КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 592043 томов
Объем библиотеки - 898 Гб.
Всего авторов - 235611
Пользователей - 108223

Впечатления

Влад и мир про Шабловский: Никто кроме нас (Альтернативная история)

Что бы писать о ВОВ нужно хоть знать о чем писать! Песня "Землянка" была сочинена зимой при обороне Москвы. Никаких смертных жетонов на шее наших бойцов не было, только у немцев. Пограничник - сержант НКВД имеет звания на 2 звания выше армейских, то есть лейтенант. И уж точно руководство НКВД не позволило бы ими командовать военными. Оборона переправы - это вообще шедевр глупости. От куда возьмется ожидаемая колонна раненых, если немцы

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
kiyanyn про Анин: Привратник (Попаданцы)

Рояль в кустах? Что вы... Симфонический оркестр в густом лесу совершенно невозможных ситуаций (даже разбирать не тянет все глупости), а в качестве партитуры следовало бы вручить учебник грамматики, чтобы автор знал, что существуют времена, падежи, роды... Запятые, наконец!

Стиль, диалоги и т.д. заслуживают отдельного "пфе". Ощущение, что писал какой-то не очень грамотный подросток, и очень спешил, чтоб "поскорее добраться до

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
DXBCKT про Побережных: «Попаданец в настоящем». Чрезвычайные обстоятельства (СИ) (Альтернативная история)

Как ни странно, но после некоторого «падения интереса» в части третьей — продолжение цикла получилось намного лучшим (как и в плане динамики, так и в плане развития сюжета).

Так — мои «финальные опасения» (предыдущей части) «оказались верны» и в данной части все «окончательно идет кувырком», несмотря на (кажущуюся) стабилизацию обстановки и окончательное установление официальных дипломатических контактов.

Что можно отнести к

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Влад и мир про Политов: Небо в огне. Штурмовик из будущего (Боевая фантастика)

Автор с мозгами совсем не дружит. Сплошная лапша и противоречия. Для автора, что космос, что атмосфера всё едино. Оказывает пилотировать самолет проще пареной репы, тупо взлетай против ветра. Ещё бы ветер дул всегда на встречу посадочной полосе. И с чего вдруг инопланетянин говорит по русски, штурмует колонну фашистов, да ещё был сбит примитивным оружием, если с его слов ему без разница кто есть кто. Типа в космосе можно летать среди

подробнее ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Минин: Камень. Книга Девятая (Городское фэнтези)

понравилось, ГГ растет... Автору респект...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Serg55 про Бушков: Нежный взгляд волчицы. Мир без теней. (Героическая фантастика)

непонятно, одна и та же книга, а идет под разными номерами?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Велтистов: Рэсси - неуловимый друг (Социальная фантастика)

Ох и нравилась мне серия про Электроника, когда детенышем мелким был. Несколько раз перечитывал.

Рейтинг: +5 ( 5 за, 0 против).

Интересно почитать: Как использовать VPN для TikTok?

Тайна сибирских орденов [Александр Петрушин] (fb2) читать онлайн

- Тайна сибирских орденов 2.08 Мб, 519с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Александр Антонович Петрушин

Настройки текста:



Александр Петрушин ТАЙНА СИБИРСКИХ ОРДЕНОВ

ГЛАВА I

Так уж люди устроены: дорогое на виду не держат. А в лихолетье — прячут. Подальше от проезжих дорог — за околицей, на задворках, на ку­личках. Так когда-то называли поляны посреди болот, заболоченные и заброшенные пашни. По русским поверьям, это были излюбленные обиталища нечистой силы.

Места неприметные, а притягивают. События неяркие, а возбужда­ют. Потому что тайна...


Найти клад и...
У Антона Павловича Чехова есть рассказ «Счастье» (1887). Сюжет рассказа прост: у широкого степного шляха двое пастухов стерегут ове­чью отару и ведут друг с другом и с прохожими вечерние разговоры о кладах.

Для старого пастуха слово «клад» было синонимом слова «счас­тье». Как и клад, его счастье где-то зарыто и заколдовано, так что к нему не подступиться. Клад — это для крестьянина еще и мечта о новой жиз­ни, то есть не просто личная, а социальная утопия.

«Есть счастье, — говорил старик с горечью, — а что с него толку, если оно в земле зарыто? Так и пропадает добро задаром, без всякой пользы, как полова или овечий помет! А ведь счастья много, так много, парень, что его на всю бы округу хватило, да не видит его ни одна душа! Дождутся люди, что его паны выроют или казна отберет. Паны уж начали курганы копать... Почуяли! Берут их завидки на мужицкое счастье! Казна тоже себе на уме. В законе так писано, что ежели который мужик найдет клад, то чтоб к начальству его представить. Ну, это погоди — не дождешься! Есть квас, да не про вас!»

Представления о том, что клады назначены только бедным людям и простонародью, были широко распространены тогда в России. Клад — это мужицкое счастье. Вот только в руки оно никак не дается. «На своем веку я, признаться, раз десять искал счастья, - сказал старик, конфуз­ливо почесываясь. — На настоящих местах искал, да, знать, попадал все на заговоренные клады. И отец мой искал, и брат искал — ни шута не на­ходили, так и умерли без счастья».

Молодой пастух в конце беседы задал старику важный для себя вопрос: «Дед, а что ты станешь делать с кладом, когда найдешь его?» «Я-то? — усмехнулся старик. — Гм!.. Только бы найти, а то... показал бы я всем кузькину мать...»

Старик не просто не знал, что он будет делать с кладом. Такой воп­рос встал для него впервые и был несущественным, второстепенным. Клад для него — мечта о счастье, поиск, а не результат.

На первый взгляд, человеком, охваченным манией кладоискательства, владеет жажда наживы, стремление разбогатеть. Исключать полно­стью это нельзя. Но не все так просто. Клад — это чудо! Вырваться из при­вычной рутины, обыденности бытия в состояние, где может произойти все, — этого хотели дети и старики, крестьяне и купцы, вельможи и цари. Тратили для этого все свои накопления, рушили семью, шли на престу­пление... И не получали абсолютно ничего взамен. Клад чаще всего ока­зывался недосягаемой мечтой, созданной воображением кладоискателя.

Поиск клада — это не только яркое приключение, связанное с опас­ностью, тайной и криминалом. Это еще и уход от тягостного серого быта, попытка найти в себе силы и таланты, спрятанные глубоко в душе и невостребованные доселе.

Что же такое кладоискательство? Кто-то считает это зависимостью, схожей с алкоголизмом или наркоманией, душевной болезнью.

Богатый херсонский помещик, краевед и кладоискатель В. И. Гошкевич (1860—1928) едко писал в начале XX века: «Как азартный игрок, кладоискатель все сильнее и сильнее втягивается в это занятие и дохо­дит до того, что целью всей своей жизни ставит находку клада. Я ви­дел несчастных людей — хлебопашцев, мастеровых — у которых кладо­искательство составляет манию. О чем бы вы ни заговорили с таким человеком, он рассуждает здраво, но как-то безучастно. А затроньте его больное место — заведите речь о кладах — и вы убедитесь, что пред вами несчастный душевнобольной. Он тогда начинает нести нелепости, тут же придумывает самые невероятные рассказы о скрытых в земле со­кровищах. И не замечает, что лжет самому себе...

Если вы выскажете сомнение в справедливости его рассказов, он пожалеет о вашем глубоком невежестве, а своих убеждений не изменит. Мания эта заразительна, часто под влиянием фантастических рассказов убежденного кладоискателя крестьяне собирались в компании и, друг друга воодушевляя, сообща разрывали курган за курганом».

Массовые разграбления древних захоронений в Сибири относятся уже к XVII веку. Чиновники оттуда сообщали в Москву в 1669 году: «В То­больском уезде около реки Исети во окружности оной русские люди в татарских могилах или кладбищах выкапывают золотые или серебря­ные всякие вещи и посуду».

В конце XVII — начале XVIII века в «Чертежной книге Сиби­ри, составленной тобольским сыном боярским Семеном Ремезовым в 1701 году» собрано немало сведений об археологических памятниках Сибири: про «древние чюдские и кучумовские жилья, мольбища, кре­пости и курганы». Так что на его картах означены и пустые городки, и древние развалины.

Люд в Сибирь той поры шел разношерстный и рисковый. Обнищав­шие гулевые люди открыли здесь новый массовый промысел — раскоп­ки «бугров», то есть древних курганов Сибири, где в захоронениях давно ушедших народов встречались изделия из золота, серебра, брон­зы, меди, железа. Хорошо организованные и подготовленные артели «бугровщиков» уходили на грабеж курганов ежегодно, как на пушной или рыбный промыслы.

Местные сибирские воеводы и чиновники, живя далеко от столиц, стали бесконтрольными царьками и сами отправляли отряды «бугров­щиков» за драгоценной добычей. Особенно преуспел в древнем кладоискательстве первый сибирский губернатор князь Матвей Гагарин. В 1717 году он прислал царю Петру I, чуткому ко всему новому и нео­жиданному, десять золотых предметов, а через год — еще более ста. Так возникла единственная в своем роде, сохранившаяся до наших дней Сибирская коллекция Петра I из золотых предметов — великолепных произведений искусства VII—II веков до нашей эры. Эти 259 вещей (74 фунта), в основном скифского и сарматского происхождения, ныне являются украшением Золотой кладовой Эрмитажа.

Богатые подношения не спасли сибирского губернатора князя Гагарина — первый российский император приказал его повесить и, стремясь прекратить разграбления курганов, издал указ, по которому «гробокопателей, что отыскивают золотые стремена и чашки, смертью казнить, ежели пойманы будут».

Но кладоискательство, как болезнь, карательными мерами не ле­чится. Кладоискателем движут вера, надежда и страх. В старину люди копали не наобум (ведь металлоискателей тогда не было), а по «при­метам», рассказам бывалых людей, семейным записям и преданиям. Как правило, люди не находили ничего. Но вера их в клады от этого чаще всего не уменьшалась. Пламя надежды разгоралось все сильнее. Копали в оврагах и балках, в лесах, пещерах и курганах, под одинокими деревьями и в заброшенных дворянских усадьбах... Часто копали по но­чам. Ведь занятие — тайное и секретное, да еще — нечистое и дьяволь­ское. Крестьяне из повести А. Н. Рыбакова «Бронзовая птица» годами перекапывали Голыгинскую гать и окрестные леса в поисках ценностей полусумасшедшего графа Карагаева. А пионеры-отличники провели не­сколько дней и ночей в библиотеке и краеведческом музее и, разгадав символику графского герба, нашли драгоценную шкатулку с фамильны­ми сокровищами.

Так что одним кладоискателям шагать по чащобам с лопатой и металлодетектором, а другим — сидеть в пыльных архивохранилищах. Никакой романтики и экстрима? Кому как. Наша отечественная история после Ок­тябрьского переворота 1917 года — сплошное минное, точнее «мифное» поле. Перелистываешь ранее недоступные по идеологическим и режим­ным соображениям документы, и рвутся, лопаются исторические мифы.

На местности клады искать легче, потому что есть ориентиры: полу­разрушенные старинные здания, вековые одиночные деревья, замшелые валуны, курганы... Современная статистика утверждает: в тридцати про­центах кладоискатели добивались успеха. Были бы здоровье да интерес.

В нашей новейшей безликой истории нет ориентиров. Только даты да исторические символы: «красные», «белые», «герои револю­ции», «враги народа»... А без людей в истории клад не найдешь. При­дется персонифицировать и «героев», и «врагов» — все они люди: жили, любили, страдали...


Разыскиваются ордена
24 августа 1991 года президентом РСФСР Б.Н. Ельциным были под­писаны указы № 82 «Об архивах Комитета государственной безопасно­сти СССР» и № 83 «О партийных архивах».

При отборке документов для передачи в созданный в сентябре того же года Центр документации новейшей истории Тюменской области, переименованный позже в Государственный архив социально-политиче­ской истории Тюменской области, в архивных фондах Управления КГБ СССР по Тюменской области была обнаружена датированная 1923 годом чекистская ориентировка по розыску отчеканенных из драгоценных ме­таллов орденов «Освобождение Сибири» и «Возрождение России».

Но в дореволюционной российской наградной системе, отменен­ной 10 ноября 1917 года декретом новой власти — Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) и Совета народных комиссаров (СНК), таких орденов не было. Значит, их могли учредить лидеры Сибирского белого движения.

Серьезных исследований о наградах и знаках отличия противобор­ствующей советской власти во время Гражданской войны 1918—1922 го­дов силы не существовало.

Автор изданной в 1961 году в Париже книги «Ордена и знаки отли­чия Гражданской войны 1918—1922 годов» П.В. Пашков беседовал с ве­теранами Белого движения, изучал их воспоминания и эмигрантскую прессу. Но не мог использовать советские архивы. Так что приведенные им сведения, хоть и проверенные показаниями очевидцев тех далеких событий, требовали документального подтверждения.

История учреждения знаков отличия для поощрения героизма, поднятия духа и морального стимулирования бойцов и командиров Ра­боче-крестьянской Красной армии известна.

Так как в идеологию новых вооруженных сил была заложена идея революционной классовой борьбы, то олицетворением ее «правоты» должна была стать соответствующая символика.

«Знаки и символы управляют миром, а не слово и не закон», — эту мысль выразил китайский философ Конфуций, живший в VI—V веках до нашей эры. Такую мудрость трудно оспорить.

8 апреля 1918 года декретом Президиума ВЦИК флагом Советской республики и боевым знаменем частей и соединений Красной армии было установлено Красное знамя. 19 апреля приказом Наркомвоенмора введен красноармейский нагрудный знак в виде венка из серебристых лавровых и дубовых веток, скрепленных внизу бантом. Поверх венка накладывалась пятиконечная красная эмалевая звезда, в центре кото­рой были изображены золотистые молот и плуг. 29 июля красная звезда была определена как значок-кокарда на головной убор. 3 августа учреж­дены Почетные революционные Красные знамена, которые вручались наиболее отличившимся полкам и ротам.

Тогда же В. И. Ленин указал на необходимость новых знаков отли­чия, «отражающих идеи и чувства революционной трудовой России».

2 сентября на заседании ВЦИК был поднят вопрос об учреждении первого советского ордена. Председатель Всероссийского централь­ного исполнительного комитета Я. М. Свердлов сказал: «Если мы при­нуждены прибегать к репрессиям по отношению к малодушным, то мы можем отличать и наиболее храбрых товарищей. Я бы предложил зна­ки отличия для отдельных частей и для отдельных товарищей принять, а что касается характера формы и подарка, я предложил бы избрать ко­миссию из трех лиц, которой поручить к следующему заседанию ЦИК представить соответствующий проект».

16 сентября делегатам был предложен на утверждение проект пос­тановления, подготовленный комиссией в составе председателя Вер­ховного ревтрибунала Б.А. Веселовского, заведующего Военным отде­лом ВЦИК А. С. Енукидзе и заместителя наркома труда В. П. Ногина:

«1. Знак отличия присуждается всем гражданам РСФСР, проявлявшим особую храбрость и мужество при непосредственной боевой деятельности.

2. Знаком отличия устанавливаются орден Красного Знамени с изображением на нем красного знамени — развернутого, свернутого или усеченного в форме треугольника.

3. Вместе с орденом Красного Знамени гражданам РСФСР вруча­ется особая грамота, текст которой должен быть следующий: “ВЦИК Советов рабочих, крестьянских, казачьих и красноармейских депу­татов в ознаменование исполнения гражданином (таким-то) своего долга перед социалистическим отечеством в бою против его врагов (там-то и при таких-то обстоятельствах) вручает ему знак ордена Крас­ного Знамени, символ Мировой социалистической Революции. Знак ордена... гражданин (такой-то) имеет право носить на груди”.

4. Право утверждения и присуждения принадлежит только ВЦИК.

5. Правом предоставления на награды пользуются все командиры и комиссары отдельных частей Красной Армии, флота и добровольче­ских отрядов».

При обсуждении этого проекта развернулись горячие споры. Представитель фракции левых эсеров Г.Д. Закс решительно предло­жил «отвергнуть ненужные знаки». В крайнем случае он допускал кол­лективную награду, но «абсолютно отвергал законопроект о знаках отличия».

Большинством голосов ВЦИК утвердил декрет об учреждении первого революционного знака отличия — ордена Красного Знамени с изображением на нем красного знамени (было предложение изобра­зить красную гвоздику).

До утверждения макета орденского знака в ход ради победы рево­люции шли денежные премии и подарки. 12 сентября 1918 года нарком по военным делам и председатель Реввоенсовета Л.Д. Троцкий под­писал приказ №75: «В согласии с постановлением военно-революци­онного совета 5-й армии всем солдатам выдать единовременно-месяч­ный оклад жалования (250 рублей) в воздание за работы, выполненные в связи со взятием Казани».

По воспоминаниям одного из награжденных, «...Троцкий выдал бойцам по 250 рублей и приказал: “Вперед, на Самару!” Раздавал еще от­личившимся портсигары. В селе Богородское в полку сказали, что есть перебежчики. Их поймали. Троцкий отдал распоряжение: “Всех ули­ченных в предательстве и дезертирстве расстрелять на месте...” Спро­сил об отличившихся в бою. Сказали - 20 человек. Вывели их из строя. А подарков оказалось только восемнадцать. Тогда одному красноармей­цу Троцкий подарил, сняв с руки, свои часы, а последнему отдал свой браунинг. Кричали “Ура!”».

Одним из наградных решений предреввоенсовета можно считать те­лефонограмму от 4 сентября 1918 года: «Совету Тульского укрепленного района. Предлагаю объявить премию за каждого доставленного живым или мертвым казака из мамонтовских банд. В качестве премии можно выдать кожаное обмундирование, сапоги, часы, предметы продоволь­ствия (несколько пудов хлеба) и прочее. Кроме того, все, что найдено будет при казаке, лошадь и седло, поступает в собственность поимщика или реквизируется у него государством по рыночной цене».

Когда, уже в январе 1919 года, Реввоенсовет получил 150 орденов Красного Знамени, изготовленных из латуни фирмой «Братья Бронзей», Троцкий был разочарован и срочно телеграфировал Свердлову: «Орден Красного Знамени невозможен, слишком груб и снабжен таким механизмом для прикрепления на одежду, что носить его практически невозможно. Выдавать его не буду, ибо вызовет общее разочарование. Настаиваю на прекращении выделки и передаче сего дела военному ведомству. Орден ждут несколько месяцев, а получили бляху носильщи­ка, только менее удобную. Знак должен быть в три-четыре раза меньше, из лучшего материала».

Следующую телеграмму Троцкий отправил Енукидзе: «Считаю со­вершенно недопустимым небрежность в изготовлении ордена Красно­го Знамени... Все ждут, а мы неспособны изготовить орден. Рассуждать о том, насколько серебряные обойдутся дороже — смешно. Дело идет о грошах. Необходимо знак сделать в три раза меньше. Ободок позоло­тить. Работу сделать более изящной...»

Новый заказ передали Петроградскому монетному двору, где и были изготовлены из позолоченного серебра первые советские ордена.

В обращении РВС республики за подписью заместителя предревво­енсовета Э.М. Склянского и главкома И.И. Вацетиса ко всем команди­рам и комиссарам отмечалось: «Пожалование орденами достойных по­мимо вполне заслуженного вознаграждения отличившихся в боях имеет громадное воспитательное значение: поднимает дух войск, возбуждает соревнование, жажду подвига, желание отличаться».

Требования, предъявляемые к документам к награждению, были очень высокими. В «Правилах о порядке представления к награждению» говорилось, что всякому представлению «должно предшествовать под­робное обследование подвига, за который испрашивается награждение» в виде акта за подписью начальника и военного комиссара.

28 сентября 1918 года Президиум ВЦИК постановил: «Первым по времени знак отличия присудить тов. Блюхеру...» Этому постановле­нию предшествовало письмо Ленину члена Уральского облсовета и ко­митета партии А.П. Спунде: «Дорогой Владимир Ильич! Посылаю Вам сведения о Блюхере, о котором мы сегодня с Вами говорили. Он участво­вал почти все время в ликвидации дутовщины... Товарищи, прошедшие вместе с ним предпоследнюю дутовскую кампанию, утверждают, что бук­вально во всех случаях его стратегические планы на поверке оказывались абсолютно удачными... Поэтому Уральский областной комитет РКП(б) настаивает на том, чтобы Блюхер с его отрядами был отмечен высшей наградой, какая у нас существует, ибо это небывалый у нас случай...»

Ходатайство военного совета 3-й армии очень точно и красочно отражает цену ордена Красного Знамени за номером один: «Отрезан­ный и почти окруженный врагами Блюхер вместо сравнительно лег­кого отхода от Оренбурга на Ташкент предпочел идти на соединение с нами через невозможные трудности и лишения. Без снарядов, патро­нов и снаряжения Блюхер ведет своих героев, пролагая свой путь чаще всего штыками. Разбивая отряд за отрядом, он пользуется взятой воен­ной добычей для новых наступлений и новых побед. Он рвет путь между Златоустом и Уфой на 44-й версте и тем облегчает казанскую операцию, мешая в то же время Сибирскому правительству прибыть на совещание в Уфу. Соединившись с нами, он вместо заслуженного отдыха, вследствие положения на нашем правом фланге, бросается вместе с героями в бой. Переход войск Блюхера в невозможных условиях может быть прирав­нен к переходам Суворова в Швейцарии...»

Орден №1 В.К. Блюхер получил только 14 мая 1919 года. Вместе с орденом вручалась особая грамота ВЦИК, а также памятка «Что такое орден Красного Знамени и кто его носит».

«1. Орден Красного Знамени есть единственная награда, которой Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет рабочих, крес­тьянских и казачьих депутатов награждает солдата революции за храб­рость, беззаветную преданность революции и рабоче-крестьянской влас­ти, а также за проявленную распорядительность.

Тот, кто носит на груди этот высокий пролетарский знак отличия, должен знать, что он из среды равных себе выделен волею трудящихся масс, как достойнейший и наилучший из них, что своим поведением он должен всегда и везде, во всякое время являть пример, как в нравствен­ном, так и в других отношениях, и быть бескорыстно преданным делу революции.

Должен помнить, что на него смотрят другие, как на образец, что на нем учатся бескорыстному исполнению долга, что то «Красное Знамя», символ которого он носит на груди, дорого для всего пролета­риата как знамя, пропитанное кровью рабочего класса и крестьянства в дни царского режима, борьбы лучших представителей рабочих за ве­ликие идеалы трудящихся масс.

Тот, кто имея этот высокий знак отличия, совершит проступок, должен помнить, что этим самым он совершает двойное преступление, оскорбляя и пренебрегая волей трудящихся масс, давшей ему этот высо­кий знак отличия, и несет наказание в тягчайшей мере».

За время Гражданской войны орденом Красного Знамени были на­граждены более 14 900 человек, в том числе 28 женщин[1].


Крест или снежинка
В то же самое время с проблемой введения знаков различия званий и наград столкнулось правительство «самостоятельной Сибирской ре­спублики», провозглашенной в Омске 30 июня 1918 года. Так была ре­ализована идея сибирской автономии, которая именуется в истории «областничеством» и выражается в необходимости и возможности соз­дания в Сибири экономически самостоятельной территории. В воззва­нии созданного в 60-е годы XIX века в сибирских городах «Общества независимости Сибири» говорилось: «Мы, сибиряки, братски подаем руку российским патриотам, для совместной борьбы с нашим врагом. По окончании ее Сибирь должна будет создать свое народное собрание, определить свое будущее отношение к России — это ее неотъемлемое право». Воззвание оканчивалось призывом: «Да здравствует Сибирь сво­бодная... от гор Уральских до берегов Восточного океана».

В 1865 году в Омске возбудили «Дело о злоумышленниках, возымев­ших намерение отделить Сибирь от России и основать в ней республику на манер Североамериканских штатов». Был арестован автор идеи си­бирской самостоятельности Г. Н. Потанин.

После революции 1917 года и распада Российской империи идеи областничества стали пользоваться большим успехом и получили свое выражение в Декларации о государственной независимости Сибири. Она мотивирована тем, что «Российской государственности как та­ковой не существует, ибо значительная часть территории России на­ходится в фактическом обладании центральных держав, а другая за­хвачена узурпаторами народоправства, большевиками» и объявляет, что «Правительство не считает Сибирь навсегда оторвавшейся от тех территорий, которые в совокупности составляют Державу Россий­скую, и что все его усилия должны быть направлены к воссозданию Российской государственности».

Первые два месяца после выступления чехов в мае 1918 года с крас­ными сражались только офицеры и те, кто добровольно присоеди­нился к восставшим против советской власти в Сибири. Временное Сибирское правительство не признавало заключенный большевиками с немцами Брестский мир и не исключало возможности восстановле­ния русско-германского фронта. Поэтому указом от 31 июля 1918 года в Сибири была объявлена мобилизация всех мужчин, родившихся в 1898—1899 годах, в Сибирскую армию. Ее возглавил Алексей Никола­евич Гришин-Алмазов, подполковник царской армии. Известно, что он окончил Воронежский кадетский корпус (1899) и Михайловское артил­лерийское училище (1902). Служил в 8-й Восточносибирской стрел­ковой артиллерийской бригаде, в 35-м мортирном артиллерийском дивизионе. В 1917 году командовал на германском фронте ударным артиллерийским дивизионом. Весной 1918-го стал главным организа­тором антибольшевистского подполья в Сибири. В целях конспирации взял фамилию Алмазов. С 28 мая по 12 июня — командующий войсками Западно-Сибирского военного округа, затем командующий Сибирской армией и по совместительству — управляющий военным министер­ством Временного Сибирского правительства, чьим указом от 10 июля произведен в генерал-майоры.

По мнению Г.К. Гинса, занимавшего в 1918 году должность управля­ющего делами Временного Сибирского правительства, Гришин-Алмазов «отличался яркостью ума, точностью и краткостью слога. Он отлично говорил, без цветистости и пафоса, но с темпераментностью и убеди­тельностью. Доклады его в Совете Министров были всегда удачны. С его стороны не проявлялось упрямства и своеволия, он был лоялен к вла­сти, но не скрывал, что представляет реальную силу, и требовал, чтобы с ним считались. Его тенденции были очень определены. Он стремился к созданию Всероссийского правительства, но сохранению Сибирской армии. Его симпатии были на стороне единовластия, но он считал так­тически несовременным останавливаться на этой форме власти»[2].

В Сибирской армии чины и звания военнослужащих оставались в силе, однако знаков их различия первоначально не устанавливалось. 13 июня 1918 года Гришин-Алмазов приказал временно всем военнослужа­щим носить на фуражке как кокарду четырехугольник из двух полос бело­го и зеленого цвета — эмблему сибирских снегов и лесов.

Приказом по военному ведомству от 24 июля 1918 года для разли­чия званий и чинов военнослужащих был введен нарукавный знак, кото­рый полагалось носить на левом рукаве на полвершка выше локтя. Цвет сукна для нарукавного знака устанавливался в зависимости от принад­лежности к тому или иному роду оружия: для стрелков и чинов судебно­го ведомства — малиновый, казаков и кавалерии — синий, артиллерии и инженерных войск — черный, прочих управлений и заведений — тем­но-зеленый. Офицерские звания обозначались звездочками, унтер-офи­церские — белыми и зелеными нашивками.

Гришин-Алмазов строил армию на началах строгой дисциплины, но «он не вводил погон и не раздавал орденов». Для него существовал принцип, который гласил о невозможности награждения старыми цар­скими орденами за отличия в боях русских против русских.

К июлю 1918 года положение белых упрочилось: Сибирская армия взяла Омск, Томск, Иркутск, Красноярск, Ишим, Тобольск, Тюмень и подступила к Уралу. Ее «боевая деятельность приобрела вид планомер­ных наступательных операций».

Бывшие офицеры генерального штаба царской армии убеждали Гришина-Алмазова: «Внешние знаки отличия, форма в глазах малокуль­турной солдатской массы имеет огромное значение. Разные яркие ло­скуточки, тряпочки, галунные нашивки в виде погон, петлиц, канта, шнурков, ордена, кокарды, звезды влекут к себе сердца серых мужичков. Мы должны воспитать солдат в духе любви и преклонения пред этими побрякушками. Мы должны убедить солдата, что только в его полку, луч­шем полку из всей армии, есть красные петлицы с черным или белым кантом. Мы должны убедить его, что он счастливец, если носит на шта­нах золотой галунный кант. Если мы убедим его в этом, если сумеем заставить поверить нам, то в бою, на войне этот солдат за эти яркие лоскутки сложит без рассуждений свою голову, докажет, что его полк — лучший полк, единственный по доблести в армии, ибо он носит петли­цы с черным кантом. Фетишизм живет в душе народа, и это надо учесть и использовать широко и полно».

Награды — один из необходимых атрибутов любой армии. Сомне­ния по поводу того, насколько этично награждать упраздненными боль­шевиками царскими орденами, и в первую очередь орденом Святого Ге­оргия и Георгиевским крестом, участников Гражданской войны на всех белых фронтах, решались схоже — путем учреждения новых, собствен­ных орденов и медалей.

По распоряжению Гришина-Алмазова 2 июля 1918 года была обра­зована специальная комиссия по выработке статута «Ордена Сибир­ской армии». Председателем комиссии назначен дежурный генерал штаба Сибирской армии подполковник К.А. Троицкий, членами — на­чальник инженеров армии подполковник Н.А. Завьялов, инспектор ар­тиллерии армии подполковник П.А. Бобрик, командир 4-го Степного Сибирского стрелкового корпуса капитан А.Г. Онушкевич и подъесаул Михайлов. Обсудив вопрос о награждении орденами, комиссия призна­ла, что «установление в настоящее время какого бы то ни было ордена или внешнего знака отличия — преждевременно».

Свое решение комиссия аргументировала тремя обстоятельства­ми. Во-первых, бойцы Сибирской армии — люди, безусловно, идейные, и для них знак внешнего отличия не будет играть существенной роли. Во-вторых, многие из них рассматривают борьбу за свободу Сибири и Сибирское учредительное собрание как составную часть борьбы за Россию во главе с Всероссийским учредительным собранием. Для та­ких борцов орден от Временного Сибирского правительства не станет достаточно почетной наградой. В-третьих, «награждение орденами те­перь, когда состав армии почти исключительно офицерский, даст по­вод для демагогии». В то же время, создавая необходимость сохранить для потомков имена и подвиги лиц, особо отличившихся в боях и в деле воссоздания армии и государства, комиссия признала желательным уч­редить особую почетную книгу, в которую предлагалось заносить имена этих лиц с описанием их заслуг и подвигов. В будущем эту книгу пред­полагалось передать Учредительному собранию, «которое одно вправе оценить и вознаградить заслуги, оказанные государству».

Гришин-Алмазов утвердил решение комиссии, добавив, что по­четные книги надлежит ввести в штабах корпусов. Одновременно он приказал объявить, что за боевые отличия военнослужащие будут вознаграждаться чинами, назначением на более высокие должности, а также сообщением о подвигах в приказах по полкам, дивизиям, кор­пусам и армии.

Приказом по Сибирской армии от 2 июля 1918 года первые четве­ро военнослужащих получили производства в следующие чины, в том числе командир Степного Сибирского корпуса полковник П.П. Иванов-Ринов — в генерал-майоры, командир Средне-Сибирского корпуса подполковник А.Н. Пепеляев — в полковники, командир роты отряда есаула Красильникова капитан К. В. Неофитов-Неволин — в подполков­ники (посмертно), начальник гарнизона на станции Тайга доброволец В. Кротов — в прапорщики. В тот же день Гришин-Алмазов приказал командирам корпусов представить по команде к производству в сле­дующие чины особо отличившихся в боях офицеров и добровольцев. В приказе обращалось внимание на то, что «должны быть представлены самые достойные с должным разбором, и начальникам не руководство­ваться нежеланием обидеть, причинить неприятность».

С этого времени за боевые или иные заслуги военнослужащие Си­бирской армии стали производиться в следующие чины вплоть до ге­неральских. В течение июля — ноября 1918 года были произведены из полковников в генерал-майоры двадцать офицеров кроме Гриши­на-Алмазова и Иванова-Ринова — Г.А. Вержбицкий, В.В. Зверев, П.П. Бе­лов, Е.К. Вишневский, А.Г. Укке-Уговец, Н.Т. Сукин, А.Н. Пепеляев, А.В. Эллерц-Усов, М.П. Никитин, П.А. Бобрик, С.И. Лящик, А.М. Ми­хайлов, М.И. Федорович, А.М. Ионов, В.А. Иванов, И.А. Смирнов, Б.М. Зиневич и Ф.Г. Ярушин.

14 августа Гришин-Алмазов дал начальникам дивизий право пред­ставлять к производству в первый офицерский чин солдат, «отличаю­щихся решительным характером, отлично знающих службу и умеющих заставить подчиненных повиноваться».

Вопрос о награждении орденами, однако, решался независимо от позиции штаба Сибирской армии. 21 августа 1918 года командующий войсками Восточного фронта полковник Р. Гайда приказал командиру Средне-Сибирского корпуса полковнику А.Н. Пепеляеву и начальни­ку чехословацких войск капитану Э. Кадлецу «для рассмотрения пред­ставлений к награждению орденом Св. Георгия за подвиги, оказанные с 20 июля по 20 августа» собрать 23 августа при штабе фронта в городе Верхнеудинске Георгиевскую думу.

Собравшись, Георгиевская дума приняла решение о награждении ряда русских и чехословацких офицеров орденами Св. Георгия III и IV степени. В числе награжденных III степенью ордена оказались полков­ники Гайда и Пепеляев. С морально-этической точки зрения такое ре­шение выглядело весьма неоднозначно, так как эти офицеры, являясь членами Георгиевской думы, осуществляли не что иное, как самонаграждение высшими российскими боевыми орденами. В свою очередь Временное Сибирское правительство отклонило постановление Геор­гиевской думы и рекомендовало ускорить учреждение орденов «Осво­бождение Сибири» и «Возрождение России».

По приказу Гришина-Алмазова 28 августа 1918 года в штабе Сибир­ской армии собрались 36 находившихся в Омске офицеров — георги­евских кавалеров и кавалеров Георгиевского оружия — для решения вопроса о награждениях военнослужащих. Собравшиеся офицеры еди­ногласно высказывались за то, что награждение офицеров и солдат ор­денами Св. Георгия, Георгиевским оружием, Георгиевскими крестами и медалями уместно лишь в войне с внешним врагом, но неуместно в вой­не гражданской. Вместе с тем они поддержали возможность награжде­ния особо отличившихся солдат и офицеров «сибирскими» орденами.

Выразить свою позицию по этой проблеме Гришин-Алмазов не успел из-за последовавшей вскоре отставки. 5 сентября 1918 года председатель Совета министров Временного Сибирского правитель­ства П.В. Вологодский подписал указ об увольнении Гришина-Алма­зова с занимаемых им постов без назначения на какую-либо другую должность. Поводом к такому решению послужила ссора командующе­го Сибирской армией с английским консулом на официальном прие­ме в Челябинске. Представитель союзников неделикатно отзывался о России, и генерал «бросил замечание, что русские менее нуждают­ся в союзниках, чем союзники в русских, потому что только одна Рос­сия может сейчас выставить свежую армию, которая в зависимости от того, к кому она присоединится, решит судьбу войны». Этим инци­дентом воспользовались противники Гришина-Алмазова во Времен­ном Сибирском правительстве.

В своих мемуарах Гинс признавал, что «не знал в Омске военно­го, который бы годился больше, чем Гришин-Алмазов, для управления военным министерством в демократическом кабинете», но добавлял: «Недостатком его была самоуверенность. Он был убежден в неспособно­сти всех прочих конкурировать с его влиянием в военных кругах. Он иг­норировал министров Сибирского правительства, забывая, что может вооружить их против него».

Дальнейшая судьба Гришина-Алмазова такова. Получив в Омске отставку, он уехал на юг России. Осенью 1918 — зимой 1919 года был военным губернатором Одессы, а 22 апреля 1919 года по поручению генерала А.И. Деникина выехал из Екатеринодара, чтобы наладить автомобильную связь с войсками адмирала Колчака. В его распоря­жении находилось три автомобиля с пулеметами и небольшой отряд из 16 офицеров и 25 солдат «туземных войск», поклявшихся «на мече и Коране» в верности своему начальнику. По одной из версий, отряд Гришина-Алмазова следовал из Петровска в Гурьев и был захвачен 5 мая в Каспийском море на борту парохода «Лейла» советским эсмин­цем «Карл Либкнехт». Не желая сдаваться в плен, генерал застрелил­ся. По другой версии, погрузившись в порту Петровск на английское судно, отряд Гришина-Алмазова благополучно пересек море, высадил­ся в форте Александровский и... пропал. До Омска удалось добраться только одному офицеру, который случайно отстал от отряда и благо­даря этому спасся. По сведениям, которые он получил от местных жи­телей, Гришин-Алмазов и его сопровождение были захвачены ночью врасплох и перебиты «без единого выстрела».

После Гришина-Алмазова Сибирскую армию возглавил генерал-майор Павел Павлович Иванов-Ринов. Он окончил Сибирский кадет­ский корпус (1888) и Павловское военное училище (1890). Служил в 3-м и 7-м Сибирских казачьих полках. Занимал должность Ходжентского уездного начальника. В 1914—1916 годах — командир Кубанского и Си­бирского казачьих полков и Семиреченский вице-губернатор. После Февральской революции 1917 года по требованию Кокандского совдепа смещен с занимаемой должности, зачислен в офицерский резерв Кав­казского военного округа. С сентября 1917 года — командир 1-го Сибир­ского казачьего полка, с ноября — командующий Отдельной Сибирской казачьей бригадой. В начале 1918 года возглавил антибольшевистское подполье в Петропавловске и Омске. С 7 июня по 5 сентября — коман­дир 2-го Степного Сибирского корпуса. 15 июля был избран войсковым атаманом Сибирского казачьего войска.

На следующий же день по вступлении его в должность командую­щего Сибирской армией и военного министра Временного Сибирского правительства он отдал приказ о восстановлении погон.

По мнению Гинса, этот «на первый взгляд мало значащий приказ в действительности был очень вреден. Он возродил не только погоны, но и связанное с ними чинопочитание, устаревшую иерархию, восста­новил силу и значение прежнего генералитета. Это было началом ре­ставрации старого армейского режима, где положение определялось чинами, а не способностями»[3].

От перебежчиков генерал Иванов-Ринов узнал об учреждении ор­дена Красного Знамени и предложил Совету министров Временного Сибирского правительства ускорить утверждение собственного орден­ского знака для награждения им отличившихся в боях военнослужащих Сибирской армии.

Основой орденской традиции России служил крест. Сибирский ор­ден разрывал эту связь. По описанию, сохранившемуся в чекистской ориентировке, обнаруженной в архиве Тюменского управления КГБ, «общая форма ордена “Освобождение Сибири” — сильно стилизованная снежинка. В центре ордена — сибирский герб с присоединенным к нему сверху гербом России. Между концами ордена изображены: вверху кед­ровые ветки с шишками, а под ними два горностая, в нижней части — головы мамонтов. Ордена с мечами — военные, без них — гражданские».

Вологодский и его сторонники считали Сибирь основой экономи­ческого и духовного возрождения России. Над председательским ме­стом в Сибирской областной думе красовалась надпись зеленым по бе­лому: «Через автономную Сибирь — к возрождению свободной России». Не случайно был учрежден еще один орден — «Возрождение России» четырех степеней. По замыслу его проектантов этот наградной знак должен был заменить орден Св. Георгия. «Общая форма ордена “Воз­рождение России” — равноконечный крест, но как бы с набитыми на­конечниками древнерусских копий. В центре ордена в лавровом вен­ке — птица Феникс, расправляющая крылья. На правом и левом концах начертан девиз: “В единстве — возрождение”. Ордена разных степеней отличаются размерами и материалами изготовления».

Первая партия сибирских наград была изготовлена на Колыванском монетном дворе из золота и платины, добытых на местных рудниках еще до мятежа чехословаков, для отправки... в Германию по условиям Бре­стского мира, заключенного в марте 1918 года большевиками с немцами. Кроме территориальных и политических уступок, разоружения армии, доступа к природным ресурсам Советской России — прежде всего к кав­казской нефти, предусматривалась выплата Германии огромной контри­буции в 6 миллиардов золотых марок, из коих 246 тонн 564 килограмма составляли чистые золото и платина. В сентябре 1918 года из Москвы в Берлин было отправлено двумя эшелонами 43 тонны 860 килограммов и 50 тонн 675 килограммов драгоценного металла[4].

Вручению сибирских орденов помешали политические разногла­сия между Омском и Самарой, где заседал Комитет членов Учредитель­ного собрания, для краткости называвшийся Комуч. Была надежда, что новые награды утвердит организованная 23 сентября 1918 года Дирек­тория. Однако эта демократическая форма всероссийской власти была свергнута 18 ноября 1918 года реакционным казачеством и офицер­ством, объявившим Верховным правителем России адмирала Александ­ра Васильевича Колчака.

Как непримиримый противник любой самостоятельности и привер­женец «единой и неделимой России», Колчак жестко и решительно из­гнал из вооруженных сил сибирскую символику: бело-зеленые кокарды на головных уборах, шевроны на левом рукаве формы, обшивку гимна­стерок — словом, все, что напоминало о былой автономии Сибири. Был спущен и запрещен бело-зеленый флаг; вместо Сибирского народного гимна на официальных мероприятиях исполнялся гимн «Коль славен наш господь в Сионе», восстановлена действовавшая до 1917 года рос­сийская наградная система.

8 февраля 1919 года Колчак утвердил разработанные в военном министерстве «Правила награждения офицеров, военных врачей, во­енных чиновников, военных священников и солдат орденами и други­ми знаками отличия». Адмирал велел «восстановить день празднования св. Великомученика и Победоносца Георгия и считать этот день празд­ником для всей Русской Армии». Были восстановлены награждения ор­денами Св. Георгия, Георгиевским оружием, Георгиевскими крестами и медалями, а также и всеми российскими орденами до Св. Владимира II степени включительно, кроме ордена Св. Станислава.

Ряд офицеров, солдат и казаков, состоявших во второй половине

1918  года в Сибирской армии и отличившихся в боях, был представ­лен к награждению высшим русским боевым орденом. Так, 28 февраля

1919  года орденами Св. Георгия IV степени награждены 35 офицеров

1-го Средне-Сибирского армейского корпуса, в том числе за подвиги, совершенные в ходе проведения Пермской наступательной операции (ноябрь 1918 — январь 1919 года), — генерал-майоры А.Г. Укке-Уговец, М.И. Мальчевский и Д.Н. Кузьменко, полковники Ю.Н. Щеткин и Е.И. Урбановский, капитаны И.И. Самойлов, Н.Н. Ластовский и Л.К. Гудимович, штабс-капитаны И.Г. Сивко, В.З. Баровиков, В.В. Ря­занов, В.Г. Салатко-Петрищев и П.Н. Соколов, поручики А. Богомолов, И. Береснев, Я. Игнатов, П. Казаков, М. Любимцев, А. Туган-Барановский, И. Литовченко и А. Струнге, подпоручики И. Лютиков и А. Мель­ников, прапорщики Н. Богданов, Д. Воронцов, В. Боровский, И. Ка­чалов, А. Чечкин, Н. Шипаков, А. Юрмазов и М. Герасимов, за боевые отличия на Восточном (Прибайкальском) фронте в июле — августе 1918 года — поручики А. Чуклин и В. Тихонов, подпоручик Р. Абель (по­смертно) и прапорщик И. Юферов.

Тогда же 61 нижний чин 3-й Сибирской (Иркутской) стрелковой ди­визии и прикомандированных к ней частей был награжден Георгиевски­ми крестами. Особого упоминания заслуживали младший унтер-офицер 9-го Иркутского Сибирского стрелкового полка С. С. Кудрявцев и стар­ший унтер-офицер 10-го Байкальского Сибирского полка С.И. Ткачен­ко, получившие за бои в Прибайкалье Георгиевские кресты I степени и ставшие таким образом полными георгиевскими кавалерами[5].

Военный министр барон А.П. Будберг записал в своем дневнике: «Лавры Пермской победы вскружили всем головы, посыпались награ­ды, на фронте имеется уже несколько кавалеров Св. Георгия III степени; бывшие штабс-капитаны сделались генерал-лейтенантами...»[6]

Так что Колчак считал излишними сомнения своих соратников по Бе­лому движению о моральной стороне награждений в Гражданской войне.

Для самого адмирала также нашелся знак ордена Св. Георгия III сте­пени, и на последних фотографиях он снят уже с этой наградой.

Изготовленные к тому времени, но упраздненные ордена «Освобо­ждение Сибири» и «Возрождение России» приобщили к доставшемуся Колчаку золотому запасу России, хранили не в Омске, а в церковных кладовых Тобольска вместе с драгоценной храмовой утварью.

По этой причине исследователь истории наград Белого движения Пашков заметил, что «сведения об этих орденах скудны и надо пола­гать, не особенно достоверны». Сначала автор книги «Ордена и знаки отличия Гражданской войны 1918—1922 годов» сообщает, что «ордена учредил адмирал Колчак в июле 1919 года», а затем высказывает пред­положение, что «они были придуманы во времена Сибирской директо­рии, но с падением ее и переходом власти к Колчаку последним сохране­ны». Другие историки утверждают, что ордена были учреждены осенью 1918 года Временным Всероссийским правительством (Директорией), а в июне 1919 года Колчак ввел «новый статут». Существует также мне­ние, что к появлению ордена «Освобождение Сибири» имела отношение «специальная комиссия из 36 георгиевских кавалеров, созданная еще осе­нью 1918 года при Сибирской армии генерала Гришина-Алмазова»[7].

В официальной печати Верховного правителя России Колчака ор­ден «Освобождение Сибири» упомянут в последний раз 27 июня 1919 года.

Современные кладоискатели часто путают ценности Сибирского белого движения с так называемым золотом Колчака.


О золоте Колчака и царских бриллиантах
Вопреки расхожему мнению, «правительство рабочих и крестьян», пришедшее к власти в России после Октябрьского переворота 1917 года, вовсе не было нищим, так как получило богатое наследство от «прокля­того прошлого». Накануне Первой мировой войны золотой запас Рос­сийской империи достигал 1 миллиарда 835 миллионов золотых рублей. Учитывая, что 1 золотой рубль равнялся 0,774235 грамма золота, это со­ставляло 1420 тонн 721 килограмм золота. На 1 миллиард 695 миллионов рублей золото хранилось в Государственном банке, а на 140 миллионов рублей было депонировано за границу. Да в обращении находилось золо­той монеты разного достоинства на 494 миллиона рублей. Масса золота в стране превышала массу бумажных ассигнаций, вследствие чего россий­ский рубль был самой твердой свободно конвертируемой валютой в мире.

После начала войны император Николай II Романов в залог оплаты военных поставок и в целях сохранения опрометчиво вывез большую часть государственного золотого запаса в иностранные банки. Только в кладовые Bank of England с октября 1914 по январь 1917 года сначала через Архангельск, а потом через Владивосток по секретным финансо­вым соглашениям было отправлено пять «золотых караванов» общей стоимостью 68 миллионов фунтов стерлингов (637 миллионов 710 ты­сяч золотых рублей). Плюс Временное правительство А. Ф. Керенского в оплату военных поставок в октябре 1917 года вывезло в Швецию золо­то на сумму 4 миллиона 850 тысяч рублей. Таким образом, две трети зо­лотого запаса Российской империи на сумму 2 миллиарда 503 миллиона золотых рублей навсегда остались в банках Великобритании, Франции, Японии, США и Швеции.

Остаток царского золота — 852 тонны 500 килограммов на сумму 1 миллиард 101 миллион 100 тысяч рублей — достался большевикам, кои вывезли его вглубь России: в Пермь, Нижний Новгород, Екатеринбург и Казань. 7 августа 1918 года в Казани золото в слитках, золотых издели­ях и монетах на сумму 651 миллион 500 тысяч золотых рублей было за­хвачено отрядом подполковника В. О. Каппеля, будущего колчаковского генерала, и перенаправлено в Омск в распоряжение адмирала Колча­ка. Верховный правитель России израсходовал на закупку оружия, бо­еприпасов и военного снаряжения 162 тонны 600 килограммов золота на сумму 210 миллионов золотых рублей. Часть золота (32 тонны 800 ки­лограммов) похитил в октябре 1919 года в Чите атаман ГМ. Семенов, 13 ящиков с золотом на сумму 780 тысяч золотых рублей в январе 1920 года пропали между станцией Зима и Иркутском, часть незаконно присвоили японцы. Остаток в 29 пульмановских четырехосных вагонах (на 414 миллионов 254 тысячи золотых рублей), который легионеры Чехословацкого корпуса сопровождали вместе с адмиралом Колчаком во Владивосток, был блокирован под Иркутском красными партизан­скими отрядами.

4 января 1920 года Колчак, потерявший поддержку сибиряков, сло­жил с себя полномочия и подписал указ об утверждении генерала Де­никина Верховным правителем Российского государства, а всю полноту власти в Сибири и на Дальнем Востоке передал атаману Семенову.

Еще через десять дней белочехи, отступавшие по Транссибу, чтобы отплыть из Владивостока на родину, выдали на станции Иннокентьевской оппозиционному Политическому центру Колчака и председателя Совета министров Омского правительства В.Н. Пепеляева вместе с зо­лотым запасом — 5143 ящика и 1678 мешков золота и серебра на 409 мил­лионов 625 тысяч 870 рублей 86 копеек.

21 января Политцентр передал все полномочия и ценности Иркут­скому военно-революционному комитету, который принял решение: Кол­чака и Пепеляева расстрелять, а «золотой эшелон» возвратить в Омск.

17 апреля 1920 года Сибревком шифровкой запросил Ленина: «При­был из Иркутска в Омск эшелон с золотом. Сообщите, куда его направ­лять — в Москву или Казань. Отвечайте срочно!»

Ответ — также шифром: «Предсибревкому — Смирнову. Все золо­то в двух поездах, прибавив имеющееся в Омске, немедленно отправь­те с безусловно надежной охраной в Казань для передачи на хранение в кладовых губфинотдела. Предсовнаркома Ленин».

21 апреля в Кремль ушла еще одна шифровка: «Вне очереди. Тов. Ленину. Эшелон особой важности № 10950 вышел из Омска в 20 часов московского времени на запад».

Пропавшая между станциями Тайга и Зима часть ценностей, кото­рые ищут сейчас многочисленные кладоискатели, и называется золо­том Колчака[8].

У сокровищ экс-императора Николая II, отправленного после отре­чения от престола 3 марта 1917 года в ссылку в Тобольск с семьей, своя, не менее загадочная история.

Путешествие в город на Иртыше началось 31 июля 1917 года. «Я ос­тановился на Тобольске по следующим причинам, — объяснял впослед­ствии следователю Н.А. Соколову бывший премьер-министр Временного правительства Керенский. — Отдаленность Тобольска и его особое геогра­фическое положение, немногочисленный гарнизон, отсутствие промыш­ленного пролетариата, состоятельные, если не сказать старомодные жи­тели. Кроме того, там превосходный климат и удобный губернаторский дом, в котором царская семья могла бы жить с некоторым комфортом». 

Но Соколов придерживался иного мнения: «Был только один мотив переезда царской семьи в Тобольск... Далекая, холодная Сибирь — это тот край, куда некогда ссылались другие люди».

Багажа набралось немало. Помимо одежды, шуб, личных вещей, по­суды, ковров, любимых безделушек, были пожитки прислуги. Солдаты, чертыхаясь, в течение трех часов грузили багаж в автомобили, стоявшие у Александровского дворца. Отъезд был назначен на час ночи, но лишь в шестом часу утра отъезжающие сели в автомобиль и поехали на стан­цию Александровскую. Состав стоял не у платформы, а на запасном пути, и августейшим пассажирам пришлось шагать по шпалам. Подойдя к своему вагону, экс-император и офицер охраны помогли императрице и великим княжнам подняться.

Заняла свои места в вагонах и охрана. Царскую семью сопровожда­ли три роты — шестеро офицеров, 330 солдат и унтер-офицеров. Мно­гие награждены Георгиевскими крестами и Георгиевскими медалями. За будущую службу в Тобольске им обещали повышенное жалование, командировочные и наградные. Начальник охраны — Кексгольмского лейб-гвардии полка полковник Е.С. Кобылинский. На фронте с нача­ла войны, несколько раз был ранен, награжден за храбрость орденами и Георгиевским оружием.

Через четверо суток поезд глубокой ночью прибыл на станцию Тюмень. После короткой остановки состав двинулся к станции Тура. На пристани Западно-Сибирского товарищества стоял пароход «Русь». Сохранились записки одного из стрелков охраны Петра Матвеева: «Смотрю: открываются двери вагона Романовых. Впереди всех показал­ся Николай. Я обернулся в сторону собравшихся военных властей: они стоят, все вытянувшись в струнку, а руки держат под козырек...»

Царская чета и ее дети заняли довольно чистые каюты. После погрузки багажа пароходы «Русь», «Кормилец» и «Тюмень» отчалили. Из Туры вышли в Тобол. Река гораздо шире, берега круче. До Тобольска плыть двое суток...

О тобольской ссылке царя Николая II и его семьи написано много. Ничего нового, кажется, не добавить. Однако обнаруженные в архиве Регионального управления ФСБ России по Тюменской области доку­менты позволяют по-другому оценить драматические события 99-лет­ней давности.

Чтобы сломить духовное сопротивление крестьян Зауралья насиль­ственной коллективизации, Полномочное представительство ОГПУ по Уралу сфабриковало в 1931 году дело № 8654 «О поповско-кулацкой контр­революционной повстанческой организации «Союз спасения России”».

Руководителем этой организации из 54 священнослужителей пред­ставили 60-летнего архиепископа Пермского Иринарха Синеокова-Андреевского, уроженец г. Екатеринослава, окончивший Киевскую духовную академию, одинокий, неимущий. В 1923 году его судили за со­крытие ценностей тюменского монастыря и приговорили к семи годам лишения свободы, через год амнистировали в связи со смертью Ленина, в 1928 году выслали за инакомыслие из Верхнего Устюга в Краснококшайск (сейчас Йошкар-Ола).

Больше всего следствие интересовалось обстоятельствами и характе­ром его отношений с епископом Тобольским Гермогеном в 1917—1918 го­дах, то есть во время ссылки в Тобольске царской семьи Романовых.

На допросах Иринарх подтвердил, что «в марте 1917 года Святей­шим Синодом епископ Гермоген был призван из ссылки в Жировицком монастыре Гродненской епархии и назначен на Тобольскую кафедру».

О прибытии в Тобольск царской семьи он отметил: «Переезд этот тщательно маскировался, об исторических путниках в Тобольске ничего не было слышно. Только 19 августа (по старому стилю) во время обеда около 5 часов вечера Гермоген сообщил мне эту новость...»

Но из дневника самого Николая II: «На берегу стояло много наро­ду. Значит, знали о нашем прибытии...» И стрелок Матвеев вспоминал: «На берег высыпал, без преувеличения, буквально весь город...»

Другие показания Иринарха: «В это время (пароходы подходили к пристани) епископ Гермоген вышел в собор, и с колокольни раздался звон во вся. Прискакавший стражник имел намерение запретить звон и доискивался причины. Успокоенный заверениями сторожа, что звон обычный и к приезду Романовых отношения не имеет, успокоился». Потом, вспоминая эту подробность, епископ заметил: «Русскому царю подобает приехать со звоном. В дальнейшем жизнь потекла обычным руслом. Тобольск — скромный город, и сплетен в нем намного меньше, чем в других городах...»

Наступила весна 1918 года, и революционные ветры достигли за­снеженной, дремотной и сытой Сибири. После Октябрьского перево­рота и заключения Брестского мирного соглашения с немцами бывшая Российская империя развалилась на куски. Только часть территории Москва удерживала силой партийных воззваний и лихих красногвар­дейских отрядов. Возникли «красный Урал» с центром в Екатеринбурге и Западно-Сибирская область, в состав которой включили и Тобольскую губернию, не спрашивая согласия Тюмени, куда по решению местно­го Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов от 5 апреля 1918 года перенесли губернский центр.

В свою очередь, Тобольский совет, состоявший сплошь из меньше­виков и эсеров, не признал полномочий ни Тюмени, ни Омска, ни Ека­теринбурга. Уверенность Тобольску придавал бескрайний Север и гвар­дейский отряд полковника Кобылинского, который после свержения Временного правительства Керенского уже полгода не получал денеж­ного довольствия. От разложения и дезертирства гвардейцев сдержи­вали боевые традиции, военная дисциплина и... надежда на погашение долгов. И не важно, кто их погасит: новая советская власть, бывший царь или Гермоген.

В Москву отправился делегат от отряда Матвеев, тот самый автор «записок». Его принял председатель ВЦИК Свердлов. Посочувствовал, приободрил, но денег не дал — их у него еще не было. В то же время в столице находился и Гермоген. Как позднее свидетельствовал Ири­нарх, «получить у патриарха Тихона согласие на переезд царской се­мьи из губернаторского дома в Ивановский монастырь и на принятие Николаем... монашеского сана». «Только так, — считал епископ, — в мо­литвах и покаянии можно очиститься от распутинщины и пережить смутное время. Русские люди, как известно, отходчивы и терпеливы: простят монарху все прегрешения и вновь сплотятся у трона — царского или церковного». А как же охрана? Отдаст ли она бывшего царя в мона­хи? Гермоген готов взять гвардейцев на содержание, деньги у него есть. Но Тихон холодно отнесся к этой идее. Он сам уже предал анафеме боль­шевиков. И ему чудилось: после прочтения во всех российских храмах его послания крестные ходы верующих опрокинут бесовскую власть. Его назовут православные россияне спасителем Отечества. Делиться победой и славой с безвольным, отрекшимся от престола Николаем па­триарх не желал. В утешение послал венценосным узникам в Тобольске через Гермогена просфору и свое благословление. А епископу приказал: деньги на охрану Романовых не тратить и беречь их для церкви.

Потом Иринарх на допросе в ОГПУ показал: «...Гермоген возвратил­ся из Москвы угрюмый, недовольный. Уехал в Абалакский монастырь, там затворился, молился, думал... Послание патриарха Тихона против самозваной власти большевиков он сам прочитал в Тобольском соборе и хотел для этой же цели поехать в Тюмень, но, очевидно, получив какие-то тревожные вести, он вместо себя послал меня в Тюмень. Я приехал туда с одним купцом под видом его спутника и там узнал, что по пути Гермогена должны были арестовать. Поэтому все удивились, как проско­чил я. Гермогеном мне было дано задание, кроме прочтения послания патриарха Тихона, организовать по городу крестный ход. Я вместе с протоиереем Алерским наметил план демонстрации крестного хода. Но накануне утром Алерский пришел ко мне и заявил, не указывая источ­ника, что тюменские власти по поводу наших предстоящих действий за­прашивали Москву, от которой получили известие, чтоб крестному ходу не препятствовать, но переписать участников. Так как к крестному ходу было все приготовлено и народ оповещен, то мы не нашли возможным отменить его. Крестный ход состоялся, хотя и был оцеплен красноар­мейцами. Когда я собрался уезжать обратно в Тобольск, мне сказали, что в дороге меня арестуют. Тогда я официально известил все духовен­ство, что в пятницу буду в Тюмени, а сам под видом простого мирянина уехал в Тобольск...»

О чем молился Гермоген в Абалаке? О чем думал? О земных стра­стях праведников? О церковной скупости? А может, о том, как выпол­нить волю патриарха: обмануть беспокойных кредиторов и сохранить для церкви полученные от них деньги и ценности.

Дело в том, что от оставшегося в Петрограде и Москве царско­го окружения в Тобольск поступали большие средства — на жизнь и на освобождение. Об этом сам Николай II записал в своем дневнике: «...12(25) марта: из Москвы вторично приехал Влад. Ник. Штейн, при­везший оттуда изрядную сумму от знакомых нам добрых людей, книги и чай. Он был при мне в Могилеве вторым вице-губернатором. Сегодня видели его проходящим по улице».

Считается, что все эти деньги и ценности под предлогом организа­ции побега царской семьи из Тобольска присвоил Борис Соловьев, зять Григория Распутина. Тогда почему после Гражданской войны он полуни­щим работал во Франции на автомобильном заводе «Рено» и в 1926 году скончался от туберкулеза? А его жена Матрена Соловьева-Распутина устроилась в Париже гувернанткой и с двумя крохотными дочерьми жила в небольшой квартирке. Потом уроженка села Покровского Тю­менского уезда Тобольской губернии окажется в Америке, где станет... укротительницей тигров.

Историки не знали о показаниях Иринарха чекистскому следствию: «Епископ Гермоген имел крутой нрав, был подозрителен. Работать с ним и быть в согласии задача была не из легких. Делами епархии Гер­моген занимался мало и крайне урывчиво — нередко во время заседа­ний Епархиального совета он оставлял дела, поручал мне продолжение заседания, а сам уединялся во внутренние покои, и видно было через открытую дверь соседней комнаты, что к нему приходили какие-то не­известные мне люди, светские, большей частью в простой одежде. При­нимал их Гермоген всегда секретно, имел дверь на запоре. Этой сторо­ной жизни Гермоген со мной не делился... но после его ареста я узнал, что к нему приезжал зять Распутина и передал ему большую сумму денег; для какой цели не знаю...»

Иринарх перед следователями ОГПУ осторожничал — жизнь научи­ла не говорить лишнего. Но здесь очевидно: все деньги и ценности, по­ступавшие в Тобольск для царской семьи, попадали к Гермогену. Ни Ни­колай II, ни его близкие свиданий с волей не имели.

Если бы Гермоген рассчитался с охраной за полгода невыплат... 330 георгиевских кавалеров, молодец к молодцу, любому черту рога об­ломали бы! Но пойти против воли патриарха епископ не смел. А что­бы полученные от Соловьева и других монархистов ценности сберечь для церкви и сокровища самой царской семьи добыть, он слух пустил: го­товится, мол, их бегство. И все этому слуху поверили. И верят до сих пор.

Никто не задумался: куда бежать? На Север — он всегда равнялся на губернский и православный Тобольск. А дальше?

«В устье Оби, — утверждают некоторые историки, — там шхуну «Ма­рия» якобы ждал английский крейсер “Меркурий”. Или на санях через Полярный Урал на Печору, и в Архангельск, там правительство Чай­ковского поможет...» Да полно! Какое бегство на Север: безвольный Николай, нервная Александра Федоровна, девицы, больной наследник престола Алексей, многочисленная челядь... В морозы, в бездорожье, в распутицу и весенние разливы рек... Без сопровождения, без охраны...

Да и кто их где ждал? Не нужны они были никому: ни англичанам — отказались от них еще в марте 1917 года, ни «социалисту» Чайковско­му — противнику как большевизма, так и монархии.

Но в невероятное всегда верят, и слухи о бегстве царской семьи успо­коили кредиторов Гермогена, но переполошили и Омск, и Екатеринбург.

Там одновременно 24 февраля 1918 года были созданы чрезвычай­ные комиссии по борьбе с контрреволюцией. В Омске ЧК возглавил председатель комитета 20-го Сибирского полка В.И. Шебалдин, его заместителем стал уроженец Тобольска, бывший прапорщик А.П. Де­мьянов. Во главе Екатеринбургской ЧК были поставлены революцио­нер-подпольщик М.И. Ефремов (кличка Финн) и балтийский матрос с линкора «Александр III», переименованного после царского отрече­ния в «Зарю свободы», П.Д. Хохряков.

И омские, и уральские чекисты одновременно, но не согласовывая своих действий, начали «операции по разгрому монархического загово­ра в Тобольске».

Омичи считали Тюмень и Тобольск своими территориями — 26 мар­та на удалых тройках с гиканьем и свистом они подкатили к губернатор­скому дому... Увидев их, императрица, подозвав к окну дочерей, восклик­нула: «Вот они, хорошие русские люди!» Полковник Кобылинский и его бойцы потребовали от них денег. Денег нет — выкатили пулеметы: от во­рот поворот! Выступить против закаленных в боях гвардейцев омичи и сопровождавшие их тюменцы не решились.

Уральские чекисты поступили по-другому — секретно; ведь Тобольск юридически не находился в подчинении Уралоблсовета. Хохряков от­правился в Тобольск под легендой «жениха» профсоюзной активистки Т. Ф. Наумовой, родители которой жили в этом городе. «Поехал сва­таться», — говорили в Екатеринбурге. Позднее «невеста» вспоминала: «...16 чекистов отправились мелкими группами тайно: мы с Хохряковым на “свадьбу”, другие — в Голышманово — “на заработки”, третьи — в Бере­зово — “за рыбой”».

Но, по правде, они перекрывали маршрут воображаемого бегства царской семьи с одной целью — убить Николая II.

О деятельности 24-летнего «жениха» Хохрякова в Тобольске также хорошо известно: убедившись лично в местном безвластии, он 9 апреля захватил власть и стал председателем исполкома уездного совета, оста­ваясь при этом в руководстве Екатеринбургской ЧК. И тогда же испытал сильное унижение: к Николаю II охрана его не допустила — у «хозяина» Тобольска не было денег. Хохряков понял: власть без денег — не власть!

Так в Тобольске сложилась патовая ситуация: все хотели, но никто не мог. Одни — епископы Гермоген и Иринарх — не смели перечить па­триарху Тихону и прятали в окрестных монастырях царские сокровища и иные ценности. Другие — омские и уральские чекисты — боялись от­лично вооруженных стрелков охраны. И все не доверяли друг другу.

В такой ситуации в Тобольск из Москвы приехал приятель Сверд­лова уфимский боевик Василий Яковлев. Настоящее имя — Константин Мячин, кличка — Антон. Но его сила была не в мандате особоуполномо­ченного ВЦИК за подписями Ленина и Свердлова, а в чемодане. В нем — 500 тысяч рублей золотом.

Посланцу Москвы не обрадовались в Екатеринбурге. Предупреди­ли: «Охрана Романовых приготовилась силой оружия отстаивать свое право, считая действия местных властей, омских и уральских предста­вителей сепаратными, не согласованными с центром».

Но Яковлев не испугался: «Показал ямщикам в Тюмени деньги, и едва мужики пронюхали, что комиссар платит наличными, да еще но­венькими романовскими — ни одной копейки керенских, не стало отка­за в лошадях, продуктах, квартирах и лучших тарантасах, какие только были в селах и деревнях. Впереди обоза неслось: “Едет настоящий ко­миссар, который за все платит”.

В Тобольске Яковлев встретился с Хохряковым и его уральским приятелем Заславским. Не успели обменяться приветствиями, как пос­ледний заявил:

—  Нам надо с этим делом кончать.

—  С каким? — спросил Яковлев.

—  С Романовыми.

—  Значит, — заключил Яковлев, — все слухи о том, что есть отдельные попытки покончить на месте с Николаем II, имеют под собой почву».

После такого разговора особоуполномоченный ВЦИК отправился в губернаторский дом. Нет необходимости излагать все подробности его беседы с охраной царя. Выделим лишь главное из воспоминаний Яковлева:

«Выступил офицер:

—  Что будет с нашим отрядом, куда мы денемся? Нас почему-то все считают чуть ли не контрреволюционерами. Никакой помощи не ока­зывают, и вот уже полгода мы сидим без денег, и нам никто не выплачи­вает жалованье.

—  Разве Тобольский Совет вам денег не платит? — перебил я расхо­дившегося оратора.

—  Ни одной копейки. Они только нападают на нас, и чуть дело не до­шло до кровопролития, — ответил офицер, а остальные его поддержали.

Наступил тот решительный момент, которым я должен был вос­пользоваться.

—  Так в чем же дело? Я уплачу вам.

—  Как? За все время и все причитающиеся нам путевые и дорожные расходы, как полагается по военному положению?

—  Ну да, все это вам по праву причитается. Вот чемодан с деньгами стоит».

Так были проданы в Тобольске царь и его семья. При их собствен­ном скупердяйстве: несметных сокровищах, вывезенных с багажом, и щедрых пожертвованиях, сокрытых в тайниках Гермогеном.

Солдаты охраны произвели на Яковлева хорошее впечатление: «Стройные, статные, прекрасно одетые и хорошо вымуштрованные, они резко отличались всем своим видом и солдатской выправкой от на­ших красноармейских отрядов 1918 года. Чувствовалась между ними сильная и дружная спайка, вызванная, очевидно, долгим пребыванием вдалеке от своих частей и, несомненно, углубленная последними то­больскими событиями, когда их хотели обезоружить, оставили без про­вианта, без света и без денег».

Комиссар пристально вглядывался в лица солдат охраны царя: «Сильные красавцы, большинство с открытыми, чистыми русскими лицами, приветливо, но и тревожно посматривали в мою сторону. Мы освоились, и между нами завязалась дружеская беседа. Посыпался ряд вопросов о положении в России. О нашем правительстве, о Керенском. Но чаще всего о своей дальнейшей судьбе... У меня не было никакого со­мнения: Романова теперь я вывезу без всяких помех со стороны охраны, она будет только оказывать содействие в моем предприятии».

Историки не задумывались: что стало с бойцами отряда полковника Кобылинского — тремя сотнями георгиевских кавалеров, героев Отече­ства? Как пережили они Гражданскую войну, белый и красный террор? Пережили ли?

Эвакуация Николая II и его семьи из Тобольска: конный пробег до Тюмени, изменение железнодорожного маршрута в сторону Омска, возвращение 30 апреля 1918 года в Екатеринбург — все это уже эпизоды. Их участь была решена. Спасаться от гибели — уходом ли в монашество, бегством ли — надо было в Тобольске. Денег пожалели.

