из пластиковой посуды, наваленной поверх газовых горелок, которые были включены на полную мощность. Днища шкафов слева и справа от плиты уже выгорели – отсюда грохот посуды, который мы слышали. И похоже, крыша будет следующей.

Нет никаких признаков Рейн или ублюдков, которые устроили пожар, так что я разворачиваюсь и ползу назад тем же путем.

По крайней мере, я думаю, что это тот же путь. Воздух такой черный, что не вижу даже своей руки перед лицом. Я останавливаюсь, когда не могу справиться с кашлем, но звук прогибающегося потолка заставляет меня двигаться вперед. Мое сердце бьется быстрее с каждым футом, который я преодолеваю. Я уже должен был добраться до входной двери. Или, по крайней мере, врезаться в стену. Сожаление обвивает мое горло, похищая воздух из легких.

– Рейн! – рычу я между глотками яда, ее имя оставляет еще худший привкус во рту, чем смертельный угарный газ, который я вдыхаю для нее.

С самого первого дня я знал, что она станет причиной моей смерти. Я знал это и все равно позволил этому случиться.

– Нас, – слышу я ее тихий воркующий голос у себя в голове.

От этого звука меня тошнит.

Это то, что «нас» дает тебе. Оно убивает тебя на хрен.

Я снова слышу ее голос и предполагаю, что у меня галлюцинации, пока не понимаю, что она говорит не «нас».

Она говорит:

– Уэс! Уэс! О Боже мой!

Я чувствую, как ее крошечные ручки тянутся ко мне в темноте, хватают меня за руки, касаются моего лица. Облегчение, которое я испытываю оттого, что она жива, омрачается яростью, пылающей во мне жарче, чем огонь из пластиковых контейнеров.

– Еще несколько футов. Осторожно, стекло.

Я чувствую, как что-то острое врезается в мое предплечье, когда тонкая полоска дневного света едва виднеется впереди. Рейн распахивает дверь спиной, а я следую за ней, падая на крыльцо, где чередую кашель с рвотными позывами, пока мир наконец не перестает вращаться. И все это время чувствую на себе ее заботливые руки.

– Прекрати, мать твою! – кричу, отмахиваясь от нее и подползая к краю крыльца. Я откашливаю что-то черное и выплевываю в кусты вниз. В голове у меня стучит, и сердце тоже, когда пытаюсь придумать, что, черт возьми, ей сказать.

– Мне очень жаль, – ее голос – дрожащий шепот. Она садится на крыльцо рядом с моей головой, свисающей с края площадки. – Я просто очень быстро побежала в спальню, реально – очень быстро – за рюкзаком. Все твои лекарства были там. Я не могла оставить их. Но когда вернулась, тебя уже не было. Я обежала вокруг всего дома в поисках тебя, прежде чем поняла, что ты пошел внутрь.

Ее рассказ немного успокаивает мой гнев, но не гноящуюся правду, съедающую меня изнутри – правду о том, что любовь и выживание взаимоисключают друг друга в моем мире. Я позволил себе подумать, всего на несколько часов, что, возможно, на этот раз все будет иначе. Может быть, я наконец получу и то, и другое. Может быть, Бог и не ненавидит меня.

– Уэс, скажи что-нибудь. Пожалуйста.

– Нам надо сойти с крыльца.

Рейн вскакивает на ноги и протягивает руку, чтобы помочь мне подняться, но я отмахиваюсь от нее и хватаюсь за перила, вставая. Спотыкаясь на ступеньках, смотрю на солнце, пытаясь понять, который час. Я даже не могу разглядеть его сквозь клубы черного дыма, поднимающиеся в небо над домом, но судя по тому, что тени деревьев ложатся направо, я бы сказал, что уже за полдень.

Черт.

И снова я испытываю искушение сказать ей, чтобы она шла домой. Выкрикнуть ей это, но, когда поворачиваюсь, чтобы нанести удар, я просто не могу. Рейн в беспокойстве морщит лоб. Ее голубые глаза округляются от раскаяния. И, когда она моргает, две слезинки сверкают на солнце, скользя по ее щекам.

– Иди сюда, – требую я, чувствуя, как моя грудь расширяется, трескается и разрывается, когда девочка прыгает ко мне и утыкается прямо в нее.

– Я так испугалась, – хнычет она, сжимая мою рубашку сзади, когда рыдания сотрясают ее тело. – Я думала... я думала, что потеряла тебя!

Провожу рукой по волосам Рейн, когда ее слова пронзают мое сердце, как кинжалы, и эта боль куда сильней, чем от пулевой раны или та, что в моих отравленных легких.

Я наконец-то нашел то, чего мне не хватало всю мою жизнь, и, если сохраню это, оно убьет меня.

Неудивительно, что Рейн была одета в черную толстовку, когда я встретил ее.

Она – пятый гребаный всадник апокалипсиса.


ГЛАВА XVIII

Рейн


Жар обжигает мне спину, так как дом за моей спиной охвачен пламенем, но я не могу отпустить Уэса. Ещё нет.

Две ночи назад мне приснился кошмар про «Бургер Пэлас», а на следующее утро именно там на меня напали. Прошлой ночью мне приснилось, что мы сгорели в огне, и это чуть не случилось несколько часов спустя. А что, если это не просто совпадения? Что, если кошмары сбываются?

Я вспоминаю, что Уэс говорил о сне, будто меня забрали у него прошлой ночью, – и мои кулаки сжимают его рубашку.

От звука взрыва позади, из моих легких вырывается крик. Я зарываюсь лицом в рубашку Уэса и чувствую, как его рука накрывает мой затылок. Пытаюсь успокоиться, но он сжимает меня слишком сильно. Уэс весь напрягся и его тело превратилось в стальную конструкцию.

– Что это было? – спрашиваю я, не поднимая глаз, надеясь, что это просто взорвалась печка или обвалилась крыша.

Когда Уэс не отвечает сразу, я смотрю в его лицо – он стискивает зубы от злости и сверлит меня взглядом, а его грудь поднимается под моей щекой.

Выдохнув через расширившиеся ноздри, Уэс наконец отвечает:

– Мой байк.

Мы обошли вокруг горящего дома Картера, и конечно же Уэс оказался прав. Он припарковал свой мотоцикл прямо у дома, рядом с задней дверью, и, когда огонь наконец прогрыз кухонную стену, бензобак так раскалился, что взорвался.

Когда мы проходим мимо обломков по пути к тропе – видим, что рукоятка руля валяется в одном месте, крыло – в другом. И единственное, что я могу произнести:

– Мне жаль.

– Все в порядке, – говорит Уэс, не глядя на меня, – все равно он мне больше не нужен, – от его резкого ответа меня бросает в дрожь. Голос отстраненный и механический, как будто он говорил это миллион раз, чтобы оправдать миллион различных потерь.

«Все равно он мне больше не нужен».

Уэс будет испытывать то же самое, когда всадники заберут и меня?

Еще этим утром он бы такого не подумал. Сегодня утром он сказал, что напугался, проснувшись без меня. Но сейчас – не знаю. Как будто настоящий Уэс погиб в том пожаре, и все, что я получила обратно – это внешнюю оболочку.

Мы молча входим в лес и начинаем шагать по тропе, стараясь избегать грязных луж и упавших веток на нашем пути.

– Думаю, это хорошо, что мы не на мотоцикле, – говорю я, перешагивая через ствол упавшей сосны. – Это не тропа, а безобразие.

– Да, – безразлично отвечает Уэс, преодолевая препятствие, даже не глядя вниз.

Его глаза устремлены на что-то впереди. Я следую за его взглядом и чувствую, как моему сердцу становиться еще тяжелее. Уэс смотрит на мой домик на дереве.

– Ты ходила к своей матери прошлой ночью?

– Мм... нет, – говорю с заминкой, перешагивая через другое упавшее дерево. – Я... ходила рано утром, еще до того, как ты проснулся.

Уэс медленно кивает, сжимая губы в жесткую линию, и его взгляд падает на мои походные ботинки. Вероятно, он видел их на полу в спальне Картера, когда проснулся – как раз там, где я оставила их прошлой ночью.

Больное сердце делает кульбит при осознании того, что Уэс знает о моей лжи, но это единственное, что наркотики позволяют мне ощутить. Я вообще не смотрю на свой дом, когда мы проходим мимо.

Этого там нет. Этого не существует. Ничего не существует, кроме моих ног на этой тропе. Никакого прошлого. Никакого будущего. Никаких чувств. Никакого страха. Только: хлюп, хлюп – плеск грязи под моими ботинками и звуки птиц, деловито восстанавливающих свои гнезда после грозы.

Я втягиваю носом прохладный влажный воздух и вздыхаю. Больше похоже на осень, чем на весну – серые облака над головой и древесный запах горящих листьев, приносимый ветерком.

Но люди не сжигают листья весной.

Оглядевшись, я замечаю полоску дыма, поднимающуюся над деревьями впереди. Интересно, может быть, мы каким-то образом развернулись и на самом деле направляемся обратно к дому Картера? Но от пожара его дома пахнет по-другому – всем тем плавящимся пластиком и древесным лаком. А от этого огня идет приятный, уютный запах.

Однако Уэсу он таким не кажется. Когда мы подходим ближе, его кашель усиливается. Я думаю, что отравленные легкие парня уже достаточно надышались дымом для одного дня. Натянув рубашку на нос, Уэс позволяет желтому гибискусу фильтровать кислород, пока мы торопливо выходим из леса позади бушующего ада, который когда-то был публичной библиотекой Франклин-Спрингс.

– Похоже, оргия немного вышла из-под контроля, – рассуждает Уэс между приступами кашля, пока мы огибаем здание.

Когда понимаю, что уютный, домашний запах, которым я наслаждалась – на самом деле запах горящих книг, какая-то печаль начинает окутывать меня, но гидрокодон отбрасывает ее, как ненужное одеяло.

Уэс кашляет в рубашку, когда мы переходим улицу, что-то отхаркивает и сплевывает на замусоренный асфальт. Он такой бледный. Его губы почти посинели, и утренний потный блеск вернулся.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, как только мы заходим на парковку «Бургер Пэлас», но Уэс, кажется, не слышит меня.

Его взгляд прикован к тридцатифутовому рекламному экрану над головой.

– Как, черт возьми, эта вывеска горит, если электричество отключено? – бормочет он.

– У них, наверное, есть генератор для него, – я закатываю глаза. – Не приведи, господи, чтобы мы хоть один день не сподобились увидеть этого дурацкого короля Бургера на его гребаной лошади.

Лошади.

Я смотрю на вспыхивающее разноцветное изображение короля Бургера на его верном скакуне, мистере Наггете, когда мы проходим под ним. Он держит свой посох в виде картофельной палочки в воздухе, подобно мечу или булаве, или косе, или пылающей дубинке, – и мучительное чувство дежавю прорывается сквозь мое затуманенное сознание.

Звук выстрелов в ресторане прогоняет его прочь.

Уэс хватает меня за руку, и мы бежим в сторону леса, когда люди высыпают из ресторана, вопят и выкрикивают имена своих близких.

Некоторых из них я знаю всю свою жизнь.

«Пошли они все на хуй», – говорит голос Уэса в моей голове, когда грязь снова чвакает под моими ногами.

– Пошли они все на хуй, – повторяю я на этот раз своим собственным голосом.

Я не оглядываюсь назад и не отстаю. Я бегу рука об руку с этим прекрасным незнакомцем, по корням и под ветвями, чувствуя себя более живой, чем когда-либо.

С другой стороны, Уэс…

Когда мы наконец добираемся до того места, где вчера занимались поисками, он сгибается пополам и кладет руки на колени, кашляя и харкаясь, пока его лицо не становится бордовым.

Я с трудом стаскиваю рюкзак с его твердых, опущенных плеч и усаживаю Уэса на упавшее бревно, на котором мы вчера отдыхали. Достаю бутылку воды и протягиваю ему. Он выпивает почти все, прежде чем сделать вдох.

Засунув руку в вырез рубашки, я достаю маленькую оранжевую бутылочку из лифчика и откручиваю крышку.

– Вот, – вздыхаю я, вытряхивая на ладонь одну из немногих оставшихся у меня таблеток. – Она поможет тебе почувствовать себя лучше.

– Я ни хрена не хочу чувствовать себя лучше, – отрезает Уэс, отталкивая мою руку.

Я задыхаюсь, когда крошечная драгоценная таблетка летит, исчезая в нескольких футах от меня в толстом покрывале из мокрых сосновых иголок.

– Я хочу найти это проклятое бомбоубежище!

Не обращая внимания на мое шокированное лицо, Уэс засовывает руку по локоть в рюкзак рядом со мной и роется в нем, пока не находит гигантские магниты.

