КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 614357 томов
Объем библиотеки - 951 Гб.
Всего авторов - 242843
Пользователей - 112735

Впечатления

ведуньяя про Волкова: Девятый для Алисы (Современные любовные романы)

Из последних книг автора эта понравилась в степени "не пожалела, что прочла".
Есть интрига, сюжет, чувства и интересные герои.
Но перечитывать не буду точно

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ведуньяя про Волкова: Я тебя искал (Современная проза)

Честно говоря, жалко было потраченные деньги на эту книгу и "Я тебя нашла".
Вся интрига двух книг слизана из "Ромео и Джульетты", но в слащаво-слюнявом варианте без драмы, трагедии или хоть чего-то реально интересного. Причем первая книга поначалу привлекла, вроде сюжет закрутился, решила купить. Но на бесплатной части закончилось все интересное и началось исключительно выжимание денег из читателей.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ведуньяя про Волкова: Времена года (Современные любовные романы)

Единственная книга из всей серии этих двух авторов (Дульсинея и Тобольцев, Времена года, Я тебя нашла, Я тебя нашел, Синий бант), которая реально зацепила и была интересна. После нее уже пошло слюнявое графоманство, иначе не назовешь

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ведуньяя про Волкова: Синий бант (Современные любовные романы)

Просто набор кусков черновиков, очевидно не вошедших в 2 книги: Дульсинея и Тобольцев и Времена года. И теперь ЭТО называется книгой. И кто-то покупает за большие суммы (серию писали 2 автора, видно нужно было удвоить гонорар).
Причем ни сюжетной линии, ни связи между кусками текста - небольшими сценками из жизни героев указанных двух книг.
Может я что-то не понимаю во взаимоотношениях писателя и читателя?

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Живой: Коловрат: Знамение. Вторжение. Судьба (Альтернативная история)

В 90-е годы много чего писали. Мой прадед, донской казак, воевал в 1 конной армии под руководством Буденного С.М., донского казака. Дед мой воевал в кав. полку 5-го гв. Донского казачего кавалерийского корпуса и дошел до Будапешта.

Рейтинг: +1 ( 2 за, 1 против).
ABell про Криптонов: Ближний Круг (Попаданцы)

Магия? Добавьте -фэнтези.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Дед Марго про Распопов: Время собирать камни (СИ) (Альтернативная история)

Все чудесятее и чудесятее. Чем дальше, тем поселягинестее - примитивнее и завлекательнее

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Финно-угры и балты в эпоху средневековья [Валентин Васильевич Седов] (fb2) читать онлайн


Настройки текста:



Финно-угры и балты в эпоху средневековья

Введение (В.В. Седов)

Обширнейшие пространства лесной зоны Восточной Европы от побережья Балтийского моря на западе до Уральских гор на востоке и далее западносибирские земли, охватывающие бассейн среднего и нижнего течения р. Оби, с глубокой древности заселяли два этноязыковых массива — финно-угры и балты. Они принадлежат к различным, неродственным языковым семьям. Финно-угорские племена и народности вместе с самодийскими составляют уральскую языковую семью. Балты же вместе с родственными по языку и происхождению славянами, германцами, кельтами, италиками, иллирийцами и другими этносами являются индоевропейцами. Описание средневековых древностей финно-угорских и балтских племен вместе в настоящем томе обусловлено исключительно географическими соображениями — они были давними соседями и находились в самых тесных контактах.

Балтские племена в средние века заселяли области юго-восточной Прибалтики, примерно от Калининградского полуострова до Рижского залива, включая значительные части бассейнов Немана и Западной Двины. Более северные и северо-восточные территории от побережья Балтики и Ботнического залива до нижнего и среднего течения Оби включительно принадлежали различным финно-угорским племенам.

И европейская и азиатская части территории расселения средневековых финно-угорских и балтских племен характеризуются равнинностью. В Европе — это северные части Русской равнины, в Азии — Западносибирская низменность. Уральские горы разграничивают эти земли. В отдельных местах Русской равнины наблюдаются конечно-моренные возвышенности, чередующиеся с песчаными или болотистыми низинами и озерами. Таковы Прибалтийская возвышенность, сглаженная водораздельная возвышенность между бассейнами Волги и Северной Двины. На северо-востоке Европы находятся Вятский и Верхне-Камский тектонические валы.

Наиболее крупными реками севера Русской равнины являются Неман и Западная Двина, принадлежащие к бассейну Балтийского моря, Северная Двина, образующаяся из рек Сухоны и Юга и впадающая в Белое море. Финно-угорский ареал захватывает значительную часть Волжского бассейна, в том числе Прикамье целиком. Крупнейшей рекой азиатской части этого ареала является Обь.

Почвы региона — подзолистые и дерново-подзолистые. Первые формируются под хвойными «северотаежными» и «среднетаежными» лесами с моховым напочвенным покрытием и занимают весь север Русской равнины и бассейн среднего и отчасти нижнего течения Оби. Эти малоплодородные почвы часто перемежаются с массивами болот и заболоченных почв.

Дерново-подзолистые почвы свойственны зоне хвойных лесов, чередующихся со смешанными лесами. Здесь обычен травяной напочвенный покров. Такие почвы и леса, также местами заболоченные, свойственны обширным пространствам северной половины Русской равнины.

К началу средневековья финно-угры в языковом и культурном отношениях были дифференцированы на множество племен и племенных группировок. Древние племена, говорившие на едином финно-угорском языке-основе в период своей общности, жили несколько тысячелетий назад, в эпоху камня. Вопрос о том, где, когда и в каких конкретных условиях сложилась финно-угорская общность, активно обсуждается в научной литературе как среди языковедов (Castren М.А., 1857; Кёппен Ф.П., 1886; Setälä Е.N., 1926, s. 120–189; 1932; Toivonen J.N., 1953, s. 3-41; Itkonen Е., 1950, s. 2-24; 1969, s. 303–306; Hajdu Р., 1969; 1975; Казанцев Д.Е., 1979), так и археологов (Aspelin J.R., 1875; Ailio J., 1922; Tallgren А.М., 1924; Третьяков П.Н., 1966, с. 14–62; Халиков А.Х., 1967, с. 9–36; Бадер О.Н., 1972, с. 10–31; Laslo D., 1960, s. 416–419; Ласло Д., 1971, с. 7–9). Большинство исследователей склоняются к мысли о формировании финно-угорской языковой общности в Волго-Камье с прилегающими областями Среднего Приуралья.

Общими для всех финно-угорских языков в настоящее время являются унаследованные от прафинно-угорского языка-основы некоторые элементы спряжения, склонения и словообразования, а также несколько сотен общих лексем. Расселение финно-угорских племен на обширнейшей территории и взаимодействие их с различными племенами иных языковых семей привело к дифференциации финно-угров. Финно-угорские языки и диалекты далеко разошлись друг от друга как по грамматическому строю, так и по составу лексики и фонетическим особенностям.

К глубокой древности относится отделение восточной ветви финно-угров, легшей в основу угорских языков и племен. В дальнейшем от остального массива прафинского языка отделилась сначала пермская группировка (пракамско-финские племена) и позднее дифференцировались еще две группировки — прибалтийско-финская и поволжско-финская. Общая схема эволюции финно-угорского этноса (Языки народов, 1966; Основы финно-угорского языкознания, 1974, с. 18–54) дается ниже.



Отдельные главы первой части настоящей книги посвящены основным этноязыковым группировкам финно-угров — прибалтийско-финской, поволжско-финской, камско-финской (или пермско-финской), обско-угорской и венгерской. В средневековье эти крупные финно-угорские группировки уже не были едиными, а состояли из нескольких различных в культурном отношении племенных образований (карта 1), на основе которых формировались ранние народности.


Карта 1. Финно-угры и балты в раннем средневековье (цифры на карте).

1 — памятники кинтусовского типа; 2 — юдинская культура; 3 — памятники петрогромского типа; 4 — памятники молчановского типа; 5 — памятники макушинского типа; 6 — бакальская культура; 7 — усть-ишимская культура; 8 — потчевашская культура; 9 — памятники Томско-Нарымского междуречья X–XIII вв.

1 — балты; 2 — финноязычные племена; 3 — угорские племена; 4 — славяне; 5 — болгары.


При характеристике прибалтийско-финских племен и народностей за пределами исследования остались древности финнов-суоми (летописные сумь и емь), поскольку они проживают вне пределов СССР. По этой же причине не рассматриваются венгерские археологические материалы Среднего Подунавья. В разделе «Венгры» речь идет о древностях второй половины I тысячелетия н. э. Восточной Европы, связанных с проживанием здесь древних венгров и их продвижением в Паннонию. Западносибирские древности угорских племен анализируются вместе с самодийскими. Это обусловлено тем, что при современном состоянии археологических знаний этническая атрибуция культур и древностей во многих местах дискуссионна.

В основе настоящей работы лежат материалы археологии. Данные других наук — лингвистики, истории, антропологии, топонимики и этнографии — привлекаются как вспомогательные источники для более полного понимания тех или иных историко-культурных или этнических вопросов.

Начало научной систематизации средневековых археологических материалов по финно-угроведению было положено прекрасным изданием «Атлас финно-угорских древностей» финского ученого И.Р. Аспелина (Aspelin J.R., 1877; 1878; 1880; 1884). Этот труд не потерял своего научного значения и поныне, им постоянно пользуются исследователи финно-угроведы.

Последние десятилетия XIX в. и особенно XX столетие характеризуются бурным накоплением археологических материалов на всей территории расселения финно-угорских племен и народностей. Финно-угорские древности пополнили коллекции множества музеев и научных учреждений. По мере сбора и накопления материалов в научной литературе появлялись их публикации, большое количество исследовательских статей и монографий. Однако все они без исключения охватывали не весь средневековый финно-угорский мир, а его отдельные, более или менее крупные части — отдельные археологические культуры или их группы в пределах какого-либо региона, отдельные племена или их группы в пределах опять-таки сравнительно небольшого региона.

Здесь нет места для характеристики всей этой обширной литературы. Она названа и проанализирована довольно подробно в соответствующих разделах настоящей книги. Можно отметить только, что наиболее значительный вклад в изучение археологии средневековых финно-угров внесли своими трудами А.А. Спицын, А.М. Тальгрен, Х.А. Моора и А.П. Смирнов.

Следует упомянуть здесь сводную работу Л.А. Голубевой, посвященную зооморфным украшениям финно-угров (Голубева Л.А., 1979б). Она дает возможность лучше понять духовный мир средневековых племен. Для познания духовной культуры финно-угорского населения интерес представляют и работы Б.А. Рыбакова (Рыбаков Б.А., 1976, с. 57–63; 1979, с. 7–34).

Плодотворно и многосторонне разрабатывалась проблема контактов финно-угорского этнического массива со славянами. Установлено активное участие финно-угорского субстрата в формировании восточнославянского населения и культуры северо-западных и северо-восточных земель Древней Руси (Седов В.В., 1966б, с. 246–251; 1982, с. 158–196; Рябинин Е.А., 1979, с. 93–102; 1981а).

Большое значение для финно-угорской археологии, в том числе той ее части, которая относится к средневековой поре, имеют международные финно-угорские конгрессы. С ними связаны важные обзоры работ и анализы состояния изученности тех или иных вопросов финно-угроведения (Советское финно-угроведение, 1980а, с. 5–50; 1980б, с. 8–29; 1985, с. 8–59; Седов В.В., 1983, с. 3–11).

Можно упомянуть здесь также целостные монографические исследования по финно-угорским племенам, написанные в последние десятилетия и основанные на материалах лингвистики, этнографии и антропологии, без которых невозможны полнокровные археологические изыскания. Это труд венгерского ученого-языковеда П. Хайду (Hajdu Р., 1975), финского исследователя Т. Вуорела (Vuorela Т., 1964), обобщившего этнографические материалы, и советских антропологов К. Марк (Mark К., 1970) и В.П. Алексеева (Алексеев В.П., 1969, с. 66–161).

В книге «Древние культуры уральских народов» (Ancient Cultures, 1976) дается краткая характеристика материальной и духовной культуры древних финно-угорских племен по данным этнографии, фольклористики и в меньшей степени археологии. Все издание носит популярный характер.

После атласа И.Р. Аспелина настоящая работа является первой попыткой собрать, научно систематизировать и монографически осмыслить все накопленные к настоящему времени археологические материалы VI–XIV вв. по финно-угорским племенам и раннесредневековым народностям.

Вторая часть книги, как уже говорилось, отведена средневековым древностям балтов. Ныне к балтским народностям принадлежат литовцы и латыши. Записан и исследуется языковедами также прусский язык, исчезнувший в результате немецкой колонизации. Самоназвания у рассматриваемой этноязыковой общности нет, этноним балты — неологизм кабинетного происхождения, употребляемый в научной литературе с середины XIX в. и по своему происхождению связанный с Балтийским морем.

В античных и средневековых исторических источниках балты именуются айстами-аестиями (Fraenkel Е., 1950, s. 19–22). Еще П.И. Шафарик показал, что последний этноним относится к балтской этнической общности — так называли германцы своих восточных соседей. Это было признано большинством исследователей. Правда, некоторые ученые (К. Яунюс, К. Буга) предпочитали употреблять вместо этнонима балты их древнее название айсты, что, однако, не было поддержано другими.

Иордан в сочинении «Getika» (середина VI в.) отводит аестиям значительные пространства Восточной Европы. Они жили, с одной стороны, по берегам Балтийского моря, где соседили с видивариями — обитателями низовьев Вислы; с другой стороны — соприкасались с тюркским племенем акациры, обитавшим в бассейне нижнего течения Дона (Иордан, 1960, с. 72, 90; Седов В.В., 1970б, с. 47, 48; 1978, с. 12, 13). В VI в. этноним айстии (остии) фигурирует в англосакском переводе произведения Орозия. Аестиев упоминает также биограф Карла Великого Эйнгарт. Последний раз они называются в сочинении скандинавского путешественника Вольфстана (890 г.), но эти известия не прибавляют нового к локализации айстов Иорданом.

Древнерусские летописи называют отдельные племена балтов — литву, жмудь, летголу, зимиголу, корсь, пруссов, ятвягов и голядь.

Формирование этноязыковой общности балтов лингвисты относят ко II тысячелетию до н. э. (Моора Х.А., 1958, с. 9–33; Седов В.В., 1980, с. 14–21; Mažiulis V., 1970; Zinkevičius Z., 1984).

Судя по материалам современной и исторической диалектологии, уже в конце этого тысячелетия балты дифференцировались на три крупные диалектно-племенные группировки — западную, срединную и днепровскую. К началу средневековья в результате эволюции и членения первой группировки образовались пруссы, ятвяги, галинды, курши, скалвы. К срединной (или летто-литовской) группировке принадлежат средневековые племенные образования — литва, жемайты, аукштайты, латгалы, земгалы и селы (см. схему).



Днепровские балты заселяли области Верхнего Поднепровья со смежными территориями Западно-Двинского и Окского бассейнов (Седов В.В., 1985, с. 20–29). Племенные названия их в основном неизвестны, исключение составляет голядь, упоминаемая русской летописью, а еще раньше Иорданом.

Раннесредневековая история днепровских балтов переплетается с восточнославянской. Племена днепровских балтов в самом начале средневековья представлены археологическими культурами — тушемлинско-банцеровской, колочинской и мощинской. Начиная с VI в. н. э. на их территории фиксируются славянские культурные элементы, свидетельствующие о начале инфильтрации славян. За инфильтрацией последовало расселение славян, значительные массы славянского населения постепенно осваивают земли днепровских балтов. В VIII–IX вв. начинается славянизация местного населения. В результате происходят существенные сдвиги в развитии культуры Верхнего Поднепровья и соседних областей Западно-Двинского и Окского бассейнов. Ассимиляционный процесс продолжался до XII–XIII вв. При этом какое-то время среди основной массы славянского населения сохранялись небольшие островки балтов. Балтский субстрат этого региона оказал воздействие на формирование одной из восточнославянских народностей — белорусов (Седов В.В., 1970б, с. 162–190). Следами проживания днепровских балтов является сравнительно мощный слой гидронимики, выявляемой исследователями на всей территории их проживания (Vasmer М., 1932, s. 637–666; Топоров В.Н., Трубачев О.Н., 1962).

Поскольку начало средневековья в ареале днепровских балтов характеризуется тесным славяно-балтским взаимодействием и славянизацией их, древности Верхнего Поднепровья и смежных областей Западно-Двинского и Окского бассейнов рассмотрены были в томе «Археологии СССР», посвященном восточным славянам (Седов В.В., 1982, с. 29–45).

Каждый из разделов, посвященных отдельным племенным образованиям средневековых балтов, содержит историографический очерк. Здесь необходимо назвать только исследования, охватывающие средневековый балтский мир в целом. Одно из первых обобщений археологического материала юго-восточной Прибалтики принадлежит Ф. Крузе (Kruse F., 1842). Ко второй половине XIX в. принадлежат работы К. Гревингка (Grewingk С., 1865; 1884).

Древности балтов за пределами Прибалтики в то время еще не были выявлены. Введенные в научный оборот памятники днепровских балтов и значительное пополнение средневековых археологических коллекций с территории юго-восточной Прибалтики потребовали прежде всего их научной систематизации по отдельным регионам. Середина и вторая половина XX в. и характеризуются ценными исследованиями по средневековым древностям отдельных более или менее крупных регионов ареала балтского расселения. Среди них наиболее значительными являются «Очерки по археологии Литвы» (Kulikauskas P., Kuliskauskiné R., Tautavičius A., 1961), «Археология Латвии» (Latvijas arheologija, 1974) и «Археологический атлас Литвы» (Atlasas, 1975; 1977; 1978).

Интересным обзором археологии балтов в целом, начиная с глубокой древности, является научно-популярная книга М. Гимбутас (Gimbutas M., 1963). Недавно переработанный и дополненный вариант ее был издан на литовском языке (Gimbutiené M. 1985). Несомненный интерес представляет исследование Р.Я. Денисовой по антропологии балтов (Денисова Р.Я., 1975). Таким образом, настоящая книга является первой попыткой монографического анализа всех средневековых древностей балтских племен.


Часть первая Финно-угры

Глава первая Прибалтийские финны

К прибалтийско-финской этноязыковой группе ныне принадлежат эстонцы, финны (суоми), карелы, ливы, водь, ижорцы и вепсы. Их языки довольно близки между собой и составляют отдельную группу финно-угорской языковой семьи, восходя к существовавшему в древности прибалтийско-финскому языку-основе (Аристе П.А., 1956, с. 5–27).

По древнерусским летописям и материалам археологии выделяются следующие раннесредневековые прибалтийско-финские племенные образования: эсты (в летописях — чудь), заселившие области современной Эстонии; емь (хяме) и сумь (суоми), жившие в южной части Финляндии и составившие основу современной финской народности; корела — в северо-западном Приладожье и на Карельском перешейке; ливы, которым принадлежала Видземе — северо-западная часть современной Латвии, низовья р. Даугавы и северная часть Курземе; водь, обитавшая в северо-западных районах новгородской земли южнее Финского залива и восточнее Чудского озера; ижора — на р. Неве и южнее ее; весь — в юго-восточном Приладожье и Белоозерском крае и чудь заволочская, занимавшая северо-восточные земли Новгородского государства.

Прибалтийско-финские племена в древности заселяли также коренные области Новгородской и Псковской земель. Расселившиеся здесь в середине I тысячелетия н. э. славяне смешались с ними, постепенно местные племена оказались славянизированными. Древнейшие погребальные памятники словен ильменских и кривичей псковских содержат отчетливые элементы, восходящие к прибалтийско-финскому субстрату (Седов В.В., 1970а; 1974; 1982, с. 46–66). По-видимому, остатками древнего прибалтийско-финского населения Новгородско-Псковской земли является небольшая этнографическая группа сету, заселяющая регион, примыкающий к Псковскому озеру с юго-запада. В языковом отношении сету ныне принадлежат к вырускому диалекту южноэстонского наречия, а в этнографическом — самобытны (Рихтер Е., 1959, с. 396–408).

Таким образом, до славянского расселения прибалтийско-финское население занимало довольно обширное пространство северо-запада Восточной Европы от побережья Балтийского моря до Белоозерья включительно, достигая на юге Западной Двины и бассейна верхнего течения Волги. На всей этой территории отчетливо сохранился слой гидронимики прибалтийско-финских типов (Vasmer M., 1934, s. 351–440).

Общих работ по средневековой археологии прибалтийских финнов до сих пор не было написано. В этом отношении заслуживает внимания интереснейший обзор Х.А. Моора, касающийся древностей западной части прибалтийско-финских племен и написанный в связи с изучением этногенеза эстонского народа (Моора Х.А., 1956, с. 123–141).

Вопрос о том, когда, где и в каких условиях сложилась прибалтийско-финская этноязыковая общность, давно занимает исследователей. Анализ развития представлений по этой теме в среде лингвистов сделан эстонским ученым П.А. Аристе (Аристе П.А., 1956, с. 5–11). Наиболее основательной является гипотеза финского лингвиста Э.Н. Сетяля (Setälä E.N., 1926), уже упоминавшаяся ранее. Этот исследователь полагал, что начало формирования прибалтийско-финских племен относится к последним векам I тысячелетия до н. э., когда их предки отселились от поволжских финнов и приблизились к Балтике. Здесь и сформировался общеприбалтийско-финский язык, существовавший до VIII в. н. э., когда началась его дифференциация на отдельные языки.

Теория Э.Н. Сетяля имеет много сторонников, в частности к ним принадлежал и такой крупный специалист по прибалтийско-финскому языкознанию, как Д.В. Бубрих (Бубрих Д.В., 1947).

На основе данных археологии проблему формирования прибалтийских финнов пытался осветить А.М. Тальгрен (Tallgren А.М., 1922, s. 124–127; 1926). Им был избран ретроспективный метод, однако исследователь находился под влиянием лингвистической гипотезы Э.Н. Сетяля, а собственно археологических фактов для самостоятельного освещения вопроса было недостаточно. А.М. Тальгрен попытался на некоторых археологических данных подтвердить мысль Э.Н. Сетяля о том, что предки прибалтийских финнов переселились в Прибалтику в последних веках I тысячелетия до н. э., отделившись от своих поволжских соплеменников, которые в археологическом отношении характеризуются дьяковскими памятниками. В Прибалтике, по мнению А.М. Тальгрена, финны-пришельцы застали германское население, в результате культура их под германским воздействием претерпела серьезные изменения.

Еще раньше о появлении прибалтийско-финских племен в Прибалтике на рубеже нашей эры и о взаимодействии их с якобы обитавшим здесь германским населением писал А. Гакман (Hackman А., 1905; Ebert М., 1925, s. 338). А. Фриденталь придерживался мнения, что прибалтийско-финские племена достигли Балтики только в середине I тысячелетия н. э. (Ebert М., 1928–1929, s. 29).

С гипотезой А.М. Тальгрена не согласились большинство археологов, в том числе Ю. Айлио, А. Яюряппяа, А.Я. Брюсов, Х.А. Моора. Поскольку археология не фиксирует заметного продвижения населения из Поволжья в Прибалтику в конце I тысячелетия до н. э. и в первые века нашей эры, исследователи стали вести поиски в Прибалтике однородной материальной культуры, в условиях которой могла сложиться прибалтийско-финская языковая общность.

Согласно представлениям эстонского археолога Л.Ю. Янитса, таковой была прибалтийская культура типичной гребенчато-ямочной керамики (Янитс Л.Ю., 1956, с. 142–171; 1975, с. 416–421). Эта культура распространилась в III тысячелетии до н. э. на всей территории, которую в раннем средневековье заселяли прибалтийско-финские племена. Этот факт послужил основой для утверждения о том, что прибалтийская культура типичной гребенчато-ямочной керамики соответствует общеприбалтийско-финскому этносу, носители этой культуры и образовали ту ветвь финно-угров, которая и была прибалтийско-финской языковой общностью.

С этим мнением согласились Х.А. Моора (Моора Х.А., 1956, с. 64), П.Н. Третьяков (Третьяков П.Н., 1966, с. 59–61) и некоторые другие археологи.

Однако предположение о формировании прибалтийско-финской этноязыковой общности в условиях неолитической культуры с типично гребенчато-ямочной керамикой во многом неприемлемо. Эта культура является сравнительно кратковременным формированием. Уже в конце III тысячелетия до н. э. на ее территории образуется несколько различных поздненеолитических культур, а позднее, на рубеже неолита и эпохи ранней бронзы, складываются опять-таки разнохарактерные культурные группировки. В связи с этим трудно допустить, что в условиях прибалтийской культуры типичной гребенчато-ямочной керамики смогла сформироваться устойчивая этноязыковая общность. К тому же область формирования прибалтийско-финского языка и этнической общности совсем не обязательно должна соответствовать или приближаться к территории позднейшего расселения племен, вышедших из этой общности.

Исследователи, допускающие формирование прибалтийско-финского языка-основы в условиях названной неолитической культуры, не в состоянии объяснить тесную языковую связь прибалтийских финнов с поволжскими. Языкознание же неоспоримо свидетельствует о существовании в древности финско-волжской или, как еще ее называют, западно-финской общности, из которой позднее вышли на востоке поволжско-финские, а на западе — прибалтийско-финские языки.

В этой связи автором настоящих строк была предложена гипотеза о формировании прибалтийско-финской этноязыковой общности в условиях внутрирегионального взаимодействия финско-волжского населения — носителей культуры текстильной керамики с расселившимися среди них в эпоху раннего железа племенами культуры штрихованной керамики (Sedov V.V., 1980b, s. 429–438). Прибалтика оказалась заселенной финно-угорским этносом уже в эпоху камня, но это были не прибалтийские финны. Судя по данным археологии и лингвистики, между древнейшими племенными образованиями финно-угров и современными языковыми группами имели место промежуточные этнодиалектные формирования.

Культуру текстильной керамики, по-видимому, нужно связывать с финно-волжской общностью. Изучение текстильной керамики памятников эпохи раннего железа Прибалтийского региона показывает, что для нее характерны те же существенные признаки, что и для всего ареала этой керамики, в том числе дьяковской. Вместе с тем памятники Прибалтийского региона отличаются от поволжских тем, что в них постоянно присутствует наряду с текстильной штрихованная керамика, отражая инфильтрацию или миграцию индоевропейского (балтского или иного близкого балтам) населения. Хорошо известно, что по всех прибалтийско-финских языках отчетливо проявляется балтское (или индоевропейское, близкое балтам) воздействие, которое сказывается не только в лексике, но и в какой-то степени в грамматике и фонетике (Аристе П.А., 1956, с. 11–14; 1975, с. 14–18). Внутрирегиональное взаимодействие местного населения с носителями культуры штрихованной керамики и привело к отрыву прибалтийских финнов от поволжских и сложению прибалтийско-финского языка и общности.


Эсты.
(В.В. Седов)
Эсты заселяли северо-западную окраину Восточноевропейской равнины на восточном побережье Балтийского моря и острова Моонзундского архипелага (современные области Эстонской ССР).

Начало научных изысканий по археологии эстов относится к 30-40-м годам прошлого столетия, когда были основаны в Тарту Ученое эстонское общество (1838 г.), в Таллине Эстляндское литературное общество (1842 г.) и Центральный музей отечественных древностей при Тартуском университете (1843 г.). По инициативе этих учреждений стали производиться раскопки каменных и грунтовых могильников, было положено начало музейным археологическим коллекциям.

Вскоре возникли и местные музеи в Нарве (1864 г.), Курессааре (ныне Кингисепп, 1865 г.), Вильянди (1881 г.), Пярну (1895 г.), Пайде (1904 г.).

В XIX и начале XX в. в различных местах Эстонии было раскопано несколько могильных памятников. Многие из этих раскопок несовершенны; выявлены далеко не все детали погребального ритуала. Наиболее результативными оказались раскопки Я. Холцмайера и Р. Гаусманна каменных могильников Пяэлда, Мяла, Лээдри и Орикюла, относящихся ко второй половине I тысячелетия и началу II тысячелетия н. э. (Holzmayer J.B., 1981, lk. 16–37; Hausmann R., 1889, s. 122–129; 1909, s. 21).

Большая и плодотворная работа была проведена по сбору сохранившихся среди местного населения преданий об археологических памятниках Эстонии (Jung J., 1898; 1899; 1910). Были опубликованы первые каталоги археологических вещевых находок (Kruse F., 1842; 1856; Hartmann H.E., 1871; Hansen G., 1875). Эстонские материалы стали составной частью «Атласа финно-угорских древностей» И.Р. Аспелина (Aspelin J.R., 1884).

Вместе с накоплением археологических материалов были сделаны первые шаги по их историческому осмыслению. Так, на основе материалов, полученных при раскопках, профессор Тартуского университета К. Гревингк делает попытку членения погребений на типы и определения дат археологических находок. Им была разработана первая периодизация древней истории Прибалтики. Этот исследователь занимал и правильную позицию в этнической атрибуции средневековых памятников Эстонии, полагая, что они принадлежат эстам (Grewingk С., 1874–1877; 1887, s. 153–177).

Заметный вклад в изучение средневековых древностей Эстонии внес Р. Гаусманн. В его трудах археологические материалы Прибалтики получили научную систематизацию, могильные памятники подразделены на типы, при этом были подмечены различия между ранними и поздними каменными могильниками эстов (Hausmann R., 1896а; 1896б; 1910). В историографии археологии Прибалтики нельзя не назвать и работ немецкого исследователя М. Эберта, в которых широко стал применяться типологический метод анализа (Ebert М., 1913, s. 498–559).

В 1920-1940-е годы были заложены основы эстонской национальной археологии. Организационным центром эстонской археологии становится университет в Тарту, при котором в 1920 г. основывается кафедра археологии, а в следующем году и кабинет археологии, реорганизованные позднее в Институт с музеем. Первым руководителем кафедры в 1920–1923 гг. стал финский археолог А.М. Тальгрен. В это время были подготовлены молодые кадры эстонских археологов.

В обобщающем труде по археологии Эстонии А.М. Тальгреном (Tallgren А.М., 1925) систематизированы и исторически осмыслены материалы, накопленные к тому времени. Было обращено внимание на топографию памятников и их связь с природными условиями. Вещевой материал из памятников средневековья подвергся хронологическому анализу. Древности эпохи средневековья в результате были дифференцированы на два периода — средний железный век (V–VIII вв.) и поздний железный век (IX–XIII вв.).

В буржуазный период в Эстонии была проведена большая организационная работа по регистрации и учету памятников археологии, что создало предпосылки для дальнейших более углубленных изысканий. На основе собранных материалов написана обзорная публикация о городищах (Laid Е., 1923).

В 20-30-х годах на ряде могильников были произведены растопочные работы, в основном небольшие. В 20-х годах полевые исследования велись еще несколько поверхностно, детали строения памятников и обрядности не получали отражения в отчетной документации. В 30-х годах методика раскопок заметно совершенствуется, а отчетность по ним становится точнее и детальнее. Раскопки могильников в 20-30-х годах вели Х.А. Моора, А. Фриденталь (Friedental А., 1938, s. 147–160), А. Вассар, Р. Индреко, Е. Саадре и М. Шмидехельм.

В 30-х годах проведены были и раскопки на городищах Варбола, (Laid Е., 1939, lk. 183–215), Лыхавере (Moora H., Saadre О., 1939, lk. 139–182), Иру (Vassar A., 1939, lk. 53-100), Керикмяги в Пеэду (Muistse Eesti, 1939, lk. 101–138).

Эстонскими археологами были продолжены историко-культурные и хронологические штудии постоянно пополняемых археологических материалов. В 1932 г. была опубликована сводная работа по археологии Эстонии Х.А. Моора, написанная для широкого круга читателей (Moora H., 1932). Эстонская археология от простого вещеведения стремилась перейти к историческим обобщениям. В первом томе «Истории Эстонии» (Eesti ajalugu, 1935), охватывающем период от эпохи камня до XIII в. н. э., такая попытка сделана. При этом наряду с археологическими материалами привлечены данные геологии, лингвистики, фольклора и письменных источников.

Наиболее значительные результаты в археологии остов получены после второй мировой войны, когда Эстония вошла в состав нашей страны. Начинается систематическое изучение памятников археологии, постепенно совершенствуются техника и методика археологических раскопок.

В последние десятилетия много внимания уделяется изучению средневековых городищ эстов. В самом конце 40-х годов возобновляются раскопочные работы на городищах, активно ведущиеся и в 50-е годы. Раскопки велись в Варбола, Отепя, Лыхавере, Иру, Наану, недалеко от Вильянди и др. Материалы этих исследований обширны, и только краткая, предварительная информация о них опубликована Х.А. Моора (Moora H., 1955, lk. 73–87).

С целью выяснения характера и облика древнего города впервые были произведены раскопки в Таллине (Moora H., 1953, lk. 167–180; Тараканова С.А., Саадре О.В., 1955, с. 31–45).

Важные материалы для характеристики культуры юго-восточной части Эстонии во второй половине I тысячелетия н. э. дали раскопки, проведенные М.Х. Шмидехельм на городище и прилегающем к нему селище в Рыуге (Шмидехельм М.Х., 1959, с. 154–185).

К 60-80-м годам принадлежат наиболее крупные раскопочные работы. К тому же они велись совершенной методикой и поэтому являются наиболее результативными и весьма значимыми в научном отношении.

Многолетними исследованиями были охвачены такие крупные древнеэстонские центры, как Тарту (Trummal V., 1964; 1970; lk. 3-32; 1974, lk. 3-37; Труммал В.К., 1971, с. 265–271; Мяэсалу А., 1980, с. 375–377; 1981, с. 382, 383) и Отепя (Шмидехельм М.Х., 1968, с. 285). Производились раскопки в различных местах древнего Таллина (Tamm J., 1976, s. 74–76; 1979, s. 385–389; 1980, 391–394; Deemant K., 1979а, s. 390–392). Но наибольшее внимание было уделено раскопочным исследованиям рядовых городищ и укрепленных поселений местной феодализирующейся знати. Изучались как городища второй половины I тысячелетия н. э., так и городища XI–XIII вв. Раскопкам подверглись городища Соонтагана (под руководством Э.Ю. Тыниссона) в 35 км северо-западнее г. Пярну (Шмидехельм М.Х., 1968, с. 283, 284; Селиранд Ю.Я., 1969, с. 386; Тыниссон Э.Ю., 1970б, с. 344, 345; 1971, с. 353, 354; 1972б, с. 446, 447), Синиаллику в 7 км юго-западнее г. Вильянди (Шмидехельм М.Х., 1968, с. 284; Селиранд Ю.Я., 1969, с. 385; 1970, с. 343, 344; Selirand J., 1972; 1980, s. 86, 87), Тырва в Валгаском районе (Шмидехельм М.Х., 1968, с. 283), на городище «Ложе Калевипоэга» в Алатскиви (исследования М.Э. Аун) близ западного побережья Чудского озера (Аун М., 1972, с. 445, 446; 1974, с. 90–92), Унипиха (раскопки М.Э. Аун), расположенном в 20 км к югу от Тарту (Аун М., 1970, с. 342; Aun М., 1975, lk. 345–359), Коновере (Э.Ю. Тыниссон) в Рапласком районе, примерно в 80 км к юго-западу от Таллина (Тыниссон Э.Ю., 1972а, с. 446, 447; 1973, с. 403, 404; 1974б, с. 416, 417; 1975б, с. 89–93), Лоху (Э.Ю. Тыниссон) на берегу р. Кейла (Тыниссон Э.Ю., 1975а, с. 432; 1976а, с. 464, 465; 1976б, с. 66–70). Большой интерес вызывают начатые в середине 70-х годов под руководством Э.Ю. Тыниссона и Ю.Я. Селиранда раскопки городища Варбола (Селиранд Ю., Тыниссон Э., 1978а, с. 90–94; 1978б, с. 462; Тыниссон Э., 1981, с. 384; Тыниссон Э., Селиранд Ю., 1978, с. 358–360; 1979, с. 482). Можно упомянуть также раскопки Т. Тамла на городище Пада в северо-восточной Эстонии (Тамла Т., 1978, с. 353–357; 1980, с. 378–381).

К сожалению, пока исследователи располагают более или менее подробными публикациями о раскопочных изысканиях на этих городищах. Монографических исследований, посвященных этим памятникам, до сих пор нет.

Крупных раскопок селищ почти не производилось. Исключение составляет, пожалуй, селище Олуствере, расположенное в 20 км к северу от г. Вильянди. Здесь начиная с 1978 г. велись систематические археологические раскопки, охватившие значительную площадь поселения (Лави А., Соколовский В., 1980, с. 387–390; Лави А., Лаул М., Соколовский В., 1981, с. 411–415).

Существенные результаты получены при сравнительно небольших раскопках М.Э. Аун на селищах Кививаре, в 40 км севернее г. Валга, и Унипиха при одноименном, упомянутом выше городище (Аун М., 1970, с. 342; 1975, с. 81–83; Aun М., 1975, lk. 345–359). Ко второй половине I — началу II тысячелетия н. э. относится поселение у д. Линнузе, в 3 км от г. Кунда, исследованное небольшими раскопками под руководством К. Янитса (Янитс К., 1979, с. 380, 381). Среди поселений первой половины II тысячелетия н. э., которые подвергались раскопкам, можно назвать Куусалу в Харьюском районе (Краут А., 1980, с. 382–385; 1981, с. 408–410), Каэпа в Выруском районе (Тамла Т., Лаул М., 1979, с. 381–384), Кейла в Харьюском районе (Mandel М., 1978а, s. 361–363).