О сохранении своих ценностей Романовы стали беспокоиться, как только почувствовали, что их могут эвакуировать из Тобольска. Часть сокровищ они доверили настоятелю Благовещенской церкви Алексею Васильеву, полковнику Кобылинскому, камердинеру Чемодурову и писа­рю Кирпичникову, которые надежно спрятали их в разных местах.

Некоторые бриллианты и жемчуга Александра Федоровна велела зашить в лифы, пуговицы и шляпы дочерей. Потом в душную июльскую ночь с 16 на 17 июля 1918 года в подвале Ипатьевского дома пули пала­чей выбьют драгоценности из одежды, и они сверкающими горошинка­ми раскатятся по залитому кровью полу.

Как докладывал на совещании старых большевиков в февра­ле 1934 года организатор расстрела царской семьи Я.Х. Юровский, «...на дочерях были лифы, так хорошо сделаны из камней, представ­лявших из себя не только вместилища для ценностей, но и вместе с тем и защитные панцири... Ценностей этих оказалось около пуда... Ценности все были тут же выпороты, чтобы не таскать с собой окро­вавленное тряпье...»

Эти драгоценности Юровский спрятал в Алапаевске в тайнике. Че­рез год доставил их в Москву и передал коменданту Кремля Малькову по акту, скрепленному подписями и печатями.

Арестованный Хохряковым в Тобольске в апреле 1918 года во время пасхального хода и вывезенный в Екатеринбург епископ Гермоген не от­крыл своих тайников. Когда назначенный командиром Тюменской речной флотилии Хохряков понял, что ему не пробиться в Тобольск, захва­ченный 19 июня офицерским отрядом штабс-капитана Н.Н. Казагранди, то утопил Гермогена в ночь с 29 на 30 июня в Туре на 23-й версте от села Покровского. Но на сороковины после утопления епископа на маленькой железнодорожной станции Крутиха близ уральского города Ирбита при­летела из леса пуля. Казалось, случайная, слепая — а Хохрякову в сердце.

В отличие от останков царской семьи, тело Гермогена белые нашли быстро. Иринарх опознал его и при погребении 2 августа в Тобольске поклялся сохранить тайну святого тобольского мученика. Сам тоже принял муки немалые, но клятву сдержал. На допросах в ВЧК-ГПУ одно твердил: «К проживающей в Тобольске в дни моего служения там цар­ской семьи Романовых я никакого отношения не имел. Имел некую связь епископ Гермоген — не могу судить, так как о таких делах он со мной не говорил и своих тайн мне не открывал».

Драгоценности, сокрытые в Тобольске в Иоанно-Введенском жен­ском монастыре и многократно перепрятываемые монахинями, ураль­ские чекисты нашли в ноябре 1933 года, о чем доложили в Москву:

«В результате длительного розыска 20 ноября 1933 года в городе То­больске изъяты ценности царской семьи. Эти ценности во время пребы­вания царской семьи в г. Тобольске были переданы на хранение камер­динером Чемодуровым игуменье Тобольского Ивановского монастыря Дружининой. Последняя незадолго до смерти передала их своей по­мощнице — благочинной Марфе Уженцевой, которая прятала ценности в колодце, на монастырском кладбище, в могилках и ряде других мест. В 1924—1925 году Уженцева собиралась бросить ценности в реку Иртыш, но была отговорена от этого б. тобольским рыбопромышленником В.М. Корниловым, которому и сдала ценности на временное хранение.

15 октября с.г. Уженцева призналась в хранении ею ценностей цар­ской семьи и указала место их нахождения... (ценности в двух стеклян­ных банках, вставленных в деревянные кадушки, были зарыты в подпо­лье в квартире Корнилова).

Среди изъятых ценностей имеются:

1) брошь бриллиантовая в 100 карат; 2) три шпильки головные с бриллиантами в 44 и 36 карат; 3) полумесяц с бриллиантами по 70 ка­рат (по некоторым сведениям, этот полумесяц был подарен царю турец­ким султаном); 4) диадема царских дочерей и царицы, и другие.

Всего изъято ценностей, по предварительной оценке наших экс­пертов, на сумму в три миллиона двести семьдесят тысяч шестьсот девя­носта три золотых рубля (3 270 693 руб.)»[9]

Найденную в мае 1919 года при окрашивании иконостаса Благове­щенского собора шпагу царевича Алексея в золотой оправе, украшен­ную бриллиантами, колчаковцы приобщили к хранимым в церковных кладовых Тобольска драгоценным сибирским орденам.


Приложение № 1
О розыске колчаковского золота

Справка ЦОА ФСБ России, 1995 г.

4 января 1920 г. после занятия Иркутска большевиками Колчак пе­решел под охрану чехословацких войск и подписал отречение от поста Верховного правителя в пользу Семенова.

4  января того же года золотой запас Колчака был принят под ох­рану союзников на станции Нижнеудинск. При этом «представители населения настаивали на “перевеске всего золота”, но председатель приемочной комиссии Гашек (чех) на это не согласился; тогда пред­ставители населения уклонились от участия в комиссии, и 28 вагонов с золотом были проверены по описи, со вскрытием двух вагонов для пе­ресчета ящиков и мешков».

5  января 1920 г. началась передача золотого эшелона под охрану чехо­словацких войск. Но попытка чехов полностью взять на себя «охрану» зо­лотого эшелона успеха не имела, т. к. русские солдаты отказались оставить свои посты. Решение солдат поддержали Казановский, Кулябко и другие банковские сотрудники, бывшие в эшелоне. Золотой эшелон под смешан­ной охраной медленно продолжал путь на восток. Утром 12 января на ст. Туреть/Тыреть (200 верст от Иркутска) пломбы у одного из груженных золотом вагонов оказались поврежденными. При вскрытии вагона и пе­ресчете ящиков была обнаружена пропажа 13 ящиков с золотом.

При этом было отмечено, что у вагона, в котором произошла кража, ночью стоял русский караул.

Дальнейшая судьба пропавших ящиков с золотом оставалась неиз­вестной долгое время.

Дело о розыске золота было заведено в 1940 г. на основании заявле­ния эстонца А. Лехта, который через советское консульство ходатайство­вал о разрешении въезда на территорию СССР в район ст. Тайга с целью отыскания золота, якобы закопанного в 1919 г. отступавшими колчаков­цами. Лехт в своем заявлении ссылался на эстонца Пуррока К.М., кото­рый служил старшим писарем в 21-м запасном Сибирском полку армии Колчака и принимал непосредственное участие в его захоронении. Вме­сте с двумя солдатами и командиром полка полковником Швагиным М.И. южнее ст. Тайга, от первой просеки по тракту, на пятой лесной дороге справа, зарыли в яму глубиной 2,5 метра 26 ящиков с золотом.

При просмотре архивных документов было установлено, что такой полк действительно существовал в колчаковской армии и что он дейст­вительно отступал в тот период через станцию Тайга.

В сентябре 1931 г. Пуррок вместе с Лехтом выезжали на ст. Тайга с целью найти место зарытого золота. В предполагаемом месте Пуррок заметил около дороги вал длиной 3—4 метра и с помощью ножа извлек из земли комок истлевшего сукна. По найденному валу Пуррок определил и остальные две ямы с имуществом, а по ним установил и место нахожде­ния золота (показания А.И. Лехта). Но в связи с утерей Пурроком паспор­та и отсутствием денег они пробыли на ст. Тайга 10—15 часов и прекрати­ли поиски в полной уверенности, что ящики с золотом на месте.

В марте 1940 г. Лехт А.И. и Пуррок подали заявление Генеральному консулу СССР в г. Таллине о разрешении въезда в СССР для новой по­пытки розыска захороненного золота. Эта просьба была удовлетворена.

С 13 по 23 июня 1941 г. на поиски золота на ст. Тайга выезжали опе­ративные работники 2-го Спецотдела НКВД СССР Кузьмин и Митро­фанов совместно с Пурроком. Однако из-за давности времени (22 года) и изменения местности (старый лес спилен и вырос новый лес) Пуррок не смог указать место, где зарыто золото. Группа нашла пятую лесную дорогу справа от просеки, и параллельно дороге на расстоянии 14—16 метров были выкопаны 148 шурфов глубиной 1,75 метра, тогда как золо­то было зарыто на глубину 2,5 метра. Кроме того, на четвертой лесной дороге также было вырыто 100 шурфов, однако золото не обнаружено.

По возвращении из экспедиции Пуррок 5 июля 1941 г. был привле­чен к уголовной ответственности по статье 169, часть II УК РСФСР, за зло­употребление доверием и обман органов власти, выразившиеся в том, что Пуррок не указал экспедиции точного места захоронения золота.

Допрошенный 10 июля 1941 г. в качестве обвиняемого, Пур­рок виновным себя не признал и показал, что за давностью времени и из-за сильного изменения местности он не мог определить и указать точное место захоронения клада.

Особым совещанием при НКВД СССР 2 мая 1942 г. он был осужден за мошенничество на 5 лет. Находясь в заключении в Приволжском ла­гере МВД, 10 сентября 1942 г. Пуррок умер.

По справке МВД ЭССР от 12 апреля 1958 г. Лехт умер в 1950 г.

В июле 1954 г. сотрудники 5-го отдела УКГБ по Кемеровской обла­сти Кулдыркаев и Бяков также выезжали на ст. Тайга с заданием органи­зовать розыск зарытого золота.

Они нашли то место, где в 1941 г. Кузьмин и Митрофанов вместе с Пурроком производили раскопки, и пробили 360 скважин глубиной 2,5 метра вдоль лесной дороги №5, но золота не обнаружили. После чего были привлечены для нахождения места, где зарыто золото, гео­физики Федоров М.М. и Грязнова М.К. с аппаратом для обнаружения железа в земле (магнитные весы Шмидта), т.к. из показаний Пуррока известно, что в районе зарытия золота, по распоряжению полковника Швагина, в три ямы были закопаны револьверы системы «наган», ши­нели, подметки, стальные подковы для лошадей, а в четвертую яму — золото. Когда ящики с золотом были засыпаны землей, сверху в яму положили убитую лошадь, чтобы отпугнуть тех, «кто вздумает раско­пать яму».

Указанная группа поиски зарытого золота прекратила, считая, что Пуррок давал неправдоподобные показания о захоронении золота в районе ст. Тайга.

30 октября — 25 ноября 1958 г. в целях сбора дополнительных дан­ных и определения участков работы по отысканию клада на ст. Тайга были командированы ст. оперуполномоченный ОБХСС ГУМ подпол­ковник милиции А.Д. Данилин, оперуполномоченный ОБХСС ГУМ ка­питан милиции П.М. Майоров и ст. оперуполномоченный 3-го Спецот­дела МВД СССР майор вн/сл. Г.И. Кожеуров.

Данной оперативной группой была проведена работа по проверке по­казаний Пуррока и Лехта. Был установлен и опрошен большой круг лиц, проживающих в г. Тайга и его окрестностях, которые хорошо помнили пе­риод отступления колчаковских войск через ст. Тайга. На основании по­казаний свидетелей и исследования местности было сделано заключение

о достоверности ориентиров, о которых указывали Пуррок и Лехт.

По мнению оперативной группы, местность, где в 1941 г. группой МВД СССР с участием Пуррока проводились поиски, является наиболее приближенной к месту, где могло быть зарыто золото.

В беседе с работником пожарной охраны Овчинниковым, который в 1941 г. привлекался к розыску клада, выяснилось, что поиски велись только путем шурфования почвы. Шурфы закладывались на глубину

0  метр на расстоянии 1—1,5 метра один от другого. Из материалов дела известно, что клад закопан на глубине до 2,5 метра. Следовательно, опе­ративная группа в то время, если даже и стояла на правильном пути в определении местонахождения клада, обнаружить его не могла, по­скольку поиск производился не на той глубине.

Учитывая собранные дополнительные данные, оперативная груп­па сделала заключение о том, что «экспедиция в составе сотрудников 2-го Спецотдела НКВД СССР... выезжавшая на ст. Тайга, и сотрудники 5-го отдела УКГБ по Кемеровской области... выезжавшие на ст. Тайга в 1954 г., производили розыск золота от ст. Тайга в сторону Новосибир­ска, а золото, по агентурным донесениям... было зарыто от ст. Тайга в сторону Красноярска», т.е. экспедиции 1941 и 1954 гг. «искали клад в противоположной стороне от предполагаемого места захоронения золота, в силу чего оно, естественно, не могло быть ими обнаружено» (Справка по архивно-следственному делу №0103375 от 31 марта 1958 г.), и, принимая во внимание, что розыском клада активно не занимались, отметила целесообразность возобновления поисковых работ летом 1959 г. с применением соответствующей аппаратуры.

На основании Заключения от 18 июня 1959 г. на имя начальника 3-го Спецотдела МВД СССР Баулина дальнейшие мероприятия по ро­зыску золота в районе ст. Тайга были прекращены.


Из протокола допроса Уженцевой Марфы Андреевны
...Когда я работала на монастырском подворье, по Тобольску ходили слухи о том, что в Тобольск привезут царскую семью, и, действительно, в августе 1917 г. царская семья была привезена в Тобольск и помещена в б. генерал-губернаторском доме. Помню, как в день их приезда в мона­стырское подворье пришел священник местной церкви Алексей Васи­льев и сказал мне, чтобы я подобрала певчих для царской семьи. Я сей­час же отправилась в монастырь сообщить об этом игуменье. Игуменья подобрала четырех послушниц и вместе с ними поехала в дом, где поме­щалась царская семья. Дом, как я помню, охранялся большой охраной, во главе которой стоял офицер, как будто полковник Кобылинский.

Священник Алексей Васильев и я через некоторое время стали до­вольно близко соприкасаться с царской семьей и людьми, которые об­служивали последнюю...

Весной 1918 г., в марте или апреле мес., царя, царицу и одну из до­черей увезли из Тобольска. В мае того же года увезли и остальных чле­нов царской семьи. Перед увозом последних ко мне на монастырское подворье пришел камердинер царя Терентий Иванович Чемодуров и, передав мне большой сверток, попросил, чтобы я отдала его игуменье, в монастырь. Вручая мне сверток, Чемодуров сказал, что в нем нахо­дятся ценности царской семьи, о чем я и сама догадывалась. Я немед­ленно направилась в монастырь к игуменье и передала ей ценности, завернутые в вату и бумагу. Ценности эти хранились у игуменьи до вес­ны 1923 года, когда был закрыт монастырь. При закрытии монастыря игуменья спрятала монастырские ценности и подбила монашек на то, чтобы оказать сопротивление при изъятии властью этих ценностей. Узнав, что за это ей грозит арест, игуменья передала мне ценности царской семьи, попросив сохранить их до тех пор, когда установится «настоящая власть»...

Я взяла сверток, крепко обмотала его полотенцем и спустила в ко­лодец на монастырском огороде. Вскоре я была арестована и просидела в тюрьме 18 суток. Сидя в тюрьме, я очень беспокоилась за ценности, боялась, что они испортятся в колодезной воде. Как только меня осво­бодили, я сразу бросилась в монастырь, на огород, к колодцу, вытащила ценности и зарыла их на монастырском кладбище. Успокоиться я, од­нако, не могла, все время боялась, как бы их не украли. Измучившись совсем, я решила бросить ценности в Иртыш. Перед тем как исполнить это решение, я обратилась к Василию Михайловичу Корнилову — мест­ному рыбопромышленнику, который был связан с нашим монастырем. Когда я сказала ему о своем решении, то он страшно испугался и замахал на меня руками: «Что ты! Что ты! Ведь установится настоящий порядок, настоящая власть, тогда с тебя отчет спросят, ведь в Иртыш тебя заста­вят за ценностями лезть». Я совсем растерялась, не знала, что делать. Потом попросила Василия Михайловича взять ценности на хранение себе. Он сначала отказывался, а потом дал согласие временно сохранять их у себя. Через несколько дней я пришла к нему на квартиру, прине­ся с собой ценности и две стеклянные банки, и два туеска. В эти банки и туески я переложила ценности из свертка, спустилась с Корниловым в подполье, и там вместе и зарыли их.

Через некоторое время Корнилов уехал из Тобольска. В его кварти­ре поселились новые, незнакомые мне жильцы. Одно время в ней жили милиционеры. Я все время беспокоилась за ценности, боялась, как бы они не испортились или не были украдены. Особенно боялась за цен­ности весной, какого года — не помню, когда Иртыш вышел из берегов, и двор дома, где хранились ценности, был сильно затоплен.

В октябре мес. с. г. я была арестована ОГПУ и доставлена в Сверд­ловск. Здесь я призналась в хранении ценностей царской семьи и вме­сте с Корниловым указала место, где они были зарыты... Ни я, ни Кор­нилов, ни кто другой ничего из этих ценностей не брали. Были ли у царской семьи еще какие-либо ценности, кроме тех, которые я хра­нила, не знаю.

Примечание: Бывшую монахиню Иоанно-Введенского женского мо­настыря М.А. Уженцеву 1875 г. рождения расстреляли в Тобольске 26 ноября 1937 г. Реабилитирована 30 декабря 1956 г.


Из характеристик Полномочного представительства ОГПУ по Уралу на укрывателей царских ценностей
...В 1918 г. во время нахождения царской семьи Романовых в городе Тобольске священником Благовещенской церкви Васильевым Алексеем совершались для царской семьи церковные обряды и молитвы. Благода­ря своей ревности к монарху, Васильев в семье Романовых пользовался большим авторитетом и безграничным доверием. В дни эвакуации се­мьи из г. Тобольска в г. Екатеринбург ему, как надежному человеку, лич­но царицей А.Ф. Романовой было поручено вынести и скрыть чемодан с бриллиантами и золотом, весом не менее одного пуда.

С первых дней после разгрома белой армии на Урале и установле­ния Советской власти в 1919 г. Васильев, во избежание обнаружения у него скрываемых царских ценностей, чемодан с бриллиантами и золо­том передал крестьянину Егорову И.П. из деревни Бардиной. Послед­ний спустя некоторое время эти ценности Васильеву возвратил обрат­но, и тот сразу же скрыл их в Тобольске. В 1930 г. Васильев умер после продолжительной болезни. Место сокрытия им упомянутых выше цар­ских ценностей не установлено.

...Кирпичников Александр Петрович, быв. личный писец при дворе Николая Романова и в период нахождения царской семьи в Тобольске в ссылке, выполнял роль особо доверенного лица Николая II...

Опечатанный пятью сургучными печатями от Николая Романова пакет передал на хранение епископу Гермогену. Вынес золотую шпагу наследника Алексея и передал ее на сохранение быв. духовнику царской семьи в Тобольске Васильеву Алексею... Будучи в Тобольске во время контрреволюционного восстания 1921 г., Кирпичников являлся его ак­тивным участником, боролся с Советской властью с оружием в руках, сражаясь в окопах (с пикой и ружьем). Видна его цель: не сдавать цар­ских ценностей большевикам как ненавистной власти.

...Кобылинская Клавдия Михайловна в прошлом является женой Кобылинского (в 1927 г. расстрелян органами ОГПУ за к/p деятельность), полковника личной охраны семьи быв. царя Романова. Сама же Кобы­линская являлась воспитательницей дочерей Романовых. Кобылинская принимала непосредственное участие в сокрытии ценностей, принад­лежавших семье Романовых. Лично от Николая Романова Кобылинскими была получена шкатулка с драгоценностями — короны и диадемы.

...Печекос Константин Иванович, в прошлом пароходовладелец и рыбопромышленник в городе Тобольске в 1918 г. от полковника лич­ной охраны царской семьи Кобылинского получил для сокрытия шка­тулку с царскими ценностями (бриллиантами, золотом и пр.) общей стоимостью свыше миллиона рублей золотом. Будучи арестованным в апреле 1934 г. Печекос признался в получении этих ценностей от Кобылинского, дав ему при этом клятву в том, что «помрет, но о ценностях никому не скажет».

Печекос указал место скрытых им ценностей в городе Омске, в быв­шем доме его брата, где произведенным обыском ценности найдены не были. После этого, чтобы скрыть фактическое нахождение царских ценностей, произвел самоубийство (прыгнул с 5-этажного дома)...


Постановление о сдаче дела в архив
г. Свердловск      8      февраля      1941      г.

...Рассмотрев агентурно-следственное дело №2094 — «Романовские ценности» в 3 томах на 704 листах в отношении... и найдя, что указан­ное дело представляет оперативную ценность, но в настоящее время использовано быть не может, постановил: ...

Дело... на 21 человека сдать в 1-й спецотдел УНКВД по Свердлов­ской области — для хранения в архиве.


Отрывок из поэмы Максимилиана Волошина «Россия»
...Раздутая войною до отказа,
Россия расседается, и год
Солдатчина гуляет на просторе...
И где-то на Урале средь лесов
Латышские солдаты и мадьяры
Расстреливают царскую семью
В сумятице поспешных отступлений:
Царевич на руках царя, одна
Царевна мечется, подушкой прикрываясь,
Царица выпрямилась у стены...
Потом их жгут и, зарывают пепел.
Все кончено. Петровский замкнут круг.
Великий Петр был первый большевик,
Замысливший Россию перебросить,
Склонениям и нравам вопреки,
За сотни лет к ее грядущим далям.
Он, как и мы, не знал иных путей,
Опричь указа, казни и застенка,
К осуществленью правды на земле...

Стихотворение Нины Королевой, опубликованное в журнале «Аврора» в 1976 году
Оттаяла или очнулась? —
Спасибо, любимый,
Как будто на землю вернулась,
На запахи дыма.
На запахи речек медвяных
И кедров зеленых,
Тобольских домов деревянных,
На солнце каленых.
Как будто лицо подняла я
За чьей-то улыбкой,
Как будто опять ожила я
Для радости зыбкой...
Но город, глядящийся в реки,
Молчит, осторожен.
Здесь умер слепой Кюхельбекер
И в землю положен.
Здесь в церкви купчихи кричали,
Качая рогами.
Распоп Аввакум обличал их
И бит батогами.
И в год, когда пламя металось
На знамени тонком,
В том городе не улыбалась
Царица с ребенком...
И я задыхаюсь в бессилье,
Спасти их не властна,
Причастна беде и насилью
И злобе причастна.


ГЛАВА II

К сожалению, многие люди думают о кладе как о богатстве: сколько он стоит. И кому достанется: нашедшим клад, наследникам его прежнего владельца или государству? Но сокрытые ценности, как правило, связа­ны с интересными историческими событиями. Тюменскому краю повез­ло: люди услышат о ненайденном кладе и непременно захотят посмот­реть эти места, узнать их историю, которая все еще остается тайной.


На задворках Гражданской войны
Летом 1919 года на Восточном фронте Гражданской войны обозна­чился явный перелом в пользу Красной армии.

2 августа после поражения под Челябинском колчаковцы поспеш­но отступили к Тоболу. 8 августа они оставили Тюмень. Начальник снаб­жения при ставке Колчака барон Будберг в своем дневнике записал: «...Комендант Тюмени доносит, что личный состав Камской флотилии по прибытии в Тюмень забрал, презрев его протесты, все пароходы, приготовленные для экстренной эвакуации огромных тюменских скла­дов, нагрузили на них свои команды и поплыли на северо-восток, сделав вывоз имущества невозможным».

Считается, что колчаковцев из Тюмени в сторону Тобольска и Ялуторовска выдавила 51-я стрелковая дивизия под командованием будущего маршала Советского Союза В.К. Блюхера. В действитель­ности первыми в Тюмень вошли части Особого северного экспеди­ционного отряда, которым командовал С.В. Мрачковский. На базе ОСЭВЭК и других подразделений (Особой бригады М.В. Васильева) 51-я стрелковая дивизия трехбригадного состава окончательно сложи­лась к 15 августа.

Начальником новой дивизии Реввоенсовет Восточного фронта назначил Блюхера. В этом соединении Мрачковский, не уступавший Блюхеру по популярности, стад комбригом (в 1936 году бывшего коман­дующего войсками Приуральского военного округа, делегата партий­ных съездов, кавалера двух орденов Красного Знамени Мрачковского расстреляли; Васильева, ставшего после Гражданской войны начальни­ком коммунального хозяйства в Свердловске, отправили на восемь лет в лагеря — по слухам, он сгинул в 1940 году в Магадане).

21 августа 1919 года полки 2-й бригады Мрачковского, входившей в состав сформированной в Тюмени 51-й стрелковой дивизии, начали бои за переправы через Тобол у сел Южаково и Ярково.

Воспользовавшись ошибкой красных, открывших левый фланг Восточного фронта (район города Туринска и железнодорожной стан­ции Тавда), белые направили по реке Тавде пароходы Обь-Иртышской флотилии: пятнадцать вооруженных пушками и пулеметами пароходов, одиннадцать буксиров, два теплохода — базу для гидроавиации и одну баржу. Этой речной флотилией командовал капитан 1-го ранга Феодосьев; 1-й дивизион возглавлял капитан 2-го ранга Гутан, 2-й дивизион — старший лейтенант Гакен.

В монографии «Гражданская война в Зауралье», изданной в 1966 году, известный тюменский историк профессор П.И. Рощевский предполо­жил, что целью секретной речной экспедиции белых по Тоболу и Тавде была высадка десанта в глубоком тылу красных, захват железной дороги на Туринск — Ирбит — Екатеринбург и окружение, таким образом, крас­ных частей 29-й и 51-й стрелковых дивизий, наступавших на Ялуторов­ском и Тобольском направлениях.

Действительно, колчаковцы 18 августа заняли село Тавдинское (ныне Нижняя Тавда) и станцию Тавда на Туринской железнодорожной ветке. Однако провести сложную наступательную операцию силами не­скольких буксиров, спешно переделанных в канонерские лодки, и раз­мещенной на них роты егерей-десантников вряд ли было возможно. Другое дело — отвлечь противника смелым, но рискованным маневром от направления главного удара. Напугать и заставить перейти к обороне.

Командование красной 3-й армии, озадаченное донесениями раз­ведки о появлении на реке Тавде пароходов противника с артиллерией и пехотой и сосредоточении в селе Тавдинском до 500 солдат («исклю­чительно добровольцы, а мобилизованные все сбежали»), приказало начдиву 51 Блюхеру: «Тавдинскому-туринскому направлению придать должное боевое значение... передать в ваше распоряжение бронепоезд, которому приступить к операциям на железной дороге Туринск — Тав­да...» В оценке действий сторон в бассейне рек Тобол, Тавда, Тура док­тор исторических наук Рощевский руководствовался военной докумен­тацией — военно-оперативными сводками частей и соединений красной 3-й армии и воспоминаниями непосредственных участников тех собы­тий, нередко субъективных и тенденциозных. Захваченные чекистами при разгроме колчаковщины документы, включая отчеты штабов Кам­ской и Обь-Иртышской флотилий, были засекречены и до настоящего времени не введены в научный оборот.

Действительной целью секретного рейса колчаковских пароходов с десантными группами на борту являлось завершение эвакуации во­енного имущества с Северного Урала на баржах, построенных в селе Жиряково на реке Тавде, на верфи братьев Вардропперов. По свиде­тельству барона Будберга, из-за «самодурства 28-летних генералов из не­давних обер-офицеров, очень храбрых в штыковых и конных атаках, неспособных видеть дальше своего носа, все маневровые пути, станции и разъезды туринской железнодорожной ветки заняты сотнями локомо­тивов и 5000 вагонов с очень ценными и нужными нам грузами»[10].

Кроме того, отбуксированные к Тобольску крупнотоннажные бар­жи, превращенные в плавучие артиллерийские батареи, обеспечили бы неприступность белого фронта на Тоболе до наступления зимы.

Сорвать план адмирала Колчака по поддержке сухопутных сил бе­лых судами Обь-Иртышской речной флотилии удалось во многом благо­даря восстанию на пароходе «Иртыш».

Построенный в 1895 году в Муроме, этот пароход был мобилизо­ван в Омске в июле 1919 года. Его вооружение — четыре 76-миллиметровых пушки и четыре пулемета. Военная команда на «Иртыше» состояла из двух офицеров, двадцати колчаковских добровольцев и десяти моби­лизованных речников. Каким-то образом среди них оказался большевик Водопьянов. То ли бывший артиллерийский кондуктор или механик-ма­шинист, а может, «старшина по пулеметам».

Якобы во время рейса в верховья Тавды у него созрел дерзкий план перебить колчаковцев, захватить судно и присоединиться к наступав­шим на Тобольск частям Красной армии. Замысел Водопьянова поддер­жали капитан Норицын, его помощник Зубарев, масленщик Виногра­дов, механик Ларькин, кочегар Корин и другие верные люди.

В ночь на 23 августа 1919 года заговорщики обезоружили часовых, а колчаковских офицеров и солдат заперли в трюме. Подняв на судовой мачте «заранее изготовленный красный флаг» (по другим свидетель­ствам, «рубаху красного цвета»), восставшие речники направили паро­ход к берегу, занятому красноармейцами, которые «встретили “Иртыш” криками “Ура!”».

Через два дня на реке Тавде у деревни Смирновой пароход вступил в бой с колчаковской флотилией. «Метким огнем команда “Иртыша” по­вредила флагман противника пароход “Александр Невский”, а другие суда обратила в бегство». В этом бою погиб Водопьянов...

Эту фантастическую историю изложил со слов масленщика Вино­градова писатель Павел Бажов в изданной в 1932 году книге «Восстание на пароходе “Иртыш”». Повествование в жанре «Уральских сказов» се­рьезно сдобрено героико-революционной патетикой.

По просьбе команды «Иртыш» переименовали в «Водопьянова», а «Александра Невского» — в «Блюхера», но уже 3 сентября 1919 года приказом по 51-й стрелковой дивизии эти суда получили другие назва­ния — «Спартак» и «Карл Маркс».

Считается, что погибший в бою с колчаковской флотилией на реке Тавде Водопьянов похоронен в братской могиле в селе Иевлево Ярков­ского района. Григорий Виноградов, чьи воспоминания о восстании на пароходе «Иртыш» редактировал автор «Малахитовой шкатулки» Бажов, был после Гражданской войны председателем Тобольского про­фсоюза водников и делегатом партийных съездов. В 1938 году его ре­прессировали, книгу запретили и переиздали лишь в 1957-м. Осталось непонятным: кто же такой Водопьянов? По воспоминаниям того же Ви­ноградова, «знали о нем немногое: большевик, хорошей души человек, отзывчивый товарищ, бесстрашный борец за революцию. И все».

Ранее недоступные по идеологическим и режимным требованиям документы свидетельствуют: художественно героизированные писате­лем Бажовым августовские события на реке Тавде развивались по друго­му сценарию — чекистскому.

При абсолютном господстве колчаковцев на Обь-Иртышском реч­ном театре военных действий у наступавших на Тобольск красных войск оставался единственный выход: обманом захватить плавсредства про­тивника для последующего создания собственной речной флотилии.

Сиббюро ЦК РКП(б) и особый отдел красной 3-й армии внедри­ли в команду колесного буксирного парохода «Иртыш» под видом мо­билизованного военного моряка Водопьянова 19-летнего выпускника Рыбинского речного училища Константина Вронского. Его молодость не вызвала сомнений. Командующему красной Волжской военной фло­тилией, недоучившемуся студенту Петроградского политехнического института П.А. Смирнову исполнилось тогда 22 года[11].

Первоначально планировалось, что Вронский-Водопьянов выведет из строя двигатель парохода или подорвет его артиллерийский боеза­пас. Такого рода диверсия готовилась еще на Каме — для уничтожения английской канонерки «Кент». Но там заговор был раскрыт колчаков­ской контрразведкой: сотрудничавшего с большевиками судового меха­ника расстреляли.

Почему не прогремел взрыв на «Иртыше»? Потому что красный ди­версант Вронский-Водопьянов во время стоянки парохода в Тобольске влюбился в Нину Савиных, дочь лоцмана на «Иртыше», и не захотел рисковать жизнью будущего тестя.

Тобольский судоводитель Григорий Савиных был знаменит на весь Обь-Иртышский речной бассейн. Мудрый, трудолюбивый, состоятель­ный, многодетный, непьющий, некурящий и весьма набожный. Среди иртышских речников имел шутливое прозвище Лампада. В его каюте всегда висели иконы и горели лампады. Перед навигацией и после ее завершения он устраивал на судне торжественный молебен.

Непросто было добиться расположения внешне сурового лоцмана. Но речнику-чекисту Вронскому-Водопьянову удалось: Савиных помог ему провести «Иртыш» в расположение красных войск, а его красивая, умная, начитанная и смелая дочь стала женой героя.

Заговорщиков насторожило появление на Тавде быстроходно­го товарно-пассажирского парохода «Ласточка» (на нем 29 июля 1914 года доставили в Тюмень царского фаворита Григория Распутина, раненого в селе Покровском религиозной фанатичкой Хионией Гусе­вой. — А.П.). В книге Бажова «Восстание на пароходе “Иртыш”» отме­чено: «Рано утром на третий день к “Иртышу” без свистков подошел, будто подкрался, небольшой пароход “Ласточка”, поспешно сбросил груз, затем отвалил к “Александру Невскому”, ссадил дополнительную команду во главе с начальником речного боевого участка и сейчас же ушел обратно».

Какой груз «сбросила» «Ласточка» на палубу «Иртыша»? Сейчас известно — ценности Екатеринбургского государственного банка, выве­зенные на железнодорожную станцию Тавда недалеко от пристани Каратунка, где стояли посредине реки два колчаковских парохода.

22 августа «Александра Невского» отозвали на Тобол — сорвать огнем корабельных пушек переправу красных бойцов Мрачковского на правый берег реки. Еще через день им пришлось выдержать тяже­лый бой у Березовского Яра и у Иевлево. Здесь 51-й стрелковой диви­зии противостояли части Тобольской группы войск генерал-майора М.Е. Редько (в этой группе состояли 15-я Боткинская и 7-я Сибирская (25-й Тобольский, 26-й Тюменский, 27-й Верхотурский, 28-й Ялуторов­ский полки) дивизии, 1-й Сибирский казачий полк, отряд полковника Франка и Обь-Иртышская речная флотилия из пяти пароходов).

Ценный груз в трюме «Иртыша» придал уверенности заговорщикам. Не ночное нападение на часовых, не арест офицеров, не захват парохо­да — все это мифологизировано позднее по заказу Уральского областно­го комитета ВКП(б). Действовали проще, но тоже с риском для жизни: механик Ларькин спустился на лодке по течению от нижней пристани до села Тавдинского, занятого к тому времени 455-м полком 2-й бригады 51-й стрелковой дивизии, и предупредил красноармейцев о появлении в их расположении мятежного парохода.

Судовая команда держала такое давление пара, чтобы в любую ми­нуту двигатель мог работать на полный ход. Когда колчаковцы уснули, а часовые дремали на постах, на «Иртыше» выбрали якорь... На тавдинской пристани предупрежденные о заговоре красноармейцы молча пе­ребрались в предрассветном тумане на борт судна...

Не раскрывая перед речниками своего настоящего имени, Врон­ский-Водопьянов взял на себя командование пароходом.

Боестолкновения «Иртыша» с колчаковской флотилией на реке Тав­де, описанного со слов его «участников» писателем Бажовым, не было. Находившегося на «Александре Невском» начальника 1-го дивизиона Обь-Иртышской речной флотилии капитана 2-го ранга Гутана при появ­лении «Иртыша» ввели в заблуждение развевавшийся на судовой мачте Андреевский флаг и погоны на переодетых в белогвардейскую форму красноармейцах. Пароходы сблизились бортами... Затем абордаж, ко­роткая рукопашная схватка, допрос и расстрел.

Профессор Рощевский не зря сомневался в достоверности воспоми­наний участников тех событий. Изучив содержание приказов по 2-й бри­гаде и 51-й стрелковой дивизии, он правильно заключил, что «Александр Невский» не имел повреждений и находился «в плавучем состоянии».

Форсировав Тобол, красные в ночь на 4 сентября заняли Тобольск. Белые, собрав все силы, отбили город. Единственное настоящее речное сражение между красной и белой флотилиями произошло 14 сентября 1919 года на Иртыше в двадцати верстах к северу от Увата. «Александр Невский», переименованный в «Блюхера», а затем в «Карла Марк­са», встретился с двумя пароходами противника — «Алтаем» и «Мари­ей», был атакован и затонул вместе со своей частью золота из Екатерин­бургского государственного банка.

Судовой команде «Иртыша», ставшего «Водопьяновым» и «Спарта­ком», сообщили, что организатор восстания Водопьянов погиб от ковар­ной пули при захвате «Александра Невского» и похоронен в братской могиле в селе Иевлево вместе с погибшими при переправе через Тобол красноармейцами. Там же местные жители схоронили выловленные из реки тела расстрелянных на пароходах колчаковцев, включая капита­на 2-го ранга Гутана.

Вместо него начальником 1-го дивизиона Обь-Иртышской речной флотилии Колчак назначил старшего лейтенанта В.С. Макарова, сына знаменитого флотоводца вице-адмирала С.О. Макарова, погибшего в 1904 году в Порт-Артуре при подрыве на японских минах броненосца «Петропавловск»[12].

После сражения на Иртыше частям Тобольской группы генерала Редько сопутствовал успех: «Воткинцы нанесли Блюхеру сильное по­ражение и едва не захватили его самого. Он спасся от плена, убежав в лес». О захвате воткинцами Тобольска сохранилась записка казначея 59-го полка Воткинской дивизии военного чиновника Залкана: «...когда началось наступление, начальник дивизии полковник Юрьев отправил по реке Иртышу отряд на четырех пароходах с большим количеством пулеметов и с несколькими орудиями. Задача — высадиться в тылу вра­га. Отряд успешно выполнил задачу и атаковал встреченного противни­ка. У красных поднялась паника. Часть их сдалась, другие разбежались по лесам, и их оттуда вылавливали. Этим смелым маневром группе был обеспечен выход на реку Тобол и захват Тобольска. Берег реки к югу от города был очищен от противника до устья реки Тавды»[13].

Но еще в конце августа 1919 года, когда 51-я стрелковая дивизия Блюхера подступила к Тоболу, командующий 1-й Сибирской армией ге­нерал-лейтенант А.Н. Пепеляев объявил в Тобольске эвакуацию всех гражданских учреждений. Местом эвакуации был определен Сургут. По приказу начальника гарнизона — уполномоченного по охране госу­дарственного порядка и общественного спокойствия в Тобольске, Бе­резове, Сургуте и их уездах штабс-капитана (по другим данным — пол­ковника) Киселева на пароходы грузили в первую очередь «народные святыни и ценности отделений Государственного банка, казначейств и сберегательных касс».

Управляющие этими учреждениями Н.Г. Черняховский и А.И. Ива­нов направили в министерство финансов в Омск тревожную телеграм­му: «Приказано завтра, 27 августа, эвакуироваться в Сургут Тобольской губернии. Этот город находится на расстоянии 5 верст от пристани, сообщение на лодках, в которых придется перевозить массу ценностей, в том числе много звонкой монеты. Город представляет рыбачий посе­лок с 1100 чел. жителей, ни одного каменного здания; ценностей для бе­зопасного хранения сложить негде. Возможность быть оставленными со всеми ценностями, имуществом и служащими на пустынном берегу Оби, при военной охране всего 30 человек, вынуждает нас решительно доложить, что при опасных условиях возлагаемая законом ответствен­ность с нас должна быть снята, так как за сохранность находящихся в на­шем ведении ценностей и другого имущества мы поручиться не можем.

...Подтверждая невозможность и большую опасность во всех отно­шениях эвакуироваться в пустынный и голодный Сургут, с которым со­общение будет прервано через один месяц на всю зиму, настоятельней­ше ходатайствуем о принятии самых экстренных мер для направления всех учреждений Министерства финансов и частных кредитных учреж­дений на пароходе “Иван Корнилов” в Омск»[14].

В разгар этих событий 27 июля 1919 года в 11 часов вечера на зем­ском пароходе «Станкевич» из Тобольска в Саранпауль отправился местный этнограф, ботаник и почвовед Г.М. Садовников.

Многие накопленные им научные материалы исчезли. И судьба са­мого исследователя нашего края Садовникова пока неизвестна. Но югор­ский краевед В.К. Белобородов отыскал часть архива тобольского само­родка. Среди обнаруженных документов оказался «Дневник экспедиции по р. Сосьве, Ляпину, Сартынье, Манье и Щекурье 1919 года».

Известный тюменский издатель Ю.Л. Мандрика, опубликовавший этот дневник в своем региональном краеведческом журнале «Лукич» в августе 2000 года, считает, что Дмитриев-Садовников (он значился под двойной фамилией) в «экскурсии по Сосьве летом 1919 года не толь­ко “ловил бабочек, но и вел разведку”». Основанием для такого вывода наблюдательному Мандрике послужили полустертые от времени записи на некоторых страницах дневника о структуре воинских подразделений («взвод», «отд») и их количественный состав.

Дело даже не в зашифрованной специальной терминологии и не в том, на чьей, по выражению Мандрики, «стороне ботаник ловил ба­бочек», а в удивительном совпадении времени и места для «экскурсии». Натуралист Садовников не только изучал флору и фауну Березовского уезда, но и оценивал противоборствующие здесь силы. Он выбирал: дождаться красных или отступить с белыми. Но куда: с колчаковцами на северо-восток — в Томск или Омск? Или на северо-запад — через Урал на Печору, контролируемую Северной добровольческой армией гене­рала Е.К. Миллера? Когда на Восточном фронте колчаковцы оставили Тюмень и отступили к Тобольску, практически на всех участках Северно­го фронта белые предприняли ряд крупных наступательных операций и продвинулись к Вологде. Формировались добровольческие особые ударные отряды для действий на стратегических направлениях. И мно­гие тогда поверили в собственные силы белого Севера.

В общих коммуникациях Северного и Восточного фронтов Бере­зовский уезд Тобольской губернии также занимал важное место. Печора близко подходит к сибирским рекам — Северной Сосьве, а затем и Оби, и Иртышу. Зимой бесперебойно использовался Сибиряковский тракт. По этому тракту, длиной 184 версты, проложенному в 1887 году купцом Сибиряковым, в мирное время из Зауралья в Печорский край за зиму перевозилось до 150 тысяч пудов хлеба, оленьих шкур, пушнины, рыбы. Во время Гражданской войны хранимый в Ляпино хлеб (250 тысяч пу­дов) стал главной целью как для красных, так и для белых.

Это противостояние сторон принимало здесь экзотические формы.

Село Ляпино сейчас называется Саранпауль. Оно расположено на реке Ляпин, которая образуется слиянием рек Хулги и Щекурьи и впадает в Северную Сосьву. Здесь находилась Ляпинская волость северных манси Березовского уезда Тобольской губернии. В нача­ле XX века в ней проживали 1086 манси, 25 ханты, 415 коми-зырян, 156 ненцев и 42 русских. По Ляпину и его притокам располагались юрты (от устья вверх по течению): Рахтыньинские, Луски, Ломбовожские, Межипаульские, Харампаульские, Мункесские, Ясунтские, Щекурьинские и Маньинские. Юрты — названия селений и жилищ манси, ханты, селькупов. На старых картах почти все такие населен­ные пункты названы юртами. Позднее в селе Няксимволь родился мэр Москвы С.С. Собянин. Многие прежние поселения исчезли — их жгли и красные, и белые.

История ляпинского хлеба такова. В мае-июне 1918 года Северная продовольственная управа (Архангельск) вела через Москву перегово­ры с Временным Сибирским правительством (Омск) о закупке в Запад­ной Сибири 500 тысяч пудов хлеба для Русского Севера, в том числе Печорского уезда, где собственного хлеба вообще не было. Сибирские белогвардейцы продали Советской России хлеб в обмен на промыш­ленные товары (в основном сельскохозяйственную технику). Этот факт скрывался в новейшей отечественной истории. По идеологическим причинам невозможно было признать товарообмен между красными и белыми. Северный завоз 1918 года можно считать единственным внеклассовым рыночным предприятием Гражданской войны.

Из Архангельска в Омск для доставки хлеба на Север был коман­дирован кооператор Мартынов. В августе 1918 года четыре парохода, таща на буксире двенадцать барж, тянулись вниз по Иртышу. 17 августа хлебный караван прибыл в Тобольск.

Дальше речной маршрут на Тобольский Север возглавил местный купец Д.Н. Голев-Лебедев. Ему в исторических исследованиях о борь­бе за ляпинский хлеб даны самые отрицательные характеристики: «мироед, эксплуататор и паразит». Но югорский краевед Белобородов считает его предприимчивым, культурным коммерсантом и активным общественным деятелем: «Голев-Лебедев торговал хлебом, рыбой, со­лью, вином и другими бакалейными товарами. Его пароходы совершали регулярные рейсы в низовья Оби, способствуя снижению цен в низо­вом крае на предметы первой необходимости. В навигацию 1910 года моторный катер “Удалый” возил пассажиров от Тобольска до Абалака и обратно, а на пароходе “Решительный” устраивались гуляния по Тобо­лу и Иртышу, доход от которых шел в пользу общества попечения бед­ных. В Тобольске у купца был магазин и колбасная фабрика, получившая в том же 1910 году за свои изделия Гран-при и золотую медаль на Все­мирной выставке в Брюсселе. Голев-Лебедев хлопотал перед министром путей сообщения о строительстве железной дороги до Тобольска, воз­главлял местное отделение общества рыбоводства и рыболовства, был директором общественного тюремного комитета, и за свои старания и пожертвования по тюремному ведомству награжден серебряной меда­лью на Станиславской ленте»[15].

Вот он и довел хлебный караван до Березова. Оттуда часть хлеба, око­ло 250 тысяч пудов, была отправлена в Ляпино для дальнейшей транспор­тировки на Печору (остальные суда продолжали путь в Обдорск).

Для захвата Ляпино красные выбрали заброшенный волок через Аранец, так как сибирские белогвардейцы зорко охраняли Сибиряков­ский тракт. Аранец — глухая деревня в тридцать дворов, обитатели кото­рой жили охотой и рыбалкой.

Секретную экспедицию возглавил чекист Андрианов, комиссаром поехал Давыдов, взводами командовали Зарубин, Исаков, Сорвачев и Симаков. Под их началом было 123 бойца, вооруженных кроме винто­вок тремя пулеметами и скорострельной пушкой «Маклин».

Планировалось захватить Ляпино врасплох. 19 ноября 1918 года красный отряд двинулся к Уральским горам.

Шли восемьдесят дней, спали прямо на снегу, костры не разжига­ли, опасаясь, что заметят дым. Но все эти предосторожности оказались напрасными. Усть-щугорский крестьянин по прозвищу Матрос Мить по короткому Сибиряковскому тракту добрался до Ляпино и предупре­дил охрану хлебных амбаров о движении красного отряда (позднее крас­ные его расстреляли). Ляпинская дружина устроила на подходе к селу, в деревне Щекурье, засаду из 42 охотников.

Андрианов со взводом Исакова двигался в авангарде экспедиции. Они первыми попали под пули и были тяжело ранены. Командование отрядом принял на себя Зарубин, бывший унтер-офицер Преображен­ского гвардейского полка. По Щекурье, ориентируясь на церковь, крас­ные открыли артиллерийский и пулеметный огонь. Оставшись без пат­ронов, белые отступили к Обдорску.

27 ноября 1918 года красные вошли в Ляпино. В селе никого не было — все население, включая женщин и детей, бежало в лес.

Выходившая в Усть-Сысольске (сейчас Сыктывкар) газета «Зырян­ская жизнь» так писала о захвате Щекурьи: «Наши части заняли Щекурьинское, что в пяти верстах от Ляпина. При занятии ранены 6 товари­щей, в том числе командир коммунистического отряда тов. Андрианов и его помощник тов. Исаков. Убито 6 лошадей».

Красные превратили Ляпино в укрепрайон: выдолбили в мерзлой земле окопы, обложили их мешками с песком, вырубили деревья в сек­торе обстрела. В Щекурье осталась застава в пятнадцать штыков.

По Сибиряковскому тракту начали вывозить хлеб в Усть-Щугор. Вы­возка проходила трудно: местные лошади не ели овса, только сено и кору деревьев (особенно рябины), которых не хватало. Приходилось кормить животных их собственными экскрементами, подсушенными на кострах.

Всего красные вывезли из Ляпино 1976 пудов муки-сеянки, 6549 пу­дов овса и 3750 пудов пшеницы.

Белые тоже зря время не теряли. 30 ноября 1918 года отряд штабс-ка­питана Алашева в сорок штыков атаковал центр Печорского уезда — го­родок Усть-Цильму на Печоре. Тот день описывал очевидец: «Около 10 часов утра вблизи старообрядческой церкви раздались выстрелы, произведшие на крестьян суматоху. На улицах появились вооруженные винтовками, в малицах и тужурках люди, беспрестанно стрелявшие. Перед ними на коленях стоял мужик лет сорока, крестился на церковь и кричал: “Слава богу, власть законная, долгожданная, батюшки-офице­ры приехали!”»[16]

Началась запись добровольцев и мобилизация в Народную армию Печорского уезда. К середине декабря в ней насчитывалось до 160 шты­ков. В ее состав входили несколько партизан-одиночек, прозванных «охотниками за черепами». Сохранилось свидетельство, что один та­кой «охотник» уничтожил 60 красноармейцев, ставя на них капканы, как на зверя, и стреляя из засад.

Белогвардейский полковник Шапошников предложил командова­нию Северного фронта белых план наступления на захваченное крас­ными Ляпино: «...200 тыс. пудов хлеба и 30 тыс. пудов овса есть в Ляпино (за Уралом на восток от Усть-Цильмы в верховьях р. Сосьвы). Зимний тракт на Ляпино лежит через деревню Усть-Щугор (по Печоре) и дальше через Урал. Советская власть, дабы сохранить за собой это зерно, дер­жит в населенных пунктах по тракту и в самом Ляпино отряд 200—250 штыков, четыре пулемета и два полевых легких орудия. Поход на Ляпи­но имеет двоякую, на мой взгляд, заманчивую цель — возвращение зерна его собственникам, т.е. Печорскому уезду... и кроме того, установление связи с Сибирью по Оби через Тобольск, откуда, я полагаю, мы можем получить боевую поддержку».

Шапошников просил выделить ему для успешного наступления на Ляпино «...ядро в 60—80 человек сравнительно дисциплинированных, обученных солдат при 6 офицерах, 300 винтовок, 6 пулеметов, 2 орудия».

Еще раньше, 28 августа 1918 года, из Котласа в Усть-Сысольск для «установления революционного порядка» прибыл отряд ВЧК под командованием Мориса Мандельбаума. Думал ли он, профессио­нальный актер, ас 1914 года младший офицер австро-венгерской армии, воевавший против русских, что судьба занесет его далеко на Север? По­пав в плен в 1916 году, Мандельбаум во время Октябрьского переворо­та возглавил один из отрядов Красной гвардии. Лето 1918 года провел в боях на Волге и Каме против белочехов, тоже бывших военнопленных.

По описаниям очевидцев, Мандельбаум был высокого роста, худо­щавый, с небольшой черной бородкой. «Обличьем производил впечат­ление строгого военного человека, ходил в серо-зеленой английской шинели, френче, тоже чужого покроя, и галифе с кожей на сидячем ме­сте и коленках».

На пароходе «Доброжелатель» Мандельбаум во главе небольшо­го отряда (десять-двенадцать латышей, венгров, немцев) отправил­ся на Печору с заданием перейти Уральские горы, захватить Ляпино, а при возможности и весь бассейн Оби. На вооружении экспедиции кро­ме винтовок имелись скорострельная пушка 37-миллиметрового кали­бра и станковый пулемет. В первый же день пути на берегу деревни Озел Мандельбаум расстрелял своих первых жертв — трех женщин, причем одной из них было всего семнадцать лет. Поводом для расстрела послу­жил их отказ выдать лошадей для отряда.

В Троице-Стефановском Ульяновском монастыре Мандельбаум по­требовал оказать помощь, «...подчеркнув необыкновенно трудные ус­ловия военной экспедиции, не имевшей времени подготовить и взять с собой все необходимое для похода в далекие глухие чащобы Севера». После отказа настоятеля монастыря добровольно «помочь» красным Мандельбаум приказал произвести обыск. У монахов конфисковали свыше 40 тысяч рублей, двух коров, трех лошадей, десять пар обуви, пуд масла, хлеб, церковное вино, перины и подушки.

Имевшие дело с Мандельбаумом профессиональные военные счи­тали, что «он не знал никаких правильных понятий о военных действи­ях». Мнения о Мандельбауме среди рядовых красноармейцев, воевав­ших с ним, расходятся. Одни: «Мандельбаум был бездарным человеком и большим трусом. Личный состав его очень не уважал, не говоря уже о местном населении. Метод разговора — плеть и угроза расстрелом. Из трусости он носил с собой два нагана и три бомбы». Другие: «Ман­дельбаум в наших глазах был таким же авторитетом, как Чапаев пред своими бойцами». Третьи: «Подплывая на своем пароходе к селу, сперва обстреливал его из пушки, а потом уже высаживался на берег. Он так рассуждал: снаряд сам должен найти кулаков и отличить их от бедняков, а ему, Мандельбауму, до этого дела нет, так как все русские — свиньи».

Добравшись до Усть-Щугора, Мандельбаум сделался единовласт­ным «хозяином» огромного таежного края. Но тогда он в Ляпино не по­пал — вызвали в Москву в Реввоенсовет республики, где его встречали как «героя Печорской экспедиции». Вот почему вместо него в Ляпино отправились его помощники Андрианов и Исаков.

Обласканный самим председателем РВСР Троцким, Мандельбаум вернулся в уже захваченное красными Ляпино, и его возвращение сов­пало с наступлением белых.

В декабре 1918 года Сибирская армия Колчака предприняла мощ­ный натиск на противника — красная 3-я армия была разгромлена. Бе­лые захватили Пермь и двинулись на Глазов и Вятку.

В Зауралье, в районе Ляпино — Березов, колчаковцы сконцентри­ровали батальон князя Вяземского примерно в четыреста штыков. Для транспортных нужд мобилизовали пятьдесят ханты с оленьими упряжками.

20 декабря 1918 года белые атаковали на оленях красную заставу в деревне Щекурье и почти полностью ее уничтожили. Троим красно­армейцам удалось вырваться из окружения и бежать в Ляпино к Ман­дельбауму. «Герой Печорской экспедиции» планировал наступать на Бе­резов. Захват противником Щекурьи и Мункежских юрт (в сторону Ивделя) расстроил его планы. Он приказал Давыдову с конным отрядом в шестнадцать всадников осмотреть горный проход между Щекурьей и Ляпино, а Зарубину с главными силами провести разведку боем на реке Сычве у Мункежских юрт. В горах Давыдов попал в засаду и был убит «охотниками за черепами». Вернувшийся 22 декабря из разведрейда За­рубин выбил белых из Щекурьи, захватив в числе трофеев 28 винтовок, 10 дробовиков, 50 пар лыж, 50 оленьих нарт и 150 оленей с упряжью. По­павшие в плен шестнадцать белогвардейцев по приказу Мандельбаума были расстреляны. А сам «хозяин Печорского края» покинул Ляпино, забрав с собой пушку, которой дорожил больше, чем солдатами.

26 декабря, получив известие о боях за Ляпино и чувствуя надвига­ющуюся катастрофу на Печоре, член Реввоенсовета красной 6-й армии Орехов написал письмо Ленину, в котором просил о помощи. Вот это письмо с характерным подчеркиванием Ленина: «Положение фронта нашей VI армии сугубо неприятное; отступление III армии еще более ухудшает. В северо-восточной части нашей армии, т.е. в Печорском крае, уже за последнее время появились чехословаки под командой князя Вяземского, стремящегося к воссоединению Урала с Архангель­ском. Помешать же этому воссоединению мы абсолютно не можем... И если нам своевременно не дадут сил, то через несколько времени мы будем иметь перед собой сплошной фронт противника: Архангельск — Пермь — Урал и т.д.». Резолюция Ленина на письме: «Реввоенсовету для принятия мер ЭКСТРЕННО».

Красные спешили с вывозкой ляпинского хлеба. Для руководства этой операцией, а также для ревизии печорских отрядов Мандельбау­ма штаб красной 6-й армии направил бывшего унтер-офицера Комис­сарова, который доложил: «...Печорские отряды терпят всевозможные бедствия в смысле вооружения, снаряжения и продовольствия: табаком, чаем, сахаром. Нет хороших инструкторов, которые могли бы вести операции. Отчетности нет никакой: раздавались авансы в 30 тысяч ру­блей, но ни один оправдательный документ никуда не годится. Жители края находятся в ужасном состоянии. Во многом я вижу вину Мандель­баума, не умевшего поставить дело в крае и только пугавшего жителей битьем физиономий, не платившего красноармейцам ни копейки, так же, как и крестьянам за провоз хлеба и грузов».

Куда в таком случае исчезло награбленное Мандельбаумом золото, серебро и другие ценности: только в Усть-Цильме в уездном казначей­стве он захватил полмиллиона рублей? А где несколько сот тысяч руб­лей, дорогое снаряжение и технические средства, полученные им в Мос­кве от Реввоенсовета?

В январе 1919 года командир Северной группы Сибирской белой армии полковник Казагранди усилил в Ивделе, что на реке Лозьве, бата­льон князя Вяземского ротой чехословаков в 134 штыка.

Березов, опасаясь наступления Мандельбаума, слал отчаянные те­леграммы в Тобольск. В выходившей в Тобольске газете «Сибирский ли­сток» от 8 ноября 1918 года было опубликовано сообщение губернского комиссара Василия Пигнатти: «За последние дни в Тобольске стали цир­кулировать слухи о появлении в Березовском уезде отряда красногвар­дейцев, о занятии ими Обдорска и приближении его к Березову. Сооб­щаю, что... в Березовском уезде на расстоянии приблизительно 900 верст от Обдорска появилась с Урала шайка красногвардейцев, имеющая целью не выполнение какого-либо стратегического плана, а исключительно за­хват запасов казенного хлеба, находящегося от Обдорска также на весьма далеком расстоянии. Необходимые для ликвидации деятельности этой шайки меры приняты и несомненно с успехом будут осуществлены...»

По указанию Колчака в Тюмени был сформирован Северный экс­педиционный отряд, который возглавил подпоручик Лушников. 17 де­кабря часть этого отряда вышла из Тобольска на Север. В конце месяца им вослед в малицах, с нашитыми на них погонами, отправились доб­ровольцы из гимназистов под командованием подпоручика Туркова. Отряды соединились в селе Самаровском и через Березово добрались до села Сартыньского. По описанию очевидца, «...это село расположено на левом берегу Сосьвы, большей частью на увале до 2—3 саженей высо­той. Жилых домов (есть приличные) — до 30. Есть церковь, волостное правление, училище, хлебозапасный магазин, пороховой погреб, апте­ка. Церковь и школа — новые, крепкие здания, крытые железом. Кругом села преобладает хвойный лес...»

Разместившись в «приличных» домах, Лушников и Турков дожда­лись князя Вяземского (объединенные силы стали насчитывать более шестисот штыков) и в ночь на 16 января 1919 года атаковали Ляпино. Предварительно село подверглось обстрелу из бомбометов, а заслан­ные в тыл обороны разведчики забросали штаб красных ручными гра­натами. Возникла паника. Отряд Зарубина разбежался, потеряв в этом бою около шестидесяти человек. С криками «Ура!» белые вошли в Ля­пино. Бежавшие из села красные собрались в Щекурье. Зарубин при­нял решение отступить в Усть-Щугор, на Печору. Стоял лютый мороз. Большинство ляпинских красноармейцев были одеты легко, и во время 200-километрового отхода по Сибиряковскому тракту пятнадцать чело­век замерзли насмерть. Потери белых составляли шесть убитых и две­надцать раненых. Погибших перенаправили в Тобольск и похоронили. Среди них был Урсий Марсии, руководитель тобольской организации еврейской молодежи «Геховер».

В «Сибирском листке» от 26 января 1919 года начальник гарнизона Тобольска полковник Ермолаев сообщил: «Нашим славным Северным отрядом под командой подпоручика Лушникова после пятидневного сражения с боем взято село Саранпауль. Все находившиеся там крас­ноармейцы, свыше 200 человек, уничтожены, все вооружение красных и обоз в 60 лошадей нами захвачены...»

21 января остатки отряда Зарубина появились в Усть-Щугоре, выз­вав там переполох известием о наступлении белых из-за Урала. Мандель­баум приказал завалить лесом Сибиряковский тракт между местечками Катя Ель и Миша Бичевник (30 километров!). Напрасно бойцы убеждали «героя Печорской экспедиции» в бесполезности этой идеи зимой, ибо противник мог подойти к Усть-Щугору не только по дороге, но и по за­мерзшей реке. Упрямый Мандельбаум, размахивая наганом и бомбой, за­ставил красноармейцев в течение восьми дней завалить тракт деревья­ми. Хлебные запасы в Ляпино достались колчаковцам. Этот хлеб сыграл потом главную роль при сокрытии реликвий и ценностей Сибирского белого движения.

После взятия Перми в декабре 1918 года Северная группа войск Сибирской армии Колчака двигалась в северо-западном направлении, планируя соединиться с войсками Архангельской белой армии в районе Усть-Сысольска и по Печоре. На территории Соликамского и Чердынского уездов Пермской губернии оперировали части генерал-лейтенанта Пепеляева, в частности 25-й Тобольский стрелковый полк под командо­ванием полковника Бордзиловского.

12 января 1919 года командующий Печорским краем Мандельбаум получил приказ № 02 из штаба красной 6-й армии: «Продолжить оборо­ну края, обратив особое внимание на Чердынское направление».

В распоряжении Мандельбаума скопились значительные ценности: в Троицко-Печорске зимовал Печорский речной флот (восемь парохо­дов, паровые катера, баржи, буксиры), торговые склады и амбары были заполнены ляпинским хлебом. Здесь же находились эвакуированное чердынское уездное казначейство и грузы пушной экспедиции Ураль­ской области.

Под угрозой колчаковского вторжения красные решили вывезти на Вычегду хлеб и демонтированные двигатели пароходов. В конце ян­варя 1919 года в Троицко-Печорск прибыли до восьмисот подвод, на ко­торых начался вывоз хлеба. Местные жители всячески препятствовали хлебной эвакуации, нередко нагружая сани всяким хламом. Так созрел антибольшевистский заговор, который возглавил... председатель мест­ной ячейки РКП(б) И. Ф. Мельников.

Днем 4 февраля в Троицко-Печорске состоялся митинг протеста по случаю убийства в Германии Карла Либкнехта и Розы Люксембург, а вечером вспыхнуло восстание. Большая часть гарнизона примкнула к повстанцам, которые без потерь овладели селом.

Очевидцы так писали про восстание в Троицко-Печорске: «...За одну ночь мятежники арестовали около 120—200 человек. Большинство из них были помещены в холодные амбары при 35—40-градусном мо­розе, а затем после истязаний расстреляны. В числе погибших от рук мятежников — десятки беженцев из Чердыни... начальник Уральской продовольственной экспедиции Морозов и другие. Около 600 возчиков с подводами, следовавшие из вычегодских и сысольских волостей за ляпинским хлебом, оказались в белогвардейском плену...»

О массовых расстрелах на Печоре командующий Северным фрон­том белых Марушевский писал: «В этих глухих местах между Усть-Цильмой и примерно Чердынью революция потеряла уже давно свои поли­тические признаки и обратилась в борьбу по сведению счетов между отдельными деревнями и поселками. На почве одичалости и грубых нравов местного населения борьба эта сопровождалась приемами до­исторической эпохи. Одна часть населения зверски истребляла другую. Проруби на глубокой Печоре были завалены трупами до такой степени, что руки и ноги торчали из воды. Разобрать на месте, кто из воюющих был красный или белый, было почти невозможно. Отравленные ядом безначалия, группы этих людей дрались каждая против каждой, являя картины полной анархии в богатом и спокойном когда-то крае».

Почему люди превращались в зверей? Только из-за тяжелых при­родно-климатических условий Севера? Но крестьянские восстания кло­котали тогда в России повсеместно — на холодном севере и на знойном юге. При южном плодородии взаимное озверение сторон было таким же свирепым, как и в таежных дебрях. Сама мысль остаться без хлеба и дру­гого пропитания приводила нормальных крестьян в ужас и заставляла хвататься за ружья, за вилы...

7 февраля 1919 года в Троицко-Печорск под колокольный звон вступила полурота колчаковцев из состава 25-го Тобольского стрел­кового полка. Все население села высыпало встречать сибиряков. Местный учитель и бывший большевик А. С. Федоров преподнес бе­лым хлеб-соль.

Между тем в Усть-Шугоре Мандельбаум сдал командование красны­ми отрядами Комиссарову и Зарубину, а сам выехал через Ижму в Усть-Сысольск, а оттуда в Котлас. Там он заявил, что для наступления на Троицко-Печорск и повторный захват ляпинского хлеба ему необ­ходимы два аэроплана, четыре грузовика, два легковых автомобиля, 3 тысячи гранат, 20 тысяч патронов к станковым пулеметам «Максим», сто кавалерийских седел и столько же сабель, артиллерийские орудия системы «Маклин», двадцать телефонов и триста верст телефонного кабеля. С получением всего этого вооружения и снаряжения Мандель­баум брался за организацию контрудара по верховьям Печоры и похода за Урал — на Ляпино и Березов.

Идея похода за ляпинским хлебом и соединения с сибирскими бе­лыми войсками не оставляла и полковника Шапошникова, произведен­ного в генерал-майоры. В начале марта 1919 года он запросил коман­дование Архангельской белой армии о присылке в его распоряжение аэропланов «для разведывательных полетов на Ляпино и дальше на Бе­резов». Из Архангельска в штаб Шапошникова приехал военный летчик поручик Толстой с несколькими авиационными мотористами и лета­тельными аппаратами.

Оставшийся в Усть-Щугоре Зарубин 19 февраля приказал готовить­ся к наступлению на Подречье. По воспоминаниям бойцов, вечером на­кануне похода Зарубин был весел, жонглировал шашкой, говорил: «Би­лись мы с немцами, выдерживали газовые и танковые атаки, а с этими гадами, печорскими купцами, подавно справимся. Нам ли перед этими насекомыми трусить?»

На следующий день Зарубин с отрядом в 55 штыков выступил на Под­речье, оставив для защиты Усть-Щугора штабные команды и взвод крас­ноармейцев Мезенцева в 12 человек.

Но как только отряд с обозом вышел из села, мятежники устроили ему засаду. Навстречу красным был выслан под видом дровосека лазут­чик, который сообщил Зарубину, что белых в Подречье нет. Отряд без­боязненно стал втягиваться в село. Вдруг зазвонил колокол, и началась бешеная стрельба со всех сторон. Красные заметались. Их пулемет мол­чал — накануне весь спирт из его кожухов был выпит (его заливали туда на морозе вместо воды). Бомбометчики растерялись, и граната взорва­лась в стволе бомбомета. Зарубин бросился в атаку, крикнув: «Возвра­та в Щугор нет! В плен не сдаваться!» Пуля угодила ему в лоб. Остатки красного отряда, отстреливаясь, отошли к лесу и скрылись. В этом бою погиб 31 красноармеец, мятежники потеряли двоих.

Получив известие о разгроме отряда Зарубина, Мезенцев при­казал оставить Щугорье и отступить в Ижму. 3 марта белые вступили в Усть-Щугор, расстреляли оставшихся там советских работников, за­ставили местных крестьян расчистить от лесных завалов Сибиряков­ский тракт и выслали разведку в Ляпино.

6 марта Архангельск известил Шапошникова, что на Печору от­правлен экспедиционный отряд из «...130 отборных офицеров и солдат русской и союзной армии для дальнейшего следования в Сибирь. Цель отряда — связаться с войсками князя Вяземского и перебросить через Урал ляпинский хлеб для сплава его весной».

Находившиеся в районе Ижмы советские отряды под командова­нием Комиссарова получили 19 марта наименование Ижмо-Печорского полка. Но через десять дней в Ижму явился Мандельбаум, сместил Комис­сарова с командования полком и издал приказ об эвакуации из Печор­ского края: «Товарищи, время для нас ценно, и мы надеемся, что победы на всемирном фронте настолько значительны, что наш уход является временным по чисто военным соображениям... В гражданской войне, где масса еще не сознала своего долга, является врагом для строя советской власти. Ввиду этого, товарищи, те, которые знают свой долг, должны смотреть за тем, чтобы никто по пути следования не обижал бедняков, чтобы у них было доверие. Когда мы вернемся, пусть они знают, что мы были их защитниками и отстаивали их интересы, их несознательность, заброшенных на далекий север, ввиду создавшегося продовольственно­го кризиса заставляет нас уходить. Пусть не гаснет в сердцах ваших пла­мя революции и ответит на каждое нападение своему врагу сознательно и бодро» (стиль и орфография документа сохранены. — А. П.)[17].

30 марта 1919 года Ижмо-Печорский полк начал отступление. У населения было реквизировано 3 тысячи подвод (!). Огромный обоз вез полковое имущество, продовольствие и награбленные у печорцев вещи. Очевидец вспоминал: «Когда Мандельбаум отступал под напо­ром белых, за ним шло множество подвод, нагруженных великолепны­ми малицами, совиками, пимами, шелковыми и бархатными одежда­ми, швейными машинками, граммофонами, никелевыми самоварами и прочими предметами роскоши и цивилизации, проникшими в этот почти первобытный край».