– Единственное, что поможет мне чувствовать себя лучше – это то, что я окажусь в бетонном подземном бункере до полуночи, – Уэс тычет в мою сторону самодельным металлоискателем. – Подойди.

Я недовольно принимаю магнит.

– Ты сначала хотя бы съешь что-нибудь.

– Я поем, когда найду это чертово убежище! – орет он, вскакивая на ноги. – Я отдохну, когда найду это чертово убежище. Я приму твои пилюли...

– …когда найдешь это чертово убежище. Ладно, я поняла, – киваю, моргая, чтобы сдержать слезы страха.

– В самом деле? – срывается он, бросая магнит на землю перед своими грязными ботинками и натягивает веревку. – Почему-то я чувствую, что все, что ты делала с тех пор, как мы встретились, это отвлекала меня и пыталась довести до смерти.

– Я знаю, – бормочу, а мои глаза перемещаются по тому месту, где исчезла таблетка. Я не оказалась бы принять ее прямо сейчас.

Встав, я плетусь к вороху сосновых иголок, надеясь найти проблеск белого во всем этом коричневом. Смотрю вниз на пересекающиеся линии на земле, хаотичный узор, столь же бессмысленный, как и моя короткая, глупая жизнь.

Хочу сказать, что мне очень жаль. «Я просто пыталась помочь, – думаю про себя. – Тебе будет лучше без меня».

Но язык не поворачивается.

Я слишком отвлеклась на холмик передо мной. Наклонившись, шарю руками по мокрым сосновым палочкам, но они не исчезают в рыхлой массе, как следовало бы. Вместо этого мои пальцы натыкаются на что-то большое и твердое прямо под лесной подстилкой. Когда я смахиваю иголки, мой рот раскрывается при виде большого каменного блока… прикрепленного к другому каменному блоку с крошащимся белым раствором.

– Уэс! – кричу, отчаянно разгребая иголки. – Уэс, я нашла ее! Я нашла трубу!

Через долю секунды Уэс уже рядом со мной, целует меня в висок и рассыпается в извинениях, пока мы вместе раскапываем упавшую трубу. Как только мы находим основание, он понимает, где именно искать люк. Уэс поворачивается и отходит шагов на десять, как пират, отмеряющий шаги по карте сокровищ, а потом бросает магнит. На этот раз он не отскакивает, когда приземляется на мягкий лесной ковер. Полные надежды зеленые глаза смотрят на меня, когда Уэс тянет за веревку. Металлический диск не сдвигается.

Я стою как вкопанная, а он падает на колени и начинает скрести ковер из листьев и иголок рядом с магнитом. Когда поверхность проржавевшей металлической двери начинает проглядывать под его решительными руками, я чувствую, что с меня он тоже снимает тяжесть.

С нами все будет в порядке. Я принесла пользу. Уэс снова будет счастлив со мной.

– Дерьмо, – шипит он, пытаясь справиться с ржавым старым замком, приделанным сбоку. Подергав за него, Уэс с лязгом бросает замок. Уперев руки в бока, он хмурит лоб от нового вызова, как будто пытается открыть его силой своего разума. Через мгновение сервайвелист кивает.

Затем он просовывает руку под распахнутую рубашку и достает из кобуры свой девятимиллиметровый пистолет.

– Иди, встань за тем деревом. Я собираюсь отстрелить замок и не хочу, чтобы тебя задело рикошетом.

Кивнув, бегу за ближайший дуб и чувствую, как колотится мое сердце в ожидании выстрела. Я должна быть взволнована, но это чувство, пересиливающее наркотики, скорее страх. Это наша последняя пуля.

А что, если он промахнется? А что, если в него срикошетит? А что если…

Внезапный звук выстрела ударяет по моим барабанным перепонкам и эхом отражается от деревьев. Когда я открываю глаза и уши – жду подтверждения, что выходить безопасно, но слышу только невыносимо громкий скрип открываемой металлической двери.

Затем – ничего.

Глубоко вздохнув, я выглядываю из-за ствола дерева. Уэс стоит на коленях, мягкие каштановые волосы скрывают его лицо, белые костяшки пальцев согнуты и обхватывают край открытого люка.

Он сделал это! Он, блять, сделал это! И есть часы в запасе. Уэс должен был бы бегать вокруг, торжествующе крича, но вместо этого он выглядит так, словно стоит на коленях перед палачом. Я не могу понять, почему, пока не заглядываю в пустоту.

И вижу его измученное лицо, смотрящее на меня.


ГЛАВА XIX

Уэс


Вода. Целое… гребаное… бомбоубежище, заполненное водой.

Когда я открыл эту дверь, то не увидел спасения. Я увидел, как счастье вытекает из моих собственных рук, и, как улыбка увядает на моем гребаном лице. В своем отражении я узнал себя такого, каким всегда был – беспомощного, безнадежного и бессильного.

Ничего.

У меня нет ничего. Я ничего не добился. Я прожил целую жизнь в аду напрасно. А завтра я вернусь в ничто, как и все остальные. Я не особенный. Я не сервайвелист. Я гребаный обманщик.

– Иди домой, Рейн, – говорю, закрывая глаза. Достаточно того, что мне приходится слышать слова, слетающие с моего языка. Я не хочу еще и видеть, как мои губы произносят их.

– Уэс, – она говорит тоненьким голоском – почти шепотом, приближаясь ко мне, и иголки шуршат под ее ногами.

Я выставляю руку, как будто это удержит ее от того, чтобы подойти ближе.

– Просто... иди домой. Иди к своим родителям.

– Я не хочу, – хнычет она. – Хочу остаться здесь. С тобой.

Я поднимаю голову, и кровь вскипает от гнева.

– Тебе осталось жить всего несколько часов, и ты собираешься потратить их на кого-то, кого даже не знаешь? Что, черт возьми, с тобой не так? Мне нечего тебе предложить. Нет припасов, нет крова, нет гребаных средств для самообороны! – Изо всех сил швыряю пистолет мимо Рейн в лес. – Я не могу спасти тебя. Я даже не могу спасти себя. Иди нахуй домой и будь со своей семьей, пока она у тебя еще есть.

Рейн даже не поворачивает головы, когда оружие пролетает мимо. Ее умоляющие, блестящие глаза устремлены на меня и только на меня.

– Мне все это безразлично, Уэс. Я... я беспокоюсь о тебе.

– Ну, тебе не стоит, – рычу, стиснув зубы, и готовясь разбить то, что осталось от моего собственного трепыхающегося сердца. – Я просто использовал тебя, чтобы помочь мне получить то, что хотел, и вот оно, во всем своем затопленном величии.

Я провожу рукой над отстойником перед собой и издаю отвратительный смешок.

– Так что иди нахуй домой, Рейн. Ты мне больше не нужна.

Ложь на вкус, как мышьяк и поражает Рейн почти с такой же смертельной силой. Ее рот открывается, а глаза быстро моргают, когда она пытается справиться с ядом, который я только что выплюнул в нее.

Я жду, что она будет спорить со мной, превратившись в такую девочку-подростка, которая будет ныть о своих чувствах ко мне. Но она этого не делает.

Она проглатывает. Она кивает. Она опускает голову, чтобы спрятать дрожащий подбородок.

А потом произносит слова, которые ранят глубже, чем любое прощание, которое я когда-либо переживал:

– Я просто хотела помочь.


ГЛАВА XX

Рейн

Мои ноги превращаются в шлакоблоки, когда я, спотыкаясь, иду по тропе обратно к шоссе, изо всех сил пытаясь открыть защищенную от детей крышку пузырька в своих дрожащих руках.

Не плачь, мать твою. Не смей плакать, мать твою.

Мои глаза, горло, легкие – они горят сильнее, чем, когда я ползала по задымленному дому Картера. Но я должна сдерживать слезы. Должна. Если буду плакать по нему, то мне придется оплакивать их всех. А я не могу этого сделать. Не буду.

«Иди домой, Рейн».

Я оглядываюсь, но Уэс не идет за мной. Единственное, что у меня осталось от него – это его жестокий, презрительный голос. Я начинаю идти быстрее, чтобы избавиться от него.

«Иди к своим родителям».

Он говорил, что использует меня, что я оставлю его. Тогда я в это не поверила, но ему потребовалось всего пять простых слов, чтобы доказать свою правоту.

«Ты мне больше не нужна».

С возгласом отчаяния я срываю колпачок и изо всех сил швыряю его в дерево. Я не смотрю, куда он приземляется. Это уже не имеет значения. Ничего не имеет. Уэс был моей единственной надеждой. Моим единственным шансом на жизнь после 23 апреля. Без него мои часы сочтены. Без него мне не нужны и те, что еще остались.


ГЛАВА XXI

Уэс


Прислушиваясь к удаляющимся шагам Рейн, я чувствую, как в моей душе разгорается чистая, необузданная ненависть. Я ненавижу не кошмары, не затопленное убежище, и даже не Рейн за то, что она сделала, как я ей сказал. Я ненавижу этого человека, который пялится на меня. Я хочу обхватить его шею своими гребаными руками и сжимать, с наслаждением наблюдая, как жизнь покидает его глаза. Потому что именно он заставил ее уйти.

Он – тот, кто прогоняет всех.

Его гребаное лицо – всего лишь ложь. Он использует его, чтобы заставить людей думать, что ему можно доверять. Привлекательный, уверенный и сильный. Но он уродливый, лживый кусок дерьма, и люди не могут дождаться, чтобы уйти от него, как только увидят, что находится за фасадом.

Я плюю в его поганую, мерзкую физиономию, наблюдая, как она искажается, покрываясь рябью, а затем захлопываю металлическую дверь с животным воплем.

Вибрация от грохота металла проходит по моим рукам и груди, поднимая кашель из моих отравленных дымом легких. Когда вокруг меня снова воцаряется тишина, я ощущаю странное спокойствие.

Этот мужик исчез.

Я не знаю, кто я без него, но мне становится легче. Я будто стал моложе, свободнее. Мне больше нечего бояться, потому что все плохое, что могло случиться со мной, уже случилось. Из-за него.

А теперь он заперт навсегда.

Я беру рюкзак Рейн, отмечая, какой он тяжелый. Когда мои ноги начинают двигаться, то свои собственные шаги становятся слишком широкими. Моя точка обзора кажется необычайно высокой. Я снова ребенок, в теле взрослого, и иду домой с рюкзаком, полным еды, набранной из мусорного контейнера позади «Бургер Пэлас», как я делал каждый день.

Тропа стала шире, чем я помню. Также – грязнее. Но птицы исполняют те же трели, что и всегда, и деревья точно так же источают сосновый аромат.

Я почти ожидаю, что мама и Лили ждут, когда я вернусь домой. Мама, скорее всего, будет в отключке на диване с этой штукой, торчащей в руке, или спорить со своим «приятелем» в спальне. Лили, наверное, будет кричать в своей кроватке. Ее маленькое личико засветится, когда я войду в комнату, но через минуту-две она снова начнет плакать. Мама сказала, что дети так делают. Они просто «орут все чертово время».

Когда пересекаю задний двор Гаррисонов, замечаю, что их детская площадка исчезла. Я часами играл на ней с их сыном Бенджи. Соседний дом Пателов выглядит так, словно в нем уже много лет никто не жил. Трава доходит мне до колен, и несколько окон выбиты. Брошенные машины стоят вдоль дороги, усеянной разбитыми телевизорами, стеклянными вазами, посудой – всем тем, что большие дети хотели бы разбить.

Я позволяю своим ногам нести меня через разрушения, но с каждым хрустом моих ботинок становится все более и более очевидно, что приземистый дом серовато-желтого цвета в конце улицы больше не мой дом.

И уже очень-очень долгое время.

«Прайор стрит, четыре, пять, семь», – сказал я женщине по телефону, когда набрал 911, как меня научили в школе. «Что у вас случилось?» – «Моя младшая сестра перестала плакать». – «Сынок, это что, розыгрыш?» – «Нет, мэм. Она... она не проснется. Она вся синяя и не проснется». – «А где твоя мамочка?» – «Она тоже не проснется».

На почтовом ящике по-прежнему написано: «457», но дом выглядит совсем не так, как я его помню. Начнем с того, что он был выкрашен в светло-серый с ярко-белой отделкой и ставни… ну, у него есть несколько. Прогнившие ступеньки крыльца скрипели, когда я сбегал по ним, спеша на автобус и каждый раз рискуя опоздать, – их заменили. С боковой части крыльца, где раньше было гигантское осиное гнездо, теперь свисают красно-синие, пластмассовые детские качели.