В советский период эстонские археологи довольно много внимания уделяли и раскопкам могильных памятников. В основном они относятся к 60-80-м годам, поскольку в первые послевоенные годы изучались в основном курганы юго-восточной Эстонии. Исключение составляет территория о-ва Сааремаа, где в 40-50-х годах раскапывались каменные могильники в Рандвере (Metsar L., 1949; Kustin А., 1962, lk. 58-130) и Кяку, а также грунтовый могильник XIII–XIV вв. в Карья (Kustin А., 1958, lk. 47–57). В 50-х — начале 60-х годов исследования произведены также в грунтовом могильнике Каберла в восточной Эстонии (Selirand J., 1962, lk. 130–160).

В 60-70-х годах раскопками был охвачен целый ряд могильников эстов. К сожалению, научно-отчетная информация об этих исследованиях не издана. Имеются лишь краткие информации в ежегодниках «Археологические открытия». Раскопки велись на каменных могильниках Лехмья-Лоо в 10 км восточнее Таллина (Шмидехельм М.Х., 1968, с. 281; Селиранд Ю.Я., 1969, с. 383; Лыугас В., 1970б, с. 345, 346; 1971а, с. 352, 353), Куревере на Сааремаа (Kustin А., 1966, lk. 87–94; Лыугас В., 1971б, с. 431), Прэеди в Пайдеском районе (Шмидехельм М.Х., 1968, с. 282; Селиранд Ю.Я., 1969, с. 384) и других.

Обобщающая работа по погребальным древностям эстов XI–XIII вв. написана Ю.Я. Селирандом (Selirand J., 1974b). В ней всесторонне исследованы могильные памятники периода возникновения раннефеодальных отношений, при этом особенно много внимания уделено характеристике вещевого инвентаря.

После выхода в свет книги Ю.Я. Селиранда погребальные памятники эстов исследуются еще более активно. Каменные могильники, относящиеся в основном к раннему железному веку, но используемые для захоронений и во второй половине I тысячелетия н. э., раскапывались в Паю на о-ве Сааремаа (Tamla T., Jaanits К., 1977, s. 64–70), в Мыйгу-Пээтри недалеко от Таллина (Tamla Ü., 1977, s. 55–60), в Лихула Хаапсалуского района (Мандель М., 1975, с. 431, 432; Mandel М., 1976, s. 56–58). Исследовались также каменные могильники с захоронениями первых веков II тысячелетия н. э. Это Уугла в Хаапсалуском районе (Mandel М., 1978b, s. 350–352), Лахепера на западном побережье Чудского озера (Lavi A., 1978b, s. 334–336; 1980, s. 361–368), Иру на восточной окраине Таллина (Лыугас В., 1975, с. 429, 430; Lõugas V., 1976а, s. 51), Кымси в западной Эстонии (Mandel М., 1980, s. 373, 374) и др. Наибольший интерес представляют многолетние раскопки, производимые К. Деемантом на каменном могильнике Прооза (Деемант К., 1971, с. 354; 1973, с. 399; Deemant К., 1975, s. 78–80; 1976, s. 55; 1977, s. 62, 63; 1978а, s. 81–83; 1978b, s. 337–338; 1979b, s. 368; 1980, s. 360, 361; 1981, s. 394–396).

Продолжались раскопки грунтовых могильников эстов средневековой поры. М. Мандель в 1979 и 1980 гг. исследовал могильник с захоронениями по обряду кремации в Линнамяэ Пярнуского района (Mandel М., 1979, s. 377–379; 1981, s. 406, 407). Интерес представляют раскопки могильника с трупоположениями в Вальяла на о-ве Сааремаа (Selirand J., 1975, s. 94, 95; 1976, s. 71–73).

Недавно была издана обобщающая работа по археологии Эстонии (Jaanits L., Laul S., Lõugas V., Tõnisson E., 1982, lk. 251–420), в которой два раздела посвящены средневековой поре.

Наиболее характерной особенностью культуры эстов являются своеобразные каменные могильники, на основе которых отчетливо вырисовывается регион расселения этой этнической группировки. Она занимала в основном области современной Эстонии (карта 2). Лишь крайние юго-восточные районы и небольшая юго-западная часть Эстонии исключаются из ареала эстов.


Карта 2. Расселение эстов.

а — каменные могильники: 1 — Калме; 2 — Кырузе; 3 — Куревере; 4 — Кихелькоона Лоона; 5 — Лесдри; 6 — Паю; 7 — Одалятси II; 8 — Одалятси I; 9 — Пидула; 10 — Пайкюла; 11 — Когула; 12 — Пярни; 13 — Каарма Лоона; 14 — Саувере; 15 — Охтья; 16 — Тахтула; 17 — Кяку; 18 — Лао; 19 — Пийла; 20 — Вялья; 21 — Тыризе; 22 — Пуртса; 23 — Карья; 24 — Такка Хаеска; 25 — Пюха Сена; 26 — Орикюла; 27 — Уна; 28 — Тахула; 29 — Лоона; 30 — Каали; 31 — Раху; 32 — Арукюла; 33 — Ратла; 34 — Каллп; 35 — Тыния; 36 — Пыйде; 37 — Вильтина; 38 — Мустла; 39 — Рахула; 40 — Торнимяе; 41 — Ардла; 42 — Пяэлда; 43 — Каптси; 44 — Кымси; 45 — Паюмаа; 46 — Кирбла; 47 — Энивере; 48 — Вяйке-Калю; 49 — Лаукна; 50 — Варди; 51 — Лиманду; 52 — Мока; 53 — Хаймре; 54 — Куузику; 55 — Иира; 56 — Мыйзакюла; 57 — Леху; 58 — Табриа; 59 — Кадвясте; 60 — Юкснурме; 61 — Лехмья; 62 — Раз; 63 — Лагеди; 64 — Саха; 65 — Саунья; 66 — Раасику; 67 — Маллавере; 68 — Нурмси; 69 — Леэди; 70 — Пурди; 71 — Тарбья Каламехе; 72 — Тарбья Мику; 73 — Валгма; 74 — Вирика; 75 — Вяятса; 76 — Хуукси; 77 — Кахала; 78 — Таадиквере; 79 — Кяревере; 80 — Мяэру; 81 — Виллевере; 82 — Таадиквере Кивимяе; 83 — Эйствере; 84 — Ууе-Веневере; 85 — Сюргавере; 86 — Мади; 87 — Хайтмали; 88 — Вана-Выйду; 89 — Кууде; 90 — Риума; 91 — Саммасте; 92 — Таугасалу; 93 — Хельме Нягутси; 94 — Мыхкюла; 95 — Вана-Пылтсамаа; 96 — Паюзи; 97 — Выймаствере; 98 — Кыола; 99 — Роху; 100 — Янту; 101 — Лаеквере; 102 — Йярни; 103 — Инью; 104 — Тырма; 105 — Аркна; 106 — Эссу; 107 — Малла; 108 — Ийла; 109 — Асере; 110 — Тамме; 111 — Ридакюла; 112 — Майдла-Лиива; 113 — Сака; 114 — Кохтла; 115 — Ярве; 116 — Кохтла Куузику; 117 — Кукрузе; 118 — Тырсамяе; 119 — Сытке; 120 — Реола; 121 — Саммасте; 122 — Кобрату; 123 — Ыви; 124 — Улила; 125 — Вереви; 126 — Лоотвина; 127 — Райсте.

б — исследованные городища: 1 — Вильяла; 2 — Лихула; 3 — Соонтага; 4 — Варбола; 5 — Таллин; 6 — Иру; 7 — Ракквере; 8 — Лыхавере; 9 — Наану; 10 — Вильянди; 11 — Синиаллику; 12 — Тырве; 13 — Альт-Лаари; 14 — Пэеду; 15 — Отепя; 16 — Унипиха; 17 — Тарту-Юрьев; 18 — «Ложе Калевипоега» (Алатскиви); 19 — Рыуге.

в — курганные могильники.


Каменные могильники с оградками (табл. I, 1, 2)[1] представляют собой крупные сооружения, состоящие из нескольких более или менее прямоугольных клеток — «оградок», которые образовывали стенки из крупных валунов или плитнякового камня. Пространство внутри оградок заполнялось мелкими камнями с землей или плитняковой щебенкой. Пристроенные друг к другу, такие оградки и образуют могильник, достигающий в длину 50–70 м при ширине в среднем 10–12 м. Ориентированы ряды оградок в основном с севера на юг. Нередко могильники состоят из нескольких рядов оградок.

Могильники с оградками являются коллективными усыпальницами. Кремация умерших совершалась на стороне, а собранные с погребальных костров остатки трупосожжения ссыпались внутрь оградок. В результате в каждой из оградок, которые использовались для захоронений длительное время, нередко в течение нескольких столетий, выделить отдельные погребения и комплексы вещей не представляется возможным, поскольку сожженные кости и вещи помещались без какого-либо порядка и перемешаны.

Реконструируя облик эстских каменных могильников, В. Лыугас полагает, что оградки с каменными стенками стояли в древности открытыми и, может быть, некоторые из них сверху имели перекрытия, напоминая дома (Lõugas V., 1975, lk. 198–210).

Могильники с каменными оградками весьма характерны для первой половины I тысячелетия н. э. Научное издание их для северо-восточного региона Эстонии выполнено М.Х. Шмидехельм (Шмидехельм М.Х., 1955), обзор западноэстонских материалов сделан А.К. Вассаром (Вассар А.К., 1956, с. 187–218).

Во второй половине I тысячелетия н. э. эсты использовали в основном ранее сооруженные каменные могильники с оградками. Остатки трупосожжений при этом ссыпались в те же оградки, содержащие захоронения предшествующей поры. Иногда к могильникам пристраивались дополнительные кладки. В отличие от сооружений первой половины I тысячелетия н. э. эти пристройки представляют собой каменные кладки, сложенные без особого порядка.

По мере роста народонаселения в ряде мест во второй половине I тысячелетия н. э. строятся новые каменные могильники. В отличие от правильных могильных сооружений предшествующей поры они являются кладками из крупных и мелких камней, сложенных бессистемно. Однако связь их с более ранними могильниками очевидна — по-прежнему господствуют трупосожжения, совершаемые на стороне, кальцинированные кости и предметы разбрасываются между камнями, так что выделить отдельные погребения невозможно. Могильный инвентарь часто поломан и носит следы пребывания в огне. Обломки глиняной посуды, встречающиеся при раскопках, также не связываются с определенными захоронениями, они обычно рассеяны по площади могильников.

В отличие от предшествующего периода при совершении погребений в могилы клали очень немного вещей, зато в число редких предметов погребального инвентаря входят предметы вооружения, ранее отсутствовавшие.

Такие же каменные могильники, представляющие собой кладки из разномерных камней, сложенных без особого порядка, характерны для эстов в первые столетия II тысячелетия н. э. По-прежнему сожженные кости умерших и вещевой инвентарь оказываются разбросанными между камнями, поэтому выделять отдельные погребения невозможно. В XI–XI I вв. наряду с трупосожжениями в каменных могильниках эстов появляются трупоположения. В более чем в 20 поздних каменных могильниках обнаружены исключительно захоронения по обряду ингумации. Умерших клали или непосредственно среди валунов, или в ящики, сложенные из более или менее крупных плитняковых камней. Трупоположения совершались на спине в вытянутом положении, головой к северу.

Каменные могильники первых веков II тысячелетия н. э. по сравнению с предшествующими периодами богаты вещевыми материалами. Очевидно, теперь вместе с умершим в могилу клали его личное имущество. Среди инвентаря имеются и орудия труда, и предметы вооружения, и бытовые вещи, и различные украшения, и принадлежности одежды.

Наиболее исследованным за последние годы в материковой Эстонии является каменный могильник в Прооза, в 10 км восточнее Таллина, расположенный на плитняковом всхолмлении на правом берегу р. Пирита. Древнейшие погребения здесь, датируемые началом нашей эры, находятся в каменном кургане с ящиком. В северной части холма расположен каменный могильник с оградками III–V вв., а в нескольких десятках метров южнее — могильник с трупосожжениями V–VI вв., устроенный из бессистемно положенных камней. К последнему с запада вплотную примыкает каменный могильник XI–XIII вв., также сложенный из камней (плитняка и валунов) без определенного порядка.

Пережженные кости, немногочисленные фрагменты керамики и вещевые находки находятся между камнями или под ними. Индивидуальные захоронения обычно не выявляются. Лишь в некоторых случаях удалось выделить группы находок и скопления пережженных костей, связанные с конкретными погребениями.

Вещевой материал фрагментарный: большинство предметов оплавлено или нарочно сломано в процессе погребения. Значительная часть вещевых находок относится к V–VI вв. — с площади около 450 кв. м получено свыше 1500 предметов. Это арбалетовидные фибулы, браслеты, перстни, разнотипные бляшки, бусы, булавка (табл. II, 5), реже встречаются железные наконечники копий, наконечники ножен и навершия мечей (табл. II, 27, 29), фрагменты, умбонов.

Среди находок имеются привозные, свидетельствующие о широких экономических и культурных связях эстов. Это предметы скандинавского происхождения V–VI вв.: 16 аграфов-пуговиц, на некоторых из них сохранилась позолота и тонкий растительный орнамент; бронзовый позолоченный наконечник рукоятки меча с узором; позолоченная серебряная бляшка, на которой изображены две стилизованные звериные фигурки. Два массивных бронзовых браслета имеют балтское происхождение.

В числе предметов XI–XIII вв. содержатся подковообразные пряжки, браслеты, бубенчики, спиральные пронизки из бронзовой проволоки, поясные и уздечные бляшки, наконечники копий, удила.

Для островной части территории расселения эстов характерным является каменный могильник, расположенный близ д. Рандвере в восточной части о-ва Сааремаа (табл. I, 2). Устроен он был на плоской моренной возвышенности и образовывал в плане неправильный овал размерами 33×27 м. Поверхность могильника покрыта слоем колотого плитнякового камня, а кое-где проступают валуны. Между камнями находился черно-серый углистый слой с отдельными крупными углями. Толщина слоя 25–35 см, а местами до 60 см.

В основании могильника прослежена углистая прослойка толщиной 5–6 см, образовавшаяся от выжигания участка, выбранного для его устройства с ритуальными целями. Более половины вещевых находок и большинство кальцинированных костей зафиксировано в виде скоплений. Исследователи памятника в этой связи полагают, что это отдельные погребения, которых насчитывается 33–36. Среди них четыре были окружены валунами или плитняковыми камнями (более или менее правильные круги диаметром 2,8–3,5 м). Всего в могильнике, как полагают его исследователи, было не менее 60 трупосожжений.

В верхних горизонтах могильника наряду с фрагментами глиняной посуды найдены несожженные кости животных. Это следы поминок, устраиваемых на могильнике либо во время захоронений, либо позднее. Керамический материал разбросан по всему могильнику, преимущественно в верхних горизонтах, и его концентрация не совпадала со скоплениями вещевых находок и кальцинированных костей. Очевидно, что глиняная посуда разбивалась с ритуальными целями, а не сопровождала остатки кремации умерших.

Среди вещей преобладают украшения или принадлежности одежды (табл. II, 8; III, 6, 16). Изредка встречались предметы вооружения, снаряжение всадника и орудия труда. Большинство предметов подвергалось действию огня; многие предметы, помимо того, ломали или изгибали.

Рандвереский могильник оставлен, нужно полагать, богатым семейным коллективом. Его первые захоронения датируются XI в., наиболее поздние относятся к XIII в.

Могильники со сплошной каменной кладкой, подобные Рандверескому, исследовались в Лээдри и Орикюла (относятся ко второй половине I тысячелетия н. э. и первым векам II тысячелетия н. э.), а также в Кяку (XI–XII вв.). Для последнего характерны погребения внутри колец, сложенных из камней. Захоронения вне таких кругов здесь составляют исключение.

В целом каменные могильники эстов сопоставимы с могильными памятниками финских племен суми и еми, отличающимися от эстских лишь некоторыми частностями.

Погребения в каменных могильниках совершались эстами до XIII в. включительно. Вместе с тем уже в XI–XII вв. в материковой части Эстонии параллельно получают распространение грунтовые могильники с погребениями по обряду трупоположения. В конце XII в. такие могильники появляются и на островах. В XIII и XIV вв. они господствуют и в материковой и в островной частях Эстонии. Наблюдаются некоторые различия в топографии каменных и грунтовых могильников эстов. Первые обычно располагаются на невысоких плоских всхолмлениях. Грунтовые же могильники, как правило, устраивались на более возвышенных участках местности — холмах, буграх, грядах и т. п. Грунтовые могильники находились в непосредственном соседстве с синхронными пунктами и являлись общей усыпальницей всей деревенской общины.

На таких могильниках умерших погребали в сравнительно неглубоких (около 1 м) индивидуальных ямах. Захоронения XI–XIII вв. характеризуются незначительной глубиной могильных ям. В ранних могилах умершие хоронились без гробов, потом появились гробы, изготовленные без гвоздей. Иногда сооружались ящики из плитняковых камней. Умерших клали в могилу на спине, лицом вверх, с вытянутыми ногами, руки складывали по-разному. В ранних погребениях умершие имели меридиональную ориентировку (головой на север или северо-восток), в поздних — широтную (головой на запад).

Наиболее ранние трупоположения известны в восточной Эстонии. Отсюда этот обряд постепенно распространился по всей территории расселения эстов, вытеснив ритуал кремации умерших. Обряд трупоположения в целом характеризуют грунтовые могильники, однако и в некоторых каменных могильниках, как уже говорилось, встречены также относительно поздние захоронения по обряду ингумации.

Импульсом для распространения обряда трупоположения в земле эстов, по-видимому, послужило христианство. Знать эстов, как показывают находки предметов христианского культа, восприняла христианскую религию от восточных славян уже в XI в. (Selirand J., 1979, s. 713–720). Подтверждением этого может служить и то, что наиболее ранние трупоположения эстов сосредоточиваются в восточных, соседних с Русью, землях, и то, что наиболее ранние захоронения по обряду ингумации, судя по обильному инвентарю, принадлежат богатым.

Однако влияние христианства в то время было весьма поверхностным. Еще длительное время сохранялись древние религиозные представления эстов. Функционировали средневековые грунтовые могильники до XVI–XVII вв. Их постепенно сменили собственно христианские кладбища.

Погребальный инвентарь грунтовых могильников эстов в целом идентичен вещевому материалу каменных могильников. Сравнительно много вещей содержат захоронения XI–XIII вв. Постепенно инвентарь становится малочисленным, в поздних могилах встречаются лишь единичные предметы. Могильный инвентарь грунтовых могильников представлен украшениями и остатками одежды, в меньшей степени — орудиями труда и бытовыми предметами.

На основе археологических находок и этнографических наблюдений восстанавливается в общих чертах одежда средневековых эстов. Женское одеяние состояло из льняной рубахи с рукавами и верхней шерстяной глухой одежды без рукавов. Замужние женщины носили еще передники. С пояса обычно свисали набедренники. На плечи накидывалось шерстяное покрывало, которое украшалось бахромой, бронзовыми пронизками или оловянными бляшками. На голове девушки носили венок или узкую тесьму, а замужние женщины — головной убор — линик, иногда украшенный бронзовыми пронизками. На затылке это головное покрывало закреплялось бронзовыми булавками. В XI — первой половине XII в. булавки оканчивались головкой в виде плоской спирали; позднее получили распространение булавки с биспиральной головкой (Selirand J., 1966, lk. 150–155). Аналогичные булавки употреблялись литовскими и латышскими племенами.

Рубаха, глухая верхняя одежда и наплечное покрывало на груди скреплялись подковообразными застежками. Они представлены очень многими типами. Большинство подковообразных фибул эстов принадлежит к общеприбалтийским типам. В X–XI вв. господствовали фибулы с концами, свернутыми в трубочку (табл. III, 6, 9), и в меньшей степени — с концами в виде усеченной пирамиды, маковой головки или призмы. В XII–XIII вв. по-прежнему были распространены фибулы с концами, свернутыми в трубочку, и вместе с ними — с гранеными концами (табл. III, 3, 4, 7). Большинство подковообразных фибул, как установлено эстонскими исследователями, изготовлены на месте. Привозными являются единичные экземпляры (фибулы с концами в виде граненых пуговок с Готланда, фибулы с широкопластинчатой дужкой и продольным ребром из Карелии).

Наиболее характерным украшением эстов являются нагрудные цепи (табл. IV). В XI в. они составляли несколько рядов и имели значительную длину. В XII в. они стали короче и обычно образовывали два ряда; в XIII в. — еще короче и часто в один ряд.

Нагрудные цепочки прикреплялись к одежде двумя булавками. Во второй половине I тысячелетия н. э. эсты пользовались булавками с кольцевой или треугольной головкой, имеющими земгальское происхождение. На их основе в XI–XII вв. в островной части Эстонии развились местные варианты — булавки с треугольной головкой с листовидным и плетеным орнаментом (табл. II, 8), которых найдено свыше 40 экземпляров.

Обычай ношения нагрудных цепей заимствован эстами от балтских племен, что и обусловило распространение булавок земгальского и куршского типов.

С X в. у эстов получают широкое распространение булавки с крестообразной головкой, ставшие характерным племенным признаком этой группировки прибалтийских финнов (табл. II, 1–3, 15, 17). С VII–VIII вв. такие булавки известны среди древностей Литвы (LLM, 1958, № 480–486) и Латвии (Hausmann R., 1896а, taf. 11, 15; 13, 12–14, 17–19; 29, 17, 18; Šnore R., 1930, 74 lpp). Эта форма булавок была заимствована эстами и получила у них дальнейшую эволюцию (Selirand J., 1974b, lk. 145, 146).

Самыми распространенными в эстских древностях являются крестовидные булавки с округлыми плоскими лопастями, орнаментированными рельефными концентрическими окружностями и выпуклыми полушариями посередине. Наряду с ними в XI–XIII вв. получают широкое распространение крестовидные булавки с ажурными головками.

До начала XII в. крестовидные булавки были характерны для материковой части Эстонии, но затем широко распространяются и на островах. Из земли эстов булавки рассматриваемых типов в единичных экземплярах проникли в земли северо-западной Руси. Они найдены в Новгороде (Седова М.В., 1981, с. 73, рис. 25, 1, 2, 4, 8), Изборске, водских курганах Ижорского плато (Спицын А.А., 1896, с. 49, табл. XV, 9). Отдельные находки крестовидных булавок известны в Финляндии (Kivikoski Е., 1973, s. 99, abb. 719) и Швеции (Nermann В., 1929, s. 169, fig. 179; Jaanusson Н., 1971, s. 99-104). Вероятно, из Эстонии была привезена и булавка в Новогрудок (Гуревич Ф.Д., 1966, с. 56, рис. II, 7).

Среди цепей нагрудных украшений нередко встречаются цепедержатели и разделители. Сложные ажурные цепедержатели (табл. II, 19) имеют аналогии в регионе ливов, другие отражают водско-новгородские и корельские влияния. Полуовальные цепедержатели имеют куршское происхождение.

К нагрудным цепям привешивались разнообразные подвески — птицеобразные, в виде гребешка или ножичка, S-образные, крестовидные, монетные (табл. II, 6, 12–14, 16, 18, 21–23, 25). Из Новгородской земли происходят немногочисленные лунницы и решетчатые привески.

С XII в. характерным нагрудным украшением эстских женщин стали дисковидные серебряные бляхи, отличающиеся тщательной техникой изготовления и орнаментацией.

Женским украшением были также шейные гривны (табл. III, 12, 13). Среди них имеются массивные уплощенные и витые с различными концами — петлеобразными, с петлей и крючком, с шипом и загнутым концом, седловидные.

Наряду с шейными гривнами эсты носили и ожерелья из стеклянных, пастовых и янтарных бус (табл. II, 9, 10). Довольно часто встречаются бронзовые литые, а иногда и серебряные бусы.

Самым распространенным украшением были браслеты (табл. III, 17–24). Наиболее ранние из них — спиральные (табл. III, 20) — восходят к балтским образцам. В островной части Эстонии спиральные браслеты бытовали и в XI–XIV вв. В XI–XIII вв. в эстских древностях господствуют пластинчатые браслеты, орнаментированные плетеным или ромбовидным узором (табл. III, 22–24). Собственно эстскими являются граненые браслеты и пластинчатые браслеты с расширяющимися концами и профильным желобком в средней части (табл. III, 18). В памятниках XI–XII вв. встречаются привозные латгальские браслеты со звериноголовыми концами. Во второй половине XI в. из Карелии через северные Новгородские земли в Эстонию проникают литые массивные браслеты с волнистым орнаментом. Со второй половины XII в. получают распространение витые тройные браслеты с обрубленными концами, происходящие из Новгородской земли.

Ко второй половине I тысячелетия относятся перстни с раздвоенными и закручивающимися спирально концами (табл. III, 8), характерные для многих районов юго-восточной Прибалтики. В Эстонии они встречаются и в XI–XIII вв. Наиболее распространенными среди эстов в первые века II тысячелетия н. э. были спиральные перстни — простые (табл. III, 17) и с расширенным средним витком. Кроме того, нередки были перстни с утолщенной рубчатой средней частью и заходящими друг за друга концами. Сравнительно редко встречаются также перстни с витой или плетеной средней частью (табл. II, 18).

С праздничной одеждой эстские женщины носили ножи в ножнах, украшенных бронзовыми накладками.

О мужской одежде эстов данные очень скудные. Она состояла из льняной рубахи и длинного, доходящего до колен шерстяного кафтана, штанов, онучей и обуви из кожи или лыка. Верхней одеждой и мужчин, и женщин была шуба. Мужские украшения составляли преимущественно разнообразные пряжки, в редких случаях — шейные гривны, браслеты и перстни.

В каменных могильниках эстов, а в виде редкого исключения и в грунтовых захоронениях встречаются орудия труда и бытовые предметы — топоры, ножи, косы, серпы, остроги, замки, ключи, кресала, заклепки, гвозди. В погребениях богатых мужчин, помещенных в каменных могильниках, обнаруживаются наконечники копий, мечи, боевые ножи, наконечники стрел, шпоры, удила, стремена и уздечные бляшки (табл. V, 3–6, 8-11, 13–15, 20, 21–27, 31–33).

Основная часть средневековых эстов проживала на открытых поселениях — селищах, которые пока археологически весьма слабо изучены.

Исследованные селища второй половины I тысячелетия н. э. единичны. Это поселения Вилла III на р. Выханду (Лыугас В., 1970а, с. 343), у д. Линнузе близ р. Кунда (Янитс К., 1979, с. 380, 381), на р. Ахья в Кяэпа (Тамла Т., Лаул М., 1979, с. 381–384). Раскопками изучались главным образом селища, находящиеся непосредственно рядом с городищами того же времени (Рыуге, Алт-Лаари, Унипиха, Кантсимяги, Кививаре, Иру, Отепя, Тырва). Площадь их невелика. Самое крупное поселение — селище Рыуге — занимало площадь около 7000 кв. м, площадь Алт-Лаари — около 4500 кв. м, остальные имели ме́ньшие размеры.

На селище Кививаре обнаружена часть немного углубленного в материковый песок основания жилища, ширина которого достигала 3,2 м (Аун М., 1975, с. 81–83). Раскопками этого поселения и селища Унипиха (Aun М., 1975, lk. 345–359) изучены очаги двух типов: 1) наземные, оконтуренные камнями, округлой, овальной или четырехугольной формы; 2) немного углубленные ямы, заполненные углистой землей и мелкими камнями. На селище Рыуге, кроме того, открыты остатки глинобитных печей с основанием в виде каменной кладки.

Несколько селищ первых веков II тысячелетия н. э. выявлены Э.Ю. Тыниссоном в западной части Эстонии, в Хаапсалуском районе (Тыниссон Э., 1974а, с. 93–95). Обнаруженные остатки селищ, по мнению их исследователей, являются местами отдельных домохозяйств или небольших селений, состоявших из нескольких хозяйств. Следовательно, можно полагать, что в начале II тысячелетия н. э. происходило существенное изменение характера сельских поселений. Поселения с плотной застройкой, свойственные второй половине I тысячелетия н. э., сменялись новыми селениями, разделенными на отдельные хозяйства или группы немногочисленных хозяйств, которые стали характерными для развитого средневековья.

Среди прочих выделяется неукрепленное поселение Олуствере, расположенное на севере древней земли Сакала, в 20 км севернее г. Вильянди, и устроенное на относительно ровном участке, который примыкает к неглубокой долине с ручьем. Площадь поселения свыше 2 га. Археологические раскопки, произведенные в 1978–1982 гг. (Лави А., Соколовский В., 1980, с. 387–390; Лави А., Лаул М., Соколовский В., 1981, с. 411–415) показали, что жилищами здесь служили наземные срубные постройки размерами от 6×4 до 8×4 м. Отдельные жилища имели фундаменты, сложенные в ряд из валунов. Выявлены отопительные устройства двух типов. Преобладают очаги — скопления булыжных камней, сильно разрушенных огнем. В основании они имели овальную, реже четырехугольную форму и были углублены на 10–20 см. Другим типом отопительных устройств служили печи-каменки, характеристика которых будет дана позже.

При раскопках поселения зафиксировано домашнее производство железа в глиняных горшках и обычных печах. Найдены также каменная литейная формочка (табл. V, 19) и обломок тигля. Керамический материал памятника состоит в основном из фрагментов гончарных профилированных сосудов, часто с линейным и волнистым орнаментом. В незначительном количестве встречается лепная керамика — толстостенные, слабопрофилированные сосуды баночной формы с неровной поверхностью. Среди вещевых находок с поселения Олуствере имеются орудия труда и домашнего обихода (ножи, ножницы, шилья, точильные камни), бронзовые украшения, ледоходные шипы и др. Датируется поселение в основном XI–XIV вв. В 1978 г. здесь найдены два монетных клада — один был зарыт в 90-х годах XI в., другой — в третьей четверти XIV в. (Молвыгин А., Соколовский В., 1979, с. 392–394; Соколовский В., 1979, с. 395–398).

Во второй половине I тысячелетия н. э. продолжали существовать или возникали заново укрепленные поселения — городища. Они сооружались в местах, защищенных природой, — на мысах, изолированных холмах. Размеры жилых площадок городищ невелики — до 1000 кв. м. Более крупные размеры имели единичные поселения — Тарту, Отепя, Кантсимяги.

Как правило, городища того времени укреплены слабо. Земляные валы насыпались по краям поселений, имевших слабую крутизну склонов. На некоторых поселениях зафиксировано искусственное увеличение крутизны склонов.

Одним из характерных городищ рассматриваемого периода является Рыуге в Выруском районе, на юго-востоке Эстонии (табл. VI, 4). Устроено оно было на узком мысу. С напольной стороны городища насыпан вал высотой около 3 м и вырыт ров. Площадь поселения около 1000 кв. м, культурный слой толщиной 0,4–1 м (Шмидехельм М.Х., 1959, с. 154–185).

Раскопками выявлены следы наземных бревенчатых жилищ размерами от 3×4,5 до 5×7 м. Они располагались по краям поселения, а середина его оставалась незастроенной. Такая же планировка была, по-видимому, и на городище Унипиха. Во всех жилых постройках в одном из углов или посредине находились очаги тех же типов, что были упомянуты при характеристике селищ.

Другие небольшие городища эстов, как, например, Унипиха, Кививаре, Пеэду, дали материалы, совершенно сходные с рыугескими.

Глиняная посуда городищ, как и синхронных с ними селищ, изготовлена без применения гончарного круга (табл. VII, 24–29). М. Аун подразделяет ее на две основные группы. Преобладают (до 75–80 %) фрагменты слабопрофилированных баночных сосудов с тонкими стенками, иногда с маленькими отверстиями на шейке. Сосуды второй группы имеют те же формы, но отличаются от керамики первой группы примесью мелкой дресвы и песка, лучшим обжигом и более качественной обработкой. Некоторые из этих сосудов украшены ямочным орнаментом. Вместе с баночными сосудами этих двух групп на поселениях встречаются круглодонные миски (табл. VII, 24, 28), часто с лощеной поверхностью. Вся эта керамика в археологической литературе называется рыугеской.

На восточной окраине Таллина находится городище Иру, исследовавшееся в течение нескольких сезонов в 30-х годах (Vassar А., 1939, lk. 53-100). Оно имеет две укрепленные площадки — северную и южную, разделенные валом. Во второй половине I тысячелетия н. э. укрепленное поселение существовало на северной площадке. Валы, как установлено раскопками, имеют в основе стены, сложенные из плитнякового камня насухо. В ходе раскопок городища были открыты очаги, устроенные из камней, следы от деревянных столбов, тигли, железные шлаки, зерна культурных злаков и многочисленный керамический материал, состоящий из фрагментов крупных сосудов баночной формы и чашевидных сосудов с лощеной или слегка сглаженной поверхностью.

Орудия труда и предметы обихода на эстских поселениях второй половины I тысячелетия н. э. немногочисленны (табл. VII, 1-23). Это — железные ножи, узколезвийные и широколезвийные топоры, пружинные ножницы и шилья, рыболовные крючки, наральник, глиняные пряслица. Довольно многочисленны предметы, связанные с металлообработкой, — тигли, льячки, каменные литейные формочки. В коллекции украшений имеются булавки с треугольной, костылевидной и кольцеобразной головками, браслеты с утолщенными концами, фрагменты шейных гривен с плоскими заходящими концами, железные и бронзовые подковообразные фибулы с завернутыми концами, несколько поясных пряжек и накладок. На некоторых поселениях найдено оружие — наконечники копий, дротиков, стрел, фрагменты мечей.

Раскопки поселений дали ряд костяных предметов. Это, прежде всего, привески-гребни (табл. VII, 5, 6, 11), имеющие параллели среди находок Ладоги, Пскова, Камно. Они имеют резные спинки, иногда с зооморфными изображениями. Костяные фигурки птиц из Рыуге и Отепя (табл. VII, 9) находят аналогии в латгальских древностях. Подобные, впрочем, найдены также в Старой Ладоге и Камно. Нередки также привески из астрагалов бобра.

Городища, расположенные рядом с селищами и составлявшие с ними единый поселенческий комплекс, во второй половине I тысячелетия н. э. были, скорее всего, территориальными и племенными центрами эстов. Находки, обнаруживаемые в них, свидетельствуют о ремесленном производстве, рассчитанном на потребности небольшой округи. На поселениях Рыуге и Кививаре обнаружены арабские монеты VIII–X вв., свидетельствующие о торговых отношениях. Такие поселения просуществовали до XI в. включительно.

Городища, вблизи которых нет следов селищ, рассматриваются эстонскими исследователями как поселения отдельных зажиточных семей. Ярким примером наиболее позднего (XI–XII вв.) из таких городищ является укрепленное поселение Коновере в 80 км юго-западнее Таллина. Устроено оно на конце невысокой гряды, размеры площадки 60×30 м. Раскопками выявлены остатки деревянной стены по периметру поселения. Керамика лепная. Получен интересный вещевой материал и данные по домостроительству. Площадка поселения была плотно застроена жилыми и хозяйственными постройками (Тыниссон Э., 1972а, с. 447; 1973, с. 403, 404; 1974б, с. 416, 417; 1975б, с. 88–94).

О выделении богатых семей в эстском обществе начиная с середины I тысячелетия н. э. свидетельствуют появление погребений с ценным инвентарем, включающим серебряные украшения и драгоценное оружие, а также клады, в составе которых встречаются дорогие украшения и серебряные чаши византийского производства (Tõnisson E., 1962, lk. 182–249).

В период возникновения в древнеэстонском обществе феодальных отношений, в XI–XII вв., строятся новые городища, отличающиеся от укрепленных поселений предшествующего времени более крупными размерами и значительно более мощными оборонительными сооружениями. Они принадлежат к нескольким типам.

Наиболее известны крупные поселения городского типа. Это Тарту и Отепя в древней земле Уганди, Вильянди — в земле Сакала, Таллин — в Рявала, Варбола — в Харьюмаа. Они были опорными пунктами, которые управляли окрестными территориями. Площадь большинства таких городищ превышает 4000 кв. м, а древний Таллин охватывал площадь 6–7 га.

Археологически такие городища изучены пока слабо. Городище древнего Тарту устроено на отроге высокой возвышенности при заболоченной луговой пойме р. Эмайыги. Его площадь 800 кв. м. При раскопках выявлены четыре строительных горизонта (Trummal V., 1964; 1970, lk. 3-32; 1974, lk. 3-37; Труммал В., 1971, с. 265–271). Нижние горизонты памятника относятся ко второй половине I тысячелетия н. э.