Документы некогда секретного фонда 1316 Национального архива Республики Коми свидетельствуют: не было на Печоре ни одной деревни, где бы красноармейцы не произвели реквизиций и конфискаций, а по­просту грабежа в свою пользу. У населения забиралось все — начиная от ло­жек и вилок, кончая коврами и лошадьми. Непокорных расстреливали. Вышестоящие военные и партийные власти прекрасно знали о творимых Мандельбаумом беззакониях, о том, что «его армия деморализована и вместо сознательной революционной борьбы занимается бесчинства­ми, доходящими до открытого грабежа мирного населения». Мандель­баум, «имея при себе молодую и красивую жену, кое-что открыто отби­рал для нее, пользуясь своим служебным положением».

1 мая Мандельбаума арестовали. «По приезде в Усть-Усольск его за­ключили под стражу. Обыск и опись производили сотрудники политот­дела в присутствии жены. Найдена масса золота царской чеканки и раз­ных изделий из золота. Кроме того, большое количество шелковых тканей и дорогих мехов...»

Однако «когда Мандельбаума арестовали, то красноармейцы стали требовать, чтобы его освободили и чтобы он продолжал быть команди­ром». Некоторые его защитники предлагали уже тогда назвать именем Мандельбаума «улицы в наших городах и селах» (что и было потом сде­лано. — А. П.).

Эти и другие похожие отзывы о «герое Печорской экспедиции» Мандельбауме свидетельствуют, что он и подобные ему красные коман­диры своими действиями выражали настроения немалой части обни­щавшего и озлобленного населения. И сейчас, по прошествии почти ста лет, есть люди, которые считают, что в условиях гражданской войны (оказания интернациональной помощи, восстановления конституцион­ного порядка, принуждения к миру, антитеррористических операций) можно и нужно действовать так, как действовал Мандельбаум. Не счита­ясь ни с законом, ни с моралью.

Мандельбаума под конвоем этапировали в Вологду. Его дело в но­ябре 1919 года рассмотрел ревтрибунал Западного фронта (Северный фронт был уже ликвидирован). Учитывая постановление ВЦИК об ам­нистии ко второй годовщине Октябрьской революции и плохое владе­ние русским языком, Мандельбаума приговорили к пяти годам тюрем­ного заключения (условно).

Он остался на военной службе, был агитатором-организатором по­литотдела Запасной армии в Казани. В 1920 году назначен комиссаром 132-го полка 15-й стрелковой дивизии на Южном фронте — воевал на зна­менитом Каховском плацдарме, затем в Северной Таврии, участвовал в переходе через Сиваш и взятии Турецкого вала, в захвате Ишуньских укреплений, а потом и всего Крыма.

Сослуживцы по полку рассказывали, что Мандельбаум «был комис­саром смелым, боевым, очень неплохим организатором... Не любил ны­тиков, просто презирал любителей выпить» и, что особенно примеча­тельно, «вел очень крепкую борьбу против всякого вида мародерства».

Как «самого преданного делу революции», Политуправление Крас­ной армии направило Мандельбаума 25 декабря 1920 года «в распоряже­ние ЦК РКП(б)». Есть данные, что он использовался в подпольной рево­люционной работе в Австрии и Германии и дожил до 70-х годов XX века.

Между тем историки задаются вопросом: почему при благоприят­ном для белых развитии событий в Печорском уезде князь Вяземский, укрепившийся в Ляпино, не подавал признаков жизни и ни разу не ата­ковал красный Усть-Щугор со стороны Березовского уезда? Неужели его останавливал 30-километровый лесной завал на Сибиряковском трак­те (его можно было бы обойти) или пугала красноармейская застава в 26 штыков в местечке Катя Ель?

Есть мнение, что князь Вяземский серьезно увлекся... 30-летней женой тобольского пароходчика Голева-Лебедева, по описаниям оче­видцев, «женщиной невиданной красоты и очарования». Она сопро­вождала мужа в «хлебном» рейсе до Обдорска (там у них был дом), но зимовали они в селе Сартыньском, где тоже имелся собственный «приличный» дом. В этом доме в компании красавицы и проводил вре­мя князь Вяземский после разгрома красных в Ляпино. Только через два месяца он вырвался из жарких объятий тобольчанки, чтобы официаль­но засвидетельствовать соединение Северного и Восточного фронтов белых — единственный подобного рода случай в истории Гражданской войны в России.

24 марта 1919 года в Усть-Цильме прошли переговоры между ге­нерал-майором Шапошниковым, князем Вяземским, представителем Временного правительства Северной области Романовым и союзными офицерами. Решили, что верхнепечорские волости подпадают под юрис­дикцию Омского правительства. Архангельская и Сибирская армии на уровне от командующих до командиров полков обменялись привет­ственными телеграммами и поздравлениями по случаю встречи фронтов.

4 апреля в адрес Шапошникова пришла телеграмма начальника Северного отряда Сибирской армии и командира 25-го Тобольского полка полковника Бордзиловского: «Я, офицеры и стрелки... просим принять наши поздравления по случаю соединения сибирских войск с архангельцами для совместной борьбы для блага нашей дорогой Роди­ны — России». Офицерский состав этого полка отправил в редакцию ар­хангельской газеты «Вестник Временного правительства» приветствие северным защитникам Белого дела «с пожеланиями боевых успехов, скорого свидания и возможности крепкого рукопожатия у Кремлевских ворот». Командир 1-го Средне-Сибирского корпуса генерал-лейтенант Пепеляев направил в Усть-Цильму телеграмму: «Генералу Шапошникову. Приветствую Вас, Ваше превосходительство, и Ваши храбрые части, бо­рющиеся за воссоздание нашей великой Родины. Сибиряки шлют сер­дечный привет архангельцам». Командующий 1-й Сибирской армией ге­нерал-лейтенант Гайда в своей телеграмме на имя Марушевского писал: «Все офицеры и солдаты Сибирской армии рады, что Сибирская армия имела возможность первой установить братское общение с доблестны­ми отрядами архангельских войск». Командующий Северным фронтом белых Марушевский — в ответ: «Приветствую в Вашем лице доблестных братьев — сибирцев. В успехе не сомневаюсь. Прошу верить моему горя­чему желанию вести работу не только в связи, но и с полным подчинени­ем наших операций операциям сибиряков».

В обстановке такого ликования князь Вяземский возвратился в Сартынское к своей подруге. Пока он пребывал в любовных утехах, его бойцы «...распродавали свою военную добычу — награбленные боль­шевиками у местных жителей вещи: зырянские сарафаны, швейные ма­шины и прочее. Передавали, что сестра милосердия из белого отряда стянула на земской квартире двух соболей, которые позже у ней были, однако, отобраны».

С началом весенней распутицы полковник Бордзиловский запро­сил у Архангельска под хлебный поход в Ляпино значительное воору­жение: «Автомобили на тракт Усть-Щугор желательно иметь типа танк... орудия, бомбометы, медикаменты, 50 дюжин фотографических пласти­нок....» В июне 1919 года из Архангельска в Усть-Цильму прибыл первый «малый» транспорт с оружием для колчаковцев.

15 апреля Временное правительство Северной области признало власть Верховного правителя России Колчака. В Омск была делегиро­вана депутация князя И. А. Куракина для представительства. В составе делегации ехали генерал-майор Кислицын, барон Тизенгаузен и... князь Вяземский (за новым назначением).

Усть-Цильма стала важной перевалочной базой на пути из Архан­гельска в Омск и обратно. Весной и летом 1919 года через этот центр Печорского уезда проехало множество самых различных делегаций и воинских частей на Северный и Восточный фронты. В Усть-Цильме был устроен обменный пункт северных и сибирских денег (временные белогвардейские правительства выпускали собственные деньги).

В конце июля на лесозаводе «Стелла Полларс» в низовьях Печоры разместилась Британская миссия (или английская база) со значитель­ным количеством интендантского имущества. Миссия поставляла бе­логвардейцам обмундирование, продовольствие, медикаменты и ору­жие, включая автомобили «типа танк».

При Омском правительстве был создан Комитет Северного морско­го пути, в состав которого вошли опытные моряки-полярники во главе с генерал-майором корпуса гидрографов А. В. Поповым. Начальником речного каравана судов Карской экспедиции был назначен полковник Д. Ф. Котельников (впоследствии известный советский географ и ги­дрограф — его именем назван остров в Карском море).

В июле из Омска через Тобольск и Березово на паровой шхуне «Мария» экспедиция отправилась в Обдорск для обследования фарва­тера в Обской губе и изыскания удобного места для перевалки грузов с морских судов на речные. 28 августа ученые прибыли в бухту Находка (на западном побережье Обской губы) и оценили ее как вполне удобную для организации перегрузочных работ.

Вторая и основная часть Карской экспедиции снаряжалась в Архан­гельске. Морской караван судов (около десяти единиц) возглавил выда­ющийся полярный исследователь капитан 1-го ранга Б. А. Вилькицкий. Кроме 100 тысяч пудов различных военных грузов к Колчаку отправили трех генералов и около ста офицеров. Армия Колчака всегда испыты­вала недостаток в офицерских кадрах, в то время как в Архангельске скопилось много офицеров и даже генералов, для которых не хватало вакансий в войсках Северного фронта. Военный диктатор Северной об­ласти генерал-лейтенант Миллер писал: «Сибирская армия переживает кризис вследствие недостатка кадров, оружия, обмундирования и вся­кого снабжения техническими средствами. Единственная возможность быстро доставлять в Сибирь все необходимое — это переслать с поляр­ной экспедицией».

Среди откомандированных в Сибирь офицеров находилась пору­чик Мария Бочкарева. После Февральской революции 1917 года ее имя гремело в России.

На допросе в апреле 1920 года в особом отделе ВЧК при красной 5-й армии в Красноярске она рассказала о своей жизни и военной службе: «...27 июня 1917 года в Петрограде в Исаакиевском соборе главнокоман­дующий генерал Корнилов в присутствии Керенского и других членов Временного правительства вручил мне знамя женского ударного бата­льона смерти и произвел меня в прапорщики. 1 июля 1917 года после молебна я со своим батальоном отправилась на фронт в Молодечно, где нас прикомандировали к 1-му Сибирскому корпусу... После неудачных боев на фронте мой женский батальон вместе с юнкерами защищал в Петрограде Зимний дворец...»

Потом она возвратилась на родину, в Томск, к мужу, но не выдержа­ла забвения и провинциальной обыденности, выехала через Владиво­сток в США, где ее встречали как героиню мировой войны восторжен­ные американцы и их президент Вильсон. В Англии ее принял король. Бочкарева вновь почувствовала себя спасительницей России: «...боль­шевиков я считала своими врагами и врагами Родины». Так новоявлен­ная Жанна д'Арк оказалась в Архангельске.

Командующий Северным фронтом генерал-лейтенант Марушев­ский вспоминал: «Г-жа Бочкарева явилась ко мне в офицерских погонах и в форме кавказского образца. Ее сопровождал рослый бравый офи­цер, которого она представила мне как адъютанта. Нечего и говорить, что результатом этого визита был мой приказ о немедленном снятии военной формы с этой женщины и о назначении ее адъютанта в одну из рот в Пинече».

Неизвестно, подчинился ли этому приказу «рослый бравый офи­цер-адъютант», но Бочкарева, судя по ее показаниям, в июле 1919 года узнала из газет, что в Сибирь собирается экспедиция: «Она доставит для армии Колчака пулеметы, снаряды, обмундирование. Капитан экспедиции — морской офицер Савицкий (так в протоколе допроса. — А. П.). 10 августа 1919 года я с экспедицией капитана Савицкого покину­ла Архангельск на пароходе “Колгуев”, помимо которого было еще семь пароходов. До устья Оби я пробыла в пути месяц с тремя днями. На устье Оби прошла выгрузка из пароходов экспедиции Савицкого на баржи полковника Котельникова оружия, обмундирования и снарядов. Здесь я пробыла две недели. Потом отправилась с экспедицией Котельникова на Тобольск. Когда экспедиция прибыла в город Березов, Котельников получил телеграмму, что Тобольск взят советскими войсками. Котель­никову было приказано половину экспедиции направить в Красноярск и половину — на Томск. Я поплыла на Томск. Прожила в Томске неде­лю и поехала в Омск. Там 10 ноября встретилась с Колчаком. Колчак предложил мне сформировать добровольческий женский санитарный отряд. Дал распоряжение выдать на формирование отряда 200 тыс. ру­блей. На довольствие мой отряд был зачислен к добровольческой дру­жине Святого Креста и Зеленого знамени[18].

14 ноября я на подводах поехала в Новониколаевск. Потом верну­лась в Томск. Когда в Томск пришла советская власть, я явилась к комен­данту, сдала ему револьвер и сказала, кто я и что делала у белых. На Рож­дество в 2 часа ночи я была арестована, посажена в томскую тюрьму, позже меня перевели в Красноярск... От Николая II мной получено за боевое отличие 4 степеней Георгиевские кресты и три медали: две се­ребряные и золотая “За усердие”. За формирование женского ударного батальона смерти 1917 года была произведена в прапорщики, позже — за боевое отличие на фронте — в подпоручики, а за оборону боевого участка на фронте — в поручики...»

Морская и речная «экскурсия» закончилась для нее резолюцией че­кистов Павлуновского и Шимановского: «Бочкареву Марию Леонтьев­ну расстрелять. 15 мая 1920 года».

На речных судах Котельникова в устье Оби было доставлено около 500 тысяч пудов хлеба урожая 1919 года. Сюда же с уральских заводов привезли 28 тысяч пудов меди. Все это перегрузили на морские суда для доставки в Англию: оружие и амуницию Антанта поставляла сибир­ской контрреволюции не бесплатно.

Разгрузка судов в бухте Находка проходила медленно. Погода пор­тилась. Англичане нервничали. Сообщения об активизации красных войск на Тобольском направлении ускорили перегрузочный процесс. 20 сентября речной караван отправился вверх по Оби. Морские суда повернули обратно в Архангельск и благополучно прибыли туда уже 28 сентября. 21 октября Котельников доложил Колчаку о завершении экспедиции. Но часть речных судов из-за раннего ледостава и эвакуаци­онной неразберихи застряла на Оби возле села Тундрино Сургутского уезда и была разграблена красными партизанами.

Главным транспортным средством на севере оставалась лошадь с подводой. После соединения белых фронтов из Усть-Цильмы за Урал был отправлен огромный обоз из 527 подвод за ляпинским хлебом. 10 апреля 1919 года Печорская уездная земская управа телеграфирова­ла в Омск (уезд перешел в его подчинение): «В Печорском уезде хлеба совсем нет... От голода умерли сотни человек. Ели кошек, собак... Ляпинский хлеб — единственная надежда. Просим не препятствовать в от­пуске хлеба на Печору...»

30 апреля из Ляпино доносили, что из 527 подвод до места назначе­ния доехали только около 200, поскольку «дожди испортили щугорскую дорогу». На Печору белые доставили лишь 3 тысячи пудов ляпинской пшеницы. Для размола этого зерна в Усть-Щугоре на средства печорско­го земства построили мельницу.

Тогда же Печора обратилась за помощью в Архангельск и получила на пароходах около 250 тысяч пудов муки. Но голод продолжался. Поэто­му ждали первых холодов, чтобы продолжить доставку хлеба из Ляпино.

Однако в мае 1919 года красная 3-я армия, получив значительное пополнение, начала контрнаступление на Восточном фронте. Колча­ковцы сумели взять город Глазов, но это был их последний успех на Се­веро-Западном направлении. Сибирская белая армия стала отходить за Урал. Находившийся в Троицко-Печорске Отдельный Сибирский Печорский полк белых получил приказ эвакуироваться по Сибиряков­скому тракту в Ляпино. 4 июля командир этого полка капитан Атавин сообщил генерал-майору Шапошникову: «Вследствие создавшейся об­становки на фронте мне с полком приказано выступить из Троицкого через Ляпино на соединение с Северным отрядом. Начальник Северно­го отряда приказал вам продолжать получение боевых запасов в Архан­гельске, организовав доставку грузов морским путем через Обь и на оле­нях в Обдорск».

Как вспоминали современники, уход колчаковцев из Печорского уезда был «совершенно внезапным». 6 июля Шапошников информи­ровал Архангельск: «Причины отхода полка неизвестны». 11 июля ар­хангельское командование ответило: «Передайте, не медля ни минуты, капитану Атавину, что удержание им района Щугор — Ляпино крайне не­обходимо». Но попытки удержать колчаковцев не увенчались успехом, и их позиции заняли части архангельской армии.

Эти события совпали с началом эвакуации войск Антанты с севера России. Планировалось уже к октябрю вывести в Европу все военное имущество и живую силу, в том числе и Северную добровольческую армию. 2 августа 1919 года генерал Миллер телеграммой на имя ге­нерала Н.Н. Юденича делился планами продолжения борьбы с боль­шевиками на Севере после ухода союзников: «По малочисленности и нравственному состоянию войск после ухода англичан держать ны­нешний фронт не представляется возможным: с потерей веры солдат в то, что мы сильнее большевиков и что своими силами можем хотя бы отстоять ныне занимаемую территорию, сразу возникает большое де­зертирство для непосредственного спасения своего деревенского имущества. Перед правительством дилемма: или оставаться с офицер­ством и оставшимися верными долгу солдатами до крайнего истоще­ния, в конце концов, в самом Архангельске, или заблаговременно от­казаться от борьбы с большевиками в Северной области и перевести весь офицерский, до 9000 человек, и здоровый солдатский элемент, а также военное имущество на другой фронт, к Деникину, или даже, может быть, в Сибирь. Что выгоднее в общих целях? Я полагаю, если есть твердая уверенность, что власть большевиков будет сломлена до наступления зимы наступлением вашим, адмирала Колчака и Дени­кина и вследствие внутреннего разложения, то нам нужно оставаться здесь до последнего, дабы не дать им даром в последнюю минуту мо­ральный успех, могущий благоприятно повлиять на действия на реша­ющих фронтах».

Проводившееся в августе 1919 года в Архангельске земско-город­ское собрание высказалось за продолжение войны с большевиками на Севере, опираясь на собственные силы.

Последние корабли союзников оставили Архангельск 27 сентября 1919 года. Эвакуация войск Антанты сопровождалась массовым унич­тожением военного имущества: сжигались аэропланы, портились бро­непоезда и орудия, взрывались тонны зарядов и патронов. Десятки машин (в том числе «типа танк») были утоплены в реках и в море. Объ­ясняя причины этого уничтожения, представители Антанты заявили, что не собираются вооружать Красную армию. По их мнению, падение Северной области было только вопросом времени.

К такому же выводу пришел и путешествовавший по рекам Сосьве, Ляпин, Сартынье, Манье и Щекурье натуралист и разведчик Садовни­ков. К «экскурсии» на Сосьву его, скорее всего, подвигнул председатель Тобольского губернского земского собрания Пигнатти. Наблюдатели удивлялись странной, на их взгляд, политической пассивности Пигнат­ти. Действительно, в истории края он известен больше как краевед и ор­ганизатор музейного дела.

В «Дневнике...» Садовникова отмечено: «“Станкевич” шел в Са­ранпауль. В нем нам (экспедиция из четырех человек) губернским зем­ством были предоставлены бесплатно места первого класса и провоз грузов». Значит, к финансированию «экспедиции» Пигнатти имел самое непосредственное отношение. Считавшийся социалистом, частный по­веренный (адвокат) Пигнатти понимал: белым не удержать Тобольск; предстоит очередная смена власти. Военную диктатуру адмирала Кол­чака сменит «военный коммунизм» Ленина — Троцкого. Как говорится, хрен редьки не слаще. А у однопартийца Чайковского, председателя Временного правительства Северной области, с которым Пигнатти состоял в переписке, можно было рассчитывать на радушный прием и на престижную чиновничью должность.

Не остался в стороне от организации «экспедиции» и военный комендант Тобольска штабс-капитан Киселев. В сферу его полномо­чий командующий 1-й Сибирской армией генерал-лейтенант Пепе­ляев включил Березовский уезд. Киселев уже прикидывал маршруты речных эвакуационных потоков, и его волновала сохранность укры­тых в церковных кладовых Тобольска ценностей Сибирского белого движения. Поэтому военного коменданта Тобольска и уездов интере­совало состояние коммуникаций, уровень воды в реках, температура воздуха, возможности обороны войск Архангельского правительства, настроение местного населения... В дневнике натуралиста-разведчика есть ответы на все эти вопросы.

«Пассажиров было много, — отметил Садовников, — особенно в III и II классах. С нами в первом классе ехали остяко-самоедский князь В. И. Тай­шин, возвращающийся с губернского земского собрания, его толмач и Н. Кислицкий, вновь назначенный начальник березовской милиции...»

29 июня Садовников был в Самарово, а через день — в Березове: «Березов весь высыпал встречать пароход. Пришла и администрация: управляющий уездом Берянинко, Ямзин, секретарь управляющего и др. Здесь мы узнали, что пароход по причине мелководья не пой­дет в Саранпауль, а дойдет лишь до Сартынья, находящейся верстах в 250 от Саранпауля. Дальше поедем в каюках (больших крытых лод­ках) за паровым земским катером. В Березове — тишина, потому ли, что народ на пристани, или потому что тишина — особенность глухих городов Севера...»

Местные жители рассказали натуралисту-разведчику «...о боях бе­логвардейцев с красными в Саранпауле, ...что на Печоре сильный голод, мрут люди. Оставшиеся в живых постепенно переходят в Тобольскую гу­бернию на Ляпин».

7 июля в Саранпауле сам увидел: «Много беженцев. Перед нами пришла партия человек в 50. Они много вытерпели дорогой: взявшиеся вести их проводники сбежали, оставив их на произвол судьбы. Через болота, речки и горы они на десятый день пришли в Саранпауль. Шли голодные: за Уралом, на Печоре нет хлеба; взятых ими запасов хвати­ло ненадолго, дорогой питались пучками (травянистые растения); пос­ледние три дня голодали; дорогою встретили самоедский чум, купили у них оленей и слегка оправились от голода. В Саранпауль едва пришли, схоронив дорогою умершую от голода старуху. Часть беженцев гибла до­рогою от голода; иные доходят как тени, оборванные, голодные... Отле­жавшись и подкрепившись, ходят по миру Христа ради...»

Было бы странным отсутствие интереса Садовникова к запасам хра­нившегося в Саранпауле ляпинского хлеба. Но хитрые зыряне сообщи­ли ему неверные сведения, увеличив более чем вдвое размеры вывезен­ных красными за Урал муки и зерна.

14 июля Садовников встретил отступивший из Троицко-Печорска по Сибиряковскому тракту Отдельный Сибирский Печорский полк: «Пришли лишь 200 человек, остальные зыряне не пошли и не отпу­скали этот отряд, состоящий исключительно из русских; зыряне были местные; они решили защищаться до последней возможности, если сюда наступят большевики. Утром пришли и остальные из отряда, уставшие, измученные, но веселые. Шли 16 дней; недостатку в прови­анте и в др., например, табаке не было. В отряде до 40 лошадей, мно­го проводников-зырян. Мы пригласили к себе двух офицеров (Смир­нов, родом из Тобольска, др. не помню), напоили чаем и угостили вином, да еще и на отряд четверть, чему все несказанно были рады. Офицеры угостили нас папиросами, дали папиросной бумаги и 1/4 хо­рошего табаку...»

Садовников умел расположить к себе собеседников: «По их сведе­ниям, дела на фронте направляются. Приказ об отступлении им был дан уже давно, не было необходимости отступать, но приходилось повино­ваться... В Березов уже послан нарочный за пароходом (отряд следовал на Березов)».

21 июня офицеры и солдаты еще ждали пароход: новые знакомства, встречи, впечатления. «Вечером заходили Канцельмахер и еще не­сколько офицеров — все из пулеметной команды. Разговаривали дол­го. В Березов поехали за пароходом помощник командира полка капи­тан Полуянов и прапорщик Шерман; с ними двое солдат... Отношение местного зырянского населения к отряду — чисто грабительское: дерут втридорога за всякую малость; были случаи, что за банный веник брали по рублю, молоко достают с трудом, несмотря на то, что отряд дисци­плинирован, солдаты вежливы...»

Садовников не успел передать свои сведения о «затерянном мире» и его обитателях ни Пигнатти, ни Киселеву. Организаторы его «экскур­сии» не предполагали, что отход колчаковцев на восток превратится в бегство.

Возвращаясь из леса, Садовников и его спутники встретили 15 ав­густа «...на правом берегу реки Ляпин несколько семей зырян. От них узнали, что война идет с прежним ожесточением, что большевиками взяты Екатеринбург и Тюмень, а бои идут на Тоболе, что из-за Урала, из Архангельска прибыли проездом в Омск по Аранецкой дороге пред­ставители Архангельского правительства, что по Оби приостановлено пассажирское движение, пароходы мобилизованы для военной надоб­ности, и многое другое...»

Настроение у Садовникова портилось — заметно по тональности дневниковых записей: «Насчет войны передают нерадостные вещи: гово­рят, что красные чуть ли не заняли уже Тобольск; говорят о необходимос­ти опять, как и зимою, прятать имущество по лесам и спасаться самим».

В дневнике появились строки, не относящиеся ни к научной, ни к разведывательной деятельности: «Мне было тепло, несмотря на легкую блузу и полумокрый брезентовый плащ: не догорала ли это жизнь, испуская последнюю накопившуюся в теле теплоту?»

Между тем газета «Тобольский стрелок» сообщила: «Днем 11 ок­тября 1919 года высокий гость — Верховный правитель и Верховный главнокомандующий осмотрел г. Тобольск. В Кафедральном соборе его приветствовал преосвященный Иринарх, епископ Березовский. В сво­ей речи он отметил, что свет должен восторжествовать над тьмою и ги­бель большевизма неизбежна, что наша народная армия под мудрым руководством своего Верховного вождя свергнет большевистское иго в России. Преосвященный благословил иконой Тобольской божьей ма­тери, после чего был отслужен краткий молебен, и Верховный прави­тель осмотрел собор и могилу преосвященного Гермогена. Из собора он направился в покои преосвященного, а потом побывал в музее. Из музея последовал к памятнику Ермака. Верховного правителя сопровождали высшие военные лица и представитель городского самоуправления».

Через двенадцать лет на допросе в ОГПУ епископ Иринарх при­знался: «Когда я был епископом Тобольским и Березовским в 1919 году, в Тобольск приезжал Верховный правитель России адмирал Колчак с генералом Пепеляевым — начальником обороны — и двумя адъютанта­ми. Они присутствовали на молебне, который я совершил с собранным духовенством у мощей Иоанна Тобольского. В конце молебна дьякон Алерский или Лопатин провозгласили “многие лета” Верховному пра­вителю. После окончания молебна я пригласил Колчака с его сопрово­ждающими на стакан чая. За чаем Колчак посоветовал вывезти святыни и ценности и самому уехать из Тобольска. ...Серебряную раку из-под мо­щей Иоанна Тобольского настоятель кафедрального собора протоирей Владимир Хлынов вывез вместе с другими святынями и ценностями по моему предложению... Первоначально я колебался, как поступить с мощами, но после опроса верующих и узнав от двух монахов из Верхо­турья, что там мощи Симеона Верхотурского спрятаны на месте, а выве­зена одна рака, также поступил и я. Ночью я, Иринарх, Хлынов, дьякон Лопатин и старый соборный (ныне умерший) закопали мощи Иоанна Тобольского под кафедральным собором...»

Проходивший по одному с Иринархом «поповско-повстанческому делу» №8654 56-летний В. А. Хлынов, окончивший в 1901 году духовную семинарию и служивший перед арестом настоятелем Ильинской церкви в Тюмени, подтвердил показания Иринарха, но дальше уперся: «...сопро­вождал святыни, среди которых были иконы Абалакской и Тобольской божьей матери, серебряно-вызолоченную раку из-под мощей Иоанна Тобольского и другие ценности, в их числе и принадлежавшие царской семье, по рекам Иртышу и Оби на пароходе только до села Тундрино Сур­гутского уезда. Дальше в Сибирь отступал в отряде коменданта Тоболь­ска Киселева, церковных святынь и ценностей в двух больших и четырех маленьких ящиках с нами уже не было, где они могут быть, не знаю...» Сколько с ним следователи ОГПУ ни бились, одно твердил: «Не знаю».

Когда 21 октября 1919 года части 51-й стрелковой дивизии Блюхера вновь заняли Тобольск, то, продвинувшись по берегу Иртыша до села Бронниково, не стали развивать дальше наступление на север и пресле­довать уходившие в сторону Томска белые пароходы.

В первые дни отступления погода стояла теплая и веселое настроение не покидало отступавших: на каждом пароходе и барже слышались песни, звуки пляски, гармонь. На что они надеялись? На необъятные сибирские просторы, на союзников, но больше всего на извечное русское «авось».

Через неделю картина переменилась. С наступлением заморозков одетые по-летнему солдаты стихли и стали кутаться в рогожи, одеяла, половики. Отход перемешал все тылы, централизованная система снаб­жения сломалась. Армия перешла на существование за счет эвакуаци­онных запасов хлеба и масла, а также массовых бесконтрольных рек­визиций у населения прибрежной полосы. Спасаясь от колчаковской мобилизации, мужчины призывного возраста скрывались в лесах.


Партизаны «затерянного мира»
В истории нашего края считалось, что оставленную на фланге и в тылу красных войск территорию Тобольского, Березовского и Сур­гутского уездов — задворки Гражданской войны — контролировали пар­тизаны. Их участие в борьбе против белогвардейцев и интервентов, особенно в Восточной Сибири и Приморье, имело для большевиков ре­шающее значение.

Организовав по собственной инициативе крупные военные отряды и даже целые армии в тылу противника, эта сила обеспечила быстрый успех Красной армии. Они помогли укрепиться советской власти на от­воеванной территории. При их поддержке были ликвидированы остатки вооруженных белогвардейских отрядов, рассеявшихся по всей Сибири, подавлены повстанческие выступления крестьян против продразверстки.

Услуги своих союзников новый режим оценил достойно: их ко­мандиры и активные участники получили боевые награды, различные привилегии и официально признавались социальной опорой власти. На местах создавались комиссии и секции бывших красногвардейцев и партизан — такие объединения имелись в Тюмени и Тобольске.

Организатором партизанского движения на Обском Севере считал­ся Платон Ильич Лопарев. Он возглавлял тобольскую секцию красных партизан и состоял в обществе изучения края при музее Тобольского Се­вера, был членом правления.

В 1927-м к 10-летию Октябрьской революции на собрании культурно­исторической секции общества слушался его доклад «Революционные партизаны на Тобольском Севере в последние дни колчаковщины», а 2 апреля 1928 года — «Бандитское восстание 1921 года на Тоболь­ском Севере».

Содержание этих докладов неизвестно. Считается, что эта доку­ментация (тринадцать дел) сгорела при пожаре в помещении секции в конце 1934 года. Этот пожар странным образом совпал с разгоном объединений бывших красногвардейцев и партизан и их последующей ликвидацией как «врагов народа».

Заигрывания властей с бывшими союзниками, численность ко­торых в Сибири составляла десятки тысяч человек, прекратились с началом коллективизации. Коммунистам никак не удавалось раско­лоть их, обособив «кулацкую верхушку». Этому сильно препятствова­ла традиционная внеклассовая спайка и былая боевая солидарность партизан. В некоторых округах Западной и Восточной Сибири они возглавили крестьянские восстания против насильственной коллек­тивизации.

В 1928 году в партийной печати впервые заговорили о «плохих пар­тизанах», потом был введен запрет на проведение партизанских съез­дов и конференций и объявлена «тщательная очистка низовых органи­заций от бывших офицеров, растратчиков и прочих».

ОГПУ насадило в основных сибирских районах тайных осведоми­телей и агентов и таким образом контролировало поведение бывших партизан. Местная агентура обязана была «освещать динамику эко­номической мощности партизанских хозяйств, политико-моральное состояние комсостава и авторитетов, отношение бывших партизан к коллективизации, а также выявлять среди них наличие организо­ванных видов контрреволюционной деятельности и повстанческих тенденций».

Подводя итоги общесибирской оперативной разработки «Свои люди», ОГПУ указывало: «Часть лиц этих категорий, принимавшая уча­стие в партизанском движении и впоследствии занимая те или иные ответственные посты, — позднее, вследствие их неприспособленно­сти к новым условиям, а в большинстве случаев — вследствие неумения работать на советских должностях — оставшись без службы, принужде­ны были возвращаться или к сельскому хозяйству, или в производство... Это обстоятельство послужило причиной обиженности...»

Тобольский Север не относился к выраженной партизанской тер­ритории, но справка окружного отдела НКВД легла в 1936 году в личное дело кандидата в члены ВКП(б) Лопарева.

Арест нескольких видных троцкистов: бывшего командующего Приуральским военным округом в 1921—1922 годах, «освободителя То­больска от колчаковцев» осенью 1919 года С. В. Мрачковского и управ­ляющего Обьрыбтрестом в Тобольске, в прошлом кандидата в члены Политбюро ЦК ВКП(б) и секретаря Московского комитета партии Н. А. Угланова — дали НКВД повод для обвинительного заключения:

«...Лопарев Платон Ильич, 1890 года рождения, уроженец с. Са­марово Остяко-Вогульского округа, из семьи кулака, отец имел рыб­ные промыслы, применял батраков, содержал ямщину. Брат Петр — бывший урядник полиции. Дядя Хрисанф служил до революции зав. императорской библиотеки в Петербурге (умер в 1918 г.). Сам Ло­парев — лжепартизан, б/активный эсер, с 1931 по март 1937 г. рабо­тал директором Обско-Тазовской научной рыбхозстанции, состоял с 1931 г. кандидатом в члены ВКП(б), исключен в 1937 г. за связь с вра­гами народа Углановым и Мрачковским. В письмах к Угланову называл себя его верным солдатом. Гордился наградой от Мрачковского — кара­бином системы “маузер”».

Лопарев видел, как из-за «углановгцины» исчезли десятки опыт­ных обских рыбников: К. П. Данилов, П. М. Аверин, А. М. Будницкий, А.Е. Плотников, B.C. Орлович, А.Н. Юдин, И.Ф. Филиппов, П.П. Тро­фимов... Знал, что из ВКП(б) исключены коммунисты, давшие ему ре­комендации: В.М. Пестерников, С.А. Веселовский... В протоколе №11 от 11 февраля 1937 года заседания бюро Тобольского райкома ВКП(б) указано: «...Веселовский Савин Алексеевич, член ВКП(б) с 1920 г., родился в 1863 г., рабочий, состоял в партии “Земля и воля” с 1879 по 1882 г., был в краснопартизанском отряде с ноября 1919 по январь 1920 г. В Красной армии — с марта 1920 по январь 1921 г. Дал рекоменда­цию Лопареву. На собрании первичной парторганизации Обьрыбтре­ста 5 февраля 1937 г. пытался замазать близкую связь Лопарева с Углано­вым, заявив, что “я за Лопарева готов стать к стенке”».

Как клятва борьбы с «углановщиной» звучало постановление То­больской райпартконференции от 6 февраля 1937 года: «Партийное собрание от имени трудящихся выражает глубочайшую благодарность НКВД и его славному руководителю верному сталинцу Генеральному Комиссару Государственной Безопасности тов. Ежову, под руководством которого был раскрыт контрреволюционный заговор троцкистов и ра­зоблачены изменники Родины, вредители и террористы».

Лопарев каялся, давил на жалость. В автобиографии от 25 декабря 1936 года всячески подчеркивал свои революционные заслуги: «...много раз представлялся к ордену «Красное Знамя», имею сведения о приказе РВС от 1928 г. о награждении именными часами, на севере существует колхоз имени партизана Лопарева... в февральскую революцию разде­вал офицеров, в гражданской войне партизанил на Тобольском Севере — ликвидировал белых: колчаковцев и чайковцев... недостаточно воору­женный политграмотностью, просмотрел троцкистско-зиновьевскую группу в Обьрыбгресте...»

10 февраля 1937 года он пришел в окротдел НКВД и оставил там расписку: «При настоящем возвращаю карабин Маузера, купленный в 1922 году у Мрачковского. При предыдущей перерегистрации оружия он был мне оставлен до выяснения возможностей имения: в настоящее время в связи с тяжелыми подозрениями о моем участии в углановщине я считаю неудобным хранить карабин на дому. Вместе с ним я сдаю само­дельные патроны».

Ничего не помогло. Ни заслуги, ни покаяния, ни обещания. 9 сен­тября 1937 года Лопарева арестовали в Тобольске, а 9 июля 1938 года расстреляли в Омске.

Следователей НКВД больше интересовал не характер отношений Лопарева с уже расстрелянными в Москве Мрачковским и Углано­вым, а тайна сокрытых на Тобольском Севере сокровищ Сибирского белого движения. К такому неожиданному выводу приходишь, профес­сионально оценивая следственное дело №2104, хранящееся в архиве Регионального управления ФСБ по Тюменской области. Это дело изуча­ли многие местные публицисты[19].

Но их больше волновала тема беззакония, поэтому они героизиро­вали Лопарева, правда, в отличие от ранних его биографов (А. Б. Гамбарова, Н. В. Смехова, М. М. Никифорова, Б. А. Ухалея), по другим, не пар­тийно-идеологическим мотивам.

То, что дело Лопарева фальсифицировано, ни у кого не вызывало сомнений. Меня занимало другое: почему обыски по его месту житель­ства в Тобольске (Ершовский переулок, 1) и в кабинете рыбхозстанции (улица Володарского, 3) были произведены 10 февраля 1937 года, то есть задолго до ареста? Сотрудник Тобольского окротдела НКВД Селиванов искал не оружие — в тот день Лопарев сам сдал «купленный у Мрачковского карабин Маузера», а «переписку, относящуюся к парти­занскому движению». В протоколах обысков зафиксировано изъятие «415 листов» по первому адресу и «18 штук» (?) — по второму. Да на сле­дующий день — 11 февраля — вскрыли денежный ящик рыбхозстанции и взяли оттуда «отрезанную от календаря 1936 г. книжку с адресами не­известных лиц и мест, принадлежащую Лопареву».

У меня нет сомнений: Селиванов и его тобольские начальники дей­ствовали по команде из Омска. В своем выводе основываюсь на приоб­щенной к следственному делу записке от 2 ноября 1937 года начальника Тобольского окротдела Тарасова помощнику начальника 4-го отдела (се­кретно-политического. — А. П.) УГБ УНКВД Омской области Пешкову: «При этом препровождаются документы, изъятые при обыске и аресте Лопарева Платона Ильича для использования на месте ведения след­ствия. Приложение — упомянутое». Надо думать, в Омск были отправ­лены все документы о партизанском движении на Тобольском Севере в 1919—1922 годах — 433 листа (!). Но зачем? Ведь Лопарев обвинялся в связях с троцкистами Углановым и Мрачковским. Тогда этого было вполне достаточно для расстрела. Важно и другое: в деле Лопарева этих документов нет, а в справке к обвинительному заключению указано: «1. Обвиняемый Лопарев П.П. содержится под стражей при Омской тюрьме с 9.9.1937 г.; 2. Личн. документы: паспорт серия ДАО №502659 находится при след, деле в пакете, а также письмо и брошюра (адресова­ны Угланову. — А. П.)».

Впервые Лопарева допросили не в Тобольске, а в Омске 14 июня 1938 года (через 16 месяцев (!)) — задавали вопросы о социальном проис­хождении, связях с эсерами в Тобольске, относящихся к марту — июню 1918 года, характере отношений с Углановым и Мрачковским.

О своем участии в партизанском движении Лопарев показал сле­дующее: «При занятии осенью 1918 года Колчаком Сибири я работал инструктором Обь-Иртышского союза кооператоров. Как больной гла­зами я в армии Колчака не служил. В 1919 году осенью я организовал партизанскую группу из семи человек своих односельчан д. Самарово, которые в течение нескольких дней, пройдя от Самарово до с. Уват (400 км), превратились в партизанский отряд. В отряде я находился с ноября 1919 по март 1920 года. Штаб отряда располагался в г. Бере­зов — расстоянием от г. Тобольска тысячу километров на север. В марте 1920 года я из отряда ушел работать инструктором Обь-Иртышского со­юза кооперативов. Отряд слился с частями красных и ушел на польский фронт». Все!

Через четыре дня Лопареву объявили об окончании следствия, а 9 июля расстреляли.

Создалось впечатление, что было другое, тайное расследование прошлого Лопарева, которое, в отличие от официального, не оставило никаких документальных следов.

Но НКВД не знал о существовании воспоминаний Лопарева о Граж­данской войне на Тобольском Севере. Эти воспоминания на 202 листах, датированные 1931 годом и засекреченные сразу же после ареста авто­ра, хранятся в Государственном архиве социально-политической исто­рии Тюменской области (ГАСПИТО).

Очень осторожно их использовал сибирский историк М. Е. Бударин в своей монографии «Прошлое и настоящее народов Северо-Западной Сибири», изданной в 1952 году в Омске.

«Часть белых войск, — читаем, — отошла из Тобольска в глубь ле­сов Обского Севера, районы Самарова и Березово. Ранний ледостав 1919 года задержал на Оби несколько колчаковских частей в районе Тундрино — Нарым. В Березове и Кондинском еще свирепствовали кол­чаковские отряды, обреченные на гибель под ударами обских партизан и наступающих полков Красной армии. В Саранпауле осел отряд Тур­кова, установивший связь с белыми бандами Архангельского Севера. В первых числах ноября 1919 года крупный отряд белых под командой начальника колчаковской милиции на Обском Севере Волкова высту­пил из Тундрино, захватил Самарово и Реполово, надеясь провести зиму в крупных селениях.

Но коммунисты Обского Севера, активисты совдепов, бедняки-крестьяне активно создавали партизанские отряды. Сформировалась Самаровская группа — ядро партизанского движения на Обском Севере. Партизаны, руководимые коммунистами, освобождали от белых Репо­лово, Самарово, Белогорье...»

Бударин ни разу, по понятным причинам, не назвал Лопарева.

Еще раньше, в 1940 году, исследователь из Ленинграда А. П. Андре­ев составил объемный доклад «Хантэ-Мансийский (быв. Остяко-Во­гульский) национальный округ Омской области к 10-летнему юбилею (1930-1940 гг.)».

В исторической справке этого доклада отмечено: «В конце 1919 года партизанский отряд под руководством П. И. Лопарева захватывает с. Са­марово и, продвигаясь с боями на Север, громит белогвардейский отряд Туркова, Литвинова у Белогорья, Карым-Карах и в 1920 году принужда­ет его к капитуляции. ...Действия партизанского отряда П. И. Лопарева совпали с действиями Красной армии. Отряд Красной армии, вступив в с. Самарово, повел свое наступление против банды некого Волкова, которая в конце 1919 года была изгнана партизанским отрядом Лопаре­ва в Сургут. Волков был арестован...» В тексте справки фамилия Лопа­рева зачеркнута синим карандашом.

Наступил 1956 год, и Клавдия Петровна Доронина, жена Лопарева, обратилась в очередной раз в Прокуратуру СССР с заявлением о реаби­литации мужа.

«В 1937 году 9 сентября, — писала она, — органами НКВД в Тобольске был изъят мой муж Лопарев Платон Ильич. О его судьбе мне до настоя­щего времени ничего не известно. Я знаю Лопарева с 1918 года, с того времени, как стала работать акушеркой-фельдшерицей в с. Самарово — ныне Ханты-Мансийск. Лопарев работал тогда инструктором-кооператором, а на Тобольском Севере хозяйничали колчаковцы. При отступле­нии колчаковцев на пароходах по Иртышу из Тобольска на Томск все, кто сочувствовал Советской власти, скрывались в лесах. Когда колча­ковцы очистили Самарово и его окрестности, отступив до Сургута, все скрывавшиеся, в т. ч. Лопарев, вышли из лесов. Но после установления зимнего пути отряд колчаковцев из Сургута снова двинулся на Самаро­во с тем, чтобы произвести расправу с теми, кто скрывался в лесах. Так как связь с Тобольском ввиду распутицы не была установлена, то по ини­циативе Лопарева организовался партизанский отряд, в который всту­пили все, кто решил вести борьбу с остатками колчаковских банд. Когда па север были командированы регулярные части Красной армии (отряд Лепехина), бойцы партизанского отряда влились в регулярные части и вместе боролись за ликвидацию колчаковщины на Тобольском Севере.

В 1921 году здесь вспыхнуло восстание. Лопарев сразу из Самарово был вызван в Тобольск, как бывший организатор борьбы с колчаковца­ми, для подавления восстания. Уже в Тюмени (Тобольск был оставлен советскими войсками) Лопарев собрал демобилизованных из армии се­верян и двинулся с этим отрядом через тайгу на Конду и в юрты Лорбат, где и происходили бои с повстанцами. После того как в боях часть банд была побита, Лопарев со своим немногочисленным отрядом двинул­ся через Белогорье на Самарово и здесь захватил штаб белых во главе со Сватышем (бывший адъютант генерала Гайды) и, разгромив основ­ные силы повстанцев, захватил Самарово 9 мая 1921 года.

После ликвидации бандитизма он частично работал в хозяйствен­ных и кооперативных организациях на Тобольском Севере.

Я в 1919 году работала медицинской сестрой в отряде. С 1920 года вступила в ряды ВКП(б) и состояла до 1937 года; в связи с арестом мужа была исключена.

Моя семья была предана Советской власти. Отец подвергался ре­прессиям при колчаковщине, в 1921 году был заключен повстанцами в Тобольскую тюрьму, откуда освобожден красными частями. Старший брат Доронин Ф.П. был организатором Советской власти на Тоболь­ском Севере. Созвал в 1918 году съезд в Демьянске, который избрал кра­евой Совет; в то время в Тобольске у власти были контрреволюционные силы. В 1919 году брата расстреляли колчаковцы. Старшая сестра — учи­тельница, член ВКП(б) с 1917 года, замучена колчаковцами.

Со времени ареста мужа я испытываю со стороны руководящих ор­ганов недоверие. Мои дети также многое пережили в связи с изъятием отца. Сын Лопарев Юрий погиб в 1944 году в боях за Родину.

Прошу пересмотреть дело Лопарева и снять с нашей семьи недо­стойное пятно врага народа. Большинство северян, знавших Лопарева, отзываются о нем как о честном гражданине».

Следственное дело Лопарева искали долго — на все запросы учетно­справочные отделы КГБ отвечали: «Сведений нет».

В августе 1956 года в Управление КГБ по Омской области было вновь направлено требование прокуратуры: «Нами разыскивается дело по обвинению Лопарева Платона Ильича, арестованного 9 сентября 1937 года в г. Тобольске. В Центральном архиве КГБ при Совете Минист­ров СССР следственного дела на Лопарева нет и данных о его местона­хождении в них не имеется...»

Разыскиваемое дело нашлось только в апреле 1957 года. Нашлось в Омске — в УКГБ. Как будто пылилось на какой-то особой чекистской полке. Не хотелось Омску отдавать Тюмени это дело. Можно было бы в очередной раз ответить на заявление Дорониной о «десяти годах за­ключения без права переписки», но к процессу розыска уже подключил­ся Тюменский обком КПСС.

Приближалась 40-я годовщина Октябрьской революции. В условиях разоблачения культа личности Сталина партии потребовались забытые, пострадавшие от произвола тирана герои. Таким тогда виделся Лопа­рев. Поэтому без дополнительной проверки (свидетели не допрошены, архивные документы не изучены) президиум Тюменского областного суда 13 апреля 1957 года решение «тройки» УНКВД Омской области от 27 июня 1938 года в отношении Лопарева «...отменил и дело прекра­тил за отсутствием состава преступления». Доронина получила обманное извещение «...о смерти мужа 10 июля 1938 года от инфаркта миокарда».

Узнав о реабилитации Лопарева, заведующий партийным архи­вом А. Б. Гамбаров по заданию Тюменского обкома КПСС издал в фев­рале 1958 года в серии «Борцы за победу Великого Октября» брошюру «П. И. Лопарев». Он был представлен как «замечательный военачаль­ник, видный организатор и руководитель партизанского движения на Обско-Иртышском Севере». В Тюмени, Тобольске и Ханты-Мансий­ске его именем назвали улицы. В окружном центре возле дома, где ког­да-то размещалась местная рыбохозяйственная станция, установили ему памятник. Косвенные сведения в воспоминаниях Лопарева, извле­ченных из спецхрана, о спрятанных в Среднем Приобье сокровищах партию не интересовали. Ее больше волновали идеологические ценно­сти. По моему мнению, Платон Ильич Лопарев не принадлежал к сто­ронникам большевизма. Он не хотел воевать: ни за царя, ни за белых, ни за красных.

Мое предположение подтверждают выявленные историком из Нижневартовска В. В. Цысем в Тобольском филиале Государственно­го архива Тюменской области письма и отчеты Лопарева, относящиеся к весне 1918—1919 года, когда тот работал в Обь-Иртышском союзе ко­оперативов (сокращенно — Северсоюз).

После окончания в 1910 году Омского механико-технического учи­лища Лопарев преподавал в Абатской ремесленной школе Министер­ства народного просвещения. Чтобы избежать призыва на военную службу, он переехал через год в родное Самарово — северян тогда в цар­скую армию не брали. Но эту привилегию (или ограничение в правах?) отменили в 1915 году после больших потерь русских войск на фронтах Первой мировой войны. Лопарева мобилизовали во вспомогательные части — 35-й запасной полк в Тюмени и 21-й железнодорожный бата­льон в Мурманске. В марте 1917 года по дороге на Кавказский фронт он дезертировал и возвратился в Тобольск, где и занялся кооперацией, а это — мясо, рыба, икра, пушнина...

В.      И. Ленин объективно считал, что «сибирские крестьяне менее всего поддаются влиянию коммунизма, потому что это — самые сытые крестьяне». Кооператор Лопарев никогда не голодал. И если бы его не пытались мобилизовать в армию Колчака, то он не сбежал бы «на лод­ке вниз по Иртышу из Тобольска до Демьянска и Самарово» и не скры­вался бы в лесах возле родного села. Назвать такую позицию «протестом против колчаковского режима» язык не поворачивается.

В своих воспоминаниях Лопарев признался: «Я выбрал такую систе­му укрытия — удрать на лодке километров 60—80, показаться населению, затем оказаться в Самаровском и жить где-нибудь на чердаке, совсем по соседству с колчаковской милицией. В этих случаях меньше всего ищут под носом, да и можно знать обстановку и новости. Как только ка­рательные отряды разъезжались по окрестностям, я выходил и спокой­но разгуливал по Самаровскому: 2—3 милиционера меня взять побаива­лись, зная, что я прилично вооружен...»

В последнем письме в Тобольск, в инструкторский отдел Северсоюза, относимом к лету-осени 1919 года, он отметил: «При малейшей возможности спешу сообщить о своем здравии и пока благополучии. Милостью Божию обитаюсь в Самаровском все время последнее. После расстрелов, порок и прямо сбрасывания в Иртыш с пароходов жизнь не­много утихла, и сейчас мы начинаем показывать нос из воды и чуть-чуть дышать. Приходилось жить мудрено: просто приходится удивляться, как мя, раба божия, не сбросили в трюм и не отправили в Томск. Объяс­ню это одним. Когда меня надо было — меня под руками не было. Ночью приходилось ночевать где-либо подальше. Днем погуляешь (показать, что не скрываешься), а ночью опять до свидания. Ночью арестов обык­новенно не делали... Пишите ваши надежды на этот год и новости о бе­лых и красных. Мы здесь ничего не знаем...»

Скрываться в лесах было небезопасно: могли задрать медведи. В том же письме: «Сегодня медведь убил 2-х коров...»

Потом почтовая связь с Тобольском прервалась. Сообщение между Сургутом и Березовым поддерживалось по телеграфу через Самарово. Там телеграфистами работали Д. П. Доронина, младшая сестра буду­щей жены Лопарева К. П. Дорониной, и К. Г. Шмуклер, бывший член Березовского совета, ставший затем зятем Лопарева. Они снабжали местных дезертиров сведениями о планах и намерениях колчаковской администрации в Сургутском и Березовском уездах. На основании этой информации Лопарев составил точное расположение противоборству­ющих сил: «В конце октября 1919 года красные части, заняв Тобольск, продвинулись только до с. Бронникова, что в 40 километрах на север по Иртышу от Тобольска. Весь Сургутский уезд и Нарымский край были заняты хорошо вооруженными и экипированными колчаковскими ча­стями. Березовский уезд занимала колчаковская милиция и сильный отряд Туркова, вошедший в непосредственную связь с частями Чайков­ского (архангельского правительства белых). Участок от с. Бронникова до Самарово на 400 километров с лишним, затем от Самарово на Сургут до с. Тундрино 200 километров и, наконец, до Верхнего Атлыма по Бе­резовскому направлению — тоже около 200 километров от Самарово — были свободны от белых... Зима оказалась ранней: к 1 ноября Обь вста­ла, и ледостав захватил громадное количество эвакуированного флота Колчака на участке от с. Тундрино (в 75 километрах юго-западнее Сур­гута) — Нарым. Но этих пароходах и баржах оставались сильные части колчаковских войск, большое количество арестованных, колоссальные запасы продовольствия, снаряжение и ценности, которые специально вывозились из Тобольска, чтобы “не достались большевикам”. В этих колчаковских частях, создавших штаб в Сургуте, особо зверствовала Соликамская милиция и Ижевско-Воткинская дивизия. Чехов с ними почти не оказалось; они удрали на первых пароходах до Томска или за­мерзли недалеко от него...»

Но на этой территории, которую не контролировали, как казалось Лопареву, ни красные, ни белые, появилась банда.

30 октября 1919 года начальник Березовской уездной милиции Н.Н. Кислицкий доложил начальнику гарнизона г. Березова поручику

С.Г. Витвинову: «...23 октября с.г. в с. М. Атлым прибывал пароход «Сме­лый» — Колупаева. К пароходу по службе, не подозревая ничего, явился помощник участкового начальника Гордеев. На палубе парохода он застал вооруженного солдата, который, обращаясь к Гордееву, сказал, что его требует в каюту начальник отряда. В каюте Гордеев застал сидящим на койке в военной форме солдата, изображающего из себя начальника. В его руках был револьвер и ручная граната, и тут же пулемет. Выяснив у Гордеева обстановку в селе, он объявил об аресте. Обезоружив Гордее­ва и приставив к нему стражу, банда направилась в село, где арестовала милиционера Козьмина и агента Закупсбыта Танина, а также произвела ограбление: у Андрея Прокопьевича Андреева 75 тысяч наличных денег, золотые, серебряные вещи, одежду и товары — всего на сумму 200 ты­сяч рублей; у братьев Козьминых — 40 тысяч руб., у агента Танина кроме 140 тысяч руб. — ружье-бердана, дробовик, револьвер и одежды на сумму 3500 руб. Кроме того, банда забрала у Гордеева 3 винтовки, 2 револьвера с патронами и 2 австрийских штыка в ножнах. Возвратившись на паро­ход, банда отпустила арестованных и отдала Гордееву отобранную у него шашку. Сами же грабители на пароходе отправились вниз по течению с намерением явиться в Большой Атлым, но, узнав, что там нет богатых людей, остановились в юртах Товаткурских, где переночевали, а наутро, забрав четырех остяков, заставили их под страхом смерти сопровождать на Лорбат, а оттуда держать путь на Гари.

Банда состояла из 13 человек и была вооружена винтовками, ре­вольверами “наган” и “браунинг”, ручными гранатами и одним пуле­метом. При этом участковый милиции Дуркин сообщил, что эта банда вышла из проточных юрт Ахтенских из Конды 22 октября с.г., завла­дела пароходом “Смелый” и в селе Елизаровском произвела у Колупае­ва ограбление 15 000 руб. наличных денег, хлеба и меда, а затем зашла к местному жителю Александру Слободскову, представилась ему кара­тельным отрядом, выпытала у него сведения, а затем, закусив и попив у него чаю, произвела ограбление на сумму до 20 000 руб. Слободсков оказал сопротивление банде, за что грабители проломили ему голову в трех местах...»

А у Лопарева «поведение Красной армии в Тобольске, упорно не продвигающейся на Север, вызвало тревогу и неуверенность. Неиз­вестно было также, что будут делать белые с Березовского и Сургутского направлений».

В такой неопределенности первое движение сделал Сургут. «1 но­ября 1919 года, — вспоминал Лопарев, — к нам в избушку (я и мой брат Петр) в двух километрах от Самарова приехали Скрипунов А. Г. и Доро­нина К. П. Они сообщили, что Даша (Доронина Д. П.) четыре часа тому назад перехватила телеграмму из Тундрина в Березово о том, что началь­ник Сургутской уездной милиции Волков наступает на Самарово, имея впереди разведку в 25 человек. Сургут предлагал Березову так же высту­пить на Самарово, а затем объединенными силами идти на Тобольск, где красные бездействуют из-за своей малочисленности.

На семи лошадях в составе семи человек выехали из Самарова на Мануйлова (20 километров южнее Самарова) — дальше идем через Реполово в Тобольск к Красной армии. Выехали: я, Скрипунов, сестры Доронины, Карлин С. и Губин. Приехали в Мануйлово. Белых там нет. Едем в Базьяны. Здесь к нам примкнуло пять боевых ребят — старший т. Башмаков. Нас уже 12 человек, но вооружены плохо. Едем в Реполо­во, потом до Филинска, где останавливаемся. Нас уже около 40 человек, большинство старые солдаты и унтер-офицеры, но оружия мало.

Я уже как бы начальник отряда, но это еще не отряд, а просто группа без определенной цели. Надо их “повязать” (по уголовным колчаковским законам) ответственностью, отрезав всякую возможность отступления.

В Филинске беру боевиков — Скрипунова, Карлина, Доронину и не­сколько человек из наиболее шатающихся. Вооружение: карабин, “Смит” и несколько дробовиков. Едем в почтово-телеграфное отделение:

— Руки вверх! Давай ружье!

Взяли четыре винтовки, два “нагана”, патроны. Этот поступок в 10 минут без единого слова агитации сразу же преобразовал нашу груп­пу в отряд с постоянными караулами и секретами.

Вот с этого, — заключает Лопарев, — и началась партизанская борьба, сначала в форме тактического воздействия на психику противника...»

Эта тактика выражалась в старательно распространявшихся дезертирами-партизанами (в устрашение потенциальному противнику) слу­хах о собственном многолюдстве и наилучшем вооружении (сегодня такую тактику называют информационной войной).

«Включив в телефон две трубки, — продолжал вспоминать Лопарев, — одну взял себе слушать, вторую передал громадному Саше Скрипунову с медвежьим горлом и велел вызвать Реполовскую телефонную будку. Я слушал и шептал Скрипунову, что говорить — последний ревел медведем:

—  Реполово?

—  Да, я реполовский сторож...

—  Здорово, товарищ! С тобой говорит комиссар красных орлов из Филинска Демьянов. Ты слышишь, товарищ?

—  Слышу, госп... товарищ Демьянов...

—  Скажи, друг, не вышел ли сегодня на Реполово мой красный отряд в 100 штыков?

—  Не знаю, товарищ. Не слышал...

—  Как не слышал, мошенник? Красные орлы еще утром должны быть в Реполово.

—  Ага! — ревет Скрипунов, — так ты за колчаковскую сволочь. Ну, по­годи, дружок, через восемь часов я с тобой разделаюсь, приготовь могилу.

—  Ей-богу, товарищ, я ничего не знаю, — вопит несчастный старик.

В Реполово паника. Запаникуешь, если сзади за 18 километров из Конды выходят 100 красных, а с Филинского наступает страшный ко­миссар Демьянов.

Бросили колчаковцы горячую уху и два мешка муки и подрали на Са­марово. Об их бегстве нам сообщил телеграфный сторож.

4 ноября вечером мы повторили дуплетный разговор по телефону с Самаровым. О том, что начальник Самаровской почтовой-телеграфной конторы Мышкин большая сволочь и самый махровый контррево­люционер, я знал. Наверняка он передает содержание разговора Вол­кову. В том же тоне спрашиваем под угрозой немедленного расстрела сообщить, как велик отряд Волкова, какие у него позиции и сторожевое охранение. Ответы явно дутые, с паузами и перешептыванием.

—  Ну, погоди, голубчик (Мышкину), завтра с тобой я поговорю без телефона, — ревет в трубку Скрипунов. — Давай прямой к Сивохребту (юрты Сивохребет — телефон в 100 км от Самарова на Сургут). Пошептываясь, дали. Сами подслушивают.

—  Сивохребет?

—  Да, сторож.

—  Сегодня в 18 часов на Сивохребет должен выйти мой отряд лыж­ников со стороны Горная Суббота. Когда прибыли?

—  У нас никого и не было.

—  Как не было? Что они там, сволочи, замешкались. Еще лыжники, а ползут, как тараканы, — и следует отборная ругань.

Иметь 100 красных в тылу и наступающий с Реполово второй отряд Волкову не по нутру. Он отступил на д. Шапшу и дальше безостановочно 200 км до Тундрино.

И так, одной только хитростью, — считал Лопарев, — отделались на время от Сургутского фронта...»

Березовские и сургутские милиционеры Кислицкого и Волкова мало походили на суворовских чудо-богатырей. Запуганные «отрядами красных орлов», оставшись без связи с администрацией и военным ко­мандованием Колчака, управляющие уездами Биржишко и Замятин об­ратились за помощью к руководству Северной области.

Штаб Печорского района белых получил директиву Архангельска о наступательных операциях сразу на трех направлениях: на города Бе­резов, Усть-Сысольск и Чердынь. В Зауралье военные действия вел спе­циальный отряд связи штаба Печорского района под командованием штаб-ротмистра Червинского, бывшего офицера 20-го Финляндского драгунского полка. В ноябре 1919 года Червинский фактически полно­стью стал контролировать Березовский уезд.

Главнокомандующий Северным фронтом белых генерал-лейтенант Миллер в своих мемуарах писал: «В ноябре 1919 года была установле­на телеграфно-телефонная связь с городом Березовым на Оби, и березовский исправник доносил, что в виду отхода войск адмирала Колчака и потери связи с сибирской администрацией он просит включить Бере­зовский уезд в состав Северной области».

Начальником Березовского района «по просьбе ляпинских властей» был назначен ротмистр Бунаков из 10-го Печорского полка. Объединен­ные силы печорского и березовского отрядов достигли нескольких со­тен штыков.

Кислицкий позднее показал: «...24 ноября 1919 года на службу был мобилизован прапорщик Булатников (бывший учитель). В ноябре же из-за Урала (Архангельская область) прибыли в Березов два офицера: ротмистр Бунаков и поручик Озадский с двумя солдатами, которые долж­ны были поехать в Томск с важным секретным поручением. Во время пребывания этих офицеров в Березове Бержишко и Витвиновым было возбуждено ходатайство о присоединении Березовского уезда (а затем и Сургутского) к Архангельской области, о присылке солдат и оружия, а также и сибирских денег. Это ходатайство было удовлетворено...»

Присоединение Зауралья к Северной области не получило ника­кого отражения в истории края. Может, местные исследователи сочли это событие малозначительным или не располагали соответствующей документальной базой. Но историки Республики Коми И. Л. Жеребцов и М. В. Таскаев считают включение Березовского уезда в состав Север­ной области крупным успехом штаба Печорского района белых.

Усиление белогвардейцев в Березове испугало Лопарева, и он отсту­пил в Демьянское: «Это село мы заняли 8 ноября. Сразу же обезоружили почтово-телеграфное отделение и связались с Тобольском. Отряд за два дня вырос до 130 человек. Явившиеся товарищи во главе с одним фельд­фебелем Переваловым, Овсянкиным, Вторушиным где-то в болотах вы­копали спрятанное колчаковское оружие — до 80 винтовок, 8 ящиков патронов и несколько револьверов. Мое право на командование никем не оспаривалось. Отряд разбили на 4 взвода. Взводными я назначил старших унтеров: Крылова И. И., Перевалова В. К. (убит), незабвенного Бардакова (убит в 1921 году бандитами под Вагаем) и Скрипунова».

Уклоняясь от боевых столкновений с белогвардейцами, партизаны активно расправлялись с «внутренними врагами», нещадно притесняя зажиточных селян и всех тех, кто смел выражать какое-нибудь недоволь­ство краснопартизанским руководством.

В своих воспоминаниях Лопарев привел такой случай: «Наш штаб находился в почтово-телеграфном отделении. В комнату весь в куржаке важно вошел начальник Филинской заставы т. Карлин. Отрывает сосуль­ки льда с усов, с треском бьет их о пол.

—  Ну, товарищ Лопарев, я одного субчика угробил.

—  Кого? За что? — общее внимание 20 лучших партизан импони­рует Сене.

—  Угробил кулака горно-субботинского Вторушина.

—  Ну туда ему и дорога, расскажи.

—  Вы ушли. Собрал я филинских мужиков на сходку, кто, говорю, “за”, кто “против”. Все — “за”, только просят: уберите от нас эту гадину-погану купца Вторушина. Придут белые — всех нас выдаст. Ага, отве­чаю, подь сюда, голубок. Арестовать. Взяли, повезли. А старик пилит и пилит меня, терпежу нет.

—  Молчи, старый хрыч, убью из “нагана” и до Лопарева не довезу. Не унимается: пилит, смеется, стращает белыми. Совсем вывел из себя. Сам сидит на лавке в большой шубе с кушаком, рожа — с похмелья не обе­решь. Донял он меня, выхватил я “наган” — раз! Он — брык с лавки. Почупал я пульс — пропал. Ну, собаке — собачья смерть. Все!

Этот рассказ прервал звонок из Горной Субботы (удобный пункт на горе над зимним трактом; в случае появления белых можно сооб­щить нам по телефону, а самим выходить прямиком по тайге на лыжах в Демьянск).

—  В чем дело, поганцы? — спрашиваю.

—  Пришли, — сообщают, — в Горную Субботу, залезли на столб, вы­ключили телефон, повели провода в избу. Зашли и ахнули: “угробленный” Вторушин сидит в переднем углу за самоваром, с бороды пот капает. Уви­дел нас — блюдце из рук вдребезги. Побледнел, упал на коленки, кричит: “Больше не буду! Простите! Пощадите!” — Узнали: пуля от сенькиного “Смитт-Вессона” запуталась в шерсти полушубка, который был под ту­лупом. От страха старик упал. А что Сеня понимает в пульсе, к тому же под сильной “мухой” за ухом.

Пересказал эту историю ребятам — смеялись до слез. Карлин поблед­нел. Выхватил свой “наган”, швырнул его об пол.

—  Давай мне, товарищ Лопарев, настоящий “наган”. С этим говном я не хочу себя срамить.

Дал ему новенький “наган”. Успокоил. Парень действительно реши­тельный и храбрый.

В тот же день приехал в Демьянск т. Зырянов А., статный, высокий во­енный, развитый, умный. Сразу взяли его помощником (убит в 1921 году в бою с бандитами на Сургутском фронте).

Тогда же пришел ответ-телеграмма т. Блюхера на нашу просьбу о помо­щи: «Сложившейся обстановке помощи оказать не могу. Выходите из по­ложения сами. Привет красным партизанам!» Ему было явно не до нас...»

Лопарев не ошибся в своем заключении. Войска Колчака потеряли уже всякую боеспособность, и красным дивизиям Восточного фронта предстояло преодолевать не сопротивление противника, а простран­ство. Пока красная 5-я армия успешно преследовала колчаковцев вдоль главной железнодорожной магистрали по направлению к Омску, красная 3-я армия 24 октября 1919 года заняла Заводоуковск, 3 ноября — Голышма­ново, еще через день — Ишим. Утром 14 ноября 27-я стрелковая дивизия Блажевича[20], сделав за сутки на подводах стокилометровый переход, пе­реправилась по льду на восточный берег Иртыша и захватила Омск.

Газета «Красный набат» сообщила, что с 16 октября по 17 ноября войсками Восточного фронта занято шесть больших городов: Тобольск (вторично), Ишим, Тюкалинск, Петропавловск, Кокчетав, Омск. «Взя­то в плен 10 генералов, свыше 1000 офицеров, 27 тысяч солдат, при­чем пять полков в полном составе, штаб дивизии, четыре полковых штаба. Захвачены 30 орудий, 232 пулемета, 3560 винтовок, несколько миллионов снарядов и патронов, два бронепоезда и несколько поездов, 80 паровозов, 3000 вагонов, много лошадей, хлеба, зерна и муки — более 5 миллионов пудов...»

Лопарев понял: в обстановке окончательного разгрома главных сил Колчака красные войска не будут отвлечены на второстепенный Обь-Иртышский театр военных действий. На какое-то время Тоболь­ский Север отдавался тем, кто успел. Упускать такую возможность? По признанию Лопарева: «...богачи припрятывали ценности в речках и урманах, а прятать было чего: у одного поганого купчишки из Самарова Кузнецова И. Г., “козла”, в последние годы империалистической вой­ны его племянник Кузнецов Яков цапнул шкатулку с золотом и деньгами, ни много ни мало 100 ООО рубликов...»

Взять сразу свою судьбу в руки Лопарев не смог. «Получив сведе­ния от матери нашего славного Бардакова, старушки 60 лет, пригнав­шей на лошадке из Болчар, о появлении на Конде неизвестного отряда, я распорядился отступить еще на 90 км до с. Увата (150 км от Тобольска). Выехали в тот же день на 180 лошадях в составе 200 человек...»

Указанная Лопаревым численность отряда сомнительна. По за­явлению С. С. Шаламова, жителя Реполово, датированному 28 мая 1930 года, «...после госпиталя, не доехав до своего села версты две, навстречу попались несколько знакомых, коим угрожала опасность проживать дома от милиции Волкова, и они бежали, в том числе были товарищ П.П. Лопарев, X.Е. Башмаков и прочие. Мы с ними пере­говорили, я им рассказал, что за мной никого нет, все благополучно. Товарищи предложили мне вернуться с ними обратно (в г. Тобольск), но я решил ехать до дома.