Моя грудь сжимается, когда я инстинктивно прислушиваюсь, нет ли детского плача.

Но там только тишина.

Я бегу к крыльцу, одним прыжком преодолевая все четыре ступеньки, и прижимаюсь лицом к одному из окон, которые расположены по обе стороны от свежевыкрашенной входной двери.

– Привет? – прежде чем пытаться заглянуть в одно из других окон для лучшего обзора, я калачу по двери кулаком. – Привет! – я стучу по стеклу раскрытой ладонью.

Хотя на фотографиях в рамках, висящих на стене над диваном, изображена семья улыбающихся незнакомцев, я не могу не представить себе маму и сестру такими, какими нашел их в тот день. Одна отключилась и умерла для мира, другая…

Прежде чем сознаю что делаю, хватаюсь за дверной косяк и выбиваю дверь. Дерево раскалывается вокруг засова, когда дверь резко распахивается. Я врываюсь в гостиную и сразу понимаю, что здесь больше не пахнет сигаретным дымом и пролитым кислым молоком. Стены внутри тоже выкрашены в светло-серый цвет. Мебель – простая и чистая.

– Эй? – я двигаюсь более осторожно, направляясь в коридор. Мое сердце стучит, как колеса товарного поезда.

Когда я заглядываю в первую комнату – мою старую комнату, то не нахожу матраса на полу, окруженного коллекцией фонариков на случай, если отключится электричество. Вместо него вижу компьютерный стол и два одинаковых книжных шкафа, заполненных книгами.

Кроватка Лили стояла в маминой комнате, потому что дополнительная спальня была на замке. Она никогда не говорила мне, что там, но теперь дверь широко открыта.

Адреналин толкает меня вперед, когда я взглядом нахожу белую кроватку, расположенную у дальней стены. Лучи вечернего солнца падают на нее сбоку от окна. Животные зоопарка, свисающие с мобиля, наблюдают за моим приближением, затаив дыхание вместе со мной, когда я с каждым шагом заново переживаю тот день.

Помню облегчение, которое почувствовал, когда она перестала плакать, а затем осознание, что ее кожа не нормального цвета, и что открытые глаза Лили смотрят в никуда, что ее некогда пухлые щечки ввалились, а кожа на пальчиках ободралась от постоянного жевания.

Но когда смотрю в эту кроватку, мне кажется, что я переживаю тот день в обратном порядке. Сначала приходит ужас, а потом облегчение.

Там нет Лили. Нет смерти. Нет потери. Только подходящая простыня в розовых жирафах и серых слонах, и крошечная подушка, на которой вышито три слова: «Тебя любят».

Я беру ее и читаю снова, смаргивая внезапные жгучие слезы, застилающие мое зрение: «Тебя любят».

Я стискиваю зубы и пытаюсь дышать через боль.

«Тебя любят».

Мне хочется швырнуть подушку на пол и растоптать ее, но вместо этого я прижимаю ее к груди, надавливая сильней в том месте, где болит больше всего. Я снова слышу эти слова, повторяемые моим сознанием, – и понимаю, что голос, шепчущий их, – не мой.

Он принадлежит другой никому не нужной девочке. Той, что с печальными голубыми глазами, слишком большими для ее нежного лица. Той, которая нашла способ заботиться обо мне, забыв о себе.

Той, которую я только что бросил обратно волкам.

Может, я и не смог спасти Лили, но я уже не тот испуганный маленький мальчик.

Теперь я мужчина. Мужчина, который лжет. Мужчина, который крадет. Но мужчина, который сделает все возможное, чтобы защитить свою девушку.


ГЛАВА XXII

Уэс


Энергия в городе переросла в лихорадку отчаяния. Кулачные бои на автостоянке, горящие здания, бунтари, бьющие стекла машин, бродячие собаки, рычащие на обертки от бургеров, – сливаются воедино, когда я пробираюсь сквозь хаос с опущенной головой. Взглянув вверх, только чтобы заметить, как быстро солнце опускается за деревья, я иду быстрее.

Знаю, что 23 апреля технически не наступит до полуночи, но, судя по виду этого места, думаю, что ад разверзнется по опережающему графику.

Когда я торопливо пересекаю шоссе, то прохожу мимо группы нажравшихся «славных парней», тусующихся на борту застрявшего «форда F-250». Двери у него распахнуты, музыка дико грохочет. Это какая-то отвратительная кантри-песня из CD-плеера грузовика. Они, кажется, не замечают меня, но как только я оказываюсь достаточно близко, один из ублюдков протягивает руку и хватает мой рюкзак. Все происходит так быстро: в одну минуту я вижу дымящийся остов библиотеки через улицу, а в следующую – сорокалетнего мужчину на тротуаре, с прижатым к его горлу моим карманным ножом.

Его ошеломленные, остекленелые глаза поднимаются к чему-то над моей головой, когда его приятель из грузовика кричит:

– Майки! Лови мое ружье!

Дерьмо.

С рюкзаком в руке я бросаюсь бежать, скрываясь за «Шеви-Субурбан», как раз перед тем, как три пули пробивают его капот и крыло. Их смех затихает у меня за спиной, когда я пробегаю мимо библиотеки. Наружные стены все еще целы, но огонь внутри проел крышу и теперь поднимается на пятнадцать футов в воздух. Несколько чрезвычайно обкуренных жителей Франклина собрались вокруг, чтобы посмотреть, как горит здание.

«Надеюсь, что Рейн благополучно миновала это место», – думаю я, когда мои ноги ступают на тропу. Если она вообще пошла домой. Черт. А что, если она не пошла домой? Я ломаю голову на предмет других возможных мест, но ничего не приходит на ум. Дом Картера исчез. Все ее друзья уехали из города, если у нее вообще были друзья.

Что, черт возьми, мне сказать ее папаше: «Здравствуйте. Я тот парень, с которым ваша дочь была последние два с половиной дня, пока вы переживали за нее. Сожалею об этом»?

Может быть, он действительно глухой. Если так, то мне не придется ничего говорить.

Пока бегу трусцой, гадаю, знает ли Рейн язык жестов?

Интересно, будет ли дома ее мама? Задаюсь вопросом, есть ли у нее вообще мама?

Я не замедляюсь, приближаясь. На самом деле я набираю скорость, как только дом на дереве появляется в поле зрения. Перескакиваю через упавший дуб, где Рейн сказала мне, что ходила домой сегодня утром.

Зачем ей лгать об этом? Что она скрывает?

Что бы это ни было, у меня такое чувство, что оно внутри ее дома.

Я же толкнул ее туда обеими руками.

Гребаный мудак.

Идея, дикая надежда вспыхивает в моей голове, когда я поднимаюсь по деревянной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Но когда поднимаю голову над порогом домика на дереве, все, что нахожу, – это два кресла-мешка, несколько оберток от протеиновых батончиков и пустая бутылка виски. Никакой Рейн. Просто следы от нашей первой ночи вместе.

Я смотрю на ее дом и вижу его таким, каким видел тогда: выцветший серый сайдинг, затемненные окна. Он выглядит таким же пустым, как и в ту ночь, но это не так. Этого не может быть.

Я спрыгиваю вниз и чувствую отдачу глубоко в ране на плече. Она все еще пульсирует, но мне кажется, что жар спал. Я закидываю рюкзак на здоровое плечо и достаю из переднего кармана бутылочку кефлекса – еще одно напоминание о том, как Рейн пыталась мне помочь.

Сунув одну капсулу в рот, я пересекаю заросший задний двор с новой решимостью – найти ее и отплатить ей тем же.

Я сворачиваю за угол, прохожу мимо пикапа ее старика на подъездной дорожке и направляюсь по истертым ступенькам к двери. Сердце колотится от страха, когда поднимаю кулак, чтобы постучать, но звук, доносящийся через разбитое окно в двери, заставляет мою кровь холодеть.

Это песня.

Песня гребаной группы «Двадцать один пилот».

– Рейн? – зову через отверстие в двери, надеясь, что она просто подойдет и впустит меня. Как будто что-то в моей жизни бывало так просто. – Рейн! – кричу я громче, слыша, как моя сонная артерия пульсируют каждую секунду ожидания.

Единственный ответ, который я получаю, – это голос той плаксивой поющей задницы, которая говорит, что она не может спать, потому что у всех вместо рук оружие.

Не в силах больше здесь стоять, я протягиваю руку и поворачиваю ручку. Она легко поддается.

Двигаясь так, чтобы мое тело было прижато к стене и скрыто из виду, ору:

– Я вхожу! – и толкаю дверь ногой. Когда действие не встречается градом пуль, я делаю глубокий вдох и смотрю по сторонам от дверного проема.

Затем немедленно отхожу назад. Хватая ртом воздух, прислонившись спиной к деревянной обшивке, я пытаюсь осмыслить происходящее внутри. Темная гостиная. Жалюзи опущены. Кофейный столик. Диван. Старомодный телевизор. И мужчина. Сидит в кресле-реклайнере лицом к двери. С дробовиком на коленях.

И его мозги разбрызганы по стене позади него.

С каждым вдохом запах становится все более невыносимым. Запах смерти. Запах засохшей крови и серого вещества.

Песня начинается заново.

Я достаю из кармана маленький фонарик и, дыша в рубашку, на цыпочках вхожу в дом. Под моими ботинками хрустит битое стекло.

– Рейн? – снова кричу я, сглатывая подступающую к горлу желчь.

Я говорю себе не смотреть, когда прохожу мимо мистера Уильямса, чтобы проверить кухню, но нездоровое любопытство берет верх надо мной. Повернув фонарик в его сторону, я сжимаю зубы так сильно, что они почти трескаются, надеясь таким способом удержать рвотные позывы. Весь его затылок – кашеобразная масса, смешанная с пушистой набивкой кресла. Полосы на некогда голубой стене позади него давно приобрели цвет ржавчины, указывая, где были большие куски, прежде чем они соскользнули и затвердели на покрытом коркой, запятнанном кровью ковре.

Я не вижу входного отверстия на его раздутом старческом лице, но кровь, заливающая нижнюю губу и седую бороду, говорит мне, что кто-то сунул дробовик ему в рот, прежде чем нажать на курок. Вероятно, он сам. Цвет крови и вонь в воздухе говорят мне также, что это дерьмо произошло не только что. Я бы сказал, что этот человек сидит здесь уже...

Мои кишки скручивает и на этот раз даже стискивание зубов не удерживает меня от того, чтобы заблевать весь ковер, пока последние два с половиной дня проносятся с криком у меня в голове в обратном направлении.

Таблетки. Скрытность. Перепады настроения.

То, как она отказалась впустить меня в дом. И то, как сказала, что он не услышит ее стука, не увидит ее у двери. То, как выбежала из дома в ту ночь, словно увидела...

Я встаю на колени и меня снова рвет.

О боже! Твою мать! Он был здесь все это гребаное время.

Песня начинается снова.

И сейчас она здесь, с ним.

Вытирая рот тыльной стороной ладони, подхожу к выходу. Как бы я ни ненавидел то, что приходится запирать себя в ловушке запаха, захлопываю дверь пинком. Меньше всего нам нужны дикие собаки, вынюхивающие труп.

Луч фонарика освещает мне путь, пока я тащусь вверх по лестнице, стараясь расслышать движение, плач, хоть что-нибудь, – но ничего. Ничего, кроме этой проклятой песни и звука моего собственного учащенного пульса, пока я наконец не добираюсь до коридора наверху.

Пять дверей – три закрыты.

Не ссы, Уэс, просто сделай это.

– Рейн? – зову снова, но знаю, что она не ответит. Стараюсь не думать о том, почему, когда свечу фонариком в первую открытую дверь справа.

При виде черной косы у меня перехватывает дыхание, но я с облегчением выдыхаю, когда понимаю, что она лежит на переполненном мусорном баке рядом с туалетом, у раковины.

Внутри никого нет. Это просто пустая ванная комната.

Когда я распахиваю следующую дверь и не нахожу ничего, кроме полотенец и простыней, мне приходит в голову мысль: «Может быть, Рейн убила этого ублюдка».

Я видел, как она скосила двух ублюдков у «Хаккаби Фудз», не моргнув и глазом. Девочка могла бы убить и его, если это была самооборона. Я хочу в это верить. Хочу представить себе Рейн победителем в этой гребаной ситуации. Хочу найти ее раскачивающейся где-нибудь в углу, потому что она двинутая на всю голову.

Песня начинается снова, когда я подхожу к последней двери справа.

– Рейн? – я легонько стучу, прежде чем повернуть ручку, не желая напугать того, кто может быть внутри. – Это Уэс. Можно мне войти? – приоткрываю дверь и готовлюсь к удару, но в лицо мне бьет тот же трупный запах.