К XI–XIII вв. относится третий строительный период, когда насыпь вала была укреплена толстым слоем глины, обновлены были и деревянные сооружения на ней. По-видимому, эта строительная деятельность отражает возникновение города (его древнее название Юрьев). «Повесть временных лет» по этому поводу под 1030 годом сообщает: «…иде Ярослав на чюдь, и победи я, и постави градъ Юрьев» (ПВЛ, I, 1950, с. 101).

Материал третьего строительного периода существенно отличается от культуры предшествующих горизонтов. Основную массу находок составляет гончарная керамика, характерная для городов Северной Руси. Такая керамика в других памятниках эстов в первой половине и середине XI в. не встречается. Очевидно, что в древнем Тарту с начала XI в. была распространена керамика древнерусского происхождения. Нужно полагать, что она явилась образцом для местных гончаров — в конце XI–XII вв. гончарная посуда древнерусского облика распространяется в земле эстов повсюду.

В слоях XI–XIII вв. Тарту найдены и другие древнерусские вещи — наконечники стрел, витые браслеты, костяные гребни, пряслице из розового шифера, ключи, замки и фрагменты амфор.

Вместе с тем эстонские археологи полагают, что в Тарту до похода князя Ярослава существовало местное ремесленное и торговое поселение, которое постепенно эволюционировало в раннесредневековый город. Князь Ярослав не основал город, а перестроил, усилил его, значительно расширил его культурные связи с Русью.

Городище Варбола расположено приблизительно в 50 км к югу-юго-западу от Таллина. Устроено оно на невысоком известняковом мысу и по периметру защищено валом, сложенным из известнякового плитняка по способу сухой кладки. Площадь поселения около 2 га, длина вала 580 м, высота до 7–8 м. Варбола была важным центром северо-западной Эстонии XIII в. Она неоднократно упоминается в хронике Генриха Ливонского (HCL, XV, 8; XXIII, 9; XXVI, 2, 3, 5; XVII, 3; XXVIII, 7; XXIX, 7) и в древнерусских летописях (Новгородская летопись, с. 52, 251).

Небольшие раскопки этого памятника производились в 1938–1941 и 1953 гг. (Laid Е., 1939, lk. 183–215; Moora H., 1955, lk. 84–87). С 1974 г. начались серьезные исследования поселения (Селиранд Ю., Тыниссон Э., 1978а, с. 90–94; 1978б, с. 462; Тыниссон Э., 1981, с. 384; Тыниссон Э., Селиранд Ю., 1978, с. 358–360; 1979, с. 485). Культурный слой городища имел толщину 30–40 см и частично был потревожен при неоднократной вспашке. Зафиксированы остатки наземных срубных построек с печами-каменками. В средней части городищенской площадки располагался колодец глубиной 14 м.

Обнаружено большое количество вещевых находок, относящихся к XII–XIII вв. Среди них орудия труда (ножи, серп, коса, жернов, тигли, льячки), бытовые предметы (кресала, ножницы, точильные бруски), оружие (наконечники стрел, дротика), многочисленные украшения.

Основную часть керамического материала составляли фрагменты лепной посуды. Это слабопрофилированные сосуды с желтоватой поверхностью, хорошего обжига, с примесью песка и мелкой дресвы в глиняном тесте. Орнаментированы были лишь единичные экземпляры (шнуровым или решетчатым узорами). Есть обломки сосудов с лощеной поверхностью. Лепная керамика на севере и северо-западе Эстонии бытовала, очевидно, до XIII в. включительно. Черепки гончарной посуды, во многом близкой древнерусской, составляли около четверти керамического материала памятника.

Небольшой материал по этому типу городищ дали раскопки в Отепя. Это одно из самых мощных городищ Эстонии, устроенное на высоком холме с крутыми склонами. Площадь его 3500 кв. м. Заселено оно было еще во второй половине I тысячелетия. К XI–XIII вв. принадлежат булавки с крестовидной головкой, подковообразные фибулы, бронзовый наконечник ножен меча, железные наконечники стрел и др. Новгородцы именовали это поселение «Медвежья голова». Оно неоднократно упоминается в русских летописях начиная с 1116 г. (Новгородская летопись, 1950, с. 20, 40, 52, 57, 66, 72, 73, 79, 204, 231, 250, 258, 272, 281–283, 356, 451, 459).

Археологические раскопки в Таллине пока незначительны (Тараканова С.А., Саадре О.В., 1955, с. 31–45; Tamm J., 1976, s. 74–76; 1979, s. 385–389; 1980, s. 391–394; Deemant K., 1979а, 8.390–392), тем не менее, они дали интересные материалы для характеристики городской культуры эстов, особенно периода развитого средневековья, и позволили исследователям заключить, что уже в X–XI вв. в районе Ратушной площади и на Вышгороде существовало эстское ремесленно-торговое поселение городского типа, ставшее в XII в. городским центром. Под именем Колувань оно названо на карте и в сопроводительном тексте, составленными в 1154 г. известным арабским географом Абу-Абд-Аллах-Мохаммед Идриси (Moora H., 1953, lk. 167–180).

Менее крупные городища являются замками местной феодализирующейся знати или центрами древних кихелькондов. Примером замков может служить городище Лыхавере в 25 км севернее г. Вильянди. Это замок Лембиту, «военачальника и старейшины», как называет его «Хроника Ливонии». Он играл выдающуюся роль в борьбе против вторгшихся в страну крестоносцев. В 1217 г. по его призыву со всех эстских земель для борьбы с захватчиками собралось многочисленное войско. В «Хронике Ливонии» замок Лембиту упоминается под названием Леоле.

Городище Лыхавере площадью 1500 кв. м устроено на останце в низкой местности и с северо-запада защищено валом. Оно раскапывалось в 1937–1941 и 1956–1962 гг. под руководством Х.А. Моора (Moora H., Saadre O., 1939, lk. 139–182; Moora H., 1955, lk. 73–78; 1967, s. 84–88; Tõnisson E., 1965). Раскопками установлено, что поселение было обнесено бревенчатой стеной, проходящей в 4–6 м от краев. Углы стены были срублены «в чашку», подпиралась стена с внутренней стороны толстыми вертикальными столбами, а с внешней стороны вплотную примыкала к земляному валу. С внутренней стороны к стене были пристроены столбовые хозяйственные постройки.

В юго-восточной части городища в оборонительной стене и в земляном валу был устроен крытый проход шириной 0,8 м. Для этого были поставлены семь столбов, а вал по обеим сторонам прохода был сложен из плитнякового камня. Ход вел к колодцу (сруб из березовых бревен), расположенному у подножия городища. На позднем этапе жизни колодец глубиной 9,5 м (сруб из сосновых бревен) располагался на площадке городища.

Раскопки в Лыхавере дали интересные материалы для изучения домостроительства средневековых эстов. Керамика поселения почти вся гончарная. Вещевая коллекция включает косы-горбуши, наконечники копий и стрел, в том числе арбалетных, ножи, удила и многое другое. Датируется поселение концом XII — началом XIII в.

К городищам того же типа принадлежит Наану близ г. Вильянди (Moora H., 1955, lk. 78, 79), Синиаллику в том же районе (Moora H., 1955, lk. 79, 80; 1964; Selirand J., 1972, lk. 273–278), Лоху на восточном берегу р. Кейла (Тыниссон Э., 1976б, с. 66–69) и др.

Городище Соонтагана в 35 км северо-западнее Пярну упоминается не раз в «Хронике Генриха Латышского» как центр древнего кихельконда. В 1210 и 1216 гг. оно осаждалось немецкими захватчиками. Устроено оно на невысокой моренной гряде среди обширного болота (площадь около 3000 кв. м). Пройти и проехать на городище можно было лишь по бревенчатой дороге.

В 1966–1971 гг. раскопочные исследования на городище производил Э.Ю. Тыниссон (Шмидехельм М., 1968, с. 283, 284; Селиранд Ю.Я., 1969, с. 386; Тыниссон Э.Ю., 1970б, с. 344, 345; 1971, с. 353, 354; 1972б, с. 446, 447; Tõnisson E., 1977, lk. 662–667). Прорезка вала показала, что в нем содержались деревянные срубные конструкции, а на последнем этапе был сооружен каменный вал. Раскопочными работами на площадке поселения выявлены остатки жилых и хозяйственных построек, собран богатый вещевой материал.

Раскопки средневековых поселений дали возможность во всех деталях изучить эстские жилища (Седов В.В., 1975, с. 286–290; Тыниссон Э., 1980, с. 67–78; Tõnisson E., 1981, lk. 43–56). Это — наземные срубные дома, под нижние венцы которых иногда подкладывались камни. Полы были земляными, дощатыми или вымощенными плитняковым камнем. Каменные настилы иногда устраивались перед входом в жилище. Крыши были двухскатными или четырехскатными. Для покрытия использовались дерн, солома, тростник или плахи.

Для эстского жилища характерно угловое положение печей. Господствовали печи-каменки, которые подразделяются на глухие (они не имели отверстий, и дым выходил через устье топки) и печи с керисом (отверстиями сверху и частично с боков). В Рыуге обнаружена пока единственная глиняная сводчатая печь. Печи строились обычно на уровне пола, а иногда на немного приподнятом основании из песка или камней.

Наряду с домами, отапливаемыми печами, в первых веках II тысячелетия н. э. продолжали бытовать жилые постройки с открытым очагом. На городищах Иру и Коновере такие постройки доминировали, на Лыхаверском поселении — составляли небольшой процент.

В XIII–XIV вв. в Эстонии появляются и первые каменные строения — замки, башни, церкви, ратуши, светские здания. С конца XIII в. руководящую роль в этом строительстве играл Ливонский орден. Многие сооружения того времени, часто со следами более поздних перестроек, дошли до нашего времени и исследуются историками архитектуры (Вага В.Я., 1980). Археологическими раскопками этих памятников уточняются детали, хронология и т. п. (Selirand J., 1974а, s. 96-101).

К эпохе средневековья принадлежат также культовые памятники эстов. Это многочисленные культовые камни с выдолбленными ямками, использовавшиеся эстами-язычниками для поклонений и приношений, очевидно, с глубокой древности, и священные рощи (Tallgren A.M., 1925, s. 166–171).

Эсты как самостоятельное этноплеменное образование сформировались еще в раннем железном веке (Моора Х.А., 1956, с. 107–117). Древние кихельконды, как уже говорилось, сложились на основе древних эстских племен. Однако археологические материалы, относящиеся к раннему средневековью, не дают оснований для определения регионов эстских племен. Имеется попытка выделения древних племен на основе более ранних археологических данных (Моора Х.А., 1954б, с. 95–118; Шмидехельм М.Х., 1956, с. 172–186).


Ливы.
(В.В. Седов)
Ливы проживали к югу от эстов (карта 3). Основной территорией их были земли, прилегающие к Рижскому заливу, в бассейнах Даугавы и Гауи, а также в северной части Курземского полуострова. В «Повести временных лет» ливы (либь) упоминаются и в перечне племен Восточной Европы, и среди племен, плативших дань Руси (ПВЛ, I, 1950, с. 10, 13). Во второй половине XII в. в низовьях Даугавы появились немецкие торговцы и миссионеры, а на рубеже XII и XIII вв. земля ливов стала ареной военных походов крестоносцев. На берегах Даугавы и Гауи немцам удалось создать опорные пункты для продолжения агрессии в Прибалтике. От этнонима «ливы» значительная часть Прибалтики с XIII в. получила название Ливония. Неудивительно поэтому, что в письменных источниках, в частности в «Хронике Ливонии» Генриха Латвийского, ливам уделено много внимания.


Карта 3. Памятники ливов.

а — курганы: 1 — Эйкени-Умургас; 2 — Звиедрукалнс; 3 — Звейниеки; 4 — Пурицас; 5 — Бундес; 6 — Бирини I; 7 — Бирини II; 8 — Кримулда; 9 — Турайда I; 10 — Турайда II; 11 — Сигулда; 12 — Аллажи I; 13 — Аллажи II;

б — грунтовые могильники: 14 — Лаукскола; 15 — Кабелес; 16 — Рауши; 17 — Вампениеши I (Доле); 18 — Вампениеши II; 19 — Нарини; 20 — Лиелпечи; 21 — Зарини; 22 — Балдонес Лаури; 23 — Талсы; 24 — Тукумс; 25 — Айзкраукле;

в — каменные могильники;

г — важнейшие поселения: 1 — Рига; 2 — Саласпилс; 3 — Икшкиле; 4 — Даугмале; 5 — Айзкраукле.


По словам Генриха Латышского, ливы по внешнему облику очень близки к эстам и немцы не всегда могли различать их. Однако ливский язык заметно отличается от эстонского и других прибалтийско-финских языков как словарным составом, так и старыми фонетическими особенностями (Аристе П.А., 1956, с. 15; 1958, с. 31–40).

Территория, заселенная ливами в первых веках II тысячелетия н. э., на основании анализа исторических источников, данных лингвистики и топонимики, в общих чертах была определена А. Биленштейном в книге об этнической и исторической географии территории Латвии (Bielenstein А., 1892).

Курганные могильники даугавских и гауйских ливов уже в XIX в. привлекли внимание и археологов, и любителей старины. Раскопками этих памятников занимались в 30-40-х годах прошлого столетия Ф. Крузе (Kruse Fr., 1842, s. 2, 3), К. Вольф, К. Напирскис, И. Бэр (Bähr J.К., 1850). Исследованы были десятки курганов около Кримулды, Сигулды и Айзкраукле. Раскопки насыпей ограничивались вскрытием центральных частей и извлечением могильного инвентаря.

К 70-м годам XIX в. относятся раскопки К. Сиверса, К. Гревингка и И. Розена, затронувшие курганные могильники в окрестностях Кримулды, Турайды, Аллажи и Сигулды (Приедас, Пурицас, Сакнитес, Саксукалнс, Таленс). Информация о результатах этих работ печаталась в изданиях Эстонского научного общества (Sb. GEG, 1870, s. 100; 1873, s. 100; 1874, s. 112–115, 159–160; Grewingk С., 1875, s. 46–50; Sb. Riga, 1896; RK, 573–579). Исследования эти заинтересовали немецкого антрополога Р. Вирхова, который определял памятники как ливские и вслед за К. Гревингком датировал их IX–XIII вв. (Virchow R., 1877, s. 365–369). Ливские памятники в северной Курземе изучались значительно слабее. Можно назвать лишь раскопки А. Биленштейна у Кандавы (Bielenstein А., 1884b, s. 306–310).

В 80-х годах характерные предметы из ливских могильников были изданы в Атласе финно-угорских древностей Ю.Р. Аспелина (Aspelin J.R., 1884, № 2003–2114).

Наиболее значительные исследования ливских памятников относятся к концу 80-х и 90-м годам XIX в. Курганы в бассейне Гауи (Аллажи, Кримулда, Сигулда, Турайда) стали объектами раскопок Р. Гаусманна, Г. Лоешке и Л. Шредера (Sb. GEG, 1894, s. 115; Sb. Riga, 1890, s. 74–80, 1891, s. 92, 104). В том же регионе в 90-х годах курганы ливов раскапывались А. Бухгольцем и Р. Якшем (Buchholtz А., 1900, s. 119–130; Sb. Riga, 1894, s. 100; 1895, s. 50; 1897, s. 100).

Итоги археологического изучения ливских древностей в XIX в. были подведены Р. Гаусманном во введении к каталогу археологической выставки, устроенной в 1896 г. в связи с X Археологическим съездом в Риге (Hausmann R., 1896а, s. XXXIV). В опубликованном каталоге содержатся все вещевые находки из ливских памятников, собранные к тому времени в музеях Риги и Тарту. В связи с Археологическим съездом в августе 1896 г. были произведены раскопки 25 курганов в богатом ливском могильнике Путели близ Турайды (Sb. Riga, 1896, s. 96, 102, 103, 168–171; Поездка в Трейден, 1896, с. 65–70; Hausmann R., 1909, s. 26–28).

Изучением ливских памятников в эти годы занимался также С.К. Богоявленский. Он участвовал в раскопках курганов в Путели, а также исследовал памятники ливов около Кандавы в Курземе (Богоявленский С.К., 1900, с. 92). В 1897 г. раскопки в Кабели на берегу Даугавы производил А. Бухгольц (Hausmann R., 1909, s. 26).

В начале XX в. курганные могильники ливов в окрестностях Турайды, Кримулды и Сигулды обследовались А.А. Спицыным, которому принадлежит небольшая обзорная статья об этих древностях (Спицын А.А., 1904, с. 61–64).

К первым десятилетиям XX в. относятся также исследования М. Эберта по систематизации прибалтийских древностей, в которых научному анализу подверглись и ливские материалы (Ebert М., 1913, s. 100).

Ливские курганы Видземе, а также грунтовые могильники даугавских ливов активно исследовались в буржуазной Латвии в 20-30-х годах. Среди этих работ следует отметить раскопки Э. Штурмса и В. Гинтерса 1928 г. на могильнике Вайнижи, исследования Э. Штурмса (1929 г.), X. Риекстиньша (1931 г.) и Н. Пурпетере (1939 г.) в Скривере, изыскания В. Гинтерса (1936 и 1937 гг.) на могильнике Лаукскола, Э.Д. Шноре (1936 г.) — курганов Аллажи и Мазстраупе и Р. Шноре (1938 г.) — в могильниках Икшкиле и Малпилс (Лембург). К сожалению, материалы этих раскопок остались в основном не опубликованными. В печати имеется только информация о результатах полевых исследований В. Гинтерса (Ginters V., 1938, s. 118–125).

В этот период раскопками изучались и ливские древности в Курземе. Курганы ливов в Тояты около Сабиле в 1923 г. раскапывали М. Эберт и Э. Штурмс, а в 1928 г. — Ф. Балодис и А. Карнупс (Šturms E., 1936а, 100 lpp.). Другой курганный могильник — Криеву-Капи в 1928 г. раскапывался Ф. Балодисом и Э.Д. Шноре, а в 1936 г. — Э.Д. Шноре (Šnore E., 1937, 50 lpp.). Продолжены были исследования каменного могильника Рейнас Х.А. Моора, Б. Нерманом и Ф. Якобсоном (Jākobson F., 1929–1930, 100 lpp.; Balodis Fr., 1930, s. 50).

Значительные археологические материалы региона расселения ливов были обобщены и исторически осмыслены латышскими археологами 30-х годов. Ф. Балодис попытался проследить границу между ливами и балтскими племенами в разные периоды их истории в пределах территории Латвии (Balodis Fr., 1933, s. 24–34; 1935). В работе Э. Штурмса была охарактеризована культура как даугавских и гауйских ливов, так и ливов Курземе. Исследователь предпринял попытку воссоздать этническую историю этого племени (Šturms E., 1936b, s. 25–50). Вопросы истории средневековых ливов анализировались и Э.Д. Шноре (Šnore E., 1935, 100 lpp.).

После окончания второй мировой войны исследование археологических памятников ливов было продолжено и велось широко и плодотворно. Уже в 1945 г. А. Карнупс производил раскопки курганов в Кримулде. В 1959–1964 гг. курганные могильники гауйских ливов (Лиепенас, Приедас, Чиекури) раскапывались совместной экспедицией Институтов истории Академии наук Эстонской и Латвийской ССР под руководством Э.Ю. Тыниссона, Я.Я. Граудониса, Э.С. Мугуревича (Тыниссон Э.Ю., Граудонис Я.Я., 1961, с. 37–54; Граудонис Я.Я., Тыниссон Э.Ю., 1963, с. 241–252; Тыниссон Э.Ю., Мугуревич Э.С., 1965, с. 24–26; Tõnisson E., 1966, lk. 85-111).

Большое внимание было уделено исследованиям поселений ливов. Среди них прежде всего нужно назвать раскопки городища и селища Кентескалнс, произведенные в 1954–1958 гг. под руководством А.Я. Стубавса (Стубавс А.Я., 1959, с. 186–221; Stubavs А., 1957, 21–43 lpp.; 1976b).

Значительные раскопочные работы произведены латышскими археологами на поселениях даугавских ливов в зонах строительства Рижской и Плавиньской ГЭС. В 1967–1971 гг. А.Я. Стубавс исследовал укрепленное поселение ливов XII — начала XIV в. в Саласпилсе, на месте которого был сооружен замок Ливонского ордена XIV–XVI вв. (Стубавс А., 1970, с. 181–188; Stubavs А., 1968, 72–75 lpp., 1969, 47–51 lpp.; 1970, 59–63 lpp.; 1971, 52–54 lpp.; 1972, 91–96 lpp.). Ливское поселение и грунтовый могильник X–XIII вв. раскапывались в 1967–1975 гг. А.Э. Зариня в Саласпилс Лаукскола (Zariņa А., 1968, 80–82 lpp.; 1969, 59–62 lpp.; 1970а, 73–76 lpp.; 1971, 65–67 lpp.; 1972, 108–110 lpp.; 1973, 76–80 lpp.; 1974, 87–90 lpp.; 1975, 101–106 lpp.; 1976, 100–104 lpp.). Вблизи Саласпилса на о-ве Доле при хут. Рауши селище раннефеодального периода (X–XIII вв.) в 1969–1974 гг. исследовалось Э.Д. Шноре. Одновременно было, вскрыто 112 захоронений в ливском могильнике, расположенном по соседству с поселением. В 1966–1974 гг. под руководством той же исследовательницы раскапывались два больших ливских могильника в Вампениеши на о-ве Доле (Šnore E., 1967, 38–40 lpp.; 1968, 75–76 lpp.; 1969, 51–55 lpp.; 1970, 63–67 lpp.; 1972, 96–99 lpp.; 1973, 59–63 lpp.; 1974, 68–71 lpp.; 1975, 85–86 lpp.; Daiga J., Šnore E., 1971, 41–43 lpp.; Daiga J., 1972, 60–64 lpp.).

В Икшкиле Я.Я. Граудонисом в 1968–1975 гг. исследовался каменный замок ливонского времени. На его месте было открыто и изучалось древнее поселение ливов. По соседству, у хут. Зарини на берегу Даугавы, раскапывались грунтовый могильник ливов XI–XII вв. и более поздние кладбища (Graudonis J., 1969b, 32–34 lpp.; 1970, 47–50 lpp.; 1971, 36–38 lpp.; 1973b, 39–42 lpp.; 1974, 28–36 lpp.; 1975, 34–39 lpp.; 1976, 49–56 lpp.).

Под руководством В.А. Уртана в 1971–1976 гг. раскопками исследовались городище, форбург, посад и могильники в Айзкраукле на правом берегу Даугавы. В X–XIII вв. население этого региона было смешанным — на одних и тех же поселениях жили ливы и латгалы (Urtāns V., 1972, 99-103 lpp.; 1973, 66–71 lpp.; 1974а, 74–77 lpp.; 1976, 87–91 lpp.; 1977, 64–68; Urtāns V., Briede J., Urtāns J., 1975, 86–93 lpp.).

Интересные результаты получены благодаря раскопкам И.В. Дайги ливского неукрепленного поселения XI–XIV вв. в Кабелес на правом берегу Даугавы (Daiga J., 1973, 30–34 lpp.).

Культурные отложения ливских поселений исследовались при изучении каменных замков в Вецдоле (Atgāzis М., 1968b, 48–52 lpp.), Турайде (Graudonis J., 1980, 57–62 lpp.; 1982, 76–84 lpp.), Лиелварде (Zariņa А., 1977, 76–80 lpp.) и др.

Одним из интереснейших средневековых поселений в земле ливов является Рига. Археологические материалы, полученные в последние десятилетия, показывают, что недалеко от впадения речки Риги в Даугаву в XI–XII вв. существовал торгово-ремесленный поселок, а недалеко от Даугавы, в том месте, где позднее был сооружен Домский собор, находился рыбацкий поселок ливов (Вилсоне М.Р., 1952, с. 123–134; 1967, с. 9–29; Vilsone М., 1965, 9-27 lpp.; Caune А., 1971, 33–35 lpp.; 1972, 47–53 lpp.; 1974а, 58–61 lpp.; 1975а, 12–17 lpp.; 1977а, 20–24 lpp.; 1985).

Среди могильников даугавских ливов, исследованных в последние десятилетия, следует назвать еще Липшенский, который раскапывался в 1973–1975 гг. И.В. Дайгой (Daiga J., 1974, 21–25 lpp.; 1975, 24–29 lpp.; 1976, 39–46 lpp.), Нарини — у впадения речки Личупе в Даугаву, — раскапывавшийся в 1968 г. М. Атгазисом (Atgāzis М., 1969b, 22–24 lpp.). Менее значительные раскопки производились и на ряде других могильников (Лиелрутили, Леясжагари и др.).

Много внимания уделялось прибалтийскими археологами в послевоенные годы и историко-культурным обобщениям. Значительную роль в развитии латышской археологии сыграл труд Х.А. Моора по древностям Латвии, в котором рассматривались и ливские археологические памятники (Moora H., 1952). В одной из статей Х.А. Моора рассмотрел на археологических данных взаимоотношения между куршами и ливами, жившими на территории северной Курземе чересполосно (Моора Х.А., 1950, с. 34–36). Позднее археологические памятники ливов в Курземе и куршско-ливские взаимоотношения были проанализированы Э.С. Мугуревичем (Мугуревич Э.С., 1970, с. 21–36). Этим же исследователем изучались вопросы, касающиеся торговых и культурных отношений ливов с соседями (Мугуревич Э.С., 1965; Mugurevičs E., 1961, 61–79 lpp.).

Обобщающая работа по истории ливов Видземе, в которой были проанализированы все археологические материалы и привлечены данные смежных наук, выполнена Э.Ю. Тыниссоном (Тыниссон Э.Ю., 1968; 1970, с. 204–209). Монографическому анализу древностей XI–XIII вв. гауйских ливов посвящена книга Э.Ю. Тыниссона (Tõnisson E., 1974). Обращался этот исследователь и к древностям I тысячелетия н. э. в связи с изучением истории ливов (Тыниссон Э.Д., 1966, с. 114–116). В последнее время ливские древности получили освещение в коллективной монографии по археологии Латвии (Latvijas arheologija, 1974, 191–204 lpp.), а вопросы этногенеза ливов в целом рассмотрены А.Я. Стубавсом (Стубавс А.Я., 1977, с. 50–54).

Археологических материалов, относящихся ко второй половине I тысячелетия н. э., в западной части Видземе, там, где в X–XIII вв. письменные источники фиксируют ливов, собрано пока немного. Выделяются лишь городище и селище Кентескалнс, подвергшиеся детальному археологическому исследованию. Результаты раскопок представляют собой ценный источник для изучения истории населения нижнего течения Даугавы во второй половине I тысячелетия н. э.

Городище и селище Кенте расположены на восточной окраине г. Огре, в 40 км от Риги. Устроено городище посреди моренной гряды, которая с двух сторон ограничена болотами и имеет почти отвесные склоны высотой 26–28 м, а с северной и южной сторон защищено двумя-тремя валами. Основная площадка городища четырехугольной формы занимает 1400 кв. м. Между двумя южными валами имеется еще небольшая площадка. За валами расположена его неукрепленная часть (около 2 га).

Как уже отмечалось в 1954–1958 гг. памятник исследовался А.Я. Стубавсом (Stubavs A., 1976b). На городище раскопано 6880 кв. м, на селище — 10180 кв. м. Нижние напластования культурного слоя относятся к I тысячелетию до н. э. и к первой половине I тысячелетия н. э.

В истории городища Кенте V–IX вв. выделяется три периода. На раннем этапе городище по периметру было защищено бревенчатой стеной, устроенной из вертикально стоящих столбов и горизонтально положенных бревен между ними. Стена проходила по верху валов и по краям городищенской площадки. Городище валами и стенами разделялось на две части — малую площадку и большую. В наиболее опасных местах, кроме того, стояли срубные башнеобразные постройки. С юга городище прикрывала дополнительная защитная стена срубной конструкции.

Постройки раннего этапа были наземными, срубными, с крупными, углубленными в землю очажными ямами. В качестве жилья использовались также оборонительные срубные пристройки, отапливаемые печами-каменками. Вещевые находки датируют этот этап V/VI–VII вв.

На втором этапе планировка поселения остается прежней. Были увеличены в высоту валы с южной стороны. Внутри их были устроены каркасы из бревен, которые клались в четыре-пять ярусов в перекрещивающихся направлениях. Наземные оборонительные конструкции того времени не сохранились. Выявлены остатки срубного жилища размерами 3×4 м с печью-каменкой в срединной части. Дата этого периода VII–VIII вв.

На третьем этапе, в VIII — начале IX в., были проведены значительные земляные работы: насыпаны высокие валы, увеличена крутизна склонов. Внутри валы имели каркасы из срубов в два ряда. Остатки наземных сооружений не сохранились. А.Я. Стубавс полагает, что они представляли собой срубные стены, усиленные врытыми в землю столбами. Жилые постройки были срубными, с печами-каменками или очагами.

Раскопками на селище выявлены жилища двух типов — наземные, встреченные по всей территории поселения, и заглубленные в грунт, концентрирующиеся вблизи валов. Полуземлянки, в свою очередь, делятся на два типа — небольшие (10–16 кв. м) четырехугольные и овальные (20–28 кв. м), незначительно углубленные. Отапливались полуземлянки очагами, располагавшимися в срединной части. Наземные постройки имели размеры от 4×4 до 4,5×5 м. Это срубные дома (рубка в «обло») с пазами, промазанными глиной. В раннее время они сосуществовали с полуземлянками, в VIII в. господствуют наземные жилища. Отапливались наземные дома печами-каменками или очагами. Раскопками зафиксированы также летние кухни столбовой конструкции и шалаши.

Основой хозяйства обитателей городища и селища Кенте было сельское хозяйство. Земледелие было подсечным, и важным орудием труда здесь были железные топоры двух типов — втульчатые и узколезвийные. Серпы для уборки урожая применялись двух типов — одни из них имели слабоизогнутое лезвие и прямой черенок, другие — значительно изогнутые, с зубчатым лезвием. Состав культурных растений, судя по материалам, собранным в раскопах и обработанным А.П. Расиньшем, следующий: ячмень (69 %), пшеница (14,7 %), горох (11,6 %), бобы, рож, овес (Расиньш А.П., 1959, с. 324, 325, табл. IV, 1).

О роли животноводства говорит остеологический материал. 85,9 % костей на городище и 90,4 % на селище принадлежат домашним животным. Первое место занимает крупный рогатый скот (55 %), далее следуют лошадь (11–30 %), мелкий рогатый скот (11–22 %), свинья (6-11 %). Среди объектов охотничьей добычи имеются бобр, куница, лось, кабан, заяц, косуля, медведь.

Из рыболовных принадлежностей найдены только крючки с бородкой и без нее.

Раскопки в Кенте зафиксировали следы ремесленной деятельности. На селище открыт куполовидный железоплавильный горн с фрагментами сопел. Место кузницы с большими клещами и другим инвентарем обнаружено на селище у подножия холма. Технологический анализ изделий из Кенте показал высокий уровень кузнечного мастерства — кузнецы были знакомы с ковкой, сваркой, цементацией, закалкой и другими приемами термической обработки железа и стали (Anteins A., 1957, 100 lpp.). Кроме клещей, были найдены зубила и напильники.

На селище исследованы очаги бронзолитейщиков-ювелиров, а также найдены тигли, льячки, литейные формы, зубила, напильники. Ремесленники применяли литье, ковку, гравировку, штамповку, пайку, сверление, клепку и полировку металлов.

Вся керамика Кенте изготавливалась без применения гончарного круга, но иногда с вращаемой деревянной подставкой. Основная форма сосудов — слабопрофилированные горшки с рельефным бортиком в верхней трети. Реже встречаются усеченно-конические невысокие сосуды с таким же бортиком сверху и у днища. Многие сосуды делались с шероховатой поверхностью.

Торговые связи не были развиты. Импортные изделия немногочисленны (янтарь, стеклянные бусы с Ближнего Востока).

Касаясь вопроса об этнической принадлежности населения Кенте, А.Я. Стубавс высказывает предположение о том, что оно было смешанным, латгальско-земгальско-ливским. Формы большей части древностей и керамика принадлежат к характерным для латгалов и земгалов. Отдельные вещи могут быть отнесены к прибалтийско-финским (например, железный выпуклый браслет, втульчатые наконечники копий).

Во второй половине I тысячелетия н. э. на территории Видземе распространяются грунтовые могильники. По своему строению, обрядности и погребальному инвентарю эти памятники идентичны латгальским и, очевидно, оставлены латгалами, продвинувшимися на север в области расселения прибалтийских финнов. Погребальными памятниками прибалтийско-финского населения северо-западной и центральной Видземе в предшествующее время (первая половина I тысячелетия н. э.) были каменные могильники, напоминающие синхронные кладбища эстов. Вопрос о том, продолжали ли хоронить умерших в видземских каменных могильниках во второй половине I тысячелетия н. э., как это было на территории Эстонии или на севере Курземе, не решен.

Недостаточность археологических материалов для решения этнической ситуации в западной Видземе во второй половине I тысячелетия н. э. позволяет исследователям строить различные предположения. Одна группа ученых высказывает мысль о том, что во второй половине I тысячелетия н. э. в Видземе имело место расселение балтоязычного населения, в процессе которого прибалтийско-финское население было частично вытеснено с прежних мест своего обитания, а частично оказалось ассимилированным пришельцами. Другие исследователи считают, что прибалтийско-финское и латгальское население в западной Видземе в рассматриваемое время жило чересполосно, в процессе продвижения латгальских этнических элементов сохранялись «островки» прибалтийско-финского населения, а в других местах образовалось смешанное в этническом отношении население. К этому вопросу придется обратиться вновь в связи с рассмотрением проблемы этногенеза ливов.

В X в. в западной Видземе складывается своеобразная и яркая культура ливов (табл. VIII). Количество археологического материала с этого времени резко возрастает. Весьма многочисленные материалы получены в бассейне нижнего течения Даугавы — регионе, где по сведениям «Хроники Ливонии» проживали даугавские ливы.

Погребальными памятниками даугавских ливов являются преимущественно грунтовые могильники. В них преобладают трупоположения с ориентацией головой на север (с отклонениями на северо-запад или северо-восток). В западной части территории даугавских ливов встречаются и трупосожжения. В могильниках нередко обнаруживаются каменные кладки, а в некоторых могилах вместе с человеком хоронилась собака. Кроме грунтовых могильников, на территории даугавских ливов известны и курганные захоронения.

Одним из характерных грунтовых могильников даугавских ливов является Саласпилс Лаукскола, расположенный на правом берегу Даугавы в 21 км выше Риги. Занимает могильник площадь около 6 га. Еще в 1936 и 1937 гг. здесь было исследовано 23 захоронения. В 1967–1975 гг. под руководством А.Э. Зарини в могильнике вскрыто еще 439 погребений.

Основная часть захоронений — трупоположения, совершенные в могильных ямах размерами 0,7–1,0×0,4–0,6 м и глубиной 0,8–1,2 м. Умершие ориентированы головами на северо-запад, детские погребения — на юго-восток. В заполнениях ям зафиксированы угольки, дно иногда посыпали белым песком. Над некоторыми захоронениями или вокруг них делались каменные кладки, что считается традицией погребений финского происхождения. Рядом со многими погребениями найдены скелеты собак. В отдельных погребениях с трупоположениями выявлены остатки гробов, выдолбленных из деревянных колод, некоторые из них выкрашены в белый цвет.

Захоронения по обряду трупосожжения на разных участках могильника составляли от 10 до 50 %. Кремация умерших совершалась на стороне. Остатки трупосожжения помещались на могильнике в гнездообразных ямах глубиной 30–50 см. Небольшая часть трупосожжений по расположению инвентаря, ориентации и глубине залегания аналогична трупоположениям.

Рядом с могилами, как по обряду кремации, так и ингумации, находились ритуальные кострища. В них обнаружены обломки глиняных сосудов и фрагменты предметов, иногда встречаются обломки костей лошади. В кострище около погребения 161 найдены обугленные зерна злаковых растений.

В северной части могильника раскопками выявлено несколько курганных захоронений. Насыпи имели диаметр 7-10 м и содержали по одному погребению по обряду трупоположения того же типа, что и грунтовые.

Характерным комплексом украшений ливской женщины являются две овальные (черепаховидные) фибулы (табл. IX, 13), соединенные нагрудными цепочками, шейные гривны, ожерелья из разноцветных стеклянных бус, бронзовые браслеты и перстни, железный нож в окованных бронзой орнаментированных ножнах.

В состав могильного инвентаря мужчин входят предметы вооружения (копья, топоры, шпоры, изредка мечи) и бытовые вещи (табл. V, 1, 2, 17).

В могильные ямы как мужских, так и женских трупоположений ставили глиняные горшки, очевидно с пищей. В ряде погребений (около 10 %) встречены монеты (западноевропейские денарии, арабские дирхемы, византийские монеты, персидские драхмы).