После них в Реполово прибыл отряд милиции, который пресле­довал противников власти. Мне не пришлось быть в своем доме, при­шлось скрываться в сено; перед утром удалось убежать в лес, куда мне подали лошадь, и я вернулся обратно догонять бежавших товарищей. Доехали до села Уват. Нас набралось человек пятьдесят. Из Увата ста­ли просить по телефону Тобольск о высылке навстречу вооруженного отряда красноармейцев или вооружить нас. Из Тобольска выслали не­сколько винтовок, и тогда мы добровольно сформировались в парти­занский отряд и вернулись обратно на Самарово во главе с товарищем П. И. Лопаревым».

В воспоминаниях Лопарева так: «С небольшой группой я выехал 13 ноября в Тобольск, связался с исполкомом, военкомом и информиро­вал их о положении дел. Потом, довольный теплым приемом, получив немного разных винтовок и патронов, утром 15 ноября выехал к отряду и догнал его 17 ноября вечером у Реполово».

Тогда же между Лопаревым и Зыряновым началось соперничество. Есть версия: из-за К. П. Дорониной.

«...Среди партизан, — считал Лопарев, — было какое-то недоволь­ство. Нервировало отсутствие противника на тракте и сведений о нем. Зырянов, как не строевой, не сумел как следует прибрать к рукам всю пар­тизанскую массу». Стремление Лопарева приукрасить в 1931 году собы­тия конца 1919-го и показать себя организатором партизанского отряда и его командиром понятны. Но рядовые участники считали по-другому: «...11 ноября 1919 года в селе Уват быв. Тобольского уезда происходил стихийный слет бывших солдат царской армии, вернувшихся с фронта и скрывавшихся по лесам от колчаковских мобилизаций или дезертиро­вавших из колчаковской армии, а также бывших советских работников, уклонявшихся или бежавших из-под арестов колчаковских карательных отрядов. Во время этого слета на территории, по существу, никем не ох­раняемой, сразу начался в отдельных местах захват телефона, телегра­фа, аресты активных колчаковцев, но все это происходило на ничей­ной территории, с которой колчаковцы ушли, а части Красной армии еще не заняли, и не носило организованного характера. Единого руко­водства и общего продуманного плана действий не существовало. Сред­ства связи отдельными группами, следовавшими на слет, мимоходом за­хватывались и тут же оставлялись (группа П. И. Лопарева).

...На слете в селе Уват был организован партизанский отряд, коман­диром избран А. П. Зырянов (но не Лопарев. — А. П.), и в помощь ему создан Военный совет как совещательный орган без права вмешатель­ства в военно-оперативные распоряжения командира отряда».

Назван состав военного совета: «...председатель — командир отряда А. П. Зырянов и члены: Иван Иванович Литвинов — крестьянин Уват­ской волости, бывш. ст. унтер-офицер царской армии, Платон Ильич Лопарев — житель села Самарова, Варлам Федорович Перевалов — жи­тель села Демьянска, бывш. фельдфебель царской армии, и Иван Авк­сентьевич Бублик — Политссыльный, проживающий в селе Самарове.

...Из села Увата партизанский отряд, насчитывающий 100—120 бой­цов, вооруженных в подавляющем большинстве охотничьим оружием, старыми винтовками и дробовиками, начал наступление на север.

Слабое вооружение отряда являлось предметом постоянной забо­ты командира и Военного совета отряда, поэтому в целях изыскания для партизан стрелкового оружия из Увата в Тобольск был направлен член Военного совета П. И. Лопарев, однако ему в снабжении отряда оружием было отказано, так как сам тобольский гарнизон не распола­гал в то время запасами оружия. Тов. Лопареву все же удалось получить небольшое количество винтовок и боеприпасов к ним, но это ни в коем случае не обеспечивало партизан стрелковым оружием...»

В отличие от Лопарева Зырянов почти не упоминался в публика­циях о советском периоде истории Обь-Иртышского Севера. Его име­ни нет в трехтомной энциклопедии Ханты-Мансийского автономного округа, а в учебнике «История Ханты-Мансийского автономного округа с древности до наших дней», изданном в Екатеринбурге в 1999 году, он даже в составе военного совета партизанского отряда не назван.

Похожий на остяка Лопарев внешне сильно уступал красавцу Зыря­нову — не в этом ли таились причины их соперничества?

Антонин Петрович Зырянов родился в 1892 году в деревне Борки Самаровской волости Тобольского уезда в семье крестьянина-рыбака. В 1905 году с отличием окончил Реполовскую сельскую школу, много читал. В 1915 году его, как и Лопарева, мобилизовали в царскую ар­мию, но зачисли не во вспомогательные строительные части, а в 223-й Одоевский пехотный полк, отличившийся на германском фронте. За проявленные в боях отвагу и смелость награжден двумя Георгиев­скими крестами и произведен в прапорщики. Утверждение Лопаре­ва в 1931 году о «нестроевой службе» своего соперника, погибшего в 1921 году, можно расценить как попытки принизить авторитет Зыря­нова и возвеличить себя. Тем более что документальные свидетельства рядовых партизан об отношениях между членами военного совета от­ряда исчезли после загадочного пожара в помещении тобольской сек­ции красных партизан.

С марта 1918 года возвратившийся с фронта Зырянов работал се­кретарем Реполовского волисполкома, а с отступлением колчаковцев из Тобольска скрывался в окрестных лесах.

Движение партизан на север выглядело в изложении Лопарева сле­дующим образом: «Прибыв 17 ноября в Реполово, я немедленно поехал на телефон в надежде разнюхать что-либо о положении в Самаровском. Приехал как раз кстати: из Самаровского меня настойчиво вызывали уже полчаса. Слушаю и не верю: Скрипунов, прошедший путь Болчары — Белогорье — Самарово, сообщил мне, что ни в Белогорье, ни в Самаро­во нет колчаковцев, поэтому Самарово заняли без боя. Передаю по те­лефону пароль, получаю отзыв, но в душе страшные сомнения: может, скрипуновский отряд разбит, а враги пытками вытянули из ребят при­знание, а теперь заманивают в ловушку и мой отряд?

Прошу Самарово вызвать к телефону брата. Узнаю его по наводя­щим вопросам. На душе сразу легко и весело. На радостях преодоле­ли за 10 часов 100 км пути до Самарова... Мороз здоровый, с треском. В плохой обувишке у фельдшерички (Дорониной. — А. П.) колеют ноги. Мне и самому не жарко, но распарываю: “Снимай чулки, суй в пазуху...”

В Самарове в первую очередь занялись восстановлением телеграф­ной связи с Тобольском — политическим и военным центром губернии. Связались с военкомом т. Петровым Владимиром...»

Заметна разница: «я» и «мы». Потому что с Тобольском разговари­вал не Лопарев, а Зырянов — командир партизанского отряда. Сохра­нились подписанные им телеграммы: «Тобольск. Уездвоенкому. Прошу сообщить, в каком положении находятся посылка оружия, денег и политорганизатора. Компартизан Зырянов». 6 декабря 1919 года еще те­леграмма: «Ответ о снабжении отряда оружием и снаряжением ждем немедленный и определенный. Люди в отряд каждый день прибывают, а вооружить их нечем. Компартизан Зырянов».

Первое боестолкновение партизан с белыми произошло 18 ноября. По показаниям прапорщика Булатникова, штаб Печорского района ре­шил довести до военного командования Колчака решение о присоеди­нении Березовского уезда к Северной области. С этой целью представи­тель объединенных печорского и березовского белых отрядов ротмистр Бунаков, поручик Озадский и прапорщик Булатников с охраной отпра­вились в Томск через Самарово и Сургут, но в Белогорье попали в парти­занскую засаду и после перестрелки отступили в село Кондинское.

В своих воспоминаниях Лопарев так описал эту стычку: «...18 ноя­бря, заняв Белогорье, отряд Бардакова и Скрипунова получил сообщение из Троицкого о появлении белых. Их было немного — всего 21 человек; 7 из них двигались впереди — разведка, а 14 следовали за ними. Впустив в деревню разведку, открыли огонь — трое белых было убито, двое ране­но, захвачено 4 винтовки и 2 револьвера. У нас один ранен (сам отстре­лил себе палец из-за неосторожного обращения с оружием. — А. П.).

Следовавшие за разведкой белые, услыхав стрельбу, в панике повер­нули обратно и не остановились даже в д. Троицке. Этот отряд оказался делегацией правительства Чайковского к Колчаку.

В засаде на Белогорье отличился наш славный Сеня Карлин. Один из белых — фельдфебель или унтер — заскочил в хлев и стал отстрели­ваться через щели и окна из винтовки и нагана. Сене эта канитель надо­ела: выпустив по беляку несколько пуль, он бросился в хлев и вытащил дрыгающегося унтера.

—  Ну-ка, вылазь, белая стерва, из малицы. Ишь, разоделся, парши­вец! — и вытряхнул труп из богатой малицы. Надел ее поверх своего вконец оборванного пиджака, немало не смущаясь ручьями стекающей теплой крови. Похлопывая по малице, говорил:

—  Теперь меня, понимаешь, 40 градусов не прошибет, важнейшая, понимаешь, штука (любил и любит он словечко “понимаешь”).

19 ноября отряд т. Бардакова занял село Елизарово, что по тракту на север в 75 км от Самарова...»

По свидетельствам очевидцев, «партизаны смело вступали в дерев­ню, ежели белых не было, ходили по ней с песнями (непременно рево­люционными), агитировали о свободе, хвалились своей силой. Вволю попев в деревне, партизаны уходили за околицу, давали залп из всех ру­жей, затем с шумом, с песнями, временами стреляя, медленно двигались обратно к Самаровскому...»

Партизанская война в Среднем Приобье была полна экзотики: «Для устрашения врагов, — отмечал Лопарев, — мы изобрели «пуш­ку». Мешочки с порохом подвешивались к высоким кедрам и взрыва­лись. Шум и страшный треск ломающегося дерева наводили панику на противника».

Не отказывались партизаны и от телеграфно-телефонных «пушек». По предложению Лопарева Бардаков «выкинул фортель — ахнешь!».

«Рано утром 20 ноября он с небольшим отрядом ускакал на Обь к те­лефонной будке (в 15 км от Елизарово). Звонит в сторону белых. Ему отвечает офицер М. Атлымского штаба.

— Господа, господа, я — Слободсков, елизаровский купец. Спасите меня ради бога! В Елизарово сегодня утром ворвались 300 человек мадь­яр с пулеметами и пушкой, перебили всех купцов, остался я один. Спа­сите, они уже сюда идут.

Тут дверь по условному знаку открывается: шум, грохот сапогов, вы­стрелы, предсмертный крик...

Вообразив, что Елизарово действительно заняли мадьяры, кол­чаковский штаб перебрался сначала в Кондинск, а затем в Березов. Но все же, — признал Лопарев, — они оставили в Атлымах и Кондинске небольшие силы, не проявляя, впрочем, активности...»

Между тем белые подтянули из-за Урала в Березово дополнитель­ные и хорошо вооруженные части. В уезде была объявлена мобилиза­ция. В декабре 1919 года они предприняли наступление в направле­нии Карымкар. В телеграфном донесении в Архангельск отмечено: «21 декабря разведка березовского гарнизона при поддержке конных пулеметных частей дошла до села Нарыкары (так в тексте. - А. П.) в 288 верстах от Березова. Бой в селе с большевиками: выбили крас­ных из села. Захвачено 14 винтовок, много разного имущества. Все на­грабленное красными возвращено владельцам. Наши и сибирские ча­сти рвутся в бой».

В то же время колчаковцы оставили Тундрино и Сургут, бросив вмерзшие в лед пароходы со снаряжением, продовольствием и ценностями, и отступили к Томску, соединившись там с частями 1-й Сибирской армии генерал-лейтенанта Пепеляева.

После этого отступления, похожего на бегство, «партизаны Ива­на Ивановича Крылова — крестьянина д. Моховой Уватской волости и Хрисанфа Егоровича Башмакова — рыбака из д. Базьяны спокойно за­няли деревню Шапшу, села Зенково, Тундрино и Сургут...»

Легкая «победа» на Сургутском направлении насторожила Зыряно­ва. 7 декабря он отправил телеграммы в Сургут и в Тобольск.

«Начальнику отряда разведки Башмакову. Достигнув села Тундри­но, остановитесь и не двигайтесь до особого распоряжения. Разведку вести только через население... Будьте осторожны. Если будет отрезан пусть отступления к Томску, то они могут сделать отчаянную попытку прорваться на Березов для бегства в Архангельск».

Лопарев в воспоминаниях признал: «Нас спасло, что колчаковцы решили пробиваться на Дальний Восток, а не к Архангельску».

Сибирские белогвардейцы рассчитывали в Новониколаевске, Том­ске, Барнауле и Красноярске пополнить армию новобранцами, орга­низовать новый фронт и отбить Сургут, Самарово, Тобольск. «Одна­ко, — по свидетельству Пепеляева, — запасные полки в тыловых городах выражали резкое недовольство колчаковским режимом и не хотели сражаться с красными войсками. Упала дисциплина. Жажда как-то ско­рее окончить войну овладела всеми. Началось повальное дезертирство. Между Томском и Красноярском 1-й Сибирской армии не стало...»

20 декабря 1919 года в Томск вступила 30-я стрелковая дивизия 30-летнего А. Я. Лапина[21]. Красные захватили свыше 30 тысяч пленных и богатые трофеи.

А среди красных партизан Тобольского Севера произошел раскол.

«Основной причиной раздора, — считал Лопарев, — явилось изве­стие о подготовке к выходу из Тобольска к нам на помощь сильного от­ряда Красной армии».

Казалось бы, при концентрации белых на Березовском направле­нии партизаны должны были радоваться подкреплению. Но занятие без боя 8 декабря Сургута и захват колчаковского эвакуационного реч­ного каравана вскружили головы Лопареву и его сторонникам. Они не хотели расставаться или делиться с кем-либо богатой добычей. По­этому выступление отряда Башмакова в Сургут совпало с переворотом в партизанском руководстве и фактическим отстранением Зырянова от командования отрядом.

Из Самарова в Тобольск была отправлена телеграмма: «Тобольско­му военкому. Всем товарищам партизанам. Согласно постановлению общего собрания от 7 декабря 1919 года управление отрядом перехо­дит в руки Военного совета из четырех лиц: И. А. Бублика, П. И. Лопа­рева, В. Перевалова и И. И. Литвинова. Начальник отряда т. Зырянов остается на месте, но под строгим контролем Совета. Все распоряже­ния по отряду обязательно должны быть скреплены подписью дежур­ного члена Военного совета».

В своих воспоминаниях Лопарев отметил: «...текст телеграммы написан мной». Но ниже уточнил: «...протокол общего собрания не со­хранился, я тогда дежурил по Совету, на собрании не присутствовал, поэтому не все суждения и причины знаю...»

Там же признал: «Юридически с Уватского общего собрания, т.е. с 11 ноября 1919 года т. Зырянов являлся полновластным хозяи­ном отряда, но фактически... лишь осуществлял отношения с Тоболь­ском. Практически не зная строевой службы и боевой жизни (писарь штаба), он сразу же не удовлетворял партизан боевым распорядком. Кроме того он вел какую-то непонятную игру с Тобольским воен­комом, нервировал Тобольск и нашу периферию без достаточно­го основания.

Главным образом ему мы обязаны отправлением на Север к нам на помощь очень большого экспедиционного отряда Красной армии под командой т. Лепехина, хотя сюда можно было послать совсем не­большую часть или просто ликвидировать белых, снабдив партизан оружием... К чему была такая спешка, не пойму. Ведь партизаны в эти дни взяли Елизаровское и знали о бегстве колчаковцев из Тундрин­ского. Вобще мы с противником не соприкасались...»

К противнику соперники относились по-разному.

Телеграмма Лопарева: «Белогорье — т. Бабкину. 11 декабря. Опро­сите поселение о Кокшарове, допросите его и срочно вышлите (бо­лее поздняя приписка на бланке телеграммы: “Кокшаров Д., колча­ковский милиционер, сволочь, отвертелся в 1919 году от наказания, но в 1921 году мною расстрелян”)».

«Тундрино — т. Башмакову. 14 декабря Иона Питухин[22] (поздняя приписка: “Нач. губ. угол, розыска. Крупный специалист, гадина”), как могущий дать ценные сведения. Направляется в Тобольск. Ивана Сосунова как провокатора и ярого контрреволюционера расстрелять. Привести в исполнение приговор и доложить».

Телеграмма Зырянова: «Тундрино — Башмакову. Немедленно при­ступите к регистрации пароходов и барж, остановившихся на зимовку на Оби от Тундрино вниз до Зенковой. Возьмите на учет содержащие­ся на них грузы, затем опечатайте посредством местного самоуправле­ния. О результатах доложите немедленно».

«Тобольск — военкому. В интересах справедливости является не­обходимым производство следствия и опрос свидетеля для собрания обвинительного заключения (поздняя приписка Лопарева: “Вот еще, не было печали...”). Я не прочь расстреливать, но не на глазах у населе­ния, чем легко вызвать общее недовольство, расположение которого нам необходимо для достижения цели».

«Уват — Лепехину. Не задерживайтесь движением. Обещайте сол­датам отдохнуть в Самаровском. Жду с нетерпением».


Северный спецназ ВЧК
В истории нашего края совершенно не отражены обстоятельства формирования отряда под командованием Лепехина, а действия этого отряда ошибочно отнесены на счет партизан. Таких сведений не оказа­лось ни в местных архивах, ни в Российском государственном архиве.

Значит, это соединение не входило в состав Красной армии, а явля­лось специальным (экспедиционным) подразделением ВЧК для проведе­ния на Тобольском Севере оперативно-боевой операции. Подтверждение этому выводу нашлось в личном деле бывшего уполномоченного экономи­ческого отдела Тюменского оперсектора ОГПУ Максима Лукича Зуева.

В объяснении от 10 октября 1933 года «по вопросу добровольного поступления в Красную армию в 1919 г.» он указал: «Через несколько дней после отступления колчаковцев и взятия Тюмени и ее окрестно­стей красными войсками к нам в д. Черная Речка, которая находится в 30 км от города, приехал один из политработников. После информа­ции о внутреннем положении страны он объявил запись добровольцев в Красную армию. На собрании присутствовал мой отец, который и за­писал меня добровольцем.

В первых числах декабря Губчека и губвоенкомат приступили к орга­низации отряда для ликвидации колчаковцев на севере: Самарово — Бе­резов. В нашем батальоне была объявлена запись добровольцев, которую проводил комбат Алексеев и назначенный командиром отряда т. Лепе­хин. Я изъявил желание, и меня записали (из однодеревенцев со мной записался только один Лузгин Григорий — сейчас живет в д. Черная Реч­ка). Из всех добровольцев (насколько мне помнится, всего 75 человек) было создано три взвода и пулеметная команда. Я зачислен стрелком 2-го взвода. Отряду было присвоено название “1-й Северный экспедици­онный отряд” (правильно — Отряд северной экспедиции. — А. П.).

Из числа командного состава помню: 1) командир отряда Лепехин — слышал от тт., что он в 1926 или 1927 году умер; 2) начальник штаба Губер-Гриц — где находится в настоящее время, не знаю; 3) политком Ива­ненко — был ранен в ногу при занятии нами одной деревни на реке Оби между Самарово и Березово (за принятие мер по скорейшему обеспе­чению подводой и отправлению в тыл я получил от т. Иваненко в виде подарка карабин). Где сейчас находится т. Иваненко, не знаю, т.к. он остался инвалидом, т.е. с одной ногой; 4) комвзвода Троцевский — убит во время операции нашего отряда на польском фронте в 1920 году; 5) начальник пулеметной команды Ушаков Леонид (мой хороший при­ятель) — убит бандитами в 1921 году под селом Заводо-Успенским Тугулымского района.

Дня через 3—4 после сформирования отряда, т. е. в начале декабря, мы на лошадях выехали из Тюмени по направлению Тобольск — Самаро­во (я и еще один товарищ назначены квартирьерами).

...Тогда мне было 17 лет, и мое вступление в отряд обуславливалось не патриотическими чувствами, а, главным образом, желанием иметь шинель и винтовку и «порисоваться» перед сверстниками, а более все­го — перед девушками.

...Лепехин был среднего роста крепыш с монгольским лицом. Пер­вое впечатление о нем было у нас незавидное. Мы ожидали военного, а этот — гражданский. Мнение наше о нем изменилось в лучшую сторону несколько позднее. Выступая перед нами, он заявил: “Товарищи бойцы, я много агитировать вас не буду, а скажу вот что: запись производится добровольно; сразу предупреждаю, что отряд идет на север, и воевать там придется в очень суровых условиях, при 40—50 градусах мороза, в глу­боких снегах, среди народов Крайнего Севера. Если кто не верит в свои силы или у кого имеется хоть малейшее сомнение, не записывайтесь...”

...Через пять дней мы приехали в Тобольск, пробыли там двое су­ток, сходили в баню и получили дополнительно теплое обмундирова­ние. Здесь в наш отряд влились добровольцы, прибывшие из Ишима и Ялуторовска. Дальнейший наш путь лежал на Самарово. В Самарово мы приехали ночью. За несколько дней до нашего приезда его заняли партизаны. Здесь в наш отряд влилось 7 человек, и в Белогорье, куда сразу же выехал 2-й взвод — еще 25 человек партизан. Таким образом, в составе нашего отряда находилось всего человек 100—120, из них 25—30 мадьяр (1-й взвод)».

Лопарев в воспоминаниях так изложил содержание переговоров Лепехина с военным советом партизан.

Лепехин: «Согласно приказаниям командующего 3-й красной ар­мии все действующие в Тобольской губернии части подчиняются мне (приписано рукой Лопарева: “В их число Лепехин включает и парти­зан”). Посему я вам приказываю под личную ответственность т. Зыря­нова никаких смертных приговоров не выносить. Если какие вынесены, то их исполнение не проводить, а виновных вместе с делами направлять в Тобольск (приписка Лопарева: “Только и дело, что писать кучи бумаг на разную сволочь”)».

Военсовет: «Партизанский отряд создавался без указания свыше, совершенно самостоятельно, и до настоящего времени красные парти­заны борются своими силами, в то время как регулярные войска око­пались в Бронниковой. Приходите сюда и берите всю полноту власти, мы ее с удовольствием отдадим и во всем подчинимся. Но до тех пор, пока вы за 500 верст, считаем себя вправе, стоя на платформе Советской власти, быть самостоятельными в своих действиях. Товарищ Зырянов здесь совершенно ни при чем, так как всем управляет Военный совет, избранный общим собранием партизан».

Лепехин: «Честь и слава красным партизанам, организовавшим от­ряд. В настоящее время Тобольским военкомом т. Петровым т. Зырянов назначен начальником гарнизона С. Самаровского. А отряд становится частью регулярной Красной армии».

Военсовет: «Партизанский отряд — организация кочующая, поэто­му для нас начальник гарнизона не нужен...»

Лопарев отметил: «О конце разговоров документов нет, но я пом­ню, что Военсовет решительно протестовал против явного желания т. Лепехина беспрекословно подчинить себе отряд партизан. При его характере и нашем настроении немудрено, что впоследствии в Обдорске Лепехин выкатил против партизан два пулемета...»

«Понятно, — продолжал Лопарев, — что отказ от расстрелов под дав­лением Лепехина Военсовет и весь партизанский отряд принял скрепя сердце, так как понимал, сколь много подлецов и контрреволюцио­неров останутся живыми. Достаточных материалов Ревтрибуналу нам дать было некогда. Особого отдела мы не имели. Поэтому Тобольск всех нами арестованных освобождал и направлял назад. А т. Лепехин за пять месяцев операции на севере не произвел ни одного расстрела, да и аре­стованных им было очень мало...»

При характеристике командира Отряда северной экспедиции Ло­парев заявил: «Многие из партизан знали т. Лепехина как помощника командира парохода, картежника в прошлом, человека очень вспыльчи­вого и горячего. Вполне естественно, — подчеркивал автор воспомина­ний в 1931 году, уже зная о смерти Лепехина, — что эти сведения восста­навливали нас против него».

Неудивительно, что при такой характеристике Лепехину не на­шлось места в идеологизированной истории нашего края.

Александр Петрович Лепехин родился в 1889 году в Тобольске. В 1922 году в анкете Всероссийской переписи членов РКП(б) в табли­це II «Социальное и национальное происхождение» он указал: «...дед (с отцов, стор.) — псаломщик, отец — чиновник-военный, мать — учи­тельница; все русские». Три года учился в тобольской восьмиклассной мужской гимназии, пять лет в тюменском семиклассном реальном учи­лище, окончил в Казани трехклассное речное училище. Считал себя «моряком — капитаном парохода, работал в этой профессии 9 лет».

В сентябре 1914 года его мобилизовали на военную службу — до апре­ля 1918 года он «служил командиром парохода “Николай Сухотин”», вы­полнявшего специальные рейсы по реке Оби и ее притокам.

В составленном 7 июля 1922 года послужном списке Лепехина от­мечено: «В мае 1918 года после начала мятежа чехословацкого корпу­са эмигрировал в Китай. В апреле 1919 года вернулся из эмиграции и в Одессе добровольно вступил в ряды Красной армии».

В его партийных документах другие сведения: «Был в Тюмени с мар­та по апрель 1917 года рядовым членом парторганизации РКП(б), за­тем до августа 1918 года также в Тюмени — политическим руководите­лем Красной гвардии и организатором Красной армии...» А в январе 1919 года отмечен... «Киев».

Причины анкетных противоречий заключаются в выполнении Лепехиным разведывательных заданий ВЧК в Шанхае и в других ки­тайских портах на французских и английских военных и торговых судах. Он добывал информацию о переброске частей интервентов в Советскую Россию и вел коммунистическую пропаганду среди ино­странных моряков (сам свободно говорил по-французски, по-англий­ски и по-китайски).

С этими же целями его на попутном пароходе перебросили в Одессу, которая с декабря 1918 до конца марта 1919-го находилась под властью белогвардейцев и «союзников Антанты», в первую очередь французско­го командования, и представляла собой островок видимого благополу­чия и обеспеченности среди бушующего океана Гражданской войны.

В городе открывались шикарные магазины и рестораны, игорные и публичные дома, снимались фильмы и работали десятки театров и кабаре. Одесса в те дни была прибежищем состоятельных людей и всевоз­можных предпринимателей. Как мухи на мед слетались туда аферисты и вымогатели, картежники и налетчики, воры и проститутки. Богатые люди со всей «вчерашней» Российской империи проматывали тут ог­ромные деньги.

Среди «фартовых» карточных игроков в Одессе выделялся Санька Монгол, считавшийся «братом» знаменитого «короля» одесских банди­тов Мишки Япончика — Моисея Вольфовича Винницкого. Их роднили раскосые глаза, широкие скулы, смуглый цвет кожи. И характер.

Современники считали Мишку Япончика «одной из ярчайших личностей старой Одессы, колоритным типом романтического раз­бойника и афериста... Говорили, что он не грабит врачей и артистов, любит ходить в театр и на дивертисменты. А его “мальчики” работа­ют очень картинно: на вечерах и на маскарадах появляются в смокин­гах, ничем не отличаясь от господ, и вежливо просят дам и кавалеров расстаться с драгоценностями. Никакой грубости, хамства, а тем бо­лее насилия не допускают, только поигрывают своими никелирован­ными браунингами...»

Япончику было лет тридцать. По описаниям очевидца: «Брюнет, широкие смуглые скулы. Обращали на себя внимание неспокойные раскосые глаза. Они мгновенно и как-то незаметно перебегали с пред­мета на предмет, казалось, что он смотрит на всех и на все сразу. Часто оглядывался. А одет был богато и несколько мрачновато. Пальто укра­шал черный каракулевый воротник, шапка того же меха лежала на коле­нях, едва придерживаемая рукой. Пальто было расстегнуто, и выделял­ся черный костюм и того же цвета косоворотка...»

Белогвардейцам Япончик устраивал «тихий погром». Частень­ко бандиты поджидали пьяных белых офицеров при выходе из ре­сторанов, чтобы их избить и ограбить. Жены одесских бандитов — иногда проститутки, а чаще воровки — помогали мужьям в их «труд­ной работе».

В ответ на бандитский террор бывший командующий Сибирской белой армией, военный губернатор Одессы генерал Гришин-Алмазов объявил войну бандитам. В предместья были введены воинские подраз­деления и броневики. Бандитов расстреливали на месте преступления.

В интервью газете «Одесские новости» в январе 1919 года он зая­вил: «То, что происходит сейчас в Одессе, внушает серьезные опасения... Одессе в наше безумное время выпала исключительная доля — стать убе­жищем всех уголовных знамен и главарей преступного мира, бежавших из Екатеринослава, Киева, Харькова».

Япончик попытался договориться и направил Гришину-Алмазову письмо-просьбу: «Мы не большевики и не петлюровцы. Мы — уголовные. Оставьте нас в покое, и мы с вами воевать не будем».

Но молодой и амбициозный губернатор не принял мирного предло­жения, и война продолжалась. Для широкомасштабных облав использо­вались французские и греческие солдаты.

Тогда на белогвардейские репрессии представители преступного мира ответили «бандитским террором», а Санька Монгол склонил свое­го «коронованного брата» к союзу с революционным подпольем в войне против общего врага. Тогда же они установили «деловые» связи с Григо­рием Котовским, появившимся в родной для него Одессе с паспортом херсонского помещика Золотарева, и анархистом Анатолием Железняковым (кличка Викторе), который прибыл в Одессу для организации «Интернационального бюро анархистов».

Япончик успешно приторговывал оружием и снабжал им подполь­ные отряды большевиков и анархистов, а также помогал выкупать за большие деньги революционеров из тюрем «восемнадцати контр­разведок». В Одессе ходили слухи, что в городе действует «бандитская армия в десять тысяч человек». Скорее всего, это преувеличение, в луч­шем случае Япончик и Монгол могли собрать одну треть названного количества. Но и это было немало. Прибавим сюда триста боевиков ре­волюционного подполья и увидим, что «городская партизанская вой­на» в Одессе весной 1919 года была опасна для белогвардейцев и очень выгодна большевикам.

Есть данные, что до Саньки Монгола Мишку Япончика опекал по секретному заданию ВЧК известный в то время авантюрист Борис Ржевский-Раевский, который появился в Одессе еще в августе 1918 года.

За его плечами было множество афер: аристократ, друг царского министра Хвостова, он прославился как военный корреспондент, ор­ганизатор первого в России Союза журналистов («Клуб журналистов в Петрограде»), участник убийства Распутина. После образования 20 декабря 1917 года ВЧК вел по рекомендации Дзержинского следствие самых запутанных дел: Мануйлова (секретаря Распутина) и Касселя (грабителя из Москвы). За должностные преступления, взяточничество и исключительную жестокость к арестованным, которая шокировала даже видавших виды чекистов, был арестован своими коллегами.

Но летом 1918 года Ржевский-Раевский сбежал из застенков ВЧК — сначала в Киев, затем в Одессу, где предложил свои услуги полиции в качестве знатока уголовного сыска. Так он ликвидировал ряд зна­менитых преступников и расчистил Япончику путь к «трону короля блатной Одессы». Покровительствуя бандитам Япончика, вчерашний чекист не успел направить уголовную стихию против «врагов револю­ции». 20 февраля 1919 года его тело с пятнадцатью огнестрельными ра­нениями нашли возле «Клуба артистов», который он любил посещать. После убийства афериста белогвардейская контрразведка обнаружила в его квартире переписку с «блатным миром» и револьвер с золотой мо­нограммой «От благодарного Мишки Японца». После того, как стало известно подлинное лицо помощника начальника уголовного розыска полиции Одессы Ржевского-Раевского, его покровитель генерал Гри­шин-Алмазов вышел в отставку.

Ослабление белогвардейских сил в борьбе с бандитами Япончика и революционным подпольем и вывод из Одессы войск Антанты приве­ли к тому, что части Красной армии подошли вплотную к городу. Точнее, это были отряды украинских крестьян атамана Херсонщины Григорье­ва, заключившего формальный союз с красным командованием.

8 апреля 1919 года повстанцы вошли в город. «Вся Пушкинская пло­щадь была заполнена народом. Григорьев ехал, стоя в автомобиле. Тол­па выкрикивала “Ура!”. Кто-то ухватил атаманскую руку и поцеловал ее. После этого Григорьев уже сам протягивал руку для поцелуя. Толкотня, крики. Атаман довольно усмехался, он никак не ожидал такой встре­чи», — вспоминал очевидец.

Красный командарм Скачко докладывал в центр: «Одессу взяли ис­ключительно войска Григорьева. В двухнедельных беспрерывных боях бойцы показали выносливость и выдающуюся революционную стой­кость, а их командир — храбрость и военный талант... Прошу товарища Григорьева, который лично показал пример мужества в боях на передо­вых линиях, под ним убито два коня и одежда прострелена в нескольких местах, и который добился победы над сильным врагом с незначитель­ными потерями, наградить орденом Красного Знамени...»

После взятия Одессы Григорьев зазнался, стал говорить о себе как о полководце, любил почести и лесть, появлялся перед народом, как правило, нетрезвый, с большой свитой. Из-за доставшихся ему огромных запасов амуниции, мануфактуры, продовольствия, вооруже­ния, брошенных в одесском порту интервентами и белогвардейцами, у Григорьева обострились отношения с большевиками и бандитами.

В те «смутные» дни, и особенно ночи, в городе не прекращалась перестрелка — воевали между собой победители: Григорьев, Япончик, советский комендант Домбровский. Эта борьба прекратилась только с уходом 22 апреля из Одессы частей Григорьева и с расстрелом «за бан­дитизм и контрреволюцию» Домбровского.

Входившая в состав руководства одесских большевиков Соколов­ская писала в ЦК партии: «Одесский пролетариат — это бандиты, спеку­лянты, гниль... В Одессе без денег революция не двигается ни на шаг».

Народным комиссаром по военным и морским делам Украинской Советской Социалистической Республики был тогда Н.И. Подвой­ский. Его главная задача состояла в том, чтобы провести мобилизацию и пополнить части Южного фронта, противостоящего Деникину. Под­войский обещал Ленину сформировать армию «за пять дней». Но мо­билизация велась плохо, люди не шли в армию, а когда их сгоняли на мобилизационные пункты — сбегали. Подвойского сняли с должно­сти, а спасти положение на Украине поручили в очередной раз ведом­ству Дзержинского.

В мае 1919 года, надо полагать, не без влияния «брата Монгола», Япончик явился в Особый отдел ВЧК при 3-й Украинской красной ар­мии и предложил создать отряд из своих подельников для «защиты революции». Реввоенсовет поддержал это предложение: Япончику разрешили сформировать батальон особого назначения для борьбы на деникинском фронте.

Когда число добровольцев превысило тысячу человек, батальон был развернут в 54-й имени Ленина (!) советский стрелковый полк. Командиром полка остался «товарищ Мишка», а комиссаром назначен секретарь Одесского исполкома, 27-летний анархист Фельдман. Среди политсостава выделялся интернационалист Тибор Самуэли, военно­пленный, ставший одним из основателей венгерской группы РКП(б), прилетавший позднее на аэроплане из Венгрии в Москву к Ленину за инструкциями по проведению венгерской революции и убитый при ее подавлении.

Монгол-Лепехин создал из оказавшихся на Украине сибиряков Си­бирский батальон красных коммунаров, хорошо вооруженных и одетых в трофейное английское обмундирование.

Говорили, что оружие и форму он выиграл в карты у атамана Григо­рьева. А во время бегства белогвардейцев из Одессы кто-то (шепотом называли Монгола) совершил налет на банк и вывез из него на трех грузовиках денег и ценностей на 5 миллионов золотых рублей. Судьба этих сокровищ осталась неизвестной, однако в народе в 20—30-е годы ходили слухи о кладах (их чаще приписывали Котовскому), зарытых где-то под Одессой.

Одесский «подпольный» период Лепехина противоречив и лишен достоверных данных. В мае-июле 1919 года председателем Одесской ЧК стал С.Ф. Реденс (партийная кличка Стах) — молодой удачливый авантюрист, будущий свояк Сталина, женившийся на Анне Аллилуевой[23]. Реденс покровительственно относился к Япончику, Монголу и их воору­женным формированиям. Кроме уголовников, анархистов и дружинни­ков еврейской самообороны там оказались студенты Новороссийского университета и коммунисты, призванные губкомом КП(б)У для пропа­гандистской и воспитательной работы.

20 июля полк Япончика выступил на фронт. Очевидцы вспомина­ли: «Впереди шли музыканты. Люди Япончика собирали их по всему городу. Трубачи и флейтисты из оперного театра, нищие скрипачи, по­биравшиеся по дворам, гармонисты из слободских пивнушек — все они сегодня шли рядом, играя походные марши и молдаванские мелодии. Позади оркестра на белом жеребце — сам Япончик в кожаной фуражке, как у Котовского, в офицерском френче и красных галифе... Рядом нес­ли огромное знамя из тяжелого малинового бархата. На нем было вы­шито полное название полка: Непобедимый революционный одесский железный полк “Смерть буржуазии”».

Но уже через две недели полк оставил боевые позиции и отбыл в Одессу на попутном пассажирском поезде, при этом ограбив и разогнав всех пассажиров. Большевики на специальном паровозе ринулись в по­гоню. 4 августа эшелон с беглецами был остановлен на станции Возне­сенск (в направлении к Одессе), где Винницкого-Япончика при попытке к бегству застрелил из револьвера командир линейного дивизиона Ни­кифор Урсулов, получивший за это убийство орден Красного Знамени.

В послужном списке Лепехина-Монгола отмечено, что в то время «он был ранен и эвакуирован в госпиталь», но с какой стороны ему до­сталась пуля, не указано. «По выздоровлении (даты в документе нет) его назначили комендантом в Тюмени». О причинах срочного возвращения на родину «...начальника штаба Сибирской бригады красных коммуна­ров» можно только догадываться: всех участников ликвидации Япончи­ка, оставшихся в Одессе, убили за предательство.

По указанию председателя Реввоенсовета Троцкого и руководите­ля ВЧК Дзержинского «похожий на монгола» Лепехин сформировал в декабре 1919 года в Тюмени и Тобольске Отряд северной экспедиции, который находился в оперативном подчинении командующего войска­ми Северо-Восточного сектора Северного фронта Малкова, но входил в состав войск ВЧК. Кроме проведения разведывательных и локальных боевых операций, Лепехину поручили розыск вывезенных колчаковца­ми из Тобольска ценностей и документов.

Начальником штаба Отряда северной экспедиции был назначен 27-летний Михаил Михайлович Губер-Гриц. Он окончил гимназию в Екатеринославе (Днепропетровске), после чего, как позднее писал в анке­тах, «служил в театре артистом». Во время Первой мировой войны ко­мандовал взводом разведки в 51-м Литовском и 409-м Новохоперском пехотных полках, дослужился до капитана, был ранен, попал в плен, откуда бежал. После революции судьба свела его с матросом-балтийцем П.Е. Дыбенко и видной революционеркой А. М. Коллонтай.

О романе 29-летнего чернобрового и самоуверенного корабельно­го электрика с линкора Балтийского флота «Император Павел I», пере­именованного в 1917 году в «Республику», с 46-летней женщиной аристо­кратического происхождения, владеющей полудюжиной иностранных языков, написано много.

В феврале 1919 года Дыбенко был назначен начальником 1-й Заднепровской стрелковой дивизии, которую составили бывшие парти­занские отряды. Коллонтай стала начальником политотдела, а штаб дивизии возглавил Губер-Гриц. В их подчинении оказались отряды Махно и Григорьева, того самого «освободителя Одессы». Эти во­жди повстанческого движения недолго оставались у красных: в мае 1919 года Григорьев поднял мятеж против советской власти. Под его началом находилось 20 тысяч штыков, 50 орудий и 6 бронепоездов. Остатки дивизии Дыбенко отошли в Крым. Там 6 мая было провозгла­шено создание Крымской Советской Социалистической Республики и образовано советское Временное рабоче-крестьянское правитель­ство. Совнарком разместился в Симферополе. Дыбенко стал наркомом по военным и морским делам Крымской республики. Коллонтай назна­чили начальником политотдела крымской Красной армии. Губер-Гриц состоял при них «инспектором для особых поручений». Но они мало наслаждались жизнью в Крыму.

12 июня 1919 года генерал-майор Добровольческой белой армии Я. А. Слащев со своими войсками высадился в районе Коктебеля, раз­бил армию Дыбенко и легко сверг советскую власть в Крыму. Остав­шегося без войск крымского военного наркома Дыбенко откоманди­ровали (вместе с Коллонтай) в Москву — учиться в Военной академии РККА[24]. А их красавец адъютант оказался в Екатеринбурге, а затем в Тобольске. Там ему подыскали новое занятие.

Еще 22 апреля 1918 года ВЦИК принял декрет «Об обязательном обучении военному искусству», в соответствии с которым создавалась система военной подготовки боевых резервов Красной армии. В пер­вую очередь военную подготовку должна была пройти молодежь до­призывного возраста (пятнадцати-семнадцати лет). Так появился всевобуч — Главное управление всеобщего военного обучения терри­ториальных войск.

Страну разбили на дивизионные, бригадные и полковые округа, а внутри территорию делили на батальонные, ротные и взводные участ­ки. В каждом участке выделялись кадровые военные, которые не только занимались военным обучением населения, но и являлись костяком бу­дущих частей, которые могли быть развернуты в случае мобилизации.

В состав всевобуча включили и части особого назначения (ЧОН) — это около 100 тысяч человек. Части особого назначения формиро­вались при партийных комитетах на основании постановления ЦК от 17 апреля 1919 года для борьбы с контрреволюцией и несения кара­ульной службы на важных объектах. Они же использовались для пода­вления народных восстаний[25].

Инспектор Тобольского губвсевобуча Губер-Гриц завершил форми­рование Отряда северной экспедиции и возглавил его штаб. 17 декаб­ря 1919 года отряд выступил из Тобольска на север.

Продвижение чекистского спецназа не радовало Лопарева и его окружение. Он так характеризовал в своих воспоминаниях близких ему сторонников: «Вошедшие в состав Военного совета Бублик И.А., Пе­ревалов В. Ф. и Литвинов И. И. примерно одного возраста со мной, т. е. 30—33 года, участники, как и я, империалистической войны (исключая т. Бублика). Так, Перевалов — фельдфебель, Литвинов — унтер-офи­цер, а я, хоть и рядовой, но имел за плечами две учебных команды во­енного времени. По социальному составу: Перевалов — крестьянин из д. Демьянской, приемыш в исправной семье, на военной царской службе с 1912 года и до окончания войны, беспартийный (убит на поль­ском фронте в 1920 г.). Литвинов — крестьянин-середняк со Стреховой горы, в царской армии с начала войны 1914 года, беспартийный. Я из крестьянской семьи. При помощи дяди получил низшее механи­ко-техническое образование. Призыва 1911 года, призван фактиче­ски в середине 1915 года с должности мастера-техника Самаровского ремесленного училища, с 1918 года — инструктор кооперации. Тов. Бублик — Политссыльный 1905 года, большой знаток экономики края, пользовавшийся большим авторитетом у населения. В прошлом — эсер, с 1919 года — большевик (умер в 1931 г.).

...Из начальников боевых участков отличились: Бардаков П. Е. — бед­няк из с. Болчары, беспартийный (убит во время восстания 1921 г.). Баш­маков X. Р. — крестьянин-середняк из с. Базьяны, унтер-офицер, беспар­тийный. Крылов И. И. — крестьянин-середняк из д. Моховой Уватского района, унтер-офицер. Карлин С. из бедняцкой крестьянской семьи с. Самарово, рядовой. Скрипунов А. Г. — бедняк из какой-то неясно выра­женной семьи с. Самарово, рядовой.

Вся остальная масса партизан состояла почти исключительно из кре­стьян одного с нами возраста. Было и несколько малышей 14—15 лет...»

Почему Лопарев и другие находившиеся под его влиянием члены военного совета так настороженно отнеслись к появлению отряда Ле­пехина? Потому что при низкой активности белых на Березовском на­правлении и полном оставлении ими Сургутского уезда партизаны то­ропились растащить доставшееся им совершенно случайно огромное эвакуационное богатство белых.

Лопарев потом признал: «В распоряжении партизан оказались боль­шие запасы продовольствия, оставленного колчаковцами на всем пути отступления из Тобольска. Поэтому у партизан недостатков и перебоев в снабжении не было. Питались мы неплохо. Заняв село или деревню, забирались в лучшие дома купцов и других паразитов и здесь кормились бесплатно и беспошлинно. Поджавшие хвост хозяева из кожи лезли вон, чтобы не попасть прямым сообщением на тот свет. Злое же их посвер­кивание глазами партизанских аппетитов не уменьшало. Мясо и рыбу обыкновенно отбирали у кулаков, да и само население понемногу жерт­вовало продукты. Местные партизаны останавливались обычно в своих домах и всегда прихватывали своих товарищей. Да и бесконечные дру­зья-подруги растаскивали их по домам...»

Скрыть грабежи населения было невозможно. Лопарев подтверж­дал: «Надобности в деньгах мы не имели. Продовольствие получали с баржей и пароходов или на местах от купцов и крестьян бесплатно. Подводы для переброски продовольствия и партизан крестьяне да­вали также бесплатно. За “тело” (жилье) расходов не несли. На руки партизанам не выдавали ни копейки. Но деньги и другие ценные вещи все же поступали в отряд, и в немалых количествах. Мы их делили по спискам. Так же распределяли купеческую одежду, платье и белье. К сожалению, этого факта, по-видимому, общего для всех партизанских отрядов Советского Союза, я не могу подтвердить документально. Если какие-то документы и сохранились, то только в делах исполкомов, но, вернее всего, эти списки искрутили на цигарки и козьи ножки во время восстания 1921 года».

В такой обстановке пряталось все ценное. Лопарев замечал: «Про­летарская кара скоро настигла мошенников как гром. Часть их ценно­стей стала достоянием республики, а особо упорные унесли свои богат­ства на тот свет, на “обед к осетрам”».

Лопарев знал о ценностях сибирских белогвардейцев и драгоцен­ной церковной утвари, спрятанных зимой 1919—1920 годов в окрестно­стях Сургута. Несмотря на его осторожность, прорвалось в воспомина­ниях: «Часть розданного... “по добрым людям” на хранение зажилилось, большинство же... и по настоящее время “кладами лежит в земле”...». Лопарев знал о кладах и искал их.

Другой причиной настороженности Лопарева и военного совета к отряду Лепехина являлась директива о мобилизации в Красную ар­мию мужчин-партизан призывного возраста. Красная мобилизация оказалась для них такой же страшной, как и белая. Воевать по приказу и по уставу партизаны не хотели.

Чтобы показать свою местную боевую значимость, Лопарев и его окружение выехали на фронт к с. Карымкары, где предприняли един­ственное наступление на позиции белых, но потерпели поражение.

В телеграммах тобольскому военкому Петрову партизаны сообща­ли вымышленные сведения о появлении на Березовском направлении крупных подразделений белых «в количестве 450 человек, оперировав­ших ранее на Архангельском фронте», о «движении 120 белых на оле­нях через Назым в Сургут», о собственных «больших потерях в бою за Карымкары».

Свою реакцию на красную мобилизацию партизан военный совет выразил Тобольску 19 декабря: «Исполнив приказание о мобилизации унтер-офицеров и рядовых призывных годов, мы лишимся командного состава и фактически откроем фронт, так как оставшиеся непризван­ными партизаны без руководства унтер-офицерами принуждены будут при своей малочисленности и малоопытности, при наших расстояниях и противнике, имеющем в своем распоряжении оленеводов и лыжников-добровольцев из зырян, оставить Сургут и Самарово, что поднимет дух противника, даст ему возможность перейти в наступление и одер­жать победу».

Дезинформированный подобными паническими сообщениями и не знавший реальной обстановки в уездах Тобольск, посоветовавшись с находившимися в Филинске (в двухстах километрах южнее Самарово) Лепехиным и Губер-Грицем, принял компромиссное решение. В тот же день военный совет получил ответную телеграмму: «Все люди, состоя­щие на службе в партизанском отряде, мобилизации не подлежат».

В воспоминаниях Лопарева радость: «На обороте этой телеграм­мы передавший ее Конев поставил подпись с заковыристом подчерком, видно, сильно ему (да и нам) пришлась по душе эта записка. Мало того, Конев повторил ее еще карандашом».

Не состоявшая в партизанах, но подлежащая мобилизации моло­дежь стала проситься в отряд.

«С топорами, с вилами пойдем на белых, только примите», — так, по словам Лопарева, распинались «желающие» вдруг стать партизанами.

Рассуждать об идейных мотивах партизанского движения на То­больском Севере после таких признаний не имеет смысла.

Вместо военных действий партизан привлекала «культурно-вос­питательная работа». Она, по воспоминаниям Лопарева, заключалась «в организации общих собраний крестьян в занятых нами селах или де­ревнях. По своим способностям и ораторскому искусству мы рассказы­вали им о Советской власти, ее задачах и призывали примыкать к нам и помогать чем можно. Вдоволь наговорившись, заканчивали собрания под гармошку и рассказы Сашки Домнина (Скрипунова А. Г.), прибаутки Доки Дошлого (Шмонина Евдокима), уморительно сопровождавшего свои шутки движением отстрелянного им по неосторожности на Бело­горье пальца...»

Боевых потерь у партизан не было. К боестолкновениям с против­ником они не стремились. Запасы провианта на замерзших у Тундрино пароходах и баржах — неисчерпаемы. Только шли телеграммы:

«Тундрино из Самарово. Шлите военным грузом и самой большой скоростью следующие продукты: 60 пудов сахару, 40 пудов консервов, 10 пудов керосину и какие у вас есть еще продукты, полезные для отряда».

Но веселая партизанская житуха кончилась — в Самарово прибыл грозный Лепехин.

Лучше самого Лопарева никто не изложил обстоятельства появле­ния в Самарово экспедиционного отряда ВЧК.

«В Самарово, — вспоминал Платон Ильич, — я приехал из-под Карымкар 21 или 22 декабря поздно вечером. Замерз. Не хотел идти к Ле­пехину первым — может и сам прийти. Чувствовал, что без крупного разговора с ним не обойдется знакомство. Ругаться с дороги не хоте­лось. Но пришел вестовой и передал, что Лепехин “требует немедленно явиться”. Ну, раз “требует”, а не просит, значит... будет бой за партизан­щину, за ее дальнейшую самостоятельность. Пошел в дом Чукреек со вся­кими тяжелыми думами. Членов Военсовета в Самаровском не было, ис­ключая Бублика. Парень он мягкий, серьезно не поддержит. Брать же одному ответственность за отряд было тяжело.

Чего я опасался, то и случилось. Поднимаюсь вверх, вхожу.

Пьют чай Лепехин, Доронина К., Молокова Даша. На столе масло, сахар, рыба. Покуривая козью ножку и как-то затаенно улыбаясь, стоит Мякишев В. В. По комнате ходит красивый военный (Губер-Гриц. — А. П.) со стаканом чая, смотрит на все не то с интересом, не то с опаской, но в улыбке больше симпатии и ожидания. В стороне у печки стоит краснехонький Бублик, смотрит виновато, низко склонив голову. Доронина и Молокова тут уже свои люди, в их глазах и лицах: “Ну, Платон, держись!”.

Лепехин резко поворачивается на стуле, секунды две внимательно рассматривает мою шапку, немудреный полушубок, валенки. Он выше среднего роста, лицо и плечи монгольского типа, короткие черные во­лосы, энергичное, смуглое лицо, глаза острые, упорные.

Мякишев со смущенной улыбкой бросает:

—  Здорово, солдат! — очевидно, так хочет сказать Лепехину: пришел тот, кого ждали.

Лепехин начинает с броска.

—  Почему не явились немедленно?

Спорить бесполезно, а сдаваться сразу не привык. Отвечаю полушутя:

—  До меня такое же расстояние, как от вас до меня, а приехал сюда Лепехин последним.

Здороваюсь, знакомлюсь, хочу этим перевести разговор к более мирному тону, но Лепехин берет “с понту”.

—  Весь партизанский отряд, согласно мандату Троцкого, я мобили­зую и вливаю в свои части. И никаких возражений. В Карымкары я уже распорядился дать белым решительный бой и идти на север.

—  Не знаю, есть ли у тебя мандат Троцкого, а вот я имею разъясне­ние военкома из Тобольска, что партизаны мобилизации не подлежат.

—  Никаких Военных советов, никаких партизан. Полное подчине­ние мне, и — точка!

—  Благими намерениями путь в ад вымощен. Попробуй потолкуй об этом с партизанами. Я лично не могу брать на себя ответственность за их решения и принужден пока от ваших предложений воздержаться.

—  Немедленно посажу в чижовку (клоповник такой в волостных управлениях с железными решетками)!

А сам думаю: ведь посадит, заполошный черт, ничего с ним не сде­лаешь. Наших тут никого. Надо ему насоврать. От шума и драки толку не будет, сгубим и людей и дело.

—  Ладно, давай чаю: с дороги не могу наесться.

Лепехин наливает чай, и разговор переходит в более спокойный тон. Тут и Арся Никифоров пришел в своих неизменных сотрях и серой шинели (убит в 1921 году во время восстания в юртах Лорбат). Его примиряющая пассивность, смех и шум еще больше убили меня. Раз­говор скоро перешел к операциям на фронтах. Я нарисовал опасную картину возможного выхода в наш тыл группы белых с вершин р. Конды по Гаринскому тракту и заявил о необходимости организации туда глубокой разведки. Но Лепехин тут же прямо поставил вопрос о прове­дении разведки мною. Опасность этой разведки мне была ясна больше чем всем присутствующим: уйти на лыжах на сотни километров в тайгу, в среду враждебного красным туземного населения, невозможность скрыть следы, явно не вернуться обратно, если там действительно бе­лые, — такова перспектива этого рейда.

—  Я согласен. Ты, Арся, едешь со мной?

—  Поеду.

—  Если сегодня же утром, только вдвоем через Богдашку на Васпухоль (200 км от р. Обь) и дальше на лыжах до юрт Кошатских и вершин р. Конды. Документы от волостного правления на агентов по заготовке продовольствия. Другие — от красных, пусть заготовит твой штаб.

Лепехин согласился с довольной улыбкой. Я эту улыбку понял: изолировать меня от партизан. Ничего, если я совсем не вернусь из разведки.

Ребята ничем не выдали волнения, шутили, смеялись, а ведь для большинства из них я был хорошим товарищем и другом. Из девок обо мне мог кое-кто беспокоиться и поглубже».

Так Лопарев стал жертвой своей же «пушки» — дезинформации, ко­торой он хотел напугать Лепехина и задержать продвижение на север красной экспедиции. Но «брат Мишки Япончика» Монгол не поверил этим слухам и разом исключил слабого соперника из событий на глав­ном направлении наступления, отослав его «туда, не знаю куда». Пар­тизанское движение на Тобольском Севере закончилось 20 декабря 1919 года, не успев, по существу, и начаться.


Приложение № 2

В редакцию газеты «Советский флот» подполковнику тов. Поликарпову
Ваше письмо и № газеты «Советский флот» от 25.8.1959 г. со ста­тьей генерал-лейтенанта Телегина, посланные на мое имя, получены.

На поставленные Вами вопросы могу сообщить следующее:

...Тов. Телегин в своей статье пишет: «На р. Тавда колчаковцы созда­ли речную флотилию, в состав которой включили товаро-пассажирский пароход “Иртыш”. Из 60 чел. экипажа на п/х “Иртыш” половину со­ставляли белогвардейские офицеры и добровольцы, а остальные моби­лизованные солдаты и матросы. Среди мобилизованных оказался бал­тийский матрос Водопьянов, которого, как наиболее подготовленного и опытного, назначили капитаном парохода “Иртыш”...»

Такая трактовка т. Телегина совершенно неправильна.

Первое: п/х «Иртыш» с начала своей постройки и по настоящее время под названием «Ударник» являлся и является буксирным парохо­дом; в то время лишен был всяких палубных надстроек, даже служебных.

Второе: когда колчаковцы поставили «Иртыш» под вооружение, на нем была гражданская команда в количестве более 30 человек, в т. ч. и капитан Нарицын А. Ф.

Третье: после вооружения на пароход была посажена военная ко­манда добровольцев 20—25 чел., мобилизованных чел. 15, из них 8—9 моряков, в их числе и Водопьянов. Балакин Николай, на которого ссы­лается в статье т. Телегин, и еще один моряк по фамилии Гарожный Александр и человека четыре — офицеров флота.

Четвертое: из мобилизованных моряков Водопьянов был назначен командиром орудия; в его распоряжении был орудийный расчет. После восстания никаких изменений не произошло за 3—4 дня. Водопьянов так же командовал артиллерийским расчетом. Гарожный был назначен военным механиком над машинной командой, ему подчинялся механик парохода и его штат.

Пятое: капитаном парохода от начала до конца был Нарицын Алек­сандр Федорович. На реку Тавда было послано два вооруженных паро­хода белых, составлявших дивизион: п/х «А. Невский» — флагман и п/х «Иртыш». Некоторое время они находились вместе, потом п/х «А. Нев­ский» был отозван на реку Тобол. Учтя благоприятный момент, руко­водители восстания, в частности, Водопьянов воспользовались этим моментом 22 августа.

Уже 24 августа п/х «Иртыш» посадил крупный отряд у деревни Пле­ханова и, ожидая результат операции, стоял у берега.

Белое командование, узнав о восстании, послало два вооружен­ных парохода — «А. Невский» и «Тюмень». У дер. Плеханова произо­шла встреча сторон: п/х «А. Невский» первым атаковал п/х «Иртыш». «А. Невский» был вооружен 3-дюймовой пушкой и четырьмя пулеметами. Пока наводил орудие и брал «вилку», п/х «Иртыш» вышел на середину реки. Водопьянов первым снарядом сбил орудие, а вторым — рулевое управление. С обоих сторон стреляли пулеметы, а с п/х «Иртыш» — де­сятка три винтовок.

Пароход «Тюмень», видя, что п/х «А. Невский» остался без руле­вого управления, стал отступать 18 километров задним ходом (со слов капитана Потапова Петра Михайловича, пенсионера, проживающего ныне в г. Тобольске). В этом бою был сражен Водопьянов и похоронен у села Иевлево.

Так был окончен первый этап.

Колчаковцы, отступая из г. Тюмени, угнали несколько пароходов, дебаркадеры, даже лодки. Рабочие Затона решили помочь родной Красной армии. Они решили подарить ей пароход «Стефан», корпус которого полтора десятка лет лежал на берегу реки Тура: можно пред­ставить, что от него осталось за 15 лет на сухом месте. Но люди рабо­тали день и ночь, спали на месте работы, и через 10—12 дней пароход был спущен на воду, испробован и сдан речной флотилии 51-й дивизии под названием «ОСОВЭК-Мрачковский», т.е. «Отряд Северной Экспе­диции Мрачковского».

П/х «ОСОВЭК» погрузил на себя котельщиков, кузнецов, слесарей для восстановления п/х «А. Невский» и новую для него команду. Таким образом, в составе красной речной флотилии оказалось три боевых суд­на: «Спартак» — б. «Иртыш» и «ОСОВЭК» — б. «Стефан».

Со взятием г. Тобольска два n/х «Спартак» и «Водопьянов» пресле­довали белых сначала на север до Нового Села (ниже Тобольска 150 км). Здесь пароходы разошлись: п/х «Спартак» — на Омск по реке Иртыш, а п/х «Водопьянов» — по рекам Иртыш и Обь на Томск. Но с п/х «Водо­пьянов» произошла трагедия. В первую же ночь он остановился у дер. Кошелева (т. наз. Кошелевской горы). Не принял никаких мер предо­сторожности, даже не погасил дуговые фонари. В это время задним хо­дом, очень тихо к нему подошли два белых парохода, и в упор под свет прожекторов стали его расстреливать. Пароход «Водопьянов» затонул на мелком месте — команда погибла. После этой трагедии белые выса­дили десант и вновь заняли г. Тобольск.

Тем временем на п/х «Спартак» кончились снаряды морского ору­дия. Отправлен в Тюмень на перевооружение. Там на нем установили 42-линейные гаубицы, выделили собственную артиллерийскую при­слугу. 15 октября пароход возвратился на позиции у дер. Бишура, выше дер. Худяковой (км 5—7). Наблюдатель с Худяковской колокольни передал о появлении белой флотилии. П/х «Спартак» из кормового орудия открыл огонь. Тогда с судов белой флотилии снеслись по радио с г. Тобольском. Там находился сам Колчак. Приказал во чтобы то ни стало уничтожить красный пароход. В воздухе раздался далекий рокот мотора — показалась большая серебристая птица — гидросамолет. Бомба за бомбой повалились на п/х «Спартак». За первым гидро­самолетом появился второй — бомбовые атаки продолжались до насту­пления темноты. Одна бомба разорвалась у правого гребного колеса, другая — у левого, но на берегу. Землей завалило палубу, был ранен в руку Нарицын.

После вторичного занятия красными г. Тобольска п/х «Спартак» был разоружен и до закрытия навигации выполнял тыловые задания фронта. 13 ноября закован льдами у пристани Иевлево, где зазимо­вал. Этим закончен был славный боевой путь парохода «Иртыш» и его команды.

Ларькин, бывший пом. механика п/х «Иртыш», 4 ноября 1959 г. г. Тюмень (публикуется впервые)

ГАСПИТО. Ф. 4012. Оп. 17. Д. 6. Л. 9-11.


Обские партизаны
Ухваткой рыси, ветки раздвигая,
Неслеженной тайгой крадется партизан.
Следом за ним по куржаку мороза
Мелькают красные банты ушанок северян.
Далекий путь... Тяжелая дорога...
Распутица преграды ставит на пути,
Не счесть ночных стоверстных переходов
От снежных гор Урала до равнин Оби.
Метровый снег тайги и рыхл, и лепок,
Прорезан лыжницей упорной до земли.
Немеют плечи от ремней навесок,
Не входят ноги вспухшие в пробитые пимы.
Но путь один — вперед на Север!
Через засады, засеки, вихревые бои,
Через непреодолимые природные преграды —
Туда, где гибнут красные товарищи твои.
Тайгу, снега и банды прошибая,
В кольце врагов на тысячном пути,
Через Шаим, Супру и Лорбат
Отряд ударил по врагам Оби.
«Бросай оружие! Сдавайся!
Клонись Советам до земли.
Вяжи головку! Рассыпайся!
Иди к труду! К семье иди!»
Крепко засилье банды лиходеев:
Купцов, чинуш, шаманов и дворян...
Обдорск, Сургут, Березов и Самаров
Бросают бедняков на братьев-партизан.
Их только тридцать три — бесстрашных и упорных,
Громивших Польшу, Перекоп и Колчака,
Непобедимой партии железная рука.

П. Лопарев, г. Тобольск, 1936 год

ГАСПИТО. Ф. 7. Оп. 1. Д. 400. Л. 72 об.



ГЛАВА III

Эпоха Гражданской войны на просторах бывшей Российской импе­рии 1918—1922 годов, новое «смутное время», изобилует авантюристами.

Во французском языке авантюрист — это «лицо, склонное к риску, к опасным приключениям». В русском лексиконе это, скорее, человек, не только не считающийся с закономерностями и реалиями обстановки, но и игнорирующий интересы других людей. У нас авантюрист — всегда понятие негативное... Когда меньше романтики и больше крови. Когда ценность человеческой жизни сводится к стоимости патрона.

Михаил Булгаков, переживший Гражданскую войну, писал: «Была бы кутерьма, а люди найдутся». Они нашлись в избытке: жаждущие власти и славы, готовые на подвиг и на предательство...


В нужное время и в нужном месте
Содержание разговора Лепехина с командиром партизанского от­ряда Зыряновым 20—21 декабря 1919 года в Самарово неизвестно.

Антонин Петрович погиб в марте 1921 года в стычке с мятежника­ми при отступлении из Сургута на Нарым. Его бумаги позднее оказались у Лопарева. Как тот отметил в воспоминаниях: «Спустя несколько лет (после 1919 г.) я случайно раскопал остатки документов т. Зырянова...»

По показаниям Николая Петровича Зырянова, эти документы его старшего брата были изъяты 10 февраля 1937 года сотрудниками НКВД при обыске квартиры Лопарева в Тобольске.

Можно предположить, что Лепехин поручил А. П. Зырянову, на­значенному им военным комендантом Сургутского уезда, розыск вы­везенных белогвардейцами из Тобольска ценностей. В сопровождение Зырянову был определен немец Роберт Валенто, ставший в феврале 1920 года председателем Сургутской уездной ЧК.

Зырянова-младшего Лепехин взял к себе адъютантом и сосредото­чился на Березовском направлении. Эти события Николай Петрович так изложил в собственных показаниях для НКВД: «В половине декабря 1919 года в помощь партизанам из Тобольска в Самарово прибыл Отряд северной экспедиции. Им командовал от ВЧК Лепехин Александр Пет­рович, начальником штаба был капитан царской армии Губер-Гриц. От­ряд насчитывал около 140 молодых бойцов — крестьян, на вооружении имел винтовки, пулеметы и некоторый запас боеприпасов. Часть пар­тизан вместе с командирами, действовавшая в направлении Березова, была включена в отряд Лепехина. Партизаны на Сургутском направлении под командой Зырянова А. П. продолжили наступление на восток. Члена Военсовета Лопарева Лепехин направил в глубокую разведку в сторону Урала, остальных откомандировал в подразделения своего от­ряда — так Военсовет прекратил свое существование.

Вскоре красные заняли Сургут и уезд, захватив на участке между на­селенными пунктами Зенково и Тундрино большую военную добычу — баржи с соленой рыбой и рыбными консервами рыбопромышленника Плотникова. Отряд северной экспедиции выбил колчаковцев из дерев­ни Карымкары. Увидев, что им противостоят не партизаны, а военные, белогвардейцы отступили на Березов, но в деревне Новой пытались оказать сопротивление. Этот населенный пункт расположен на левом берегу реки Оби. Конный тракт с реки поднимался в деревню, пересе­кал ее и дальше поймой реки уходил на север. Местность открытая, ров­ная, без ям и бугров. Колчаковцы поливали наступавшие красные цепи ружейным и пулеметным огнем. Появились убитые и раненые, созда­лось критическое положение. Презирая смертельную опасность, коман­дир отряда Лепехин встал во весь рост и с криком “Ура!” повел бойцов на врага, который, не выдержав смелости красных, очистил деревню...»

По-другому описал это единственное боестолкновение красных и бе­лых на Тобольском Севере непосредственный его участник Максим Зуев.

«Наш второй взвод, — вспоминал ветеран-чекист, — был назначен для проведения операции по разгрому белогвардейцев, засевших в юр­тах Новеньких. Для этого нашему взводу придали два взвода партизан, а общее командование поручили политкому отряда тов. Иваненко.

Не доехав примерно 1—2 километра до юрт, бойцы высадились с подвод. Тов. Иваненко, находившийся в нашем взводе, дал коман­ду встать на лыжи, но из этого ничего не вышло, так как почти никто из нас ходить на лыжах не умел. Пришлось оставить лыжи на подводах и идти по глубокому снегу друг за другом “цепочкой”: впереди — здоро­вые и высокие, за ними — низкорослые.

Шли мы лесом (запомнились березы). Вдруг раздался со стороны юрт выстрел, потом второй, третий... Следом пулеметная очередь. Тов. Иваненко приказал рассредоточиться по фронту, но сделать это по сне­гу было трудно, а бежать — невозможно. Будучи в возбужденном состоя­нии, я не заметил, как оказался на дне оврага, и обнаружил, что из под­сумка высыпались патроны. Собрать их все мне не удалось, так как они провалились глубоко в снег. Из лога на противоположную сторону нас выбралось человек шесть, в том числе и тов. Иваненко.

Мы находились на окраине юрт, а из оград и из-за домов вспыхива­ли в предрассветной темноте огоньки — белые стреляли в нашу сторону.

Тов. Иваненко поднялся на ноги, взял свой карабин на плечо и по­бежал вперед нас по улице, крича: “Товарищи, за мной! Ура!” Мы устре­мились за ним. Тов. Иваненко выбежал на бугор и сразу упал. Я не понял, в чем дело, и тоже упал, думая, что так и нужно. Но, услыхав стон, понял, что он ранен. Я ничем не мог ему помочь, а в голове неотступно верте­лась одна мысль — больше огня. Мне представлялось, что если белые узнают, что нас в юртах мало, то вернутся и всех нас перебьют. Поэтому я стрелял в темноту не целясь, а когда кончились патроны, то подполз к Иваненко, взял его карабин и продолжил стрельбу. Потом подоспело подкрепление. Белые отступили.

Я бегал по дворам, искал лошадь, чтобы увезти раненого политкома. Его поместили в наш временный госпиталь в М. Атлыме. Кроме него там лечились пять красноармейцев с обмороженными ногами. Убитых в этом бою не было. Карабин тов. Иваненко остался у меня, с ним я уехал на польский фрот.

В юртах Новеньких наш взвод находился несколько часов, а потом выехал в погоню за белыми. Кондинское они оставили без боя. Наш путь лежал на Березов. Тогда у нас случился печальный случай. Перво­му и второму взводам было приказано окружить белых в одной дерев­не (название не помню) и уничтожить. Наш взвод, поставив подводы, тихо подошел к окраине деревни и залег. Мы заметили, что на проти­воположной стороне между деревьями перебегают вооруженные люди. Предположили, что это белые. От них в нашу сторону последовал вы­стрел — завязалась перестрелка.