Блять.

Я натягиваю рубашку на нос и молюсь всем богам, каких только могу вспомнить, приближаясь к пригорку на кровати.

Пожалуйста, пусть это будет не она. Пожалуйста, пусть это будет не она. Умоляю, боже. Я знаю, что ты чертовски ненавидишь меня, но только... блять. Пусть это будет не она.

Я беспомощно смотрю, как желтый луч моего фонарика скользит по краю кровати с балдахином и по поверхности лоскутного одеяла в цветах. Покрывало натянуто на лицо человека – или на то место, где оно раньше было, судя по размеру и расположению коричневого пятна на ткани, – но я не стягиваю его. Мне это не нужно. Светлые волосы веером рассыпались по дырявой подушке, пропитанной густой, как смола, кровью и покрытой пухом. Это говорит мне все, что я хочу знать.

Миссис Уильямс уже не спасти.

Я только надеюсь, что пришел не слишком поздно, чтобы спасти ее дочь.

Мои ноги двигаются, внутри мутит, и я держусь за фонарик, как за спасательный канат.

Не потому, что боюсь. Ведь теперь я точно знаю, где она.

В этом конце коридора музыка звучит громче, так что последняя комната слева должна быть той самой. Топаю по устланному ковром коридору и поворачиваю ручку. Не стучу.

Я не выжидаю и не распахиваю дверь с безопасного расстояния. Все мои инстинкты выживания вылетают в гребаное окно, когда я прорываюсь через последнее препятствие, стоящее между мной и моей девушкой.

Первое, на что обращается внимание, – это запах. Он не трупный и не металлический, как во всем остальном доме, а приятный и сладкий, как от еще теплого ванильного торта. Я закрываю за собой дверь и вдыхаю воздух, как тонущий пловец, выныривающий на поверхность. Знакомый аромат наполняет мои легкие и поднимает настроение. Оглядев комнату, я нахожу его источник повсюду. Зажженные свечи освещают каждый закуток и трещинку в маленькой спальне Рейн. Я выключаю фонарик и засовываю его обратно в карман, осматривая уютное помещение. Одежда и блокноты покрывают пол. Книжные шкафы, заполненные беспорядочно расставленными книгами в мягких обложках и безделушками, стоят вдоль левой стены. Кушетка и приставной столик занимают большую часть правой. А там, на той кровати – моя родная Спящая Красавица.

Рейн лежит на животе поверх одеял – образ совершенства в доме ужасов.

Я пересекаю комнату в два шага. Первое, что делаю – это хватаю светящийся мобильный телефон с тумбочки и прижимаю палец к символу паузы на экране. Я кладу его обратно и облегченно выдыхаю, когда эта гребаная песня останавливается, и вокруг нас воцаряется тишина.

Рейн лежит лицом к стене, поэтому я сажусь на край кровати и провожу рукой по ее черным блестящим волосам. Они гладкие на ощупь. Гладкие и реальные. Ничто не имеет значения за пределами этих четырех стен. Хаос, опасность, разлагающаяся смерть. Этого не существует. Только я, мой спящий ангел, и сияющее, тихое чувство покоя.

– Рейн, – шепчу я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в висок. Но когда губы касаются ее плоти, моя иллюзия счастья рушится.

Её кожа холодная. Слишком холодная.

– Рейн, – я трясу ее за плечо и смотрю, как безвольное тело безжизненно обвисает на моих руках. – Черт возьми! Рейн! – вскакиваю на ноги и поворачиваю ее к себе так, чтобы видеть лицо девушки.

И это – как будто снова смотреть в лицо Лили. Фиолетовые губы. Фиолетовые веки. Пепельная кожа.

Я опоздал.

Я, блять, опоздал.

– Проснись, Рейн! Ну же, детка! Проснись!

Мои глаза и руки обшаривают каждый дюйм ее тела в поисках огнестрельной раны, перерезанного запястья, чего-то, что могло бы объяснить, почему она не просыпается. Но ничего нет. Нет крови. Нет травм. И только когда разрываю ее фланелевую рубашку, я нахожу ответ.

Или, скорее, не нахожу.

Драгоценная бутылочка гидрокодона Рейн исчезла.

– Черт побери, Рейн! – мой голос срывается на ее имени, подобно тому, как приливная волна срезается волнорезом, когда я прижимаю пальцы к ее яремной вене, ища пульс, который, знаю, что не найду.

– Черт побери, – шепчу я, притягивая ее безжизненное тело в свои объятия.

Я кладу ее длинные руки себе на плечи и прижимаю малышку к груди.

– Мне очень жаль, – слова выходят беззвучными рыданиями.

Я крепче прижимаю тело Рейн и зарываюсь лицом в ее шею. Пальчики едва касаются ковра, когда я качаю девочку назад и вперед. Раньше ей это нравилось. Это помогало Рейн чувствовать себя лучше.

– Мне чертовски жаль.

Я обвиваю руками ее ребра, обнимая малышку так, как обнимал эту чертову лживую подушку.

«Тебя любят», – гласила надпись на ней.

Из меня вырывается горький, скорбный смех. Я ощущаю вкус собственных слез на ее холодной, влажной коже.

Меня любили.

И вот, чертово доказательство.

Рейн пережила убийство-самоубийство своих родителей, потерю друзей и парня, развал всего ее гребаного города, но именно мое пренебрежение в конце концов сломило ее.

Совсем как Лили.

Впервые в жизни я думаю о самоубийстве. Я мог бы просто лечь рядом с Рейн, обнять ее и с помощью дробовика мистера Уильямса добавить еще один труп в этот чертов дом смерти.

Но не могу. Это мое гребаное проклятие. Я – сервайвелист.

И когда я замечаю пульс Рейн, слабый и поверхностный на моей щеке, я понимаю, что был прав насчет нее с самого начала – она тоже сервайвелист.


ГЛАВА XXIII

23 апреля. Рейн


– Смотри, – Уэс хватает меня за руку, когда мы переходим шоссе, указывая на цифровой рекламный щит над «Бургер Пэлас», – вывеска все еще горит. Какого хрена?

Я фыркаю и закатываю глаза.

– У них, наверное, есть генератор для него. Не приведи, господи, чтобы мы хоть один день не сподобились увидеть этого дурацкого короля Бургера на его гребаной лошади.

Я бросаю на анимированного гада неодобрительный взгляд, когда мы приближаемся, и он, кажется, отвечает мне тем же.

Мультяшные глаза останавливаются на мне, когда его низкий голос гремит из динамиков:

– Что вы сказали, юная леди?

Я смотрю на Уэса, который в ответ пожимает плечами, а затем снова на цифровую вывеску.

– Я с вами разговариваю! – земля дрожит у меня под ногами, когда король Бургер указывает своим посохом в виде картофельной палочки на меня. Она становится трехмерной и в тысячу раз длиннее, выходит за пределы экрана и останавливается в нескольких дюймах от моего лица.

– Из... Извините, – говорю я, глядя поверх картофельной палочки на разъяренного монарха надо мной.

– Я не потерплю сквернословия в моем королевстве!

Открываю рот, чтобы извиниться еще раз, но, когда делаю это, король Бургер пихает свой посох прямо мне в горло.

– Избавься от грязных слов, – рявкает он, когда я давлюсь, кашляю и хватаю ртом воздух. И король не прекращает, пока меня не выворачивает на тротуар.

– Вот так, – его голос сейчас добрее, мягче, – пусть выйдет все. – Меня снова рвет, но на этот раз, когда я открываю глаза, то вижу, что нависаю над унитазом в темной комнате. Кто-то растирает мне спину.

Он говорит что-то вроде:

– Мне очень жаль. – И. – Вот, это моя девочка.

Похоже на голос Уэса, но прежде чем я успеваю повернуться, чтобы посмотреть на него, он засовывает мне в горло два пальца и заставляет опустошать желудок.

Я ударяю его, но мои руки поражают пустоту. Уэс испаряется, как дым, оставляя меня одну на коленях. Я больше не обнимаю унитаз. Я в лесу, стою на коленях на мокрых сосновых иголках и смотрю вниз, на залитый водой вход в затопленное бомбоубежище. Когда мой желудок посылает последнюю волну, я сую руку в рот и вытаскиваю из глубин чрева что-то длинное и шелковистое. Оно просто продолжает идти, ярд за ярдом. Как только оно наконец выходит, я расстилаю его на земле, чтобы лучше видеть.

Но я уже знаю, что это.

Черно-красное знамя. С демоническим силуэтом всадника в центре. И датой сверху. Сегодняшней датой.

Я поворачиваю голову направо и налево, прислушиваясь, нет ли стука копыт и высматривая Уэса. Но не нахожу в лесу – я вижу его, когда снова смотрю на свое отражение.

Вот так я выгляжу?

Удивляюсь, протягивая руку, чтобы коснуться своего колючего подбородка, но мое отражение не подражает мне. Вместо этого оно бьет по поверхности темной воды сжатым кулаком, широко раскрыв глаза и полное паники.

– Уэс! – я протягиваю руку, чтобы коснуться его лица в воде, но поверхность гладкая и твердая, как стекло. Я колочу по ней обеими руками, но безуспешно.

В глазах Уэса мольба. Огромные пузыри вылетают из его рта и разбиваются о барьер между нами, когда он пытается мне что-то сказать.

– Уэс! Держись! – я обматываю знамя вокруг кулака и бью изо всех сил, но мои удары опускаются на непробиваемую воду подобно подушкам.

Когда я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, понимаю, что Уэс больше не борется. Сейчас его лицо спокойно, а глаза полны раскаяния и согласия.

– Нет! – кричу на него, снова колотя по поверхности. – Нет, Уэс! Борись!

Он прижимает руку к стеклу, и его лицо удаляется от меня. Глаза смотрят на что-то за моим плечом, прежде чем исчезнуть в темноте.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, на что он смотрит. Я чувствую адское, горячее дыхание лошади на своей шее. Склоняю голову, готовая принять свою судьбу, и чувствую, как ветер от раскручивающейся булавы раздувает мне волосы. Зажмуриваюсь и готовлюсь к удару, но шар с шипами не касается моего черепа.

Он разбивает стекло под моими руками.

Не раздумывая я бросаюсь в холодную мутную воду: ищу, тянусь, пытаюсь ухватиться за Уэса. Но не могу его найти. Плыву глубже, но не достигаю дна; влево и вправо, но не могу нащупать стену. Пока мои легкие не начинают гореть, я не поднимаюсь, чтобы глотнуть воздуха. Я яростно бью ногами, чтобы выбраться на поверхность, стискиваю зубы и зажимаю нос, чтобы не хлебнуть воды в отчаянном желании дышать, но в тот момент, когда готовлюсь всплыть, ударяюсь головой.

Нет!

Смотрю вверх и колочу по стеклянной поверхности, набирая полные легкие воды, в то время как всадник с булавой смотрит, как я тону. С этого ракурса вижу, что под этим капюшоном у него все-таки есть лицо.

Красивое, с мягкими зелеными глазами и пухлыми, ухмыляющимися губами.

Я резко выпрямляюсь, хватаясь за грудь и ловя ртом воздух. От каждого вдоха у меня саднит в горле. Когда открываю глаза, то обнаруживаю, что смотрю на унитаз – мой унитаз. На полу у двери лежит подушка, которая пропускает немного дневного света с боков. Несколько свечей на полке также освещают помещение. Я узнаю́ – они из моей комнаты.

Потираю свои стучащие виски, пытаясь понять, как я оказалась на полу в ванной. Запах блевотины, ощущающийся под ароматом ванили, – моя первая подсказка. Мужчина, наблюдающий за мной из ванной, – вторая.

Уэс лежит в ванне полностью одетый. Его грязные ботинки покоятся на краю, а голова лежит в противоположном углу. Веки тяжелые, как будто я только что разбудила его, но расширенные зрачки парня настороженно смотрят на меня.

Сначала он ничего не говорит, и я тоже. Мы просто смотрим друг на друга, ожидая звонка, предупреждающего о финишном круге. И когда мы наконец говорим, это происходит в одно и то же время.

– Ты проспала почти весь день, – говорит Уэс.

– Ты действительно здесь, – выпаливаю я.

Уэс кивает и у него несчастное выражение лица. Оно грустное и полное сочувствия.

Реальность скручивает мой пустой желудок и сдавливает его, как алюминиевую банку, когда до меня доходит, почему он так смотрит.

– Ты видел, – шепчу я.

Уэс снова кивает, плотно сжимая губы.

– Мне так жаль, Рейн. Из-за всего, но... блять. Я просто... Я понятия не имел.