Выделяются богатые погребения, свидетельствующие об имущественной и социальной дифференциации населения. Среди них можно назвать из могильника Лаукскола следующие мужские захоронения: 105, где найдены меч, окованный бронзой питьевой рог, копье, кресало и нож; 286 (наконечник копья; окованный бронзой кожаный пояс, к которому привешены нож и короткий однолезвийный меч в кожаных ножнах, украшенных бронзой; две подковообразные застежки; пять браслетов; три перстня); 331, принадлежащее мальчику, где найдены копье, оковка питьевого рога, окованный бронзой кожаный пояс, нож в кожаных ножнах, остатки кафтана, украшенного бронзовыми колечками, четыре браслета; 359 (трупосожжение), сопровождавшееся двумя копьями, двумя мечами, один из которых однолезвийный в окованных бронзой ножнах, топором, ножом, двумя фибулами, двумя браслетами, разновесами от весов, расческой и ключом; 482, в котором найдены меч с серебряной инкрустированной рукояткой, копье с серебряной инкрустацией, пояс, окованный бронзой.

Среди женских захоронений, содержащих большое количество украшений, можно отметить погребение 120, где найдены две шейные гривны, три ожерелья из различных стеклянных бус и монет, к которым прикреплено нагрудное украшение, состоящее из двух овальных фибул, цепедержателей и девяти рядов цепочек с подвесками, нож в бронзовых ножнах, шесть серебряных и бронзовых браслетов, 10 перстней и орнаментированная бронзой виллайне. В погребении 480 найдены две шейные гривны, ожерелье из бус и раковин каури, нагрудное украшение, состоящее из двух фибул и шести рядов цепочек с прикрепленными к ним четырьмя подвесками в виде стилизованных фигурок животных, три ключа, янтарная подвеска и амулет (медвежий зуб), четыре браслета, 11 перстней, коробка с иголками. Здесь же обнаружено наплечное покрывало и обмотки ног, украшенные бронзой.

При исследовании могильника зафиксировано несколько символических погребений, не содержащих останков умерших, но с характерным мужским инвентарем.

Инвентарь из могильника Саласпилс Лаукскола характеризует широкие культурные и торговые связи даугавских ливов с западными и восточными землями. Стеклянные бусы, арабские дирхемы, раковины каури свидетельствуют о восточных торговых связях. Из славянских земель завезены некоторые стеклянные и серебряные бусы, писанка и др. Из Скандинавии происходят фибулы с зооморфным орнаментом, коробковидные фибулы, копья из узорчатой и дамасцированной стали. Но чаще встречаются изделия, изготовленные соседними племенами или находящимися под их влиянием — латгалами, земгалами, куршами; особенно тесные связи выявляются с курземскими ливами.

Аналогичные могильники ливов с богатым инвентарем исследованы и в ряде других мест нижнего течения Даугавы. Таковы, в частности, грунтовые могильники, названные ранее, Вампениеши и Рауши на о-ве Доле, Зарини, Липшенский, Наринский и др.

Важным памятником является Айзкраукльский грунтовой могильник. Материалы его раскопок показывают, что до середины XI в. здесь была распространена ориентировка погребенных, характерная для латгалов (мужчины — головой на восток, женщины — головой на запад). Вместе с тем среди погребений первой половины XI в. нередко встречается ориентация головой на север. С середины XI в. характерная для ливов меридиональная ориентация умерших становится господствующей, и тогда же получают распространение украшения, весьма характерные для ливской культуры.

В Вампениеши исследованы два крупных могильника, расположенные в 300 м друг от друга, один из них грунтовый, другой курганный. В обоих могильниках обнаружены и трупоположения, количественно доминирующие, и трупосожжения. Последние помещались в неглубоких ямках. Захоронения по обряду ингумации находились в грунтовых ямах глубиной 0,7–1,2 м и ориентированы головами на северо-запад. Инвентарь женских погребений типичен для ливов. Нагрудные украшения состояли из скорлупообразных фибул ливского облика, цепедержателей и длинных, свисающих к поясу цепочек, содержатся находки с зооморфным орнаментом, привезенные из Скандинавии. В некоторых женских погребениях курганного могильника нагрудные цепочки крепились не фибулами, а булавками с крестовидной, треугольной или ажурной головкой.

В погребальной обрядности и вещевых материалах даугавских ливов проявляются тесные связи с их восточными соседями — латгалами. Так, общими для этнических группировок являются шейные украшения и браслеты, а также некоторые типы булавок и подвесок. Большинство топоров и черешковых наконечников копий общие для ливов и латгалов. Влияние латгалов проявляется в наличии в некоторых ливских погребениях бронзовых спиральных венков (вайнаги), а также в оформлении одежды бронзой. С другой стороны, при изучении деталей латгальской одежды XII–XIII вв. выявляются элементы влияния ливской культуры (Зариня А.Э., 1980, с. 125–131).

Э.Ю. Тыниссон выделил три этапа развития культуры даугавских ливов. Первый период датируется второй половиной X и первой половиной XI в. и характеризуется появлением трупоположений с северо-западной ориентацией и трупосожжений. Характерными вещами являются большие подковообразные застежки с расширяющимися пуговицеобразными концами (табл. IX, 4), скорлупообразные фибулы скандинавского происхождения, наконечники копий с узким овальным пером, короткие однолезвийные мечи, лепные горшки, неорнаментированные или с защипным орнаментом. К этому этапу относится часть погребений в таких относительно хорошо исследованных грунтовых могильниках, как Лаукскола, Айзкраукле, Идипи и др.

Второй этап (вторая половина XI — первая половина XII в.) характеризуется появлением наряду с грунтовыми курганных погребений. Среди тех и других господствуют трупоположения головой на север или северо-запад. В инвентаре женских погребений доминируют нагрудные украшения, скорлупообразные фибулы, большинство которых принадлежит к местным типам. Помимо шейных гривен, распространяются ожерелья из бус, появляются новые типы подковообразных застежек (табл. IX, 5). Среди наконечников копий теперь наиболее распространенными стали втульчатые. Вместо коротких однолезвийных мечей появляются длинные дву- и однолезвийные. Рукояти мечей нередко украшены серебром. Получают распространение широколезвийные топоры. Широко встречается керамика, изготовленная на гончарном круге. Погребения этого периода известны почти во всех исследованных могильниках.

Третий этап развития культуры даугавских ливов датируется второй половиной XII и первой половиной XIII в. Многие типы украшений, свойственные второму этапу, продолжают бытовать и в это время. Однако число металлических вещей, сопровождающих погребения, заметно сокращается, почти исчезают предметы вооружения. На могильниках появляются первые христианские захоронения, погребения по обряду кремации почти не встречаются. К этому этапу по-прежнему принадлежат и грунтовые, и курганные захоронения.

Вторая группа ливов занимала нижнее течение Гауи с ее правым притоком Брасла. Погребальными памятниками этого региона являются-исключительно курганные могильники. Размеры их весьма различны — от небольших, насчитывающих менее десятка насыпей (Стедери, Чиекури) до могильников, состоящих из нескольких сотен курганов (Приеде). Насыпи имеют полусферическую форму, высота их колеблется от 0,1 до 2 м.

Как и в могильниках даугавских ливов, в курганах рассматриваемого региона господствуют захоронения по обряду ингумации, но встречаются и трупосожжения, составляющие 10–20 % захоронений. По составу и расположению погребального инвентаря трупосожжения не отличаются от трупоположений.

Погребения совершались в могильных ямах, расположенных под срединной частью курганных насыпей и изредка на материке. Как правило, каждый курган содержит только одно погребение. Лишь иногда встречаются насыпи с парными или тройными захоронениями. Умерших в гауйских курганах всегда хоронили головой на север. Около захороненных нередко клали камни. Иногда камни выкладывались также вокруг могильной ямы и над ней, что, возможно, объясняется древней традицией прибалтийско-финских племен хоронить умерших в каменных могильниках. Во многих курганах гауйских ливов вместе с человеком погребена и собака.

Для более детального представления об этих памятниках можно рассмотреть два кургана из могильника Лиепинес, состоявшего из 20 насыпей. Сооружены они из коричневато-серого песка. Один из исследованных здесь курганов (4) имел высоту около 2 м. Под срединной частью насыпи обнаружена могильная яма размерами 2,7×1 м, глубиной 0,15 м, ориентированная почти точно с севера на юг. В ней найдены остатки трупосожжения и богатый вещевой инвентарь (меч, кожаный пояс с бронзовой пряжкой и кольцом с портупеей, два копья, боевой топор, нож, подковообразная застежка, спиральная пронизка длиной в 40 см и глиняный сосуд). В той же могильной яме к западу от горшка открыто второе скопление сожженных костей. Оно ограничено расположенными по окружности булыжными камнями. В юго-западном углу могильной ямы лежали кости собаки.

Курган 18 по размерам сходен с предыдущим. В подкурганной яме открыто трупоположение с северной ориентировкой. Найдены бронзовое блюдо, гончарный глиняный горшок с клеймом на днище, нож с остатками ножен, бронзовое поясное кольцо и спиральная пронизка из бронзовой проволоки. Это рядовое ливское захоронение.

Инвентарь женских погребений из гауйских курганов состоит в основном из украшений. Они во многом идентичны украшениям даугавских ливов. Важную роль в украшениях женщин играли нагрудные цепи (табл. IX, 6), составленные обычно из нескольких рядов и дополняемые различными привесками. Прикреплялись цепи к одежде скорлупообразными фибулами (табл. IX, 13) тех же типов, что у даугавских ливов. В их орнаментике преобладают растительные мотивы, в частности пальметты. Среди подвесок к цепям обычны зооморфные фигурки, медвежьи клыки, а также ножи, ключи, игольники, копоушки, реже — монеты и круглые бляшки из серебряного листа (табл. IX, 1, 7, 11, 15, 20, 21, 23–25).

Среди шейных гривен преобладают витые из трех проволок. Ожерелья составлялись из стеклянных бус, среди которых господствовали боченкообразные и цилиндрические позолоченные и посеребренные. Кроме бус, в ожерелья входили металлические привески и единичные раковины каури.

Основным типом браслетов являются выпукло-вогнутые тонкопластинчатые с суживающимися концами, украшенные штампованным орнаментом (табл. IX, 32, 33). С течением времени эти браслеты постепенно становятся шире. Кроме того, в курганах гауйских ливов встречаются спиральные, витые и браслеты со стилизованными звериноголовыми концами.

Широко представлены спиральные и пластинчатые перстни, а также янтарные подвески.

В составе инвентаря мужских захоронений обычны предметы вооружения. Среди них много мечей типов S, Т, Z по классификации Я. Петерсена (Petersen J., 1919), встречающихся по всей Северной Европе. В могильниках ливов найдены также бронзовые и серебряные наконечники ножен типов, распространенных в Северной и Восточной Европе.

Наконечники копий еще более многочисленны. Они втульчатые, принадлежат к типам G и М по классификации Я. Петерсена (Petersen J., 1919), втулки некоторых из них отделаны серебром или золотом и украшены орнаментом с растительными и звериными мотивами. Такие копья встречаются в Прибалтике, Финляндии и других регионах Балтики, датируются в основном второй половиной XI и началом XII в. Прибалтийские, в том числе ливские, находки этих наконечников копий исследовались А.К. Антейном (Антейн А.К., 1973, с. 72–83).

Основная часть топоров из ливских могильников — боевые, но при необходимости они могли употребляться как рабочие. Преобладают широколезвийные топоры с выемкой и опущенным лезвием двух типов. Первый — топоры с удлиненной в обе стороны спинкой обуха, широко распространенные в землях латгалов, даугавских и гауйских ливов. В памятниках последних еще чаще встречаются топоры с двумя парами боковых выступов-щековиц и удлиненным в обе стороны обухом, происходящие, как полагают исследователи, с территории Руси.

В некоторых погребениях ливов зафиксированы остатки щитов. С ношением оружия связаны кожаные пояса с пряжками и другими металлическими деталями. Из пряжек преобладают лировидные, реже встречаются пряжки с ажурной обоймой. Нередки также поясные оковки разного облика — в виде фигурок звериного стиля, пальметтообразные, сердцевидные.

К мужским предметам принадлежат также подковообразные застежки. Самыми распространенными на территории гауйских ливов являются застежки с дугой ромбического сечения и гранеными пуговками на концах. Часты также застежки с маковидными и трубчатыми концами.

В состав могильного инвентаря как мужских, так и женских погребений обычно входят глиняные горшки. Среди них лепные немногочисленны, доминируют гончарные. Встречаются в могильниках ливов изредка бронзовые чаши, остатки питьевых рогов, весы, гирьки и другие предметы.

Хронологическая периодизация гауйских курганов разработана Э.Ю. Тыниссоном (Tõnisson Е., 1974, s. 140–162). Нижняя граница этих памятников надежно определяется серединой XI в. Ранние курганы характеризуются небольшими размерами (высота 0,4–0,8 м) и сравнительно глубокими могильными ямами. Наряду с погребениями головой на север встречаются захоронения с северо-западной ориентацией. В погребениях обычны лепные сосуды. Число ранних курганов сравнительно невелико. Инвентарь их неотличим от синхронных погребений даугавских ливов.

К следующей хронологической группе (вторая половина XI — первая половина XII в.) принадлежат курганы высотой 1–1,5 м с могильными ямами незначительной глубины (0,1–0,2 м). С этой группой связаны основные находки мечей, наконечников копий, инкрустированных серебром, боевых топоров и других многочисленных вещей.

Курганы третьей стадии (вторая половина XII — начало XIII в.) тоже относительно высокие. Могильные ямы незначительной глубины, а иногда захоронения находятся на погребенной почве или даже на невысокой подсыпке. Количество предметов вооружения заметно уменьшается, набор женских украшений остается неизменным.

Третьим регионом расселения ливов стала средневековая область Метсеполе, включающая бассейн р. Салаца и Лимбажскую округу. Эта обширная территория по населенности и роли в событиях начала XIII в. значительно уступала землям даугавских и гауйских ливов. Это был лесной край.

Погребальными памятниками метсепольских ливов являются курганные и грунтовые могильники. По расположению, форме и размерам насыпей, а также по погребальному ритуалу курганы этого региона идентичны курганным могильникам гауйских ливов. Исследовались здесь могильники Звиедрукалнс, Вайнижи и Эйкени. В курганах встречаются каменные кладки; вместе с человеком иногда хоронилась и собака.

Вещевой инвентарь этих курганов немногочислен. Так, в одном из эйкениских курганов исследовано мужское погребение, сопровождаемое черешковым наконечником копья, браслетом со звериноголовыми концами и спиральным перстнем. Во втором кургане этого могильника обнаружена лишь нижняя часть лепного сосуда. Инвентарь многих других курганов метсепольских ливов ограничивается отдельными предметами, но все они принадлежат к типам, известным из гауйских курганов. Датируются курганы Метсеполе второй половиной XI–XII в.

Грунтовые могильники этого региона остаются пока не исследованными. Они известны лишь по случайным находкам, датируемым XI и XII вв.

В Метсеполе обследованы археологами ливские жертвенные пещеры на правом берегу р. Светупе (Urtāns V., 1974b, 71–74 lpp.). Одна из них состоит из двух коридорообразных проходов длиной 47 и 19,5 м. На песчаниковых стенах пещеры выявлены знаки Юмиса (у латышей — божество плодородия), косые кресты, звезда, надписи. При разборке культурного слоя найдены перстни, фибулы, бубенчики, привески, керамика, 626 монет XIV–XIX вв., а также куски воска, рыбьи кости и чешуя, кости птиц, яичная скорлупа. Пещера использовалась для культовых целей, по-видимому, с XIV в. Как языческое святилище она упоминается в документах середины XVII в.

Прибалтийско-финское население северной Курземе тоже принадлежало ливам. Однако в культурно-археологическом отношении этот регион несколько отличается от основной ливской территории на восточном берегу Рижского залива.

В северной части Курземе вплоть до X в., очевидно, функционировали каменные могильники с оградками того же типа, что были упомянуты при характеристике древностей эстов. В частности, в каменном могильнике Рейнас был найден вещевой инвентарь, дающий основание утверждать, что захоронения здесь совершались позже IX в. Однако другие могильники с оградками исследованы пока недостаточно.

К периоду до X в. принадлежат в северной Курземе и каменные курганы. Пока раскопками было исследовано только три кургана в могильнике Дреймани в окрестностях Валгале (Šturms Е., 1934b, s. 34). Они содержат как трупоположения, так и сожжения. Вещевой инвентарь отсутствует. Э. Штурмс и Х.А. Моора высказали предположение, что каменные курганы Курземе происходят из каменных могильников с оградками (Šturms E., 1934, s. 33; Moora H., 1952, 125 lpp.). По внешнему виду каменные курганы сходны с такими же памятниками западной Эстонии, где они появляются в начале нашей эры. Поэтому Э.С. Мугуревич полагает, что каменные курганы северной Курземе не связаны происхождением с местными каменными могилами с оградками, а сопоставимы с эстонскими каменными курганами и принадлежат к какой-то группе прибалтийских финнов, родственной западноэстским племенам.

К X–XI вв. в северной Курземе принадлежат песчаные курганы. Э. Штурмс отметил 16 пунктов с такими курганными насыпями (Šturms E., 1934, s. 34). Однако сведения о некоторых из них являются не вполне достоверными. Песчаные курганы Курземе по своему внешнему облику, строению и погребальной обрядности очень сходны с ливскими погребениями XI–XII вв. в Видземе. В отличие от последних курземские курганы беднее вещевым инвентарем. Однако сравнительно немногочисленные предметы из них идентичны материалам из ранних погребений даугавских и гауйских ливов. Поэтому представляется правдоподобным утверждение Э. Штурмса, что песчаные курганы в бассейне Абавы северной Курземе оставлены курземскими ливами (Šturms E., 1934, s. 36–39).

С XI в. в Курземе, в той ее части, где в предшествующий период были распространены каменные могильники с оградками и могильники с песчаными курганами, появляются грунтовые могильники с трупоположениями. Таковы могильники Лауциена, Либаги, Талсы, Тукумс и др. Устроены они на гравийных всхолмлениях. Могильные ямы имеют глубину от 0,15 до 1,3 м. Мужские захоронения ориентированы головами на северо-восток, ориентация женских и детских погребений неопределенна. Немногочисленные предметы, находимые при трупоположениях, датируют могильники XI–XIII вв.

Э. Штурмс считал, что эти могильники принадлежали курземским ливам (Šturms E., 1934, s. 19). Э.С. Мугуревич (Мугуревич Э.С., 1970, с. 32, 33) согласился с ним, полагая, что в пользу этого мнения говорят и лингвистические материалы (могильники расположены в ареале тамского диалекта латышского языка, сформировавшегося на ливском субстрате; наличие здесь гидронимов ливского происхождения), и археологические данные (сходство погребений рассматриваемых курземских могильников с некоторыми видземскими).

Ливские поселения исследовались в основном в нижнем течении Даугавы. Распространены были неукрепленные поселения крупных размеров. Так, одно из селищ в Саласпилс Лаукскола, расположенное восточнее упоминавшегося могильника, занимало площадь 2,5 га. Второе селище в Саласпилс Лаукскола имело площадь 2 га. Несколько гектаров занимало и поселение Рауши. Селище Кабелес простиралось на площади не менее 5 га. Площадь Мартиньсальского поселения достигала 10 га.

Селища довольно плотно были застроены. Так, в первом селище Саласпилс Лаукскола постройки располагались шестью-семью группами, в каждой из которых содержалось около 50 тесно скученных строений. Расстояние между постройками 8-10 м. Раскопками установлено, что в X–XI вв. была обжита лишь западная часть поселения, а в XII–XIII вв. поселение занимало уже всю площадь.

Для даугавских ливов характерны полуземляночные и наземные жилища. Углубленные постройки X–XIII вв. здесь, очевидно, восходят к домостроительству второй половины I тысячелетия н. э. Они были отмечены при характеристике Кентаскалнского селища. На втором селище Саласпилс Лаукскола выявлены отложения первой половины I тысячелетия н. э. с жилыми постройками размерами 2–3×2-3 м, углубленными на 0,5 м в материк, с очагом, расположенным в центре.

Жилые постройки размерами от 3×4 до 5×6 м, углубленные от 0,3 до 1,2 м, открыты на ливских поселениях X–XIII вв. в Саласпилс Лаукскола, Рауши, Икшкиле, Мартиньсала и др. Это были однокамерные строения, возведенные в срубной технике. Для обогрева использовались очаги, реже — печи. Отопительные устройства, как правило, занимали срединную часть жилища (Седов В.В., 1975, с. 294, 295).

Наряду с полуземляночными на поселениях даугавских ливов первых веков II тысячелетия н. э. раскопками выявлены многочисленные наземные постройки. Размеры и устройство их определить невозможно, так как от наземных построек обычно сохраняются лишь печи и очаги тех же типов, что и в углубленных жилищах.

Обычными были углубленные в землю (до 0,3–0,5 м) и выложенные камнями очаги диаметром около 1 м. Есть и наземные очаги округлой формы диаметром от 0,5 до 1,5 м с каменной кладкой в основании. Встречаются и очаги продолговатой формы. Небольшую часть составляют очаги без камней. Так, на поселениях Саласпилс Лаукскола исследованы продолговатые очаги размерами 1,6×1 м с хорошо уплотненным основанием. В них найдены фрагменты тиглей, пинцет, бронзовые обрезки.

Очаги доминировали в ливских домах: на их долю приходится около 80 % отопительных устройств. Исследованные на поселениях даугавских ливов печи принадлежали двум типам (Zariņa A., 1978, 76–97 lpp.). Один из них составляют печи-каменки, подразделяемые на два вида: 1) неглубокие печи, врезанные в материк на глубину 20–40 см. Размеры оснований их около 1×1,5 м. Основанием и подом таких печей служил обожженный грунт, стены складывались из камней средней величины, а перекрытие — из более мелких; 2) печи, опущенные в материк на глубину 0,4–1,2 м. Одна из таких печей на селище Саласпилс Лаукскола дошла до нас в непотревоженном виде. Она занимала площадь 1,2×1 м и имела высоту 1,1 м. Основание печи было выложено булыжниками в два-три яруса. Его покрывала кладка из плотно подогнанных камней, являющаяся подом печи. Стены ее сложены из камней в один-два яруса, а выше находился свод, устроенный из таких же камней. Около устья печей устраивались ямы глубиной 0,4–0,5 м.

У глубоко опущенных печей нижняя часть имела округлую форму. Диаметр топки 0,6–0,7 м, высота топки около 0,5 м. Печи-каменки обоих видов бытовали с X по XIII в., при этом со временем они опускаются глубже и увеличиваются в размерах.

Глинобитные печи встречаются реже каменок. Их основанием служил настил из бревен, который промазывался глиной, образуя под печи. Сверху из глины сооружался свод. Печи в плане чаще всего были округлыми, диаметр их основания 1–1,5 м. Некоторые из глинобитных печей устраивались на грунте, другие опускались в ямы глубиной до 0,35 м. В отдельных жилищах обнаружены предпечные ямы.

На поселениях исследованы и хозяйственные постройки. Обычно вблизи жилищ обнаруживаются ямы, предназначенные для хранения пищевых припасов; они круглые, правильной формы, диаметром 1–1,5 м и глубиной до 0,9 м. В одной из таких ям на первом селище Саласпилс Лаукскола сохранились обугленные зерна ржи. Встречаются и ямы производственного назначения. Одна из таких ям, исследованная на том же поселении, имела размеры 1,2×1,7 м и глубину 0,5 м. В ней найдены куски шлака, мелкие капли металла, слитки железа, бронзовые и железные обрезки, железные поковки и др. На селище Рауши, по-видимому, были исследованы остатки кузницы. Рядом с ней найдены наковальня, кричные клещи, кузнечные клещи, кузнечный молот-кувалда, молоток, два бородка́, два зубила, драчка, три топора, четыре серпа, замок, цепи, стремя, скоба, набор конской сбруи, безмен с двумя гирями и др. На первом поселении Саласпилс Лаукскола вскрыты остатки сыродутного горна с шахтой диаметром 0,2 м.

В нижнем течении Даугавы известны и единичные городища X–XIII вв. Они были заселены этнически смешанным населением. Так, на городище Даугмале, расположенном на левом берегу Даугавы, проживали преимущественно земгалы и ливы (Urtāns V., 1969а, 89–96 lpp.). Этот памятник рассмотрен в разделе, посвященном земгалам.

На правом берегу Даугавы, в 82 км юго-восточнее Риги, расположено Айзкраукльское городище с посадом, в прошлом населенные ливами и латгалами. Устроено городище на возвышенности (примерно 40 м над уровнем реки). Размеры его около 100×45–65 м. Многолетними раскопками В.А. Уртана установлено, что вал, окружавший городище, имел внутренние конструкции из бревенчатых камер шириной 2 м и насыпался не менее восьми раз. На вершине был устроен частокол. С внутренней стороны к валу примыкали наземные срубные жилые постройки с печами и хозяйственные строения. Жилища площадью 12–16 кв. м имели глиняные или деревянные полы и обмазанные глиной стены. Большинство печей глинобитные, реже — печи-каменки. Под глиняным подом имелись каменные вымостки, что обычно для латгальских печей. В ряде случаев основания печей были устроены из бревенчатых накатов. На посаде исследованы углубленные жилища, характерные для ливских поселений. В последний период жизни городища по его периметру была сооружена каменная оборонительная стена. Она сложена из больших валунов на известковом растворе, ее забутовку составляли мелкие камни. Ширина стены 1,5 м. Сохранилась она на высоту 1–1,1 м. Исследователь памятника полагает, что над каменной стеной располагались еще деревянные конструкции. По письменным данным, поселение Айзкраукле было разгромлено немецкими рыцарями в 1205 г.

Этнически смешанным было в прошлом и городище с посадом в г. Сабиле в северной Курземе, исследованное Э.С. Мугуревичем. Судя по украшениям, найденным при раскопках, это поселение принадлежало куршам и ливам. Описание памятника имеется в разделе, посвященном куршским древностям.

Раскопки в Риге показали, что на территории нынешнего старого города в XII в. существовало два поселения — одно в устье р. Риги, где находилась и торговая гавань, и другое — на берегу Даугавы. Население их занималось рыболовством, ремеслами и торговлей. В строительстве жилых построек доминировала срубная техника. В плане они имели прямоугольную форму, размерами от 3×3 до 6×6 м. Рубка стен в «обло», проконопачивались мхом. Полы были деревянные на лагах или глинобитные на грунте. Отапливались жилища печами-каменками, глинобитными печами или очагами. Печи обычно находились в углу помещения, очаги — в центре. Хозяйственные постройки имели как срубные, так и столбовые стены. Оба поселения на месте старой Риги принадлежали в основном ливам. Однако вещевые находки позволяют полагать, что вместе с ливами здесь селились также латгалы, селы, земгалы.

В экономике ливов в X–XII вв. центральное место принадлежало земледелию и скотоводству. География археологических памятников показывает, что ливы заселяли прежде всего те районы, которые характеризуются благоприятными условиями для ведения этих отраслей хозяйства.

Железные сошники, свидетельствующие о развитии с XI в. пашенного земледелия, найдены на поселении Мартиньсала, а находки зерен ржи в культурных отложениях селищ даугавских ливов указывают на господство паровой системы. Вместе с тем продолжали бытовать подсечная и переложная системы. Серповидные ножи и косари, найденные на территории даугавских ливов, связаны с подсекой.

Судя по остеологическим материалам Айзкраукльского и Даугмальского городищ, доминирующую роль в скотоводстве ливов играла свинья (до 50 % среди домашних животных). Около трети костей домашних животных составляли кости крупного рогатого скота. В сравнительно небольшом числе представлены кости мелкого рогатого скота и лошади.

На ряде ливских поселений заметное место принадлежало рыболовству. При раскопках обнаружены рыболовные крючки различных размеров, грузила сетей и некоторые иные орудия рыбной ловли. На территории даугавских ливов значение охоты, судя по остеологическим материалам, было невелико. Не исключено, что в более северных частях ливского региона охота играла большую роль.

Найденный при раскопках поселений и могильников ливов вещевой инвентарь свидетельствует о значительном развитии ремесел, прежде всего кузнечного дела и ювелирного производства. Высокий уровень железообработки демонстрируют предметы вооружения из ливских курганов. Кузнецы владели не только изготовлением различных сортов стали, дамасцированием и другими технологическими приемами, но и техникой инкрустирования серебром боевых топоров и наконечников копий. Судя по обильным ливским украшениям, развитым было и ювелирное ремесло.

В экономике даугавских ливов благодаря географическому положению важное место занимала торговля. На Даугаве находились пристани и торговые пункты, и с XII в. этот регион был вовлечен в широкую международную торговлю. Торговые взаимоотношения ливов с соседними землями и пути сообщения, проходящие через земли ливов, стали объектом специального исследования Э.С. Мугуревича (Mugurevieš Е., 1961, 61–81 lpp).

Общественные отношения ливов в X–XII вв. характеризуются последней стадией развития первобытно-общинного строя. Археологические материалы ярко свидетельствуют о наличии в ливской среде имущей знати, составляющей ядро военной силы ливов. Так, в ряде могильников даугавских и гауйских ливов найдено дорогостоящее оружие; отдельные погребения в целом выделяются богатством могильного инвентаря. По-видимому, основная часть ливского населения, занимавшаяся сельским хозяйством, рыболовством, охотой и бортничеством, а также ремесленной деятельностью, находилась в некоторой зависимости от знати. Однако ливскую знать еще нельзя считать феодальной. Ливы еще стояли на пороге феодального общества и образования своей государственности. Этот процесс был прерван завоеванием их территории крестоносцами.

Вопросы этнической истории ливов в эпоху раннего средневековья дискуссионны. Яркая культура ливов начинает отчетливо проявляться с X в., и ее истоки не вполне ясны. Финский лингвист И. Коскинен в прошлом столетии высказал предположение, исходя из некоторых общих элементов карельского и ливского языков (Koskinen J., 1866, р. 389), что ливы пришли на побережье Рижского залива из Карелии. Сторонниками этой концепции были А. Биленштейн (Bielenstein А., 1892, s. 100) и С.К. Богоявленский (Богоявленский С.К., 1900, с. 95, 96).

В 30-х годах XX в. на основе археологических данных Э. Штурмс (Šturms E., 1936b, s. 51) и Ф. Балодис (Balodis Fr., 1935, s. 29, 30; 1938, 137–139 lpp.) высказали предположение, что нижнее течение Даугавы и бассейн Гауи во второй половине I тысячелетия н. э. были заселены балтскими племенами, только с X в. здесь появились ливы, переселившиеся из северной Курземе.

В 50-х годах вопрос о происхождении ливов Видземе был заново рассмотрен Х.А. Моора (Moora H., 1952, 162–168 lpp.) Он пришел к заключению, что ливы являются потомками местного прибалтийско-финского населения, которое во второй половине I тысячелетия н. э. в нижнем течении Даугавы и в бассейне Гауи обитало совместно с балтами и отчасти подверглось акультурации.

С точкой зрения Х.А. Моора согласился Э.Ю. Тыниссон. Однако он допускает возможность частичной миграции в Видземе курземских ливов, в результате чего и сформировалась культура видземских ливов X–XII вв. (Tõnisson Е., 1974, s. 183–188).

Вывод Х.А. Моора об автохтонном происхождении видземских ливов подтверждается антропологическими исследованиями Р.Я. Денисовой (Денисова Р.Я., 1975, с. 176–180; 1977, с. 164–168). Ливы X–XII вв. принадлежат к долихокранному узколицему антропологическому типу, восходящему к древнему населению той же территории.

А.Я. Стубавс, вновь проанализировавший вопрос о происхождении видземских ливов, пришел также к выводу о местном генезисе этого племени (Стубавс А.Я., 1977, с. 50–54). Исследователь соглашается с тем, что во второй половине I тысячелетия н. э. в Видземе имело место смешение прибалтийско-финского и балтского населения. Начиная с X в. развитие ремесла и оживленные торговые связи способствовали быстрому подъему уровня жизни ливов, что обеспечило значительный естественный прирост населения по сравнению с соседними этническими группами. Население, говорившее на ливском языке, стало доминирующим, а балтские меньшинства были ассимилированы. Начался период расцвета культуры ливов. При современном состоянии знаний с этой точкой зрения, очевидно, следует согласиться.

Ливов в Метсеполе можно безусловно считать непосредственными потомками древнего местного прибалтийско-финского населения.

Что касается ливов Курземе, то их местное происхождение возражений не вызывает. Каменные могильники с оградками, являющиеся характерными погребальными памятниками прибалтийских финнов, функционировали здесь, как уже говорилось, до X–XI вв. Хорошо прослеживается дальнейшая эволюция погребальных древностей курземских ливов. Присутствие ливов в Курземе зафиксировано письменными источниками XV в.

В научной литературе высказывались сомнения в ливской принадлежности прибалтийско-финского населения Курземе I тысячелетия н. э. (Тыниссон Э.Ю., 1970, с. 208, 209). Основанием для этого служит то, что в письменных источниках XIII в. ливы как жители северной Курземе не называются. Отсюда исследователи полагают, что ливы Курземе являются поздними переселенцами из Видземе. Э.С. Мугуревич, проанализировав все материалы, показал неоправданность такого мнения. Мысль, что этногенез курземских ливов и формирование их материальной культуры протекали в северной Курземе, представляется более правдоподобной (Мугуревич Э.С., 1970, с. 34, 35).

В начале XIII в. территория даугавских и гауйских ливов стала основной ареной военных событий. В результате вторжения немецких феодалов численность ливского населения сократилась. Ливские торговцы и знать лишились своих привилегий. В поредевшие земли ливов началась миграция латгалов, что привело в конце концов к их ассимиляции. В Курземе в результате территориального смешения ливов с куршами медленно протекал тот же процесс (Моора Х.А., 1950, с. 100).

«Хроника Генриха Латвийского» и булла папы Иннокентия III (1208 г.) сообщают об особой этнической группе населения по имени венды. Генрих Латвийский сообщает, что первоначально венды жили по берегам Венты, но были выселены оттуда куршами и переселились на Древний холм в Риге. Однако и оттуда они были вытеснены куршами и в 1208 г., живя в бедности среди цесисских латгалов, с радостью встретили немецкого миссионера.

По поводу вендов выдвигались различные гипотезы. Их считали западными славянами (Д.К. Зеленин, М.В. Битов), земгалами (А. Биленштейн), куршами (Я. Эндзелин), ливами (А. Шегрен, Э. Штурмс, Э.Д. Шнорре), водью (X. Лаакман).

Сравнительно недавно Э.С. Мугуревич (Мугуревич Э.С., 1973, с. 291–299) заново рассмотрел все имеющиеся в науке материалы о вендах и пришел к заключению, что это была одна из групп курземских ливов, жившая в низовьях Венты и получившая свое имя от этого гидронима. Под давлением куршей венды сначала переселились к даугавским ливам Риги, а затем в окрестности Цесиса, что имело место, по-видимому, в XII в. и нашло отражение в археологических материалах.

В XI в. в окрестностях Цесиса появляется могильник с погребальными традициями, отличными от местных латгальских. В нем доминируют трупоположения с северной ориентацией. Вещевой материал могильника обнаруживает значительное сходство с инвентарем могильников северокурземских ливов XI–XII вв. В окрестностях Цесиса известны и отдельные находки предметов, характерных для курземских ливов.

В «Хронике Генриха Латвийского» упомянут «замок вендов» (Castrum wendorum). В литературе высказывалось предположение, что он находился на городище Риексту калнс, находящемся ныне в парке г. Цесиса. Произведенные в 1980 г. здесь раскопки Я. Апалсом (Apals J., 1982, с. 12–21) подтвердили это. Вещевой материал имеет параллели в ливской материальной культуре.


Водь.
(В.В. Седов)
На востоке с эстами соседила водь (самоназвание Vatjalaiset). Это племя неоднократно упоминается в древнерусских и средневековых западноевропейских письменных источниках начиная с XI в. Сводка сведений о води из этих документов сделана еще П. Кёппеном (Кёппен П., 1851, с. 58–66).

В середине XIX в., по данным этого исследователя, насчитывалось 5148 человек, говоривших на водском языке. Жила водь в это время на южном побережье Финского залива, преимущественно в бассейне р. Суммы в окрестностях Копорья (Köppen Р., 1849; 1867, s. 20, 41). Не подлежит сомнению, что в раннем средневековье это племя занимало обширную территорию. От этнонима этого племени производно название одной из новгородских пятин — Водской, охватывающей обширную северо-западную часть Новгородской земли.

Первый исследователь водского языка — А.И. Шегрен отводил води пространство между реками Лугой и Волховом (Sjögren А.J., 1833). А.Х. Лерберг полагал, что водь занимала область между реками Нарвой и Ижорой, причем ее поселения спускались далеко на юг (Лерберг А.Х., 1819, с. 87–89). Согласно Я. Ставровскому, древняя водская территория охватывала и районы южнее Ильменя (Ставровский Я., 1900, с. 103). На основе лингвистических наблюдений Д.В. Бубрих полагал, что к концу I тысячелетия н. э. водь располагалась «в углу между Чудским озером и восточной частью Финского залива» (Бубрих Д.В., 1947, с. 14; 1948, с. 11, 12).