Вскоре, когда стало светлее, мы узнали в стрелявших в нас латы­шей из первого взвода. Стали кричать друг другу и выяснили, что они тоже приняли нас за белых. Но по ошибке один латыш из первого взво­да был убит, его похоронили в Березове. Командир отряда тов. Лепе­хин расстроился этим случаем и отстранил командира первого взвода от должности».

В исторических исследованиях 50—60-х годов прошлого века отход колчаковцев в Березово представлен как цепь полных драматизма кро­вопролитных сражений. Но не все принимали такую трактовку собы­тий. Тот же Зуев не согласился с утверждениями И. А. Иванова в книге «Борьба за установление Советской власти на Обском Севере», издан­ной в Ханты-Мансийске в 1957 году. Иванов так описал бой за юрты Новенькие: «Белогвардейцы в яру из окопов почти в упор вели пуле­метный и ружейный огонь. Несмотря на пасмурную ночь, один за дру­гим падали красноармейцы, цепь залегла. Иваненко, не изменяя своего плана, подал команду готовиться к атаке, но в этот момент его голос оборвался, разрывная пуля выше голени раздробила ему ногу. Правее его стоял красноармеец».

Автор книги ссылался на воспоминания партизана Скрипунова, в отношении которых Зуев возразил: «В бою за юрты Новенькие я был все время с тов. Иваненко, который командовал нашим вторым взводом. Я утверждаю: ни один из красноармейцев не погиб. Ранен был только политком тов. Иваненко. Человек пять отморозили ноги и лечились вмес­те с ним в М. Атлыме. Никаких окопов ни у белых, ни у нас не было...»

Эти и другие замечания и возражения не воспринимались. История Гражданской войны на задворках Отечества излагалась по одному идео­логическому трафарету, без учета местных особенностей.

В повествованиях участников тех событий на Тобольском Севере главным злодеем назывался некий Турков. Лопарев считал его «сыном тобольского купца, палачом, начальником карательного отряда, совер­шившего в декабре 1918 года поход из Тобольска в Саранпауль и разгро­мившего там красный гарнизон».

Лопарев и поверившие ему историки, включая осторожного в оцен­ках прошлого югорского писателя Николая Коняева, думали, что Тур­ков был в марте 1920 года расстрелян Тюменской Губчека.

Ошибочные или сознательные утверждения о злодеяниях местных белогвардейцев не соответствуют действительности. Сохранившиеся в архиве Регионального управления ФСБ по Тюменской области показа­ния Туркова, Витвинова, Булатникова и Кислицкого дают возможность по-другому представить этих людей и показать их роль в бескровном за­вершении драматических событий начала 1920 года в Березовском уезде.

Тогда Александру Михайловичу Туркову, уроженцу купеческой се­мьи из Тобольска, окончившему там высшее начальное училище, жена­тому и имевшему ребенка, исполнилось 22 года.

На допросе 15 января 1920 года он показал: «При Временном Си­бирском правительстве я служил в Тюмени в 18-м Сибирском степном кадровом полку по мобилизации до декабря 1918 года. Потом в Тюмени сформировали Северный отряд, в который меня зачислили младшим офицером. С этим отрядом я отправился в Саранпауль — Ляпино Березов­ского уезда. Потом находился на отдыхе в Березове, откуда командиро­вался в Тобольск для закупки продовольствия Северному отряду. Там по­лучил по болезни двухмесячный отпуск. После открытия навигации 1919 года комендант Тобольска штабс-капитан Киселев отправил меня обратно в Саранпауль, но отряд к тому времени выбыл в Тобольск. Поэто­му я был назначен комендантом г. Березова. В этой должности находился до 10 декабря 1919 года, после чего отбыл в с. Кондинское по приказанию начальника Березовского гарнизона поручика Витвинова. Столкно­вений с красными войсками у меня за последние месяцы не было ни разу.

Так как связь с Колчаком прервалась еще с октября 1919 года, мы находились в подчинении Северного архангельского правительства. Моим непосредственным начальником был поручик Витвинов.

...В расстреле 57 красноармейцев в с. Покровском я не участвовал, находился тогда в Тюмени. Слышал, что этот расстрел совершил кара­тельный отряд с офицерами Лушниковым и Муромцевым. Лушников командовал потом Северным отрядом, в котором я был его помощни­ком. За все время военный службы я никого не расстреливал и ни разу не присутствовал при расстрелах. Пороть крестьян за неповиновение приходилось по приказанию поручика Лушникова».

Допрошенный 26 февраля 1920 года 28-летний Семен Георгиевич Витвинов, уроженец Дымковской волости Туринского уезда Тобольской губернии, из крестьян, окончивший четырехклассное городское учили­ще, женатый, воспитывающий двоих детей, показал: «В белую армию мо­билизован и назначен 18 июня 1918 года комендантом с. Самаровского, потом переведен в 6-й Сибирский кадровый полк младшим офицером 15-й роты. В Северном отряде был откомандирован в г. Березов для не­сения караульной службы, где и находился до 28 декабря 1919 года. Так как других воинских частей в Березове не было, то я явился начальником гарнизона, ответственным за государственный порядок и общественное спокойствие. Ни одного приказа о расстрелах и порках я не давал.

21 октября была прервана связь с Тобольском. Тогда же получены сведения, что между Тобольском и Березовым появился отряд грабите­лей. Население нуждалось в моей помощи и защите. Под лозунгом борь­бы с бандитами начались военные действия. После нескольких стычек разведок стало выявляться, что в Березовском уезде, который уже под­чинялся Северному архангельскому правительству, появились регуляр­ные красные войска. После боя в юртах Новеньких, где моему отряду пришлось иметь дело с красным отрядом в 200 человек, я отдал приказ об отходе на Сартынью, очистив дорогу на Березов.

В Сартынье я и мой отряд были подчинены архангельскому пра­вительству. Тогда же все силы были оттянуты в Саранпауль, где и нахо­дились до 27 января. Архангельские офицеры исполняли свои обязан­ности в Березовском уезде со 2 декабря, но официально они возглавили командование объединенными отрядами 29 декабря.

При отступлении из Березова мне было приказано сжечь хранив­шийся там хлеб — более трехсот тысяч пудов, но я приказание не выпол­нил, за что по законам военного времени мог быть расстрелян.

25 января в Саранпауль прибыла делегация от городской думы Бе­резова и отряда Красной армии, которая просила, чтобы я и мой отряд добровольно сдались. Нам всем гарантировалась при этом безопасность. Я считал, что мне лично ничто не угрожает и хотел сдаться, но не я уже командовал Саранпаулем, а печорские офицеры, и с ними 50 солдат-до­бровольцев, которые и не думали сдаваться красным без боя. Мой от­ряд состоял из 130 человек, большей частью малоопытных и ненадеж­ных. А Саранпауль был хорошо укреплен и войска сильно вооружены: до 20 пулеметов, 400 гранат. При наличии кольцевых окопов и прово­лочных заграждений мы могли бы успешно и долго держаться, но вое­вать с регулярными войсками не хотелось.

27 января после обработки солдат своего отряда Печорский отряд был нами разоружен и отправлен в Щугор. К командиру красных частей мы послали свою делегацию и сложили оружие. Своим отрядом я коман­довал еще 13 дней. По просьбе населения командир красного отряда Ле­пехин назначил меня военным комендантом Березовского уезда. Ни од­ной жалобы на меня ему не поступало.

...Прошу учесть, что я сдался не потому, что выхода не было, а по убеждению закончить войну. Путь отступления на Печору был от­крыт. В Щугоре находилась моя семья в заложниках. Я рисковал жизнью родных, делая восстание. Семья была возвращена в Саранпауль только в обмен на печорских офицеров.

Мною сданы красным хорошо укрепленные позиции, а также силь­ное вооружение: 11 пулеметов, 200 винтовок, 70 тысяч патронов, 150 верст телефонного кабеля, 10 телефонных и 2 телеграфных аппаратов...»

Показания поручика Витвинова подтверждались сообщением га­зеты «Известия Тобольского ВРК и Тобольской организации РКП (б)» от 8 февраля 1920 года: «Северным отрядом т. Лепехина 31 января за­нят Саранпауль; белогвардейский отряд сдался, пленных 3 офицера, 130 солдат, 11 пулеметов, 200 винтовок, 70 тыс. патронов».

Кроме Туркова и Витвинова, в Березовском уезде был еще один офицер: 25-летний прапорщик Анатолий Васильевич Булатников, уро­женец Дубровской волости Ялуторовского уезда Тобольской губернии, вдовец, учитель земского начального училища Тобольского уезда (в де­ревнях Экстезерск и Супринск), которого поручик Витвинов мобили­зовал «временно для получения защиты жителей Березовского уезда от появляющихся в его пределах банд».

Булатников, как учитель, на основании циркуляра Главного штаба Верховного главнокомандующего от 9 марта 1919 года не подлежал мо­билизации, и его приглашение на военную службу (он мог отказаться) должно было, по мнению Витвинова, убедить население уезда в способ­ности местного управления сохранить общественный порядок.

В своих показаниях Булатников отметил: «В июле 1919 года я из То­больска приехал к отцу в Малый Атлым. В ноябре меня как бывшего офицера мобилизовали временно для борьбы с грабителями и мелки­ми отрядами дезертиров. С отрядом в 11 человек я прибыл в Кондинск. Наш отряд имел два столкновения с красными с убылью у нас в 4 ране­ных. Подпоручик Турков прибыл мне на помощь с отрядом в 11 чело­век и принял командование от меня. С нами в Кондинском находились печорские пулеметчики, а их пехота осталась в Саранпауле — Ляпине. Связи с войсками Колчака у нас не было, и мы перешли в подчинение Северного архангельского правительства. Над населением я не глумил­ся и никого не обижал. Расстрелов я не чинил, и в моем присутствии никого не расстреливали. Был случай, когда выделившаяся из моего от­ряда группа под покровительством Якова Канева расстреляла двух кре­стьян без моего разрешения недалеко от Карымкар, приняв их за пар­тизанских разведчиков. Отдавать приказание о порке приходилось. В с. Малом Атлыме по приказу Витвинова одной крестьянке за рас­пространение панических слухов дали 25 розог. В с. Кондинском тоже 25 розог дали крестьянину, кажется, Уткину за разведку в пользу партизан.

Я сдался Советской власти добровольно, причем был заключен до­говор о переходе всего отряда на сторону красных».

Как настоящий учитель, Булатников вел дневник, в котором отра­зил подробности этого события:

«В командование Сартыньинским боевым участком 1 января н. ст. 1920 года вступил печорский офицер поручик Озадский. Начальником 1-го поста назначен прапорщик Булатников, начальником 2-го поста — штабс-капитан Рацевич. Поручик Витвинов — при штабе, подпоручик Турков временно отправился в Усть-Щугор.

В с. Сартыньском отряд оставался 3—4 суток, а потом из-за неудоб­ной позиции отступил до Саранпауля (Ляпина), отстоящего от Березо­ва в 500 верстах. Здесь провели переформирование постов и пулемет­ных команд. Начальником Ляпинского боевого участка и комендантом села Ляпино остался поручик Озадский. Все более важные командные должности заняли прибывающие из-за Урала печорские офицеры. В случае сильного давления красных нам приказано отступить в Щу­гор. Нам рассказывают об успехах белых в России следующее: Деникин стоит под Москвой, а Юденич взял Петроград. В газетах, привезенных из-за Урала, также сообщения об успехах белых на всех фронтах и о жут­ких зверствах красных.

В Ляпино приехал английский военный инженер Сакс с саперами и приступил к устройству оборонительных позиций: сделаны окопы из снега, навоза и песка, все залито водой и заморожено; с южной сто­роны вырублен лес, окружавший деревню.

С северной стороны протекает река Ляпин, западная и восточные стороны — равнины открытые. На высотах сооружены опорные пунк­ты — “редуты” с земляными окопами и блиндажами. В строительных ра­ботах участвуют не только саперы и наши солдаты, но и местное насе­ление, не исключая женщин. Все они еще не забыли зверства красных в 1918 году и боятся их прихода.

Из Щугора привезли колючую проволоку для устройства проволоч­ных заграждений. Молодежь, мобилизованная в Березове, вооружена винтовками. Всем раздали английские стальные каски. Отряд насчиты­вал 200 штыков при 11 пулеметах, гранатах и до 60 тысяч патронов. Есть лазарет с инструментами и медикаментами. Телефонная и телеграф­ная станция связала нас с Щугором, отстоящим от Ляпина в 150—160 верстах. В селе подготовлено до 14 тысяч пудов зерна и хлеба к вывозу за Урал. Ляпино представляет собой настоящую крепость.

В 20-х числах января начальником Ляпинского боевого участка назначен приехавший из Щугора штабс-капитан Хрисанфов. Спустя несколько дней после его приезда прибыли из Березова от городской управы делегаты для проведения мирных переговоров.

По распоряжению Хрисанфова делегатов доставили в село с завя­занными глазами. О чем говорили они с Хрисанфовым, мы не знали. У дверей штаба выставлены часовые. Вход в штаб запрещен всем, кроме нескольких приближенных к начальнику офицеров, а именно: Рацевича, Дроботова и Витвинова.

Но Турков узнал от ямщика-инородца, привезшего делегацию, что в ее составе находится его тесть. Туркову удалось с большим трудом выпросить у Хрисанфова свидание со своим тестем, но в присутствии самого Хрисанфова. Когда делегатов увозили с завязанными глазами обратно, Туркову удалось в темноте вскочить на сани, в которых ехал тесть. От него он узнал, что Березовская городская управа обратилась к нашему отряду с “воззванием” не проливать напрасно кровь и принять мирное предложение советского отряда, командир которого гаранти­ровал всем нам полную безопасность и свободу.

Тесть Туркова сказал, что это твердая советская власть, в отличие от дезертиров-партизан бойцы советского отряда никого не грабят и не расстреливают. Эти сведения Турков передал нам; их потом под­твердил Витвинов.

Мы развернули агитацию среди технического персонала гарнизона, а тот пропагандировал солдат. 25 января 1920 года был выработан план восстания. Его руководителем выбрали Туркова. Витвинову и мне, Бу­латникову, Турков поручил под каким-нибудь предлогом собрать вместе печорских офицеров, дабы те не воспротивились восстанию. Начальни­ку милиции Кислицкому с командой милиционеров нужно обезоружить пулеметную команду 2-й роты, где Турков с техническим персоналом обезоружит находящихся там печорских солдат.

26 января в 5 часов вечера началось восстание. План удался. После обезоруживания пулеметной команды и солдат 2-й и 1-й рот Турков оце­пил помещение для печорских офицеров и объявил им, что они аресто­ваны (с ними оказался и Витвинов, который отвлекал их разговорами). Арест Витвинова был сделан специально по его просьбе, так как его семья, эвакуированная в Щугор, находилась в руках печорцев. После ареста офицеров Турков с верными ему солдатами из 1-й роты захватил остальные 9 пулеметов, размещенных на разных высотах. Начались его переговоры с ротмистром Бунаковым из Щугора. Договорились об об­мене арестованными офицерами и солдатами на семьи Витвинова и дру­гих граждан Березова. Семьи возвратились в Саранпауль, а офицеры и солдаты уехали в Щугор. При отъезде печорские солдаты заявили нам, что в своих родных местах устроят такой же переворот. Кое-кто из них и доктор-хирург Солчев добровольно остались в Саранпауле.

Тотчас составили протокол, выбрали делегатов и отправили их в с. Сартынью для переговоров с начальником красного отряда Лепехи­ным. Скоро к нам с мандатом Лепехина приехали начальник штаба отря­да Губер-Гриц, полуротный 2-й роты Филатов и начальник пулеметной ко­манды Ушаков. Был составлен мирный договор, который гарантировал полную безопасность и свободу офицеров и солдат березовского отряда. По приезде в Саранпауль Лепехин на митинге в присутствии Губер-Грица перед всем отрядом заверил нас в точном исполнении договора».

Еще один участник этих событий — 36-летний начальник Березов­ской уездной милиции Николай Николаевич Кислицкий. Тот, кто в быт­ность начальником Тюменской уголовной милиции успел составить рапорт «Об обстоятельствах захвата власти в Тюмени большевиками 27 февраля нового стиля 1918 года в 10 часов утра». «Самого Кислицкого, — дописали в рапорте его подчиненные, — сразу же увели на станцию Тюмень в карательный отряд известного палача Запкуса». Тогда ему уда­лось остаться в живых.

Через два года на допросе в Тюменской Губчека он показал: «В мили­ции я служил с 1917 года, куда был выбран и откомандирован 7-й ротой 35-го Сибирского стрелкового полка. Потом оставался на этой службе из желания избежать мобилизации в армию Колчака...

...Не имея сведений с октября 1919 года, что делается вообще на рус­ской земле, в связи с оторванностью Березова от Тобольска, мы полу­чали некоторое время шифрованные телеграммы из Сургута. С появле­нием грабителей в Малом Атлыме и других местах для их ликвидации был выслан отряд, которым командовали прапорщик Булатников и под­поручик Турков.

В декабре в Березов приехали представители архангельского пра­вительства с пулеметными командами. Они также не освещали истин­ного положения дел, а в газетах сообщалось об успехах белых на всех фронтах. После эвакуации в Саранпауль туда прибыла делегация Бере­зовской городской управы с предложением о проведении мирных пере­говоров с красным отрядом. Но мы не знали об этом предложении, так как начальник Ляпинского боевого участка штабс-капитан Хрисанфов выпроводил делегатов из села и изорвал письменные воззвания город­ской управы и командира красного отряда Лепехина.

Благодаря счастливой случайности в составе делегации находился тесть подпоручика Туркова — Кушников Николай Тихонович. Он расска­зал о действительном положении на фронте и разгроме войск Колчака, а также отметил надежность новой Советской власти, отличной от той, которая была в 1918 году. Турков рассказы своего тестя пересказал нам: мне, Булатникову и Витвинову. Мы решили совершить переворот и сдаться красным без боя. Руководителем восстания выбрали Туркова. По его указанию я с милиционерами обезоружили сначала команду пу­леметчиков, затем остальных солдат. Печорских офицеров арестовали и обменяли на наши семьи, находившиеся в Щугоре. После переворота прошли мирные переговоры с начальником штаба красного отряда Губер-Грицем, который по приказу Лепехина гарантировал всем нам безо­пасность и свободу...»

Тогда красным кроме оружия и боеприпасов достался считающийся до настоящего времени пропавшим так называемый Березовский ар­хив — переписка Троцкого и Авксентьева во время их ссылки, арестант­ские дела и другие редкие бумаги.

В акте от 27 мая 1920 года о проверке материальной и продукто­вой отчетности Отряда северной экспедиции тов. Лепехина отмечено: «В денежном ящике отряда обнаружены золотые и серебряные вещи, нигде не записанные, опечатанный большой сверток со звонкой моне­той, 13 дел о бывших ссыльнопоселенцах и иные бумаги, представля­ющие историческую ценность».

Думаю, что Лепехин передал эти материалы, по всей видимости, компрометирующего характера, председателю Реввоенсовета Совет­ской республики Троцкому. Из рук в руки. Тем самым он заслужил его осо­бое расположение. За операцию по освобождению Тобольского Севера от белогвардейцев Лепехин был награжден Почетным революционным оружием — маузером с наложенным на его рукоятку орденом Красного Знамени (этим особым видом награды были отмечены за Гражданскую войну всего двадцать военачальников; почти всех их расстреляли в 30-е годы по вымышленным обвинениям как «врагов народа»).

Командир Отряда северной экспедиции Лепехин понимал: штурм хорошо укрепленных позиций белых в Саранпауле мог обернуться для красных катастрофой. Если бы не помощь восставших офицеров Туркова, Витвинова, Булатникова и начальника местной милиции Кислицкого. Поэтому Лепехин 31 января 1920 года отправил с ними письмо тюменскому губвоенкому: «При этом препровождаю сдавшихся без боя офицеров Булатникова Анатолия, Туркова Александра и начмилиции Березовского уезда Кислицкого Николая, которыми был обезоружен печорский отряд. Комсевотряда Лепехин. Начштаба Губер-Гриц».

Однако в истории края заслуга по освобождению Саранпауля от белых приписывалась... тому же Лопареву. В книге А. Б. Гамбарова указано: «Сильно укрепленный пункт белых почти у самого подножья Урала, в Саранпауле, благодаря искусно примененному Лопаревым маневру был занят очень быстро, ценой малой крови и жертв. Здесь были разбиты и пленены крупные силы врага и взяты большие воен­ные трофеи...»

Возражения, пожалуй, единственного здравствовавшего в 1958 году свидетеля (и участника) тех событий Зуева о том, что «...тов. Гамбаров извратил исторические факты, приписав операцию по разгрому белых в Саранпауле тов. Лопареву... ни крови, ни жертв не было — белые сда­лись без боя...», не воспринимались.

Но Гамбарова можно понять: он использовал воспоминания самого Лопарева. Если этим воспоминаниям верить, то Лопарев присоединил­ся к Отряду северной экспедиции в Березове, то есть в январе 1920 года. А с 21 декабря 1919 года находился в «глубокой разведке», проверял им самим же придуманные для устрашения Лепехина сведения о появле­нии в верховьях Конды неизвестного вооруженного отряда:

«...До Васпухолья мы с Никифоровым добрались без особых затруд­нений. Здесь в ожидании сборов проводника пристреляли оружие: я — наган, Арся — браунинг. У меня несколько лучше, прицел быстрее. Взяли проводника Лернова с двумя лошадьми, пошли прямиком по тайге и бу­реломам к юртам Кошатским на юго-запад. По дороге пустили пару пуль в “святое дерево”, громадный остаток кедра, разбитого грозой. Мерно потягивая лыжи, Арся на губах исполнял остяцкие мелодии. Ученик Московской филармонии, он быстро схватывал туземную музыку. Жаль беднягу: не удалось ему переложить ее на ноты. Особенное впечатление производил на меня марш остяков “Богу войны”. От жуткого перелива тонов, их жесткости и дикости волосы становились дыбом.

К вечеру 25 декабря мы добрались до юрт Кошатских. Со сторо­ны Конды Кошаты — самый отдаленный населенный пункт в 5—7 хиба­рок-избушек. Осмотрели пистолеты, переложили неудобные гранаты, насчупали зашитые в ушки сапог документы. Лошадей оставили далеко позади: выдадут ржанием. На улице ни души. Мороз скрипит и ходко подбирает дорожный пот. Ноги и тело просят тепла, пищи и отдыха. Послали в разведку проводника:

—  Об нас ни гу-гу!

Нет его 10 минут... 15, 20... Нервы напряжены. Наконец он выходит из избушки и, не глядя на нас, идет в другую сторону... возвратился через час.

—  Вчера здесь был отряд из 25 человек. Кто они: красные или бе­лые — неизвестно, остяки понять не смогли. Уехали обратно на Конду.

Прячем оружие под одежду и идем в избушку. Там — удивление, на­стороженность. Грязнущая детвора с большими животишками, босые, в одних рубашонках, испуганно таращатся из углов на покрытых куржа­ком незнакомцев. За чаем разговор о житье-бытье. Сказали, что мы аген­ты по продовольствию, что посланы проверить, как живет народ: хлеба в Конду не удалось завезти.

—  Второй год нету хлеба. Все рыба да рыба. Старики еще ничего, а у мо­лодых брюхо пухнет... Мяса нет, ружья все отобрали, чем зверя добудешь?

Обещаем запросить хлеб. Настроение улучшается, говорят свобод­нее, но по интересующему нас вопросу ничего толком сказать не могут. Ну, завтра дальше, в урман, к черту на рога. А сегодня спать и спать. Про­водника отпускаем. Разогретые чаем, снова надеваем полушубки и ту­лупы и валимся на одинарный, дующий всеми щелями пол избушки. Ночь прошла спокойно. Утром, наварив рыбы и пошвыркав чайку из “чаги” (нарост березы), наняли двух лошадей и двинулись по следам ушедше­го отряда. Но ни в следующей, ни в других деревнях мы не могли выяс­нить, какой отряд пошел на Конду: красные или белые. Прошли за ним 100 километров, затем еще 100, а отряд так и остался «инкогнито». Уз­нали только, что отряд — малочисленный, вооружен трехлинейками, много патронов, без наганов. Так, уклоняясь от встречи с этим отрядом, мы исколесили весь его тыл и добрались до юрт Сатыжинских. Здесь узнали, что таинственный отряд ушел на Леуши. Намерения у него, оче­видно, выйти Кондой на Иртыш у с. Демьянского.

Если это белые, то в 750 километрах в тылу у нашей Березовской группы и в 250 километрах от Самарово они могли наделать нам не­мало хлопот, порвав единственную телеграфную линию с Тобольском. Что делать? Как раскрыть тайну неизвестного отряда в глухой Кондинской тайге? Поскольку сведения от населения не давали ничего поло­жительного, решили сами попасть в этот отряд. Проехали еще сутки, и, не доезжая с. Леуши (400км от Иртыша), вечером нас остановили:

—  Стой! Кто идет?

—  Свои, свои!

—  Пропуск?

—  Ну мало ли их изменилось за эти дни. Веди в штаб, там разберемся.

Привели. За столом, освещенным керосиновой лампой, склонились

трое немолодых людей. Холеных рук нет, пальцы коричневые от мах­ры — нам стало внутри полегче. Начались перекрестные вопросы. Про­шел целый час. Чем бы это кончилось, не знаю, но помогла случайность. Вбегает связист с передового караула:

—  Товарищ командир, продукты привезли с Гарей...

Сердитый взгляд из-за стола опоздал: караульный крикнул так ис­кренне, из нутра, что пропали всякие сомнения. Засмеявшись, мы по­лезли в сапоги и достали наши настоящие документы.

Жамканье рук и расспросы без конца сменил чай с белыми крен­делями. Оказалось, что отряд около 100 штыков вышел из Верхотурья и с Гарей и двигался на Иртыш выяснить обстановку, а затем на обрат­ном пути организовать Советскую власть и подчинить кого надо.

Довольнешенькие неожиданно благоприятным исходом операции, мы в ту же ночь выехали из Леушей и через полторы суток были в Демьянске. Отсюда дали немедленно телеграммы в Березово и Тобольск. Отсыпались двое суток, потом в Самарово, а затем в Березово».

Лопарев, указав маршрут своего разведывательного похода, совер­шенно не отразил реакцию Лепехина на появление в его тылу воору­женного отряда, пускай и красного. Никаких подробностей. Причина такого равнодушия — проста: этого отряда не существовало вовсе, а Ле­пехин знал, что других красных частей, кроме его чекистского спецназа, на Тобольском Севере и за Уралом не было. Он разгадал «пушку» — де­зинформацию Лопарева, но уклонился от разоблачения обмана, не же­лая обострять отношения с партизанами.

Об этом в воспоминаниях Лопарева, написанных им, когда в живых не осталось ни одного свидетеля его «разведки», несколько строчек:

«Мое появление вызвало оживление в отряде:

—  Эй, братва, Платон нашелся.

—  Я говорил, не пропадет, — сказал Лепехин.

—  Эк, куда его черт унес. Чуть не за тысячу километров убрался, бро­дяга, — говорили в штабе. Им, жителям России, наши расстояния каза­лись дикими сказками. Не полюбили они их и до окончания операций. С нашими условиями нужно сжиться, с ними нужно вырасти. Да и севе­ряне не любят новичков и коротких пришельцев».

Лопареву не нужно было забираться в таежную глухомань и прове­рять придуманное самим же сообщение о неизвестном вооруженном отряде. Достаточно было отсидеться где-нибудь в тепле. А разведыва­тельный маршрут и всевозможные опасности заготовителю потреб­кооперации совсем не трудно придумать. Сам признал: «Меня среднее и нижнее течение Конды знало в лицо очень хорошо...»

По-своему Лопарев изложил события в Саранпауле: «Там Лепехин с отрядом в 200 человек при двух пулеметах наткнулся на сильный отряд Чайковского и отступившие сюда части Туркова и Лушникова с 21—22 пулеметами в гнездах, гранатометателями и целой стеной проволочных заграждений, вынесенных за километр впереди вырубленного начисто леса. Немудрено, что Лепехин отскочил от Саранпауля как ошпаренный и в Березов пригнал туча тучей.

Я как раз вылез из саней и пришел в штаб. Лепехин поздоровался и рассказал обстановку. В самом деле, положение незавидное, выбить белых можно только пушкой. А где ее взять и как доставить за 1800 километров от железной дороги. Настроение у всех подавленное. Без партизанской “пушки” белых не возьмешь. А какую “пушку” тут придумаешь? Греюсь, а в голове разные варианты “пушек”, один друго­го несостоятельнее.

Лепехин все ходит по кабинету, то поправит маузер, то сердито бро­сает крепкие словечки по адресу засевшей в Саранпауле белой сволочи.

—  Тебя я прикомандирую при штабе для особых поручений.

—  Ладно, — думаю, — что это он делает мостик для официального представительства партизан при штабе. Но сейчас не в этом дело, заг­воздка в Саранпауле.

—  Александр Петрович, стой, ход нашел!

—  Ну?

—  У белых много учителей мобилизованных. Есть немало и других невредных ребят. Многим из них не хочется быть с белыми, особенно при настоящей обстановке. Надо белых взорвать изнутри, а главарям, если сдадутся со всем оружием, пообещать жизнь.

—  Ну?

—  Нужно сейчас же собрать хотя бы трех самых именитых купцов Березова, семьи их взять заложниками, а купцов послать в Саранпауль с предложением о сдаче. Конечно, белые не сдадутся, и посылка пар­ламентеров только предлог. У купцов там очень много знакомых. Вот и нужно так сделать, чтобы купцы миновали все посты и заставы и въеха­ли сразу в село. Их, безусловно, сначала окружат солдаты, и до тех пор, пока не потащат в штаб, они должны рассовать письма в надежные руки... Писем я напишу немало, ребята примут в этом участие, а потом заста­вим написать письма родных и знакомых, пропустив предварительно через нашу цензуру. Купцам накажем, что если они не выполнят нашего наказа, в точку расшлепаем и жен, и всю челядь. От себя же пиши наши официальные предложения о сдаче, укажи гарантии и общее положе­ние фронтов.

Лепехин с моими предложениями согласился сразу, да и выхода дру­гого не было. Он в тот же день провернул подготовку и ночью послал насмерть перепуганных купцов в Саранпауль, снабдив их целой пачкой писем. А затем и сам выехал за ними ближе к фронту.

Эффект получился сногсшибательный: мы и думать не могли о та­ких результатах нашего изобретения. Купцы, великолепно знающие эти места и имеющие широчайшие связи среди туземцев, обошли все посты и въехали сразу в середину села. Письма рассовали тотчас же и дали местным жителям несколько полезных советов. В общем, когда офице­ры узнали об их приезде, пока им завязывали глаза и повели в штаб, они сделали немало от себя. Началось шушуканье, группировки.

В штабе белых тем временем шел допрос купцов. Передав пись­менное предложение Лепехина о сдаче, парламентеры добросовестно информировали белых о победах Красной армии, о разгроме Колча­ка и близкой гибели правительства Чайковского, о занятии Березова, Обдорска и Сургута. Нашелся в штабе и друг — денщик одного из офи­церов. Припав ухом к переборке, он дословно слышал все разговоры и еще до окончания заседания успел передать их в отряд с надежным человеком. Сразу же после заседания штаба купцов отправили с завязан­ными глазами обратно. Их встретил Лепехин, которого они обо всем подробно проинформировали.

Полковник, командовавший группой, после заседания штаба оття­нул кожу на ноге, прострелил ее из браунинга и немедленно “выехал ле­читься” в Архангельск. Оставшиеся офицеры под давлением солдатской массы пошли на уступки и выслали парламентеров к Лепехину с тре­бованием гарантировать им жизнь за сдачу отряда, вооружения и раз­ных запасов. Лепехин согласился и выслал им письменную гарантию. На практике оказалось, что сдать весь отряд не так-то просто. Против сдачи энергично протестовали печорцы, которых было немало в Саранпаульском отряде белых. Обставил печорцев сам Турков. Подгото­вив тобольские части, готовые сдаться, он распорядился созвать общее собрание отряда. Во время обсуждения вопроса о сдаче выделенные Турковым солдаты заняли помещение, где хранились винтовки, и, когда печорцы, возмущенные желанием командования сдаться красным, бро­сились к пирамидам, их встретили штыки охраны.

Снабдив печорцев продовольствием, Турков отпустил их домой за Урал, а сам начал сдачу отряда и имущества Лепехину».

Рассказ Лопарева, где он — главный победитель белых, отличается от показаний Туркова, Витвинова, Булатникова и Кислицкого (поручи­ка Лушникова, которого упомянул Лопарев, не было тогда в Саранпауле, как и белого полковника-самострела. — А. П.).

Свое описание той ситуации дал Зуев: «Несколько березовских купцов сами попросились направить их к Туркову парламентерами. Ко­мандир отряда Лепехин согласился на это (ничем не рискуя). Дней 20 от них не поступало никаких известий. После этого отряд выступил на Саранпауль, но, доехав до Сартынья, сделал остановку, так как встре­тил там делегатов от Туркова. Их мы оставили заложниками, а от нас для переговоров с Турковым по назначению Лепехина поехали начшта­ба Губер-Гриц, начальник пулеметной команды Ушаков Леонид и Лузгин Григорий. Решено было так: отряд Туркова сдается без боя, а отряд Ле­пехина гарантирует всем жизнь.

Приняв наших парламентеров, Турков предъявил им условия: его, Туркова, не арестовывать и не судить, а отпустить домой. Наши попро­сили оставить их одних, и Губер-Гриц сказал: “Давайте подпишем акт, а там видно будет”.

Так и сделали: Турков приказал все оружие сложить на склад. Для его охраны на караул стал сам Ушаков. Первым въехал в село 1-й взвод и сра­зу же окружил склад с оружием. Вскоре появился и Лепехин. Среди на­ших трофеев было много боеприпасов и продовольствия, особенно та­баку и сигарет.

Все сдавшиеся в плен согласились вступить добровольно в ряды Красной армии. Была создана комиссия по проверке лояльности и вы­явлению компрометирующих данных. Было выявлено три человека, из них один доброволец и двое обдорских — Новицкий Николай и дру­гой, по имени Василий: они при отступлении застрелили двух крестьян где-то недалеко от юрт Новеньких. Доброволец и Василий сбежали, а Николай был арестован и сдан в Тюменскую Губчека. Туркова под кон­воем тоже отправили в Тюмень...»

Лопарев утверждал: «Население крепко помнило палача Туркова и других офицеров, всеми селами и деревнями осаждали конвой, требуя самосуда. Как удалось мадьярам провезти их до Тюмени живыми, извест­но только конвою, но харчков, плевков, а изредка пощечин и конских мерзлушек офицерам досталось до отказа. Вскоре из Тюмени было по­лучено краткое сообщение: Турков и Ливтивнов (так в тесте. — А. П.) при попытке к бегству убиты. Такой оборот дела с палачами народа уж очень по душе пришелся трудовым массам Севера. Да и у нас в штабе, и в отделах вызвал глубокий вздох радости — как-никак, а отпускать жи­вьем Туркова никому не хотелось...»

Справедливы ли такие обвинения в отношении Туркова? Суда над ним не было, как и доказательств его участия в расстрелах.

На запрос Лепехина «во все ревкомы-исполкомы по тракту Березов — Тобольск: собрать и представить в Тюменскую губернскую чрезвычайную комиссию о деятельности Туркова, Булатникова и начальника Березов­ской милиции Кислицкого в 1918 и 1919 годах» самым серьезным «пре­ступлением» Туркова указан «невозврат кошмы длиной 4 аршина, стои­мостью 2500 руб., принадлежавшей Демьяновскому волисполкому».

Эту кошму Турков взял в январе 1919 года для белого отряда, воз­вращающегося в Тобольск после разгрома красных в Саранпауле. К пе­реписке «о кошме» приложено письмо от 12 марта 1919 года Тоболь­ского уездного военного начальника, в котором сообщалось: «Данная Демьянской волостной земской управой Тобольского уезда кошма для офицеров северного отряда находится в настоящее время у пору­чика Туркова, который обещался лично доставить ее вам». Исполнить свое обещание и возвратить «данную» (надо понимать — добровольно) Турков не успел: помешало быстрое продвижение красных на восток, стало не до кошмы.

Утверждение Лопарева о «ненависти населения к Туркову» опро­вергают показания Булатникова и Кислицкого: «В пути от Березова до Тобольска конвой показывал нас жителям сел и деревень, которые ни в чем нас не обвиняли, а в отношении Туркова говорили, что не знают его, а помнят другого: этот офицер и светлый, а тот — солдат и черный...»

Все оправдательные документы в отношении Булатникова, Туркова, Кислицкого (позднее Витвинова), не допустивших кровопролития в Са­ранпауле, командир Отряда северной экспедиции направил тюменско­му губвоенкому. Однако из Тобольска эти бумаги были переадресованы в Губчека: «Направляются протоколы допросов Булатникова, Туркова, Кислицкого и Витвинова, дабы они миновали Губчека, ибо сопроводи­тельные письма адресованы губвоенкому. Материалов обвиняющихся предвидится большое количество. Дело столь важное, что его разреше­ние отзовется на политическом настроении нескольких уездов. Турков приобщен к делу Лушникова, как участник расстрела 57 красноармейцев».

Однако Турков вообще не имел отношения к этой акции. Что касает­ся обстоятельств расстрела, то арестованный в апреле 1920 года Тюмен­ской Губчека Петр Сидорович Войников, 1899 года рождения, сапожник первой тюменской сапожной мастерской, показал: «В августе 1918 года я был мобилизован в белую армию, как солдат старой армии, окончив­ший учебную команду в 35-м запасном полку в Тюмени. Меня сразу же сделали взводным командиром 1-го взвода 5-й роты 6-го Сибирского кадрового полка. Потом наша 5-я рота была переведена из Тюмени в То­больск (6-й Сибирский кадровый полк стал называться 49-м Сибирским стрелковым полком). Из Тобольска меня назначили конвоировать в Тю­мень дезертиров, которых было 104 человека, а нас вместе со мной — 6 человек. Дойдя до села Иевлева, дезертиры пошли на вечерку, неко­торые из них были выпивши и позволяли себе буянство. Тогда ко мне пришел староста села и потребовал прекратить распущенность дезер­тиров. Мне пришлось дать телеграмму начальнику гарнизона г. Тюме­ни, чтобы выслали для сопровождения бунтующих дезертиров солдат. В селе Покровском нас встречал отряд подпоручиков Лушникова и Му­ромцева. Когда я узнал, что дезертиров будут расстреливать, то хотел за­щитить хороших ребят. Дезертиров построили, и Лушников рассчитал их на первый-второй. Из 104 человек здесь в селе Покровском расстре­ляли 58 человек. Мой отряд и я в расстреле не участвовали, а только вы­водили к месту расстрела. Расстреливал отряд из Тюмени. Потом меня заставили конвоировать в Тюмень оставленных в живых дезертиров, где сдал их в пересыльную часть уездного воинского начальника».

Дезертировавших из Сибирской белой армии крестьян поче­му-то представили красноармейцами. Но непосредственных участни­ков их расстрела, включая Лушникова и Муромцева, не нашли. Поэтому Войникова держали в рабочем доме (так называли тюрьму), несмотря на прошение 120 членов сапожной мастерской № 1 «отпустить его на по­руки, как специалиста для заготовки сапог для армии». К председателю Тюменской Губчека обращался заведующий воспитательной частью при рабочем доме: «...о принятии мер к ускорению дела Войникова, ко­торый содержится здесь уже с апреля 1920 года и ведет себя отлично: хороший специалист-сапожник, — если обвинение не подтвердится, не­обходимо освободить для пользы Республики».

Обвинение Войникова в участии в расстреле дезертиров (называть их красноармейцами неправильно) не подтвердилось, но его не освобо­дили (и не собирались этого делать), а расстреляли по постановлению Губчека, утвержденному 11 ноября 1920 года председателем ЧК Сибири И. П. Павлуновским[26].

Красная армия осталась без сапог, жена без мужа, дети без отца...

А в деле Туркова появился протокол допроса 27-летней актрисы Елены Павловны Половцевой: «Подпоручика Туркова я встречала в быт­ность свою в Тобольске. Он неоднократно бывал с другими лицами у меня в театре за кулисами. Также с компанией я бывала на пикниках, где присутствовал Турков. Тогда он был адъютантом у Лушникова.

Про Туркова говорили, что он кокаинист и алкоголик, и я полагаю, что этим он заразил Лушникова, которому доставал кокаин. По моему мнению, Турков — жестокий человек, что я различала по его обращению с солдатами. Я слышала, что Турков и Лушников творили безобразия: пороли людей розгами. Вообще имена Лушникова и Туркова всегда свя­зывали вместе».

Показания Половцевой подтвердил 30-летний актер Владимир Про­хорович Вольмар: «Про подпоручика Туркова я знаю, что он был адъ­ютантом у Лушникова. Он дальше с Лушниковым не поехал. А остался в Тобольске под видом больного...»

Тогда в губернском центре не было постоянной театральной труп­пы. В спектаклях, устраиваемых в народном доме, выступали заезжие актеры и актрисы. В окружении которых коротали свободное от службы время как белые офицеры, так и красные командиры. На тех и на дру­гих военных, в зависимости от режима (в Тобольске с 1917 по 1921 год власть менялась десять раз), их временные подруги давали одинаковые и неконкретные характеристики.

Другие чувства выражали письма постоянных спутниц жизни — жен. Карандашные, полустертые временем строки: «Если тебя посадят в тюрьму, то знай: у тебя есть я, которая разделит не только тюрьму и вся­кие лишения, но и смерть. Расстрела тебе не будет, т.к. большевики его отменили. Я, Шурик, до суда поправлюсь, и мы уедем из Березова. Такая тоска, так тяжело без тебя, мой безвинный, хороший Шурик, что жизнь становится хуже могилы. Эх, только бы повидать тебя, услышать ласко­вое слово. Будем надеяться на Бога, будем молиться. Тебя простят: ты ни­кого не убивал. Милый Шурик, приезжай к своей Элке, которая без слез о тебе не может уснуть. Проклятое время... Любящая тебя навеки Элка...»

Неизвестно, дождалась ли Елена Туркова, в девичестве Кушникова, своего мужа. Как сложилась их жизнь? В следственном деле Туркова нет отметок ни о суде, ни о расстреле, ни об освобождении.

Также неясны судьбы Витвинова, Булатникова и Кислицкого. В ка­рательных акциях они не участвовали. Допрошенные в качестве сви­детелей Петр Феликсович Раевский, 1876 года рождения, уроженец Березова, бывший лесопромышленник, заведующий агентством Цент­росоюза, и Александр Стефанович Григорьев, 1891 года рождения, уро­женец юрт Карымкарских, остяк, с высшим образованием (окончил политехнический институт в Омске), заведующий отделом народного образования в г. Березове, характеризовали их положительно.

Раевский: «Булатников хороший учитель и человек. Витвинов был военным комендантом в Березове, а Кислицкий — начальником мили­ции. При них был законный порядок. На них никто не жаловался...»

Григорьев: «Булатников как мобилизованный учитель сильно тяго­тился своим положением и хотел просить о своем освобождении от во­енной службы по болезни. В отношении Витвинова и Кислицкого ниче­го плохого сообщить не могу...»

Протоколы допросов Раевского и Григорьева сопроводила в Тю­мень выразительная телеграмма: «19 октября 1920 года. Указанные лица допрошены. Примите материалы, хотя они бесполезны. Завполитбюро Гриб». Тем не менее коллегия Губчека постановила расстрелять офице­ров и начальника Березовской милиции, но в связи с октябрьской амни­стией 1920 года заменила высшую меру социальной защиты заключени­ем в концлагерь сроком на пять лет.

В сентябре 1921 года в Губчека поступило письмо Ялуторовского от­дела народного образования: «В Ялуторовском уезде ощущается острый недостаток в работниках просвещения. Особенно не хватает учитель­ского персонала. Из школ, существовавших в прошлом году, многие пу­стуют. Часть учителей убита бандитами. Положение крайне тяжелое. В Ялуторовском рабочем доме содержится осужденный на 5 лет Анато­лий Булатников, который известен нам как ценный работник. Полагая, что дело борьбы с темнотой и невежеством должно быть поставлено в первую очередь и что успех этой борьбы возможен только при со­вместном сотрудничестве всех учреждений РСФСР, убедительно про­сим Тюменскую Губчека отпустить заключенного учителя Булатникова для работы в школе. ...В случае его побега обязуемся отвечать на основа­нии существующих законоположений».

Точку в переписке с уездным просвещением поставило решение Губ­чека от 21 октября 1921 года: «В ходатайстве отказать ввиду наличия в губернии бандитизма».Также было отклонено прошение Тюменского исполкома о возможности освобождения из-под стражи Кислицкого «для использования его в охране общественного порядка».

Дети остались без учителя. Обыватели — без защиты. Проклятое время. Несчастная страна.


Белый исход
Командир Отряда северной экспедиции Лепехин, «препроводив сдавшихся без боя офицеров и начальника милиции Березовского уез­да в распоряжение Тюменского губвоенкома», поступил правильно по форме. А по совести? Не знал, не догадывался о том, что трусливое тобольское военное уездное начальство сдаст их в Губчека?

Как там решали в то время судьбы арестованных, рассказал бежав­ший в 1929 году на Запад резидент ОГПУ в Турции Г. С. Атабеков[27], на­чинавший чекистскую службу с 1919 года в Екатеринбурге и Тюмени: «Председателем Чека и одновременно начальником особого отдела 3-й армии, находившегося в Екатеринбурге, был Тунгусков, старый матрос. Об этом недалеком человеке, жестоком по природе и болезненно са­молюбивом, рассказывали страшные вещи. Его товарищами были на­чальник секретно-оперативной части Хромцов, человек очень хитрый, наиболее образованный из всей тройки, до революции мелкий служа­щий в Вятской губернии, и латышка Штальберг, настолько любившая свою работу, что, не довольствуясь вынесением приговоров, она сама спускалась с верхнего этажа в конюшню и лично приводила приговоры в исполнение.

Эта “тройка” наводила такой ужас на население Екатеринбур­га, что жители не осмеливались проходить по Пушкинской улице, где в доме № 7 размещалась Губчека...

Это было 10 лет тому назад. Сейчас, в 1930 году, Тунгусков сам расстрелян за бандитизм, Хромцов, исключенный из партии, ходит безработным по Москве, и только Штальберг работает следователем по партийным взысканиям заграничных работников при Центральной контрольной комиссии. Их садистские наклонности получили некото­рое возмездие только много лет спустя, после того как они погубили тысячи безвинных людей, прикрываясь защитой революции и интере­сами пролетариата...

Но вернемся в 1920-й, в кабинет председателя Губчека Тунгускова... Идет заседание коллегии Губчека. За столом, покрытым малиновым сук­ном, сидят Тунгусков, напротив него начсоч Хромцов и член коллегии Штальберг. Перед каждым из них листы чистой бумаги и список дел, подлежащих рассмотрению. За другим столом сидит старший следо­ватель Губчека Рабинович с грудой папок на столе, которые он нервно и торопливо перебирает.

Тунгусков, одетый в матросскую форму, с впалыми щеками и выби­тыми зубами, бритый, с редкими волосами, зачесанными назад, вертит в руках цветной карандаш и просматривает московские газеты. Хром­цов, с опухшим от пьянства и бессонных ночей лицом, на котором выделяются маленькие заплывшие хитрые глаза, развалившись в крес­ле, о чем-то оживленно спорит с рядом сидящей Штальберг. Это мо­лодая, не более двадцати пяти лет женщина с упрямым выражением лица, со светлыми, коротко стриженными волосами, с серыми мерт­выми глазами...

—  Ну, товарищи, заседание объявляю открытым. Товарищ Рабино­вич, начинайте доклад, — обратился Тунгусков к следователю, отклады­вая газеты.

Следователь взял первую папку и, вынув из нее лист бумаги с резю­ме дела, начал читать вслух. Заканчивает он обычными словами: “При­нимая во внимание вышеизложенное, полагаю применить высшую меру наказания — расстрелять”.

Члены коллегии слушают следователя вяло или почти не слушают. Ведь это уже все согласовано до заседания.

—  Есть какие-нибудь возражения, вопросы? — спросил Тунгусков. (Молчание). — Утвердить, — пробормотал Тунгусков в сторону следова­теля и поставил цветным карандашом крестик рядом с фамилией дела, которое слушалось.

Следователь также сделал отметку на постановлении и, отложив первую папку, сейчас же начал читать следующее дело. Он торопился. Чем больше дел рассмотрят, тем лучше. Нужно скорее разгрузить подвал с арестованными и дать место новым... врагам революции. А времени так мало. Всего два часа заседает коллегия.

Наконец заседание кончено. Следователь передал постановление членам “тройки” на подпись. Все, расписавшись, спешно разошлись. У каждого из них накопилось за два часа много новых дел.

Собрав бумаги, вышел за ними и следователь. Усталой походкой пройдя к себе в кабинет, бросил папки на стол и вызвал по телефону ко­менданта Губчека.

Через несколько минут вошел комендант Попов. Это высокий, ши­рокоплечий детина, с рыжими, закрученными кверху усами. Он выгля­дит еще выше и здоровее рядом с маленьким и щуплым Рабиновичем. Одет он в черный кожаный костюм. Через плечо на ремне висит наган. На груди приколоты большая звезда и красный бант.

—  Ну как, работы много будет сегодня, товарищ Рабинович? — спро­сил он, войдя в комнату следователя.

—  Четырнадцать человек, — ответил Рабинович, передавая список коменданту...

Во дворе Губчека, в дальнем углу у самой стены находилась конюш­ня. Это был длинный темный сарай, где в одном углу были привязаны обслуживающие Губчека лошади, а в другом, ближе к выходу, навалена огромная куча навоза.

Вот ведут из комендатуры по двору двух крестьян. Руки их крепко связаны назад веревками. За каждым из них идет комиссар в кожаной куртке, брюках галифе, в правой руке наган.

Несмотря на снег и стужу, крестьяне полураздеты и без шапок. За­чем им одежда, что им холод? Их ведут на казнь. Через несколько минут их не будет в живых. Дошли до дверей конюшни. Один покорно, а дру­гой вдруг остановился на минуту у дверей и неожиданно для комиссара рванулся от двери и стал кричать. Точно он только что понял, что это его последний час. Он кричит, или, вернее, воет и плачет, и хочет вы­рваться куда-то. Но комиссар уже крепко держит его сзади за веревку и толкает к дверям конюшни. Следом раздаются выстрелы в глубине. И все смолкло. Выходят, пряча револьверы в кобуры, палачи. Дрожащи­ми руками закуривают папиросы “Зефир” и спешат в комендатуру за но­выми жертвами...

Красноармейцы поспешно бросают тела убитых на дровни, присма­триваясь к валенкам, которые получше. Дежурный комендант торопит их, так как нужно до рассвета вывезти трупы за город и закопать в зара­нее приготовленных ямах.

Наутро комиссары идут домой отдыхать после ночной работы. Под мышками у них узелки. Это все, что они нашли ценного у убитых крестьян...»[28]

В отличие от Екатеринбурга, в Тюмени трупы расстрелянных в ко­нюшне во дворе дома тюменского миллионщика Жернакова на углу улиц Томской и Ишимской, в котором с 15 сентября 1919 года распола­галась Тюменская Губчека, свозили на санях вниз по Масловскому взвозу и сбрасывали в черные квадраты прорубей на Туре — тогда реки в Сиби­ри часто заменяли кладбища.

Председателем Тюменской Губчека был назначен Степан Александ­рович Комольцев. Он родился 22 августа 1888 года в деревне Хрипу­ны Красногорской волости Ялуторовского уезда Тобольской губернии в семье крестьянина-середняка. Вскоре после рождения сына его роди­тели переехали в волостное село Красногорское. В то время в нем было «дворов — 145, жителей — 613, в том числе ссыльных — 105, переселен­цев—5, сторонних лиц—18, нищих—около трех десятков, безлошадных— 25 дворов, бескоровных — 38».

Осевшие в Красногорском каторжане кротким нравом не отлича­лись. Под их влияние попал и молодой Комольцев: «О царе-батюшке ча­стушки срамные забазлал под гармошку...» Мировой судья по требованию старожилов посадил 20-летнего парня на месяц в каталажную тюрьму на хлеб и воду. После отсидки начались его скитания по Ялуторовскому уезду: Лыбаево, Авазбакеевские юрты, Слобода-Бешкильская...

Узнав о Февральской революции 1917 года, он уехал в Омск, где сошелся с большевиками. В декабре того же года с мандатом III Запад­но-Сибирского съезда Советов возвратился в Ялуторовск, где создал уездную большевистскую организацию. Просуществовала она недолго — 10 июля 1918 года чехи и белогвардейцы захватили Ялуторовск, а еще че­рез десять дней — Тюмень. С красногвардейским отрядом Комольцев отступал до Перми.

Расследованием причин поражения красных войск на Урале зани­малась специальная комиссия ЦК РКП(б) во главе со Сталиным и Дзер­жинским, которые назначили Комольцева председателем военно-ре­волюционного трибунала при красной 3-й армии Восточного фронта. В подсудность такого трибунала входили должностные преступления военнослужащих: самовольное оставление боевых позиций, нежелание выполнять приказы командиров и дезертирство.

Вместе с Комольцевым в Тюмень отправили группу латышей, на ко­торых возлагалось приведение в исполнение расстрельных приговоров.

Архивные документы свидетельствуют, что вся деятельность пер­вых тюменских чекистов заключалась в проведении арестов недоволь­ных советской властью и конфискаций принадлежащего им имуще­ства. В сводке работы секретно-оперативного отдела Губчека с 15 по 30 сентября 1919 года отмечено: «Выдано ордеров — 42. По сем (так в тек­сте. — А. П.) ордерам обнаружены деньги и ценности, закопанные в зем­ле. По 12 ордерам — спрятанное имущество бежавших из Тюмени хозяев, по трем ордерам — скрытое оружие, по двум ордерам — очень большие запасы скобяного товара... Арестовано 57 человек, из них шестеро рас­стреляны, у 26 конфискованы вещи и одна лошадь... По одиннадцати ордерам ничего стоящего не обнаружено...»

Основанием для повальных обысков и арестов служили массовые доносы: за две недели зарегистрировано в Губчека более четырехсот (!).

Правовой основой чекистских конфискаций частных ценностей служил декрет ВЦИК от 16 января 1918 года «О золоте», согласно ко­торому «все изделия из золота весом более 16 золотников и все золото в сыром виде, находится ли оно в руках частных лиц или в магазинах, ювелирных и иных мастерских, или в банковских сейфах, переходит в собственность государства...».

Предусматривалось и поощрение доносов. «Не представленные в течение месяца предметы, — говорилось в статье того же декре­та, — конфискуются при обнаружении... с выдачею трети вознаграж­дения тем лицам, которые укажут государству подлежащие конфиска­ции предметы».

Но чаще всего мотивом доносительства — позорного и весьма рас­пространенного в России явления — была зависть к более удачливому конкуренту, сопернику, соседу.

Неограниченные права всегда оборачивались неограниченными возможностями. В частности, неограниченное право арестов и рек­визиций — неограниченными возможностями обогащения. Начавши­еся в 1918 году революционные изъятия ценностей у представителей свергнутых классов отличались от банального грабежа лишь наличием некой бумаги с печатью. Дальнейший путь полученного таким сравни­тельно законным путем богатства зависел исключительно от сознатель­ности сотрудников ВЧК. Однако борьба между революционным долгом и страстью к обогащению нередко заканчивалась полной и окончатель­ной победой последней.

В результате бесконтрольных арестов состоятельных тюменцев и конфискации принадлежащего им имущества в Губчека поступали зна­чительные денежные и материальные ценности, часть которых мест­ные чекисты присваивали.

В октябре 1919 года Тюменский военно-революционный комитет информировал Сибревком о необходимости очищения Губчека от «по­литически сомнительных элементов» и направления ее работы «по пря­мому назначению — борьбе с доподлинной белогвардейщиной и контр­революцией»[29].

По заключению особой следственной комиссии ВЧК, «председатель Губчека Комольцев, заведующий секретно-оперативным отделом Зер­нин, председатель Тобольской уездной ЧК Падерно, комиссары Губчека Сирмайс, Добилас, Ратнек, Синцев, Залевин, комендант Иноземцев, кла­довщик Ваксберг расхищали разные вещи, изъятые при обысках...».

Чекисты присваивали преимущественно золото и драгоценные камни. Тогда Тюмень, Тобольск и Ялуторовск были наводнены богаты­ми беженцами с Урала и Поволжья. Многие припрятали здесь свои не­малые ценности. Неслучайно при сносе или ремонте старинных особ­няков все еще находят клады, владельцы которых сгинули во время Гражданской войны.

«...Комольцеву досталось двое золотых часов, золотые опять же браслет, цепочка, кольца... Падерно — золотые кольца с камнями и без оных, шейная цепь с жемчугами, часы, брошка с эмалью...» От на­чальства не отставали и подчиненные: «Ратнек проявил себя настоя­щим хищником, присваивая драгоценности, причем его нахальство до­шло до того, что он сделал себе красноармейский знак из награбленного серебра и золота».

19 февраля 1920 года президиум ВЧК признал факты растаскивания изъятых при обысках ценностей по чекистским карманам доказанными. Приятеля Комольцева по юношеским забавам Степана Анфилофьева, которого он назначил председателем Ялуторовской уездной ЧК, обви­нили также в сотрудничестве с белогвардейской контрразведкой.

Чтобы доказать свою преданность советской власти, арестованные чекисты Падерно и Добилас рассказали на допросах о своем участии в убийстве в ночь с 6 на 7 июня 1918 года в пяти верстах от Перми по Си­бирскому тракту Андроника (Никольского), архиепископа Пермского и Кунгурского.

«...Отвязали от пролетки лопату, дали ему лопату, приказали копать могилу. Андроник безоговорочно взялся и начал копать под высоки­ми елями. Грунт земли попался крепкий: красная глина. Копка могилы шла медленно, у Андроника руки непривычные к физическому труду, да и при этом дряхлость и бессилие... Для ускорения дела пришлось ко­пать нам, т. е. Падерно и Добиласу. Выкопали, сколько полагается, затем сказали: “Давай, ложись”. Он лег, а могила оказалась коротка. Подрыли в ногах. Лег во второй раз — еще коротка. Еще рыли — могила готова. Андроник помолился на все стороны минут десять, мы ему не мешали. Затем он сказал: “Я готов”. Лег в могилу, сложил руки на грудь. Затем мы его забросали землей и произвели несколько выстрелов в голову. Про­цесс похорон закончился. Наследство осталось от Андроника — чугун­ные часы и серебряный крест с изображением Богородицы под синей эмалью, цепь и крест под золотом...»

Только через восемьдесят лет, в 1999 году, обстоятельства страда­ний и мученической смерти Пермского архипастыря перестали быть тайной. Тогда же архиепископ Андроник был причислен к лику местно­чтимых святых Пермской епархии. Общецерковное почитание в лике святых новомучеников совершено на юбилейном Архиерейском соборе Русской православной церкви в августе 2000 года.

То ли зачлись вороватым чекистам их прежние пермские «заслуги», то ли по каким другим причинам, но за присвоение чужих ценностей их лишь исключили из партии и уволили из ЧК. Похожими, достаточно мягкими наказаниями отделались в 1919—1920 годах руководители других ЧК, также нечистые на руку. Часть реквизированных денег и ценностей оставлял в своем сейфе на удовлетворение личных нужд Лаврентий Берия, будущий народный комиссар внутренних дел СССР, маршал Советского Союза, Герой Социалистического Труда, орденоносец, заместитель пред­седателя советского правительства: «На чистке партийной организации Азербайджанской ЧК, председателем которой являлся Багиров, а фак­тически его заместителем, начальником оперативно-секретной части — Берия, одной из сотрудниц (Кузнецовой Марией) Берия разоблачался в попытке изнасиловать ее в своем кабинете, но, получив решительный отпор и желая заставить ее замолчать, предложил ей драгоценное кольцо из числа хранившихся у него в кабинете в сейфе ценностей».

Судя по тому, что после этого инцидента Берия остался и в партии, и в госбезопасности, подобное использование ценностей в узком че­кистском кругу, да к тому же для предотвращения скандала, считалось вполне приемлемым[30].

Некоторый перевес в силах, а также измены отдельных белых ча­стей способствовали успехам красных, которые 20 февраля 1920 года неожиданно овладели Архангельском. Главнокомандующий Север­ным фронтом белых генерал-лейтенант Миллер[31] отплыл в Норвегию на яхте «Ярославна». Одновременно с ним на ледоколе «Канада» эваку­ировалось около шестисот правительственных чиновников, военных, женщин и детей.

Но и после падения Архангельска белые продолжали сопротивле­ние в районах Коми края, примыкавших к Зауралью. Эти боевые дей­ствия привлекли внимание IV Всероссийской конференции губернских чрезвычайных комиссий, проходившей в феврале 1920 года в Москве.

По предложению Дзержинского делегаты конференции послали приветствие частям ВОХР, которые «занимают участки и сдерживают напор белогвардейцев на чердынском и вычегодском направлениях».

Тогда же командир северного спецназа ВЧК Лепехин получил при­каз: «...усилить нажим на белых по тракту Ляпино — Усть-Щугор».

По воспоминаниям Лопарева, «...Лепехин двинул туда на оленях отряд из красноармейцев и партизан с полевым телефоном для связи во время пути. Урал перешли без потерь и заняли Щугор. Оттуда белые ушли. О размерах военных трофеев в Щугоре говорит их двухнедельная спешная приемка: чего там только не было, и все английское. Целые склады обмундирования, шоколад, табак, сигареты и т.д. Взяв себе не­большие запасы, Лепехин остальное передал подошедшим частям Крас­ной армии. Обратно Урал отряд прошел также благополучно, смотав по пути 60 км двойного телеграфного провода. Так все военные опера­ции были закончены».

По-другому изложен этот рейд в записках Зуева (со слов Лузгина): «По приказу Лепехина была организована разведка на Урал. Начальни­ком разведки назначен тот же неутомимый Леонид Ушаков. Для поездки с собой он отобрал своих земляков: Косова, Бибина, Черкасова, Ерма­кова и меня (Лузгина) — всего 15 человек. Взяли 15 пар оленей, пере­водчика, один пулемет, лыжи, продовольствие и поехали. У Саранпауля была телефонная связь с Печорой, поэтому взяли телефонный аппарат. Дорога была трудная, т.к. населенных пунктов не было, хотя раньше там находились избы (их называли “кучники”) для обогрева проезжаю­щих. Но избы сожгли белые. Случайно осталась одна изба, в которой мы обнаружили спящего зырянина. Он рассказал, что Урал занесен снегом и со стороны белых стоит застава из 30 человек. Мы взяли с собой этого зырянина и поднялись на самый горный хребет, но дальше дорога была переметена снегом. Мы снабдили зырянина деньгами, дали ему хоро­шую тройку оленей, положили газеты и письма от пленных солдат и от­правили его к белым, а сами вернулись в “кучник”, откуда по телефону связались с Лепехиным. Тот приказал оставаться на нашем месте до его особых распоряжений. Вскоре от белых из-за Урала к нам прибыла де­легация — 3 старших унтер-офицера. Они рассказали, что их собралось около 22 тысяч человек, отступать дальше некуда, поэтому солдаты вос­стали, арестовали офицеров и хотят добровольно сдаться красным.

От нас поехали за Урал 10 человек, в том числе Лепехин и Ушаков; одного унтер-офицера они взяли с собой, а двоих оставили заложника­ми. 9 марта они прибыли в Усть-Щугор, приняли все склады с оружием и сдали их и пленных офицеров Пермскому отряду, после чего возврати­лись сначала в Саранпауль, потом в Березов».

В тот же день начальник обороны края Малков телеграммой № 218 сообщил командующему красной 6-й армией Самойло: «Северный край Печорского фронта признал Советскую власть! Ревкомы просят при­остановить военные действия...» Позиционная гражданская война в Коми крае и в Зауралье закончилась.

Однако Лепехин не исключал возможности прорыва не сложивших оружие белогвардейцев через Обдорск на север Енисейской губернии, где оперировали остатки 1-й Сибирской армии генерала Пепеляева. Поэтому один взвод Отряда северной экспедиции находился в Мужах и Обдорске.

«...Первые 2—3 недели обстановка там была напряженной: ждали удара белых, — вспоминал Зуев. — Для нас круглые сутки стояли нагото­ве семь пар оленей, запряженных в нарты. В Мужах тогда проживали зыряне-оленеводы и пять семей русских, из них одна семья начальни­ка почтового отделения. Я и еще один красноармеец были определены на постой в дом братьев Каневых. Мы узнали, что они — крупные олене­воды: у них имелось до пяти тысяч оленей. Один из братьев, а их было трое, всегда находился в тундре на пастбищах: с ним батрак и десять со­бак. После того как опасность прорыва белых миновала, мы отдыхали. Зырянская молодежь устраивала вечерки и приглашала нас. Мы вместе с ребятами и девчатами праздновали масленицу: катались на оленях и с горки на санках. Когда стали переезжать в Обдорск, то нас прово­жала вся молодежь села. До революции Обдорск называли “золотым уголком”: здесь проживали или имели своих представителей крупные тобольские и тюменские рыбопромышленники и пароходчики. Также много было политссыльных, которые демонстративно встретили нас, выйдя навстречу за село. Нас поселили в бывшем миссионерском доме, где раньше жили попы и монахи, обращавшие в христианство северные народности. По два часа в день мы занимались строевой подготовкой, а остальное время отдыхали или разгружали баржи с зерном. Это зерно предназначалось для заграницы, но баржи не успели отправить, и они застыли в Обдорске».

Лепехин выступал против расстрелов, но его позицию разделяли немногие красные командиры. Сдавшиеся в Усть-Щугоре офицеры 10-го Печорского полка, несмотря на гарантии чрезвычайного уполномочен­ного ВЧК Труша, по дороге в Чердынь были расстреляны конвоирами. Поэтому отдельные группы белогвардейцев, например, отряд поручи­ка Рочева, скрывались в лесах и тундре и время от времени нападали на различные обозы: вспыхивали перестрелки, лилась кровь.

Чекистский спецназ Лепехина выполнил свою основную задачу: ма­лой численностью, почти без жертв очистил от колчаковцев огромную территорию Северного Зауралья и Приполярного Урала, ликвидировал угрозу наступления белых на Тобольск со стороны Березово, захватил богатые военные трофеи, важные для Троцкого документы. Оставалось ускорить продвижение от Сургута на Нарым, разгромить отряд началь­ника уездной милиции Волкова и завладеть ценностями Сибирского бе­лого движения и другими сокровищами, хранившимися прежде в цер­ковных кладовых Тобольска. Проведению этой операции помешала война Советской России с Польшей.

Во время Первой мировой войны территорию Польши, входив­шей в состав Российской империи, оккупировали немецкие и австрий­ские войска. 11 ноября 1918 года, когда в Германии началась революция, поляки разоружили немцев, а власть передали самому популярному по­литическому деятелю — Юзефу Пилсудскому. После многих десятиле­тий неволи поляки получили свое государство.

Пилсудский решил воспользоваться всеобщей смутой и присоеди­нить к Польше украинские, белорусские и литовские земли — началась война. Тогда Ленин и Троцкий мечтали о соединении русской и немец­кой революций, а территория Польши лежала на пути Красной армии к Берлину. Так что у них тоже были причины для войны с Пилсудским.

6 мая 1920 года польские войска вошли в Киев. В Варшаве цари­ла победная эйфория. Но уже через десять дней Красная армия пере­шла в наступление: поляки бежали, бросая оружие. 12 июля их выбили из Киева, днем раньше были освобождены Минск и Вильнюс. Сталин телеграфировал Ленину: «Польские армии совершенно разваливают­ся, поляки потеряли связь, управление, польские приказы вместо того, чтобы попасть по адресу, все чаще попадают в наши руки, словом, поля­ки переживают развал, от которого они не скоро оправятся... Я думаю, что никогда не был империализм так слаб, как теперь, в момент пора­жения Польши, и никогда мы не были так сильны, как теперь, поэтому чем тверже будем вести себя, тем лучше будет и для России, и для между­народной революции».

У Ленина возникла надежда, что правительство Пилсудского удаст­ся свергнуть.

Будущий маршал Тухачевский командовал наступлением на Польшу под лозунгом «Даешь Варшаву! Даешь Берлин!». 23 июля 1920 года, когда Красная армия наступала на Варшаву, Ленин телеграфировал Сталину в Харьков: «Зиновьев, Бухарин, а также и я думаем, что следовало бы по­ощрить революцию тотчас в Италии. Мое личное мнение, что для этого надо советизировать Венгрию, а может, также Чехию и Румынию».

Для мировой революции были нужны большие деньги. Россия уже ограблена, что не успели захватить большевики, то сокрыто в кладах. Их поиск оставили до лучших времен, а экспедиционные спецназы пере­бросили из Сибири в Польшу — грабить родовые усадьбы шляхты.

Отряд Лепехина дождался в Березове ледохода и первым же паро­ходом через Самарово и Тобольск прибыл в Тюмень.