– Мне очень жаль, – его слова сыплются, как лед из ведра, обрушиваясь на меня страшной реальностью.

Мой рот раскрывается, когда взгляд скользит к одной из свечей. Я смотрю на пламя, пока не убеждаю себя, что именно поэтому у меня горят глаза.

«Мне так жаль» превращает это в реальность. То, как парень смотрит на меня сейчас и тот факт, что он тоже это видел, превращают все в реальность.

Я тянусь к вороту своей фланелевой рубашки, отчаянно ища что-нибудь, чтобы заглушить боль, но моя рубашка была полностью разорвана, а таблетки давно закончились.

Потому что я приняла их все.

И ОН ЗАСТАВИЛ МЕНЯ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ НИХ.

Горе, стыд и иррациональная ярость затуманивают мое зрение, и руки сжимаются в кулаки. Я собиралась умереть, чтобы только не переживать этот ужас утраты. Собиралась оставаться в состоянии бесчувствия и забытья до 23 апреля, а затем всадники забрали бы меня туда, куда они ушли, и мы были бы снова вместе, как будто этого никогда не происходило. У меня был план, но потом появился Уэс и все испортил. А теперь он здесь и говорит, что ему очень жаль, и смотрит на меня так, словно мои родители умерли; а мои обезболивающие закончились, и все это так чертовски больно и…

– Я ненавижу тебя! – кричу. Слова эхом отражаются от стен, и слезы застилают мне глаза, поэтому я зажмуриваюсь и снова кричу. – Я ненавижу тебя!

Хватаю расческу со стойки и швыряю в него изо всех сил. Уэс ловит ее как раз перед тем, как она попадает ему в лицо.

– Ты все испортил! Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя! Я ненавижу тебя!

– Я знаю, – говорит он, уклоняясь от подставки для зубной щетки и флакона с жидким мылом. – Мне так жаль, Рейн.

– Хватит это повторять!

Я бросаюсь к ванне, надеясь выцарапать его глупые зеленые глаза. Те самые, которые смотрели, как я тону в своем кошмаре. Те самые, которые смотрят, как я тону сейчас. Но Уэс хватает меня за запястья, когда я оказываюсь рядом с ним, и затаскивает к себе.

Приземляюсь ему на грудь, и его крепкие руки обхватывают меня, удерживая на месте.

– Отпусти меня! – кричу я, извиваясь в его объятиях и пиная ванну босыми ногами. – Не прикасайся ко мне! Пусти меня!

Но Уэс только крепче прижимает меня к себе, успокаивая, как ребенка. Я сопротивляюсь и брыкаюсь, пинаюсь и молочу руками, но, когда чувствую, что его губы прижимаются к моей макушке, а его руки качают меня из стороны в сторону, весь гнев покидает мое тело… в виде рыданий.

– Шшш... – Уэс проводит рукой по моим волосам, и это напоминает мне о том, что также делала моя мама перед уходом на работу.

Я представляю ее точно такой, какой она была в то утро, перед тем как это случилось – напряженной, измотанной; темно-русые волосы были собраны в кособокий хвост, а синяя больничная форма был испачкана кофе.

«Мам, у нас осталось меньше недели. Почему ты все еще собираешься на работу? Пожалуйста, останься дома. Пожалуйста. Я ненавижу быть здесь с папой. Он только пьет, принимает эти обезболивающие для спины и возится с оружием весь день. Отец даже со мной больше не разговаривает. Я думаю, что он, типа, не в себе или что-то в этом роде». – «Рейнбоу, мы уже говорили об этом. Не все связано с тобой. Другие люди тоже нуждаются во мне. И сейчас больше, чем когда-либо». – «Я знаю, но…» – «Никаких "но". В этом мире есть два типа людей: трутни и пчелки. Когда становится тяжело я преодолеваю это, работая, пытаясь помочь. Каким типом личности ты собираешься стать? Будешь дома весь день валяться, как твой отец, или выйдешь на улицу, чтобы попытаться кому-то помочь?» – «Я хочу помочь», – сказала я, опустив глаза на ее потертые белые кроссовки. – «Хорошо. Потому, что когда все это закончится, а я уверена, что так и будет, – многим людям понадобится твоя помощь».

И хотя вспоминать о ней больно, это удивительно успокаивает. Это почти, как будто она прямо здесь, со мной. Я все еще слышу ее голос, чувствую аромат кофе с орехами в ее дыхании, когда она целует меня в щеку. Самое худшее – не видеть маму снова, а еще – знать, что она была здесь все это время, но я держала ее взаперти.

Она заслуживает того, чтобы ее помнили.

Даже если это всего лишь на несколько часов.

Когда мои рыдания стихают и дыхание наконец восстанавливается, Уэс успокаивающе проводит рукой по моей спине.

– Лучше? – спрашивает он – его голос чуть громче шепота.

Я киваю, с удивлением понимая, что действительно имею в виду именно это. Может быть, мои родители ушли, а завтрашний день не настанет, но здесь, в этой ванне, с единственным человеком, который вернулся за мной, я чувствую себя немного лучше.

– Не хочешь рассказать мне, что случилось?

Прижавшись щекой к его груди и плохо видя в мерцающем свете свечей, я снова киваю. Хочу вытащить это из себя. Я хочу наконец освободиться.

– Той ночью мне не спалось, и я выбралась на улицу, чтобы выкурить папину сигарету. У меня было несколько припрятанных в комоде, и я подумала, что это может успокоить нервы. Отец стал таким параноиком из-за хулиганов и нападения собак, что я знала, – он взбесится, если увидит меня выходящей на улицу так поздно, поэтому была очень тихой. Даже курила в домике на дереве, потому что боялась, вдруг отец увидит меня на крыльце.

Делаю глубокий вдох и сосредотачиваюсь на ритме сердцебиения Уэса под моей щекой.

– Как раз, когда я докуривала сигарету, услышала выстрел. Он был такой громкий, как будто раздался в доме, но я подумала, что это безумие. Потом услышала еще один выстрел.

– Твоя комната, – говорит Уэс, гладя меня по волосам. – Я видел дыру от выстрела в твоей кровати, когда принес тебя сюда прошлой ночью.

Киваю, глядя в никуда.

– Он думал, что я сплю под одеялом, как и она.

Я подношу дрожащую руку ко рту и замираю, когда понимаю, что не держу сигарету. Почти чувствую траву, которая хлестала по моим голым ногам, когда я неслась через задний двор и вокруг дома. Помню, что схватилась за ручку входной двери, и в тот момент раздался третий выстрел.

– Я видела, как это случилось, – зажмуриваюсь, пытаясь остановить поток новых слез. – Я видела своего отца…

Уэс крепче обнимает меня и снова начинает раскачивать из стороны в сторону.

– А когда я позвала маму по имени – она не ответила... – сдерживаю рыдания рукой, обтянутой фланелью, вспоминая, как мама выглядела до того, как я натянула одеяло ей на голову. – Я поцеловала ее на ночь поверх одеяла и сказала себе, что она просто спит. Что они оба просто спят. Потом я закрыла дверь, выпила бутылку сиропа от кашля и тоже заснула.

– Мне так жаль, – шепчет Уэс мне в волосы.

Опять те слова: «Мне так жаль». Но по какой-то причине, когда Уэс говорит их сейчас, они не причиняют боли. Они помогают.


ГЛАВА XXIV

Уэс


Я веду Рейн вниз по лестнице на выход, через заднюю дверь, прикрывая ладонью ее глаза и чувствуя, как у меня сводит живот.

– Уже можно смотреть?

– Пока нет, – отвечаю я, ведя ее с патио в траву высотой по колено.

Мы проходим около тридцати футов, пока не оказываемся в тени гигантского дуба с правой стороны участка.

Прошлой ночью, когда я был уверен, что Рейн больше нечем блевать, то не знал, куда мне себя применить. Я не мог спать в этом доме. Не мог оставаться там ни секунды дольше, чем это было необходимо, когда эти чертовы трупы были всего в нескольких комнатах от меня. И зная, что Рейн придется столкнуться со всем этим, как только она проснется совершенно трезвой, я понял, что должен что-то сделать, прежде чем слечу с катушек.

Я просто надеюсь, что это было правильно.

Глубоко вздохнув, открываю ей глаза.

– Окей. Теперь ты можешь посмотреть.

Несмотря на то, что я потратил на это всю ночь и большую часть дня, работа вышла неприглядной. Могилы неглубокие, холмики грязные, а кресты сделаны из палок, скрепленных травой, но, по крайней мере, я вытащил эту мерзость из ее дома и закопал в землю, где ей самое место.

Я прикусываю нижнюю губу и смотрю, как Рейн открывает глаза. После всего что девочке пришлось пережить, мне меньше всего хочется причинить ей еще боли, но, когда она закрывает рот и нос руками и смотрит на меня, я вижу в ее больших голубых глазах не слезы боли. Это слезы благодарности.

Я притягиваю ее к себе, чувствуя абсолютно то же самое – она здесь, и с ней все в порядке. Даже если она будет со мной еще несколько часов или даже минут, каждая секунда кажется мне ответом на молитву – первую за всю мою жизнь.

Молитва. Это напоминает мне…

– Ты хочешь что-нибудь сказать? – спрашиваю я, целуя ее в макушку.

Она кивает, прильнув к моей груди и поднимает на меня остекленевшие глаза.

– Спасибо, – говорит она, и искренность в ее голосе режет меня на куски. – Не... Я не могу поверить, что ты все это сделал. Для меня.

Улыбаюсь и большим пальцем смахиваю слезу с ее щеки.

– Начинаю понимать, что есть мало чего, что я бы не сделал для тебя.

Это заставляет Рейн тоже улыбнутся.

– Например?

– Чего бы я не сделал для тебя?

Она кивает, и озорной огонек возвращается в ее грустные красные глаза.

– Даже не знаю... не стал бы мочиться на Тома Хэнкса, если он был бы в огне?

Из Рейн вылетает смешок с влажным звуком, и она прикрывает сопливый носик локтем, хихикая. Это самая милая вещь, которую я когда-либо видел.

Наблюдая за ней, стараюсь запомнить каждый звук, каждую веснушку, каждую ресничку. Знаю, что это глупо. Знаю, что не могу взять с собой эти воспоминания так же, как не могу взять ее, но я все равно держусь.

Если она нужна всадникам, им придется вырвать ее из моих холодных, мертвых рук.

Когда ее смех затихает, я указываю подбородком на могилы.

– Я имел в виду, есть ли что-нибудь, что ты хочешь сказать им?

– О, – лицо Рейн мрачнеет, когда она поворачивается, чтобы снова взглянуть на два холмика земли, – нет, – говорит она с разбитым сердцем, но все еще с надеждой на лице. – Я скажу им лично, когда увижу их снова.

Я киваю, надеясь, что это случится позже, а не раньше.

– Итак, что же нам теперь делать? – Рейн шмыгает носом, оглядываясь по сторонам. – Каков новый план?

– Мой единственный план – сидеть в том домике на дереве, – я указываю в сторону деревянной коробки в нескольких ярдах от меня, – смотреть, как садится солнце с этой супер-горячей девушкой, которую я похитил несколько дней назад, а затем, возможно, приготовить ей ужин. Я видел, что в этом месте есть спагетти и блинный сироп.

Рейн сдвигает свои тонкие темные брови:

– Ты хочешь сказать, что ты просто... сдаешься?

– Нет, – говорю я, беря ее за руку и ведя к нашему домику, подальше от этого гребаного дома ужасов. – У меня просто поменялись приоритеты, вот и все.

– Что ты можешь предпочесть выживанию? – спросила Рейн, оказавшись на одном уровне со мной, когда поднялась на первую ступеньку лестницы в домик на дереве.

– Жить, – улыбаюсь.

Затем я наклоняюсь вперед и целую свою девушку, пока еще могу.


ГЛАВА XXV

Рейн


«Жить».

В тот момент, когда губы Уэса касаются моих, я понимаю, что он имеет в виду. Все эти смерти – прошлые и будущие – исчезают, и остается только он – мое живое, дышащее настоящее.

Меня переполняет любовь к нему. Я люблю его за то, что он вернулся за мной. Я люблю его за то, что он спас мне жизнь, хотя у меня осталось всего несколько часов. Я люблю его за то, что он сделал для моих родителей, я же была слишком слаба для этого.

– Я люблю тебя, – шепчу ему в губы, нуждаясь в том, чтобы сказать это вслух. Нуждаясь, чтобы он услышал меня.

Уэс сначала не отвечает. Он просто закрывает глаза и прижимается своим лбом к моему. Все, что он собирается сказать, кажется мне важным, поэтому я задерживаю дыхание, когда он делает один глубокий вдох, достаточный для двоих.