Водский язык основательно исследован лингвистами. Наиболее крупный вклад в его изучение внес эстонский ученый П.А. Аристе (Ariste Р., 1935; Аристе П., 1947). Им же исследовались водская топонимика и антропонимика (Ariste Р., 1965; lk. 91-106). К этнографии води неоднократно обращались русские, эстонские и финские специалисты (Цеплин П.А., 1822, с. 235–244; Успенский Д., 1845, с. 6–12; Прыткова Н.Ф., 1930, с. 306–340; Шлыгина Н.В., 1978, с. 260–278; Öpik Е., 1970). Антропологическое изучение современной води произведено было Ю.М. Аулем (Ауль Ю.М., 1964). Написаны и небольшие обзорные работы по истории и культуре води (Oinas F.Y., 1955; Ränk G., 1960).

Археологическое изучение води было начато в 70-80-х годах прошлого столетия раскопками Л.К. Ивановского более 5500 курганов и жальников на Ижорском плато (Ивановский Л.К., 1880, с. 93–101; Спицын А.А., 1896). В конце XIX в. курганные исследования на северо-западе Новгородской земли были продолжены В.Н. Глазовым и Н.К. Рерихом (Рерих Н.К., 1901, с. 60–68; Спицын А.А., 1903а). В результате в этом регионе в целом было раскопано свыше 7000 курганных и жальничных погребений, которые стали важным источником изучения средневековой води и водско-славянских отношений.

Еще в 70-х годах XIX в. финский археолог И.Р. Аспелин в числе восьми групп финно-угорских древностей выделил ингерманландскую, отнеся к ней все раскапывавшиеся в то время Л.К. Ивановским курганы. Эта группа древностей характеризовалась исследователем как единая славяно-водская культура (Aspelin J.R., 1875; 1876, р. 19, 20; 1878).

Такой точки зрения придерживались позднее многие ученые, полагая, что славяно-водская культура оставлена водью, испытавшей сильное влияние со стороны Новгорода (Tallgren А.М., 1928, р. 20, 21; 1938b, р. 102; Moora H., 1929b, s. 272–283; Равдоникас В.И., 1932, с. 24–31).

А.А. Спицын, обработавший и издавший богатейшие курганные древности из раскопок Л.К. Ивановского и В.Н. Глазова, признал абсолютное большинство курганов Ижорского плато и Причудья славянскими (Спицын А.А., 1896, с. 36, 37; 1903а, с. 5). Однако одновременно он отмечал, что эти памятники отличаются от чисто славянских, в частности приильменских, обилием нагрудных и поясных привесок, поэтому некоторые из этих курганов могут принадлежать води. К предположительно водским им были отнесены курганные могильники у Войносолово и Мануйлово (Спицын А.А., 1896, с. 48, 49). Основанием послужило некоторое сходство украшений из этих курганов с древностями эстов.

Несколько сотен курганов и жальников Ижорского плато на рубеже XIX и XX вв. раскопал Н.К. Рерих, который также склонялся к мысли о принадлежности большинства курганов этого региона славянам. Вместе с тем он допускал наличие в этих курганах погребений местного финского племени, перенявшего погребальный обряд от славян (Рерих Н., 1901, с. 60–68).

В 50-х годах XX в. курганные древности северо-западного региона Новгородской земли стали объектом научного анализа автора настоящих строк (Седов В.В., 1953, с. 190–229). В результате изучения взаимовстречаемости между отдельными находками и их картографии удалось показать, что среди курганных древностей северо-запада отчетливо выделяются две разнотипные группы украшений.

Одну из них составляют весьма типичные для словен новгородских ромбо-щитковые височные кольца, а также привески-лунницы, рубчатые перстни, сердоликовые бипирамидальные и хрустальные шарообразные бусы, пластинчатые браслеты, орнаментированные узором, сходным с ромбо-щитковыми кольцами. Вторую группу образуют украшения, нехарактерные для восточнославянского мира, большинство из них имеют аналогии среди древностей финно-угорских племен. Это многобусинные височные кольца, ожерелья, целиком состоящие из раковин каури или включающие таковые, полые привески-уточки, различные шумящие привески, а также найденные в небольшом количестве нагрудные цепочки и фигурные цепедержатели, сходные с ливскими.

На основе этих этнически определяющих предметов курганно-жальничные могильники Ижорского плато были распределены на три части. Первую часть образовывали погребальные памятники, в которых найдены исключительно этнически определяющие славянские украшения. Эти памятники занимают основную часть Новгородской земли — Приильменье, а на северо-западе — южную и центральную части Ижорского плато и преимущественно южные районы Гдовского Причудья.

Вторую серию составляют курганные могильники, в которых встречены многобусинные височные кольца и характерные финно-угорские украшения. Они интерпретированы как водские. Особенностью этой серии погребений является их территориальная разбросанность. Эти могильники известны в северных частях Ижорского плато, в междуречье Наровы и Плюссы, а также на крайнем юго-востоке того же плато в верховьях р. Оредеж. Кроме того, отдельные могильники этой серии имеются за р. Наровой в северо-восточной Эстонии.

Третью серию погребений северо-запада Новгородской земли образуют курганные могильники, в которых обнаружены украшения славянских и финно-угорских типов. Они определяются как смешанные славяно-водские.

Анализ курганных древностей позволил проследить постепенное распространение на северо-западе Новгородской земли славянского населения, заимствование от славян курганного обряда погребения местной водью и ее постепенную акультурацию и ассимиляцию.

Параллельно были исследованы большие краниологические материалы из курганов Ижорского плато. Их изучение показало, что археологическая дифференциация курганных древностей коррелируется с различными антропологическими типами, свойственными средневековому населению северо-западного региона (Седов В.В., 1952, с. 72–85).

Для курганных погребений Ижорского плато, отнесенных к славянам, так же как для могильников Приильменья и верховьев р. Луги, характерен европеоидный узколицый антропологический тип с сильно выступающим носом. Курганные черепа, определяемые как водские, принадлежат к иным антропологическим типам. Один из них также европеоидный, но, в отличие от славянского, широколицый и обнаруживает в своем строении небольшую монголоидную примесь (несколько уплощенное лицо, средневыступающий нос). Этот тип генетически восходит к европеоидным широколицым черепам неолита Приладожья и Прионежья. Другая часть водских черепов характеризуется общей грацильностью, мезокранией, уплощенным лицом и слабо выступающим носом. По всем характерным признакам они относятся к урало-лапоноидной группе, а эта группа в первые века II тысячелетия н. э. повсюду связывается с финно-угорским населением. Черепа из курганных могильников, определяемых археологически как славяно-водские, занимают промежуточное положение между славянским и водским антропологическими типами.

Изложенные выводы о дифференциации курганных древностей северо-западного региона Новгородской земли на основе женских украшений на славянские, водские и смешанные славяно-водские были приняты археологической наукой (Моора Х.А., 1956, с. 135; Моора Х.А. и А.Х., 1965, с. 66–68; Третьяков П.Н., 1970, с. 147, 148; Рябинин Е.А., 1974а, с. 56–59; 1979, с. 100; Куза А.В., 1975, с. 179, 180; Лебедев Г.С., 1977, с. 56, 57; Шаскольский И.П., 1979, с. 46, 47; Кирпичников А.Н., Рябинин Е.А., 1982, с. 55; Moora A., 1964, lk. 28–33).

Публикуя материалы раскопок курганов при д. Лезги в Изборском крае, где в погребениях были встречены многобусинные височные кольца и полая привеска-уточка, Г.П. Гроздилов, правда, высказал сомнение в их водской принадлежности (Гроздилов Г.П., 1965, с. 86). Однако это возражение, как и изложенную в тезисах доклада мысль С.А. Таракановой о том, что води принадлежали не курганы, а все новгородские жальники (Тараканова С.А., 1955, с. 12–14), нельзя отнести к серьезным.

Начиная с 1971 г. активные полевые работы по изучению курганов и жальничных могил в северо-западном регионе Новгородской земли ведутся ленинградскими археологами. Важные результаты для изучения погребальной обрядности средневекового населения северо-запада получены раскопками курганных могильников Бегуницы, Плешевицы, Фьюнатово и др., производимыми Е.А. Рябининым (Рябинин Е.А., 1976, с. 211–219; 1981в, с. 28–34; АО 1971 г., с. 24, 25; АО 1973 г., с. 30; АО 1975 г., с. 38, 39; АО 1977 г., с. 32, 33; АО 1978 г., с. 33; АО 1979 г., с. 10, 11; АО 1980 г., с. 27, 28). Ряд курганных могильников Ижорского плато исследовали В.А. Кольчатов, А.А. Розов и Т.В. Рябинина (АО 1975 г., с. 21, 28; АО 1976 г., с. 17, 18; АО 1978 г., с. 15, 16, 34; АО 1979 г., с. 10, 11; АО 1980 г., с. 14, 28, 29). Курганные памятники Гдовского края плодотворно изучались Н.В. Хвощинской. Новые существенные результаты были получены раскопками курганов в Залахтовье (Хвощинская Н.В., 1976, с. 18–24; 1977а, с. 62–68; 1977б, с. 118–120; АО 1973 г., с. 33, 34; АО 1974 г., с. 42, 43; АО 1975 г., с. 46, 47; АО 1978 г., с. 43, 44).

Значительный интерес для изучения славяно-водских взаимоотношений и выявления собственно водских древностей представляют обследование и раскопки средневековых поселений северо-западных земель Новгорода Великого. Эти работы только что начаты и пока не дали материалов для решения этнокультурных проблем (Кирпичников А.Н., Овсянников О.В., 1979, с. 103–118; Кирпичников А.Н., Рябинин Е.А., 1982, с. 56, 57; 1984, с. 45–52; АО 1980, с. 27, 28).

Материалы, полученные в результате экспедиционных работ последних лет, не дали каких-либо оснований для пересмотра или корректировки прежних выводов. Самым надежным индикатором водских древностей остаются многобусинные височные кольца. Это проволочные кольца диаметром в среднем 4,5 см, один конец их завернут обычно в петлю, другой расплющен и на нем пробито отверстие. На такое кольцо-стержень надевались одна за другой спаянные из двух половинок шарообразные металлические бусины (полые, с гладкой поверхностью) числом от пяти до 12 (табл. X, 1, 3, 6). Носились эти украшения женщинами обычно парами, по одному с каждой стороны головы. Имеется немало случаев, когда в погребениях обнаруживается лишь по одному многобусинному кольцу.

Основным ареалом этих украшений являются окраинные районы северо-запада Новгородской земли (карта 4). Многобусинные височные кольца ни разу не встречены в погребениях совместно с этнически определяющими славянскими украшениями — ромбо-щитковыми или браслетообразными завязанными кольцами. Картография многобусинных украшений показывает их территориальную обособленность.


Карта 4. Археологические памятники води, корелы и ижоры.

а — могильники корелы XI–XIV вв.; б — могильники корелы с погребениями второй половины I тысячелетия н. э.; в — курганные могильники с сидячими погребениями; г — курганные могильники с находками многобусинных височных колец; д — могильники ижоры; е — исследованные городища; ж — каменные могильники эстов; з — области восточнославянского расселения по курганам X–XIII вв.; и — каменные могильники води.

Могильники корелы: 1 — Кекомяки; 2 — Калмистомяки (Куркийоки); 3 — Суотниеми; 4 — Калмистомяки (Ряйсяля); 5 — Ховинсари (Тонтинмяки); 6 — Ховинсари; 7 — Леппясенмяки; 8 — Хеннонмяки I; 9 — Патья; 10 — Хапакюля; 11 — Хеннонмяки II; 12 — Наскалинмяки; 13 — Лалинлахти; 14 — Лопотти; 15 — Хеллюля.

Древности води: 1 — Йыуга; 2 — Ляхтепеа; 3 — Большие Поля; 4 — Гостицы; 5 — Малая Каменка; 6 — Калихновщина; 7 — Верхоляны; 8 — Дубницы; 9 — Маля Руя; 10 — Засторонье; 11 — Вельяшев Лог; 12 — Горбово; 13 — Морозовицы; 14 — Конезерье; 15 — Пумолицы; 16 — Войносолово; 17 — Лашковицы; 18 — Загорицы; 19 — Смедово; 20 — Артюшкпна; 21 — Канарщина; 22 — Плещевицы; 23 — Прологи; 24 — Коноховицы; 25 — Пежовицы; 26 — Тресковицы; 27 — Вруда; 28 — Домашковицы; 29 — Введенское; 30 — Рабитицы; 31 — Роготино; 32 — Волосово; 33 — Ославье; 34 — Сумино; 35 — Ронковицы; 36 — Рутилицы; 37 — Ожогино; 38 — Волгово; 39 — Гостилицы; 40 — Дятлицы; 41 — Волковицы; 42 — Алапурсково; 43 — Мутакюля; 44 — Гонголово; 45 — Торосово; 46 — Яскелево; 47 — Таровицы; 48 — Рябболово; 49 — Большие Борницы; 50 — Войсковица; 51 — Вошла; 52 — Роговицы; 53 — Лисино; 54 — Грызово; 55 — Калитино; 56 — Арбонье; 57 — Холоповицы; 58 — Глумицы; 59 — Даймшце; 60 — Рождественно; 61 — Старо-Сиверская; 62 — Ново-Сиверская; 63 — Извара.

Ижорские могильники: 1 — Гамалово; 2 — Усть-Рудица; городища: 1 — Паасо; 2 — Яаккима; 3 — Лопотти; 4 — Хяммеэнлахти; 5 — Корела; 6 — Тиверск; 7 — Воронино; 8 — Копорье; 9 — Кайболово; 10 — Ям; 11 — Сторожина.


Время расцвета многобусинных височных колец — XIII век, появляются же они в XII в. и бытуют всё XIV столетие (Спицын А.А., 1896; с. 42; Седов В.В., 1953, с. 194; Лесман Ю.М., 1982, с. 65–74). Ромбо-щитковые височные кольца в значительной степени синхронны многобусинным — они датируются началом XI–XIV в. (Седов В.В., 1982, с. 178). Поэтому не может быть речи об объяснении различия в височных украшениях населения северо-запада хронологическими мотивами.

Кроме региональной обособленности, неславянская атрибуция многобусинных височных колец определяется их отрицательной корреляцией с типично славянскими украшениями и, наоборот, встречаемостью с характерными финно-угорскими предметами (Седов В.В., 1953, с. 217). Поэтому набор женских украшений из курганов северо-запада, содержащий многобусинные височные кольца, можно считать финно-угорским, конкретнее — водским, поскольку он характерен для региона, заселенного, судя по историческим и топонимическим данным, водью.

В пользу водской атрибуции многобусинных украшений свидетельствуют и данные этнографии. В прошлом веке и начале XX столетия в отдельных местах было зафиксировано ношение водскими женщинами головных колец с нанизанными «дутыми» серебряными бусами (Прыткова Н.Ф., 1930, с. 335, 336; Manninen J., 1932, s. 99). В конце XVIII — начале XIX в. водские женщины в ряде селений носили с каждой стороны головы по большому серебряному кольцу с подвесками из раковин. Кольца эти соединялись иногда на затылке одной или несколькими цепочками или нитками с нанизанными раковинами (Успенский Д., 1845, с. 9). В некоторых случаях такие цепочки обвивались вокруг шеи (Цеплин П.А., 1822, с. 240, 241).

В курганах при д. Пумолицы на Ижорском плато, относящихся к концу XIV — началу XV в. (Спицын А.А., 1896, с. 52, 100), найдены височные кольца, занимающие промежуточное положение между многобусинными и этнографическими водскими XVIII–XIX вв. Они состоят из проволочного кольца того же типа и диаметра, что и многобусинные, но число металлических бус на них меньшее, и они перемежаются раковинами каури, подвешенными на мелких тонкопроволочных колечках (табл. X, 4). По-видимому, эволюция височных украшений води протекала путем уменьшения числа металлических бус вплоть до полного их исчезновения и постепенной замены бус подвесками из раковин.

Заметим, что д. Пумолицы, где в курганах найдены височные кольца переходного между археологическими и этнографическими головными украшениями води облика, была заселена водью еще в середине XIX в. (Кёппен П., 1851, приложение).

В основном ареале, на северо-западной окраине Новгородской земли, многобусинные височные кольца найдены более чем в 140 погребениях, общее количество их превышает 200. Вне этого ареала имеются единичные находки этих украшений.

В северном и западном Причудье, на окраинной восточной части Эстонии, многобусинные височные кольца найдены в четырех пунктах (Moora A., 1964, lk. 26, 28; joon 3). Эстонские исследователи установили, что курганные могильники западного побережья Чудского озера, в том числе с находками многобусинных украшений, оставлены водскими и водско-славянскими переселенцами из северо-западных земель Новгорода Великого. В пользу этого говорят и значительные водские элементы в кадавереском диалекте эстонского языка, и некоторые особенности народной одежды, и водская топонимика (Моора А.Х., 1956, с. 263, 264; Моора Х.А., Моора А.Х., 1960, с. 30, 31; 1965, с. 65, 66; Moora A., 1964, lk. 20–35).

Очевидно, о водских переселенцах свидетельствуют и единичные находки многобусинных височных колец и в других пунктах. Такие украшения найдены в упомянутых курганах при д. Лезги под Изборском (Гроздилов Г.П., 1965, с. 86), в одном из жальничных захоронений при д. Страшницы в Порховском районе Псковской области (АО 1974 г., с. 20), в земле корелы в Путсинлахти близ Сортавалы (Nordman С.А., 1924, s. 174, fig. 137; Kivikoski Е., 1973, s. 135, abb. 1078), в одном из каменных могильников Черной Руси (Спицын А.А., 1899б, с. 303–310).

Кроме того, 10 многобусинных височных колец обнаружено при раскопках в Новгороде в слоях конца XIII — начала XV в., что дает основание предполагать присутствие водского населения в этом городе (Седова М.В., 1981, с. 14, 16).

Важным индикатором для вычленения финно-угорских погребений в массе древнерусских являются шумящие привески. Разнообразные типы этих привесок, составляющих поясные и нагрудные украшения (табл. X, 7, 11, 13–21), являются характерной и самобытной категорией женского наряда финно-угорских племен Восточной Европы (Седов В.В., 1966б, с. 248, 249; Голубева Л.А., 1979б).

К числу наиболее распространенных шумящих привесок принадлежат полые зооморфные (табл. X, 11, 13, 17–19). Это литые изображения уточек или коньков с рельефным зигзаговым узором по бокам — символом воды. Обычно к этим привескам на коротких цепочках привешивались «утиные лапки», бутылкообразные подвески или бубенчики. Носили их на кожаных шнурках, спускавшихся ниже пояса. Финно-угорское происхождение этих украшений вне всякого сомнения.

На Ижорском плато и в Восточном Причудье шумящие и зооморфные полые привески найдены более чем в 30 могильниках. Это преимущественно полые подвески-уточки, а также привески в виде полого конуса, украшенного зигзагообразным орнаментом, с тремя ушками, к которым на цепочках привешены бубенчики; подвески из трех выпуклых спиральных спаянных бляшек с тремя привешенными колокольчиками и др.

К водским украшениям нужно отнести и найденные в небольшом количестве нагрудные цепочки ливского типа, и фигурные цепедержатели (табл. X, 9, 12), тождественные ливским. Водскими можно считать и ожерелья, составленные из раковин каури или с включением таковых.

Таким образом, на основе многобусинных височных колец и украшений финно-угорских типов на северо-западной окраине Новгородской земли выделяется группа курганно-жальничных погребений, которая должна быть определена как водская. Славянские захоронения северо-запада отличаются от них набором украшений, тождественным распространенным в коренных районах Новгородской земли.

В настоящее время выявляется и специфический погребальный ритуал води (Седов В.В., 1984, с. 155–161). На основе дневниковых записей Л.К. Ивановского (Спицын А.А., 1896, с. 7–9) и свидетельств Н.К. Рериха устанавливается, что на Ижорском плато в первой половине II тысячелетия н. э. широко бытовал обычай хоронить умерших в сидячем положении (карта 4).

Для захоронения выбиралась площадка диаметром 3–7 м, которая несколько уплотнялась и по окружности обставлялась валунами. На ней разжигался ритуальный костер, от которого в курганах оставался тонкий слой золы и угольков. Затем умерший помещался в сидячем положении в центре площадки. Удержать его позволяла небольшая груда камней, к которой умершего прислоняли спиной (табл. I, 5, 6). Кучи камней имели самую различную форму и высоту, иногда они складывались из булыжников в два-четыре яруса и накрывались плитой. Эти каменные груды, кроме практического значения, имели и ритуальный смысл — промежутки между камнями были заполнены золой и углями, и здесь же встречались следы жертвоприношений в виде костей животных. Поэтому Л.К. Ивановский называл эти сооружения из камней «жертвенниками».

При раскопках курганов при д. Даймище зафиксировано, что покойника усаживали на сиденье, сложенное из кусков дерна, затем засыпали землей (Лебедев Г.С., 1977, с. 140).

Наиболее ранние курганы с сидячими захоронениями подобной конструкции на Ижорском плато относятся к XI в. В них зафиксирован обряд трупосожжения. В отдельных случаях наблюдалось полное трупосожжение, а в курганах Будино (28), Большое Кикерино (8) и Смольково (29) — частичное сожжение.

В XIII–XIV вв. в Водской земле умерших погребали под курганами в грунтовых ямах. И среди них имеются захоронения в сидячем положении. Для последних вырывались овальные ямы глубиной до 0,7 м и таких размеров, чтобы умершего можно было уместить в них сидя. Если яма совсем неглубокая, то у спины умершего помещались валуны. Известны и сравнительно немногочисленные захоронения в сидячем положении в жальниках.

Раскопками курганов у д. Теглицы (Волосовский р-н Ленинградской обл.) выявлены конструктивные особенности могильных ям, связанные с погребениями в сидячем положении. Могилы отличались большими размерами, достигая в длину 2,6–3 м. «Дно ям в ногах захоронений углублено, а восточная стенка могилы расширяется, образуя Т-образный выступ. При погребении умершего в сидячем положении его ноги опускали в это углубление и с помощью деревянных конструкций, установленных в Т-образном выступе, закрепляли тело в неподвижном положении» (АО 1980, с. 28).

Обычно умершего хоронили в сидячем положении ногами к востоку. Вместе с тем имеются сидячие погребения меридиональной ориентировки, т. е. ногами к югу. Таковы, в частности, захоронения в курганах при деревнях Рябболово, Таровицы, Плещевицы.

Для славянского населения, расселившегося как на Восточно-Европейской равнине, так и в других землях Европы, был характерен обряд захоронения умерших в лежачем положении. В Водской земле наряду с погребениями в сидячем положении широко были распространены и характерные для славян курганные и жальничные трупоположения. Захоронения в сидячем положении иногда образуют отдельные могильники, но чаще встречаются на общих кладбищах вместе с курганами с обычными славянскими трупоположениями.

Из-за отсутствия дневниковых записей по каждому из раскопанных Л.К. Ивановским курганов нельзя сказать, какой набор женских украшений, славянский или водский, свойственен тому или иному конкретному погребению в сидячем положении. Корреляцию обрядности и украшений можно произвести лишь по могильникам. В одной из таблиц (табл. 1) сведены данные по всем могильникам, где имеются погребения в сидячем положении. Вторая таблица (табл. 2) включает могильники, содержащие исключительно захоронения в вытянутом положении.


Таблица 1. Могильники Ижорского плато с захоронениями в сидячем положении.


Таблица 2. Могильники Ижорского плато с захоронениями в вытянутом положении.


Анализ табл. 1 и 2 дает все основания утверждать, что погребения в сидячем положении связаны с водским ритуалом. Все курганные и жальничные могильники, содержащие только погребения на спине в вытянутом положении, характеризуются исключительно ромбо-щитковыми височными кольцами и другими типично славянскими украшениями. Характерные финно-угорские элементы в них практически полностью отсутствуют.

Наоборот, могильники, включающие исключительно погребения в сидячем положении, совсем не содержат славянских украшений. Для них характерны многобусинные височные кольца и другие украшения финно-угорских типов. Имеется, кроме того, большое количество курганных или курганно-жальничных могильников, которые состоят из насыпей, содержащих как вытянутые, так и сидячие захоронения. В таких памятниках встречены разнохарактерные наборы женских украшений. При этом, как правило, в могильниках с преобладающим количеством захоронений в сидячем положении господствуют украшения водских типов, а в могильниках, состоящих преимущественно из курганов с трупоположениями на спине, преобладают ромбо-щитковые височные кольца и другие типично славянские вещи.

В северо-западном регионе имеются курганные группы, в которых найдены многобусинные височные кольца, но не встречены сидячие погребения. Эти кладбища оказываются сравнительно поздними, т. е. они, по-видимому, относятся к периоду, когда ритуал погребения в сидячем положении сменился на славянский.

Карта распространения сидячих захоронений в древнерусских курганах отчетливо свидетельствует о том, что они характерны преимущественно для северо-запада (Лесман Ю.М., 1981, с. 52–58; Седов В.В., 1982, с. 174, карта 29). Свыше 98 % всех курганных погребений в сидячем положении приходится на этот регион, при этом господствуют они в Водской земле на Ижорском плато. Только здесь известны могильники с большим числом таких захоронений (от 40 до 150). В Ильменском бассейне сидячие погребения единичны. Единичные сидячие захоронения отмечены также в отдельных регионах Тверского и Костромского Поволжья, заселенных, судя по курганным материалам, метисным славяно-финским населением — переселенцами из Новгородской земли. Исключительно редкие захоронения в сидячем положении зафиксированы, кроме того, в курганах Поднепровья (Седов В.В., 1970б, с. 117, рис. 33). Очень вероятно, что и последние оставлены переселенцами из Новгородчины.

Рассмотренные материалы дают основание сделать следующие выводы. Обряд погребения умерших в сидячем положении в первых столетиях II тысячелетия н. э. господствовал исключительно на Ижорском плато, где он связывается с водью. Вместе с тем не исключено, что ранее этот ритуал был распространен шире, среди дославянского населения значительной территории Новгородской земли. В пользу этого, помимо распространения сидячих погребений в XI–XIV вв., свидетельствуют ритуальные кладки из валунов того же типа, что и в водских курганах, постоянно встречаемые в сопках — погребальных памятниках словен новгородских, отражающих славяно-финский симбиоз второй половины I тысячелетия н. э. (Седов В.В., 1970а, с. 12–22; 1970в, с. 16–18).

Таким образом, можно полагать, что до расселения славян водские или близкородственные им племена заселяли не только Ижорское плато и восточное Причудье, но и значительные пространства северо-запада, соприкасаясь на западе с эстами, а на востоке, на водоразделе Ильменского и Волжского бассейнов, с весью, не знавшей обряда погребения в сидячем положении. На основе материалов гидронимии вся эта область определяется как древняя прибалтийско-финская (Vasmer M., 1934, s. 351–440). Может быть, отражением былого широкого расселения води являются такие топонимы, названные в новгородских писцовых книгах, как Вотцкая, Вотцкое, Воцкая Гора, Вотской конец, Водская дорога, Вожане, Вожаниново и другие, которые находились не только в Водской (Вотской) пятине, но и Шелонской и Бежецкой.

О широком расселении води в древности говорят и языковые материалы. В языке северной води, занимавшей Ижорское плато, выделяются два диалекта: западный и восточный (Ariste P., 1960, lk. 207). Более южные области заселяли южные группировки води (Моора Х.А., Моора А.Х., 1965, с. 63). Различия между северной и южной водью обнаруживаются в археологических материалах XI–XIII вв. (Хвощинская Н.В., 1981, с. 34–39).

При поисках древностей води I тысячелетия н. э. возникают трудности. Можно полагать, что до встречи со славянами водь хоронила умерших по обряду трупосожжения. Такой обряд многократно отмечен Л.К. Ивановским в курганах Ижорского плато, относящихся к XI в. (Спицын А.А., 1896, с. 7, 8). Представляется несомненным, что водь стала сооружать курганы под влиянием славянской обрядности. В связи с этим можно предполагать, что прежде остатки кремации умерших оставались на поверхности. Поэтому могильные древности води I тысячелетия н. э. известны очень плохо.

Два интересных могильника с сожжениями исследовал Н.К. Рерих (Рерих Н.К., 1899б, с. 328, 329; 1901, с. 107–109). На мызе Извара (бывш. Царскосельский уезд) близ имения родителей художника им был открыт один из них: «…в лесу в разных местах торчали из-под корней и земли булыжники, где по два, где по четыре, образуя тогда ромбическую форму, удлиненную восток-запад» (Рерих Н., 1900, с. 107). Всего он насчитал 24 могилы и исследовал 16 из них. Дневники и зарисовки Н.К. Рериха дают хорошее представление об их устройстве. Прямо под мхом лежали плотным слоем мелкие камни, ограниченные с востока и запада небольшими валунами. Под камнями находился слой золы, который выходил за пределы каменных настилов, сливаясь с кострищами, располагавшимися немного в стороне. В составе кострищ, помимо большого количества золы и угля, найдены мелкие остатки костей. Вероятно, эти кострища — следы погребальных костров. В самих же могилах, кроме небольших кусочков железа, побывавших в огне, находок не обнаружено. Отмечая сходство их с каменными могилами эстов, Н.К. Рерих эти погребения считал водскими (Рерих Н.К., А-1897).

Подобные могилы были открыты у д. Лисино близ курганно-жальничного кладбища, содержащего сидячие захоронения и интерпретируемого как водско-славянское (Седов В.В., 1953, с. 228–229). Поверхность могил была выложена мелким булыжником, под вымосткой находился слой золы толщиной до 10 см. Никаких находок не оказалось (Рерих Н.К., А-1894, л. 50; А-1896, л. 32, 33).

Сходство изварских и лисинских сооружений с подобными невыразительными каменными погребальными кладками, известными в землях эстов, финнов и корелы, дает основание рассматривать их в качестве могильных памятников води (Седов В.В., 1953, с. 202–204). Высказываемые сомнения в этом (Кольчатов В.А., 1982, с. 62, 63; Хвощинская Н.В., с. 43–48) говорят лишь о том, что эти могильники нуждаются в дополнительных полевых исследованиях.

Может быть, водскими (во всяком случае, несомненно прибалтийско-финскими) являются и каменные могильники юго-западного Поильменья (в окрестностях Старой Руссы). Один из них раскапывался в 1910 г. В.В. Александровым при д. Солоницко (Alexandrov V.V., Tallgren А.М., 1930, s. 101–108). Это была вымостка из слоя валунов, открывшаяся под дерном. В плане она имела продолговатую форму размерами 23,5×12,8 м. Пространство между камнями было заполнено золой, встречались небольшие скопления углей. Зафиксировано большое количество сожженных костей в виде многочисленных мелких, средних и крупных скоплений, множество фрагментов керамики. Найденные вещи (глазчатая фибула, спиральная привеска, треугольное украшение, бусы и др.) датируют памятник от III–IV до VI–VII вв. н. э.

В Подгощах подобный могильник был открыт еще в конце XIX в. (Рерих Н.К., 1899а, с. 371, 372). Это оказалась вымостка из валунов в поперечнике до 16 м, под которой находился зольно-угольный слой с мелкими пережженными камнями.

В 1910 г. исследование памятника было продолжено (Alexandrov V.V., Tallgren А.М., 1930, s. 100, 101). Каменная кладка открылась под дерном. Камни в два ряда образовывали эллипс размерами 13,5×10,5 м, ориентированный в направлении запад — восток. Восточный и западный сегменты были сплошь заполнены мелкими камнями, а образовавшийся в середине четырехугольник покрывали более крупные камни. Под ними обнаружены остатки сожженного дерева, обожженные камни, кальцинированные кости, 73 черепка, бронзовые спиральки, крючок, петля, обломки двух железных ножей и подковка. Эти находки относятся к первым векам II тысячелетия н. э. и, как полагают исследователи памятника, принадлежат поздним захоронениям, помещенным в древний могильник.

Имеются сведения о наличии подобного каменного могильника на р. Луга (Moora H., 1938, s. 18).

Однако все же нельзя утверждать, что такие могильники характерны для води во второй половине I тысячелетия н. э. Более того, А.М. Тальгрен полагал, что могильники в Подгощах и Солоницко оставлены эстами, переселившимися в Поильменье, или местным населением, находившимся под влиянием культуры эстов (Alexandrov V.V., Tallgren А.М., 1930, s. 108). Немногочисленность выявленных могильников допускает предположение, что основная часть водского населения хоронила умерших по какому-то иному ритуалу, трудно уловимому археологами.

Места поселений прибалтийско-финского населения Новгородчины — селища второй половины I тысячелетия н. э. — остаются в основном невыявленными. Имеющаяся информация о единичных поселениях не дает каких-либо материалов для историко-культурных и этнических выводов.

Е.А. Рябинин считает водскими обследованные им городища на р. Лемовжа, в Кайболово на р. Сума и в Воронино (Рябинин Е.А., 1984, с. 45–52). По его мнению, это были племенные острожки, используемые окрестным населением для убежища. Однако эти укрепленные пункты вместе с Копорьем образовывали единую, в какой-то мере взаимосвязанную систему форпостов на северо-западе Новгородской земли и могли быть заселены славянским или славяно-водским населением.

Взаимоотношения местного прибалтийско-финского и славянского населения в Новгородской земле были следующими. Расселившиеся в бассейнах Ильменя и Псковского озера славяне застали здесь сравнительно немногочисленное финноязычное население, которое не покидало мест своего обитания. Славяне и местные финны какое-то время жили на одной территории и постепенно смешивались между собой. Финно-угорские элементы отчетливо проявляются и в новгородских сопках, и в длинных курганах Псковщины (Седов В.В., 1970а, с. 16–22; 1974, с. 16–18), поэтому их можно рассматривать как древности славяно-финского симбиоза. Ядро населения Новгородской земли сложилось в условиях такого симбиоза, что оказало заметное влияние на дальнейшую этническую историю этого края, федеративное строение первого государственного образования здесь и структуру самого Новгорода (Седов В.В., 1979, с. 74–80).

До X–XI вв. северо-западная окраина Новгородской земли была еще собственно водской. Сопки, длинные курганы и круглые насыпи второй половины I тысячелетия н. э. здесь отсутствуют. Однако уже в XI–XII вв. на Ижорском плато и в восточном Причудье расселяются значительные массы древнерусского населения. В результате водь в. культурном отношении сближается со славянами. Под воздействием расселившихся в этом регионе славян среди водского населения распространяется курганный обряд погребения и древнерусская культура. Собственно водские курганы выделяются среди славянских специфическими женскими украшениями и ритуалом захоронения в сидячем положении, а также по данным антропологии. Курганные материалы дают возможность проследить постепенное смешение води со славянами, что привело к славянизации значительных масс местного прибалтийско-финского населения (Седов В.В., 1953, с. 209–216).

В XIII–XIV вв. собственно водской оставалась лишь прибрежная полоса Финского залива. Курганные насыпи здесь не известны. Однако не выявлено здесь и иных погребальных памятников этого времени. Очевидно, водское население, не затронутое древнерусской культурой, хоронило умерших по каким-то старым обычаям. Согласно описаниям начала XIX в., умерших водь хоронила в лесах, специально для этого выбранных, погребения обозначались большим камнем (Цеплин П.А., 1822, с. 241, 242).

В «Повести временных лет» дается перечень славянских народов, населявших Русь, а также неславянских, платящих дань и входящих в политический союз Руси (ПВЛ, I, 1950, с. 13). В числе последних названа норома (в других списках нерева, нарова, норова, нерома и т. п.). Какое конкретное племя скрывается под этим этнонимом, понять трудно.

Одни исследователи связывали это племя с летописной рекой Наровой (современная Нарва) и помещали его на северо-западе Новгородской земли. Другая группа ученых рассматривала норому как одно из литовских племен, указывая на то, что летописец в перечне племен придерживался последовательности их расселения, а норома помещена после корси (курши) и перед либью (ливы).

Представляется несомненным, что название одного из древнейших концов Новгорода Великого — Неревского — производно от этнонима племени неревы. Неревский конец, как полагают исследователи, представлял одно из первоначальных поселений, при слиянии которых возник город Новгород (Янин В.Л., Алешковский М.Х., 1971, с. 32–61; Янин В.Л., 1977, с. 230). Следовательно, название этого новгородского конца связано с одной из тех племенных групп, которые вошли в состав складывающегося в конце I тысячелетия н. э. политического союза славянских и прибалтийско-финских племен.

Еще А.И. Шегрен высказал догадку, что под названием нерема в русских летописях имеется в виду водь (Языков Д., 1840, с. 314, 315). И это предположение сейчас представляется наиболее вероятным.

Становится понятным, почему в перечне неславянских племен русских летописей отсутствует водь. С.С. Гадзяцкий объяснял это тем, что у води были иные отношения с новгородцами, чем у племен — данников Руси; она принадлежала к числу этнических групп, из объединения которых сложилось Новгородское государство (Гадзяцкий С.С., 1940, с. 100). Но такой же этнической группой была весь, однако она имеется в летописном перечне!