Зуев вспоминал: «Из Тюмени был получен приказ срочно выехать туда на лошадях. К тому времени третья рота находилась в Самарово, две роты и штаб — в Березове, мы со взводом — в Обдорске. По зимней дороге в конце марта выехали на оленях: нас провожали многие жители, среди них девушки, ну и не обошлось без слез. Не доезжая Березова, оле­ни провалились под лед, проводники разбежались, пришлось до места назначения добираться на лыжах. Из Березова уже пароходом в Самаро­во и дальше... В Тюмени весь отряд собрался на вокзале, на первом пути стоял эшелон. Нас торжественно встречали в Екатеринбурге и в Мо­скве. Поездом доехали до Гомеля, потом пароходом по реке Припяти до Мозыря...»

Из воспоминаний Лопарева: «В конце марта 1920 года военные опе­рации на Севере закончились. В апреле самым последним зимним путем красноармейские части из Обдорска, Березова и Сургута потянулись к Самарову и прибыли сюда перед самым ледоходом. В Самарово со­стоялся большой митинг: четкие фразы Лепехина сменились горячими выступлениями красноармейцев и партизан. На трибуну поднимается несуразный Саня Скрипунов. Он расправляет плечи, набирает в грудь воздух, поднимает руку, а слов — нет, убежали, мысли рассыпались.

— Товарищи! Я... да мы... польских панов бить будем... Я кончил.

Из толпы смех и шутки. Но лес рук приветствует предложение о добровольном походе на польский фронт».

Самого Лопарева среди этих добровольцев не было: «...уволился еще 23 марта — острая нужда в организационно-оперативных работни­ках побудила Тобольск отозвать меня к месту работы. Для того, чтобы не вносить дезорганизацию в партизанскую массу, Лепехин пропустил меня через специальную комиссию и уволил “по состоянию здоровья”».

Но когда Отряд северной экспедиции прибыл на Западный фронт, Пилсудский нанес внезапный удар, и Красная армия покатилась на­зад: десятки тысяч красноармейцев попали в плен. Из окружения под Варшавой удалось вырваться только Лепехину, Губер-Трицу и еще двад­цати бойцам отряда. Другие части мозырской группы были полно­стью разгромлены.

После заключения перемирия 18 октября 1920 года Лепехина от­правили на Дальний Восток. Он командовал войсками Приморской красной армии, созданной на базе местных партизанских отрядов. За разгром белогвардейцев в октябре 1922 года под Спасском его на­градили орденом Красного Знамени. Он стал начальником торгового порта во Владивостоке. В феврале 1923 года прошел Всероссийскую партийную перепись, в примечании к анкете отмечено: «...давал ответы ясно». Его членство в партии — с ноября 1917 года, партбилет №451680 выдан Хамовническим райкомом в Москве, но когда — не уточнено.

В документах архивных фондов Приморского губкома РКП(б) и Вла­дивостокского торгового порта обнаружено заявление Лепехина от 13 ок­тября 1923 года: «В Губком РКП. На основании постановления СТО тор­говый порт переходит из Народного комиссариата путей сообщения в ведение Народного комиссариата внешней торговли. Уполномочен­ный НКВТ т. Левин предложил мне остаться на прежней должности. Прошу губком о выдаче мне характеристики по моей работе для предо­ставления в Центр». Приложена характеристика: «Лепехин Александр Петрович с 1917 года работает в Армии, где получил хорошую практику. В работе в Армии проявлял инициативу и являлся фактически руково­дителем с стремлением не считаться с военкомом при нем. В настоящее время является начальником торгового порта, подготовка есть и справ­ляется удовлетворительно. Теоретическая марксистская подготовка сла­бая. Политически устойчив. Энергичность средняя. Собой владеет недо­статочно, вспыльчивый характер, ошибки признает, но не умеет делать соответствующие выводы. Отношение к партработникам и партийцам хорошее. Положительные черты: простота, откровенность и храбрость. Страдает некоторым самолюбием. Достаточно дисциплинирован. Вре­менами наблюдается невоздержанность к спиртным напиткам. Имеет организаторские способности. Может руководить в масштабе губернии».

20 октября 1923 года Приморский Губком РКП(б) отправил в НКПС телеграмму: «Против предоставления двухмесячного отпуска по болез­ни т. Лепехину с правом выезда на юг России не возражаем».

После этого Лепехин исчез: говорили, что умер в поезде по пути из Владивостока в Москву. Семьи у него не было; кто, когда и где его похоронил — неизвестно.

Но у правителя (дубаня) Синьцзяна — северо-западной провинции Китая — появился военный советник. Похожий на монгола, которого официально называли «русским генералом китайской службы Крафтом».

Потерпев неудачу с продвижением революции на Запад, вожди ми­рового пролетариата Ленин и Троцкий обратили свои взоры на Вос­ток. Внимание правителей Советской России привлек Синьцзян. Здесь после окончания Гражданской войны находилось несколько тысяч солдат и офицеров из армий атаманов Дутова и Анненкова. В марте 1921 года в Синьцзян прорвались участники Западно-Сибирского кре­стьянского восстания.

Центральные китайские власти слабо контролировали положение в этой провинции, и ее правители вынуждены были традиционно ори­ентироваться в своей политике на могучего северного соседа. Части Красной армии, «замаскированные» под белых, с танками, аэроплана­ми и артиллерией неоднократно вторгались на территорию Синьцзя­на для борьбы с набирающим силу движением мусульманских народов. Через Синьцзян прошли десятки советских военных советников, среди которых были специалисты по разного рода секретным операциям Ади Маликов, Яков Мелькумов и будущий маршал бронетанковых войск, дважды Герой Советского Союза Павел Рыбалко, псевдонимом которо­го было не вполне привычное для русского слуха Фу-Дзи-Хуй.

Тогда в Китае в правительстве Сунь Ятсена под псевдонимом Га Лин объявился Блюхер (до него военным советником в Китае был П. А. Пав­лов, один из известных в то время командиров Красной армии, но ле­том 1924 года он утонул, купаясь в реке Дунцзян).

Благодаря усилиям цзян-цзюня (генерала) Га Лина Национально-ре­волюционная армия (НРА) добилась поистине сногсшибательных успе­хов и установила контроль за большей частью страны.

За короткое время НРА получила из СССР 40 тысяч винтовок, око­ло 42 миллионов патронов, 48 орудий, 12 горных пушек, 230 пулеме­тов, 18 бомбометов, более 10 тысяч ручных гранат, 3 самолета и другое вооружение.

Имя Блюхера уже окуталось разными легендами. Западная прес­са весьма иронично относилась к официальным сообщениям о том, что «тов. Блюхер происходит из семьи ярославских крестьян».

Самым громким и живучим мифом стала германская версия о том, что Блюхер — ротмистр австро-венгерской армии граф Фердинанд фон Гален, считавшийся пропавшим без вести в Первую мировую войну. Бывший денщик фон Галена, увидев в газетах фотографии Блюхера, признал в нем своего начальника. Не случайно, мол, в Китае военный советник Сунь Ятсена выбрал свое настоящее имя — Га Лин. Советские биографы Блюхера утверждают, что это имя взято от имени первой жены Галины Покровской, с которой Блюхер проживет восемь лет — с августа 1919 года. Она пройдет с Василием огненными дорогами За­уралья и Сибири, Каховки и Крыма; потом — Забайкалье и Дальний Восток, Петроградский гарнизон и, наконец, Китай. Галина родит мужу троих детей: дочь Зоя умрет во младенчестве, не дожив до года, в мае 1922-го появится Всеволод, в июле 1923 года — Зоя (имя ей дадут в па­мять о первой дочери).

Берлинский родственник ротмистра Фердинанда Михаэль фон Га­лен был убежден в том, что его племянник попал в 1915 году в плен к рус­ским, оказался в Сибири, где, по предложению красных комиссаров, принял имя героя войны с Наполеоном прусского генерал-фельдмар­шала Гебхарда Блюхера, отличавшегося энергией и решительностью, храбростью и неутомимостью (как в ратных делах, так и в любовных похождениях). Проведенное в Институте судебной медицины Боннско­го университета сравнительное фотоисследование изображений фон Галена и ГаЛина (Блюхера) показало их идентичность.

Что касается личной жизни Блюхера, то в 1927 году он расстался с первой женой и женился на Галине Кольчугиной, которая, родив ему сына Василия, поступила слушательницей на военный факультет Ака­демии связи в Москве. Ни в Киев, куда мужа после Китая назначили помощником командующего войсками Украинского военного округа, ни в Хабаровск после перевода туда Блюхера для организации Особой Дальневосточной армии она не поехала. В Хабаровске 42-летний коман­дарм встретит 17-летнюю Глафиру Безверхову из многодетной семьи инвалида Русско-японской войны и, не регистрируя брак, проживет с ней шесть лет (до своего ареста и гибели в 1938 году)[32].

А «человека с Севера, похожего на монгола» видели в 30-е годы в Непале во главе мятежных отрядов, пытавшихся свергнуть военно-фе­одальный режим рода Рана (эта война закончилась победой восставших только в 1951 году). Что этот «человек с Севера» — Лепехин, не утвер­ждаю. Просто похож.

Губер-Гриц пережил сталинский террор и военное лихолетье. По сведениям Министерства обороны, он был уволен из армии в мар­те 1923 года, но в июле 1932-го назначен начальником строевого отдела Военно-инженерной академии в Москве (чем занимался почти десять лет — неизвестно, может, был рядом с Монголом в Синьцзяне), с декаб­ря 1936 по август 1939 года возглавлял штаб 19-й Узбекской кавалерий­ской дивизии, а потом преподавал в Академии имени Фрунзе. Уволен в звании полковника по болезни в феврале 1953 года. Умер в Москве. В его личном деле обнаружилась справка от 31 января 1953 года, под­тверждавшая существование Отряда северной экспедиции: «Началь­нику отдела кадров Краснознаменной орденов Ленина и Суворова 1-й степени военной академии им. М. В. Фрунзе полковнику тов. Серге­еву. Сообщаем, что Северный экспедиционный отряд, командиром ко­торого был Лепехин, сформирован в декабре 1919 года. В Березовский уезд для боевых операций отряд был направлен приблизительно в кон­це декабря 1919 года (точно установить не представляется возможным). Северный экспедиционный отряд прекратил военные действия 8 апре­ля 1920 года, а в июне 1920 года был переброшен на западный фронт и в составе Мозырской группы продолжал вести операции против белополяков. И. о. начальника Центрального государственного архива Крас­ной армии полковник Чернелевский».


Золотой лабиринт Ваха
Часть Отряда северной экспедиции осталась в Сургуте. Лепехин приказал Зырянову выследить начальника уездной милиции Волкова и дознаться о маршруте эвакуации из Тобольска церковных и других ценностей и документов.

В воспоминаниях Лопарева отмечено: «...Волкова поймали позднее в самых вершинах Ваха. Здоровенный латыш запрокинул щуплую голову Волкова назад до отказа и ребром ладони так ударил по кадыку, что кожа лопнула и наружу вылетели обрывки связок. Насколько я помню, это единственный случай расправы с врагом способом, не достойным проле­тариата. Не допускали мы такой расправы и не одобряли ее. Как ни мало было патронов, но израсходовать для этого пулю никогда не было жаль...»

Но розыском Волкова занимался не латыш, а немец: Роберт Ва­ленто, председатель Сургутской уездной чека. Он родился в 1893 году в Вене, участвовал в боях против русской армии, награжден Железным крестом. В 1915 году попал в плен, работал в Сибири на Омско-Тюмен­ской железной дороге. После оставления колчаковцами Тюмени в авгу­сте 1919 года поступил в батальон ЧК, затем с отрядом Лепехина отпра­вился на Север.

На след Волкова его вывел Григорий Пирожников, бывший ис­правник Сургутского уезда (с 1903 по 1917 год), а после упраздне­ния этой должности — уполномоченный Министерства снабжения и продовольствия Временного правительства России.

Переживая за семью, он отказался от предложения Волкова бежать в почти безлюдный, но хорошо известный им по совместным путеше­ствиям бассейн Ваха — юго-восточную окраину уезда.

Дочь Пирожникова Мария Григорьевна вспоминала: «Смена власти запомнилась страшными картинами: убийством, расстрелами, обстре­лом города из пулемета с палубы парохода и т.д. Мы всей семьей, кроме отца, сутками находились в подполье... Отец не спускался в подполье, он находился в комнате, принимая всех — и «красных» и «белых», со все­ми разговаривал одинаково выдержанно, спокойно. Кто-то позаботился о нас: приготовили лошадей, принесли тулупы, предложили эвакуиро­ваться, но отец отказался. Мать плакала, боялась за него, а он заявил: “Я не преступник — не побегу”. Позднее мать поняла, как благоразумно поступил отец».

Только через год, в ноябре 1920-го, чекистам удалось схватить «боль­шого урядника», как называли Волкова ваховские остяки, на берегу правого притока Ваха — реки Кулун-ёган, почти на границе Тобольской и Енисейской губерний.

Эту операцию Валенто отразил в коротком рапорте на имя председа­теля Тюменской Губчека Студитова: «Согласно заданию скрывающийся бандит Волков пойман 23 ноября 1920 года в лесах у речки Кулун-ёган, где скрывался с декабря 1919 года, промышляя охотой и рыбной ловлей. При обыске его жилища у святого места туземцев обнаружено и изъя­то: трехлинейка — 1, японка — 1, бердана 4-х линейная — 1, наган — 1, Смит-Вессон — 1, ножи — 2, патроны — много, два ящика с золотыми и се­ребряными вещами и тетрадь с их характеристикой, мешок со звонкой монетой золотой и серебряной царской чеканки, деньги николаевские, керенские и сибирские — много. Бандит Волков попытался бежать и был смертельно подстрелен; труп не найден по причине сильного бурана. Оружие и ценности сданы военкому Зырянову до начала навигации».

Слухи о неуловимом «большом уряднике» до середины 30-х годов будоражили ваховских остяков, дольше других аборигенов Обь-Иртышья сопротивлявшихся насильственной политике социалистиче­ских преобразований.

Считалось также, что Волков успел часть колчаковского золота рассовать по прикладным жертвенным местам остяков в лабиринте притоков Ваха: рек Кыс, Куль-ёган, Яль-Нельтан-ёган, Нинкин-ёган, Мохтох-ёган, Мох-Куль-ёган и Кулун-ёган-Ингал. Неслучайно эти дикие места как магнитом притягивали искателей приключений.

Сдавшему по описи ценности с парохода «Иртыш» Вронскому дали в ВЧК новое задание: под видом окончившего с отличием в ноябре 1917 года 2-ю Омскую школу прапорщиков Константина Карасева вне­дриться в отдел контрразведки бригады генерал-майора Красильникова и выяснить речные маршруты эвакуации ценностей Омского государ­ственного банка.

Но пока Вронский-Карасев добирался до Тюмени, колчаковский фронт рухнул, чтобы никогда уже не возродиться.

В селе Колывань, расположенном на Чаусе, левом притоке Оби, всего в 45 километрах от Новониколаевска (сейчас Новосибирск) че­кист-прапорщик выяснил, что хранившиеся здесь запасы платины и зо­лота были использованы в октябре 1918 года по указанию Временного Сибирского правительства для изготовления орденов «Освобождение Сибири» и «Возрождение России». Назначенный комиссаром Томско­го отделения районной транспортной ЧК, он по составленному описа­нию этих орденов собирался опознать их среди «золотых и серебряных вещей», изъятых на стоянке бывшего начальника Сургутской уездной милиции Волкова. Но на пристани Дубровино двухпалубный пассажир­ский пароход «Богатырь», на котором плыли Вронский и председатель Томской Губчека Александр Шишков, был захвачен участниками Колыванского антибольшевистского восстания. Ворвавшись на палубы и в каюты, повстанцы начали грабить пассажиров и команду. Опознали и расстреляли Шишкова. Назвавшийся Карасевым Вронский выдержал допрос с пристрастием — свое служебное удостоверение он предусмо­трительно выкинул за борт. Старательно заучиваемые в ноябре 1919 года подробности короткой жизни прапорщика Карасева, расстрелянного в чекистском подвале, спасли жизнь Вронского.

Содержание и направленность его допросов приведены в книге «Были об омских чекистах» (1968) Михаила Бударина, собственного корреспондента газеты «Известия» по Омской и Тюменской областям (с 1944 по 1955 год), ставшего авторитетным специалистом по исто­рии Сибири:

«Оказалось, что допрашивавший Вронского-Карасева “начальник штаба Колыванской народной армии” Забельский тремя годами раньше окончил ту же Омскую школу прапорщиков.

—  Кто был в Омске начальником вашей школы?

—  Полковник Жарков.

—  Кто присутствовал на выпускных экзаменах от штаба округа?

—  Штабс-капитан Нерчинов.

—  Кого вы знали из командования Омским гарнизоном?

—  Войскового старшину Волкова. Он командовал парадом при вы­пуске из военных училищ Омска.

—  В какие увеселительные заведения ходили омские юнкера?

—  На Скорбященскую, на Бутырки, на Мокрый форштадт...

—  В армии Верховного правителя вы где служили?

—  В отделе контрразведки при штабе бригады генерал-майора Ива­на Николаевича Красильникова.

—  Где в Омске размещался штаб Верховного главнокомандующего?

—  В здании коммерческого училища.

—  А где стояла бригада генерала Красильникова?

—  В главном корпусе сельскохозяйственного училища. В Старой За­городной роще.

—  Куда вы доставляли особо важных арестованных? Где размеща­лась контрразведка Верховного правителя?

—  В здании кадетского корпуса.

—  А где был секретный отдел контрразведки?

—  На улице Тарской в трехэтажном особняке. Рядом с четырехэтаж­ным складом сельхозмашин фирмы “Мак-Кормика”...

—  А не припомните ли вы, как генерал Красильников встречал обычно новоиспеченных офицеров? Какой своей любимой фразой?

—  Помню. Он говорил обычно в таком случае: “Здравствуй, здрав­ствуй, погон атласный”».

Знание таких деталей военной подготовки и службы в армии Кол­чака удовлетворило бывшего штабс-капитана Забельского. Но главарь колыванских повстанцев, бывший надзиратель Томской тюрьмы Яков­лев-Северский, объявивший себя «полковником», приказал назначен­ному командовать повстанческой ротой Вронскому-Карасеву утопить ночью в Оби запертых в трюме «Богатыря» председателя Дубровин­ского волревкома Гавриила Глушкова и других местных коммунистов.

Воспользовавшись этой ситуацией, чекист и речник Вронский предложил капитану «Богатыря» Пленкову разоружить охрану, освобо­дить арестованных и повернуть пароход на Томск.

«— Вы забыли, — возразил капитан. — У мятежников есть еще четыре захваченных парохода: “Барнаул”, “Ермак”, “Мельник”, “Киргиз”. Буксир “Мельник” уже подошел к Дубровино, другие — на ближайших пристанях. На берегу пулеметы, конница. Река петляет. Всадники догонят нас и обстре­ляют. Убьют в штурманской рубке меня и помощника. Кто судно поведет?

—  Я поведу — окончил Рыбинское судоходное...

—  А если внизу на Оби встретятся еще суда, захваченные бандитами?

—  Тогда и мы поднимем на мачте бело-зеленый флаг. Обманем мя­тежников. Ближе к делу! Около острова Талового бросаем якорь и за­хватываем пароход.

Вронский знал: в случае провала конвой расстреляет не только его, но и весь экипаж. Две палубы: на нижней восемь бандитов, остальные девять — на верхней. Один на носу, другой на корме, двое при выходе на палубу слева и справа. Остальные пятеро спят на скамьях. Вронский и старший помощник капитана Скоробогатов приблизились к часово­му. Чекист ударил его ломом по голове. Старпом подхватил винтовку. Оружие пятерых спящих отдали матросам. Те обезоружили и связали остальных. Ликвидировали часовых трюма, вывели пленников в кори­дор. Пересчитали всех охранников: убитых и связанных шестнадцать, семнадцатого так и не нашли.

— Катать якорь! — приказал капитан Пленков. Загремела якорная лебедка, зазвонил телеграф в машинное отделение. — Лево на борт! Пол­ный вперед! Выложить все!»

«Богатырь» устремился вниз по Оби. На берегу разгадали маневр и открыли огонь. На «Мельнике» организовали погоню. По дороге вдоль реки неслась повозка с пулеметом. Рядом всадники размахивали винтовками. Обстрел продолжался до села Вятский Камешек. Потом погоня отстала.

15 июля 1920 года начальник районной транспортной Чека (РТЧК) Сибири и Омской железной дороги Июнин доложил полномочному представителю ВЧК по Сибири Павлуновскому: «От начальника Томской ОРТЧК получена телеграмма. В Томск прибыл пароход “Богатырь”. Ко­мандированный в Барнаул на том пароходе тов. Вронский спас от верной смерти 52-х товарищей — членов исполкома и коммунистической ячейки из села Дубровино и ближайших сел... Прошу присвоить пароходу “Бо­гатырь” новое название — “Дзержинский” (что и было сделано. — А. П.)».

Спасенный Вронским руководитель дубровинских коммуни­стов Глушков вспоминал: «Мы ему доверились. А ведь он был совсем еще мальчик, юноша двадцати лет. Внешне необыкновенно симпатич­ный, обаятельный. Для меня остаются загадкой два момента. Как Врон­скому удалось войти в доверие к офицерам, главарям бандитов? Ведь предводители мятежников были людьми образованными, опытными. И как никто его не выдал из членов команды парохода “Богатырь”? Кстати, в суматохе, когда мы посадили бандитов в трюм за решетку, один из повстанцев все-таки спрятался на корме. Это был наш Дубро­винский житель, бывший матрос царского речного флота Егор Чугуночкин... И вот когда на буксире “Мельник” погнались за нами, он прыгнул с “Богатыря” в Обь и поплыл. С “Мельника” его увидели, под­няли к себе на борт, и от него узнали подробно, что же произошло у нас на пароходе... Много я видел смелых людей в Гражданскую войну и позднее в Великую Отечественную. И среди них достойное место за­нимает Константин Александрович Вронский. Я видел этого человека только два дня полвека назад. А запомнил его на всю жизнь. И еще он очень любил и умел петь...»

После подавления в Сибири мятежей и крестьянских восстаний Дзержинский, возглавлявший тогда одновременно ВЧК-ГПУ и Нарко­мат путей сообщений, счел более разумным использовать Вронского по его профессиональному предназначению — речному[33].

Будучи капитаном парохода «Катунь», Вронский участвовал в зна­менитой Карской экспедиции — экспортно-импортной операции Север­ным морским путем через устья Оби и Енисея. В 1924 году, возвращаясь в конце навигации из Обской губы Карского моря, когда уже шла по реке шуга, он сильно простудился и скончался в омской больнице водников.

Похоронив мужа, его жена Нина с грудной дочкой отправилась к родителям в Тобольск, и при переправе через только что замерзший Тобол они провалились в полынью...

А спрятанное «большим урядником» Волковым колчаковское золо­то народная молва после образования в декабре 1930 года в бассейнах рек Вах и Таз Ларьякского (Ваховского) остяцкого туземного района[34] приписала родовому князю толькинских остяков Ефиму Кунину по про­звищу Шатин или Шата. По воспоминаниям секретаря ларьякского ту­земного комитета Ивана Борщева, «...Кунин-Шатин был сорокалетний высокий, крепкого телосложения мужчина, с басистым говором и бога­то одетый. При нем всегда была охрана из батраков. Туземное населе­ние рек Сабуна и Тольки находилось у него в полной зависимости. Часть своих оленей он сдавал малообеспеченным остякам, а в качестве аренд­ной платы брал беличьи шкурки. Полученную таким образом пушнину сбывал на ярмарках в Ларьяке и в магазины “Сибторга”. Годовой оборот от такой торговли достигал 100 тысяч рублей. Князь толькинских остяков дважды (в 1924 и 1928 годах) совершил торговые поездки в Норве­гию, продав там пушнину за валюту. Когда умер его отец, то на покой­ного надели бархатный халат, обшитый золотыми монетами царской чеканки. Рядом положили золотые и серебряные вещи из спрятанных Волковым в прикладных жертвенных местах. Пять шаманов увезли его на оленях далеко в урман. Такова местная легенда».

После «оперативного изъятия» Кунина-Шатина в декабре 1932 года (он был схвачен чекистами во время ярмарки в Ларьяке, увезен в Остя­ко-Вогульск и тайно расстрелян) начальник Остяко-Вогульского окруж­ного отдела ОГПУ Николай Петров пытался отыскать могилу его отца, но, как указал в рапорте, «безрезультатно». Остается загадкой, что за­ставило последнего князя рода Куниных, предупрежденного об аресте, приехать в Ларьяк. Тогда он фактически возглавил восстание оленево­дов толькинской тундры против насильственных методов колхозно­го строительства, определенных решением Президиума ВЦИК СССР: «...произвести экспроприацию всего оленого (так в тексте. — А. П.) стада и прочих средств и орудий производства в зонах тундры и лесотундры Крайнего Севера у отдельных полуфеодалов...».

Надеясь на защиту сородичей, «полуфеодал» Кунин-Шатин хо­тел забрать ценности из «святых мест» в верховьях Ваха («при аре­сте у него изъято золота на сумму 8325 рублей») и откочевать в Туру­ханский край — «тундра большая». Действительно, остяки требовали освобождения князя и отказывались отвечать на вопросы следователей ОГПУ о прикладных жертвенных местах. Так что сокровища, спрятан­ные в лабиринте притоков Ваха колчаковским милиционером Волко­вым, не достались никому.

Но как же добыча сургутского чекиста Валенто: два ящика с драго­ценными сибирскими орденами — немец считал эти боевые реликвии Сибирской белой армии «золотыми и серебряными вещами» — и мешок с золотыми украшениями и монетами? Куда исчезло это богатство?

Если верить рапорту Валенто, то ценный груз был доставлен на оленях в Сургут и заперт в сейфе, доставшемся военкому Зыряно­ву от местных купцов. Предполагалось весной 1921 года отправить эти сокровища транзитом через Тобольск и Тюмень в Москву. Однако зима 1920 года изменила этот план. Та зима выдалась на редкость холодной. И голодной.

В сочинении Г. А. Пирожникова «Обь-Иртышский Север» снабже­ние Сургутского и Березовского уездов хлебом названо «...делом перво­степенной важности. Население этого края жило исключительно при­возным хлебом, доставлявшимся частными торговцами...»

Но новая власть ликвидировала рыночную торговлю и упразднила казенные хлебозапасные магазины, снабжавшие коренное население мукой и другим продовольствием.

Опытных хлебных заготовителей, таких, как Пирожников, от­странили от работы. Его дочь так писала о том времени: «Зимой 1920 года жили в Сургуте очень тяжело. Отец, хотя и заведовал продо­вольственным делом, а для своей семьи не сделал необходимых запа­сов муки. Семья перебивалась на рыбе. Рядом с нами жили Панкины, у них была мука, и мать нас посылала к ним попросить хоть несколько стаканов муки...»

Эвакуационное продовольствие, застрявшее из-за раннего ледоста­ва в Тундрино, и хлеб, доставленный Пирожниковым в Сургут из Томс­ка, были разграблены лихими партизанами. Задушенные продразверс­ткой волости Тобольского, Тюменского и Ишимского уездов не могли выручить голодающий Север.

У сургутского военкома Зырянова оставалась одна надежда на ляпинский хлеб. Зырянов слал в Березов председателю уездного ревкома Сенькину, называвшему себя «красным наместником Севера», отчаян­ные телеграммы — просил поделиться мукой и зерном.

В истории нашего края Сенькин представлен как политический ссыльный, большевик, герой революции и Гражданской войны, органи­затор и руководитель первых советов на Обском Севере.

Крестьянин из села Каменка Успенской волости Малокрасноярско­го уезда Орловской губернии, 40-летний Тихон Данилович Сенькин, осужденный в 1903 году за кражу Орловским окружным судом на один год арестантских работ, в 1905 году по постановлению Министерства внутренних дел был сослан в Березовский уезд Тобольской губернии под надзор полиции и определен на жительство в село Обдорское. Толь­ко не за революционную деятельность, а «за подстрекательство кре­стьян к аграрным беспорядкам: погромам, поджогам и др.».

В 1911 году «за буйство и пьяный дебош в ренсковом погребе Голе­ва-Лебедева в селе Обдорском по постановлению тобольского губернато­ра Сенькин отбыл трехмесячное заключение при полиции». В том же году «за покушение на убийство по приговору Тобольского окружного суда про­вел полтора года в тобольских исправительных арестантских отделениях».

После этих случаев политические ссыльные, жившие в Обдорске вместе с Сенькиным, потребовали его удаления в Березов «под более строгий надзор полиции как уголовного преступника».

Но случились февральские события 1917 года в Петрограде, отрече­ние царя Николая II от престола и Октябрьский переворот... Считается: «В Березове в конце января 1918 года на общем собрании городской бед­ноты и демобилизованных солдат под председательством талантливо­го организатора политического ссыльного большевика Т.Д. Сенькина было принято решение образовать революционный комитет. В марте власть в Березове полностью перешла в руки Совета рабочих и сол­датских депутатов. Земская, волостные и «иногородческие» управы были упразднены. Организована Красная гвардия под командованием Т.Д. Сенькина. Беднота начала отбирать у рыбопромышленников сна­сти и невода и делить их между собой»[35].

Налицо местное «триумфальное шествие советской власти» и своя «красногвардейская атака на капитал».

Назван состав первого ревкома: кроме упомянутого Сенькина — Ф.Ф. Котовщиков, И.Ф. Филиппов, Н.Л. Ильин, Д.Н. Ильин, М. П. Куз­нецов, И. С. Михайлов, П. И. Сосунов, Л. Я. Железнов, А. Г. Нижегород­цев, Ф.М. Защипов. К. Г. Шмуклер.

В октябре 1937 года НКВД арестовал Ивана Филипповича Филип­пова, 1888 года рождения, уроженца Березова, зырянина. В анкете аре­стованного отмечено: «Служил в Красной гвардии с февраля по май 1918 года, в армиях белой и красной не служил, состоял в ВКП(б) с 1918 по 1922 год, выбыл в связи с судебным делом, работал в Тобольске пред­седателем артели “2-я пятилетка”, предъявлено обвинение за знаком­ство с Улановым и за контрреволюционные разговоры».

Филиппов представил следствию свои собственноручные пока­зания — воспоминания о событиях весны — лета 1918 года в Березове и о своем участии в поисках кладов белогвардейцев и местных богатеев.

«...В январе 1918 года, — писал Филиппов, — в Березов из Кондинска приехали Михаил Петрович Кузнецов, председатель потребительской кооперации и кредитного товарищества, со своим бухгалтером Павлом Ильичом Сосуновым. Образовалась группа в составе:

1. Федор Федорович Котовщиков, работал бухгалтером, потом председателем кредитного товарищества, очень способный коопера­тор, окончил городское училище, после смерти родителей имел в своем иждивении двух братьев, четырех сестер и престарелую тетку, прекрас­ный оратор;

2. Тихон Данилович Сенькин, политический ссыльный с 1905 года, социал-демократ, большевик, малограмотный;

3. Филипп Мелентьевич Защипов, политический ссыльный, боль­шевик, мастер на все руки: часовщик, фотограф, химик, художник; 

4. Лев Яковлевич Железнов, рыбак, кооператор, хорошо владел языками ханты и манси, трудолюбивый мужик, шестеро ребятишек — мал мала меньше;

5. Иван Филиппович Филиппов;

6. Николай Львович Ильин, старый кооператор, хорошо грамот­ный, бухгалтер, председатель кооператива;

7. Ал. Георгиевич Нижегородцев, сын чиновника, телеграфист;

8. Константин Георгиевич Шмуклер, окончил городское училище, телеграфист;

9. Дем. Николаевич Ильин;

10. Константин Георгиевич Нижегородцев;

11. Николай Иванович (фамилию не помню), Политссыльный;

12. Михаил Петрович Кузнецов, окончил городское училище, до ре­волюции работал помощником писаря;

13. Павел Ильич Сосунов, сын ссыльного черкеса, батрак, хорошо грамотный, после военной службы телеграфист, исключительно чест­ный и смелый человек».

Присутствие в группе трех телеграфистов не случайно: все полити­ческие новости доходили тогда до уездного Березова по телеграфу.

«В начале марта, — продолжал Филиппов, — наша группа решила захватить власть в свои руки революционным путем и создать уездный Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

Вооруженная сила в Березове была представлена штабс-капитаном Салминым, командиром роты солдат в количестве 72 человек. Это — Георгиевские кавалеры из разных частей действующей армии, имевшие ранения на фронте и считающиеся выздоравливающими.

Был намечен такой план действий:

Арестовать уездного исправника Л.Н. Ямзина, его помощника Н.Т. Кушникова, купца С. П. Шахова. Это задание было дано Сенькину и К. Г. Нижегородцеву;

Арестовать штабс-капитана Салмина, предъявив ему обвинение в неисполнении декрета Совета Народных Комиссаров о роспуске ста­рой армии и организации Красной гвардии, разоружить местную ко­манду и распустить ее по домам;

Арестовать начальника березовской тюрьмы и освободить заклю­ченных в ней. Поручено Защипову и Д. Н. Ильину;

Взять под контроль почту и телеграф, поручено А. Г. Нижегород­цеву и Шмуклеру.

В ночь на 9 марта каждый отправился выполнять свое задание. Все получилось как нельзя лучше, только Салмин как заядлый монархист заупрямился и не сразу подчинился нашему приказу от имени совета по березовскому гарнизону, который мы написали заранее.

Салмин со своей семьей жил в отдельной квартире, при нем нахо­дился денщик. Мы разоружили штабс-капитана, произвели у него обыск и отвели в канцелярию команды, где по нашему требованию писарь со­ставил приказ о роспуске местной команды и сдаче всего оружия и бое­припасов. Потом мы отвели офицера в тюрьму и отправились в казарму, где зачитали декрет СНК и приказ Салмина о демобилизации и разору­жении. Было также сказано, что утром 9 марта они могут ехать по домам, для них будут поданы подводы. Солдаты приняли наше предложение с большой радостью и тут же стали сдавать оружие.

На следующий день по городу на столбах были расклеены объ­явления и разослан по учреждениям под расписку приказ ВРК о том, что власть Временного правительства Керенского закончилась...»

Родственники арестованных Ямзина, Кушникова и Шахова жалова­лись в Тобольск на самоуправство ревкома. Опасаясь наказания за захват власти, березовские заговорщики обратились за помощью в Тюмень, Омск, Екатеринбург и даже в Петроград. Из «колыбели революции» в Березов прислали трех балтийских матросов-радистов с радиоприем­ником. Они наладили прием сообщений об обстановке в стране, но об­щаться с другими городами можно было только по телеграфу, и то через Тобольск. Омск и Екатеринбург предложили для придания законности новой власти провести 15 апреля уездный съезд в Березове.

По свидетельству Филиппова, «делегаты с мест не приехали из-за распутицы, потому представительство от власти распределили между членами ревкома. Председателем уездного совета выбрали Ко­товщикова, его заместителем — Кузнецова, остальные ревкомовцы ста­ли членами президиума».

Волости затаились, а Обдорск не признал полномочий ни ревкома, ни совета. Для приведения непокорного Обдорска к «революционному порядку» туда с вооруженным отрядом отправился Сенькин. Они созва­ли в Обдорске собрание, на котором заявили, что «большая часть отря­да задержалась на станке Шурышкары за отсутствием подвод и прибудет позже, после чего пообещали за невыполнение распоряжений уездного совета арестовать весь состав земства и отправить в березовскую тюрь­му к заключенным в ней бывшим руководителям уезда».

Филиппов считал, что «члены Обдорского земства хорошо знали характер Сенькина еще со времен его здешней ссылки. Тогда Сенькин открыто при народе стрелял в полицейского станового пристава Та­расова и его урядников. Потому они без всякого сопротивления сдали свои полномочия. А сам Сенькин со своими ребятами завесновал (остал­ся до первого парохода) в Обдорске».

«В конце апреля 1918 года, — продолжал показания для НКВД Фи­липпов, — мы услышали из Петрограда сообщение по радио об акти­визации контрреволюционных сил и необходимости членам советов направляться из глубинки в пролетарские центры для защиты рабо­че-крестьянской власти. В самый разгар распутицы мы не смогли вы­браться из Березова и ждали первого парохода, рассчитывая захватить его и подняться вверх по реке Сосьве ближе к Надеждинским заводам.

Во второй половине мая пришел первый пароход “Арсений”, пе­реименованный в “Отважный”, с рыболовецким караваном. На нем прибыл в Березов из Омска через Тобольск продовольственный отряд в количестве 45 хорошо вооруженных солдат под командой поручика Лагуновского, который остановился на квартире Шахова...»

Через три дня отряд поручика Лагуновского при содействии мест­ного союза фронтовиков освободил из тюрьмы заключенных, в их чис­ле Ямзина, Кушникова, Шахова, и арестовал членов уездного совета.

Филиппов так описал этот переворот: «Солдаты и фронтовики окружили наши квартиры и, зная, что мы вооружены, открывали огонь. Ко мне в дом Лагуновский послал солдата Георгия Фомина с требовани­ем сдаться. Фомин же так трусил, что сразу в передней, не говоря ни сло­ва, выстрелил (позднее он говорил, что нечаянно) и выскочил во двор. Услыхав выстрел, оцепление дома дало залпы. Я бросился в кладовку, откуда на чердак, выломал переборку, спрыгнул с крыши и убежал в лес. Но от нервного волнения у меня так разболелся зуб, что на следующее утро я решился лесом пройти в амбулаторию при больнице на окраи­не города. Когда я вошел в приемную, то фельдшера так перепугались, будто я с того света явился. Едва фельдшер взялся щипцами за мой зуб, как в помещение вошли пять вооруженных солдат: “Руки вверх!” Я рва­нулся, зуб сломался, фельдшера заломили мне руки, но я вырвался и, выхватив из-за пояса кольт, приказал этой пятерке немедленно уби­раться прочь, если хотят оставаться в живых. Они выскочили в кори­дор, а фельдшера А. И. Локиц, Пр. Г. Копылов и доктор Малинин ста­ли просить, чтобы я не стрелял в больнице, где есть тяжело больные, а сдался добровольно, потому что все члены совета, за исключением меня, уже арестованы, но, может быть, все обойдется.

Я был в крови, вытекавшей из десны, и в возбужденном состоянии, но, прислушавшись к уговорам, решил сдаться, чтобы умереть вместе со своими товарищами из совета. В полицейском управлении я сдал кольт, и меня посадили в обычную камеру...

А 9 июня пришел пароход “Народник”, принадлежавший жителям Березовского уезда. Он направлялся в Обдорск. Мне пришлось горько раскаяться, что сдался. Когда любой пароход приходил в Березов, то все его население бросало работу и бежало на пристань. В такой обстанов­ке я мог выскочить из своего лесного убежища, выпустить своих това­рищей из тюрьмы, мы захватили бы пароход и оттуда били бы беляков, как куропаток. Но мечтать об упущенном было бесполезно...»

А как же буйный красногвардеец Сенькин? Обратимся к показани­ям Филиппова: «Обратным рейсом на пароходе “Народник” (потом его переименовали в “Могучий”) прибыл Сенькин со своими красногвар­дейцами. Их тут же на пристани попытались арестовать, но он бросился на Лагуновского с гранатой и наганом. Поручик с солдатами отступил. Но и Сенькин не решился в толпе взрывать гранату и стрелять. Поэтому, когда народ разошелся с пристани, его и обезоружили».

По утверждению Филиппова, «25—27 июня 1918 года всех аресто­ванных членов Березовского совета отправили на этом же парохо­де “Народник” в Тобольск...» В своих показаниях Филиппов подробно изложил обстоятельства своего заключения в Тобольской каторжной тюрьме, эвакуационного этапа летом 1919 года в Иркутск и дальше, в Александровский каторжный централ, знакомства с еще одним «геро­ем революции и Гражданской войны» А. В. Протасовым-Жизневым, со­вместного с ним бегства из тюрьмы, скитаний по глухой ангарской тайге, пребывания в красном партизанском отряде, работы уже в советском Иркутске, возвращения в январе 1920 года в Тобольск... Но о Сенькине — ни слова. Чем тот занимался в то время — неизвестно. Как будто ждал где-то нового безвластия в Березове. Дождался. И вновь, как чертик из шкатулки, появился в городе, привычно захватил в нем власть, объя­вив себя представителем уездного ревкома и «красным наместником Се­вера». У него были и власть, и то, что всегда дороже золота, — хлеб!

Зная о драгоценной добыче из урманов Ваха, Сенькин потребовал за часть ляпинского хлеба залог. И Зырянов перед угрозой голода согла­сился отдать Сенькину захваченные Валенто ценности, не задумываясь об их исторических и художественных достоинствах. Для него эти со­кровища также были «золотыми и серебряными вещами».

По приказу Сенькина в Саранпауле, Березове и Обдорске отгрузили для Сургута 18 тысяч пудов муки и зерна. Ровно столько, сколько долж­ны были взять колчаковцы для снабжения войск Восточного фронта, но не успели из-за спешного отступления из Тобольска. Соответствую­щие интендантские документы остались в Березове, и «красный намест­ник Севера» ими воспользовался.

После Нового года Сенькин отправился с хлебным обозом в Са­марово. Здесь он тайно встретился с Зыряновым и обменял на золо­то хлеб, списанный по бумагам на колчаковцев. Сургутский военком не знал о подлоге, но потребовал от председателя Березовского рев­кома расписку о получении «золотых и серебряных вещей». И сам пись­менно подтвердил отгрузку спасительного хлеба, не обратив при этом внимания на усмешку «продавца»: для того эти расписки ничего не значили.

После сделки Зырянов поспешил в Сургут, а Сенькин еще задер­жался в Самарово у верной молодухи. Тогда же они узнали о восстании на юге губернии.


Приложение № 3
Протокол

собрания солдат и офицеров Березовской команды, происшед­шего по случаю изгнания из Ляпина Архангельского отряда в ночь в 27 на 28 января 1920 года (нов. ст.)

Слушали: Об отправке делегации к отряду советских войск по тракту Сартынья — Ляпин. О деятельности подпоручика Туркова в момент вос­стания. Предоставление безопасности офицерам — поручику Витвинову и прапорщику Булатникову. О чинах уездной милиции.

Постановили: Немедленно отправить солдат Кудрина Николая, Михельсона Роберта и Бешкильцева Михаила. Считать, что подпору­чик Турков решительными действиями с опасностью для жизни помог ликвидировать все кровопролития. Ходатайствуем перед властями Со­ветской России о свободе и полной безопасности подпоручика Туркова, считая последние его действия более важными, чем все его прошлые. Памятуя хорошее отношение Витвинова и Булатникова к подчинен­ным и их деятельность в восстании, просим обеспечить им полную не­прикосновенность. Выразить благодарность за энергичную поддержку при восстании и просить за их свободу и безопасность перед Советским правительством.

Обсуждали: Гарантирование полной безопасности всему составу Бе­резовского гарнизона и милиции. Сдачу Березовским гарнизоном ору­жия и имущества...

Постановили: Всем гарантируется полная безопасность. Гарнизон сдает оружие и все имущество советским войскам и следует в Березов, где ожидает дальнейших распоряжений. Имеющиеся в гарнизоне цен­ности и документы сдать лично Лепехину.

Подлинный протокол подписали: Председатель собрания Николай Ку­дрин и весь наличный состав офицеров и солдат Березовского отряда. Начальник штаба Отряда северной экспедиции ГуберТриц.

Отделение регистрации и архивных фондов Регионального управ­ления ФСБ России по Тюменской области


Ликвидировать губернатора...

Из воспоминаний сотрудника НКВД В. К. Петрова

...Агент 063, как я обнаружил по прибытии в резидентуру в Синьцзя­не в 1937 году, был китайским губернатором, огромным мужчиной, ко­торый еле-еле втискивался на стул. Всем нам он был хорошо известен и часто приходил в нашу штаб-квартиру вместе с адъютантом для встре­чи с генералом Крафтом. Во время таких посещений он надевал китай­ские штаны с высокими сапогами, сделанными по специальному заказу, и легкое кожаное пальто. Благодаря своему положению он встречался со всеми важными гостями в этом районе и снабжал нас массой инфор­мации о миссионерах, торговцах и всех, кто вел пробританскую про­паганду. Несомненно, агент 063 оказывал огромную помощь советской экспедиции. Конечно, он имел глубокое и точное представление и о на­шей деятельности.

Полученная телеграмма гласила: «Обезопасьте агента 063, ока­завшегося английским шпионом». Это означало: уничтожить! Войтенков быстро составил план по реализации указания Москвы. Китайский переводчик, которого мы звали Питером, был в хороших отношениях с губернатором, и мы быстро направили его для приглашения губернато­ра к нам на штаб-квартиру, поскольку генерал Крафт хотел попрощаться с ним перед отъездом в Советский Союз.

Как только он вошел, он был схвачен и связан, затем проведен в ком­нату для допроса, продолжавшегося пятнадцать минут. Хотя я не присут­ствовал, но позднее читал краткий протокол допроса: агента обвиняли в шпионаже на англичан, он это отрицал. Очевидно, он был ошеломлен обвинением и быстрым развитием событий.

Тем временем трем радистам поручили вырыть большую могилу в подвальном этаже в коридоре. С заткнутым ртом и связанными за спи­ной руками агент был вынесен и положен лицом вниз около могилы в коридоре. Тут заработал мотор грузовика во дворе, он оглушитель­но ревел. Один из сотрудников трижды выстрелил агенту в затылок. Сквозь шум мотора я услышал звук, который донесся сквозь выстрелы. Это было нечто похожее на длинный вздох и стон. Я никогда не забуду этого звука. Его огромное тело затем свалили в могилу, полили бензи­ном и сожгли. Засыпали землей, утрамбовали, заменили бамбуковые маты в коридоре.


О политическом состоянии тундры Ларьякского

района на 01.02.1933 г.

Докладная Остяко-Вогульского окружного отдела в Полномочное предста­вительство ОГПУ по Уралу

...Родовой князь кулак-туземец Шатин-Кунин в период перевыбо­ров туземных советов 1932 года увел с собой к Енисею 161 туземца-оленевода. Собрал и вывез пушнины на 50 тысяч рублей, что состави­ло 20% всего годового плана 1932 года. Он же перегородил сплошным «запором» реку Тольку. В ее верховьях находился туземный совет. Рыба в верховье Тольки не поступала, что вызвало недовольство туземного населения...

Наши мероприятия:

1  п. Кунин окротделом ОГПУ оперирован и привлекается к ответ­ственности. Дело направлено на рассмотрение «тройки». Пока у Кунина изъято золото на сумму 8 тысяч 325 рублей.

2  п. По вопросу о привлечении Кунина окротдел поставлен в весьма невыгодное положение. С одной стороны, есть крайняя необходимость привлечения Кунина к ответственности, а с другой стороны — отдел не имеет возможности оформить дело так, как это требуется соответ­ственно статьям УПК и Указаниям ППОГПУ по Уралу, в частности, до­быть свидетельские показания, которые добыть в тундре нет никакой возможности. Основным обвинительным материалом являются аген­турные данные.

Как и окротдел, и окружком ВКП(б), окрисполком глубоко убежде­ны в том, что отпускать имеющего неограниченное влияние на тузем­цев Кунина — значит допустить ряд серьезных политических осложне­ний в тундре.

На основании этого просьба дело Кунина рассмотреть в таком виде, в каком окротдел его сможет оформить.

Нач. окротдела ОГПУ Петров[36]


Любимый анекдот Н. Н. Петрова

Чекисты поймали Шату-Кунина и допрашивают его через толмача-переводчика:

—  Отвечай, где спрятано золото?

Толмач переводит вопрос и ответ:

—  Не знаю, однако, никакого золота!

Чекисты переводчику:

—  Если не скажет, где тайник, мы его расстреляем!

Тот переводит:

—  Они тебя точно расстреляют, если не расскажешь, где спрятано золото!

Шата:

—  Золото в лабазе у «святого места» Юм-Сурлунг...

Переводчик:

—  Стреляйте, сволочи!



ГЛАВА IV

Революционные клады оставили значительный след в советской литературе. Сюжетная завязка о буржуях, возвращающихся в Советскую Россию за спрятанными сокровищами, прослеживается в книгах самых разных авторов — от Михаила Булгакова до Анатолия Рыбакова.

Постсоветское время подарило множество увлекательных историй о кладах, пусть и выдуманных, но выдуманных изобретательно, правдо­подобно. Там и таинственные ночные тени, и загадочные убийства, и за­гробные голоса, и жуткие видения.

Но ранее недоступные чекистские документы и секретные отчеты кладоискателей из НКВД интереснее выдуманных историй. И страшнее...


Полярная ночь
Началом Ишимско-Петропавловского, или Западно-Сибирского, восстания принято считать 31 января 1921 года. Утверждалось, что его подняли «уцелевшие после разгрома Колчака белогвардейцы, эсеры, кулаки, попы и купцы». К середине февраля оно охватило все уезды Тюменской (Тобольской) губернии. В ночь с 20 на 21 февраля был тай­но оставлен Тобольск. Местные коммунисты и красноармейцы под ру­ководством председателя уездного исполкома А. Ф. Демьянова отошли на восток вверх по течению Иртыша (до села Загвоздино).

Через день в бывший губернский центр вошли мятежники. Очеви­дец писал: «Странное, непривычное зрелище — воины не воины. Про­стая домашняя одежда, мешки... А оружие! Тут и современная винтовка, и допотопный дробовик, и самодельная пика, и просто дубина. Это вос­ставшие крестьяне».

В последние годы отечественные историки пришли к выводу, что главной причиной восстания в Западной Сибири была продразвер­стка — безмерное, безвозмездное и насильственное изымание у крестьян продуктов их труда (хлеба, мяса, масла, рыбы, пушнины и др.) советским большевистским государством, его уполномоченными и продотрядами. Трактовка восстания в виде белогвардейско-кулацко-эсеровского мяте­жа опровергнута. Сейчас это событие рассматривается как «защитная реакция крестьянства на государственный произвол и насилие»[37].

О восстании на юге губернии коммунисты Березовского уезда уз­нали 18 февраля из радиоперехвата телеграмм радиостанций Сибири и Урала. Были созданы революционные комитеты в Березове (Пензин, Данилов, Попов), в Сургуте (Хорохорин, Зырянов, Зорин), в Обдорске (Протасов-Жизнев, Сосунов, Волков).

При отсутствии в Березове Сенькина — «говорили, что он сейчас в разъездах по уезду и место его нахождения никому не известно» — Обдорский ревком 20 февраля объявил себя военно-революционным комитетом всего Тобольского Севера (Тобсеввоенревком), подчинил себе Березовский и Сургутский ревкомы и приказал взять заложников из «бывших».

Возвратившийся из Самарова в Березово после секретного обмена ляпинского хлеба на «золотые и серебряные вещи» Сенькин потребо­вал объяснений у членов самозваного Тобсеввоенревкома.

Участник этих переговоров начальник Обдорской радиостанции Иосиф Волков вспоминал: «В разгар нашей борьбы за мобилизацию тыла в Обдорске неожиданно появился мужчина могучего телосложе­ния, рябой, мрачный, с огромной шапкой спутанных волос и бородой, разбросанной клочками по широкому скуластому лицу. Это был товарищ Тихон Данилович Сенькин — председатель Березовского уездного испол­кома. Он шумно протестовал против узурпации власти во вверенном ему уезде: “Как же это так, товарищи? Неправильно! А советскую власть вы спросили? Меня народ выбирал по конституции. А вас кто выбирал?”

Двое суток Протасов, знавший Сенькина по заключению в Александ­ровском централе, разводил дипломатию с оскорбленным председателем».

Между тем повстанцы из села Демьянского разгромили у села Цин­галы объединенные отряды березовских и сургутских коммунистов под руководством «главнокомандующего революционными войсками То­больского Севера Данилова (березовский уездный военком) и его заме­стителя Хорохорина (сургутский уездный военком). Началась паника...»

По словам Волкова, «...Сенькина удалось утихомирить. Мы назна­чили его командующим Первым северным революционным отрядом. Вместе с этим отрядом в Березов выехал сам Протасов. Он опасался, что Сенькин в Березове опять что-нибудь наколбасит».

Волков признал, что Тобсеввоенревком получил радиограмму пред­седателя Тюменской Губчека Студитова: «Повстанческое движение необходимо изучать, тщательно анализировать, выяснять корни, его питающие. К повстанцам следует относиться гуманно. Взятых в плен несознательных дружинников распускать по домам или употреблять на общественные работы. Захваченных главарей не расстреливать, а ос­тавлять до суда. Совершенные бандитами зверства над коммунистами протоколировать, фотографировать трупы замученных...»

Эту директиву-предупреждение члены Тобсеввоенревкома сочли «горькой иронией» и, ссылаясь на «специфические условия Севера», ста­ли расстреливать заложников. Среди жертв массового красного террора в Березове оказались: Добровольский Иван, Суровцев Дмитрий, Карсканов Михаил, Гурьянов Филипп, Охранов Алексей, Григорьев Алексей (единственный в крае образованный остяк. — А. П.), Оводов Тарас, Ша­хов Семен (местный культурный рыбопромышленник. — А. П.), Попов Николай, Равский Петр, Первов Михаил, Кушников Николай (тесть подпоручика Туркова и красный парламентер в Саранпауле. — А. П.), Кузьмин Григорий, Кузьмин Ларион, Поленов Александр...» Самых ак­тивных граждан Обского Севера после расстрелов сбрасывали под лед. Но террор лишь расширял масштабы и ярость восстания. Коммунисти­ческие отряды без сопротивления оставили Самарово и Сургут.

Из донесений повстанцев: «Самарово — штаб. Красные бежали из Сургута в ночь на 9 марта по направлению на Нарым. Их человек 60, вооружены, взяли женщину-врача, фельдшера, двух медсестер, весь на­личный порох, дробь, оружие, разные товары, медикаменты, захватили до 150 лошадей и 70 ямщиков. Советская власть в Сургуте ликвидирова­на. Для преследования бежавших красных выступили отряды Третьякова и Гущина, последний сформирован из местных жителей численностью в 65 человек. Без боя заняты селения Банное, Широково, Галец, Локо­сово, где поймано 9 коммунистов из отступающего отряда красных. Они двигаются медленно, большим обозом. Наши части чувствуют себя бод­ро и уверены в скорой ликвидации бежавшего отряда коммунистов...»

Повстанцы настигли красный обоз у деревни Вата (сейчас Нижне­вартовского района). В перестрелке погибли председатель Сургутского исполкома Горяев, его заместители Зырянов, Зорин и другие коммуни­сты. Обстоятельства их гибели и места захоронений неизвестны. Так­же неясно, где находились партийные и советские документы: в эваку­ационном обозе, спрятаны в Сургуте или в других местах? Позднее эти документы искали не только Лопарев (если верить его воспоминаниям, он нашел их), но и органы госбезопасности. В 1937 году был арестован брат Антонина Петровича Зырянова — Николай Петрович, отступавший в марте 1921 года с отрядом сургутских коммунистов на Нарым. След­ственное дело на него почему-то не сохранилось, но по сопроводитель­ной записке к делу Лопарева можно предположить о проводимых между ними очных ставках.

Объединенные отряды березовских и самаровских коммунистов были разбиты повстанцами у деревни Карымкары. Как свидетельство­вал Волков, «...много позднее через уцелевших участников боя удалось установить более или менее правдоподобную картину тех событий. Прибывший с отрядом в Кондинск, в ставку командующего Данило­ва, Сенькин проявил присущую ему партизанскую самостоятельность. Он собрал митинг, ругал на чем свет стоит бездеятельность Данилова, требовал незамедлительного наступления на врага. Трусливый и без­ынициативный Данилов не выдержал напора Сенькина и фактически передал ему командование фронтом. Сенькин объединил под своим ко­мандованием все отступавшие к Кондинску отряды и приказал занять позиции в узком рукаве Оби с высокими берегами. Но когда показался противник, началась неразбериха. Сенькин командовал: “К бою!” Дру­гие кричали: “Надо отступать!” Под обстрелом противника начался ми­тинг. Часть дружинников и красноармейцев залегла и отстреливалась, другие метались с места на место. Команды Сенькина никто не слушал — обнаружились необученность наших отрядов и отсутствие у них воин­ской дисциплины.

Командир конных разведчиков, работник Обдорской продконторы Георгий Чазов пытался спасти положение. Вскочив на коня и крикнув: “Вперед, за мной!” — он с группой из 8—10 человек бросился на врага, но был убит наповал, а его группа разбежалась. Началась паника. Все бросились кто к подводам, кто в окружающий берега лес. Сенькин в ту­лупе, вооруженный кроме винтовки и нагана двумя гранатами, упорно отстреливался, но оставшись с ничтожной группой сопротивляющихся, встал на лыжи и скрылся в лесу, бросив остатки отряда на произвол судь­бы. Наши “вооруженные силы” побросали оружие, лыжи, теплую оде­жду и превратились в бегущую дезорганизованную толпу, неспособную к сколько-нибудь серьезному сопротивлению...»

Что ж такого героического совершил на Обском Севере Тихон Сень­кин? За какие подвиги ему памятник и улицы его имени?

Существует несколько версий гибели председателя Березовского ис­полкома. По свидетельству Волкова, «...спасшийся от бандитов Сенькин пробрался в дальние выловки на реке Казыме, но был выдан бандитам и доставлен в Березов. По рассказам очевидцев, его десять дней водили, как медведя, на цепи напоказ всему населению. Его избивали шомпола­ми и плетьми, подкалывали, прижигали раскаленным железом. Нако­нец, истерзанного, окровавленного и распухшего изрубили на площади на глазах толпы».

В книге очерков о героях революции и Гражданской войны в нашем крае «Сквозь грозы» утверждается, что Сенькина расстреляли в селе Чемаши, а после подавления восстания его тело, на котором насчиты­валось свыше тридцати (!) огнестрельных ранений, доставили в Березов и похоронили под гудки пароходов с красноармейцами (т. е. в мае 1921  года. — А. П.).

А житель этого села В. А. Селиванов, с которым мы искали колча­ковский клад в верховьях Малой Сосьвы, даже показал мне стрелянную гильзу от маузера, из которого якобы был произведен контрольный смертельный выстрел.

Официального расследования обстоятельств гибели Сенькина не проводилось, хотя, если верить приведенным версиям, свидетелей расправы с «красным наместником Севера» предостаточно. Почему не установили непосредственных убийц и не привлекли их к ответ­ственности? Да потому, что расправа в мученических и героических то­нах придумана в политико-воспитательных целях. По правде Сенькин был убит в неразберихе боестолкновения у Карымкар.

Неизвестно, чья пуля нашла бывшего политкаторжанина. Есть по­казания Варлаама Сосунова: «Наша рота участвовала в бою против крас­ных под деревней Карымкары. С нашей стороны был убит один. Со сто­роны красных я лично у дороги видел два трупа. Слышал, будто бы было убито и взято в плен много красных, но сам не видел. А с Сенькина золо­тые кольца и часы снял Евсеев...»

Кто такой Евсеев? С плененного, но еще живого, или уже с мертвого командира красных отрядов досталась повстанцу золотая добыча? Нет ответов на эти важные вопросы. Как нет в чекистских документах 1921—

1922  годов внимания, сочувствия и почтения к трагической по-своему судьбе председателя Березовского исполкома. Можно только предпола­гать, состоялись ли в Березове торжественные похороны и кто в таком случае был там похоронен.

По воспоминаниям Волкова, после разгрома красных отрядов у Ка­рымкар «Тобсеввоенревком издал приказ об эвакуации из Березова, кро­ме людей, также валютных ценностей и дорогого технического имуще­ства. В этом году там застрял во льду географический пароход “Орлик”. Чтобы не дать повстанцам возможности использовать его весной для бо­евых действий, мы приказали снять с него золотники и другие части двигателя и надежно спрятать их в потайном месте. Был назначен на­чальник эвакуационной части — уполномоченный Тюменского губпродкома в Березове Сирота». Запомним это имя.

Сдав без боя Кондинск и Березов, Тобсеввоенревком стал, по воспо­минаниям Волкова, «думать о местных задачах: спасении сотен жизней и значительных валютных ценностей Тобольского Севера. Мы стали го­товиться к эвакуации беженцев и ценностей уже из Обдорска, не пред­ставляя себе ясно путей этой эвакуации...»

О размерах этого богатства можно судить также со слов Волкова: «Помню, в первый же день после приезда березовцев (т.е. 21 марта. — А. П.) я забежал за чем-то в здание финотдела. Там комиссия во главе с Пензиным, уездным политбюро (т.е. председатель Березовской уезд­ной ЧК), пожилым и лысым петроградским рабочим, самым старым из нас по возрасту и партийному стажу, принимала и проверяла золотой фонд, в том числе и Обдорский.

—  Смотри, сколько здесь добра! — сказал мне Пензин и начал откры­вать поочередно шесть небольших деревянных ящиков, стоящих рядом. Они были доверху наполнены золотыми и серебряными вещами: кар­манными часами, браслетами, кольцами, подстаканниками, ложками, медальонами... В ночь на 23 марта первый транспорт под командой Фи­липпова выступил из Обдорска на Щучью реку на зимовки Слободско­го и Терентьева. С этим транспортом было эвакуировано большинство ценностей в виде пушнины, золотого фонда и бумажных совзнаков...»

Однако Филиппов в показаниях, датированных 1937 годом, под­твердил лишь наличие пушнины. Золотые и серебряные вещи, в их чис­ле часть ценностей Сибирского белого движения, доставшаяся Сенькину от Зырянова и Валенто в обмен на ляпинский хлеб, были отправлены двумя обозами за Урал.

Это маршрут, по словам Волкова, предложили «трое пожилых зы­рян, пострадавших от белых.

—  Осип Петрович, — сказали они, — мы к вам по важному делу. Го­ворят, что вы думаете и нас всех отправить на Щучью реку. Но там же того... жить негде. Всего две зимовки. А ведь народу-то наберется страсть сколько! Только беженцев понаехало душ полтораста... А наши здешние... Вот мы, ижемские, бежали сюда от белых... шестнадцать се­мей. Нам невозможно здесь оставаться...

—  Что вы предлагаете?

—  Мы так думаем: за Урал надо податься, на Усу.

—  Зимой через Урал?

—  Так что ж: мы зимой прошли, в январе... пешком. Тут есть перевал на Ошвор. Мы знаем дорогу — проведем хоть тыщу людей.

—  Беретесь?

—  Головой ручаемся! Тут способно. По Усе есть деревушки. Пойдем на Петрунь, а то и на Усть-Цильму. А на Щучьей, там нас окружить могут, отступать некуда...

—  Дельное предложение!

Возражений у Протасова и других членов Тобсевревштаба (Тоб­севвоенревком был переименован в Тобсевревштаб 20 марта после прибытия в Обдорск всех разрозненных коммунистических отрядов. — А. П.) не было.

Во главе первого транспорта за Урал стал сам начэвак Сирота. Ему же персонально была доверена для сдачи властям Архангельской губернии часть пушнины и золотого фонда... Сирота в полной воен­ной форме и хрустящей портупее держался с большим начальственным апломбом. Но видно было, что он и не нюхал войны, а сидел где-то в глу­боком тылу, в продкоме. Его помощник Туркель, горячий и несколько наивный парень, наоборот, исколесил с Красной армией Украину, Дон, Крым, дрался с Деникиным, Скоропадским, Петлюрой, Врангелем, Махно... Этот знал, чем пахнет порох... По предписанию Тобсевревштаба я выдал в распоряжение начэвака весь наличный запас спирта-ректи­фиката, имевшийся на радиостанции, — десять ведер.

Утром 23 марта обоз в полтораста нарт и запасной косяк оленей в пятьсот голов тронулся по направлению к Уральскому хребту че­рез Лабытнанги.

Второй транспорт должен был возглавить чекист Сосунов, а с ним Антонина Протасова, сестра Протасова, ставшая женой Сосунова...

В связи с предстоящей эвакуацией по приказу Протасова, согласо­ванному с Глазковым и Даниловым, ночью 15 марта расстреляли девять заложников: “Все равно девать нам их некуда”, — с нехорошей улыбкой произнес Протасов».

Жестокий расстрел безвинных людей вызвал защитные действия со стороны зырян, бывших фронтовиков мировой войны, духовенства и интеллигенции Обдорска.

По книге Бударина: «17 марта обдорские кулаки и торговцы захва­тили в городе почтово-телеграфную контору. В здании исполкома они предательски убили председателя Совета Королева, а в уличной пере­стрелке начальника милиции Глазкова. К вечеру коммунисты подавили вспыхнувший кулацкий мятеж». Подробностей «подавления мятежа» историк Бударин не привел, хотя располагал воспоминаниями Волкова.

Начальник радиостанции Обдорской вел переговоры с Архангельском: «Минут за десять до 12 часов дня в коридор с грохотом ворвались человек десять наших дружинников с криком: “Стреляют!” Впереди всех мчался Глазков в одном френче с пистолетом Кольта в руке. Я выбежал в коридор.

—  Где стреляют? Кто?..

—  Напали на почту, изрубили Оську Протопопова, политкома конторы...

Другие кричали, что за кладбищем лежит цепь противника,

что на Оби по тракту к городу движется олений обоз.

—  Обошли фронт! Прорвались в тыл!

—  Спокойно! Это наши, местные, почтовики...

—  Мы их, мать их, возьмем в оборот, — старался перекричать всех Глазков. — Приведите себя в порядок! Проверьте оружие! Вперед за мной, цепью, — командовал он, а сам был бледен, как смерть, и нервно подергивал плечами.

На радиостанции было восемь трехлинейных винтовок и семь бой­цов. Но в тот момент налицо было трое радиоработников: Донской, Ми­хайлов и я...

Глазков приказал Протасову охранять радиостанцию и стал строить отряд во дворе. Помню, нас всего было 13 бойцов. Я заскочил в аппарат­ную: там стояли Протасов с наганом и моя жена с “бульдожкой” (дам­ский револьвер. — А. П.) в одной руке и маленькой дочкой на другой.

—  Александр Васильевич, я ухожу, — сказал я тоном приказа. — В слу­чае нападения на радиостанцию — рацию взорвать! — Передохнув, до­бавил: — Если через два часа я не дам никакого известия, то считайте, что мы все погибли... Тогда... тоже, — и показал рукой, — взорвать!

...Мы бежали цепочкой по Советской улице по направлению к рев­кому. Глазков, бежавший первым, командовал: “За мной через два шага! К арестантскому дому. Они наверняка бросились освобождать арестованных... ”

Зачем ему потребовалось это направление движения? В Обдорске все знали, что заложники были расстреляны сутками раньше.

На углу улицы Розы Люксембург, пересекающей Советскую, у зда­ния ревкома я увидел, как в шагах семидесяти от нас со стороны ули­цы Ленина медленно движется толпа мужчин в малицах, человек 20—25, оружия у них как будто не было.

—  Долой с улицы! Стрелять буду! — закричал я и, припав на одно колено, прицелился в них. Толпа шарахнулась в сторону и скрылась за углом дома старчества.

Тревожно гудел набат, где-то стреляли...

Так мы добежали до площади перед деревянной церковью, где была каталажка. Вдруг нас обстреляли.

—  Ложись! — закричал Глазков.

Рядом со мной упал наш дружинник Терентьев, сраженный наповал. Мы залегли и стали отстреливаться, хотя противника не было видно.

—  Не тратить зря заряды! — громко шептал Глазков. — Они во дворе райрыбы... Их надо окружить.

К нам присоединились Филиппов, Сергиенко и еще кто-то. Раздели­лись на четыре группы. Я, Филиппов и Ефим Дьячков попали в группу Глазкова. По Советской улице пробежали в проходной двор расстрелянной заложницы Бронниковой, где помещались казармы отряда милиции, а оттуда через забор соседнего дома, где была сама милиция и жил Глазков.

—  Не ходите в ворота! Я обойду их, — крикнул Филиппов и перемах­нул в соседний двор.

Но Глазков, чуть передохнув за забором, вдруг стремительно выле­тел из ворот с поднятым пистолетом.

—  Ни с места! Стрелять буду! — только и успел крикнуть он, направ­ляя куда-то кольт. Громко звякнула пуля. Глазков упал посреди улицы, схватившись за правый бок. На кобуре его кольта зияла большая дыра, а из-под руки лилась кровь. Я поскользнулся и упал — это меня спасло. Над головой щелкнула пуля — второй выстрел целил в меня. Падая, я ви­дел, что в щели противоположных ворот дома Карпова торчит ствол боевой винтовки, а над ним усатое лицо в капюшоне малицы. Это были братья Каневы по прозвищу Нерьяки.

Я приподнялся над забором и выстрелил. Быстро перезаряжаю трех­линейку. Затвор не закрывается до отказа. Рванул его обратно — патрон вышел, но без пули: она осталась в стволе. Дикий страх овладел мною...

—  Ефим, есть у тебя шомпол, — бросился я к Дьячкову. Шомпо­ла у него, как и у меня, не было. Мы бросились обратно по сугробам во двор казармы.

В большом зале дома Бронниковой в разных положениях у стен, по углам, на койках притаились десятка полтора подростков-комсомольцев из нашего отряда внутренней охраны. У многих из них были охот­ничьи берданки, но они не стреляли: боялись или не имели патронов.

—  Найдите мне шомпол или хоть проволоку! — исступленно завопил я, вбежав в помещение. Все бросились куда-то: нашли где-то измятый кусок телеграфной проволоки, разогнули, выправили молотком. С по­мощью Дьячкова я выбил из ствола пулю. Оказалось, что второпях я су­нул в патронник самодельный патрон. Баббитовая пуля оказалась толще нужного калибра и прочно застряла в канале ствола...