– В тот момент, когда я увидел тебя – понял, что мне конец, – его голос хриплый и низкий. –Я знал это, когда использовал свою последнюю пулю, чтобы вытащить тебя из «Бургер-Пэлас», вместо того чтобы сохранить ее. Я знал это, когда проделал тот дурацкий трюк с собаками, вместо того чтобы оставить тебя в «Хаккаби Фудз». Я знал это, когда в меня стреляли из-за тебя, когда у меня спустило колесо по твоей вине, и когда вернулся в горящее здание, чтобы найти твою задницу. Все это время я думал, что ты отвлекаешь меня от моей миссии, но только когда ты ушла, я понял, что ты была моей миссией.

Уэс открывает глаза, и его зрачки впиваются в меня.

– Мне кажется, я оказался здесь, чтобы найти тебя, Рейн. Просто жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы понять это.

– Не извиняйся, – шепчу я сквозь комок в горле. – Прости. Похоже, я была настоящей занозой в заднице.

Уэс смеется и эта картина настолько прекрасна, что мне кажется, будто я смотрю на солнце. Мысленно фотографирую его таким, каким он выглядит сейчас, – подсвечиваемый сзади оранжевым небом, с улыбкой полумесяцем и белыми сверкающими зубами, и прядью каштановых волос, задевающей его идеальную скулу. Я хочу запомнить этот момент навсегда.

Даже если вечность – это только до конца дня.

– Я чертовски люблю тебя, – говорит он с идеальной улыбкой, перед тем как она сталкивается с моей.

Я отпустила лестницу и обвила руками шею Уэса, зная, без тени сомнения, что он не позволит мне упасть. Чего я не ожидаю, так это того, что он схватит меня сзади за бедра и обернет мои ноги вокруг своей талии. Вполне естественно, что я больше не цепляюсь за землю, потому что именно так я чувствую себя, когда бы не целовала Уэса – поддерживаемая, защищенная, отвлеченная от своих проблем.

Его язык и зубы не нежны, когда они берут то, что хотят, и его тело тоже, когда оно прижимает меня к лестнице. Отчаяние подпитывает нас, когда мы кусаемся и сосемся, толкаемся и тянемся друг к другу. Мы так много потратили времени, чтобы наверстать упущенное, и так мало его осталось в запасе. 23 апреля подходит к концу и каждый удар сердца – это еще одна секунда, которую я потратила впустую, не занимаясь любовью с этим мужчиной.

Я сцепляю лодыжки за спиной Уэса, когда он хватается за лестницу. Зажмурившись, крепко держусь за него, в то время как он начинает подниматься, не прерывая наш поцелуй. Как только Уэс оказывается внутри, мы превращаемся в расплывчатое пятно из рук, молний, рубашек и кожи.

Я поднимаю свою задницу с фанерного пола, пока Уэс стягивает с меня штаны и трусики. Затем раздвигаю колени для него, пока он освобождается от джинсов. Когда парень перелезает через меня, тянусь к нему, отчаянно желая, чтобы он заполнил меня – чтобы я снова стала целой, но Уэс замирает и внимательно смотрит на меня.

– Что? – спрашиваю, протягивая руку, чтобы погладить его заросшую щетиной щеку.

Две глубокие морщины пролегли между его темными бровями. Я чувствую, что мой лоб тоже морщится подобным образом.

– Ничего. Я просто... хотел посмотреть на тебя...

«В последний раз», – сказала мне его грустная улыбка.

Я не хочу видеть этот взгляд и целую его, чтобы прогнать грусть; поднимаю бедра, чтобы впустить его.

Но что-то происходит, как только мы с Уэсом соединяемся. Все то время, которое, казалось, ускользает… оно не просто замедляется, оно – останавливается? Мы вдыхаем. Мы выдыхаем. Мы целуемся. Мы сливаемся воедино. И когда мы наконец начинаем двигаться снова, это происходит со скоростью тающего мороженого.

Потому что это все, что мы есть. И этим нужно наслаждаться, пока оно не исчезло.


ГЛАВА XXVI

Уэс


– Это так мило, – Рейн вздыхает и кладет голову мне на плечо.

В кинотеатр «Франклин-Спрингс» было не так уж трудно проникнуть. А выяснение того, как работает проектор заняло минуту.

– Я бы уже сводил тебя на ужин, но сейчас не могу себе позволить заплатить шестьдесят восемь баксов за апокалиптический Кинг Мил.

Рейн хихикает и похлопывает по картонному ведру, стоящему у нее на коленях:

– Я лучше буду есть засохший попкорн всю оставшуюся жизнь, чем ступлю туда ногой снова.

– Это хорошо, потому что до этого может дойти, – улыбаюсь и целую ее волосы.

Это чертовски странно – быть на свидании с этой девушкой. Я имею в виду, что встречался со многими девушками, но это всегда был обмен. Понятная сделка. С Рейн я просто... хочу сделать ее счастливой.

– «Аквамен»? – спрашивает она, когда начинается опенинг (вступительные титры; заставка).

– А что? Было либо это, либо «Дамбо».

Уголки ее губ приподнимаются в игривой улыбке.

– Я не жалуюсь.

– Да, неужели? Ты что запала на Джейсона Момоа, да?

– Нет, – она опускает глаза, и я вижу даже в темном зале, как румянец расцветает на ее щеках. – Но, возможно, у меня страсть к другому парню с татуировками.

– Я чертовски на это надеюсь, – говорю я, притягивая ее к себе на колени, пока ее визги соперничают с грохотом динамиков.

Когда я снова смотрю на экран, Джейсон Момоа несет спасенного рыбака в бар. Камера перемещается от стола, полного рыбаков, к стойке, где он заказывает порцию виски. Ее движение такое быстрое, что я почти не замечаю его, но, клянусь, на стене бара я увидел красное знамя с черным всадником.

– Ты это видела? –спрашиваю я, не отрывая глаз от экрана.

– Видела что?

– То знамя.

Рейн оглядывает помещение.

– Где?

– Не здесь, – я указываю на экран. – В фильме.

– Правда?

Я ставлю ее на ноги и встаю.

– Нам нужно идти.

– Почему? Мы только пришли.

– Потому что... – Я указываю на экран, когда Джейсон Момоа выхватывает бутылку из рук бармена и начинает жадно пить.

Внимательнее всматриваюсь в экран. На бутылке написано: «23 апреля».

– Рейн! Смотри!

Но к тому времени, как она поворачивает голову к экрану, Джейсон уже бросил бутылку на землю.

– Уэс, я ничего не вижу.

– Я думаю, в том-то все и дело.

Хватаю ее за руку, и мы бежим по направлению к центральному выходу из зала. В ту же секунду, как влетаем в вестибюль, с потолка спускаются, разворачиваясь четыре черно-красных знамени, отделяя нас от нашего спасения. Мы бежим слишком быстро, чтобы остановиться, поэтому я вытягиваю руку, чтобы оттолкнуть одно из них... и наблюдаю, как изображение всадника распадается на крошечные пиксели света вокруг моей руки. Я оборачиваюсь, но сзади это знамя выглядит таким же реальным, как и остальные.

– Уэс, ну же!

Рейн тянет меня за руку, но я едва чувствую это, когда смотрю на заднюю сторону полосы ткани, тянущейся от пола до потолка. Протянув руку, снова провожу пальцами по поверхности. Я абсолютно ничего не чувствую, когда они проходят сквозь, оставляя за собой пальцеобразный след из разноцветных пикселей.

– Смотри. – Я делаю это снова, на этот раз задержав всю руку внутри полотна. – Это нереально.

– А это реально? – ужас в ее голосе привлекает мое внимание.

Я поворачиваю голову, когда двойные двери распахиваются, и извергающая дым лошадь из ада врывается внутрь. Безликий ублюдок в капюшоне восседает на ней, вращая своим стальным мечом над головой. Я успеваю оттолкнуть Рейн прежде, чем всадник ударит, закрываю глаза и ожидаю, что он поразит меня, но когда оружие протыкает меня, кажется, что это всего лишь свист воздуха.

Открываю глаза – всадник, знамена – все исчезло.

Только: я, Рейн и полнейшее откровение.

Все это нереально.

Очнувшись ото сна, я нуждаюсь в минуте, чтобы вспомнить, где я нахожусь. На улице темно, и мне чертовски плохо: и оттого, что целый день копал могилы, и оттого, что спал на фанерном полу, а еще, вероятно, из-за нескольких позиций, в которые я вчера поставил Рейн, прежде чем вырубиться.

Я привстаю и вижу, что Рейн сидит, прислонившись спиной к фанерной стенке и вытянув перед собой ноги. Она смотрит на улицу, погруженная в свои мысли… до тех пор, пока я не потягиваюсь, и пять разных суставов не начинают хрустеть в унисон.

Она вздрагивает и поворачивается ко мне. Через мгновение ее плечи расслабляются от облегчения.

– Я все думала, когда же ты проснешься.

– Я даже не заметил, что заснул, – бормочу я, потирая заднюю часть шеи. – Надолго я отрубился?

– Даже не знаю… Час, может, два?

– А всадников все нет, да?

Рейн качает головой.

– Я слышала выстрелы вдалеке, но копыт не было слышно. Это дерьмо убивает меня, Уэс. Было не так плохо, когда ты бодрствовал и... – Она опускает глаза, и я почти вижу, как она краснеет в темноте. – Но все это время, пока ты спал, я просто сидела здесь и ждала конца света. Почему этого до сих пор не произошло? Какого хрена они ждут? – в конце ее голос срывается, и я знаю, что скоро она тоже сорвется.

Я подползаю к ней и целую ее обеспокоенный лоб.

– Мне только что приснился сон, похожий на кошмар, но... я думаю, он прояснил мне кое-что. Вставай, пойдем. – Снова целую ее, прежде чем спуститься по лестнице.

– Нет, Уэс! Куда ты идешь? – кричит она, глядя на меня сверху вниз. Белки ее широко раскрытых глаз почти светятся в темноте, двигаясь влево и вправо в поисках любого признака опасности.

– Я докажу тебе, что бояться нечего. Ну давай.

Рейн спускается по лестнице доверчиво ступая на своих дрожащих ногах и держит меня за руку, как тисками, пока мы идем через двор. Звуки далеких выстрелов, вой собак и звук разбитого стекла говорят мне, что я, возможно, поторопился с выводами. То, что всадники не настоящие, не меняет того факта, что весь мир сошел с ума.

Нам все еще есть чего бояться.

Я достаю из кармана фонарик и освещаю нам путь, когда мы входим через заднюю дверь, стараясь не светить им в сторону искореженного кресла. Веду Рейн наверх и чувствую, что ее потная ладонь начинает дрожать в моей руке.

Боже, надеюсь я прав.

Мы направляемся в ее комнату, где она немедленно затворяет и запирает за нами дверь. Рейн прикрывает руками нижнюю часть лица, и кажется, что она на грани истерики.

– Уэс, просто скажи мне, что, черт возьми, происходит! Пожалуйста!

Я хватаю ее телефон с тумбочки и открываю его как можно быстрее.

– Я должен тебе показать.

– Вышки сотовой связи не работают, помнишь? Связи нет.

– Ты до этого слушала музыку, – говорю я, ища приложение.

– Только то, что я сохранила на своем телефоне.

Вот. Я нажимаю на синий значок музыкальной ноты и нахожу то, что ищу. Повернув экран к Рейн, указываю на маленькую черную точку, которую заметил вчера вечером, когда остановил эту бесконечную гребаную песню.

Она подходит и смотрит на нее в замешательстве.

– Это всего лишь битый пиксель. – Экран высвечивает разочарование на ее лице.

– Возможно.

Я возвращаю телефон и делаю скриншот музыкального приложения. Используя инструмент камеры, увеличиваю изображение настолько, насколько могу. Затем я сохраняю его и увеличиваю снова. И действительно, как только оно становится достаточно большим, точка приобретает легко узнаваемый силуэт, который преследует наши сны уже почти год.

У Рейн отвисает челюсть, когда она видит знакомые очертания.

– Что это значит?

– Это значит, что кто-то издевается над нами. – Я начинаю открывать и закрывать каждое приложение на ее телефоне, ища новые аномалии. Чтобы найти еще одну, не требуется много времени. – Дерьмо.

– Что?

Я поворачиваю телефон к ней.

– Открой Инстаграмм и обрати внимание на то, что ты видишь, прежде чем появляется лента. – Я смотрю на ее лицо, когда красный свет мельком отражается на нем. – Ты это видела?

Она переводит взгляд обратно на меня и ее глаза – два идеальных круга.

– Это было знамя?