Под 1067 г. в летописи сообщается о приходе к Новгороду полоцкого князя Всеслава: «Заратися Всеславъ, сынъ Брячиславль, Полотьскыи, зая Новгород до Неревского конца» (ПСРЛ, IV, с. 123). Почему этот конец города не был тронут Всеславом? Оказывается, не случайно. Из летописного известия 1069 г. ясно, что в союзе с полоцким князем в этих походах принимала участие водь (Новгородская летопись, 1950, с. 17). Неревский конец, очевидно, был в какой-то степени водским, а водь была союзником Всеслава в борьбе с Новгородом, поэтому эта часть Новгорода и не была занята полоцким князем в первом походе.

К тому же оказывается, что при перечислении племен летописец не всегда придерживался порядка их расселения. Так, весь помещена в том же перечне между мерей и муромой (ПВЛ I, 1950, с. 13), а в другом месте — между муромой и мордвой (ПВЛ, I, 1950, с. 10). Между тем весь жила в Белозерье и никогда не соседила ни с муромой, ни с мордвой.

Прибалтийское происхождение этнонима нерева-нерома очевидно: из финского noro («низменный»), noromaa («низменное, болотистое место»). Нерома (нерева) вместо норома (норова) в русской передаче — закономерное явление (Попов А.И., 1973, с. 97).


Ижора.
(В.В. Седов)
Согласно историческим данным XIII–XIV вв., ижора заселяла территорию бассейна Невы и часть южного побережья Финского залива (карта 4). Сводка сведений русских и шведских письменных источников об ижоре сделана еще А. Шегреном (Sjögren A.J., 1833, s. 3, 4), а позднее П. Кёппеном (Кёппен П., 1861, с. 260–263). Первое летописное упоминание ижоры относится к 1228 г. (Новгородская летопись, 1950, с. 65, 270). Шведы и немцы называли Ижорскую землю Ингрией. Этот топоним упомянут впервые в булле римского папы Александра III (1164–1181 гг.), адресованной упсальскому епископу Стефану.

Существует мнение (Moopa Х.А., Moopa А.Х., 1965, с. 69), что этноним рассматриваемого прибалтийско-финского племени происходит от названия левого притока Невы р. Ижора (Inkere, Ingere). Другие исследователи возводят этноним ижора к личному княжескому имени Игорь или Ингвар (Попов А.И., 1973, с. 90).

Археологические памятники ижоры остаются крайне слабо изученными. Первый общий обзор археологических находок из области расселения ижоры был сделан А.М. Тальгреном (Tallgren А.М., 1938а, s. 37–60; 1938б, р. 79–108). В археологической литературе и архивных материалах имеются сведения о 10 грунтовых могильниках, расположенных в земле ижоры. Информация о них была собрана автором настоящего раздела, отметившим, что выделить характерные особенности погребальной обрядности и ижорского женского убранства на основе этой информации не представляется возможным (Седов В.В., 1953, с. 200–202).

В 60-70-х годах нашего столетия при обследовании южного побережья Финского залива Э.Ю. Тыниссоном и Е.А. Рябининым зафиксирован еще целый ряд грунтовых могильников, которые весьма проблематично можно связывать с ижорским населением (Тыниссон Э.Ю., А-1963). По данным XVIII–XIX вв., это была область ижорского расселения (Кёппен П., 1854, с. 412–422).

Археологическими разведками последних лет еще пять подобных грунтовых могильников выявлены на Сойкинском полуострове (АО 1980, с. 15). Один из них, расположенный у д. Гамалово, исследовался раскопками.

Каких-либо наземных признаков могильники в земле ижоры не имеют, что затрудняет их поиски. Вместе с тем строгое расположение захоронений в них допускает предположение о существовании в древности каких-то внешних обозначений.

Расположены эти могильники на естественных песчаных всхолмлениях, часто на склонах таких возвышений. Обряд погребения — трупоположение.

Усть-Рудицкий могильник находится в бассейне р. Коваша на южном побережье Финского залива и исследовался еще в 1866 г. А.М. Раевской (Раевская А.М., 1875, с. 31–33). Вскрыто было семь погребений с южной ориентировкой. Скелеты лежали на глубине 0,7 м. В одном из захоронений найдены серьги и два браслета неизвестных типов. При других погребениях обнаружены какие-то бусы, привеска и железные ножи. При одном из скелетов встречена монета Ивана III. Захоронения умерших в этом могильнике совершались в пределах небольшого естественного всхолмления. Время функционирования кладбища может быть определено весьма приблизительно XIV–XVI вв.

Раскопанный В.И. Равдоникасом грунтовый могильник в Гатчине содержал 22 захоронения, расположенные в четыре ряда (Равдоникас В.И., 1931, с. 24–31). Скелеты находились на глубине 0,7–1,2 м и имели западную ориентировку. В нескольких могилах найдены вещи древнерусского облика. Это браслеты витые 2×4, пластинчатый браслет, перстень с насечками, имитирующими витье, и пластинчатый перстень. Вещевой инвентарь не вызывает сомнений в ижорской принадлежности могильника, хотя конкретных данных для этнической атрибуции погребенных в нем не было обнаружено.

В первые годы раскопок могильника у д. Гамалово, производимых О.И. Коньковой, изучено 16 погребений. Расположен он на восточном склоне вытянутого на несколько километров песчаного холма, достигающего в высоту 15 м. Предполагаемая площадь древнего кладбища 100×60 м. Погребения совершались в овальных ямах размерами 2–2,3×0,5–0,6 м и глубиной 0,3–1,1 м. В двух захоронениях сохранились овальные обкладки из камней. В некоторых случаях зафиксированы остатки гробовищ. Ориентировка умерших, по-видимому, была меридиональной — в двух случаях умершие ориентированы головами на север — северо-запад, еще в двух — на северо-запад, в других — на юго-запад. Среди исследованных захоронений интересно погребение 8. На дне овальной ямы глубиной 0,3 м расчищены остатки деревянного помоста, на котором лежал умерший. Сверху он был прикрыт берестой. На груди погребенного находилась серебряная кольцевая пластинчатая орнаментированная фибула, под левой плечевой костью — серебряная западноевропейская монета XV в., у локтевой кости — железный боевой топор, а справа у таза — нож. В других погребениях встречены пластинчатые кольцевидные или подковообразные фибулы и железные ножи. Из разрушенных захоронений могильника происходят витые бронзовые фибулы, бронзовые перстни, железные ножи и большое число фрагментов гончарной керамики древнерусского облика с линейным и волнистым орнаментом.

Наиболее ранняя группа погребений Гамаловского могильника по вещевым материалам датируется XIII–XIV вв. Более поздние захоронения относятся к XV–XVII вв. Инвентарь их: железные ножи, гвозди от гробовищ и шведские монеты.

К ижорским погребальным памятникам нужно отнести и могильник у д. Мишкино на р. Тосна, в 3 км от ее впадения в Неву, где еще в 1904 г. случайно было открыто и исследовано А.К. Гейкелем захоронение по обряду трупоположения с вещами корельского облика, среди которых находились овально-выпуклые фибулы и цепедержатели (ОАК, 1907, с. 109, 111, рис. 200, 202). Датируется оно XIII–XIV вв.

Может быть, с разрушенными погребениями связаны в Ижорской земле и другие находки корельских вещей, именуемые в литературе «кладами». Они были собраны и описаны А.М. Тальгреном (Tallgren А.М., 1938b, р. 79–108). Это — находки вещей корельских типов у д. Пупшево на западном берегу Волхова, а также пластинчатая подковообразная фибула с растительным орнаментом и цепедержатель корельского облика, обнаруженные в окрестностях Гатчины. Отдельные находки вещей корельских типов известны в Войскорове на р. Ижоре и в Кельто к северу от Невы.

Поселения ижоры пока не изучались археологами.

Имеющиеся археологические материалы не позволяют даже приблизительно реконструировать этнографический костюм ижоры. Можно только полагать, что основные украшения ижоры аналогичны корельским. Да и в погребальном обряде, вероятно, со временем наметится близость с корелой. Однако грунтовые могильники пока не дают материалов для выделения племенных признаков.

Ижора — сравнительно молодое этнообразование прибалтийских финнов. На основе языковых данных исследователи полагают, что группа корелы, отпочковавшаяся от основной массы и осевшая на берегах Невы и южнее ее, и образовала самостоятельную этническую единицу — племя ижоры (Аристе П.А., 1956, с. 22; Nirvi R.E., 1961а; 1961б; Лаанест А., 1966, с. 8–10, 18). Обособление это произошло, как полагают лингвисты, в конце I тысячелетия н. э. или на рубеже I и II тысячелетий н. э. Ижора до настоящего времени называет себя карелами, сохраняя представление о том, что предками ее действительно была летописная корела.

Памятников и отдельных находок, относящихся к I тысячелетию н. э., на территории Ижорской земли нет.

Из основного региона (бассейн Невы) ижора стала расселяться в западном направлении по южному берегу Финского залива. Х.А. и А.Х. Моора высказали мнение о том, что эта миграция началась очень рано и уже в XI–XIV вв. на южном побережье Финского залива до устья Нарвы вместе с водью проживала ижора (Моора Х.А., Моора А.Х., 1965, с. 67, 69). По сведениям XVII–XIX вв., действительно, в этом регионе рядом с водью жила ижора. В летописных материалах свидетельств раннего расселения ижоры в этом регионе не обнаруживается. Наиболее ранние захоронения в названных грунтовых могильниках, относимых к ижоре, датируются XIII в. О расселении ижоры по низменному побережью Финского залива ранее можно предполагать лишь на основе косвенных языковых данных. Так, А. Лаанест утверждает, что в западноижорском диалекте имеются весьма древние особенности, которые не свойственны восточноижорским диалектам, локализуемым в бассейне Невы (Лаанест А., 1966, с. 100).

В хозяйстве ижоры, жившей в малоплодородной низменной местности, значительное место, нужно полагать, занимали охота и рыбная ловля.

Регион расселения ижоры входил в состав Новгородской земли. Согласно исследованиям А.В. Кузы, эта область была освоена Новгородом в XI — первой половине XII в. (Куза А.В., 1975, с. 186). Отсутствие древнерусских курганов в Ижорской земле говорит о том, что здесь не было широкой земледельческой колонизации. Культурное воздействие со стороны славян проявилось лишь в сравнительно немногочисленном распространении вещей древнерусских типов в регионе ижоры, а может быть, и в погребальной обрядности (западная ориентировка некоторых погребенных вместо меридиональной, характерной для финно-угров).

Первоначально зависимость Ижорской земли от Новгорода выражалась в выплате дани и участии в военных делах. Ижора, подобно кореле и води, поставляла отряды в состав новгородской рати, о чем сообщают летописи, а также выполняла сторожевую службу на невском рубеже Новгородской земли. В вошедшей в летопись повести об Александре Невском содержится рассказ о представителе феодализирующейся знати, ижорском старейшине, состоящем на службе Новгорода Великого, обязанностью которого являлась охрана водных рубежей — «стража морская». Имя его Пелгусий, он крестился (наречен был Филиппом) и жил «посреде роду своего погана суща» (Новгородская летопись, 1950, с. 292). В начале XIV в. в условиях нарастающей шведской экспансии в земле ижоры, на острове в истоке Невы, строится сначала деревянно-каменный, а затем полностью каменный новгородский город-крепость Орешек (Кирпичников А.Н., 1980), ставший важным форпостом на северо-западе Руси.


Корела.
(В.В. Седов)
Корела — одна из древнейших прибалтийско-финских племенных группировок. По данным лингвистики, начало формирования племенных языков древнейших группировок прибалтийских финнов относится к середине I тысячелетия до н. э. (Аристе П.А., 1956, с. 15, 21, 22).

Современные карелы не равнозначны древнему племени, они сформировались значительно позднее в результате сложного этнического взаимодействия корелы и веси при преобладании второго этнического компонента (Бубрих Д.В., 1947; 1949, с. 49, 50).

Средневековая корела заселяла земли, лежащие на запад от Ладожского озера (карта 4). Западным соседом ее была емь. На север от региона корелы простирались обширные земли саамов (летописной лопи) — еще в XVII в. значительные пространства современной Карельской АССР занимали «Лопские погосты».

Первые, весьма результативные археологические исследования древностей корелы произведены в 80-х годах прошлого столетия финским ученым Т. Швиндтом. В окрестностях г. Кексгольма (ныне Приозерск Ленинградской обл.) им было открыто и раскопано несколько грунтовых могильников, иногда называемых кексгольмскими. Материалы этих исследований (Schwindt Th., 1893) до сих пор остаются важнейшими для изучения средневековой корелы. Тогда же раскапывался могильник у г. Миккели (Heikel А., 1894, s. 100), принадлежность погребенных которого кореле до сих пор вызывает научные споры.

К 90-м годам XIX в. относятся и первые описания укрепленных поселений летописной корелы, выполненные Я. Аппельгреном (Appelgren Hj., 1891, s. 98-106, 126–136, 148–151, 162–164, 166–168). На четырех городищах (Лопотти, Сур-Микли, Тиверск, Хямеэнлахти) им были произведены небольшие раскопки. Раскопочные работы в Тиверске также в небольших масштабах в те же годы вели Т. Швиндт и А. Хакман.

В последующее время, вплоть до конца 30-х годов XX в., заметных раскопок корельских памятников не производилось. Однако в Финляндский национальный музей (Хельсинки) постоянно поступали различные вещи из случайных находок или из очень небольших раскопок.

Материалы раскопок Т. Швиндта и Я. Аппельгрена, а также случайные находки стали основой для написания ряда археологических исследований, посвященных истории и культуре корелы. Ряд обзорных статей посвятил корельской проблематике А.М. Тальгрен (Tallgren А.М. 1910, s. 100; 1931b, s. 150; 1932, s. 50). Исследователь выдвинул гипотезу, согласно которой корела в Западном Приладожье переселилась с юго-востока, из «шведско-чудского» региона (Tallgren А.М., 1916, s. 35).

Большого внимания заслуживает монография К.А. Нордмана, в которой систематизированы и обобщены все материалы по археологии летописной корелы (Nordman С.А., 1924). Исследователь полагал, что культура кексгольмских могильников свидетельствует о западном происхождении корелы. Сформировалось племя в западном Приладожье в результате смешения населения, пришедшего с востока (из района Ладоги), с выходцами из западных районов Финляндии. При этом западнофинские черты в культуре корелы были господствующими. Исследователь подчеркивал также сильное воздействие на корельскую культуру со стороны Новгорода.

Позднее К.А. Нордман опубликовал две статьи, освещающие отдельные памятники корелы (Nordman C.A., 1934, в. 100; 1945, s. 50–70).

В конце 30-40-х годов корельские древности были объектом исследований Э. Кивикоски. Ею раскапывались могильники в районе г. Сортавала и около д. Саккола. Несомненный интерес представляет написанная Э. Кивикоски обобщающая работа по археологии корелы (Kivikoski E., 1944, s. 34–73). Культура летописной корелы, по мнению этого автора, имеет западнофинское происхождение, но формировалась при воздействии финно-угорских культур соседних южных и восточных территорий Восточной Европы. Э. Кивикоски полагала, что до эпохи викингов в Приладожье проживало однородное финно-угорское население. Корела и ее культура сформировались в районе Карельского перешейка в результате взаимодействия этого местного населения с пришлым из западных районов Финляндии при воздействии Новгорода и Готланда.

Обзор корельских древностей Э. Кивикоски обычно включает в исторические работы, посвященные Финляндии (Kivikoski E., 1967, р. 134–143), а вещевые материалы из памятников корелы — в каталоги древностей Финляндии (Kivikoski E., 1951; 1973).

С 1970 г. начинается новый этап в изучении археологии корелы. Произведенные в 70-х годах исследования заметно пополнили конкретные материалы. Под руководством А.Н. Кирпичникова были осуществлены раскопки города и крепости Корела (Кирпичников А.Н., 1979, с. 52–73), а также разведывательные работы в Тиверске (Кирпичников А.Н., Петренко В.П., 1974, с. 106–113). Более крупные раскопки Тиверска произведены С.И. Кочкуркиной (Кочкуркина С.И., 1976, с. 63–70; 1981, с. 30–62). Ею же раскапывались городища Паасо и Куркийоки (Кочкуркина С.И., 1975, с. 167–172; 1981, с. 66–68, 73–87). При раскопках в Выборге открыты слои поселения корелы XII–XIII вв., т. е. времени, предшествующего основанию здесь шведской крепости (АО 1980 г., с. 35, 36; Тюленев В.А., 1984, с. 118–125). Начаты были исследования селищ летописной корелы, ведутся поиски новых могильников (АО 1979 г., с. 30, 31; АО 1980 г., с, 30; Сакса А.И., 1984, с. 112–117).

Наряду с активными полевыми исследованиями ведется работа по изучению всего накопленного археологами материала, по его историко-культурному осмыслению. На основе анализа и картографии овально-выпуклых и подковообразных с растительной орнаментацией фибул, головных застежек и рукоятей ножей С.И. Кочкуркина попыталась показать, что корельская культура XII–XIV вв. охватывала, помимо Карельского перешейка, регион Миккельских озер (Кочкуркина С.И., 1978, с. 41–70). Обзор и карту распространения украшений корельских форм составил А.И. Сакса (Сакса А.И., 1981, с. 51–56). Но наиболее существенными являются две книги С.И. Кочкуркиной. Одна из них представляет собой сводку всех имеющихся сведений об археологических памятниках корелы V–XV вв. (Кочкуркина С.И., 1981); вторая работа освещает общие и частные вопросы средневековой истории корелы (Кочкуркина С.И., 1982).

Корельские грунтовые могильники остаются основным источником изучения истории и культуры этого племени (карта 4). Расположены они, как правило, по берегам рек или озер на склонах небольших песчаных всхолмлений. Каких-либо внешних признаков могильники не имеют. До сих пор все могильники обнаружены на обрабатываемых полях, поэтому не исключено, что часть погребений была разрушена при распашке.

Наиболее ранние захоронения совершены по обряду кремации. Одно из таких погребений открыто в 1938 г. местными жителями и тогда же исследовано Э. Кивикоски в Нукутталахти на о-ве Риекалла в Ладожском озере (Kivikoski Е., 1939, s. 15; Кочкуркина С.И., 1981, с. 19, 20). Под дерновым покрытием расчищена кладка из камней самых различных размеров, в плане она имела неправильные очертания (около 2×1,5 м). На камнях и между ними собраны сожженные кости, два бронзовых браслета, спиральный перстень, две застежки-аграфа, бронзовая лента, расплавленные синие бусы и небольшое железное двулезвийное орудие, очевидно применявшееся для обработки дерева и кости. На основе этих находок погребение датируется началом VI в. Э. Кивикоски высказала предположение, что эта могила принадлежит шведскому мореплавателю. Однако весь комплекс находок говорит о погребении здесь местного жителя.

По-видимому, к середине I тысячелетия н. э. относятся также остатки трупосожжения с обломками бронзовых предметов и глиняных сосудов и железными заклепками, выявленные в Муола-Улякуса (Nordman С.А., 1924, s. 95, 96).

Следующие по времени захоронения по обряду кремации относятся к VIII в. Они были исследованы в 1921 г. А. Европеусом в Лапинлахти (Europaeus А., 1923, s. 69, 70) и получили характеристику в работах А. Хакмана и X. Салмо (Hackman А., 1925, s. 24–53; Salmo Н., 1938, s. 49, 50). Погребения находились под курганообразной насыпью высотой около 1 м, диаметром 8–9,5 м. Остатки трупосожжений (кальцинированные кости) находились на глубине 0,5–0,7 м среди множества больших камней и обломков колотого гранита. Вокруг камней и под ними залегал черный углистый слой.

Определить количество захоронений и разграничить по ним вещевые находки не представляется возможным. В состав могильного инвентаря входили железные вещи: восемь наконечников копий, наконечник стрелы, серп, долото, два скобеля, два резца, четыре целых и два сломанных ножа, обломок пинцета, гвозди, кольцо от удил, кнутовище и ременной разделитель, а также фрагмент бронзового котла. Среди украшений из цветных металлов имеются две равноплечные фибулы с выпуклой серединой и слегка вогнутыми концами, круглая ажурная фибула, две подковообразные застежки, обломок пластинчатого браслета, спиральный перстень, проволочные спиральки, поясные бляшки.

К концу I тысячелетия и к самому началу II тысячелетия н. э. относятся единичные захоронения по обряду кремации, открытые в разное время в грунтовых могильниках Коукунниэми (Nordman С.А., 1924, s. 125), Куппала (Kuujo E., 1958, s. 29), Лопотти (Appelgren Hj., 1891, s. 148–151; Nordman С.А., 1924, s. 102–120), Наскалинмяки (Schwindt F., 1893, s. 100), Мантинсари (Кочкуркина С.И., 1981, с. 20, 21), Уосуккала (Nordman С.А., 1924, s. 95, 96), Хенномяки (Nordman С.А., 1924, s. 126). Погребения в них совершались в грунте на небольшой глубине и сопровождались различными вещами — наконечниками копий, топорами, мечами, удилами, серпами, мотыгами, ножами, а также украшениями (фибулами, шейными гривнами, браслетами, поясными накладками и др.).

В могильнике на о-ве Эссари под Выборгом могилы были сложены из камней в два-три ряда и имели форму неправильного четырехугольника размерами 6×5 м. Сожженные кости, собранные в кучку, находились в углублениях и покрывались камнями. Сопровождающие вещи — наконечник копья, нож, точильный камень, пять поясных бляшек — позволяют датировать захоронения X в. (Tallgrenn A.M., 1918, s. 16–24). Очевидно, трупосожжение под такой же каменной кучей открыто в Кийсанлахти (Nordman С.А., 1924, s. 121). Близ Хелюля в местечке Хернемяки на берегу оз. Ликолампи исследовались каменные курганы с остатками трупосожжений, сопровождаемые вещами X в. (Kivikoski E., 1944, s. 5–8).

Захоронения по обряду трупосожжения, открытые в грунтовых могильниках Суотниеми и Ховинсари (Тонтимяки), являются наиболее поздними и синхронны трупоположениям. Основная масса погребений в этих могильниках принадлежит к трупоположениям, сожжения единичны (Schwindt F., 1893, s. 1-11, 51–58, 61–79). При раскопках могилы 3 в Суотниеми под дерном открылся каменистый слой диаметром около 1,2 м и толщиной 15 см. Ниже — тонкая зольно-угольная прослойка (до 4–5 см толщины), а затем — слой с камнями толщиной 20 см, в котором открыто скопление сожженных костей и вещей со следами действия огня, может быть принадлежащих двум умершим. Остатки сожжения и вещи были помещены в деревянный сосуд. Среди предметов имеются три фибулы типов С2, Н и F1 (по классификации Ю. Айлио), серебряная пластинчатая фибула, используемая как подвеска, бронзовые спиральки, пять сплавившихся синих стеклянных бус, обрывок железной цепи с копоушкой, обломки железного ножа, две костяные поделки, кусочек ткани, а также фрагменты расплавленных и поломанных железных и бронзовых вещей. Вне погребения, в верхних слоях могилы, кроме того, найдены железные ножницы, обломки серпа, фибула типа F1, гвоздь, какие-то окислившиеся железные предметы и фрагменты двух глиняных сосудов.

В могиле 13 в Ховинсари кальцинированные кости были ссыпаны внутрь деревянного сруба того типа, что характерен для трупоположений. Состав и количество украшений говорят о том, что это коллективная могила. Т. Швиндт предполагал, что в могиле погребены две-три женщины. Значительная часть вещей обожжена. Среди них имеются ажурный цепедержатель, цепочка, копоушка, спиральки, две бусины с припаянными ушками, куски сплавившейся бронзы, три железных ножа, два кресала, четыре поясные пряжки и поясные кольца, семь швейных игл, кремни, точильный брусок, кусочки кожи и ткани, рыбьи кости. Наличие в составе инвентаря кресал, кремней и поясных принадлежностей предполагает захоронение здесь и мужчин.

В Тонтинмяки (могила 1) открыто неполное трупосожжение. Кальцинированные кости с угольками находились на глубине 0,3–0,5 м под слоем черной земли с камнями, угольками и сажей. Кости ног оказались несожженными. Состав вещевого инвентаря дает основание некоторым исследователям полагать, что это коллективная могила или, по крайней мере, что здесь погребены двое — мужчина и женщина. Набор женских украшений в этой могиле обычный для трупоположений корельской культуры XII–XIII вв. (пластинчатая подковообразная фибула, круглая фибула с остатками ткани, две овально-выпуклые фибулы типы Н с Ф-образными пронизками и спиралевидными цепедержателями, железная цепь с бронзовой копоушкой). Кроме того, в могиле обнаружены железные топор, мотыга, серп, ножницы, два ножа с длинными деревянными рукоятками (в одном случае обернута бронзовой пластиной), пряжка, кресало и глиняное пряслице.

Основная часть захоронений корельских могильников — трупоположения в грунтовых ямах глубиной 0,3–0,8 м. Характерным признаком корельских могильников являются каменные вымостки над могилами и деревянные обкладки самих могил. Вымостки из камней, находящиеся обычно под дерном, имели неопределенные очертания. Умершего клали в могилу часто внутри деревянного сруба, или стенки могилы обкладывали досками. Дно могилы устилали досками, посыпали углями или промазывали глиной. На дне могилы расстилались шкуры животных, на которые и помещали умерших. Ориентировка, как правило, меридиональная (головой к северу), иногда с отклонениями к северо-востоку или северо-западу. Отмечены случаи захоронений в гробах или долбленых колодах. Наряду с одиночными трупоположениями имеются и коллективные, содержащие от двух до четырех человек внутри одного сруба.

Умерших погребали в праздничной одежде с большим количеством вещей. Поминальные обряды совершались неоднократно, поэтому среди камней, покрывающих могилу, обнаруживаются обломки глиняной посуды, кости животных и пепел. Приносились в жертву лошади, овцы, коровы и собаки. Остатки поминальных пиршеств (кости съеденных животных), вероятно, складывались в глиняные сосуды и ставились около могил.

Для мужских погребений характерны кольцевые фибулы, металлические поясные наборы, кресала, ножи и предметы вооружения (табл. XI). В некоторых захоронениях найдены также орудия труда — топоры, мотыги, серпы, косы (табл. XII, 13, 14, 18, 19), молотки, пробойники.

Женщин клали в могилы в праздничном убранстве. Среди металлических принадлежностей женского убора исследователи выделяют собственно корельские, определяющие этнографическое и культурное своеобразие этого племени. Это серебряные застежки для волос, подковообразные пластинчатые орнаментированные застежки, некоторые типы овально-выпуклых (черепаховидных) фибул, крестообразные ажурные цепедержатели, копоушки и железные ножи с плетеным орнаментом на рукоятках или ножнах.

Головное украшение — сюкерё — изготавливалось из тонких серебряных проволочек посредством плетения. Концы их полые, гладкие, заканчиваются петлями, в одну из которых продевалась игла се спиральной головкой (табл. XIII, 31). Эти украшения концентрируются на Карельском перешейке. Исключение составляет один экземпляр головной застежки, найденный в Эстонии в составе клада, который датируется по монетам XII в. (Tõnisson Е., 1962, lk. 253). В целом корельские сюкерё датируются XII–XIV вв.

Изготавливались они в той же технике, что и цепочки, плетенные из нескольких тонких проволочек. Такие цепочки широко распространены, кроме северо-западного Приладожья, в Финляндии, Скандинавии и Прибалтике (Appelgren Hj., 1905, s. 40). Местом производства этих украшений, по мнению некоторых исследователей, был Готланд (Nordman С.А., 1942, s. 282; Tõnisson Е., 1962, lk. 253).

Типично корельскими являются и большие подковообразные застежки с растительным орнаментом, как пластинчатые, так и выпукло-острореберные (табл. XIV, 1, 6, 9, 10, 12, 14, 16). Форма их оригинальна и свидетельствует о местном происхождении. Распространены они преимущественно на Карельском перешейке. На территории Финляндии корельские подковообразные украшения встречены только в могильнике Тууккала в районе Миккельских озер. В единичных экземплярах они найдены в ряде памятников Водской земли (Спицын А.А., 1896, табл. X, 17) и в двух кладах Эстонии (Hausman R., 1914, taf. XIX).

Об истоках орнамента на корельских фибулах написано много исследований. Я. Аппельгрен полагал, что растительный орнамент развился в землях корелы и ижоры на основе романского стиля (Appelgren-Kivalo Hj., 1910, s. 138). Существует мнение о новгородском начале орнаментики рассматриваемых фибул (Strandberg R., 1938, р. 167, 190, 200). К.А. Нордман видел в орнаментике корельских фибул смешение византийского мотива с североевропейским (Nordman С.А., 1924, s. 158; 1945, s. 221).

Обстоятельный анализ корельских подковообразных фибул сделан X. Сальмо (Salmo Н., 1956, s. 89–94). Среди финских фибул он выделил две корельские группы: пластинчатые фибулы и фибулы с выпуклой дугой — и датировал их 1100–1250 гг. Исследователь не определяет место изготовления фибул, но полагает, что наиболее вероятным является Карельский перешеек.

Бронзовые орнаментированные рукоятки ножей (табл. XII, 3, 9, 11, 17) становятся неотъемлемой частью средневековой культуры корелы. Клинки ножей железные (табл. XII, 2, 4, 6), бронзовые рукояти имеют овальное сечение и слабо расширяются кверху. В ряде женских погребений ножи находились в ножнах с бронзовой пластинчатой обкладкой, украшенной сложной растительной орнаментацией (табл. XII, 1, 5, 12). Узор на рукоятях — плетеный.

Картография находок ножей с бронзовыми рукоятками, как и их орнаментация, позволяет рассматривать эти предметы как типично корельские, с чем согласны все исследователи (Kivikoski Е., 1973, s. 147). Основная масса находок приходится на северо-западное Приладожье, при этом они здесь встречаются не только в могильниках, но и на поселениях (Тиверск, Корела). В Финляндии корельские ножи с бронзовыми рукоятками найдены в районе г. Миккели в четырех захоронениях могильника Тууккала (Heikel А.О., 1889, s. 10, 11), в котором встречены и другие корельские вещи.

Предметы, происходящие из земли корелы, найдены в ряде мест северного побережья Ботнического залива. Ножи с бронзовыми рукоятками корельского типа обнаружены здесь в нескольких пунктах, в том числе в Гротреске (Serning J., 1956, s. 156, pl. 55, 31) и Гараселете (Christiansson Н., 1973, s. 26, fig. 10).

Распространение корельских предметов в этом регионе, очевидно, обусловлено расселением корелы в южной части Лапландии. Северо-восточное побережье Ботнического залива, судя по «Ореховскому договору» 1323 г. со Швецией, было зависимо от Новгорода Великого. Об этом же свидетельствует и берестяная грамота 286, найденная при раскопках в Новгороде (Арциховский А.В., Борковский В.И., 1963, с. 112–114; Янин В.Л., 1965, с. 61–70; Черепнин Л.В., 1969, с. 216–219). В ней говорится о «кореле на Каяно море». Каяно море — название Ботнического залива. В одном из документов XVI в. имеется описание торгового пути из Корелы в Оулу (Lukkarinen J., 1917, s. 40). Известно также, что корельские купцы с давних времен были посредниками в торговле Новгорода с Лапландией, богатой пушниной.

Отдельные находки корельских ножей, далее, известны из курганов Волковицы и Рабитицы на Ижорском плато (Спицын А.А., 1896, табл. XI, 12; XIX, 26), а также происходят из городов северо-западной Руси — Новгорода, Копорья и Орешка. На Неревском раскопе Новгорода исследована усадьба Е, где в слоях XIII–XIV вв. найдены и другие корельские вещи — бронзовые ножны, овально-выпуклая фибула, Ф-образная пронизка. В ряде берестяных грамот, обнаруженных здесь, называются корельские имена, рассказывается о событиях, относящихся к земле корелы, а одна грамота была написана на корельском языке при помощи русского алфавита (Арциховский А.В., Борковский В.И., 1963, с. 120–122; Елисеев Ю.С., 1959, с. 100). Не исключено, что на этой новгородской усадьбе жили вместе со славянами выходцы из Корелии.

Частой находкой в женских погребениях корельских могильников являются овально-выпуклые или черепаховидные фибулы (табл. XIII, 1, 6, 13, 18, 22, 29, 30, 33). Они стали предметом специального анализа Ю. Айлио, выделившего на основе орнамента 11 типов фибул. Он полагал, что корельские фибулы происходят от скандинавских образцов (Ailio J., 1922в, s. 18, 19). К.А. Нордман датировал рассматриваемые фибулы XII–XIII вв. и отрицал их скандинавское происхождение (Nordman С.А., 1924, s. 148).

Позднее О. Хальстрем показал, что эти фибулы характерны не только для корельских земель, но встречаются и в Хяме. Он выделил две большие группы — западную, для которой характерны фибулы меньших размеров, датируемые XI в., и восточную, характеризуемую более крупными экземплярами XII–XIII вв. (Hälström О., 1948, s. 45–64).

Фибулы с ракообразным орнаментом (тип II, по Ю. Айлио) специально анализировались П.Л. Лехтосало-Хиландер (Lehtosalo Р.L., 1966, s. 22–39). Выделено было две группы, в первую вошли фибулы, ширина которых составляет 55–57 % их длины (датируются XI — началом XII в.); фибулы второй группы имеют соответственно показатели 59–61 % и относятся к XII — началу XIII в.

В научной литературе велась дискуссия о корельской, финской (емской) или емско-корельской принадлежности всех рассматриваемых овально-выпуклых фибул (Кочкуркина С.И., 1978, с. 42–54). Думается, что к этому вопросу следует подойти дифференцированно. Распространение различных типов этих фибул дает основание рассматривать в качестве собственно корельских далеко не все типы, а только следующие.

1. Фибулы со звериным орнаментом, относимые Ю. Айлио к типам С2 и С3 (табл. XIII, 6). Орнаментика их представляет собой преобразованный до неузнаваемости стиль «Борре», соединенный с византийскими чертами в местном восприятии.

Анализу этих фибул посвящена специальная статья Э. Линтури (Линтури Э., 1984, с. 148–155). Фибулы типа С2 подразделены им на группы и подгруппы. Картография показала, что фибулы группы С2/3 сконцентрированы в северо-западном Приладожье и полностью отсутствуют в области Саво. За пределами этих регионов сделана только одна находка в Приботнии. Очевидно, что эти фибулы были наиболее типичными корельскими. Э. Линтури утверждает, что фибулы С2/3 были предшественниками групп C2/1 и С2/2.

Фибулы группы С2/1 встречены в большей степени в области Саво, но они есть и в северо-западном Приладожье. Для них характерна поперечная нарезка между окружающими поле пояском и верхним животным.

Фибулы С2/2 вряд ли можно считать собственно корельскими, поскольку находки их единичны.

Фибулы С2/4 обнаружены вне области расселения корелы — в юго-западной Финляндии, в южной Лапландии, в низовьях Волхова и в д. Пупышево (Tallgren А.М., 1938, fig. 21), в Костромском Поволжье (Tallgren А.М., 1928, р. 14, 15).

К.А. Нордман полагал, что фибулы типа С2 возникли в XI в. (Nordman С.А., 1924, s. 57–60, 85, 86). Традиционно эти украшения датируются XII–XIII вв. (Кочкуркина С.И., 1978, с. 51). Э. Линтури, проанализировав вновь хронологию вещевого материала захоронений, в которых встречены фибулы типа С2, утверждает, что ранние варианты их могли возникнуть уже в конце XI в., но использовались в основном в XII в. Предположительно они были в употреблении еще и в следующем столетии.

Фибулы С3 эволюционно восходят к типу С2, но дату их определить затруднительно. Особенностью их декора являются небольшие головы и точечные глаза животных, а также узкие прямые лапы боковых зверей. Все они найдены в северо-западном Приладожье и могут рассматриваться как типично корельские.

2. Фибулы с орнаментом в виде плетенки, принадлежащие, по Ю. Айлио, к типам F1-F4 (табл. XIII, 13, 18). Распространены они главным образом в западном Приладожье. Найдены также в окрестностях Миккели (Тууккало, Висулахти, Мойсио). В западной Финляндии одна фибула типа F1 встречена в могильнике Настола, приписываемом корельским беженцам, другая происходит из Нику-Пеннала (Тёуся) и датируется XII в. Кроме того, одна фибула типа F1 происходит из земли ливов (Aspelin J.R., 1884, р. 2002).

Овально-выпуклые фибулы с изображением усиков ползущего растения (тип J, по Ю. Айлио), с лилиевидной орнаментацией (тип G), с крестообразным узором (тип I), с рельефным узором, напоминающим четырехлепестковый лист клевера (тип Е), как и упомянутые фибулы типа С1, нужно отвести к собственно финским (емским). Они распространены почти исключительно вне земли корелы, в областях расселения еми и суми. В кексгольмских могильниках они не встречены вовсе. Лишь в напластованиях Тиверска найдены две фибулы, относящиеся к типам C1 и J.