Я собрал мальчишек, вооружил их чем попало и расставил их у во­рот изображать вооруженную охрану.

—  Глазков убит! Командовать отрядом буду я.

Тут мне вспомнился мой приказ Протасову. Посылать для связи бой­цов — нецелесообразно. Выбрав мальчишку-зырянина, порасторопней на вид, я велел ему оставить ружье (в вооруженных стреляли), пробрать­ся на радиостанцию и сообщить, что мы живы и тесним врага...

—  За невыполнение — расстрел!

...Со двора райрыбы я послал на радиостанцию второго мальчишку-русского... Стало уже темнеть, но из моих посланцев ни один не вернулся.

—  Донской, пойдешь на радиостанцию. Узнай о положении. Окажи, если нужно, помощь. Живее!

Донской побежал выполнять приказ. Потом выяснилось, что посыль­ные мальчишки, перепуганные перестрелкой, попрятались по домам...

Мы потеряли противника. Где-то изредка стреляли. Спускалась ночь. Надо было собираться в кучу. Двинулись к зданию ревкома. В пути встретили запыхавшегося от бега Донского.

—  Ну как там?

—  Ничего! На радиостанции теперь благополучно. Они чуть не взорвались... Товарищ Протасов передал привет. Он убил Вергунова, начальника почты, за нападение на Протопопова... А в ревкоме засел Витязев, секретарь исполкома. Он зарезал Королева и Колосова. Гово­рят, он без винтовки, только с ножом...

Мы бросились к зданию ревкома.

—  Окружить двор! Никого не впускать! Донской — за мной!

Дверь оказалась запертой, внутри ни звука.

—  Открой! — забарабанили в два приклада.

—  А кто? — жалобный писк за дверью.

—  Отворяй, сволочь! Стрелять буду!

Громыхнул засов. Донской рванул дверь. Перед нами стоял наш по­стовой милиционер, в руках у него винтовка со штыками.

В боковой комнате (там помещался ЗАГС) лежал ничком грузный труп Королева, члена волревкома и председателя «тройки» по учету и распределению у богатеев добра. Он вступил в партию после известия о начале восстания. Учитывая его стаж царского ссыльного и колчаков­ского заключенного, мы приняли его сразу в члены РКП без прохожде­ния кандидатского минимума[38].

Раненого Колосова я не видел — он был в другой комнате. Влетел в зал, где помещались общий отдел и секретарь волревкома — там полно народу. Отсиживаются.

—  Где Витязев? — заорал зверем.

Обезумевшие обыватели в страхе забились в проходах меж столами. У стены прижались две юные машинисточки, белее снега, дрожат...

—  Где Витязев? — мушка моей винтовки метнулась в их сторону.

—  Т-т-там! — выдавила Маруся Мамеева. Глазами и подбородком кив­нула влево, в сторону коридора, ведущего в кухню.

Я — резко туда. Толпа шарахнулась в сторону... Витязев сидел в углу— тяжелый, коренастый, с сизо-красным лицом и безумными глазами, растопырив локти и колена, как зверь перед прыжком. В руке его торчал широкий кухонный нож.

Вдруг он броском кинулся в мою сторону, головой вперед, очевидно, хотел сбить меня с ног. Я выстрелил. Пробитый пулей насквозь от плеча, Витязев плюхнулся мне под ноги. Почти одновременно, уже в спину напа­давшему выстрелил Донской. Но враг еще трепыхался, стараясь встать на четвереньки...

В остервенении я звезданул его прикладом по голове. Хряпнул че­реп, брызнула кровь и мозги... а приклад отлетел в сторону. Толпа от на­ших выстрелов метнулась в заднюю дверь. Но у крыльца Михайлов.

—  Куда... Назад! — он выстрелил под ноги бегущим. Люди — по сто­ронам. Осталась девочка лет двенадцати, раненая им в ногу.

—  Ничего, дяденька, не больно!

На стрельбу сбежались все наши бойцы. Перед ними я — со стволом винтовки в одной руке и с отломленным прикладом в другой.

—  Мастера, почините мне приклад! Женщины, перевяжите девочку!

Через минуту Донской сбивал и обматывал проволочкой отбитый приклад моей верной трехлинейки. Девочку перевязали и увели. Она че­му-то смеялась...

Вихрем с наганом в руке влетел Протасов.

—  Что здесь происходит?

Я указал на распростертый на полу труп Витязева.

—  Вот... убил Королева. А Колосов ранен.

—  Молодцы, ребята! Поздравляю с победой! — крикнул Протасов.

Я вдруг почувствовал смертельную усталость. Стало нечем дышать, потемнело в глазах... и я повалился на лавку у стены.

—  Э, да с тобой, брат, совсем неладно! — наклонился надо мной Про­тасов. — Живо в постель! Ребята, ведите его в мой кабинет.

Меня поволокли в соседнюю комнату и уложили на кушетку. А в ко­ридоре звенел вдохновленный голос Протасова.

—  Слушать мою команду! Очистить помещение от посторонних! Женщины! Накормить бойцов горячим! Достаньте хлеба и мяса! Убрать этого гада во двор! — пнул ногой труп Витязева.

Минут через десять все уплетали за обе щеки жирный суп, оленину, белый хлеб. Им прислуживали женщины во главе с Ниной Ивановной Телицыной, нашей завженотделом. Потом Протасов снарядил группу под командой Михайлова — занять телеграф и восстановить связь с Бе­резовым. Я пытался вмешаться в его приказания.

—  Молчать! Лежать два часа! Я сейчас командир! — заорал он на меня, потрясая револьвером.

Спустилась ночь: тяжелая, темная...

Пока я лежал на кушетке, Протасов рассказал мне о том, что про­изошло на радиостанции в первые часы восстания.

...Не успел он запереть дверь, как в аппаратную влетел метеоролог Сухи (здесь и дальше правильно — Сухих. — А. П.).

—  Ты зачем? — бросился на него с наганом Протасов. Тот смутился, бормотал, глядя в пол.

—  Я... я прибежал к вам на помощь.

—  Врешь, бандит! В угол! На колени!

Из машинной прибежал моторист Толстухин. Протасов приказал ему отвести Сухи.

—  В городе стрельба! Это — восстание!

Протасов не мог успокоиться... Заложив наружную дверь на палку, нервно курил, бродил по темным комнатам с наганом в руке, прислуши­ваясь к звукам наружи.

Звонил, нервируя, набат, слышались иногда отдаленные выстрелы... Вдруг где-то рядом грохнуло: пуля, пробив ставню и стекло, шлепнулась в стену аппаратной.

—  Что такое? Нападение? — Протасов бросился к двери.

В дверь снаружи отчаянно стучали... Кто-то кричал: “Откройте, мать вашу!”

—  Прочь! — исступленно орал в ответ Протасов. — Уложу каждого, кто ворвется!

Потом влетел в аппаратную.

—  Маруся, ты готова умереть?

Моя жена стояла посреди комнаты с ребенком на руках.

—  Готова! — едва слышно прошептала посиневшими губами.

—  Сейчас будем взрываться!

В предчувствии возможности местного восстания мы подготовили радиостанцию к взрыву. В колодцы печей аппаратной и аккумуляторной (их перестали топить) было заложено по мешку черного пороху. Здесь же двухведерная бутыль денатурата и пудовый бидон бензина. А во дворе стояли бочки — пудов двести — с керосином и машинным маслом, в амба­ре — семьдесят пудов бензина и десять ведер чистого спирта. Достаточно было одной спички, чтобы все вспыхнуло и взлетело на воздух.

—  Что здесь разбивать? — схватил тяжелый колун Протасов. — Нет, не успеть! Буду зажигать! Приготовиться! — хрипел он, бледный и страшный.

—  Спички! Где спички? — он шарил по всем карманам брюк и френча и кое-как нашел коробку. Чиркал спичками, но те ломались и отлетали.

—  А, черт!!! — сильно дернул рукой, обожженной загоревшейся стопкой спичек. Протасов стукнул локтем по личику ребенка и разбил ему носик. Девочка залилась криком.

Протасова словно током ударило. Он бросил горящие спички на пол и затоптал. Его глаза наполнились ужасом.

—  Маруся! Ну, мы погибнем по долгу, а за что же ребенок? Нет! Не дам...

И он бросился снова в сени, выставив впереди наган.

—  Не пройдете, мерзавцы! Через мой труп!

А в дверь продолжали барабанить. Маруся выбежала в сени и узнала голос Тушкина.

—  Александр Васильевич! Это как будто наши... Тит Иванович...

—  Что? Не может быть! Тит, ты?

Протасов вырвал с петель заломку, отодвинул засов. Радий Тушкин, ругаясь, промчался мимо него в аккумуляторную. Следом за ним — элект­ромеханик Сарапу и моторист Винегр: в аккумуляторной под стеллажа­ми хранились их винтовки и патроны.

Они дежурили на радиостанции с 12 часов ночи до 6 утра, а потом спали в своих комнатах в доме Машеева на противоположном конце улицы Советской. Разбуженные набатом, бросились к радиостанции и наткнулись на засаду: со двора мелкого буржуйчика, кажется, одного из многочисленных Терентьевых, выбежали двое с ружьями наперевес.

—  А, попался, большевик! — закричал один из них на Тушкина и вы­стрелил. Бывалый в перестрелках балтийский моряк упал на землю и тем спасся от пули. Вскочил и зигзагами бросился наутек. За ним эти двое: стреляли, да мимо. Одна из пуль и попала в окно радиостанции, по­служив причиной переполоха, чуть не сгубившего весь Обдорск. Взрыв и пожар на радиостанции уничтожили бы дотла деревянный городок.

Схватив винтовки, ребята выскочили во двор. Двое бандитов топта­лись у ворот радиостанции.

—  Говнюки, стрелять не умеете! — крикнул им Тушкин. — Теперь я вам покажу, как наши стреляют. — Те бросились назад.

Тушкин выбежал на дорогу, прицелился с колена. Щелкнул выстрел: один бандит упал, второй продолжал бежать — у Тушкина, как и у меня, застрял в стволе самодельный патрон.

—  Сарапу, стреляй!

Электромеханик прицелился и выстрелил — мимо. Тушкин выхва­тил у товарища винтовку. Выстрелил: бандит, добежавший уже до крыль­ца ревкома, свалился носом в землю. Пуля с расстояния больше двухсот шагов попала ему в затылок.

Атмосфера на радиостанции разрядилась. Протасов вспомнил о Сухи. Когда ребята вошли в машинное отделение, то увидели: в углу на коленях с поднятыми вверх руками стоял трясущийся метеоролог, а против него с винтовкой наизготовку Толстухин.

— Не шевелись! Руки вверх! — кричал он при каждом движении арестованного. Пленника заперли в холодную кладовку, а Толстухин присоединился к товарищам.

Кто-то привел арестованного на улице начальника почты Вергунова, говорили, что он участвовал в нападении на Протопопова. Но Про­тасов снова впал в состояние болезненного возбуждения. Завидев Вергунова, он выбежал из радиостанции и застрелил его под окнами, даже не спросив, зачем привели...»

После разгрома сводных коммунистических отрядов у Карымкар и оставления красными Кондинска и Березова повстанцы не спешили к Обдорску. Опасаясь удара регулярных войск в свой тыл со стороны Урала, они прорвались по Сибиряковскому тракту на Среднюю Печору и легко захватили Усть-Щугор. В Саранпауле им достались все еще нема­лые запасы ляпинского хлеба.

Восстание распространялось на Чердынь. Находившийся в Троицко-Печорске красноармейский гарнизон численностью в 863 штыка, по донесениям политработников, был ненадежен и мог присоединить­ся к мятежникам. Советские власти на Печоре срочно затребовали по­мощь. Под Савинобором разведгруппа красных попала в засаду и была частично перебита, однако дальнейшие военные действия показали яв­ное превосходство красных в численности и вооружении.

После упорного боя под Усть-Щугором, во время которого все село несколько часов обстреливалось из пулеметов, часть уцелевших сибир­ских повстанцев отступила из Печорского уезда обратно за Урал. Узнав о расстрелах заложников в Обдорске, они повернули на север. Тогда же, чтобы не распылять силы, повстанцы не стали преследовать группу беженцев из Березова численностью до 50 человек, состоящую в основ­ном из женщин и детей.

Эту группу возглавлял Кузьма Коровьи-Ножки, принимавший в 1907 году участие в организации побега из Березова следовавшего в обдорскую ссылку «будущего вождя всех революционных вооруженных сил большевистской власти» Льва Давидовича Бронштейна-Троцкого. Беженцам удалось проскочить село Чемаши, расположенное на Тоболь­ском тракте, и оттуда шла дорога на Никита-Ивдель. Потом — в Екате­ринбург и в Тюмень. Из Тюмени, уже пароходом, березовские беженцы прибыли в Тобольск, оставленный повстанцами 8 апреля. Как считает югорский писатель Коняев, так была сохранена партийная касса березовских коммунистов, в которой не было «золотого фонда». Золотые и серебряные вещи вместе с остальным ценным имуществом пришлось эвакуировать в Обдорск. Другие тракты уже перекрыли мятежники.

Николай Иванович Коняев ошибся в продолжительности вооружен­ного выступления зырян-фронтовиков в Обдорске. Мол, «Обдорский мятеж был подавлен через полторы-две недели». Загадка для писате­ля: «Почему о нем не предупредили отправлявшихся туда (из Березо­ва. — А. П.) эвакуированных? Не смогли? Не успели? Понадеялись на то, что мятеж легко и скоро будет подавлен?» Ни первое, ни второе, ни тре­тье. Душевнобольной (в полном смысле этого слова) Протасов-Жизнев ускорил процесс бегства остатков коммунистических отрядов из Бере­зова в Обдорск, отправив «командующему» Данилову телеграмму: «У нас восстание! Бросай все и лети к нам на помощь!..»

После боестолкновения 17 марта в Обдорске, по воспоминаниям Волкова, «подводили итоги дня». Одна сторона потеряла семь человек убитыми и ранеными: «...Протопопов, Омутов (его убили у конторы свя­зи), Королев, Глазков, Н. Терентьев, Колосов, комсомолец Рочев —то есть половину своего боевого состава (не считая мальчишек-комсомольцев). Бандиты, — считает Волков, — понесли не меньший урон: убиты Витязев, Иван Конев, по прозвищу Трубка, начальник канцелярии почтово-теле­графной конторы (его застрелил Михайлов), двое “крестников” Тушкина, Вергунов, попадья (ее застрелил Дьячков, когда та перебегала пло­щадь). На улицах валялось еще несколько трупов, не то мятежников, не то случайно попавших под пули. Еще расстреляли за нарушение во­инского долга постового милиционера Чечурова, при котором Витязев ударом ножа в спину ранил молодого, но умного и энергичного члена волревкома Михаила Колосова (он потом умер), а затем зарезал вбежав­шего в коридор Королева. У милиционера, правда, не было ни одного патрона, но против ножа Витязева он мог действовать штыком или при­кладом. На вопросы, почему он допустил убийство двух руководителей, только икал — то ли притворялся, то ли действительно лишился языка.

Протасов писал приказы и донесения в губернию. В первой теле­грамме в адрес Губчека и комбрига 61-й бригады ВНУС (внутренней службы. — А. П.) по-военному сдержано донес: “Сегодня в 12:00 в Обдор­ске вспыхнуло восстание кулаков. К вечеру восстание подавлено, но по­ложение остается тревожным. Мы держимся”. Дальше сообщались по­тери: наши и противника.

Вторая депеша была послана на следующее утро в Губком партии. Также короткая, но торжественная: “Умирая на постах революции, мы приветствуем нашу славную коммунистическую партию и родное совет­ское правительство. Будем стоять на своих постах до последней капли крови. В случае нашей поголовной гибели сообщить содержание депе­ши Центральному комитету РКП(б) и Совету Народных Комиссаров”.

—  Впоследствии, — заключает Волков, — мы со стыдом вспоминали эту телеграмму».

Стыдиться должно было не за слова, а за творимый в Обдорске террор. Он начался с доносов:

«Вечером 18 марта, — вспоминал Волков, — в мою канцелярию вихрем влетела Маруся Семяшина, активнейшая из наших женщин коммунисток.

—  Осип Петрович! Все узнала! Нерьяк-Егорка, Нерьяк-Мишка, Нерьяк-Яшка, Фурлей-Ванька — главные. Они стреляли в Глазкова. Хотели убить товарища Протасова, вас, захватить радиостанцию... А Чупров-старик (подразумевался Дмитрий Чупров, местный миллионер, “король тундры”) их вином поил.

Она с час перечисляла имена, передавала разговоры, слухи... А я слу­шал и записывал в свою записную книжечку.

Зырянские клички — Нерьяк, Фурлей, Ламда и т.п. были для меня лес темный. Никого я не знал ни в лицо, ни понаслышке. Слыхал только, что они не буржуи, а рядовые рыбаки, боевые фронтовики. Нерьяки — Георгиевские кавалеры: Егор двух степеней, а Михаил — четырех (пол­ный бант). То-то они так метко стреляли.

Постепенно выяснилась такая картина восстания. Мятежники, че­ловек сорок, с ружьями под малицами собрались в доме Чупрова. По сиг­налу набата — это поручалось местному дьякону — они должны были тре­мя группами напасть на ревком, казармы наших бойцов и радиостанцию, чтобы перебить “головку”: Протасова, меня, Глазкова, Королева и Фи­липпова. Почтовики хотели занять почту и порвать проволочную связь с Березовом. Они бросились на часового Обухова и убили его топорами, ломами и кольями. А Трубка и двое других проникли в аппаратную, где после ночного дежурства отдыхал политком Протопопов. Трубка тупым топором нанес ему четыре ранения в голову с повреждением черепа. Рассыльный Росляков бил его ломом, другие — чем попало. Но невзрач­ный на вид Протопопов оказался живуч. Схватив винтовку, он одного бандита проткнул штыком, другого ударил прикладом, потом, высадив оконные рамы, выпрыгнул в окно. Босой и окровавленный прибежал в наши казармы в доме купчихи Бронниковой и поднял тревогу.

Группа под командой Нерьяка-Егора (старшего из братьев), кото­рой поручалось захватить ревком и убить Протасова, по дороге встрети­ла Ивана Королева. Нерьяк-Мишка ранил его двумя выстрелами в спину. Но Королев добежал до здания ревкома. Там его увидел Витязев и добил. А Нерьяки вступили в перестрелку с нашим отрядом и сразили Глазкова. Третьей группе человек в двадцать поручалось захватить радиостанцию. Но эту толпу я, угрожая выстрелами, заставил повернуть обратно. К ним должны были присоединиться те двое, которые гнались за Тушкиным и получили от него смертельные пули.

Бандиты ошиблись в главном: напали на Протопопова до набата (сигнал) и, упустив свою жертву, дали нам возможность собраться вме­сте. Мятежники знали цену наших трехлинеек и побаивались их. Сами они были вооружены охотничьими двустволками, а некоторые — толь­ко топорами. Но среди них были опытные солдаты-фронтовики, а у нас только у меня был небольшой военный опыт, да Тушкин и Михайлов бы­вали раньше в боях.

Потерпев неудачу, повстанцы больше не предпринимали ника­ких действий. Поутру я начал... аресты и суровую расправу над всеми, кто участвовал в мятеже или помогал мятежникам прямо или косвенно.

Протасов объявил свирепый приказ Тобсевревштаба, в котором население извещалось о попытке контрреволюционных элементов поднять восстание и истребить всех борющихся за Советскую власть... “На удар мы ответили двойным ударом, — говорилось в приказе. — За каж­дую каплю крови наших товарищей буржуазия заплатит потоками своей черной крови, за каждую голову — сотней своих голов. Смерть буржу­азии!” Населению приказывалось помогать нашим армейцам вылавли­вать и уничтожать повстанцев... пособников и укрывателей...

В первую очередь я начал охоту за главарями — братьями Каневыми-Нерьяками и Фурлетом-Ванькой. Домишки Нерьяков окружили па­трули-двойки Донского и Михайлова, но встретили там вооруженный отпор. Наши залегли и стали подбираться к противнику, но, когда под­ползли к домишкам, там никого не оказалось. Как среди дня ушли банди­ты, так и осталось невыясненным. Не нашли и Фурлета...

В числе первых были расстреляны три женщины — жены Нерьяков и Трубки. Первой привели жену Трубки, маленькую, нечистоплотную женщину, в отличие от большинства зырянок, блиставших подчеркну­той красотой и опрятностью.

— Будьте вы прокляты! — вопила она на всю улицу. — Вы убили моего мужа, оставили детей сиротами! Убейте и меня! Я вас проклинаю! Вас бог накажет! — И рвала на себе волосы.

Я сказал конвойному: “Выполни ее просьбу, а с богом мы поговорим особо!” Двух ее маленьких детей мы отправили в детдом и дали им новую фамилию — Советские.

Долго и с жестоким пристрастием, угрожая винтовкой и кольтом, я допрашивал жену Нерьяка-Егора, полную зырянку с лицом мужчины и горящими глазами фанатички.

—  Говори, где муж?

—  Не знаю.

—  Скажешь? — приставляю ей дуло к груди.

—  Не скажу! — и крестится, шепча молитву.

—  Застрелю!

—  Стреляй! Ничего не скажу!

Я застрелил ее сам — в затылок.

Не забыть мне молящего лица стройной красавицы, жены Нерьяка-Якова, и ее застывших от ужаса глаз. Она пришла на казнь, как в цер­ковь: нарядная, сосредоточенная, какая-то потусторонняя. Не верила в смерть. Но упрямо через переводчика повторяла: “Не знаю... Ничего не знаю...” Я приказал расстрелять ее...

Забыты мною имена многих участников мятежа из моей записной книжки — они мелькнули в моей памяти, подобно метеорам. Одного из мятежников, стрелявших по мне на улице, привел Сарапу! Увидев меня, бандит задрожал всем телом, застучал зубами и... внезапно бро­сился прочь огородами по сугробам.

—  Стреляй!

Сарапу был замечательным электриком и хорошим коммуни­стом, но стрелял плохо. Два выстрела — мимо! Я вскинул винтовку: как на утку — влет.

Выстрел — и бандит, подпрыгнув, ткнулся носом в снег близ ради­омачты, откуда накануне он стрелял в меня и Дьячкова. От него силь­но воняло.

В больницу явился бандит, нападавший в числе других на Протопо­пова и проколотый им штыком. Ему оказали помощь, но одна из наших медсестер-комсомолок слышала, как доктор Богословов сказал тихонь­ко фельдшерице: “Штыковая рана!” — и донесла нам. По моему прика­зу Дьячков вывел бандита в поле и прикончил. Затем он был послан арестовать Котовщикова, линейного механика почтово-телеграфной конторы. О нем я получил сведения, что он был среди убийц Обухова и Протопопова (последний выжил). Но Дьячков не довел арестованно­го: убил его дорогой выстрелом в спину.

—  Он хотел бежать, — путано объяснил, и по его лицу было видно, что врет. Не довел Дьячков и кого-то третьего.

Привели бандита по фамилии Бабиков, раненого нами в пере­стрелке. По этой ране его и опознали: он лежал дома на печке и притворялся больным. Вопрос был ясен, и я приказал Толстухину свершить над ним расправу.

Еще с ночи я получил сведения, что в колокол звонил дьякон Но­вицкий, а сейчас он вместе с женой заперся в каменной церкви. Аресто­вать его были посланы Филиппов с Дьячковым и Кесарем Поленовым. Они что-то замешкались, а я был занят допросами и расправами. В за­писной книжечке против фамилий появлялись отметки: “Расстрелян!” или “Арестован до выяснения”.

Часов в двенадцать Тушкин с Винегром привели Терентьева, груз­ного, краснолицего старика, организатора нападения на Тушкина, и его сына-юношу, участника этого нападения. Старик упирался, хватался за малицы конвойных и истошно орал: “Ой, убива-ают! Ой, спасите!..” Я выскочил к воротам с кольтом в руке.

—  Молчать!!!

Вдруг в этот момент опять мелко-мелко зазвонил набат в каменной церкви. Послышалась отдаленная стрельба. Поднялась общая тревога, все схватили оружие и высыпали во двор. Откуда-то взялся Протасов.

—  Набат?.. Опять восстание?.. — он шарил рукой в кобуре нагана.

—  Замолчи, бандит! Убью! — зверем наступал я на старика. Тот при­седал, старался схватиться рукой за ствол моего страшного пистолета и вопил пуще прежнего. Выстрелом в грудь я повалил его, а вторым, в висок, прикончил. Две струи пунцовой крови фонтаном били из него, как из хорошего буйвола. Рядом кто-то пристрелил его последыша, так­же поднявшего смертельный вой.

—  Занять боевые позиции! Узнать, почему набат! — командовал я сво­ему “гарнизону” из десятка штыков. На помощь Филиппову были посла­ны Донской и Тушкин. Вскоре они вернулись и рассказали, что дьякон с женой затворились в колокольне, а услышав угрозы Филиппова, снова ударили в набат. Наши разозленные бойцы стали стрелять по бойницам колокольни. Филиппов спрашивал запиской, что делать с дьяконом. Я ответил, что его надо снять любым способом и, если потребуется, то взорвать колокольню (в райрыбе хранилось несколько пудов пороху). Но Филиппов, прозванный туземцами-кочевниками “хитрым зыряни­ном”, поступил по-другому. Подобравшись с патрулями под колокольню, он вступил с дьяконом в “дипломатические” переговоры.

—  Слышь, дьякон, слезай, а то плохо будет!

—  А ты меня не убьешь?

—  Ей-богу, нет!

—  Не верю! Ты в бога не веруешь!

—  Вот честное слово!

Молчание.

— Нет, боюсь...

И дьякон снова начинал бить в колокол. Набат то затихал, то возоб­новлялся. Я выходил из себя от злости. Моя операция по очистке города от бандитов уже подходила к концу: в списке обреченных все меньше оставалось фамилий без отметок: “Взят. Расстрелян”. Принесли опять записку от Филиппова: “Дьякон требует от тебя сохранить ему жизнь”. Отвечаю резолюцией: “Дать такую гарантию”. Еще полчаса ожидания. Новая записка: “Дьякон взят. Что с ним делать?” Пишу ему красным по­перек текста: “Расстрелять!”

Дьякона вместе с его верной подругой поставили к стенке церкви и отправили на тот свет.

Поздно вечером в аппаратной радиостанции состоялось заседание райкома партии. Протасов поздравил нас с пятидесятилетием Париж­ской коммуны и сделал короткий и содержательный доклад о героизме французских коммунаров. Вторым стоял вопрос о приеме в партию — по­дали заявления моя жена Маруся Волкова и моторист Альбин Винегр...

После заседания ужинали жирнейшей ухой из огромного десяти­пудового осетра. Его еще раньше привезли с устья Оби замороженным. Хотели отправить в Москву “самому товарищу Ленину”, как мечтал наш завхоз Ваня Филиппов. Но из-за восстания пришлось отдать на съедение нашему “гарнизону”[39].

От запаха вареной осетрины, лука и перца я почувствовал мучи­тельный голод. Больше суток ничего не ел, а только нещадно курил самосад. На многих бойцах стало сказываться общее утомление и дли­тельное нервное напряжение. Люди засыпали стоя. Во сне кричали. Один мальчик-комсомолец ночью бросил ружье и с диким воем убежал с поста — его нашли дома в нервной лихорадке. Второй малец, забытый на дальнем посту у задней радиомачты, простоял там шестнадцать ча­сов подряд. Когда о нем вспомнили, он спал. Его трясли, кричали в уши, бросали комья снега под рубашку — не проснулся. Унесли его домой, он проспал еще часов двенадцать, а проснувшись — помешался.

У нашего председателя Тобсевревштаба Протасова тоже обостри­лись признаки нервного расстройства. Он начал заговариваться, терял мысль, беспричинно плакал. Его уложили в постель, приставили сиделку— мою Марусю. Только ее он слушал, остальных “гнал к чертовой матери”.

Ночью я продолжал свою следственную и судебную работу. Уже не по­сылал никого арестовывать и свою страшную книжечку положил в кар­ман. Но мне все вели и вели людей под штыками: не уличенных чем-либо в участии в мятеже, а тех, кого считали пособниками и укрывателями.

Наша неутомимая разведчица Семяшкина дозналась, что “король тундры” Дмитрий Чупров с сыновьями скрывается у себя дома в тайнике под полом. Еще затемно 19 марта я снарядил целую экспедицию — семь человек, чтобы захватить их живыми или мертвыми... Часа два длилось напряженное ожидание. Наконец дозоры сообщили: “Идут! Ведут!”

В свинцовом тумане рассвета показалась большая группа людей, одетых в малицы. Вели пятерых мужчин и четырех женщин. Стояла жут­кая тишина. Их взяли в подземном тайнике, искусно скрытом под полом амбара и заваленном дровами. Там же фонари для освещения, теплые постели, запас продуктов, но оружия не было.

Женщин я допрашивать не стал: достаточно с меня тех трех... Пе­редо мной шеренгой на снегу на коленях пятеро в малицах. Благообраз­ный грузноватый старик лет шестидесяти с лицом иконописного спа­сителя и холеной бородкой. Он казался совершенно спокойным, лишь молитвенно сложил руки на груди крест на крест. По сторонам его сы­новья, статные ребята с сытыми лицами в возрасте 22—25 лет. Все оде­ты в новые малицы с дорогими гарусными накидками стального цвета и в художественно украшенные унты. Двое остальных — маленький то­щий мужичонка и юноша лет восемнадцати — бедно одетые работники. Я велел отодвинуть их в сторону.

—  Ну, почтенный отец, — обратился затем к старику Чупрову, — рас­скажи, как ты учил православных стрелять в спину коммунистов?

—  Ничего не знаю.

—  Что? Не скажешь? — приставляю я дуло винтовки.

—  Видит бог, ничего не знаю, — тем же смиренным тоном отвечает он.

—  Нет, скажешь, собака! Пытать буду, по кускам резать! — беснуюсь я.

—  Бог нас рассудит...

Нет, такого не сломить ни угрозами, ни пытками. Взгляд мой мель­ком скользнул по фигуре младшего Чупрова. Из него едва ли много вы­жмешь — упитанный и глуповатый барчук... Все мое остервенение обра­тилось против старшего — смуглый, худощавый, с играющими желваками скул и глазами, горящими звериной ненавистью. Он, кажется, готов вце­питься зубами мне в горло. Сдерживает направленная на него винтовка.

—  Скажешь, собака? — минут пятнадцать я бесновался около него: хлестнул шомполом по голове и по лицу, ударил стволом винтовки по плечу. На щеке вздулся кровавый рубец, рука повисла, а он — молчал...

—  Довольно! Пора кончать! — раздался с крыльца повелительный голос Протасова. Он уже был на ногах: свежий, выбритый (когда успел), в костюме военного покроя с выпущенным воротником рубашки апаш.

Я поставил семейку бандитов в затылок, на шаг друг от друга, и Сарапу одной пулей пронзил всех троих. Диким криком восторга привет­ствовала расстрел группа наших людей. Две женщины бросились обу­хом добивать еще шевелящихся врагов.

Освободившись, я зашел в каталажку. Там творилось нечто невооб­разимое. Стоя, сидя, на коленях (лежать было негде) разношерстно оде­тые люди стонали, выли, охали на все лады. Вонь стояла нестерпимая.

Какая-то прилично одетая моложавая женщина вцепилась в полы моей меховой куртки, ползала передо мной на коленях и сквозь рыда­ния кричала:

—  Родные, милые, за что? Всю жизнь на людей работала! Помилуйте!

Фамилия ее была не то Тележкина, не то Теляшкина. Откуда-то мне

было известно, что она портниха, вдова. Рядом с ней всхлипывал и захле­бывался от слез болезненный лысоватый человек лет 35, какой-то счет­ный работник райрыбы.

—  Я рабочий! Шестнадцать лет трудового стажа... Был грузчиком, матросом...

Спросил их, за что они арестованы.

—  Не знаем... заложники. — Оказывается, Глазков, расстреляв де­вять человек, взял новых заложников.

—  Сейчас разберемся, потерпите еще немного.

Но Глазкова уже не было в живых — у кого спросить? А Протасов подписывал приказы об аресте заложников по определению того же Глазкова: “Люди сказывали. Ненадежный. Контра...”

Вдруг меня позвали. Конвой привел полноватого коренастого муж­чину в кожаной паре и стильных унтах. Интеллигентный вид, бородка клинышком “под Ленина”. Это был тобольский этнограф и музейный работник Садовников.

—  Меня арестовали в Хэ, — заговорил он обиженно и испуганно. — Говорят, меня расстреляют за то, что я был в партии социалистов-рево­люционеров. Но ведь я давно порвал с ними — вот документы!

Садовников предъявил паспорт, мандат от какой-то влиятельной организации, удостоверяющий, что он командирован в тазовскую тунд­ру с научной целью, удостоверение члена Географического общества... Я вспомнил, что Протасов однажды действительно возмущался, как этот “прохвост” оказался в нашем тылу, и даже поручил кому-то арестовать его и доставить в Обдорск.

—  Документы ваши в порядке, — сказал я Садовникову, — но я все же вынужден задержать вас до выяснения... Не я давал распоряжение о ва­шем аресте.

Я отправил его в каталажку, отобрав у него документы, семейную фо­тографию и вещи: часы с серебряной цепочкой, остяцкий нож, кошелек с деньгами, полевую сумку с записями. Отпустив конвой (они ушли разоча­рованными), я занялся своими делами. Вдруг с шумом ворвался бледный, трясущийся от бешенства Протасов. За его спиной торчали конвойные, приводившие ко мне Садовникова, и телохранитель Протасова — здоро­венный детина из наших коммунистов Попов по прозвищу Большой.

—  Как? — бесновался Протасов, потрясая наганом. — Освободить Садовникова? Эсера пожалел? Может быть, как бывшего товарища по партии?

Кровь бросилась мне в лицо. Да, я в 1917 году на фронте шесть ме­сяцев был в партии эсеров и при вступлении в РКП(б) после работы в подполье при Колчаке делал публикацию в газете о разрыве с ними. Но упрекать этим в такую минуту... после этих трех дней?

—  Товарищ Протасов! — зловеще зашипел я на него, сжимая рукоять кольта. — Прошу выбирать слова! Во-первых, я его не освободил...

Но он не слушал, а, повернувшись, вылетел обратно во главе своего эскорта. Схватив шапку, я бросился следом, но опоздал. Выбежав за во­рота, я увидел, что Садовников раздетый, мертвенно-бледный стоит у дверей каталажки, а Протасов целится в него из нагана.

—  Александр Васильевич!

Раздались два выстрела, и Садовников упал. Глаза у него вылезли из орбит. Попов штыком прикончил его.

—  Что вы делаете?

—  Я знаю, что делаю! — встав в величественную позу, заявил Прота­сов, — они нас пачками расстреливали в Тобольской тюрьме!»

Революция, при всей политической сознательности и энциклопе­дической образованности вождей, вовлекла в русло своей стихии массы людей, являвшихся по своим моральным и физическим качествам изго­ями в сложившейся к тому времени системе общественных отношений... И в царские времена высокий суд оправдывал народовольцев и посылал на каторгу вельмож. Аристократы строили на свои средства больницы, а купцы открывали школы и публичные библиотеки. Революция потряс­ла устои не только государства, но и нравственности. Предательство стало нормой, сострадание — слабостью, жестокость — героизмом, рас­пущенность — лихостью. Закон подменялся революционной необходи­мостью, ум — пролетарской сознательностью.

Поэтому отщепенцы, фанатики, моральные и физические уроды, а то и просто психопаты стали вершителями судеб страны и людей, во­ждями, идеологами, палачами...

«...Собралась толпа любопытных, — продолжал Волков. — На беду в этот момент привели нового арестованного — рассыльного телеграфа Рослякова, дружка начальника канцелярии Трубки. Росляков, как и Труб­ка, жил очень бедно.

—  Он убивал часового на почте! Бил ломом товарища Протопопо­ва! Скрывался!

Арестованный лязгал зубами и дрожал всем телом.

—  Попался, негодяй! Ставь его к стенке! — гремел Протасов. Его гла­за выражали безумие. Попов прикончил Рослякова.

С другой стороны подвели двух некрупных мужчин рабочего вида.

—  Они были в толпе нападавших на ревком. Были с топорами в ру­ках! — объяснил не помню кто.

—  Да, да, их видели, — подтвердили из толпы...

Один был русский Собрин, другой — самоед Вануйто, оба плотники.

Протасов схватил Собрина за рукав рваной малицы и поставил под расстрел. Тот, только что видевший дикую расправу с предыдущими жертвами, трясся как в лихорадке, пытался что-то сказать, но не мог.

—  Стреляй подлеца! — неиствовал обезумевший Протасов. Я схва­тил его за наган, но выстрелил Попов — все было кончено.

Стали тащить к месту казни и Вануйто. Я обомлел.

—  Что вы делаете? — бросился к конвойным. — Это же инородец! Са­моед! — и вырвал его из толпы. — Надо же допросить...

Но Вануйто почти не знал по-русски. Позвали Дьячкова; он пого­ворил с Вануйто, который отвечал совершенно спокойно, держа в руке никем не отобранный топор.

—  Он говорит так: мы работали на барже. Услыхали колокол. Дума­ли, пожар. Побежали: ведь на пожаре с топором надо. Видим, люди сто­ят — подошли. Тут стрелять начали. Мы испугались и убежали домой...

А взяли их с работы, они спокойно плотничали. Стало ясно — Собрин пал жертвой чудовищной ошибки. Потом Филиппов подтвер­дил, что оба были пролетариями и примерными работниками.

—  Что же, бывают ошибки! — мрачно сказал Протасов, засовывая наган в кобуру. — А ну, разойдись!

Рабочие горкомхоза увозили трупы расстрелянных — топить в Полуе. Но к утру 20 марта, когда в город вступил большой, человек семьде­сят, транспорт эвакуированных из Березова и отряд Данилова человек в полсотни, на улицах кое-где еще валялись трупы повстанцев».


В разные стороны
О защите фронта никто из палачей не думал. Бежать! Обороны Обдорска, о которой утверждалось в некоторых публикациях, о событиях 1921 года на Обском Севере, не существовало. Содержание пафосной телеграммы: «Всем, всем! Держаться нет сил. Отступаем. Наш прощаль­ный привет Ильичу!» — выдумано партийными историками.

В книге «Чекисты» Бударин указал: «Первого апреля 1921 года по­следние защитники Обдорска ушли в безлюдную тундру на оленях через Полярный Урал с женщинами и грудными детьми. Через скалы и про­пасти. Обдорский ревком на нартах увозил из местного банка шесть ящиков золота...» При отступлении, похожем на бегство, перемешались и люди, и ценности.

Но до оставления Обдорска красный террор бушевал с еще боль­шей силой. По воспоминаниям Волкова, «кровавые лозунги, которыми сыпал Протасов и в приказах, и в речах, быстро нашли подражателей и исполнителей. Начались самовольные расправы. Вечером 21 марта башибузукообразный Меликадзе, телохранитель “командующего” Дани­лова, влетел в аппаратную радиостанции и, сделав салют своим кинжа­лом, лихо отрапортовал Протасову:

—  Товарищ председатель! Ваше приказание выполнено: пятерых за­стрелил, одного заколол!

Я вытаращил на Протасова глаза.

—  За смерть наших товарищей, — сказал тот, — голова за голову. А надо бы десять (повернулся к Меликадзе), согласно приказу.

—  Ты приказал?

—  Постановил ревштаб... в узком кругу.

Было еще несколько случаев самочинных убийств. На них особенно падки Панов-младший и Пантелей Рябков — Пантя, балагур, шутник, матершинник и подхалим, мелкая сошка уездной ЧК. Он готов был “шлеп­нуть” хоть родного отца и сам напрашивался на исполнение расстре­лов. Активных повстанцев было всего девять человек, но они скрылись. Кто-то донес, что их приют находится в юртах Лабытнанги в 12 верстах от Обдорска. Был послан отряд для поимки, но они снова оказали во­оруженное сопротивление, а потом на оленях бежали в тундру. Со зло­сти начались новые массовые аресты, откровенный грабеж обывателей и ночные попойки... В стороне держался Хорохорин, бывший сургут­ский военком. Я как-то спросил его, почему он — способный командир — не смог организовать должного отпора врагу. Он уклончиво ответил: “Я был подчиненным человеком...”

Утром 24 марта от Протасова я узнал, что ночью расстреляны еще шестнадцать человек: все заложники, сидевшие в каталажке. Рас­стреляли их будто бы по приказу Тобсевревштаба, но никакого приказа и даже списка казненных мне не показали. А среди работников радио­станции шли шепотком разговоры, что расстреливал Данилов со своим ближайшим окружением, причем в расстреле участвовал и сам Прота­сов. Все они при этом были сильно пьяные. В числе расстрелянных ока­зались Тележкина и лысоватый счетовод, которых я определенно счи­тал ни в чем не виноватыми. Еще раньше я подозревал, что при отборе заложников Глазковым вносились какие-то сторонние, не политиче­ские мотивы. Лишь через год я узнал, что с Тележкиной у Глазкова было нечто вроде романа, и на почве ревности он “имел счеты” к молодому Чупрову. А может быть, и лысоватый счетовод ему чем-нибудь помешал? Иванович считался холостяком и не был лишен игривых настроений...»

Одна из улиц Салехарда носит имя Глазкова: первый начальник со­ветской Обдорской милиции, как считалось, погиб «в борьбе за свет­лое будущее»...

Демонтировав радиостанцию, Волков в ночь на 25 марта в сопрово­ждении Винегра отправился на оленях через зимовки на Щучьей реке и главную реку Ямала Юрибей до Маре-Сале (в переводе с самоедского означает “Песчаный мыс”) — круто обрывающегося в море мыса на за­падном берегу полуострова, где находилась еще одна военно-морская радиостанция с командой из шести человек.

«...Длинный кирпичный жилой дом, рядом поменьше — радиостан­ция, ажурная мачта, баня, деревянный барак — склад и поодаль метеоро­логическая площадка. Унылый до тошноты песчаный берег, свинцовое море, зимой до горизонта покрытое льдами, вечно хмурая погода. За сто верст вокруг ни человека, ни зверя... Люди здесь жили изолированно от всего мира. Не слышали передач Москвы, ничего не знали о происхо­дящих в Сибири событиях...»

10 апреля Волков увидел: «...С горы к нам легко катились нарты. На одной, запряженной тройкой оленей, на светло-золотистой мед­вежьей шкуре возлежал Протасов в шапке с большой красной звездой на лбу. Рядом с ним какая-то маленькая женщина, закутанная в малицу и пуховые шали. Протасов резко подскочил к нам.

— Будем знакомы! Протасов-Жизнев! А это Маруся Мамеева... моя жена!

У меня захватило дыхание и колотилось сердце от злости и удивле­ния. Что значит этот приезд, этот опереточный маскарад, эта машинисточка из ревкома, купеческая дочка?

Протасов чувствовал себя явно не в своей тарелке: был приторно развязан и болтал всякую чепуху...

—  Обдорск оставили первого апреля. Бегут наши “орлы”. Основная масса, человек двести, направлена на Урал, туда же отступают по двум на­правлениям оба наших отряда под командованием Хорохорина и Сосунова, которые вместе с Сиротой составляют оперативную “тройку” Тобсевревштаба. Сюда, на Маре-Сале, движутся эвакуированные со Щучьей Ванька Филиппов с пушниной. И еще набралось разного бабья да калек человек тридцать. Из вооруженных сил к нам отступает Данилов со сво­им штабом, человек с полсотни будет...

—  А зачем Данилов? Он как командующий должен быть с основны­ми силами...

—  Какой он “командующий”... Да и не хотелось с ним расставаться — сдружились мы с ним...

Скоро среди нас появились Данилов со своим адъютантом Меликадзе и еще с кем-то из березовцев. Явились шумной ватагой, с развязанностью хозяев завладели тесной кают-компанией. К ним немедлен­но прилип и Протасов. Целыми днями они слонялись по помещениям радиостанции, мешали радистам и мотористам, паясничали, сквер­нословили, а по ночам под охраной башибузука Меликадзе вели ка­кие-то таинственные переговоры и устраивали попойки за счет каких-то неизвестных ресурсов. Числа с двадцатого апреля стали под­ходить транспорты с беженцами: ...какие-то неизвестные мне нарядно одетые молоденькие девицы. Среди них была вторая машинистка ревко­ма Оля Павлова, кругломордая и курчавая, как фарфоровая кукла.

—  Это что за хари? — спросил я проводника, доставившего их в Маре-Сале.

—  Даниловский гарем, — ответил тот, помолчав.

Потом появился Филиппов с большим обозом пушнины... Обдорские коммунисты из старичков, женщины, отправленные раньше на Щучью речку, в том числе демьянская большевичка Евдокия Михайловна Доро­нина и елизарьевская — Фелицата Лазарьевна Никифорова, обдорянки Телицына, Толстухина, Сарапу, Мария Семяшкина, Уварова и другие.

Под охраной чекиста Пензина пришел транспорт с печеным хле­бом, мукой, маслом, чаем... Занятый под жилье барак копошился и гудел, как потревоженный улей...

А наша “головка”: Протасов, Данилов и Панов — с кучкой холуев, вроде Рябкова и Меликадзе, совершенно устранилась от всякой орга­низационной работы и с вызывающей беспечностью проводила дни и ночи в обществе своих “полевых подруг”.

Филиппов рассказал, как после моего отъезда из Обдорска они в пья­ном виде снова учинили массовые расстрелы ни в чем не повинных людей.

—  Человек сорок угробили, — говорил Иван Филиппов, смахивая слезу, — из райрыбы пятерых и Груню Седельникову... убил Данилов.

Нельзя было без дрожи негодования слушать этот рассказ. Мне вспомнилась эта миловидная белокурая девушка, работавшая в райрыбе на мелкой канцелярской должности. Она пела у меня в хоре, иног­да выступала в пьесах. Около нее табуном увивались молодые ребята. И вот расстреляна... За что? Тогда я не знал всей гнусности этого пре­ступления. Данилов, получив отказ обворожительной, как Снегурочка, Груни Седельниковой добровольно отдаться ему, изнасиловал ее. А по­том приказал своему охраннику Меликадзе убить девушку. И тот зарезал ее кинжалом. Я узнал об этом уже от Сосунова месяца через три, когда Данилова и след простыл. Тогда же я выяснил, что он из чиновничьей семьи, бывший гимназист и подпоручик, а его дядя, в прошлом генерал или полковник, занимает крупный пост в Красной армии...

Утром я встретил Протасова в аппаратной за приемом депеши и выз­вал его в тундру “на два слова”. Мы дискутировали часа полтора без злости, но с жесткой откровенностью. Я обвинил его в пьянстве, попуститель­стве разврату в лице Данилова и компании, участии в самочинных рас­стрелах, в утрате идейного руководства массой коммунистов, отрыве от них и потере авторитета руководителя. Он всхлипывал, вытирал сле­зы, оправдывался.

—  Я слабый человек, наследственный алкоголик! Это не вина, а беда моя... Конечно, кое-где я перехлестывал... А раньше другие мало колбасили? Пьянствовал с Даниловым, но виноват спирт, выданный ему на нужды эвакуации. В расстрелах не участвовал, это все Данилов с Пензиным... Ты сам поддался обывательщине, слушаешь бабские сплетни!

Меня взорвало.

—  Это ты прилип к этой кукле, к буржуйской дочке!..

Он вскипел тоже.

—  Ося! Все с бабами!.. И ты на бабе спишь. А я не человек? Не имею права? — и выразился неприлично...

И правда, не один Протасов переживал “медовый месяц” под хму­рым небом Ямала. Приехали мужем и женой Филиппов и Телицына, Панов-малый, Гриб, чекист из Березова, и еще кое-кто из холостяков об­завелись в походе подругами. На нарах барака множились двухместные “купе для новобрачных”, отгороженные от соседей оленьими шкурами. Интимные связи завязывались легко: люди все были молодые, здоровые и жили слишком тесно...»

После подавления Западно-Сибирского крестьянского восстания проводилось партийное расследование в отношении отсидевшихся в Ма­ре-Сале руководителей Тобсевревштаба: Протасова-Жизнева, Данилова, Волкова и других. Следователей Центральной контрольной комиссии ЦК РКП(б) Шкирятова, Сольца и Коганицкого интересовало одно: где золо­то, хранившееся сначала в Березове, а затем в Обдорске, и кто причастен к его пропаже? Бессудные расстрелы безвинных людей во имя «торжества революции» не считались тогда преступлением. Но коммунисты, возвра­тившиеся из глухой ямальской тундры в Обдорск, занятый красным экспе­диционным десантом Арсения Баткунова, не могли вразумительно отве­тить на эти вопросы. Золото и драгоценные реликвии Сибирского белого движения, доставшиеся Сенькину от Зырянова, были отправлены за Урал в обозах других отрядов: Сироты и Туркеля, Хорохорина и Сосунова.

Когда 4 апреля 1921 года, через три дня после оставления коммуни­стами Обдорска, в город вступили повстанцы численностью до двухсот человек, они, не дожидаясь, пока из-подо льда Полуя будут выловлены трупы расстрелянных заложников, бросились в погоню за красными от­рядами, отходившими за Урал по заснеженной реке Усе.

Это преследование возглавил представитель Тобольского штаба На­родной армии Георгий Гобирахашвили.

Он родился в 1885 году в городе Гори Тифлисской губернии, окон­чил Горийское духовное училище (там же учился Иосиф Джугашвили — Сталин). Однако священником не стал, а устроился слесарем на завод Нобеля в Баку и вступил в РСДРП(б). За организацию боевой «красной сотни» и хранение оружия в 1907 году выслан в Обдорск. В 1916 году добровольно ушел на фронт. Через год возвратился на Ямал, где его избрали председателем продовольственного комитета; летом артелью в десять человек ловили рыбу.

В 1919 году поехал в Тобольск сдавать улов в Центросоюз (коопе­ративную организацию), но из-за отступления колчаковцев на восток рыбный караван повернули на Омск. Только весной 1920 года грузин Гобирахашвили возвратился в Тобольск и был мобилизован на работу в Областьрыбу секретарем отдела снабжения.

После занятия Тобольска повстанцами штаб Народной армии на­правил Гобирахашвили на север губернии с мандатом такого содержа­ния: «...поручается информация населения о происходящих событиях, содействие мобилизации населения для борьбы с коммунистами, приня­тие мер к установлению дисциплины, реорганизация на местах власти, если таковая не соответствует своему назначению, организация сбора оружия и снаряжения...»

Позднее на допросах в Обдорской ЧК он заявил: «Я выступал не про­тив Советской власти, а против ее отдельных представителей, идущих вразрез интересов государства и правящей коммунистической партии... я против кровопролития, против гражданской войны...»

Возглавляемый им отряд настиг красный обоз в печорском селении Ошвор и почти полностью уничтожил его охранение — из шестидесяти бойцов уцелели только три красноармейца.

Историки Республики Коми И. Л. Жеребцов и М. В. Таскаев предпо­лагают, что «преследование сибирской группировки красных на столь значительном расстоянии было вызвано стремлением обдорских пов­станцев любой ценой захватить золото, которое увезли красные».

Думаю, что Гобирахашвили двигала не корысть, а месть: в оставлен­ном коммунистами Обдорске он узнал о расстреле Садовникова и его жены, с которыми находился в дружеских отношениях, и бросился в погоню за убийцами. Но, захватив в Ошворе красный обоз и часть на­ходившегося в нем золота, он узнал от пленных, что действительные палачи невиновных отступили из Обдорска совсем в другом направле­нии — на Маре-Сале.

Поэтому Гобирахашвили не воспользовался военным успехом, от­казался от дальнейшего преследования красных до селений Петрунь и Абезь, где размещались штабы бежавших за Урал красных отрядов, и возвратился в Обдорск. Там он узнал, что Садовников чудом уцелел. Психопат Протасов промахнулся: пуля из его нагана лишь задела голо­ву и контузила. Потерявшего сознание Садовникова проткнули штыком, но в темноте он очнулся и добрался до доктора Богословова, который пе­ревязал ему раны и той же ночью отправил в селение Хэ вместе с также уцелевшим при расстреле метеорологом Сухих.

Писатель Коняев отмечает, что «у краеведов нет единой версии ошворской трагедии». Хотя после подавления восстания проводилось расследование обстоятельств нападения повстанцев на заставу в Ошво­ре. Результаты этого расследования рассмотрела 16 августа 1922 года в Березове выездная сессия Тюменского губревтрибунала в составе председателя Бершанда, членов Пунтуса и Чегина.

22 октября 1922 года газета «Трудовой набат» сообщила: «Закончи­лось слушанием крупное дело по обвинению целого ряда бандитов в чис­ле 54 человек. Этот отряд отличался особой жестокостью и зверством. Производились расстрелы и издевательства над попавшими в плен ли­цами. По следственному материалу выяснилось, что бандиты у пленных коммунистов выкалывали глаза, выматывали кишки, насиловали женщин, убивали беззащитных старух за то, что их сыновья были коммунистами.

Пролетарский суд вынес вполне правдивый приговор: шесть чело­век из комсостава приговорены к расстрелу, восемь человек — на разные сроки принудительных работ, остальные осуждены условно и некото­рые к штрафу.

На суд явился лишь 31 человек. Многие из подсудимых по вине по­литбюро (так назывались тогда уездные ЧК. — А. П.) скрылись. К розы­ску их приняты меры».

Участник судебного разбирательства Пунтус (в 1921 году он стал председателем Березовского райисполкома) со ссылками на «факты, оглашенные на судебном заседании» написал брошюру «Безумству храб­рых поем мы песнь». В ней приведены примеры героизма коммунистов и комсомольцев и зверств повстанцев.

Однако в деле, ранее недоступном для исследователей, бой в Ошворе представлен, по показаниям участников, как рядовое, обыденное событие. Его трудно назвать боем: обоз с охранением был брошен его командирами Сиротой, Хорохориным и Сосуновым. Повстанцы при со­действии зырян ликвидировали караул и перебили утомленных дли­тельным переходом по весеннему бездорожью беженцев.

Иосиф Молоков: «Был мобилизован в селе Филинском и, кроме Ошворского боя, нигде не участвовал. В Березове был выбран команди­ром отряда и отправлен с ним в Обдорск. По прибытии в Обдорск нам приказали отправиться за Урал в погоню за коммунистами...»

Варлаам Сосунов: «В Обдорске я был переведен в 7-ю роту, с кото­рой поехал догонять отступающих коммунистов. За Уралом, в Архан­гельской губернии, Печорском уезде, Петрунинской волости, деревне Ошвор, захватили их врасплох и почти всех перебили. Человек 25 взяли в плен, но участия в их расстрелах я не принимал...»

Александр Александров, 26 лет, уроженец Обдорска: «Отступал до дер. Ошвор. Остановились кормить оленей. На третьи сутки приеха­ли рано утром бандиты и напали на сонных. Несколько человек убили и ранили. Остальных взяли в плен. Я убежал, но через 15 верст был пой­ман и отвезен в Ошвор. Там я встретил своих односельчан. Они отнес­лись ко мне недружелюбно, стали меня ругать и угрожать расстрелом. Некоторых пленных расстреляли, а других, в том числе меня, увезли в Обдорск...»

Василий Артеев, 30 лет, зырянин, уроженец Обдорска: «Отступал до дер. Ошвор. Там остановились кормить оленей. Напали бандиты и многих убили. Я убежал, но через три версты меня поймали и при­везли в Ошвор. Там отобрали у меня винтовку и патроны и отдали Гобирахашвили...»

Степанида Широметьева, 43 года, уроженка Тобольска: «Отступа­ла до дер. Ошвор. Там взяли в плен. В избушку зашел Гобирахашвили... стал меня ругать, зачем я бежала, ничего бы тебе не сделали в Обдорске. Взял у меня деньги и разделил их промеж своих бандитов... Меня увез­ли в Обдорск...»

Елизавета Лапотникова, 15 лет, уроженка Обдорска: «Утром в дер. Ошвор приехали бандиты и напали на сонных. Нас увели в избушку, где у бандитов был штаб, раненых заперли, меня оставили прислуживать. Распоряжался Гобирахашвили...»

Дмитрий Лоцев, 17 лет, зырянин, уроженец Обдорска: «Отобра­ли у пленных оружие и вещи. Выводили расстреливать. Видел Гобира­хашвили. Мое мнение: таковой принимал участие во всех гнусных дей­ствиях и расстрелах...»

Николай Александров, 19 лет, зырянин, уроженец Обдорска: «Меня взяли в плен и заперли в избушке. Гобирахашвили распорядился от­править пленных в Обдорск. Проехали с версту и услыхали несколь­ко ружейных выстрелов. Мы остановились. Пришли другие пленные и рассказали, что после нашего отъезда из Ошвора там расстреливали. В Обдорске Гобирахашвили распоряжался о погоне за коммунистами, которые уехали на Маре-Сале».

Герасим Логинов: «В числе раненых был и я. Нас вывели на улицу. Гобирахашвили стал всех переписывать и допрашивать. Через два часа пришли бандиты и увели четырех — ехать в Обдорск. Которые не мог­ли идти, их вынесли, не знаю куда, но лично мое убеждение, что их расстреляли...»

Василий Дыбенко, 17 лет, уроженец Обдорска: «В дер. Ошвор меня присудили к расстрелу. Но меня от расстрела спас Гобирахашвили. В Об­дорске он взял меня на поруки».

Показания других обвиняемых: «...в бою участвовал, но никого не расстреливал».

Показания других свидетелей: «...отступали, остановились в дерев­не Ошвор кормить оленей, напали бандиты, слышали, что расстреляли раненых, но сами расстрелов не видели...» Ни слова о пытках и глумле­ниях над убитыми.

Палачом признан «Сергеев Василий Дмитриевич, 24 лет, происхо­дящий из с. Обдорска Березовского уезда Тобольской губернии, бедняк, рыбак, окончил трехклассную сельскую школу, женат. Арестован 4 ян­варя 1922 года. При обыске у него обнаружено: серые суконные брюки из одеяла, серебряный бруслет (так в деле. — А. П.) с тремя камнями, список бывших красноармейцев в дер. Ошвор; список находится в деле (но там его нет. — А. П.). Обвиняется в бандитизме, в расстрелах комму­нистов, в издевательстве над трупами и ограблении их вещей...»

Доказательства: «...вывел пять коммунистов из избы, потом их ви­дели расстрелянными; ...нас повезли в Обдорск, по пути слышали вы­стрелы, Сергеев догнал, с ним никого не было; набрал у убитых целый мешок вещей...»

В 1919 году Сергеев служил в отряде Туркова, после капитуляции белых в Саранпауле перешел к красным, потом примкнул к повстанцам. Протоколов его допросов в деле нет. Дальнейшая судьба неизвестна.

Не случайно Верховный трибунал ВЦИК указал: «Следствие, про­веденное по делу, недостаточно полное; судом не принято во внимание социальное положение подсудимых».

Тем не менее, по приговору Выездной сессии Тюмгубревтрибунала в г. Березове от 17—19 августа 1922 года, утвержденному Кассационной коллегией Верховного трибунала от 16 сентября 1922 года и выпиской из протокола заседания Президиума ВЦИК от 5 декабря 1922 года, рас­стреляны в ночь с 30 на 31 января 1923 года в окрестностях г. Тобольска осужденные:

Молоков Иосиф Алексеевич,

Ногин Николай Поликарпович,

Корепанов Савелий Данилович,

Сосунов Варлаам Матвеевич,

Левдин Елпидифор Иванович,

Полков Федор Павлович.

Все крестьяне. Все в 1989 году реабилитированы. В деле есть такие заявления приговоренных к расстрелу. Ногин: «Во время моего пре­бывания под стражей в Обдорске тов. Пензин отобрал у меня малицу, кисы, гимнастерку, три пары белья, полотенца, деньги (50 ООО), золо­тые кольца. При отправке в Березов эти вещи мне не вернули». Полков: «16 сентября с.г. взяли мои вещи: кожаную сумку, а в ней гимнастер­ка, портсигар, 3 золотых кольца, 3 золотых пятирублевки, серебря­ные монеты и несколько немецких медалей (я их принес с фронта). Не возвратили...»

За этими заявлениями — протоколы допросов. «Пензин Александр Александрович, 42 года, уроженец Новгородской губернии, член РКП(б) с 5 декабря 1919 года, № п/б 598599, служит в органах ЧК. Никаких ве­щей у Ногина Николая не брал. Его заявление считаю ложным. Ногин был арестован до моего прибытия в Обдорск. При приемке мною Об­дорского арестантского дома и арестованных от командира 232-го стр. полка Баткунова мне никаких вещей не передавали».

«Федоров Порфирий Федорович, 45 лет, уроженец Казанской гу­бернии. 15 июня 1921 года по приезде в Обдорск я был назначен на­чальником арестантского дома. От командира 232-го стр. полка Баткунова я принял 86 арестованных, в том числе Ногина и Полкова. Вещей не принимал...»

При расследовании обстоятельств захвата повстанцами красного обоза в селении Ошвор чекистов интересовало, кому досталось нахо­дившееся в обозной поклаже золото.

Об этом знал только Молоков: «Гобирахашвили был представителем Тобольского штаба Народной армии... Он издавал приказы. Ему все под­чинялись... Знаю, что он увез с собой два ящика с золотом и серебром. Слинкин (командир объединенных повстанческих отрядов в Березов­ском уезде. — А. П.) хотел их взять с собой, но Гобирахашвили не отдал...»

7  апреля 1921 года, через три дня после вступления повстан­цев в Обдорск, были проведены выборы в городской совет, который в воспоминаниях Волкова назван «бандитским». Совет возглавил Кон­стантин Васильевич Дурасов. Он родился в 1896 году в Тобольске, ра­ботал бухгалтером Обдорского районного управления по рыболов­ству (райрыба). В состав совета вошли В.М. Новицкий, П.П. Мамеев, С.А. Протопопов, Т.П. Артеев, К.А. Чупров, Ф.О. Терентьев... К совету «перешла вся полнота гражданской власти». Жертвы красного террора были похоронены. («Тогда, — отметил Волков, — выяснилось, что Груня Седельникова и жена Садовникова, красивая женщина лет сорока, были изнасилованы, а потом зарезаны кинжалом — об этом я слышал от док­тора Богословова»),

В селение Хэ направили указание: «По получении сего срочно созо­вите сход оседлого населения волости и имеющееся налицо кочующее население и выберите волостной совет из трех человек. Кроме того, этим же сходом выберите двух человек представителей от Хэнской во­лости в Обдорский крестьянско-городской совет. При волсовете орга­низуйте милицию. Продовольственное дело передайте кооперативам».

Председателем совета в Хэ стал Садовников, имевший опыт адми­нистративной деятельности: в марте 1917 года избирался в селе Демьянском Тобольского уезда председателем комитета общественной бе­зопасности и волостного правления; в июне 1918 года входил в состав комиссии по расследованию преступлений против личной неприкос­новенности граждан и казенного имущества, совершенных членами ис­полкома Тобольского совета.

Метеоролог Сухих, который был выслан в Обдорск из Польши в 1914 году по подозрению в шпионаже в пользу Австро-Венгрии, возглавил у повстанцев контрразведку. «Глубоко штатский человек по ан­кетным данным, он вдруг обнаружил таланты и знания в кавалерии, в стрелковом деле и в других военных вопросах, вплоть до умения де­шифровать секретную переписку. Кроме того, наперечет знал всех жи­телей Обдорска, их родственные связи и политические симпатии...» Волков отметил: «По его приказам трупы двенадцати расстрелянных родственников эвакуированных из Обдорска коммунистов бросали в за­ливчик в устье реки Шайтанки».

После захвата красного обоза в селении Ошвор Гобирахашвили воз­вратился в Обдорск и организовал погоню за отрядами, отступившими в Маре-Сале. Повстанцы, среди которых были братья Каневы-Нерьяки, уже добрались на оленях до заимки Седельникова на реке Щучьей, но, узнав о продвижении красного экспедиционного отряда на пароходах из Тобольска на север и падении Самарово, повернули обратно. «Благо­даря этому обстоятельству, — считает Волков, — наш лагерь в Маре-Сале с его беспечными и трусливыми руководителями был спасен от немину­емого и полного уничтожения».

Ошворские события всколыхнули весь Печорский уезд. В Усть-Цильме возник подпольный штаб подготовки антибольшевистского восста­ния на Печоре. В этот штаб входили ответственные работники уездисполкома и военкомата. Началось Усинское волнение (на реке Усе, где растянулись эвакуированные транспорты с беженцами из Обдорска). Повстанцы стали нападать на обозы и захватывать их.

30 апреля 1921 года в селении Ниедзьель отряд Меркурия Рочева (кличка Исак Меркуш) встретил Туркеля, заместителя начальника обдорской эвакуации Сироты. По одним сведениям, Туркель с небольшим конвоем в пять красноармейцев пробирался в Усть-Цильму, где уже на­ходился его начальник Сирота. По показаниям Протасовой-Сосуновой, Сирота, бросив обоз, благополучно добрался до Усть-Цильмы, где мест­ные власти отобрали у него пушнину и ценности. Не дождавшись свое­го заместителя, он скрылся в неизвестном направлении.

По воспоминаниям Волкова, «Туркель погиб, рискнув поехать в ка­кую-то командировку без охраны в сопровождении только своей мо­лодой подруги Марии Мещеряковой. Дорогой они встретили конный разъезд бандитов. Туркеля убили выстрелом в спину, а Мещерякову увезли в свое логово. Она освободилась через месяц, когда в погоню за бандитами в деревню прибыл один из наших зауральских отрядов». Волков считал, что «маршрут Туркеля выдал перебежавший к бандитам некий Голошубин, кандидат в партию, прибывший в Обдорск в декабре 1920 года из Тобольска вместе с Протасовым. Он стал в райкоме партии техническим секретарем, а потом попал в один из наших отступивших за Урал коммунистических отрядов».

Кроме Туркеля повстанцы убили в деревне Ниедзьель начальника архангельского продотряда Власия Виноградова. Его продотряд дейст­вовал в Верхнеусинском районе Коми края, занимаясь реквизицией мяса и рыбы у населения. По показаниям продотрядовца Ивана Гичева (спасая свою жизнь, он вступил в отряд Меркурия Рочева), повстанцы захватили все имущество «экспедиции Туркеля» (так Гичев называл обоз Туркеля), как-то: «золото в бочках (количество не указано), серебро, тка­ни, шелка и другие всевозможные товары (какие, не указано)».

3 мая 1921 года в Ниедзьель прибыл поручик Алексей Рочев, воз­главлявший повстанческое движение в Печорском уезде (получившее впоследствии известность как «рочевщина»).

Считается, что имущество продотряда Виноградова и ценности, ко­торые вез Туркель, были разграблены. В середине мая 1921 года Рочев занял Колву и намеревался идти на Усть-Цильму; его отряд насчитывал около двухсот человек. Контролируя часть Усинского района, печор­ские повстанцы установили связь с Ляпино и Обдорском.

В Печорском уезде было объявлено осадное положение. 29 мая 1921 года газета «Красная Печора» признала: «...в нескольких селениях по реке Усе бандитами захвачены местные кооперативы и склады, рас­хищено продовольствие, затрудняется наш план весенней доставки час­ти ляпинского и Обдорского хлеба через Урал».

Для подавления «рочевщины» были направлены красноармей­ские части и чекистские оперативно-боевые группы из Архангельска и Чердыни. Заговорщики в Усть-Цильме были арестованы. 6 июня 1921 года красные каратели захватили Ляпино, где им сдались около двухсот повстанцев.

Отряды Хорохорина и Сосунова также приняли участие в пресле­довании рочевцев по реке Усе. По словам Волкова, «особенно активно действовал чекист Сосунов. Он носился на пароходике “Межень”, во­оруженном двумя пулеметами Кольта, по Усе и ее притокам, безжалост­но уничтожая повстанцев, которые прозвали его “красным карателем”. Сосунов искал одурачивших его Сироту и Туркеля и пропавшее из эваку­ационных обозов золото».

29 июня 1921 года Сосунов настиг отряд Рочева у деревни Калякурья. Участник этого боя А. И. Семяшкин вспоминал: «Раздается команда занять места на носу судна. Зашевелились пулеметчики, по бортам... раз­местились бойцы с винтовками. Занималось утро. Над лесом повисло солнце, в воздухе чувствовалась утренняя прохлада. Бандиты, видать, только встали, тревоги не чувствовалось. Некоторые в нижнем белье играли в городки, другие занимались утренним туалетом. Как толь­ко пароход повернул к берегу, сразу же ударили наши пулеметы. Сре­ди бандитов началась паника. Многие устремились к лесу, а небольшая группа с винтовками наперевес побежала к воде и стала отстреливаться. С приближением парохода выстрелы стали стихать. Было много убитых и раненых». Рочеву удалось скрыться. Здесь Сосунов поймал Голошубина, от которого узнал, что золото из обоза, захваченного повстанцами в Ошворе, Гобирахашвили увез в Обдорск. Расстреляв предателя, Со­сунов с отрядом в тридцать человек поспешил в Обдорск. Хорохорин с сургутско-березовским отрядом вышел через Саранпауль на Сосьву, а затем пароходом из Березова отправился в Сургут.

Для подавления крестьянских восстаний, бушевавших в России в 1921 году, большевики широко применяли так называемые оператив­но-боевые легендированные группы. Войсковые и чекистские отряды, выдавая себя за мятежников, встречались с действительными повстан­цами и вероломно по условному сигналу открывали огонь на поражение.