– Оно вспыхнуло слишком быстро, чтобы быть уверенным, но я знаю, что оно было черно-красным.

Рейн сидит на кровати рядом со мной и смотрит в пол, осмысливая все это.

– Так ты хочешь сказать, что кто-то насаждал эти образы в наши головы?

Я киваю, чувствуя тошноту.

– Сообщения, действующие на подсознание. И это только то, что мы можем найти на твоем телефоне. Я уверен, что гораздо большее воздействие было через телевизоры, планшеты и…

– Рекламные щиты.

Мы с Рейн смотрим друг другу в глаза, пытаясь осмыслить нашу новую реальность.

– Кто мог сделать такое? – спрашивает она.

– Даже не знаю. Это может быть кто угодно – от парочки хакеров, упивающихся властью, до какого-нибудь диктатора из третьего мира, пытающегося разрушить модернизированное общество.

– Значит ли это, что апокалипсис не наступит? Это была просто жестокая шутка, чтобы свести нас с ума?

Я снова подсвечиваю экран ее телефона, поворачивая его к ней так, чтобы она могла видеть часы сама.

– Учитывая, что уже за полночь, я думаю, можно с уверенностью сказать, что апокалипсис не наступит.

– Двадцать четвертое апреля, – ее голос едва слышен.

Я смотрю и вижу, как свет от цифрового свечения падает на ее лицо, на котором отражается друг за другом весь спектр человеческих эмоций: облегчение, эйфория, горе, сожаление. А затем, при приближении нарастающего звука разрушения, начинает подниматься чистый ужас.

Шум напоминает звук бесконечной автомобильной аварии – скрежет металла по металлу, хруст перемалывающегося стекла и скрип стали.

И это приближается.

– Пакуй свое барахло и будь готова бежать, – рявкаю я, сунув телефон ей в руку. – У твоего отца есть еще оружие?

Она ошеломленно кивает.

– В гардеробной.

Я бегу по коридору с фонариком, задерживая дыхание, чтобы справиться с застарелым запахом смерти в комнате. Распахнув дверцу шкафа, я свечу фонариком во все стороны, не зная, куда смотреть. Скрабы и туфли, и костюмы, и платья, и…

Бинго.

Свет падает на черный чемоданчик, стоящий на полу рядом с дверью, – такие нужно открывать с помощью кода. К счастью, у меня есть код – в виде карманного ножа. Засунув лезвие под металлическую пластину, я открываю кейс ровно через три секунды, и от вида внутри у меня перехватывает дыхание.

Смит энд Вессон .44 Магнум. Шестидюймовый ствол. Черный с деревянной рукояткой.

Отец Рейн, должно быть, был поклонником Грязного Гарри.

Я вытаскиваю зверя из углубления пенопластовой формы, в котором он устроился, и проверяю барабан. И он, блядь, полный.

Я в неверии качаю головой и целую ствол, прежде чем засунуть его в кобуру.

По какой-то причине бог милостив ко мне сегодня. Надеюсь, я не облажаюсь.

Когда я возвращаюсь в комнату Рейн, она стоит на коленях перед открытым окном, вцепившись за край рамы, ожидая, что же, черт возьми, произойдет. Рюкзак у нее на плечах почти лопается, и я вижу, что под ним на ней толстовка с капюшоном.

Я пересекаю комнату и прислоняюсь к стене рядом с окном.

– Лучше бы этой толстовке не иметь логотипа «Двадцать один пилот», – усмехаюсь я.

Рейн смотрит на меня со страхом, застывшим на ее прекрасном лице.

– Это то, о чем ты сейчас думаешь?

Отсюда я вижу, что на худи написано: «Франклин-Спрингс Хай13».

Спасибо, бля.

Я наклоняюсь и целую ее встревоженный, сморщенный лобик.

– Постарайся расслабиться, ладно? Всадники не настоящие. Что бы ни приближалось, – это от человек. И если это что-то человеческое, – я открываю левую часть своей гавайской рубашки, чтобы показать ей свой новый аксессуар, – мы можем это убить.

Плечи Рейн расслабляются, когда она мужественно кивает мне.

– Сядь.

Она похлопывает по ковру, и я замечаю чистую повязку, мазь с антибиотиком, таблетку и стакан воды, разложенные на бумажном полотенце рядом с ней.

Эта картина заставляет меня чувствовать себя так, словно меня ударили в самое сердце.

– Уэс?

Я прикусываю губу и пытаюсь сосредоточиться на приближающихся снаружи звуках: размалывания, грохота, скрежета, а не на ощущении жжения в глазах.

– Малыш, ты в порядке?

Малыш.

Я никогда ни для кого не был гребаным малышом, даже когда был ребенком. Но по какой-то долбаной причине, которую не понимаю, я стал ее малышом. Может быть, однажды, когда со мной будут обращаться так, как будто я что-то значу, это не будет так чертовски ранить, но надеюсь, что нет. Надеюсь, что это будет потрошить меня каждый раз, всегда, как напоминание о том, что эта девушка – гребаное чудо.

– Да, - шепчу я, прочищая горло и опускаясь на колени рядом с ней.

Рейн застенчиво улыбается мне, работая над моей рукой, слегка подскакивая от мелящих, скрежещущих, грохочущих звуков, приближающихся снаружи. Я засовываю кефлекс в рот и глотаю, не сводя с нее глаз.

– Почему ты так на меня смотришь? – спрашивает она, глядя на меня из-под длинных темных ресниц.

– Потому что я чертовски люблю тебя.

Улыбка на ее лице озаряет темную комнату. Это самая милая вещь, которую я когда-либо видел, и я внезапно не могу дождаться того, что приближается сюда, чтобы убить и превратить его зубы в драгоценности для нее.

Особенно когда очередной удар заставляет ее ахнуть и прикрыть эту прекрасную улыбку обеими руками.

Мы вновь поворачиваемся к окну, когда огни освещают шоссе. Перевернутая «королла» справа от подъездной дорожки начинает накреняться и двигаться, царапая асфальт, когда Рейн поднимает на меня глаза.

– Слушай меня, – обхватываю ее лицо руками, привлекая внимание и внушая, – всадники не настоящие. Ты меня слышишь? Что бы это ни было, за всем этим стоят люди. Люди, которые, черт возьми, умрут, если попытаются тронуть хоть один волосок на твоей голове.

Рейн кивает, когда раскачивающийся седан в конце подъездной дорожки перекатывается на бок и сносит ее почтовый ящик. Мы оба одновременно поворачиваемся, наблюдая, как источник движущей силы появляется в поле зрения.

– Это не…

– Бульдозер! Рейн пулей срывается с места.

Я хватаю фонарик и бегу за ней, но к тому времени, как я спускаюсь вниз, входная дверь уже широко открыта.

– Черт возьми! Рейн, стой!

Я не успеваю догнать ее, пока она не оказывается почти в конце подъездной дорожки. Сумасшедшая подпрыгивает и размахивает руками. Бульдозер замедляет ход, в то время, как я бросаюсь вперед, толкаю ее за спину и хватаюсь за револьвер под рубашкой.

– Ну, черт, засекли! – слышится громкий голос из кабины машины, работающей на холостом ходу.

Я свечу в его сторону фонариком и вижу Квинтона и Ламара – братьев из магазина «Бакс Хардвеа», прикрывающих глаза от света.

Я опускаю фонарь, но держу руку на пушке.

– Ты починил его! – кричит Рейн, подпрыгивая у меня за спиной.

– Я говорил вам, что нам не нужно волноваться о проколотых шинах! – кричит Ламар, перекрывая рычание двигателя.

– Наконец-то эта чертова штука заработала, – добавляет Куинтон, – как нельзя кстати – деревенщинам в городе окончательно снесло крышу.

– Мы убираемся отсюда к чертовой матери, – добавляет Ламар. – Вы с нами?

– Да! – кричит Рейн, выглядывая из-за моей руки.

Квинтон салютует ей, и я не знаю, хочу ли снести ему голову за то, что он так смотрит на нее или похлопать по спине за то, что он делает ее такой чертовски счастливой.

Лично мне плевать, останемся мы или уйдем. Пока Рейн со мной, мы могли бы жить в дупле дерева, черт возьми, мне все равно. Припасы, укрытие, самооборона – теперь это просто глазурь на ванильном торте.

– Мы будем сразу за вами, – я убираю пистолет в кобуру и киваю ребятам.

Я не доверяю им – я не доверяю никому рядом с моей девушкой, у кого есть член, – но сервайвелист во мне распознает хороший ресурс, когда видит его.

Я следую за Рейн, когда она врывается обратно в дом, пролетая через кухню в гараж. Я свечу фонариком перед собой, захожу в затхлое, сырое помещение и обнаруживаю очень возбужденную Рейн, стоящую рядом с очень крутым «Кавасаки-Ниндзя».

– Ты знаешь, как управлять им? – спрашивает она, а содержимое ее рюкзака сотрясается при каждом толчке. – Моя мама никогда не учила меня.

– Черт, да, – ухмыляюсь я.

Рейн подбегает к стене и хватает ключи с крючка, пока я свечу фонариком над нами, нащупывая аварийный отпирающий механизм гаражной двери. Я тяну за красную ручку, а затем подхожу и толкаю тяжелую дверь вверх до упора. Скрежет и грохот бульдозера Квинтона и Ламара, расчищающего шоссе, заполняют гараж, но этот шум больше не похож на звуки ада.

Рейн этот шум напоминает небеса.

Когда я оборачиваюсь, она смотрит на меня, держа черный шлем и ухмыляясь с диким, необузданным выражением в глазах. Этот взгляд обычно заканчивается тем, что меня, пытающегося спасти ее задницу, чуть не убивают, но я больше не возражаю. На самом деле – такое чувство, что именно поэтому я здесь.

Рейн протягивает мне шлем. Я беру его, надеваю ей на голову и с улыбкой целую в забрало.

Рейн усаживается позади меня и держится крепко, пока я запускаю «ниндзя». Он мурлычет, как гребаный котенок и у него почти полный бак бензина.

Глядя в небо, я молча говорю: «Спасибо», выжимая газ, и мы выезжаем из гаража на полуночное шоссе.

Рейн визжит от восторга, показывая дому ужасов средний палец, когда мы оставляем его за собой.

Возможно, я не знаю, куда мы идем и что найдем, когда доберемся туда, но точно знаю, что чем бы это ни было, оно должно будет сначала справиться со мной, прежде чем доберется до нее.

Теперь есть я и мой новый близкий друг. О боже!

«Франклин-Спрингс Хай13» – старшая школа Франклин-Спрингс


БОНУСНАЯ ГЛАВА ИЗ СЛЕДУЮЩЕЙ КНИГИ:

БОРОТЬСЯ ЗА РЕЙН

ГЛАВА I

24 апреля. Рейн


Я обнимаю Уэса за талию. Рев двигателя мотоцикла заглушает мои мысли. Я поворачиваюсь и смотрю, как дом исчезает позади нас. Мой родной дом. Единственный, который я когда-либо знала. Деревья и темнота целиком поглощают его, но они не забирают мои воспоминания о том, что в нем произошло. А я бы хотела, чтобы они их забрали. Жаль, что не могу вырвать эту боль из груди и кинуть в тот дом, как ручную гранату.

А еще я жалею, что надела этот чертов шлем. Уэс должен быть в нем. Он – специалист по выживанию. Мне действительно все равно, если моя голова расколется. Все, чего я хочу, это прижаться щекой к спине Уэса и позволить ветру высушить мои слезы. Кроме того, внутри него пахнет ореховым кофе и увлажняющим кольдкремом.

Этот запах напоминает о маме, которая сейчас погребена в неглубокой могиле на нашем заднем дворе. Рядом с мужчиной, который убил ее.

Я, может быть, пережила 23 апреля – апокалипсис, который так и не наступил, но не все части меня уцелели. Рэйнбоу Уильямс – совершенство, блондинка, круглая отличница, посещающая церковь подруга баскетбольной звезды старшей школы Франклин-Спрингс – Картера Реншоу тоже похоронена там, рядом с родителями, которым она так старалась угодить.

Теперь от меня осталась только Рейн. Кто бы она не была.

Я вцепляюсь пальцами в синюю гавайскую рубашку Уэса и смотрю на черное шоссе, протянувшееся перед нами. Мои друзья, Квинт и Ламар едут впереди на бульдозере своего отца, расчищая путь через все разбитые и брошенные машины, которые скопились за время хаоса в преддверии 23 апреля, но сейчас так темно, что я едва могу их разглядеть. Все, что я вижу – это дорогу прямо перед нашей фарой и несколько искр вдалеке, где отвал бульдозера скребет асфальт. Все, что я могу вдыхать – это мои воспоминания. Все, что я чувствую – это теплое тело Уэса в моих объятиях и ощущение свободы в моей душе, растущее с каждой милей, отделяющей нас от Франклин-Спрингс.