Фибулы с орнаментацией, напоминающей рака с расправленными клешнями (тип Н, Ю. Айлио считал, что в орнаментике этих фибул предпочтительнее видеть изображение «древа жизни»), встречаются как в памятниках корелы (табл. XIII, 1, 29), так и среди древностей Хяме. Количественно они все же преобладают на Карельском перешейке, что однако не дает основания считать овально-выпуклые фибулы с изображением клешней рака типично корельским украшением. Это, скорее всего, было корельско-емское украшение. За пределами этой территории фибулы типа Н обнаружены в Швеции (Arne Т.J., 1914, fig. 59), в земле ижоры (ОАК, 1907, с. 109), в Орешке (Кирпичников А.Н., 1980, с. 14), Новгороде (Седова М.В., 1981, с. 84, рис. 30, 3), Изборске (Sedov V.V., 1980а, р. 88).

Согласно П.Л. Лехтосало-Хиландер, эти фибулы бытовали с XI по XIII в., а основная масса их была в употреблении в XII в. (Lehtosalo Р.L., 1966, s. 23). Новгородская находка датируется 60-80-ми годами XIII в., тиверская — первой половиной XIV в.


Среди женских украшений корелы широкое распространение получили бронзовые цепедержатели двух типов — биспиральные и ажурные крестовидные (табл. XV, 8). Первые из них нельзя считать собственно корельскими, поскольку в эпоху викингов они были в употреблении в Финляндии и Эстонии (Aspelin J.R., 1880, р. 1487, 1580, 1611; Kivikoski Е., 1973, s. 105, abb. 767) и встречены на Ижорском плато (Спицын А.А., 1896, с. 22, табл. XV, 13), в Новгороде (Седова М.В., 1981, с. 35) и в костромских курганах. Зато ажурные крестообразные цепедержатели можно считать типично корельскими. Регион их распространения ограничен Карельским перешейком и регионом Миккельских озер.

Бронзовые копоушки с овальным пластинчатым расширением в средней части, ушком вверху и узким ложкообразным завершением внизу (табл. XIII, 2, 4, 5) являются типично корельскими. Пластинчатые расширения украшены обычно аканфовым, растительным узором или плетеным орнаментом. Реже встречаются копоушки с ажурными расширениями. Распространены эти предметы исключительно в западном Приладожье и в регионе Миккели.

Шумящие привески-пронизки в виде буквы Ф (табл. XV, 6, 14, 20) характерны для многих финно-угорских племен. Они широко представлены в памятниках Прикамья (Спицын А.А., 1902, табл. X; Савельева Э.А., 1971, табл. 36, 19, 21), в земле веси (Голубева Л.А., 1973, с. 42, рис. 5, 2). В небольшом числе они найдены в памятниках Карельского перешейка и в регионе Миккельских озер.

На основе охарактеризованных украшений, в большей или в меньшей степени являющихся этнографическими для этого племени, можно очертить территорию расселения корелы. В XII–XIV вв., к которым относится множество погребений рассматриваемых могильников, основным регионом корелы было западное и северо-западное Приладожье. Южной границей расселения этого племени оказался северный берег Финского залива. На западе рубежом корелы был бассейн р. Вуоксы. Отчетливой северо-западной границы корельского расселения, очевидно, не было.

В восточной Финляндии (Саво), вблизи Миккели, по-видимому, корела перемешалась с емским населением. Здесь в могильниках найдены многие вещи, аналогичные корельским, в том числе украшения этнографического характера. Таковы подковообразные пластинчатые и выпуклые фибулы, орнаментированные рукоятки ножей, черепаховидные фибулы типов С2, F1, ажурные крестовидные цепедержатели и бронзовые копоушки. Таких предметов здесь довольно много, что свидетельствует не только о том, что область Саво входила в орбиту корельской культуры, но и о наличии здесь корельского населения.

Однако невозможно согласиться с теми исследователями, которые относят область Саво целиком к корельской территории. Наряду с типично корельскими украшениями в могильниках этой области постоянно встречаются вещи емских типов. Таковы, в частности, названные овально-выпуклые фибулы типов C1, E, G, J. Финляндские археологи указывают на отличия в способах крепления бронзовых спиралек к ткани женской одежды у того и другого населения, отсутствие в женском наряде региона Миккели характерных застежек для волос. Самым важным является то, что погребальный обряд средневековых могильников этой области заметно отличается от корельского. Здесь отсутствуют каменные вымостки, обозначающие погребения, нет характерных для корелы погребальных срубов. Очевидно, область Саво была заселена корельско-емским населением, может быть, при преобладании корельского в отдельных местах этой территории.

Основным типом поселений корелы как во второй половине I тысячелетия н. э., так и в первых веках II тысячелетия н. э. были селища. К сожалению, эта группа памятников археологии остается неизученной. Такие поселения корелы известны пока по исследованиям городищ, возникших на месте неукрепленных селищ. Одно из них — у Куркыйоки в Лопотти, раскапывавшееся траншеями Я. Аппельгреном (Appelgren Hj., 1891, s. 150). Здесь в северной части будущего городища выявлены материалы XI–XII вв. По-видимому, тогда же было заселено всхолмление на южной стороне залива Хямеэнлахти в 5 км от Куркийоки, которое позднее было укреплено (Appelgren Hj., 1891, s. 126–136), а также место, где впоследствии стоял город Тиверск (Tallgren А.М., 1931b, s. 197, 198). Кажется, что большинство поселений XII–XIV вв. расположено на разрушенных памятниках X–XI вв.


1. Украшения ливов XI–XII вв.

Булавки с ажурной головкой (Джикли): нагрудное украшение с цепочками (Айзкраукле); фибулы (Лиелварде, Кандава); цепедержатель, подковообразная застежка и браслет (Даугмале); шейная гривна (Джикли).


2. Бронзовые привески веси XII в. (Несреднево I).


3. Фибула корелы (Паасо).


4. Бронзовая фигурка коня. Верх-Саинский могильник. IX в.


5. Изделия из кости. Городище Иднакар. X–XII вв.


6. Бусы из сердолика, янтаря и стекла. Верх-Саинский могильник. IX в.


7. Бронзовая привеска. Дубовский могильник. X в.


8. Костяной гребень. Городище Иднакар. X–XI вв.


9. Бронзовая привеска. Дубовский могильник. IX в.


10. Бронзовая привеска-уточка. Могильник Крохинские Пески (Белоозеро). XI–XII вв.


11. Бронзовое изображение коня. Верх-Саинский могильник. VIII–IX вв.


12. Бронзовое изображение зайца. Могильник Архиерейская Заимка.


13. Орнаментированная поделка из глины. Городище Уки II. X–XI вв.


14. Бронзовое навершие кресала. Новоникольский могильник. X–XI вв.


15. Бронзовые изображения рыб. Могильник Скрипунова. XI–XIII вв.


16. Бронзовое изображение двух воинов. Ильинка. VII–VIII вв.


17. Бронзовая птицевидная фигурка. Тарский округ. IV–VI вв.


18. Глиняная фигурка. Городище Уки II. X–XI вв.


19. Бронзовая поясная бляха с изображением голов медведей. Могильник Архиерейская Заимка. VIII в.


20. Бронзовая антропоморфная фигурка. Новоникольский могильник. X–XI вв.


21. Глиняный сосуд. Козловский могильник. IV–VI вв.


Для поселений выбирались каменистые возвышенности. Для устройства жилых и хозяйственных помещений на скалах использовались выступы или ложбины. Культурный слой на камнях подвергался разрушению талыми и дождевыми водами. Поэтому, очевидно, на некоторых таких поселениях культурные наслоения не сохранились.

На территории Финляндии и Карельского перешейка Я. Аппельгреном собраны сведения о более чем 300 природных возвышениях, которые местное население называет Линнавуори или Линнамяки (Appelgren Hj., 1891), т. е. «замковыми горами» или «крепостями на горах». Исследователи неоднократно высказывали сомнения в принадлежности их к археологическим памятникам. Не исключено, что какая-то часть Линнавуори и Линнамяки действительно не являются таковыми. Вместе с тем допустимо предположение о том, что они могли быть древними поселениями, устроенными на природных возвышениях. Слабые культурные напластования на камнях оказались со временем полностью размытыми.

В XII–XIV вв. старые поселения корелы укрепляются каменными стенами. В то же время возникают и новые укрепленные поселения. Среди них наиболее интересным является городище в 3,5 км от д. Васильево Приозерского района Ленинградской обл. Расположено оно близ порогов Тиури на острове между двумя рукавами р. Вуоксы. Высота площадки городища над уровнем воды в реке около 2 м, размеры ее 215–230×40–56 м. По периметру площадка оконтурена стеной, сложенной из валунов.

Положение городища у Тиверских порогов (Тиурилиннасаари) дало основание Я. Аппельгрену отождествлять его с известным по русским летописям Тиверским городком (Appelgren Hj., 1891, s. 98-106). Этот населенный пункт назван в летописях под 1404 и 1411 гг. (ПСРЛ, XI, 1965, с. 190; Новгородская летопись, 1950, с. 402) как северо-западный форпост Новгорода Великого. По-видимому, он был опорным пунктом рубежа Новгородской земли, одновременно контролировавшим водные пути в промежутке между городами Корелой и Выборгом. В «Списке русских городов», составленном в конце XIV в., Тиверск назван в числе залесских городов вслед за Ладогой, Орешком и Корелой (Новгородская летопись, 1950, с. 477).

В 80-90-х годах прошлого столетия Тиверскоо городище раскапывалось Я. Аппельгреном (Appelgren Hj., 1891, s. 98-106), Т. Швиндтом и А. Хакманом (Schwindt Th., 1893, s. 85–90). Раскопочные работы были продолжены после длительного перерыва в 70-х годах XX в. В 1971 г. небольшие исследования произведены под руководством А.Н. Кирпичникова (Кирпичников А.Н., Петренко В.П., 1974, с. 106–113), а в 1971 и 1972 гг. раскопки осуществлены С.И. Кочкуркиной (Кочкуркина С.И., 1976, с. 106–113).

Изучались остатки каменной стены, защищавшей, по мнению финляндских исследователей и А.Н. Кирпичникова, поселение по всему периметру. Сложена стена было насухо из крупных валунов. Камни клались непосредственно на древнюю поверхность по краям городищенского холма. Ширина стены около 4–4,5 м, высота ее около 2 м. По верху в древности была устроена деревянная надстройка, о чем свидетельствуют камеры на восточном участке оборонительной стены. С.И. Кочкуркина полагает, что Тиверское городище с юга было защищено валом с внутренней каменной кладкой, а с остальных сторон — каменной стеной (Кочкуркина С.И., 1981, с. 50). Мысль о наличии в Тиверске вала, сложенного из больших камней без связующего раствора и засыпанного землей, была высказана П.А. Раппопортом (Раппопорт П.А., 1961, с. 119).

Остатками жилищ являются фундаменты, сложенные из мелких, плотно пригнанных камней, скрепленных глиной. Сами дома, очевидно, были бревенчатыми. Их размеры от 5×3,8 до 6×5 м. Отапливались они очагами. Это были круглой или овальной формы углубления с каменными венцами, промазанными глиной. Наряду с очагами, вероятно, имелись и печи-каменки, но они настолько плохо сохранились, что говорить об их реконструкции не представляется возможным.

Интересные материалы получены при изучении городища Паасо (табл. VI, 5), расположенного между г. Сортавала и пос. Хелюля на горе Паасонвуори при впадении р. Хелюлянийоки в оз. Лийколанъярви. Высота городища над окружающей местностью достигает 65 м. Для городища была использована скалистая вершина горы. Площадка городища имеет размеры около 140×90 м и с северо-восточной и северо-западной сторон ограничена крутыми обрывами. Южный склон пологий, где и находился въезд на поселение.

Раскопки памятника производились С.И. Кочкуркиной в 1978 и 1979 гг. (Кочкуркина С.И., 1981, с. 75–87). До возникновения городища здесь существовало открытое поселение, культурный слой которого полностью разрушен более поздним строительством. При раскопках обнаружены немногочисленные вещевые находки X–XI вв. (равноплечная фибула, калачевидное кресало, сердоликовая восьмигранная бусина, бусина-«флакончик» и др.) и фрагменты лепной керамики. Сохранившиеся культурные напластования относятся к укрепленному поселению и датируются XII–XV вв.

Южная и юго-восточная стороны городища защищены двумя валами, один из которых длиной 38,5 м, второй — 23,5 м. Максимальная высота вала 1,6 м. Сложены они из колотых камней, засыпанных черным пылевидным культурным слоем. В валу имелся проем от ворот для въезда на городище.

От жилых построек до нас дошли остатки каменных фундаментов высотой 0,1–0,3 м. Жилища принадлежали к тому же типу, что и тиверские. Размеры их довольно большие — от 5×5 до 8×6 м. Постройки стояли скученно. Отопительные сооружения — печи или очаги — располагались, как правило, в срединной части жилища. В одном случае печь находилась в углу постройки. Очаги — овальные углубления, заполненные обожженными обломками камней и интенсивным углистым слоем и ограниченные вендом из камней. Печи-каменки строились из камней в два-четыре яруса. Раскопками зафиксированы очаги вне каменных фундаментов жилых построек, что дает основание говорить о наличии на городище домов без фундаментов.

Собранный на городище вещевой материал типичен для корельской культуры XII–XIV вв. Это овально-выпуклые фибулы, ажурные цепедержатели, орнаментированные рукоятки ножей и т. д.

Жилые постройки с каменными фундаментами известны также по раскопкам городища Лопотти у Куркийоки, которые производились Я. Аппельгреном в конце XIX в. и в 1971 г. продолжены С.И. Кочкуркиной (Кочкуркина С.И., 1975, с. 169–172). Очаги располагались либо в центре жилища, либо у входа (справа в углу), что можно считать характерным для домостроительства корелы.

При раскопках средневекового города Корелы открыты дома иного типа. В слоях XIV в. здесь зафиксированы срубные жилища с печами, помещенными в одном из углов. Срубы ставились на деревянные платформы. Жилища имели стороны 3,5–5 м. Полы их были деревянными, печи — глиняными (Кирпичников А.Н., 1979, с. 59–62). В домостроительстве этого города ощущается новгородское влияние. Более того, имеются основания полагать, что в состав населения Корелы входили новгородцы. Под 1310 г. русская летопись сообщает о походе новгородцев к р. Вуоксе, которые «и срубиша городъ на порозе новъ, ветхыи сметавше» (Новгородская летопись, 1950, с. 92, 93). Корела действительно находилась около порогов, которые показаны на генеральном плане Кексгольма 1798 г. (Кирпичников А.Н., 1979, с. 56).

Материалы раскопок поселений корелы и вещевые находки в их могильниках позволяют говорить о занятии населения охотой, рыболовством, а также земледелием.

Орудия обработки почвы в памятниках корелы пока представлены лишь мотыгами (табл. XII, 13). Нередкой находкой как на поселениях, так и в могильниках являются железные серпы и косы-горбуши (табл. XIII, 19) древнерусского облика. Несомненно, что эти орудия сельскохозяйственного труда новгородского происхождения. Не исключено, что по новгородским образцам часть орудий изготовлена местными ремесленниками.

Полученные в результате раскопок корельских памятников материалы позволяют говорить о развитии здесь собственного железоделательного производства, базирующегося на местных источниках сырья. На городищах корелы производились разнообразные кузнечные изделия. По набору технологических приемов и операций корельские кузнецы находились на одном уровне с новгородскими. При раскопках Тиверска и городища Паасо найдены зубила, молотки, пробойники. Многочисленную группу находок в памятниках корелы составляют кузнечные изделия для повседневных нужд. Среди них ножи, ножницы, шилья, ключи, замки, дверные пробои, кресала (табл. XII, 7, 10), светцы, гвозди, скобы и др. Местными ремесленниками, очевидно, производилась какая-то часть оружия, предметов конского снаряжения и поясных наборов. Предметы вооружения в памятниках корелы представлены наконечниками копий, дротиков и стрел (табл. XI, 1-11, 13, 16, 17, 20–22), а также мечами; снаряжение всадника и коня — стременами, шпорами и удилами (табл. XI, 14, 18, 19).

Кроме многочисленных украшений, о бронзолитейном ремесле корелы свидетельствуют находки тиглей, льячек и литейных формочек. Металлографические анализы предметов украшения показывают, что для их изготовления использовались сплавы, аналогичные новгородским. Некоторые корельские украшения самобытны, но в их формировании заметно ощущается существенное воздействие древнерусского ремесла и искусства.

В памятниках корелы широко представлены орудия обработки дерева. Найдены топоры (табл. XII, 14, 18), долота, стамески, сверла, молотки, молоток-гвоздодер и др.

О ткачестве свидетельствуют находки пряслиц, среди которых есть и шиферные, привозные. Как уже говорилось, важную роль в хозяйстве корелы играли охота, рыболовство, а также скотоводство. Остеологический материал поселений представлен костями коровы, овцы и свиньи. Свидетельством рыболовства являются находки железных крючков и каменных грузил от сетей.

До XI в. включительно в земле корелы преобладала лепная глиняная посуда. К сожалению, представлена она весьма фрагментарно, что не дает возможности охарактеризовать эту керамику обстоятельно. Превалировали, по-видимому, сосуды, близкие к баночным. С XII в. у корелы распространяется керамика, изготовленная на гончарном круге. Эта керамика явно новгородского происхождения. По всем характеристикам корельские горшки близки древнерусским. Керамическое производство, судя по петрографическому исследованию глиняной посуды из Тиверска, было налажено в местной среде.

Вопрос о происхождении племени корела остается дискуссионным. В конце XIX в. и в первой половине XX в. в финляндской литературе господствовала точка зрения о сравнительно позднем появлении корелы в северо-западном Приладожье. Согласно представлениям А. Хакмана, предки финских и корельского племен расселялись из Эстонии. Сначала были освоены юго-западные области Финляндии, а потом небольшими группами расселение шло в восточном и северном направлениях. Образование племен происходило уже на территориях, которые они занимали в историческое время. В частности, корела сформировалась в XII–XIII вв. в северо-западном Приладожье за счет переселенцев из Финляндии. Потомки племен каменного века, по мнению этого исследователя, не принимали участия в этногенезе корелы и финнов (Hackman A., 1905).

Мнение о западнофинском происхождении корелы развивали в своих исследованиях А. Европеус (Europaeus A., 1923), К.А. Нордман (Nordman C.A., 1924, s. 182–196), Э. Кивикоски (Kivikoski E., 1944). При этом А. Европеус прямо писал о формировании корелы в результате расселения финнов с запада к побережью Ладожского озера, которого они достигли не позднее XV в. К.А. Нордман также утверждал, что корела сложилась в результате расселения в Приладожье западнофинских группировок из Тавастланда. Однако он считал, что в генезисе корелы приняло участие также население, мигрировавшее с юго-востока, из района Ладоги. Э. Кивикоски рассматривает пришедшее с запада финское население как один из основных компонентов формирования корелы, которое относится к концу эпохи викингов. При этом она считает, что в сложении этого племени какая-то роль принадлежала и местному древнему населению Карельского перешейка, численность которого была большей, чем это предполагалось ранее. В формировании корелы, по мнению Э. Кивикоски, участвовало также и население культуры курганов XI в., так называемого видлицкого типа (Олонецкий перешеек).

Согласно представлениям лингвиста Д.В. Кубрика, корела сложилась в результате внутрирегионального взаимодействия населения, принадлежавшего к разным племенам. По мнению этого ученого, в южном Приладожье в конце I тысячелетия н. э. жила «волховская чудь» — древнее прибалтийско-финское этнообразование. На его основе сформировалась весь. Часть же этого населения переселилась на Карельский перешеек, где при взаимодействии с выходцами из еми стало ядром корельского племени (Бубрих Д.В., 1947, с. 23–26; 1971, с. 17, 18).

А.М. Тальгрен выдвинул гипотезу о переселении корелы на Карельский перешеек около 1100 г. с юго-восточной стороны, из «шведско-чудских» областей, полагая, что корельская культура XII–XIV вв. развилась на основе курганной культуры IX–XI вв. юго-восточного Приладожья (Tallgren A.M., 1916, s. 35). Это мнение развивал в своих работах В.И. Равдоникас (Равдоникас В.И., 1934, с. 6, 7, 25; 1940, с. 17, 18). Он полагал, что корела является относительно поздним племенным образованием, сложившимся в результате смешения еми, будто бы заселявшей в IX–XI вв. Карельский перешеек, с пришлым населением из восточного Приладожья. Он считал, что курганы видлицкого типа на Олонецком перешейке, которые характеризуются трупоположениями в срубах и обрядом употребления шкур животных при захоронениях, явились основой культуры корельских могильников в XII–XIV вв.

Все эти концепции строятся на положении, что племя корела сложилось сравнительно поздно и будто бы его древнейшей археологической культурой является культура кексгольмских могильников. В настоящее время мысль о том, что до начала II тысячелетия н. э. северо-западное Приладожье было пустынным регионом, куда заходили лишь небольшие группы охотников, должна быть решительно отвергнута. Собранные археологические материалы свидетельствуют о заселенности этого региона в течение всей второй половины I тысячелетия н. э. Эти материалы не являются какими-либо чужеродными и должны быть отнесены к тому же этносу, который занимал северо-западное Приладожье во II тысячелетии н. э. То обстоятельство, что древности Карельского перешейка I — начала II тысячелетия н. э. в какой-то степени сходны с синхронными древностями Финляндии и Эстонии, совсем не свидетельствует о массовой миграции населения этих областей в западное Приладожье. Этот факт объясняется еще слабой дифференциацией культуры прибалтийско-финских племен.

Серьезного разрыва между древностями Карельского перешейка второй половины I — начала II тысячелетия н. э. и последующими, достоверно корельскими, нет. Некоторые различия между материальной культурой того и другого периода объясняются разными социально-экономическими уровнями и бурным этническим развитием корелы в первых столетиях II тысячелетия н. э. Именно в это время вырабатывались присущие только ей этнокультурные особенности. Поэтому имеются все основания утверждать, что племя корела сложилось на западном побережье Ладожского озера и ядром его стало местное население.

Как уже отмечалось, язык корелы — один из древнейших прибалтийско-финских языков, поэтому нужно допустить, что формирование племени корела имело место в I тысячелетии н. э. В пользу этого говорит и карельский эпос, созданный в условиях первобытно-общинного строя (Куусинен О.В., 1950, с. 11–16). Очевидно, Г.А. Панкрушев прав в том, что корела сложилась на базе племен, издревле обитавших в южных районах современной Карелии и юго-восточной Прибалтики (Панкрушев Г.А., 1980, с. 148, 149). Этноним корела (karjala, karjalaiset) является весьма древним, восходящим к эпохе оленеводческого хозяйства (Попов А.И., 1973, с. 83–85).

Вопрос о происхождении корелы в последнее время плодотворно исследовался С.И. Кочкуркиной (Кочкуркина С.И., 1981, с. 118–123; 1982, с. 37–74), подтвердившей формирование этого этноса на местной основе.

Очевидно, вопрос о формировании племени корела и вопрос о сложении корельской культуры XII–XIV вв. нужно дифференцировать. Формирование племени могло иметь место в I тысячелетии н. э. Формирование же яркой корельской культуры относится к более позднему времени. При этом значительного передвижения населения не было. Корельская средневековая культура впитала в себя элементы культуры Новгорода, Финляндии и Готланда. Так было и при формировании некоторых других культур средневековья.

Трудно сказать, когда область расселения корелы вошла в состав Новгородской земли. Но несомненно, что в XII и последующих столетиях она уже составляла часть этой земли. Известия русских летописей говорят об этом вполне отчетливо. Сведения о кореле начинают появляться в новгородских летописях регулярно с 40-х годов XII в. В 1143 г. корела выступает как союзник Новгорода в походах на емь. Вся последующая история корелы ориентирована на Новгород (Гадзяцкий С.С., 1941; Шаскольский И.П., 1961, с. 117–136; Куза А.В., 1975, с. 186–189; Седов В.В., 1979, с, 79, 80). С.С. Гадзяцкий считал, что земля корелы и ранее XII в. входила в состав основной территории Новгородского государства (Гадзяцкий С.С., 1941, с. 38, 39). Новгородцы не ломали местного уклада жизни корелы и не вводили здесь своей администрации. Корела, хотя и была зависимой от Новгорода и платила ему дань, сохраняла внутреннюю самостоятельность. Взаимоотношения Новгорода и корелы в XII–XIII вв. можно считать дружественными. Новгородцы опирались на корельскую племенную знать и сохраняли старый племенной уклад. Чтобы нейтрализовать шведское влияние и закрепить корелу под властью Новгорода, князь Ярослав Всеволодович в 1227 г. принудительным путем произвел массовое крещение корелы.

Влияние Новгорода на культуру корелы XII–XIV вв. несомненно и огромно. Вся ремесленная деятельность корелы основана на новгородских традициях. Среди корельских металлических украшений немало изделий новгородских ремесленников. Своеобразный корельский растительный орнамент впитал в себя византийские особенности изображения растений и пальметок через посредство новгородской культуры.


Весь.
(Л.А. Голубева)
Среди племен, названных готским историком VI в. н. э. Иорданом, есть Vasinabroncas или Vasina (Иордан, 1960, с. 150), что, очевидно, соответствует веси. Древнерусская начальная летопись, составленная в XII в., сообщает довольно точные данные о местообитании этого племени и его соседей. «На Белоозере седять весь, а на Ростовьскомъ озере меря, на Клещине озере меря…» (ПВЛ, I, 1950, с. 13). Летопись указывает также, что неславянские пароды, имеющие каждый «язык свой», являются древнейшими дославянскими обитателями северных регионов Восточной Европы: «А перьвии насельници… в Ростове меря, в Белеозере весь, в Муроме мурома» (ПВЛ, I, 1950, с. 18). Позднейшие исследования доказали, что летописные названия племен являются этнонимами (Попов А.И., 1973, с. 65–72, 98-104).

Весь (известная славянам и как чудь) могла обитать не только вокруг Белого озера, но и значительно западнее (Бубрих Д.В., 1971, с. 100). Представление о широком расселении веси утвердилось в науке раньше, чем были выявлены ее археологические памятники. В 1824 г. А.И. Шегрен указал на генетическую связь этнонимов весь и вепсы. Вепсы — современный народ прибалтийско-финской языковой группы, живущий чересполосно с русскими северо-западнее Белого озера, в верховьях рек Суды, Колпи, Ояти и по западному побережью Онежского озера. Еще в XIX в. вепсы заселяли Свирь, среднее течение Ояти и значительные части Тихвинского и Белозерского уездов. В древности их ареал был еще значительнее. Многие русские и советские исследователи положительно решали проблему преемственности веси-вепсов. В.В. Пименов рассмотрел эту тему с наибольшей полнотой (Пименов В.В., 1965, с. 18–187). М. Фасмер, А.И. Попов, Н.И. Богданов доказали, что славянская гидронимия и топонимия Белозерья, юго-восточного Приладожья и Новгородской земли в целом — прибалтийско-финского происхождения. Д.В. Бубрих, А.К. Матвеев, Г.Я. Семина, В.В. Пименов указывали, что прибалтийско-финская (весская) топо- и гидронимия встречены и восточнее Белого озера: на Северной Двине, Ваге, Кокшеньге. Возможно, что обитавшие здесь незначительные группы прибалтийско-финского населения скрывались под названиями: чудь белоглазая (Каргополь) и чудь заволочская (Пименов В.В., 1965, рис. 3, с. 117–171).

Западноевропейские источники упоминают о северном народе виссы и виссанус (весь) еще в XI и XII вв. По Адаму Бременскому, виссы от рожденья седовласы (светловолосы?) (Пименов В.В., 1965, с. 27, 28).

Арабские авторы X–XIV вв. неоднократно упоминали о стране вису (ису, весу). Они сообщали о развитой торговле мехами, которую вели с ней волжские болгары. Подавляющее большинство историков и археологов считают, что страна вису была расположена к северу от верхней Волги, и отождествляют вису с весью. А.П. Смирнов обобщил данные в пользу этого мнения (Смирнов А.П., 1952, с. 225 и др.). Он показал несостоятельность гипотезы Ф. Вестберга, поддержанной в 1941 г. М.В. Талицким, о локализации вису в среднем Прикамье. А.П. Смирнов подчеркивал преобладающее западное направление торговли волжских болгар: обилие болгарской посуды по Оке, Волге (она есть также на Шексне, Суде, Ояти и Кеме), численное преобладание кладов монет на Великом Волжском пути.

Уже в 20-х годах XIX в. З.Д. Ходаковский, путешествуя по северу России, искал на речках Весь, Колпь и Егна следы веси. В 70-х годах XIX в. финляндский археолог и лингвист Д.Е. Европеус производил раскопки курганов на реках Чагодоща, Молога, Оять, Свирь и Олонка. Весь он относил к группе угорских народов и противопоставлял ей чудь Приладожья. Исследователь ошибочно полагал, что открытые им курганы под Бежецком на Молоте принадлежат веси. Материалы же из весских курганов Приладожья изданы были значительно позднее, только в 20-х годах XX в. А.М. Тальгреном и Г. Салоненом (Голубева Л.А., 1973, с. 14). В 1875 г. И.Р. Аспелин также ошибочно отнес к весским курганы, раскопанные им и его предшественниками (Н.А. Ушаковым, Ф.М. Глинкой, Д.Е. Европеусом) в Тверской и Новгородской губерниях. Весские древности не были выявлены и после раскопок И.А. Якубовича (1868 г.) и А.В. Панина (1894 г.) в верховьях Суды. Предвзятое мнение о раннем и полном слиянии веси со славянами, высказанное еще Н.М. Карамзиным, мешало выделению собственно весских древностей. Интерес к памятникам веси заглох, и поиски ее в Белозерье прекратились надолго.

Более успешными оказались археологические изыскания в юго-восточном Приладожье. Многочисленность курганов издавна привлекала к себе исследователей. В 70-х годах XIX в. их раскапывал Е.В. Барсов, полагавший, что они оставлены приоятской чудью. Первые значительные раскопки на высоком для своего времени научном уровне провел в юго-восточном Приладожье Н.Е. Бранденбург в 1878–1884 гг. (Бранденбург Н.Е., 1895). Он раскопал 120 курганов и отнес их к предкам вепсов. Правда, исследователь противопоставлял вепсов веси, относя последнюю к уграм. Н.Е. Бранденбург, а также А.А. Спицын в «Дополнительных замечаниях» к книге «Курганы Южного Приладожья» (Бранденбург Н.Е., 1895) впервые указали на характерные особенности изученной ими культуры: расположение курганов цепью вдоль рек; наличие в основании насыпей зольно-пепельного слоя; наличие очагов с преимущественно меридиональной ориентировкой и своеобразным инвентарем; господство южной ориентировки трупоположений; расположение женских и мужских погребений в различных частях насыпи. Изучение приладожских курганов было продолжено Н.И. Репниковым (1909 г.) и А.И. Колмогоровым (1906–1916 гг.). Последний выявил 178 курганов по рекам Тихвинке, Паше и Сяси, из которых 85 насыпей раскопал (Колмогоров А., 1914).

После Великой Октябрьской революции в исследовании памятников веси наступил новый этап. В 1924 г. В.И. Равдоникас, опираясь на свои работы в Приладожье 1915, 1919 и 1924 гг. пришел к выводу о принадлежности приладожских курганов предкам вепсов — веси (Равдоникас В.И., 1924). В 1928 г. А.М. Тальгрен относил к вепсам древности на территории от Волхова до Белоозера, допуская, что отдельные группы вепского населения могли доходить до рек Онеги и Ваги. В культуре же Приладожья ведущая роль отводилась им скандинавам (Tallgren A.M., 1928).

В 1928–1930 гг. В.И. Равдоникас и Г.П. Гроздилов предприняли обширные исследования на восточном побережье Ладожского озера, по рекам Ояти, Паше, Сяси, Кобоже, Суда и разведывательные раскопки Белоозера (Raudonikas W.I., 1930; Равдоникас В.И., 1934). В общей сложности ими было раскопано 150 курганов. В.И. Равдоникас уделил большое внимание вопросам социально-экономического строя населения «курганной культуры». Он полагал, что значительная часть скандинавского оружия и украшений попадала в Приладожье в результате торгового обмена и использовалась финской родо-племенной знатью. Наблюдая локальные различия в погребальных памятниках и учитывая отсутствие курганов в окрестностях Белоозера, где, согласно летописи, обитала весь, В.И. Равдоникас изменил свою первоначальную точку зрения на этническую принадлежность курганов Приладожья и отнес их основную массу к кореле. Он полагал, что в XI–XII вв. население, оставившее Приладожские курганы, переселилось в северо-западное Приладожье, создав там культуру кексгольмских грунтовых могильников корелы XII–XIV вв. А.М. Линевский, раскопавший в 1947–1949 гг. на р. Ояти около 170 курганов, вслед за Равдоникасом также отнес их к кореле (Линевский А.М., 1949, с. 60, 61). Однако Я.В. Станкевич, проделавшая большую работу по хронологии и классификации инвентаря курганов юго-восточного Приладожья, поддержала старую точку зрения об их принадлежности вепсам-веси (Станкевич Я.В., 1947, с. 109).

Проникновение отдельных небольших групп населения из юго-восточного Приладожья на север вплоть до северного побережья Онежского озера (курганы веси X — начала XII в. у деревень Кокорино и Чёлмужи, раскопанные Г.П. Гроздиловым в 1934 г.), несомненно, имело место. Весь приняла участие в сложении карел-людиков и карел-ливиков, о чем свидетельствуют этнографические и лингвистические данные (Пименов В.В., 1965, с. 93). Однако массового переселения населения из юго-восточного Приладожья на Олонецкий и Карельский перешейки не было (Кочкуркина С.И., 1973, с. 66).

В середине XX в. возобновились археологические исследования памятников веси в Белозерье. С 1949 г. начались систематические раскопки главного города Ееси — Белоозера. Было обнаружено древнейшее поселение X — начала XI в. с ярко выраженным прибалтийско-финским инвентарем (Голубева Л.А., 1962; 1964а; 1973). В 50-70-х годах раскопками А.В. Никитина и Н.В. Тухтиной в бассейнах Мологи и Суды выявлены курганные и грунтовые погребения веси. Были установлены признаки, сближающие курганы Белозерья с приладожскими: меридиональная, преимущественно южная, ориентировка погребенных, наличие кострищ, обилие инвентаря, ярусность захоронений (Никитин А.В., 1968, с. 16; 1974, с. 102–105; 1975, с. 97; Тухтина Н.В., 1966; 1970, с. 62–69; 1976, с. 1–22). В 1981–1982 гг. А.Н. Башенькин раскопал на Суде пять курганов с трупосожжениями X — начала XI в., разведал пять селищ и на одном (Никольское VI) произвел раскопки (Башенькин А.Н., 1982, с. 5; 1983, с. 6, 7). В курганах обнаружены кострища, в одном — сруб с очагом. Работы А.Н. Башенькина подтвердили близость курганов в верховьях Суды с курганами по р. Оять.

Восточнее Белого озера курганов веси нет. В 40-60-х годах работами череповецкого краеведа А.А. Алексеевой, разведками А.Я. Брюсова, Л.А. Голубевой, Н.В. Тухтиной, С.В. Ошибкиной на Шексне и по восточному побережью Белого озера выявлены грунтовые могильники веси конца X–XIII в. (Голубева Л.А., 1961, с. 201–215; 1962, с. 54–77; 1973, с. 19, 20; Тухтина Н.В., 1966, с. 134; Брюсов А.Я., 1969, с. 81–83). Судя по материалам погребений, процесс смешения веси со славянами, протекавший с различной интенсивностью, местами уже в XI в. был значителен (Киснемский могильник). В XII–XIII вв. он наблюдался повсеместно. Об этом свидетельствуют как могильник Крохинские Пески, являвшийся кладбищем горожан Белоозера (Ошибкина С.В., 1972, с. 65–68), так и могильник у с. Нефедьево на р. Порозовице, оставленный сельским населением. В 1978–1983 гг. Н.А. Макаровым исследованы два могильника близ оз. Лача (у деревень Попово и Горка). Погребальный инвентарь этих могильников сходен с инвентарем поздних приладожских курганов и одновременных грунтовых могильников Белозерья.

В 1974–1978 и 1980–1981 гг. производились раскопки поселения конца IX–X в. Крутик у д. Городище Кирилловского р-па Вологодской обл. Полученный материал дал возможность всесторонне изучить экономическую деятельность населения (Голубева Л.А., 1979а, с. 136–137; Golubeva L.A., 1980, р. 42–47). Одновременное поселение обнаружено Н.А. Макаровым в 1980 г. у д. Васютино Белозерского р-на Вологодской обл. (Макаров Н.А., 1982а, с. 25).

Раскопками изучено численно небольшое количество памятников веси X–XIII вв. (девять грунтовых могильников, около 100 курганов). Они показали своеобразие культуры белозерской веси и в то же время дали материалы для утверждения этнической и культурной общности Приладожья, Белозерья и бассейна оз. Лача.