Классическим примером такой операции является внедрение ка­валерийской бригады Котовского, выступавшего под видом донского атамана Фролова, в «партизанскую армию» Матюхина на мятежной Тамбовщине. В художественном фильме «Котовский» есть эффектный эпизод: бритоголовый лжеатаман выхватывает наган и с криком: «Коме­дия окончена! Я — Котовский!» — всаживает несколько пуль в сидящего за столом напротив главаря повстанцев.

Но в «комарином царстве» Тобольского Севера пехоту и кавалерию не используешь. И тогда карательные отряды посадили на пароходы. Сибирское бюро ЦК РКП(б) еще 28 февраля 1921 года, рассмотрев во­прос «О мерах обороны Сибири от кулацких восстаний...», рекомендо­вало Сибревкому и помглавкому по Сибири «выделить для этих целей... 4 парохода: два по Иртышу, один по Оби и один по Енисею военного образца, покрытых броней и вооруженных орудиями».

В марте началось наступление частей Красной армии на захвачен­ный повстанцами Тобольск: 8 апреля они оставили город и отступили на север — в Самарово и Березово.

Как только вскрылись ото льда Иртыш и Обь, из Тобольска на па­роходах «Мария», «Волна» и «Сергий» отправилась под видом повстан­ческой флотилии секретная экспедиция. Ее возглавил Арсений Нико­лаевич Баткунов. Год рождения — 1894-й. Уроженец деревни Самсоново Духовщинского уезда Смоленской губернии. Работал на заводе, а в янва­ре 1915 года отправлен на войну с немцами, был ранен. В 1917 году ко­мандовал отрядом Красной гвардии на Украине, дослужился до коман­дира 232-го полка 26-й Златоустовской стрелковой дивизии. Участвовал в боях против колчаковцев и в борьбе с бандитизмом на Алтае.

В Самарово поверили «неожиданной подмоге». А почему нет: там знали о восстании моряков в Кронштадте. Команды судов на сибир­ских реках также часто меняли своих хозяев.

«Волна» причалила к берегу, и начались переговоры со штабом отступившей на север Тобольской народной армии. А дальше по сце­нарию: неожиданная стрельба в упор — и трупы в воду. Остальных обе­зоруженных повстанцев расстреляли уже на пароходах по пути к кондинской пристани.

Историк из Омска Бударин указал, что экспедиция Баткунова про­шла Самарово 17 апреля 1921 года: «В деревянном домике телефонного пункта при впадении речки Максимовки в Иртыш захватили главарей тобольских мятежников. В перестрелке были убиты командующий То­больской народной армией Желтовский и полковник Сватош, бывший адъютант генерала Гайды...»

Другие исследователи считают, что Самарово занял отряд Лопаре­ва. Называют разные даты: 9, 10, 11 мая. Обстоятельства формирова­ния этого отряда пока неясны. Архивист Гамбаров ссылается на записку члена президиума Тюменского губкома РКП (б) А. В. Семакова на имя секретаря губкома: «Товарищ Агеев! На Дальний Север едут тт. Лопарев и Никифоров для организации сил по подавлению восстания. Они ста­рые партизаны, за которых я ручаюсь головой, несмотря на то, что они беспартийные. Снабди их, нажав на все кнопки и все средства, чтобы дать им отряд красноармейцев и как можно больше оружия и патронов, которые они увезут на Север...»

Историк из Нижневартовска Цысь утверждает, что отряд Лопаре­ва «был сформирован в Тюмени 18 марта 1921 года. Получив винтов­ки, пулемет и 10 тысяч патронов, 19 марта в 20 часов красноармейцы выступили в направлении Туринска. Перед Лопаревым была поставлена задача добраться по Шаимскому тракту до деревни Красноленинской, расположенной на Оби ниже села Самарова. Тем самым отряд оказывал­ся в тылу березовской, ляпинской, обдорской и сургутской группировок повстанцев. После окончания распутицы требовалось наступать на Ели­зарово и Самарово, захватить штабы повстанцев и держаться до подхо­да частей Красной армии».

Закрепившись в д. Лорбат к северу от Самарово, Лопарев повторил свой маршрут разведки по поручению Лепехина в конце 1919 года, толь­ко в этот раз наоборот — с запада на северо-восток.

Дождавшись прохода через Самарово по Иртышу и Оби пароходов с экспедицией Баткунова, Лопарев появился в селе. Единственный со­хранившийся в архиве Ханты-Мансийского автономного округа при­каз Лопарева гласит: «Приказом командующего Тобсевгруппой тов. Самохвалова от 17.07.21 г. я назначен начальником боевого участка Де­мьянское — Березов — Сургутский уезд... Приказываю при волревкомах из компартии, милиции, надежных людей организовывать отряды мест­ного назначения под руководством ответственных работников партии и военспецов. О числе и вооружении к 24 часам мне донести. Предлагаю последний раз предупредить население, что за укрывательство банди­тов мною будут приниматься самые строгие меры вплоть до расстрелов на месте и выжигания целых сел. Комсевотряда П. Лопарев».

В статье «Ледоход», опубликованной 29 августа 1972 года в окруж­ной газете «За коммунизм», пожелавший остаться неизвестным автор исправил в приказе Лопарева дату его назначения военным начальни­ком территории на 17 мая 1921 года. Поэтому и стал Платон Ильич глав­ным освободителем края от мятежников.

В июле 1921 года восстание на Обском Севере было подавлено. Гро­зить запуганному населению «расстрелами на месте и выжиганием це­лых сел» не требовало уже большой смелости.

В действительности экспедиционный отряд Баткунова, легендированный под повстанческий, захватил все пристани на Оби без бое­столкновений. Назначенный военным комиссаром отряда младший брат Клавдии Петровны Дорониной Иона вспоминал: «Нам дали вин­товой пароход “Сергий”. Мы забронировали мешками с песком борты и рубку, установили два пулемета: один — на носу, другой на корме, под­няли на мачте бело-зеленый флаг Народной армии и поплыли на се­вер. На морской шхуне “Мария” за нами следовали основные силы — 232-й стрелковый полк под командованием Баткунова. “Мария” была вооружена двумя орудиями... До Обдорска свыше 1500 километров по Иртышу и Оби “Волна” и “Сергий” шли впереди. Много населенных пунктов по пути было освобождено нами от мятежников, которые... сда­вались без боя или разбегались по тайге»[40].

Взять хитростью Обдорск не удалось. Красный десант тормозило мед­ленное движение ледохода — пароходы на двое суток задерживались в Му­жах, а затем, показавшись у Обдорска, из-за льда не смогли войти в реку Полуй. За это время повстанцы раскрыли обман и основательно укрепи­лись: на берегу между речкой Шайтанкой и пристанью вырыли окопы.

«Волна» несколько раз входила в устье Полуя, но всякий раз ее встречали с берега огнем. Наконец 2 июня, когда льды из Полуя скати­лись в Обь, показалась у Ангальского мыса «Мария». За ней «Сергий» с металлическим лихтером на буксирах. С пароходов ударили пулеметы и винтовки.

Баткунов приказал бить из пушек по пристани и городу: ориен­тирами для наводчиков служили каменные церковь, клуб и школа. Их крыши пробили снаряды. Обский Север впервые услыхал артилле­рийскую пальбу.

По свидетельству очевидца, дикая паника овладела населением Обдорска: «Все, кто имел ноги и мог двигаться, бросились кто куда — за Шайтанку в лес, на берег в лодки, вверх берегом Полуя. Видя это, и защитники Ангальского мыса бросили окопы и тоже пустились в бес­порядочное бегство».

В оперативной сводке штаба Северной Тобольской группы по со­стоянию на 16 часов 31 мая 1921 года значится: «Северное направление. Город Обдорск 26 мая сего года после ожесточенного непродолжитель­ного боя частями десантного отряда под общим командованием компол­ка 232 взят. Подробности боя таковы: 26 мая в 20 часов десантный отряд находился в 5 верстах от Обдорска и вследствие громадного затора льда дальнейшее продвижение пришлось приостановить. Только на рассве­те 26 мая шхуна “Мария” направилась к г. Обдорску, где была встречена сильным ружейным огнем бандитов, засевших в хорошо оборудованных на берегу реки окопах.

Открытый ружейный и артиллерийский огонь со шхуны “Мария” навел панику, и бандиты, не выдержав огня, оставляя на пути убитых и раненых, бросились бежать. С нашей стороны потерь нет.

Внезапность появления красных частей навела панику и на населе­ние города, в котором почти все мужское население бежало в тундру. Бандитский отряд под командованием Слинкина численностью до двух­сот человек, вооруженных трехлинейными винтовками и берданами, рассеялся по тундре...

При занятии города Обдорска взяты богатые трофеи: бандитские продовольственные склады, хозяйственные части бандитских отрядов, а также склады пушнины, которые берутся на учет. Захвачен пароход “Тобольск” и две баржи, которые срочно ремонтируются. Восстановле­ние органов Советской власти замедляется в связи с отсутствием поли­тических и технических сил»[41]

Но у Тобольска не было связи с Баткуновым. Отчет командира экс­педиционного отряда об очищении прибрежной полосы Оби от мятеж­ников доставил из Обдорска в Тобольск пароход «Пермяк», следовавший за десантной флотилией. Поэтому в составленной задним числом опе­ративной сводке Северной Тобольской группы появилось расхождение с действительной датой оставления повстанцами Обдорска — 2 июня.

Когда пароходы пристали к берегу, встречать их вышли двое. Од­ним, по воспоминаниям Волкова, был завдетдомом, беспартийный учи­тель. С ним — «вдова и мать расстрелянных нами в качестве заложников Чечурова и его сына. В ее доме когда-то жил Протасов. Теперь там раз­местились Баткунов и штаб полка».

16 июня 1921 года в Обдорске была восстановлена радиостанция. «Спрятанное бандитами оборудование отряд Тушкина нашел в лесу на берегу Полуя верстах в 90 выше Обдорска. Ящики были аккуратно сложены штабелем, прикрыты древесной корой и пихтовыми ветками. Все оказалось в полной исправности».

Волков удивлен: «Безо всякой пощады проливать кровь своих ближних... А вот уничтожить эти мертвые блестящие штуки не подня­лись руки. Чего проще было разбить все это вдребезги, утопить в глу­бинах бесчисленных окрестных водоемов или сжечь, облив бензином. Может быть, кто-то рассчитывал заработать себе этим пощаду и право на жизнь?»

Волков жаловался в Тюмень: «...Обдорск занят десантом, приехав­шим на пароходе “Мария”, город обстреливался артиллерией. Бандиты около четырехсот бежали вверх по Полую. Обдорские главари скрылись на низ. Десант не принимает никаких мер по поимке бандитов, благода­ря чему мелкие банды скрываются в районах Питляра, Кушевата, по ре­кам Сосьве и Конде. В низовьях Оби прячутся тридцать хорошо воору­женных бандитов, в том числе Нерьяки, Гобирахашвили, Ванька Панда, Фурлет Ванька, Садовников, Сухи, Кондаков, Дурасов...»

По словам Волкова, «Баткунов не проявлял особого рвения в вылав­ливании разбежавшихся по лесам повстанцев. С пленными бандитами он обращался с большим великодушием, считая, что карательные функ­ции не входят в его компетенцию. Очистив прибрежные населенные пункты на Оби без особых усилий и почти без потерь, он считал свою задачу выполненной.

— Не мое дело, — говорил он, — гоняться за ними по лесам: пусть этим занимается чека. Люди сами вернутся, когда жрать будет нечего».

Волков признал: «Баткунов отчасти оказался прав. Бежавшее из Об­дорска население начало понемногу возвращаться. Вести, что в Обдорске никого не расстреливают, а распускают по домам или отправляют на работы, действовали отрезвляюще. В начале июля вернулись учи­теля Новицкий и Протопопов с женами. С ними человек 20 “интелли­генции”, замаравшие себя участием в работе бандитского горсовета. Все черные от грязи и дыма, исхудавшие, с провалившимися глазами и осипшими голосами».

В сентябре 1921 года сдались Гобирахашвили и Дурасов. Кроме об­стоятельств расправы с сопровождением обоза в селении Ошвор, след­ствие интересовалось у пленных и судьбой захваченного там золота. В дополнение к протоколу допроса Гобирахашвили указал: «При отсту­плении из Обдорска мною действительно были погружены два боль­ших ящика и три маленьких. Откуда они поступили, я не знаю, наклад­ных на них не было. Что в них содержалось, я не знаю. По их тяжести можно предположить, что в них было золото. Продовольствие и эти ящики были отправлены в местность Мака Юган, куда наши войска отступили. Когда мы дошли до Мака Югана, то переночевали там две ночи, потом увидели пароход и отошли верст двенадцать в гору. Посла­ли людей за оставшимися лодками. Про ящики ничего больше сказать не могу...»

В деле есть показания 30-летнего Самуила Афанасьевича Протопо­пова из села Сухоруково Березовского уезда: «Я действительно отступал из Обдорска вместе с Гобирахашвили до Мака Югана, а потом в гору, но ящиков при нас уже не было. Ящики были оставлены у инородцев в чумах. Гобирахашвили с нами пробыл только сутки, а потом отделился и уехал обратно к инородцам к чумам. Больше я его не видел. Я сам ушел к заведению Плотникова в Аксарке. Оттуда на лодке ушел в Обдорск и явился к властям».

Кто был неискренним? Гобирахашвили? Протопопов? А может, до­прашивавший их 20-летний чекист Пантя — Пантелеймон Васильевич Рябков, уроженец Тобольска, работавший до службы в ЧК на кожевен­ном заводе, имевший «домашнее образование» и входивший, по свиде­тельству Волкова, в близкое окружение Протасова и Данилова во время их «медового месяца» в Маре-Сале?

17 декабря 1921 года Рябков составил заключительный акт по след­ственному делу № 16 на Гобирахашвили Георгия Зааловича, происходя­щего из города Гори Тифлисской губернии, проживавшего в Обдорске Березовского уезда Тюменской губернии, имущественное положение — бедняк, крестьянин, семья — 4 человека от 15 до 3 лет, грузин, окончил четырехклассное духовное училище, содержится под стражей с 26 сен­тября 1921 года в Обдорском арестантском доме. «Обвиняется в инициаторстве, в активном участии с бандитами в расстрелах коммуни­стов. Виновным себя не признал...» Доказательств его вины у Рябкова не было.

И тем не менее он заключил: «Передавая дело вместе с арестованным Гобирахашвили на определение коллегии Губчека, полагаю, что к Гобирахашвили как к отъявленному бандиту, увлекшему жизни коммунистов в целях антигосударственного замысла (так в тексте заключения. — А. П.), следовало бы применить высшую меру наказания — расстрел». Заключе­ние утвердил начальник Обдорского политбюро Пензин.

1 февраля 1922 года к чекистам обратились «зав. Обдорской расчет­ной кассой Черемных Д.С., зав. Обдорским управлением по рыболов­ству Филиппов И. Ф., зав. Обдорским коммунальным отделом Дьячков Ефим. Все трое — коммунисты». «Для пользы дела и соблюдения интере­сов государства, — писали они, — для ведения дел Обдорской расчетной кассы, во избежание закрытия последней, за неимением подходящих работников и согласно телеграммы завгубфинотдела (прилагаем), хода­тайствуем перед Обдорским политбюро об освобождении тов. Гобира­хашвили под нашу личную ответственность и поручительство».

Не освободили. Держали в тюрьме. Последний лист в деле № 16 — записка врача Березовской советской больницы (подпись неразборчи­ва): «В Березовское политбюро. Довожу до Вашего сведения, что при­сланный на излечение арестованный Гобирахашвили умер 4 апреля 1922 года от сыпного тифа».

Так в очередной раз оборвалась золотая ниточка.

Но в то же время участились вылазки в тундру обдорских чекистов во главе с Пензиным, который своими губернскими начальниками ха­рактеризовался «слабым работником, но исполнительным, по образу жизни — скромным». Они искали золото. В этих вылазках Пензин об­морозил ноги. Его отправили в Тобольск в больницу, где ампутировали фаланги пальцев. Но началась гангрена, и в июне 1922 года главный че­кист Ямала умер.

Итоги классовой борьбы на Обском Севере подвела тюменская га­зета «Трудовой набат» 26 октября 1922 года в статье «Ликвидация бан­дитизма на Севере»: «Несколько человек скрывавшихся в тундре банди­тов угнали 3700 голов оленей из советских стад у верховья реки Щучьей. За ними была послана погоня из Березова и Обдорска. Бандиты были настигнуты около Байдарацкой губы. Был открыт огонь. Бандиты выш­ли из чума, залегли за яром озера и стали отстреливаться. Брошенной в них бомбой один из бандитов был убит, двое сражены пулями. Один из бандитов скрылся и один утонул в озере.

Один из убитых по найденным документам оказался офицером Ки­селевым и двое бывшими народоармейцами из Тобольска — Садовниковым и Сухих. Захвачено 5 винтовок-трехлинеек, одна японка, один наган и один смит-вессон, свыше 250 патронов к этим оружиям. Оле­ней захвачено около тысячи голов, остальные, по-видимому, растеряны по тундре...»


Приложение № 4
Письма из прошлого

Тобольск, 25 мая - 7 июня 1918 года

...Давно никаких слухов о Вас не знаю ни я, ни Пепька, дорогие и хорошие наши друзья. Живы ли Вы, вот первая мысль ежеднев­но о Вас, так как в нашем «социалистическом» государстве в настоя­щее время нельзя ручаться и за один час, что не будешь на штык или под пулей.

Только что прочли телеграмму об аресте Вас и Иванцова, сейчас же ринулись к Пузыреву в надежде найти там Ивана Афанасьевича, но, увы, его и след простыл, а г. Пузырев обещал нам дать сведения о Вас какие получит, но до сих пор ничего не слышим, а часто заходить и беспоко­ить как-то неудобно все-таки, так как нам не привился еще дух современ­ных «социалистов».

Иллюзии разлетаются, а факты остаются, да еще какие факты, ко­торые несмываемым позором запятнали нашу милую родину. Боже, ка­кой кошмар, поистине кошмар, творящий ужасную историю. Вот вам и бескровная революция, так сами нальем реки крови братоубийствен­ной бессмысленной бойней, продолжая разрушать все, что попадается под руку кровожадного инстинкта.

Вот и наша поездка повидаться с Вами — остается только несбы­точной мечтой. Во-первых, не знаем о Вас ничего, а во-вторых, проезд к Вам теперь так дорог, что нам, оказывается, не по карману подобная роскошь, приблизительно, говорят, нужно на поездку около 400 рублей. То ли дело, как теперь у «товарищей» хорошо, не то что у «буржуев». Вздумал бы что-либо предпринять, да только думой и ограничишься, а уж в дело-то воплотить немыслимо.

Это письмо посылаю Вам со своими хорошими приятелями Вар­варой Васильевной и Павлом Михайловичем Гилевым (первую из них Вы в прошлом году видели у нас, а супруг ее в то время был на войне), они служат на пароходе «Храбрый» и направляются в Обдорск, вот мы и просим, чтобы они обязательно Вас разыскали там и привезли о Вас весточку, а остальные посудинки, в том числе и наш бочонок, попросим увезти Садовникова. Если все будет благополучно, то ведь посуда-то Вам там нужна будет.

Не одну тысячу раз слали мы ныне Вам спасибо за рыбу, прокор­мили Вы нас, здесь теперь очень худо в отношении продовольствия, ну да все же, думаю, лучше, чем в других местах. Если сумею достать хоть на одну лепешку масла, то пришлю, но при написании этого письма еще не знаю, найду ли чего, т. к. все по карточкам, да и то не всегда.

Как поживают Ваши дети Маруся и Костинька, тоже, бедняжки, на­берутся страху, не дай Бог.

К нам в Тобольск вчера из Томска пришли два парохода с крас­ногвардейцами «для борьбы с контрреволюцией», говорят, что пройдут в Омск, так как у нас «делов не предвидится». Привет наш передайте Иванцову и напишите — как его благополучие.

Ну, будьте здоровы. Что надо, то доскажут Вам наши други верные. П. М. и В. В. Гилевы — люди вполне честные и надежные.

Крепко целуем Вас, Ваши Сер. и Петр Деминовы

Обдорск

Георгию Зааловичу и Анастасии Егорьевне Гобирахашвили Дом Ивана Афанасьевича Рочева-Моторова

Примечание: Это письмо изъято у Гобирахашвили Г. 3. при аресте в сентябре 1921 года в Обдорске и приобщено к его следственному делу.

Уполномоченный ГО ГПУ по Березовскому уезду


Начотдела ГПУ

Препровождаю письмо, написанное женой сотрудника губотдела 1'ПУ т. Гультяева, дочерью расстрелянного кулака с. Обдорска Карпо­ва. В прошлом году по моему прибытию в Обдорск Гультяев был врид уполн. ГПУ. Я останавливался у него на квартире, и мое внимание было следующее: тов. Гультяеву чрезвычайно опасно иметь жену — дочь рас­стрелянного кулака и кроме того жить у тещи, которая не расстреляна лишь «по недоразумению» или было слишком занято время у соответ­ствующих органов тогда. Гультяев мною был откомандирован немедлен­но в распоряжение губотдела ГПУ.

23 мая 1923 г. Ворончихин

Приложение: письмо.

...6 февраля 1921 г. вдруг утром в 12 часов пошли аресты. Арестовали в с. Обдорске 19 человек, все буржуазный класс, в том числе Броничиха. Папа, П. Васильич Ерлыков, Пузырев, П. К. Попов, А. С. Протопо­пов не были арестованы до осадного положения или, точнее сказать, до Варфоломеевской ночи. Арестованные были 2 Нижегородцева, Броничиха, А. Е. Козлов...

Миша Тележкин, М. Ф. Слободчиков, батюшка и много, много — они оказались как заложники. Как их посадили, так в Обдорске было объ­явлено военное положение. Стали жить в страхе. Потом и в Березове, и в Сургуте, и в Самаровском то 10 человек расстреляют, то одиннад­цать, а в Обдорске все еще никого. Мы думаем, что слава Богу, может, по­сидят они, да их и выпустят. Но не тут-то было. Они сидели три недели, а в одну прекрасную ночь на 3 марта их расстреляли.

Когда узнали, что 11 человек расстреляны и снова аресты, то народ собрался и давай бунт устраивать. Убили Глазкова и Королева, да двух ранили — Осипа Протопопова да Колосова.

Других заложников расстреляли 8 и 10 марта. 17 марта были рас­стреляны наш дорогой папочка и Ерлыков, Груша Седельникова, Шура и Таничка Карпова — всего 218 человек. И нам бы не миновать такой участи, да Бог помог.

Они еще хотели расстрелять 83 человека, как вдруг приехала ихняя разведка и говорит, что видели сейчас шесть лыжников с той стороны. Они в кою пору собрались и бежать. Вот благодаря чему мы и остались живы.

...Всех убиенных вытащили из-подо льда и будем хоронить.

Примечание: Гультяев Михаил Алексеевич родился в 1904 году в Бе­резове, окончил там высшее начальное училище, в ноябре-декабре 1919 года был в Отряде северной экспедиции, потом работал в Обдор­ске телеграфистом, с июня 1921 года в органах ГПУ. Дальнейшая судьба неизвестна.


В Тюменскую Губчека

Тюменского районного комитета

Всероссийского союза рабочих

водного транспорта

Препровождая при сем акт о вмешательстве вашего агента в дело управления судном «Пермяк», каковое явление противоречит всем из­данным на сей предмет приказам и постановлениям Центра, а посему Райкомвод просит указать товарищам, находящимся на реках Оби, То­боле, Иртыше, Туре и Тавде, о недопустимости в будущем подобных яв­лений, а тов. Сосунову сделайте соответствующее внушение.


Акт

1921 г. сентября 6 дня, местность Вандияские острова

Я, нижеподписавшийся командир парохода «Пермяк» Шалгин, со­ставил настоящий акт в присутствии подписавшихся лиц о следующем: 14 часов, придя пароходом «Пермяк» к Вандияским островам с двумя груженными и к тому же водотечными баржами №651 и 516, а также имея на борту парохода пассажиров, при сильном северо-восточном ве­тре, разведшем большой вал в р. Большой Оби, опасаясь аварий баржей на валу, вынужден был остановиться за пароходским островом для от­стоя каравана. Ветер с прежней силой продолжал дуть всю ночь, а также следующий день.

6 сентября в 10 часов едущий пассажиром член политического Об­дорского бюро т. Сосунов стал требовать от меня, чтобы я отправил­ся в Обдорск. На мои ему разъяснения, что выполнить это при такой погоде я не в силе, он заявил, что применением оружия заставит меня выполнить его желание. Принимая во внимание свою беззащитность от произвола т. Сосунова, я отправился в рейс. Дойдя до нижнего кон­ца пароходского острова, пароход начало валом бросать, а баржи бить одна в другую. У баржи № 651 начало отворачивать левый борт, в силу чего я немедленно вынужден был вернуться обратно на остров на якор­ную стоянку. При дальнейшем объяснении по происшедшему т. Сосунов грозил выбросить меня за борт и вообще применить ко мне какие-то ре­прессивные меры. Руководствуясь приказом по Сибирскому округу пу­тей сообщения за № 179 о невмешательстве посторонних лиц в управле­ние судами, поступок Сосунова усматривается полным самоуправством как сознательного, ответственного политического работника и произ­волом, а угрозы его применить оружие с выбрасыванием за борт — демо­рализацией команды, убивающей всякую энергию к делу, и нарушением всей планомерности транспорта. В чем и удостоверяется.

Резолюция: Обдорск, начполитбюро Пензину. За вмешательство в дела администрации парохода «Пермяк» и незаконное предъявление требований приказываю арестовать сотрудника Сосунова на 14 суток с исполнением им служебных обязанностей. Исполнение донести. Начадминоргчасти Тюмгубчека Бобров. 1 ноября 1921 года.


Председателю Тюменского

губисполкома тов. Макарову

Начальник Обдорского политбюро телеграммой № 69 донес, что со­трудник такового т. Сосунов якобы заручился какими-то личными Ва­шими распоряжениями и в данное время без предупреждения оставил службу в политбюро и перешел куда-то в другое учреждение. Т. Сосунов до сего времени состоит в списках Губчека и числится сотрудником Об­дорского политбюро.

Просьба сообщить, действительно ли Вы давали какие-либо рас­поряжения т. Сосунову об оставлении службы в политбюро и перехода в другое учреждение.

Считаясь с полным отсутствием работников в ЧК, а в особенности в Обдорском политбюро, Губчека не может дать соглашение о переходе в другое учреждение т. Сосунова.

Предгубчека Студитов. 31.10.1921 г.

Резолюция:

Никаких официальных согласий не давал. Макаров. 11.11.1921


Анкета

сотрудников Тюменск. Губ. Чрезв. Комиссии по борьбе с контр­революцией, спекуляцией и преступлениями по должности

1)  Место службы: Обдорское политическое бюро.

2)  Фамилия: Сосунов. Имя: Павел.

3)  Занимаемая должность: замзавполитбюро.

4)  Время вступления в члены РКП и № партийного билета: марта 1918 г., билет № 600865.

5)  Время поступления в Чека (или Политбюро): 20 октября 1920 г.

6)  Образование (указать: высшее, среднее, начальное, домашнее): среднее.

7)  Владеет ли иностранными языками: нет.

8)  Возраст: 30 лет.

9)  Национальность: русский.

10)  Основная профессия (столяр, слесарь и др.): канцелярский труд.

11)  Род занятий до поступления в Чека: то же что и в п. 10 в совучреждениях.

12)  Место рождения: с. Юровское Тобольского уезда Тобольской губернии.

13)  Сословие: гражданин.

14)  Семейное положение: мать, жена и двое детей.

15)  Имущественное положение: пролетарий.

16)  Работал ли раньше в Чека, если да, то когда и в какой долж­ности: июль-август 1920 г. в Березовском политбюро, на должности уполномоченного.

17)  Место прежней службы перед поступлением в Чека: народный следователь 2 уч. Березовского уезда в с. Обдорском.

18)  Какое участие принимал в Февр. рев.: никакого в силу прожива­ния на Севере.

19)  Какое участие принимал в Октябр. рев.: никакого в силу прожи­вания на Севере.

20)  Не служил ли, не работал ли у Колчака и где: нет.

21)  Служил ли на военной службе до Февр. револ., в какой должно­сти и где: 18 месяцев, в Забайкалье, писарем, в штабе дивизии.

22)  Имеет ли оружие, и какое: смит-вессон.

23)  Подвергался ли репрессиям: 19 мес. 28 дней колчаковской тюрь­мы и высылка на русско-китайскую границу.

Непосредственный начальник (с указанием должности): завполитбюро Глазков.


Отрывок из стихотворения Максимилиана Волошина «Гражданская война»

...Одни возносят на плакатах
Свой бред о буржуазном зле,
О светлых пролетариатах,
Мещанском рае на земле...
В других весь цвет, вся гниль империй,
Все золото, весь тлен идей,
Блеск всех великих фетишей
И всех научных суеверий...
В тех и в других война вдохнула
Гнев, жадность, мрачный хмель разгула,
А вслед героям и вождям
Крадется хищник стаей жадной,
Чтоб мощь России неоглядной
Размыкать и продать врагам...
И там и здесь между рядами
Звучит один и тот же глас:
«Кто не за нас — тот против нас.
Нет безразличных: правда с нами».
А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.
1919



ГЛАВАV

Романтическая охота на золото и бриллианты, меняя формы, про­должалась годами. С лихими погонями по сибирским просторам. С пе­рестрелками на заброшенных таежных заимках и прикладных жертвен­ных местах северных народностей. С арестами от Москвы до Обдорска. С орденами Красного Знамени и пулями в затылок. Тысячи секретных папок, розыскных ориентировок, агентурных разработок, проектов и отчетов. Пыточные подвалы и безымянные могилы. Чекистские спецпайки и лагерная баланда. Даже за случайное прикосновение к тай­нам сокрытия ценностей Сибирского белого движения десяткам людей пришлось расплатиться жизнью.


В полосе отчуждения
Штабс-капитан Киселев, комендант белого Тобольска, не случайно появился в селении Хэ, где чудом уцелевшие натуралист Садовников и ме­теоролог Сухих возглавляли повстанческий совет и народную милицию.

Спрятав ценности Сибирского белого движения в лабиринте реч­ных притоков Ваха и оставив присматривать за ними «большого уряд­ника» из Сургута Волкова, Киселев через Нарым добрался до Томска и доложил генералу Пепеляеву о непредвиденных трудностях на эваку­ационном пути.

16 декабря 1919 года они в эшелоне выехали из Томска в Мариинск, а затем в походном порядке с авангардом в восемьсот человек прикрыли отступление белых войск. После Красноярска Пепеляев заболел тифом, и Киселев со штабс-капитаном Аняповым, поручиками Малышевым и Мальцевым доставили генерала в теплушке чешских войск в Верхнеудинск, а затем уехали с ним в Харбин. Там находились жена Пепеляева Нина Ивановна и семилетний сын Всеволод.

Характеризуя обстановку в среде белой эмиграции в Маньчжурии, Пепеляев писал:

«Разгром белых армий выбросил в полосу отчуждения Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД) первую волну беженцев. Здесь были бросившие свои имения помещики из Казани, Самары, Уфы, буржуазия Урала и Сибири, железнодорожники Златоустовской и Пермской дорог, сибирские, уральские и оренбургские казаки, зажиточные крестьяне с Волги и Камы, десятки тысяч солдат. Все они спешили как-то устро­иться, приспособиться к новым условиям, жадно ловили слухи с роди­ны, верили, что их пребывание здесь — временное и скоро возвращение в брошенные города и села. Жизнь в Харбине кипела. Знакомства завя­зывались легко и быстро. Сходились в столовых Союза городов, в деше­вых трактирах и чайных, а то и просто на улицах.

Тоска и разочарование в прежних идеалах прошли. Со мной в Мань­чжурию пришли офицеры и солдаты, за которых, кроме меня, никто не хотел беспокоиться... Тогда я организовал артели плотников, грузчи­ков, извозчиков. Для взаимопомощи создал Воинский союз, председа­телем которого выдвинули генерала Вишневского, бывшего командира 2-го корпуса моей армии.

...Япония, зорко следившая за политической жизнью в Харбине, от­метила создание Воинского союза как организации, способной продол­жать борьбу с большевиками. Не случайно от японского правительства через бывшего министра иностранных дел Сибирского правительства И. А. Михайлова мы получили 10 тысяч иен.

...1921 год активизировал русскую эмиграцию. Постоянные сооб­щения белогвардейских газет о голоде в России, о жутких репрессиях и крестьянских восстаниях будоражили беженцев. Созывались совеща­ния и съезды. Создавались и распадались политические блоки, каби­неты и правительства. Спорили за министерские портфели. Подсчи­тывали иностранные деньги и российские штыки. На политическом горизонте вновь замаячили представители зарубежных посольств, кон­сульств и миссий. Особую активность развели японцы. Они сколотили широкий антибольшевистский блок: харбинское и беженское купече­ство, сибирско-уральское общество мукомольцев, политические груп­пировки газет “Свет”, “Русский голос”, “Заря”, кооперативов, земский и городской союз... Споры шли из-за атамана Семенова: японцы не хо­тели с ним расставаться, а эмигранты, даже не социалистической ори­ентации, не хотели с ним знаться.

Еще зимой 1921 года в Харбине появился Сазонов, видный эсер, ли­дер сибирских предпринимателей. Он организовал Сибирский комитет, политической платформой которого стало возрождение Сибирской автономной республики. Предполагалось: использовать восстание кре­стьянства в Сибири для воссоздания сибирской армии, которая сверг­нет Советскую власть, а созванная Сибирская Дума установит новую буржуазно-демократическую форму правления с восстановлением част­ной собственности на землю и средства производства.

Базой для формирования этой армии и стал мой Воинский союз».

Тогда же во Владивостоке в правительстве братьев Меркуловых появился промышленник П.А. Куликовский, возглавлявший коопера­тивное объединение «Холобос». Действуя от имени предпринимателей Якутии, Куликовский получил от Приморского правительства полномо­чия управляющего Якутской областью.

Куликовский, Сазонов и их сподвижники Головачев, Попов и Ники­форов на конспиративной встрече во Владивостоке, предъявив Пепеляеву протокол заседания нельканских купцов о «страданиях населения Якутии от коммунистов», предложили генералу организовать военную экспедицию для помощи восставшему якутскому народу.

«...Руководство Сибирского комитета, — вспоминал Пепеляев, — обещало выделить для финансирования “экспедиции” 500 тысяч рублей золотом из колчаковских запасов, переправленных в Японию. Однако я получил лишь 60 тысяч, а также тысячу винтовок и 100 тысяч патро­нов. В конце августа я сформировал Сибирскую добровольческую дру­жину численностью 750 штыков с 2 пулеметами и на двух пароходах от­правился в якутский поселок Аян...»

Японцы знали о спрятанных в тайге Среднего Приобья ценностях Сибирского белого движения, поэтому сократили финансирование се­верного десанта Пепеляева, указав ему на собственные, но пока недо­ступные средства.

Заняв у Приморского правительства братьев Меркуловых недо­стающую для формирования дружины часть денег, генерал отправил штабс-капитана Киселева через Якутию и Енисейскую губернию к ме­стам сокрытия вывезенных из Тобольска сокровищ.

Секретная экспедиция Киселева совпала с рождением 5 апреля 1921 года в семье Пепеляевых второго сына, которого окрестили Лав­ром (в память о генерале Л. Г. Корнилове, организаторе и командующем белогвардейской Добровольческой армией).

Штаб дружины составили сподвижники Пепеляева по борьбе про­тив красных в Сибири: полковники Шнаперман, Леонов, Иванов и дру­гие находившиеся в Харбине офицеры — 120 добровольцев. Формиро­вание десанта завершилось во Владивостоке. При этом не обошлось без происшествий: часть добровольцев пьянствовала и устраивала скан­далы со стрельбой. Жесткими мерами наладили дисциплину. Приняли несколько воззваний. Первым стало обращение об условиях приема в Сибирскую добровольческую дружину. Его дословное содержание та­ково: «Я поступил добровольно, по своему желанию, меня никто не за­ставлял. Иду вместе с другими любящими свой край добровольцами освобождать народ от большевиков. Буду помогать населению — рус­ским, якутам, тунгусам — выгнать большевиков и устроить для народа свободную мирную жизнь и порядок, какой захочет сам народ. Я должен быть честным, храбрым, выносливым, никого не обижать, не грабить, не насильничать, не убивать того, кто добровольно сдаст оружие, чтобы видел народ, что мы защитники его, а не грабители. Должен знать в лицо своих начальников, исполнять их приказания скоро и честно, как на гла­зах, так и за глазами; с другими добровольцами должен жить дружно, по­могать им во всем, выручать из беды, не бросать в бою. Исполняя службу добровольно, должен быть всегда готов перенести всякие лишения, бо­лезни, раны и самую смерть стойко и безропотно».

В другом документе под названием «Задачи и цели Сибирской добровольческой дружины» отмечалось: «Мы, войско Сибирской добровольческой дружины, идем помочь нашим братьям в Сибири освободиться от гнета коммунистической диктатуры. Ни власти, ни гла­венства мы не ищем, мы верим в народ, верим, что в процессе борьбы найдутся силы, которые организуют истинно народную власть и на­ладят жизнь и хозяйство в освобожденных районах. На наших знаме­нах один лозунг: “Свободная, мирная жизнь всех граждан, управляе­мых властью, ими самими выбранной”. Не ненависть, не месть несем мы, а свободу, прощение взаимных обид и мирную жизнь. Довольно классовой борьбы, интересы каждого класса должны прежде всего подчиняться интересам народа и Родины. Довольно диктатур — крас­ной и белой, которым принесены в жертву десятки тысяч жизней народных. Мы знаем, какие ужасные кошмары переживает Сибирь под властью красной диктатуры. Цветущий, богатый край превращен в пустыню. Далек и труден наш путь. Непреклонной верой в торже­ство правды во имя счастья народного смело пойдем мы в этот путь. С Богом, братья!»

Требует пояснения место десантирования дружины Пепеляева. После Февральской революции 1917 года власть в Охотском уезде ме­нялась несколько раз. Вначале старый его начальник стал комиссаром. В феврале 1918 года из Хабаровска поступило указание об организации советской власти. В Охотский совет избрали двух рабочих, двух казаков, якута и эвенка. Этот совет ничем себя не проявил, за исключением рек­визиции товаров у одного местного богача. В январе 1919 года в Охотск пришла шхуна «Михаил» с отрядом полковника Широких. Он объявил себя уполномоченным по охране государственного порядка, забрал все имевшееся в поселке золото и уехал, а вернувшись в сентябре, назначил представителем гражданской власти инженера Молчанова (красные расстреляли его в 1920 году).

14 декабря 1919 года оставленные полковником Широких в Охотске солдаты взбунтовались. Переворот носил явно анархистский характер. Бунтовщики безо всяких оснований расстреляли девятнадцать человек.

С открытием навигации 1920 года в Охотск на пароходе «Астра­хань» прибыл уполномоченный Приморского правительства Сентяпов. В ноябре того же года там была создана большевистская организация.

14 апреля 1921 года Якутский областной комитет РКП(б) приказал арестовать Сентяпова, но тот скрылся и сформировал партизанский от­ряд, к которому примкнули бывшие колчаковские офицеры из 1-й Си­бирской армии Пепеляева. Среди них главную роль играл корнет Коро­бейников, который и осуществил переброску штабс-капитана Киселева на Ямал.

В октябре 1921 года на охотский рейд прибыли пароходы «Киши­нев» и «Свирь». С них высадился отряд полковника Бочкарева. Красные, около 120 человек, отступили к Якутску, но в пути почти все погибли от голода и холода. Обосновавшиеся в Охотске бочкаревцы бесчинство­вали и грабили местное население, три четверти которого составляли эвенки и якуты.

Хотя экспедиция Пепеляева готовилась с мерами предосторожно­сти, органы госполитохраны, находившиеся под контролем ВЧКТПУ, узнали о белом десанте.

30 августа 1922 года, когда пароходы Пепеляева взяли курс на Аян, в ГПО ДВР поступило агентурное донесение: «Удалось выяснить, что как Семенов, так и Пепеляев рассчитывают в ближайшем будущем на­чать активную борьбу с большевиками. Пепеляев приступил к органи­зации во Владивостоке 1-го Сибирского стрелкового полка. Полк фор­мируется из верных Пепеляеву сибиряков. Действовать будет не здесь, а в Сибири, где, по сведениям Пепеляева, имя его пользуется популяр­ностью. Предполагается, что полк отправится в Сибирь северным пу­тем, т.е. через Охотск и Якутский район на Иркутск, Томск, Обдорск...»

6 сентября дружина прибыла в Аян. Вместе с офицерами находи­лись сибирские областники Куликовский, Попов, Борисов. На собрании общественности Аянской области Пепеляев отметил, что его дружина появилась здесь по приглашению населения с целью помочь освободить­ся от власти большевиков. Было решено, что «высшая законодательная власть останется у Якутского областного народного управления, выбран­ного всем народом, а исполнительная власть передается Куликовскому».

После собрания Пепеляев принял корнета Коробейникова, кото­рый доложил о секретном маршруте штабс-капитана Киселева на Ямал и передал сведения о расположении сил красных в селе Нелькан: до трехсот красноармейцев при пяти пулеметах и двух орудиях.

14 сентября дружина в составе 480 штыков выступила на Нелькан. Но застать красных врасплох не удалось. Предупрежденные перебежав­шими к ним поручиком Наха и унтер-офицером Плотниковым, они ушли из села на барже и катере по реке Май, не приняв бой.

Пепеляев возвратился в Аян, куда 5 ноября на очередном пароходе прибыл генерал Вишневский со 180 хорошо вооруженными доброволь­цами. Генерал Ракитин с группой офицеров разоружили в Охотске раз­ложившихся бочкаревцев и создали боеспособный гарнизон. Удалось наладить снабжение поселков продовольствием. В Нелькане съезд тун­гусов поддержал дружину и пожертвовал ей триста оленей.

Но создать свой «золотой запас» из сокрытых в Среднем Приобье и на Обском Севере ценностей Сибирского белого движения Пепеляев не смог. Даже не дождался вестей о судьбе сокровищ, спрятанных в та­ежных урманах и горных распадках Приполярного Урала. При возвра­щении из ямальской тундры в Якутию его порученец Киселев вместе с Садовниковым и Сухих напоролись на чекистскую засаду и погибли.

В то же время Совет народных комиссаров Якутской Автономной Со­циалистической Республики принял декларацию об установлении в крае советской власти. Большевистские газеты представили Пепеляева и его соратников отъявленными разбойниками и кровожадными палачами.

Пепеляев отправил в Якутск письмо, в котором предлагал мир пу­тем созыва Учредительного собрания. В начале января 1923 года дру­жина в составе 590 бойцов выступила из Нелькана. Генерал Ракитин со 120 дружинниками двинулся из Охотска в направлении села Чуранга. Все силы собрались на реке Алдан. Алданский съезд якутов заявил о под­держке дружины.

5 февраля авангард дружины под командованием полковника Рейнгардта — 130 пеших бойцов и 110 конников — атаковал слободу Амга. Белые одержали победу: им досталось 10 пулеметов и 130 винтовок.

13 февраля отряд генерала Вишневского в 175 человек вступил в бой у деревни Сасыл-Сысы. Красные при 380 штыках и 8 пулеметах отбили атаку: дружинники потеряли 13 человек убитыми и 29 ранеными.

Через три дня, подтянув дополнительные силы (всего 350 бойцов и 4 пулемета), белые, которых вел сам Пепеляев, захватили этот опор­ный пункт противника, но штурм укреплений из замороженного коро­вьего навоза обошелся дружине большими потерями.

2 марта генерал получил от Вишневского донесение о поражении отряда в слободе Амга — пригороде Якутска. Захватить столицу края не удалось, а поход к Томску по зимней тайге или к Обдорску по безжиз­ненной тундре означал гибель. И политическая обстановка в России из­менилась: еще 25 октября 1922 года красные вступили во Владивосток — в России закончилась Гражданская война.

Позднее Пепеляев так оправдывал свою военную неудачу: «В Яку­тии я нашел совсем иную обстановку, чем ту, о которой мне говорили руководители Сибирского комитета. Повстанцы были разбиты, и вме­сто 12-тысячной армии остался отряд в 250 штыков, деморализованный и почти безоружный... Якуты помогали только транспортом и доволь­ствием, сами в боевых действиях старались не участвовать».

На военном совете в деревне Усть-Лыба генерал заявил, что имею­щимися силами Якутию от красных не освободить, и предложил прекра­тить военные действия. Первыми покинули дружину якуты и бывшие красноармейцы. С остатками отрядов Пепеляев отступил в Нелькан. 8 апреля там собрался второй съезд, в котором, кроме тунгусов, участво­вали жители Аяна, Салдана, Чумикана. Их лидеры Карамин и Нестеров ратовали за продолжение борьбы с советской властью, но генерал не из­менил своего решения.

14 апреля дружина выступила из Нелькана в Аян, куда прибыла по­сле 250-километрового перехода 1 мая. К тому времени в ней насчитыва­лось до 550 человек. Решили строить морские кунгасы и плыть до Амура и дальше в Китай. Стали валить лес, создали мастерские и кузницы.

Но советское правительство не могло примириться с тем, что на окраине России существует вооруженное формирование белогвардей­цев. В апреле 1923 года из Владивостока в Охотск на пароходах «Инди­гирка» и «Севастополь» отправилась красная экспедиция под командо­ванием Вострецова.

Степан Сергеевич Вострецов родился в 1883 году в селе Казанцево Бирского уезда Уфимской губернии в семье деревенского писаря. Был кузнецом — высокий рост, недюжинная сила. Участвовал в Первой ми­ровой войне, был трижды ранен, столько же раз награжден Георгиев­скими крестами. В боях с колчаковцами и поляками получил два ордена Красного Знамени (первый — за Челябинск, второй — за Минск) и заслу­жил репутацию «мастера внезапного удара».

Высадившись с батальоном и четырьмя орудиями в тридцати кило­метрах от Охотска, он лихой атакой захватил в поселке дружинников ге­нерала Ракитина, от которых получил сведения об обороне Аяна. Оста­вив пароходы в Алдомской губе (в шестидесяти верстах к северу от Аяна), отряд Вострецова в четыреста человек скрытно в ночь с 17 на 18 июня подобрался к Аяну. У Пепеляева было 350 штыков при 10 пулеметах; мно­гие дружинники еще не оправились от ран, другие находились в тайге на охоте и рыбалке.

Под покровом ночи красные окружили землянки и единственный в поселке каменный дом, в котором размещался штаб Пепеляева. Кто-то из белых обнаружил опасность, и ночную тишину нарушили выстрелы. Поняв, что далее скрываться бессмысленно, Вострецов направил к про­тивнику парламентера — захваченного в Охотске полковника Варгасова. Пепеляев скомандовал: «Братья, сложите оружие, я решил не сопро­тивляться». В комнату вошел Вострецов, дружески пожал руку генералу и заявил: «Даю вам честное слово, что вы останетесь живы, вас не рас­стреляют, а вашу дальнейшую участь решит рабоче-крестьянский суд».

Пепеляев написал обращение к остаткам своей дружины. В нем под­черкивалось: «Мы не совершали грабежей, мародерства не было, плен­ных отпускали, поэтому никто не будет расстрелян». Адъютант генерала поручик Мальцев и один из красноармейцев передали это обращение полковникам Сивко и Цевловскому, которые со 160 дружинниками сда­лись красным.

Отказались подчиниться приказу Пепеляева 39 офицеров во главе с полковниками Шнаперманом и Степановым. Возле Чумикана они при­няли бой: Степанов и 16 дружинников погибли, а раненого Шнепермана захватили в плен[42].

30 июня 1923 года Охотско-Аянская экспедиция Вострецова с 450 пленниками возвратилась во Владивосток. Победителя наградили третьим орденом Красного Знамени — немногие красные военачаль­ники могли соперничать с ним по количеству наград (только, разве что Блюхер, Егоров, Котовский, Фабрициус).

Побежденных передали ОГПУ — начались допросы «последнего тигра», так в чекистских оперативных документах называли Пепеляева. Изъятое у него в июне 1923 года в Аяне письмо жене в Харбин приобщи­ли к следственному делу. «...Вот видишь, Ниночка, много, много труда и терпения нужно потратить, чтобы воспитать добровольцев, особенно офицеров. Есть такие, которые пришли просто пограбить, но теперь прониклись моими идеями... У меня почему-то полная вера в успех. Ты за нас не волнуйся, даст Бог, вернемся здоровыми или к нам приедешь в Свободную Сибирь... Молись, Ниночка, родная, чаще ходи в церковь. Не грусти, Нина, люби меня, не забывай, как я люблю и не забываю тебя. Детей береги. Да храни вас Господь. Твой Анатолий»[43].

Степан Сергеевич Вострецов командовал дивизией на Дальнем Востоке. Отличился в 1929 году разгромом китайских милитаристов, пытавшихся установить контроль над КВЖД. Получил еще один орден Красного Знамени и Почетное революционное оружие. Умер на пике своей известности в мае 1932 года в Ростове-на-Дону, будучи команди­ром 9-го корпуса. Все другие красные командиры, воевавшие против Пепеляева в Сибири и Якутии, были расстреляны как «враги народа» в 1937—1938 годах.

Суд над Пепеляевым и его сподвижниками (всего 78 человек) состо­ялся в Чите и длился двадцать дней. Обвинением не предъявлено генера­лу ни одного факта убийств представителей советской власти, расстрела пленных, мародерства, грабежей и других действий, квалифицирующих­ся как уголовные преступления. Уполномоченный Дальневосточного ЦК РКП(б) и Далькрайисполкома по Охотскому уезду В. А. Абрамов писал: «Пепеляев ведет оригинальную для белогвардейского генерала линию широкого демократизма по отношению к населению и гуманного отноше­ния к красным. У населения Пепеляев идет под названием “брата-генерала”, захваченных в плен красноармейцев освобождает под честное слово».

Пепеляеву вменили в вину лишь организацию вооруженного высту­пления против советской власти. Решением суда 26 человек были приго­ворены к расстрелу. По их обращению ВЦИК всех помиловал и заменил смертную казнь десятью годами лишения свободы. Все рядовые участ­ники дружины от уголовной ответственности были освобождены[44].

Вместе с тем в официальном пропагандистском освещении судебно­го процесса и во всех последующих исторических трудах Пепеляев и его соратники по Белому движению в Сибири и экспедиции в Охотский уезд представлены как бандиты, у которых «руки по локоть в крови».

Нельзя не согласиться с мнением сотрудника Управления ФСБ по Ха­баровскому краю А. П. Лавренова, изучившего материалы уголовного дела 1923—1924 годов: «...Пепеляев и его соратники были, наверное, по­следними, кто на романтической идейной основе желал помочь народу, не допустить всевластия большевизма, приведшего страну к трагиче­ским последствиям. По тем жестоким временам Анатолий Николаевич выгодно отличался от военачальников Белого движения, применявших репрессивные меры не только к красным, но и к мирному населению»[45].

После гибели в чекистской засаде порученца генерала Пепеляева штабс-капитана Киселева и примкнувших к нему Садовникова и Сухих обдорские чекисты нашли «свою» часть колчаковского золота. В Мо­скву через Тюмень было отправлено несколько увесистых драгоцен­ных посылок.

Секретное кладоискательство совпало с проводимой в стране кам­панией по изъятию церковных ценностей. Постановлением Президиу­ма ВЦИК от 5 февраля 1922 года предлагалось местным советам «...в ме­сячный срок... изъять из церковных имуществ всех религий по описям и договорам все драгоценные предметы из золота, серебра и камней».

Грабеж церкви объяснили «организацией помощи голодающим По­волжья». Но действительную цель изъятия церковных ценностей рас­крывало секретное письмо В. И. Ленина от 19 марта 1922 года членам Политбюро: «Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько миллионов золотых рублей... Без это­го фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйствен­ное строительство в частности, и никакое отстаивание своей позиции в Генуе в особенности совершенно немыслимо... Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы несколько десятков лет ни о каком со­противлении они не смели и думать».

Шифрованную телеграмму о проведении антицерковной кампании Тюменский губком РКП(б) получил 28 марта 1922 года. В соответствии с ней стали создаваться специальные комиссии. В Березове такая комис­сия была сформирована 13 апреля. В нее кроме секретаря уездного ко­митета партии вошел уполномоченный ГПУ Ворончихин.

До 5 мая, то есть менее чем за месяц, в Березове из двух церквей изъ­яли 9 пудов 35 фунтов 73 золотника серебра. Это составило 1/16 часть всех изъятых в губернии церковных ценностей. К 20 мая березовские власти рапортовали об изъятии более чем 20 пудов ценного металла. Сейчас понятно, что к золотому церковному «лимиту» они приписали вес Обдорского колчаковского клада, в котором было немало предметов церковной утвари.

Но эти ценности не имели отношения к Сибирскому белому дви­жению. Не потому, что среди «золотых и серебряных вещей» не было орденов «Освобождение Сибири» и «Возрождение России». А потому, что клад обдорские чекисты нашли не в предгорьях Полярного Урала, где спрятал его Гобирахашвили, а в селении Хэ.

Этот обман раскрылся только в 1938 году после ареста Филиппо­ва. В своих показаниях он отметил: «...Ворончихин, уполномоченный ГПУ, тщетно стремился разыскать золото и другие ценности... которые, как потом оказалось, были сложены в водосточную трубу, находившую­ся в соляном амбаре богача и белогвардейца П. И. Туркова, расстрелян­ного в 1921 году... Когда в ноябре 1922 года Ворончихин арестовал меня, то одновременно посадил пастухов хэнских: Вавилу Ямзина, Ивана Ка­нева, оленевода Фурлета, Алексея Алексеевича Чупрова и братьев Се­мена и Василия Сверчкова за то, что они нашли клад, спрятанный Тур­ковым, и сдали золото обдорскому уполномоченному ГПУ, а не лично Ворончихину, как он добивался... В Москве арестовали и привезли в Об­дорск П. И. Сосунова... Вот какое дело раздули березовские власти...»

Такой же служебный подлог совершил уполномоченный ГПУ в Сур­гутском уезде Валенто. 22 мая 1921 года бронепароход с десантом 25-го стрелкового полка под командованием Александра Неборака причалил к пристани Сургута. Мятежники оставили город без сопротивления[46].

Из Тюмени чекист Валенто получил грозную телеграмму: «Приказы­ваю первым пароходом выехать в Тюмень. Неисполнение будет рассма­триваться как неподчинение боевому приказу. Предгубчека Студитов».

В губернском центре от Валенто потребовали объяснений: «...где “золотые и серебряные вещи, изъятые им при ликвидации банды началь­ника колчаковской милиции г. Сургута Волкова”?» Валенто доложил Студитову об обмене ценностей на ляпинский хлеб между сургутским и березовским красными уездными начальниками Зыряновым и Сенькиным. Но их уже не было в живых (о гибели Сенькина Валенто не знал).

Предгубчека Студитов был немногословен: «Золото или трибунал!» Валенто возвратился в Сургут и приказал своей жене, служившей пере­писчицей в политбюро (уездной ЧК) составить по дневниковым записям штабс-капитана Киселева, найденным на стоянке Волкова в верховьях реки Вах, описание-ориентировку по розыску орденов «Освобождение Сибири» и «Возрождение России».

Агриппина Ильинична Меньшикова родилась в 1900 году в Сургуте. Отец, происхождением из казаков Ермака, занимался рыболовством. Се­мья была многодетной. Дочь училась в местной церковно-приходской школе, потом работала прислугой у купцов. «...В 1917 году умерли отец и братишка. Осталось нас трое: мать — 57 лет, брат — 12 лет, и я — 17 лет. С 1920 года, когда в Сургут пришли красные, я поступила на службу снача­ла в местный Трамот (транспортно-материальный отдел. — А. П.), затем — в уездный военкомат регистратором, а в январе 1921 года — в Сургутскую уездную ЧК переписчицей и машинисткой...» Тогда же «сошлась с Вален­то: немец, но — начальник!» (старше ее на семь лет).

«...Во время бандитского восстания я вместе с мужем и войсковы­ми частями отступала из Сургута на Нарым и находилась на бандитском фронте, работая в канцелярии при полевом штабе...»

Она отвечала за архив Сургутской ЧК и самый дорогой доку­мент — дневник Киселева. Потом по его записям при свете керосино­вой лампы на пишущей машинке, доставшейся от уездного исправника Пирожникова, напечатала: «Общая форма ордена “Освобождение Си­бири” — сильно стилизованная снежинка. В центре ордена — сибирский герб с присоединенным к нему сверху гербом России. Между концами ордена изображены: вверху кедровые ветки с шишками, а под ними два горностая, в нижней части — головы мамонтов...»

Справившись с заданием мужа и размножив на той же машинке под копирку описание-ориентировку, переписчица ЧК оставила у себя дома дневник белого офицера.

В 1981 году, в бытность моей службы в Сургутском отделе КГБ, ста­рожилы этого города Сергей Назаров и Леонард Кочетков, зная о моем увлечении историей края, рассказали как-то на рыбалке о дневнике бе­логвардейца, сохранившемся у старушки Меньшиковой (матери Агрип­пины Ильиничны?).

Тогда я не придал серьезного значения этой, как мне показалось, ле­генде. А зря! Деревянные дома, в которых жили потомки Меньшиковых, на улице первого сургутского комсомольца ГЦепеткина давно снесли. Остается только гадать, сохранился ли дневник Киселева.

Валенто не хотел рисковать своей жизнью и искать в таежных урма­нах пропавшие сокровища. Служба в ЧК ему наскучила, тянуло домой, в Вену. В декабре 1921 года он подал рапорт начальнику административ­ной части Тюменской Губчека Боброву: «Находясь на службе ЧК с фев­раля месяца 1920 года беспрерывно в отдаленном Сургутском уезде, работающий при таких затруднительных условиях местности, при на­личии не так опытных работников, считаясь с моим ветхим здоровьем (страдаю нервным расстройством), прошу перевести меня в другой уезд или губернию. Я утомлен работой, в течение двух лет не отдыхал и по этой причине прошу перевести меня в Омскую губернию, где мне приходилось скрываться около семи месяцев от колчаковщины».

В переводе из Сургута ему отказали, но вновь напомнили про три­бунал. Тогда Валенто с той же просьбой обратился в июне 1922 года к ответсекретарю губкомитета РКП(б) Зикову. Губернское чекистское начальство рассвирепело: «Не хочет искать золото!»

Последовал приказ от 12 июня 1922 года: «Предлагается вам сдать все дела и должность по Сургутскому ГПУ назначенному на эту долж­ность Королеву Ивану по акту с приложением описей. После сдачи дел немедленно явиться в Тюменский губотдел ГПУ».

После этого приказа — ордер № 379 от 10 ноября 1922 года: «Тов. Валенто уволить со службы в связи с имеющимися на него материалами в преступлении по должности».

Так в истории с пропавшим колчаковским золотом «козлом от­пущения» сделали «красного немца», как звали Роберта Валенто об­ские остяки. Его жену Меньшикову также уволили из органов ГПУ. Она работала в Тюменском окружном отделе народного образования. В анкете 1928 года указала: «...семейное положение: четверо детей (три девочки в возрасте от 2 до б лет и сын 6 месяцев) и еще мать (на моем иждивении)».

Бывший бондарь из деревни Иски Велижанской волости Тюменско­го уезда 28-летний Иван Никифорович Королев, назначенный вместо Валенто уполномоченным губотдела ГПУ по Сургутскому уезду, не в при­мер своему предшественнику, занялся поиском сокровищ.

Изучив документы, захваченные при отступлении повстанцев из Сургута, и опросив амнистированных участников восстания, он раз­работал операцию по захвату одного из членов местного комитета обще­ственной безопасности (орган самоуправления. — А. П.) Андрея Силина. По версии Королева, 30-летний сургутский учитель, хорошо знавший язык, обычаи и нравы коренного населения и географию края, завладел пропавшими ценностями.

«Северного купца», под такой оперативной кличкой в чекистских документах проходил Силин, «поймали 15 февраля 1923 года в лесах у речки Колик-Егана (правильно Колёк-ёган — приток Ваха. — А. П.), что в Ларьякской волости, где он скрывался с мая 1921 года, промышляя охотой и рыбной ловлей».

Изъятые у него золото и деньги Королев, чтобы отвязалось тюмен­ское начальство, представил в рапорте «частью колчаковского клада, отданного Силину ваховскими остяками».

В условиях разгоравшейся междоусобицы между Обдорском, Бере­зовом и Тюменью чекистскому ведомству стало не до розыска ценно­стей Сибирского белого движения.


«Обдорский совнарком»
После подавления восстания в Березовском уезде Протасов-Жиз­нев уехал в Тюмень. «Он находился, — по наблюдениям Волкова, — в явно угнетенном состоянии: бродил по Обдорску с рассеянным видом, ни во что не вникая. Иногда у него проскальзывали фразы вроде “при­шла пора расплачиваться за грехи”. Отношения между нами продолжа­ли оставаться холодными, почти враждебными. Только в день отъезда Александр Васильевич забежал ко мне оживленный, с посветлевшим и потеплевшим лицом:

—  Ну, Ося, давай простимся по-братски! Еду отчитаться за все наши головотяпства. На север не вернусь. И в Тюмени не останусь, если толь­ко не посадят за решетку. Надо бы и тебя выдернуть отсюда.

И повторил им же изобретенную формулу:

—  Нас или расстреляют, или наградят орденами. Середины быть не может...»

Волков заключил: «Никого из нас не осудили и не расстреляли. И награждать нас никто не собирался»[47].

Начальника Обдорской радиостанции Волкова в ноябре 1922 года отправили на остров Диксон. Воспоминания о событиях 1920—1922 го­дов в Обдорске он написал в 1956 году. Они никогда не публиковались по понятным сейчас причинам — слишком откровенен был их автор.

По утверждению Волкова, «...Сосунов с вооруженным отрядом обдорцев, человек 30, возвратился из-за Урала в конце июня или в первых числах июля 1921 года». После ликвидации 29 июня отряда Рочева у де­ревни Калякурья на реке Усе волнения в Печорском уезде считались по­давленными, хотя отдельные банды скрывались в тундре и в предгорьях Полярного Урала до конца 1922 года. По докладам уполномоченных губотдела ГПУ, «каждый оленевод был для них приютом, поэтому долго приходилось их искать». Сам поручик Рочев был выдан собственными дружками в сентябре 1921 года и без суда расстрелян в Усть-Усе (заодно расстреляли и дружков). «Тогда, — вспоминал Волков, — безвестные трупы никто не считал».

Несмотря на возражения губернского чекистского руководства, Сосунов оставил службу в Обдорской ЧК (политбюро) и перешел в местное отделение треста «Областьрыба». Надо отдать ему должное: он хорошо знал край и пользовался большой популярностью у корен­ного населения.

В феврале 1922 года его старанием был созван в Обдорске съезд ва­тажных старшин. Ненецкие и хантыйские вожди настойчиво требова­ли местного самоуправления в области хозяйственной, политической и культурной жизни. Съезд уполномочил Сосунова довести эти требова­ния до правительства и снабдил его соответствующей доверенностью, скрепленной тамгами В. Тайшина и Н. Вануйто.

В Москве Сосунов заручился поддержкой заведующего отделом на­циональных меньшинств Наркомата по делам национальностей Плича, а тот обратился с запиской к заместителю наркома Карклину (наркомом был Сталин). В ней Плич в энергичных выражениях обосновал необхо­димость принятия срочных мер по охране народов Севера, положение которых после революции «невероятно ухудшилось». 13 марта 1922 года в Наркомнаце был создан подотдел во главе с Сосуновым по управлению и охране туземных племен Севера.

По воспоминаниям Волкова, «Тюменская губерния, потрясенная повстанческим движением, не справлялась какое-то время с руковод­ством отдаленной периферией. В Обдорске мы почти не ощущали этого руководства. До половины лета 1921 года власть принадлежала воен­ным. Но в середине августа, когда на Севере только разгорелась страд­ная пора навигации, десантный отряд Баткунова погрузился на свой пароход и окончательно покинул Обский Север. Мы вновь остались изолированными ото всех не меньше, чем в дни войны с бандитами...»

Этой оторванностью от Тюмени воспользовался Сосунов. Он стал готовить конференцию представителей северных этносов. Предполага­лось создать ее в Москве и пригласить в столицу делегатов Березовского, Сургутского, Тобольского уездов Тюменской губернии, Нарымского уезда Томской, Туруханского уезда Енисейской и Печорского уезда Архангель­ской губерний. По норме представительства: один делегат от двух тысяч туземных жителей. Финансирование конференции Сосунов взял на себя, однако скрыть от своих бывших коллег-чекистов найденный в Хэ клад ему не удалось. Поэтому из-за недостатка средств конференцию провели 24—29 июля 1922 года в селе Самаровском Тобольского уезда, ограничив­шись представительством только трех уездов Тюменской губернии.

В своих выступлениях делегаты (пятнадцать — с правом решающе­го голоса и три работника местных хозяйственных организаций и ад­министраций с правом совещательного голоса) описали крайний упа­док северного хозяйства, обнищание северян по причине ограбления сонмищем разного рода заготовительных организаций и частных пред­принимателей. Отмечалась неэффективность работы советов: «Все ме­роприятия центральной власти, — говорил делегат Березовского уезда Г. И. Артеев, — проводятся на местах, не отступая от буквы закона, не со­образуя их ни с местными условиями, ни с интересами населения... Ра­боты соваппаратов состоят в постоянных попытках, обычно безуспеш­ных, прямолинейно, слово в слово, применять к тундре декреты центра, рассчитанные на более культурных народов и местностей Республики, имеющих определенные культурные формы хозяйства, но никак для са­моедов и остяков, и в результатах — горы переписки, масса ненужного труда и ничтожные результаты».

Конференция постановила ходатайствовать перед правительством РСФСР о том, чтобы признать за туземным населением Полярного Се­вера право выделения в административную единицу на началах вос­становления национального аппарата в масштабе краевого исполко­ма, подведомственного Тюменскому губисполкому, под руководством и наблюдением Народного комиссариата по делам национальностей. Делегаты просили Наркомнац разработать положение по администра­тивному управлению северными народами и их хозяйственному стро­ительству, «...согласованное с бытовыми особенностями края, для чего привлечь научные и практические силы».

В области судопроизводства конференция высказалась за широкое участие аборигенов в работе народных судов и ведение судебного процес­са на национальных наречиях или, в крайнем случае, с переводом на эти наречия. С учетом своеобразия национальных традиций и всего уклада жизни должна быть построена система образования и здравоохранения.

Иными словами, Самаровская конференция видела решение про­блем северных этносов в предоставлении им административно-хозяй­ственной и культурно-национальной автономии в пределах Березовско­го, Сургутского и северной части Тобольского уездов, объединенных в единый округ, административно входящий в Тюменскую губернию[48].

Достаточно скромная программа северных преобразований пере­пугала Тюмень. Уже через два дня после конференции в Самарово президиум Тюменского губкома РКП(б) в своем постановлении признал выделение Тобольского Севера в автономную «национальную» адми­нистративно-хозяйственную единицу опасным для политического со­стояния края, а саму идею автономии — плодом «домогательства част­ного капитала». Губернский отдел ГПУ начал оперативную разработку Сосунова и его единомышленников, якобы ведущих контрреволюци­онную агитацию за создание и отделение «остяко-зырянской и самоед­ской республик».

Но высказанная Сосуновым идея национальной автономии по­лучила неожиданную поддержку у ряда местных советов. За создание северного округа с центром в селе Самарово голосовали Березовский и Сургутский уездные и Обдорский волостной исполкомы. Свой голос в пользу национального округа подал председатель Тюменского губплана И. Ф. Первухин.

Дискуссия о национальной автономии Тобольского Севера совпала с реализацией нэпа — новой экономической политики. По утверждению Волкова, «...НЭП внедрялся на местах с большим трением. Многие ком­мунисты открыто возмущались лозунгом В. И. Ленина “Учитесь торго­вать” и готовы были скорее расстаться с партбилетом, чем пойти в тор­говые организации...»

Проводниками приватизации северного рыбного хозяйства высту­пили Лопарев и Бублик. «...Они, как представители Тобольского отдела Центросоюза, прибыли в Обдорск для приема дел райрыбы... Однако райком (Сосунов, Волков, Протасова, Филиппов, Гаврюшин, И. Чупров и Тушкин) отказался выполнять приказ Губпродкома и Березовского уездного исполкома о передаче ранее национализированных и ставших государственными пунктов заготовки рыбных промыслов, пушнины и то­варных фондов райрыбы кооперативным организациям. В конфликт вмешался губисполком, поддержавший кооперативы...»

Этот приватизационный процесс сопровождался жалобами в выс­шие хозяйственные, советские, партийные и чекистские инстанции, угрозами, необоснованными арестами, тенденциозными разбиратель­ствами и заказными, но не раскрытыми убийствами — так велика была в то время цена северной рыбы и пушнины.

По мнению Волкова, «Обдорская вольница встретилась с открытой неприязнью многими губернскими начальниками, привыкшими к чи­новничьей почтительности своих аппаратчиков... На всю жизнь запом­нились мне слова председателя Губчека Студитова:

— Вы там, в Обдорске, слишком дружны. Надо послать вам хорошую собаку, чтобы она всех вас перессорила.

Студитов же прозвал нас “Обдорским совнаркомом”. Это прозви­ще закрепилось в губернских кругах и вскоре получило криминаль­ную окраску...

“Собакой раздора” стало для предгубчека и др