И сейчас – это все, что мне нужно.

Окружающий гул и эмоциональное истощение последних дней заставляют меня бороться, чтобы держать глаза открытыми. Я задремываю, не знаю сколько раз, пока мы ползем за бульдозером, и тут же просыпаюсь, вздрагивая. Уэс медленно останавливается, чтобы повернуться ко мне лицом. Прядь волос падает на одну щеку; остальные откинуты назад и спутались от ветра. Его бледно-зеленые глаза – пожалуй, единственная черта, которую я могу разглядеть в темноте. И они не выглядят очень счастливыми.

– Ты пугаешь меня до смерти. Ты должна постараться не заснуть, хорошо? – Уэс перекрикивает звук металла, скребущего асфальт впереди.

Я смотрю мимо него и вижу, что фары бульдозера освещают крышу перевернутого восемнадцатиколесника. Он блокирует все шоссе, но Квинт и Ламар усердно работают, пытаясь убрать его с нашего пути.

Я стягиваю шлем с головы и чувствую, как моя мать исчезает вместе с ее запахом. На смену ему приходит запах весенней пыльцы, сосен и бензина.

– Понимаю, – отвечаю, виновато кивая. – Я стараюсь.

Вспышка искр разлетается позади Уэса, когда бульдозер дает тягачу еще один хороший толчок.

Уэс опускает подножку и слезает с байка.

– Это займет у них какое-то время. Может, тебе стоит немного пройтись, чтобы проснуться?

Он всего лишь силуэт, подсвеченный тусклым светом фары, но все равно этот мужчина – самое прекрасное, что я когда-либо видела – высокий, сильный, умный и он… здесь, даже после всего того, что недавно увидел.

Когда я кладу свою ладонь в его, крошечные оранжевые искорки света, вспыхивающие на заднем плане, совпадают с теми, что танцуют по моей коже, заставляя меня покрываться мурашками, даже под моей толстовкой.

Я не вижу выражения его лица, но чувствую, что Уэс улыбается мне. Затем, внезапно, его настрой меняется. Когда я соскальзываю с мотоцикла, он крепче сжимает мою руку, поднимает голову и делает такой глубокий вдох, что я слышу его даже сквозь звуки бульдозера.

– Дерьмо. – Становится виден профиль его идеального лица, когда он поворачивает голову назад. – Мне кажется, я чувствую запах…

Прежде чем Уэс успевает договорить, тягач взрывается огненным шаром. Парень бросается на меня, прижимая к земле, когда раскаленный добела свет ослепляет мне глаза и обжигает лицо.

Я не чувствую удара. Не слышу, как вокруг нас падают обломки. Даже не слышу собственного голоса, когда выкрикиваю имена своих друзей. Все, что я слышу – это мысли в моей голове, приказывающие мне подниматься, бежать и оказывать помощь.

Уэс смотрит на меня сверху вниз. Его губы шевелятся, но не могу разобрать, что он говорит. Раздается еще один взрыв, и я закрываю лицо руками. Когда убираю ладони, его уже нет.

Я приподнимаюсь и вижу силуэт Уэса, бегущего к бульдозеру, который сейчас охвачен пламенем.

– Квинт! – кричу я, бросаясь к пассажирскому месту, а Уэс направляется к водительскому. – Ламар!

Я взбираюсь на гусеничную ленту, благодаря бога за то, что огонь еще не пробрался через разбитое ветровое стекло, и открываю дверь. Внутри Квинт и Ламар сидят на своих местах, повиснув на ремнях безопасности, покрытые осколками стекла. Уэс отстегивает ремень безопасности Квинта.

Уэс резко дергает головой, когда я открываю дверь, и его темные брови сходятся вместе.

– Да бля, я же сказал тебе оставаться там!

– Я тебя не слышала! – наклоняюсь в кабину, пытаясь сдвинуть тело Ламара, чтобы отстегнуть ремень.

– Рейн, остановись! – рявкает Уэс, поднимая безжизненное тело Квинта на руки.

– Я могу помочь! – отцепляю ремень и сильно встряхиваю безжизненное тело Ламара. Его глаза затрепетав распахиваются, когда что-то начинает шипеть и хлопать под пылающим капотом. – Давай, приятель. Нам нужно идти.

Ламар поворачивается на сиденье, пытаясь выбраться, но морщится и снова закрывает глаза.

– Ламар, – кричу я, дергая его за плечи, – мне нужно, чтобы ты шел. Прямо сейчас.

Его голова поворачивается ко мне, и свет от пламени освещает глубокую рану на его лбу. Темно-красная кровь блестит на его темно-коричневой коже. Я сильнее тяну его за руки, но он такой тяжелый.

– Ламар, проснись! Пожалуйста!

Две руки обхватывают меня за талию и вытаскивают из кабины, а затем неясное очертание гавайского принта проскальзывает мимо, чтобы занять мое место.

– Уходи! – кричит Уэс, вытаскивая Ламара из бульдозера. – Сейчас же!

Я спрыгиваю с гусеничной дорожки, чтобы убраться с его пути, и бегу к мотоциклу. Подойдя ближе, я замечаю тело Квинта, лежащее на земле рядом с ним. Оно не двигается.

Я бросаюсь к нему, а мои мысли возвращаются к тому дню, когда мы встретились. Мы учились в одном подготовительном классе, и в первый день занятий я застала Квинта в одиночестве – он спокойно ел пластилин за столом Миз14 Гибсон. Мальчик умолял меня не выдавать его. Я, конечно, этого не сделала, даже села и поела вместе с ним, просто чтобы посмотреть, из-за чего весь сыр-бор.

Годы спустя я узнала, что отец бил его всякий раз, когда он попадал в неприятности, так что Квинт очень хорошо научился не попадаться. А его младший брат Ламар, похоже, не усвоил того же урока. Его все время ловили, но Квинт всегда брал вину на себя.

Я опускаюсь на колени рядом с моим самым первым другом и тянусь к его горлу, надеясь нащупать пульс, но мне не удается зайти так далеко. Вместо этого я нахожу осколок стекла, торчащий из его шеи.

– О боже мой! – слова слетают с моих губ, когда я хватаю его за запястье, надавливаю, прощупываю и молюсь, чтобы сердце билось.

Уэс опускает Ламара рядом со мной, когда еще один взрыв сотрясает землю. Я кричу и закрываю голову, когда капот бульдозера приземляется с грохотом примерно в тридцати футах от нас.

Уэс наклоняется и кладет руки на колени, чтобы отдышаться.

– Он в порядке? – спрашивает, кивком головы указывая на Квинта.

– Он жив, но... – я опускаю глаза на стекло, торчащее из его шеи, и качаю головой. – Я не знаю, что делать.

Боже, как бы я хотела, чтобы моя мама была здесь. Она бы знала. Она была медсестрой скорой помощи. Была. Теперь она мертва. И мы тоже будем, если не уберемся отсюда к чертовой матери до того, как взорвется бензобак.

Я оглядываюсь и понимаю, что теперь, при свете пламени, знаю, где мы находимся. Обочины шоссе забиты автомобилями и грузовиками, которые Квинт и Ламар убрали с нашего пути, но выцветший зеленый знак съезда на краю дороги говорит сам за себя: «"Притчард Парк Молл" – следующий поворот направо».

Мои глаза встречаются с глазами Уэса, и, не говоря ни слова, мы приступаем к работе. Он прячет мотоцикл в лесу, а я подтаскиваю крышку капота бульдозера, чтобы сделать носилки для Квинта. Ламар приходит в себя от шока в достаточной степени, чтобы помочь нам нести брата через обломки.

Когда мы добираемся до съезда, торговый центр «Притчард Парк», расположившийся внизу, белеет в лунном свете, как бесполезная гора разрушающегося бетона. Он гниет с тех пор, как последний магазин закрылся около десяти лет назад, а земля оказалась не настолько ценна, чтобы кто-то потрудился его снести.

– Блять. Посмотри на это место, – стонет Уэс. Он держит импровизированные носилки с одной стороны, в то время как мы с Ламаром надрываемся с другой. – Ты в этом уверена?

– Я не знаю, куда еще пойти, – раздражаюсь, передвигая руки и хватаясь за угол желтой крышки. – Мы не можем посадить Квинта на байк, не можем оставить его здесь, и не можем спать в лесу, потому что собаки унюхают еду в сумке.

Вой перекрывает звук горящего металла, заставляя нас двигаться быстрее.

– Ты в порядке, парень? – спрашивает Уэс у Ламара, меняя тему разговора. Он не хочет говорить о том, что мы можем найти внутри этого места, как и я.

Ламар просто кивает, глядя прямо перед собой. Младший брат Квинта – нахал и выскочка не сказал ни слова с тех пор, как пришел в себя, но, по крайней мере, он может ходить. И выполнять указания. Это на самом деле прогресс для него.

Когда мы добираемся до нижней части наклонного съезда, находим сетчатое ограждение, окружающее периметр торгового центра. Шум выстрелов, испуганные крики и рев двигателей наполняют воздух – вероятно, хулиганы Притчард Cити, судя по направлению звуков, – но, очевидно, что они не собираются грабить торговый центр.

Они достаточно умны, чтобы понимать, что грабить больше нечего.

Мы идем вдоль забора, пока не находим поваленную секцию. Затем пересекаем парковку и направляемся туда, где раньше был главный вход.

Мы проходим мимо нескольких машин с табличками: «Продается» в разбитых окнах, пинаем по пути несколько шприцов и в конце концов добираемся до ряда тонированных стеклянных дверей. Одна из них уже разбита, и от этого волосы у меня на голове встают дыбом.

Мы здесь не первые.

Металлическая крышка не пролезает в дверь, поэтому мы кладем ее на асфальт и смотрим друг на друга.

– Я пойду первым, – говорит Уэс, вытаскивая оружие из кобуры.

– Я иду с тобой, – заявляю, прежде чем взглянуть на Ламара. – Ты останешься с ним.

Но Ламар не слушает. Он смотрит на своего старшего брата так, будто тот повесил луну на небо, а потом упал с нее.

– Не смей прикасаться к этому стеклу, – добавляю я, указывая на шею Квинта. – Он истечет кровью. Ты меня слышишь?

Ламар кивает, но по-прежнему не поднимает глаз.

Когда я снова поворачиваюсь к Уэсу, то ожидаю, что мы снова будем спорить насчет того, чтобы идти с ним, но он молчит. Мой парень просто предлагает мне свой локоть и одаривает меня грустной, измученной, но изысканной улыбкой.

– Без борьбы? – спрашиваю я, обхватив рукой его татуированный бицепс.

Уэс целует меня в затылок.

– Без, – шепчет он. – Я не выпущу тебя из виду.

Что-то в его словах заставляет мои щеки вспыхнуть. Я должна бояться идти ночью в заброшенный торговый центр без электричества посреди фальшивого апокалипсиса, но, когда Уэс пихает меня себе за спину и открывает поврежденную дверь, единственное, что я чувствую, это эйфорическое, девчачье чувство принадлежности. Я бы последовала за этим мужчиной хоть на край света, и тот факт, что он готов мне это позволить, только заставляет меня любить его еще больше.

Уэс ведет нас через открытую дверь, и она закрывается с легким щелчком. Мы на цыпочках переступаем через разбитое стекло, как профессионалы, и Уэс идет впереди, держа перед собой пистолет. Внутри торгового центра кромешная тьма, но звуки разговоров людей вдалеке заставляют меня еще крепче сжать его руку.

Я тяну его за здоровое плечо и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы мой рот оказался на уровне его уха.

– Ты это слышишь? – шепчу я. – Похоже, они в ресторанном дворике. Может быть, если мы спрячемся в том первом магазине у входа, они не узнают, что мы...

– Стоять! – кричит мужчина в конце коридора.

Инстинктивно я поднимаю руки и встаю перед Уэсом.

– Пожалуйста, – кричу я в ответ, хотя не вижу, с кем говорю, – наши друзья снаружи… они ранены. Нам просто нужно где-то переночевать.

– Рейнбоу? – его голос смягчается, и я тотчас узнаю его.

Это он произносил мое имя тысячу раз и тысячью разных способов. Я никогда не думала, что услышу его снова, и после того, как встретила Уэса, никогда не хотела. Это голос человека, который бросил меня.

– Картер?

Я думала, что двадцать четвертое апреля станет новым началом.

Оказывается, это лишь начало конца.

Миз 14 – обращение к женщине, которое не указывает на ее семейное положение