В 60-70-х годах археологические исследования в юго-восточном Приладожье продолжались с меньшим размахом, чем в 30-е годы, но благодаря им удалось установить новые детали погребального обряда. Помимо бассейна Паши, где работали В.А. Назаренко, С.И. Кочкуркина, В.П. Петренко, Г.С. Лебедев (раскопано около 30 курганов), исследования велись по рекам Тихвинка, Сясь и Капша. Здесь раскопками В.А. Назаренко, В.А. Кольчатова, И.П. Крупейченко исследовано еще свыше 30 курганов. В бассейне Паши и Капши в 1969–1970 гг. было разведано более десятка селищ.

Весская принадлежность финской культуры Приладожья, аргументированная в работах В.В. Пименова, Л.А. Голубевой, С.И. Кочкуркиной, Н.В. Тухтиной, в настоящее время все же оспаривается В.А. Назаренко и Г.С. Лебедевым. Они полагают, что памятники веси ограничиваются на западе р. Оять. Курганная культура Приладожья была, по их мнению, распространена только в междуречье Паши, Сяси, Тихвинки и оставлена «приладожской чудью», неизвестной по письменным источникам (Лебедев Г.С., 1977, с. 195, 196; Назаренко В.А., 1979б, с. 152–156; 1980а, с. 133–134).

Генезис веси неясен (Голубева Л.А., 1970, с. 142–146; Шаскольский И.П., 1979. с. 48). Как в Приладожье, так и в Белозерье неизвестны памятники, непосредственно предшествующие грунтовым могильникам, курганам и поселениям X в. Однако в Белозерье довольно значителен круг памятников начала первой половины I тысячелетия. Они выявлены на реках Шексна, Суда, Шогда, Большой Юг, Молога; разведаны не только селища, но и типично дьяковские городища (Никитин А.В., 1975, с. 27, 28; Башенькин А.Н., 1983, с. 6, 7), а в 1983 г. на Суде был впервые раскопан могильник (Никольское XVII) с трупосожжениями (Башенькин А.Н., 1985, с. 5). По наблюдениям А.Н. Башенькина, селища и курганы веси на Суде довольно часто располагаются на позднедьяковском культурном слое. Вероятно, местное финноязычное население с культурой дьяковского типа приняло участие в формировании белозерской веси. Однако хронологический разрыв между этими памятниками и древностями веси X в. все же остается.

Локальные группы веси оказались в разных исторических условиях. Так, весь приладожская в X — начале XI в. имела тесные контакты со скандинавами, в то время как белозерская весь подвергалась раннему и сильному воздействию славян (Седов В.В., 1982, с. 184). Южная граница территории веси — верхнее Поволжье, где она соприкасалась с мерей. На западе археологические памятники веси не переходят р. Волхов, на северо-западе (Олонецкий перешеек) граничат с памятниками корелы (карты 5, 6).


Карта 5. Памятники веси X–XII вв.

а — поселения; б — грунтовые могильники.

Курганы с очагами и инвентарем: в — с трупосожжениями; г — с трупосожжениями и трупоположениями; д — с трупоположениями.

Курганы без очагов: е — с трупосожжениями; ж — с трупосожжениями и трупоположениями; з — с трупоположениями; и — со срубами; к — курганы с захоронениями коней; л — курганы с захоронениями собак; м — регион, вынесенный на карту 6.

1 — устье р. Суна; 2 — Чёлмужи; 3 — Муромское озеро; 4 — Видлица; 5 — Симон-Наволок; 6 — Рабола; 7 — Большие Горы; 8 — Капшейла; 9 — Гиттола; 10 — Горка на Олонке; 11 — Ручьи; 12 — Негежма; 13 — Подъяндебское; 14 — Кузнецы-Чалых; 15 — Карлуха; 16 — Новинка; 17 — Никольское; 18 — Мергино; 19 — Шангиничи; 20 — Яровщина; 21 — Акулова гора (Муратово); 22 — Кургино; 23 — Валданица; 24 — Гайгово; 25 — Алеховщина; 26 — возле Алеховщины; 27 — Нюбиничи; 28 — Гарняки; 29 — Круглицы; 30 — Нижнее Подборье; 31 — Ефремково; 32 — между Карлухой и Каменкой; 33 — Кумбита; 34 — Прилуки; 35 — Исаева; 36 — Воронега; 37 — Рочевщина; 38 — Рыбежная; 39 — Нововесь; 40 — Воскресенский ручей I; 41 — Новая; 42 — Щипняк; 43 — Вихмязь; 44 — Воскресенский ручей II; 45 — Кручевницкий ручей; 46 — Кириллина; 47 — Сязнига; 48 — Шуковщина; 49 — Костино; 50 — Подъелье; 51 — Леоново; 52 — Середка; 53 — Вахрушева; 54 — Саньково; 55 — Исакова; 56 — Горка на Паше; 57 — Заозерье; 58 — Залющик; 59 — Пирозеро; 60 — Вичугино; 61 — Орехово; 62 — Крючково; 63 — Вина гора; 64 — Еремина гора; 65 — Огурцово; 66 — Ганьково; 67 — Усть-Капша; 68 — Шугозеро; 69 — Городище; 70 — Чемихино; 71 — Овино; 72 — Ильино; 73 — Новосельск; 74 — Галичино; 75 — Горемуха; 76 — Одинцово; 77 — Нижний Конец; 78 — Варнакушка; 79 — Митино-Зворыкнно; 80 — Борисово-Судское; 81 — Стан; 82 — Никольское; 83 — Бабаево; 84 — Степаново; 85 — Славиново; 86 — Куреваниха; 87 — Крестцы; 88 — Левона; 89 — Сарагожа; 90 — Бежец; 91 — Сухолжино; 92 — Минино; 93 — Торово; 94 — Крутик (д. Городище); 95 — Крохинские Пески; 96 — Белоозеро; 97 — Киснема (Троицкое); 98 — Нефедьево; 99 — Погостище; 100 — Попово; 101 — Шахнова; 102 — Княщино; 103 — Васютино; 104 — Горка; 105 — Тихманьга; 106 — Никольское VI; 107 — Никольское XI; 108 — Никольское V; 109 — Никольское IV; 110 — Никольское XIII; 111 — Никольское XVI; 112 — Куракино.


Карта 6. Памятники веси X–XII вв. Врезка к основной карте.


Основным типом поселений веси являлись небольшие селища, расположенные вблизи рек. Раскопками исследовались четыре поселения белозерской веси. Первое находилось у истока Шексны из Белого озера (предшественник г. Белоозера), второе, Крутик, — в 40 км южнее, у д. Городище, возникшее в конце IX в. и прекратившее существование в конце X в. Селище на месте г. Белоозеро датируется первой половиной X — началом XI в. Оба названных поселения возникли в некотором удалении от Шексны. Так, Белоозеро располагалось на возвышенной первой речной террасе на расстоянии 50–70 м от уреза воды. Его естественными границами оказались правые притоки Шексны. Вытянутое вдоль речной гряды поселение имело размеры около 500×50 м. Поселение Крутик располагалось в 6 км от Шексны, на отдельно стоящей гряде (табл. XVI, 8). В древности оно было связано с Шексной небольшой речкой. Размеры верхней площадки гряды 360×30 м, высота 6–8 м. Поселок занимал восточную и центральную части ее. На обоих поселениях выявлены остатки срубных наземных домов рядовой застройки. В Белоозере к середине X в. относятся остатки больших построек (свыше 10 м длиной). От второй половины X — начала XI в. сохранились нижние венцы одно- и двухкамерных домов размерами 7,2×4,7 и 4,8×3,3 м. Среди них различались жилые, производственные, хозяйственные постройки. Усадьбы огораживались косой изгородью. Дома отапливались очагами и печами-каменками. На поселении Крутик застройка была гораздо архаичнее. Между домами оставались участки, почти лишенные культурного слоя. Заборы не прослежены. От домов сохранились лишь остатки сгоревших бревен и очаги, сложенные из камней.

Третье поселение открыто разведкой Н.А. Макарова в 1980 г. на левом берегу р. Мегры, впадающей с запада в Белое озеро, у д. Васютино Белозерского района (табл. XVI, 9). Оно располагалось на высокой (до 16 м) гряде, вытянутой вдоль берега р. Мегры в направлении восток-запад. Длина гряды 200 м, ширина около 50 м. При шурфовке у южного края гряды обнаружены лепная керамика, по тесту, формам и орнаменту аналогичная найденной на поселении Крутик, фрагмент конусовидного тигля и бронзовая трапециевидная привеска. Поселение Никольское VI располагалось на левом, возвышенном (до 5 м) берегу р. Суда, в устье безымянного ручья и было вытянуто вдоль реки примерно на 250 м. Обнаружены остатки наземных построек, очаги, сложенные из камней и в виде ям, заполненных обгоревшими камнями.

В юго-восточном Приладожье разведками выявлены 12 селищ, расположенных по берегам рек, по они не раскапывались. Только одно поселение, известное как городище, исследовалось в 1909 г. Н.И. Репниковым, а в 1928 и 1930 гг. В.И. Равдоникасом (Равдоникас В.И., 1934, с. 27, 28, 37, 38). Поселение занимало треугольную площадку (800 кв. м) правого берега р. Сясь, ограниченную крутыми склонами к реке и оврагу, по дну которого протекал ручей. Отсутствие земляных укреплений заставляет думать, что поселение ошибочно вошло в литературу как городище. Культурный слой его мощностью до 0,5 м содержал камни от очагов, кости животных, лепную и отчасти круговую керамику. В.И. Равдоникас датировал поселение IX–X вв. С.И. Кочкуркина, обследовавшая его в 1971 г., согласилась с этой датой (Брыкина Н.А., Кочкуркина С.И., Сазонова О.И., 1972, с. 26).

Примером временного поселения может служить небольшое селище X–XI вв., открытое в устье р. Суна, у Онежского озера. Здесь обнаружены следы железоделательного производства, лепная керамика и бытовой инвентарь, близкие приладожским. Возможно, оно оставлено населением, продвигавшимся по водным путям на север для добычи пушнины и торговли (Косменко М.Г., 1978, с. 154–157).

На территории веси наблюдается многообразие погребальных обрядов. По-видимому, для нее, как и для других групп финно-угров, исконным являлся обряд захоронения в грунтовых могильниках. Трудности, связанные с их выявлением, объясняются малым числом исследованных погребений.

Захоронения в грунтовых могильниках по обряду трупосожжения на стороне встречены у веси несколько раз. Это отдельные захоронения кальцинированных костей непосредственно под дерном или в неглубоких ямках. По инвентарю они датируются X в. Таковы погребальный комплекс 1 в могильнике Никольское XIII, залегавший на глубине 0,05-0,2 м от поверхности, где с бронзовым украшением и бусами найдены льячка и пробитый дирхем (Наср ибн Ахмед, 914–943 гг.), и комплекс 2, где среди типично мужского инвентаря встречено пластинчатое кресало (Башенькин А.Н., 1985, с. 5, 6). На поселении Никольское VI в скоплении кальцинированных костей, принадлежавших женщине и молодому мужчине, имелись бронзовые флаконовидные бусы, шейные гривны, шумящие привески, поясные бляшки, трубочки для трута. Погребальный комплекс залегал сразу же под дерном.

Исследованы девять грунтовых могильников веси конца X–XIII в. с захоронениями по обряду ингумации (табл. 3). К ним следует отнести и Минино, поскольку версия о курганных насыпях археологическими изысканиями последних лет не подтвердилась. Число исследованных погребений в каждом могильнике — от 3 до 34. Традиционная ориентировка погребенных южная, с отклонениями к западу или востоку. В могильниках, оставленных населением, находившимся под сильным влиянием христианства, встречается западная и северо-западная ориентировка, а в Погостище и Нефедьеве — восточная с отклонениями. Положение покойного — на спине, с вытянутыми вдоль туловища или согнутыми руками; глубина могильных ям незначительна. Характерно наличие орудий труда и оружия в мужских погребениях, в женских — присутствие топоров и обилие украшений. В ногах погребенных нередко ставились горшки с заупокойной пищей. В мужском погребении у д. Крохинские пески в берестяной коробочке были сложены женские украшения — очевидно, дар вдовы. Поздней датой могильников объясняется смешанный (весско-славянский) инвентарь погребений, а иногда и отсутствие последнего.


Таблица 3. Грунтовые могильники веси.


Грунтовые могильники известны также в Приладожье. Так, В.И. Равдоникас упоминал о женском грунтовом погребении на р. Оять, близ д. Алеховщина (Равдоникас В.И., 1930, с. 60–66). Среди вещей из этого погребения есть бронзовые: браслеты, крест, подвески-ключи. Вероятная дата — XI век. В.А. Назаренко предполагает наличие других грунтовых могильников на Ояти: у д. Бор, д. Винница и пос. Озерское (Назаренко В.А., 1979б, с. 156). Последние он рассматривает как весскую погребальную традицию в Приладожье (Назаренко В.А., 1979, с. 155, 156). На восточном побережье Ладожского озера В.И. Равдоникасом открыты грунтовые погребения, ориентированные на юг и юго-запад, с руками, вытянутыми вдоль туловища.

Часть захоронений — без вещей, в других найдены топор и мотыга (Равдоникас В.И., 1934, с. 6, 13, 18–19). Все эти погребения, по мнению В.А. Назаренко, могут восходить к более древним грунтовым могильникам с трупосожжениями, которые, однако, пока не обнаружены.

Грунтовые погребения есть и южнее Ладожского озера. В 1974 г. в окрестностях Старой Ладоги у д. Княжино, на правом берегу Волхова обнаружены следы грунтового могильника, в котором было раскопано мужское погребение XI в., ориентированное на юго-юго-запад. При нем находились наконечник стрелы, пластинчатое огниво, спиралеконечная бронзовая фибула (Петренко В.П., 1975, с. 32). Этот могильник расположен в западной части области распространения весских топонимов. На восточных границах ареала прибалтийско-финских топонимов — по рекам Ваге и Сухоне — также известны грунтовые могильники XI–XIII вв. с трупоположениями, ориентированными на юг, юго-восток и северо-запад, с вытянутым положением рук и комплексами женских украшений, близкими поздним белозерским и приладожским.

Курганный обряд погребения, очевидно, заимствован весью от соседей — славян и скандинавов. Обряд захоронения в курганах со временем менялся. В X — начале XI в. господствовало трупосожжение. В конце X — первой половине XI в. захоронения производились как по обряду трупосожжения, так и трупоположения, с конца XI и в XII в. — только по обряду ингумации. Курганные группы немногочисленны (от 5 до 20 насыпей). Курганы в группах обычно расположены цепью, вдоль реки (табл. XVI, 1).

У различных территориальных групп веси курганный обряд погребения имел свои особенности. Так, в юго-восточном Приладожье сооружению кургана предшествовало предварительное выжигание растительности на погребальной площадке и иногда окружение ее ровиками. Главную же особенность составляют очаги, обнаруженные в 2/3 от общего числа курганов с трупосожжениями. Очаги сооружались обычно в центре будущей насыпи на подсыпке из песка. Их основание обмазывалось глиной и посыпалось гравием. Установлена преобладавшая меридиональная ориентировка кострищ. На очаге размещались кухонные принадлежности: горшки, котлы с цепью, сковорода и сковородники, лопаты. Там же оставлялась заупокойная пища. К востоку от очага помещались кальцинированные кости мужчин, к западу — женщин. Трупосожжения всегда совершались на стороне. Среди курганов с трупосожжениями преобладали ярусные, вероятно семейные, усыпальницы. Встречались также курганы с парными (преимущественно мужчина и женщина) и одиночными (почти исключительно мужскими) погребениями. Можно отметить и другие особенности погребального обряда. Так, в бассейне Ояти кальцинированные кости вместе с погребальным инвентарем заворачивали в бересту. В девяти курганах с трупосожжениями найдены захоронения сожженных коней (карта 5). Конские захоронения всегда сопровождали погребения вооруженных мужчин (Голубева Л.А., 1981, с. 90–96, рис. 1). Кальцинированные конские кости обычно укладывались отдельной кучкой и покрывались предметами конского снаряжения. В кургане 4 у д. Чемихино обнаружены ременные, слегка обожженные вожжи длиною свыше 10 м. В кургане 17 при д. Карлуха с трупосожжением воина и женщины найден целый скелет верхового коня.

В кургане 5 группы Шангиничи-лес обнаружен скелет коня с обрубленными передними конечностями, лежавший в направлении север-юг. В кургане найдены топор, наконечник стрелы, сковорода, точильный брусок. В четырех курганах (на реках Сязнига и Капша) с мужчинами были захоронены собаки (табл. XVI, 5). Убитым животным была придана господствующая у веси южная ориентировка (карта 5).

Обряд ингумации появился в Приладожье уже в X в., но до середины XI в. возводились курганы со смешанным обрядом погребения. Господствующая ориентировка — южная, характерное положение покойных — на спине, с вытянутыми руками.

В курганах с трупоположениями XI в. сохранялся тот же ритуал — захоронения мужчин и женщин совершались по разные стороны очага. Нередко останки женщин, сопровождавшие погребения мужчин, имели следы насильственной смерти (захоронения наложниц, рабынь?). В курганах XI и даже XII в. встречены захоронения черепов. Иногда они поставлены на основание, а рядом положены вещи и украшения.

В.А. Назаренко по курганам XI в. на р. Сязниге (Назаренко В.А., 1974, с. 44, 45) установил, что иногда вместе с мужчиной, погребенным первым, в западной половине кургана только ставился горшок или помещались женские украшения (табл. XVI, 2–4). Когда спустя какое-то время умирала вдова, ее хоронили на поверхности кургана западнее очага, на котором вновь разводили костер. Затем насыпь досыпали. Вероятно, так погребалась свободная женщина.

Г.С. Лебедев (Лебедев Г.С., 1977, с. 195, 196) и В.А. Назаренко полагают, что обряд погребения в курганах с очагами создан особой этнической группой, обитавшей в южном Приладожье, условно названной ими «приладожской чудью» (Назаренко В.А., 1979б, с. 154–156). Действительно, наибольшее число таких курганов сосредоточено в бассейнах рек Паши и Сяси (карта 5). Однако даже самые ранние из них (с трупосожжениями, очагом в центре и очажным инвентарем) известны не только в южном Приладожье, но и на р. Оять, а на Олопке и Свири были распространены курганы с очагами и со смешанным обрядом погребения, а также с трупоположениями.

Погребальный обряд этих курганов нельзя связать только с финской этнической традицией.

Обычай возводить курганные насыпи и сооружать очаги был в Приладожье заимствован от скандинавов (Назаренко В.А., 1970, с. 191–201; 1979а; 1980б, с. 274; Тухтина Н.В., 1971, с. 162–181). К VIII–IX вв. относится первый курганный могильник с захоронениями выходцев из Скандинавии близ Старой Ладоги. Проникновение скандинавов в юго-восточное Приладожье, по-видимому, шло с низовьев Волхова, по рекам Сясь и Паша. На Паше известны скандинавские курганные погребения первой половины X в. с очагами, обставленными каменными плитами (Залющик). Однако очаги с инвентарем, подобные приладожским, и женские погребения, расположенные к западу от очага, а мужские — к востоку, в Скандинавии не известны. По совокупности признаков подобный обряд нигде за пределами Приладожья не наблюдался. Представляя собой сплав разных погребальных традиций, обряд, очевидно, отражает существовавшую на определенном отрезке времени этническую смешанность населения: финского (весского) и скандинавского. Малочисленные пришельцы быстро растворились в весской среде, тем более что в XI в. приток скандинавов прекратился. Традиционно сложившийся обряд во второй половине XI–XII вв. отражал уже только весский этнос.

Изменения в погребальном обряде веси со второй половины XI в. происходили под влиянием всевозраставших контактов со славянами. Появились захоронения в подкурганных могильных ямах; в XII в. в них совершалось 50 % захоронений. Покойных помещали в гробы или в колоды. Очаги заменялись кострами. Увеличивалось количество курганов с одиночными и парными захоронениями, исчезла ярусность. Возросло число погребений с западной ориентировкой, но южная оставалась все же преобладающей. Г.С. Лебедев и В.А. Назаренко объясняют изменения в погребальном обряде «приладожской чуди» XI–XII вв. не влиянием славян, а вторжением на Пашу и Сясь оятской и белозерской веси, якобы «растворившей» в своей среде местную этническую группировку (Лебедев Г.С., 1977, с. 215, 216; Назаренко В.А., 1979б, с. 156). Эти утверждения бездоказательны.

Археологические факты свидетельствуют, что, наоборот, уже в X в. отдельные группы приладожской веси проникали из юго-восточного Приладожья в Белозерье. С р. Оять шло проникновение на р. Суда, с р. Сясь и ее притоков на реки Колпь и Шексна (Голубева Л.А., 1973, с. 52, 53). Влияние культуры юго-восточного Приладожья наблюдается не только в погребальных памятниках Белозерья. Как мы увидим далее, высокая ремесленная культура Приладожья оказала сильное воздействие на экономику и ремесленную технологию поселений на Шексне.

Белозерская весь могла заимствовать курганный обряд погребения как от славян, так и от веси приладожской. В бассейне Мологи и по Суде исследованы единичные курганы с трупосожжениями. Они содержали от двух до девяти захоронений на разных уровнях (ярусах). Кальцинированные кости иногда помещали в горшок и закрывали опрокинутым сосудом. По наблюдениям А.В. Никитина и А.Н. Башенькина, в курганах на Суде обряд трупосожжения на стороне сочетался с сожжением на месте. Особенностью курганов на Суде является также наличие ровиков вокруг основания насыпи, в которых помещались остатки трупосожжений вместе с погребальным инвентарем (Никольское XVI, курган 2). А.Н. Башенькин выявил также в кургане Никольское IV наличие сруба (6,8×6,8 м), ориентированного по странам света, сохранившегося на высоту трех-четырех венцов. Сруб был заполнен чистым песком; погребальные комплексы располагались за его пределами. В их числе отдельное захоронение сожженного коня. В срубе имелся очаг в виде круглой ямы в материке диаметром 1 м и глубиной 0,3 м, заполненной углем. У д. Куракино на р. Суда А.Н. Башенькиным был исследован курган с кострищем, ориентированным с северо-востока на юго-запад, на котором черепом на север находился частично разрушенный скелет (Башенькин А.Н., 1983, с. 7).

Курганы с трупоположениями конца X–XI в. характеризуют преобладание южной ориентировки, положение покойных на спине, с вытянутыми вдоль туловища руками. Сохраняются ярусные (семейные) захоронения в насыпи, но известны и одиночные погребения на материке и в могильных ямах (Сухолжино). В одном из курганов могильника Никольское IX на р. Колпь зафиксировано мужское захоронение в восточном секторе насыпи. В курганах XI — начала XII в. на р. Суда у д. Нижний Конец женские погребения располагались в западной поле насыпи, а мужские — в восточной. В курганах заметны следы кострищ. В ногах погребенных — сосуды со следами пищи. В женских погребениях найдены характерные весские (нагрудные цепи и пряжки) и славянские украшения, в мужских — топоры, наконечники стрел. В бассейнах Суды, Шексны и Мологи сохранились группы весских курганов XI–XII вв. На Верхней Волге выявлены единичные весские погребения в славянских некрополях (Голубева Л.А., 1973, с. 21–29, 50–56).

Весские погребения XII–XIII вв. характеризуются еще большим смешением финской и славянской погребальной обрядности и инвентаря (карты 7 и 8). Однако погребения по верхней Суде дольше других сохраняли черты сходства с погребениями юго-восточного Приладожья: следы кострищ, южную ориентировку погребенных, ярусность.


Карта 7. Характерные женские украшения веси X–XII вв.

Подвески: а — уточки прорезные; б — уточки полые; в — олени; г — «всадница на змее» и «конь на змее»; д — игольники; е — копоушки и ложечки; ж — ключи; з — бусы-«флакончики»; и — нагрудные цепи и цепедержатели; к — погребения с одной нагрудной пряжкой; л — погребения с двумя (редко — с тремя) нагрудными пряжками; м — височные кольца с изображением головы лося; н — регион, вынесенный на карту 8.

1 — о-в Кокорин; 2 — Чёлмужи; 3 — Видлица; 4 — Рабола; 5 — Горка на Олонке; 6 — Гиттола; 7 — Мандрога; 8 — Негежма; 9 — Кузнецы-Чалых; 10 — Карлуха (Колодичник); 11 — Карлуха; 12 — Новинка (Никольщина); 13 — Никольское; 14 — напротив Никольского; 15 — Мергино; 16 — Шангеничи; 17 — Яровщина; 18 — Акулова гора (Муратова); 19 — Кургино; 20 — Валданица; 21 — Гайгово; 22 — между Алеховщиной и Субочиничами; 23 — Алеховщина; 24 — Нюбиничи; 25 — Гарняки; 26 — Круглицы; 27 — погост Озефский; 28 — Кумбита; 29 — Рочевщина; 30 — Связнига; 31 — Щуковщина; 32 — Новая; 33 — Щипняк; 34 — Вихмязь; 35 — Шахнова; 36 — Кириллина; 37 — Костина; 38 — Подъелье; 39 — Леоново; 40 — Вахрушева; 41 — Заозерье; 42 — Залющик; 43 — Пирозеро; 44 — Вычугино; 45 — Орехово; 46 — Еремина гора; 47 — Вина гора; 48 — Ганьково; 49 — Ригачево; 50 — Городище; 51 — Чемихино; 52 — Овино; 53 — Одинцова; 54 — Старая Ладога; 55 — Горелуха; 56 — бывш. Тихвинский уезд; 57 — Ильино; 58 — Новосельск; 59 — Галичипо; 60 — Крестцы; 61 — Куреваниха; 62 — Дудино; 63 — Бабаево; 64 — Белые Кресты; 65 — Левоча; 66 — Кабожа; 67 — Абакумова; 68 — Пестово; 69 — Сарагожское; 70 — Узмень; 71 — Бежецк; 72 — Могилевская пустынь; 73 — Савинская Горка; 74 — Кидомля; 75 — Коши; 76 — Нижний Конец; 77 — Митино-Зворыкино; 78 — Борисово-Судское; 79 — Стан; 80 — Ширьево; 81 — Минино; 82 — Зубарево; 83 — Погостище; 84 — Крутик (д. Городище); 85 — Белоозеро; 86 — Киснема; 87 — Попово; 88 — Никольское III; 89 — Горка; 90 — Тихманьга; 91 — Каргополь; 92 — Нефедьево; 93 — Никольское VI; 94 — Никольское XIII; 95 — Никольское V.


Карта 8. Характерные женские украшения веси X–XII вв. Врезка к основной карте.


В X — первой половине XI в. среди женских украшений приладожской веси нередко встречались изделия скандинавского и прибалтийского импорта: бронзовые нагрудные пряжки различных типов, браслеты, бронзовые крученые и железные гривны, игольники, разделители цепей, подвески-ключи. Однако все эти изделия производились и весскими ремесленниками. Местной особенностью являлось также широкое распространение подвесок-копоушек, ложечек и ношение их совместно с шумящими привесками.

В курганах с трупосожжениями X — начала XI в. найдены игольники в виде бронзовых и железных трубочек, различающихся по способу ношения на вертикальные (табл. XVII, 26, 27) и горизонтальные (табл. XVII, 24, 25). Иногда игольники составляли нагрудное украшение, в которое входили бронзовые копоушка, ложечки и шумящие привески.

Нагрудные цепи, соединявшие парные нагрудные пряжки, делались из двойных или тройных круглых звеньев и достигали длины 0,9 м. Иногда их заменяли низки бронзовых бус с оттянутыми концами — бусы-«флакончики» (табл. XVII, 28). Ареал флаконовидных бус охватывал бассейн Суды и верхнее течение Шексны: восточнее Белоозера находки этих бус единичны. В некоторых случаях нагрудные цепочки прикреплялись обоими концами к цеперазделителям (табл. XVII, 23), составляя ожерелье. Были и короткие цепочки, которые прикреплялись к нагрудной пряжке и свисали вдоль груди. К их нижнему концу крепились бубенчики и другие шумящие привески (табл. XVII, 29–33).

Перечисленные бронзовые украшения являлись продукцией местных мастеров. К ним же следует отнести пластинчатые браслеты с ребром в средней части (табл. XVIII, 6). На Белоозере в мастерской литейщика найдена отливка такого браслета, еще не очищенная от заусениц (табл. XVIII, 2). Местными являются также бронзовые литые браслеты с расширенной средней частью, украшенной пятью продольными валиками. Они найдены на поселении Крутик и в курганах Никольское IV и Никольское XVI на Суде (табл. XIX, 7). Дата их — X — начало XI в. Форму браслетов с валиками копируют перстни, найденные на поселении Крутик и в курганах на Суде (табл. XVIII, 10).

Зооморфные украшения веси X–XI вв. местного происхождения связаны с образами водоплавающей птицы, оленя (лося) и бобра. Как главные объекты промысловой охоты, эти животные были наиболее почитаемы. Их изображения служили не только украшениями, но и оберегами. Женщины носили их на груди или у пояса.

Наиболее распространенными являлись бронзовые подвески, изображавшие утку или оленя. Подвески-уточки плоские, прорезные найдены главным образом на р. Оять (табл. XX, 22).

Подвески-уточки литые полые во второй половине X — начале XI в. представлены одним типом. Это овальные приземистые фигурки с гладким или покрытым треугольным жгутовым орнаментом туловищем и петлями внизу, к которым подвешивались шумящие привески в виде утиных лапок (табл. XX, 23, 24). Известны они, главным образом, по р. Оять, но встречены также в бассейнах рек Паши и Тихвинки, в Челмужах и на оз. Лача.

Подвески-олени (лоси) — пластинчатые (табл. XX, 25); в изданиях назывались «собачками», «коньками». Но весь их экстерьер, особенно массивная голова с выступом внизу («бородкой»), напоминает лося. Найдены преимущественно в женских погребениях с трупосожжениями X — начала XI в. в бассейне р. Оять.

Две подвески-бобры найдены на поселении Крутик. Изготовлены они из рога и передают реалистический облик зверя с круглой головой и широким лопатообразным хвостом (табл. XX, 26).

Найденные в приладожских курганах X — начала XI в. три коньковые подвески с шумящими привесками (табл. XX, 21) — прикамского происхождения. Оттуда же происходят подвески-всадницы (табл. XX, 20). Дата подвесок — X — начало XI в. Часть их производилась литейщиками веси.

Во второй половине XI–XII вв. состав женских украшений веси значительно изменяется. Исчезают скандинавские вещи. Горизонтальные игольники в виде трубочек во второй половине XI в. дополняются внизу петлями и шумящими привесками (табл. XVII, 19). Появляются игольники с фигурным щитком (табл. XVII, 10, 11).

Видоизменяются копоушки. Щиток их принимает различные формы и орнаментируется (табл. XVII, 3, 6–8, 13, 14). Появляется новый тип подвесок в виде ключей (табл. XVII, 15). Женщины носили их в составе сложного нагрудного или поясного украшения; в погребениях на р. Оять встречались по три-пять ключей в связке (табл. XVIII, 16). Всего за пределами Межозерья известны две находки ключей-подвесок — на р. Кемь и в погребении с южной ориентировкой в могильнике XI–XII вв. у д. Корбала на р. Вага. Видоизменение стандартной формы подвески-ключа демонстрируют две подвески из курганов Приладожья (табл. XVII, 17, 18). Аналогии второй подвеске находим в уже упоминавшемся могильнике у д. Корбала.

Зооморфные украшения веси в XI–XII вв. также претерпевают значительные изменения. Появились различные варианты плоских прорезных подвесок-уточек (табл. XX, 10, 15).

Значительно разнообразнее становятся уточки полые. В XI в. появляется второй тип подвесок-уточек — с продольными петлями (табл. XX, 16, 17). В XI–XII вв. получает распространение и третий тип полых уточек — с двумя продольными петлями и головкой с хохолком (табл. XX, 12). Если второй и третий типы подвесок эволюционировали от первого, то известный с XII в. четвертый тип полых подвесок в виде фантастических птичек-баранчиков (табл. XX, 11), видимо, проник к веси из Костромского Поволжья.

В результате возрастающих контактов со славянами на территории веси появляются подвески, имевшие в XI–XII вв. массовое распространение в славянских землях. Они известны в литературе как «конек обычный», однако еще А.А. Спицын назвал их «собачками», что более правильно (табл. XX, 19). У белозерской веси появился местный вариант такой подвески, дополненный кольцом над изображением головы (табл. XX, 14). В XI–XII вв. на территории веси бытовали подвески «копь на змее», представлявшие собой эволюцию подвесок «всадница на змее» (табл. XX, 13, 18). Среди них — местные уменьшенные и схематизированные отливки.

В погребениях веси XI–XIII вв. появляются славянские украшения: височные кольца, круглые косорешетчатые подвески, рубчатые перстни, крестики и др. Местные типы украшений, видоизменяясь, продолжали бытовать. Так, наряду с игольниками со сплошным фигурным щитком (табл. XVII, 5) появляются экземпляры с ажурными щитками (табл. XVII, 2) и с арочным щитком, выполненным в сложной технике, с литым футляром для иголок (табл. XVII, 1), дополненным шумящими подвесками (Голубева Л.А., 1978, с. 203, 204, рис. 1, 12, 13). Столь же нарядными становятся копоушки. В орнаментации некоторых, как и на игольниках, преобладает спираль; иногда рукояти копоушек выполнены в виде птичек или парных конских головок (табл. XVII, 7, 8).

Количество зооморфных украшений веси в XII–XIII вв. сокращается. На смену прежним приходят новые типы зооморфных украшений, распространенные одновременно среди финского и смешанного северорусского населения. Одним из центров их производства становится Костромское Поволжье. Среди них подвески-птички, литые в односторонних или двусторонних формах, с рельефным орнаментом в виде жгутов (табл. XX, 1) и полые, в виде фантастических птичек-баранчиков (табл. XX, 2, 8).

К новым типам относятся также стилизованные литые прорезные коньковые подвески XII в. В сюжете некоторых из них (табл. XX, 4, 5) прослеживается преемственность от коньковых подвесок X в., изображавших двухголового копя и человека или «копя на змее». У большинства подвесок древний сюжет превратился в схематизированный орнамент. Вероятно, они изготовлялись на территории белозерской веси, где обнаружена половина общего числа подобных находок, откуда распространились в Приладожье, бассейн Ваги, Поволжье. Единичные находки зарегистрированы в Новгороде, на р. Луга, в Финляндии, Швеции.

Плоские подвески, изображавшие четвероногого конька (табл. XX, 3), проникли в Приладожье из северо-западных областей Руси. Наиболее поздними являются полые подвески, соединяющие в себе признаки коня и утки (табл. XX, 9). Эта категория украшений распространялась в XII–XIV вв. из Новгорода в финно-угорской среде на широкой территории от земли води на западе до региона коми на востоке. Она завершила собой эволюцию зооморфных украшений.

Женский костюм веси наиболее отчетливо восстанавливается по найденным вещам в погребениях с трупоположениями из Приладожья. Головной убор состоял из ленты, ремешка и полоски бересты, обшитой тканью, к которым крепились височные кольца. Впрочем, последние были мало распространены. В большинстве это типы, заимствованные от славян: проволочные с эсовидным или спиральным завитком, браслетообразные, ромбо-щитковые, трехбусинные. К височным кольцам прикамского происхождения относятся немногочисленные полулунные с высокой дужкой (табл. XVIII, 5). На шее женщины носили ожерелья из бус, бисера и монет, а также гривны.

Покрой верхней одежды был близок к общеприбалтийско-финскому типу, о чем свидетельствует наличие во многих погребениях веси нагрудных пряжек (одной или двух), расположенных на уровне ключиц.

Так же как у женщин Скандинавии, корел, эстов, верхняя одежда веси по археологическим данным восстанавливается как высокая несшитая юбка из двух полотнищ, с двумя парами петель, из которых длинные перебрасывались через плечо и скреплялись на груди с короткими при помощи парных пряжек. В XI в., но чаще в XII в., известны и погребения с одной пряжкой; предполагается, что в этом случае юбка носилась на одной лямке. По сохранившимся на оборотной стороне бронзовых украшений фрагментам тканей можно говорить о льняных, полотняных и холщовых рубахах и шерстяной верхней одежде (табл. XVI, 7).

Традиционный покрой женской одежды сохранялся и в XII в. Изменялся состав нагрудных украшений, но их расположение в погребении оставалось прежним. Вместо нагрудной цепи иногда служила низка бронзовых флаконовидных пронизок. К пряжкам присоединялись нагрудные украшения из зооморфных подвесок, бубенчиков, игольника. В погребениях XII в. нагрудные цепочки иногда не соединяют парные пряжки, а свисают с них вертикально. К ним прикреплены крестик, игольник, копоушка и шумящая привеска. Женская одежда подпоясывалась. Известно поясное украшение из шпуров, продетых в бронзовые спирали, к которым прикреплены подвески-уточки, ключи, гребень (табл. XVIII, 16).

О головном уборе белозерской веси известно немного. В курганах с трупоположениями на р. Суда найдены браслетообразные (незавязанные) височные кольца с заходящими концами, которые В.В. Седов связывает с финноязычным населением северных областей Древней Руси (Седов В.В., 1982, с. 194, 195). Такие же встречены на поселении Крутик и Белоозере в горизонте X в. Там же, а также в курганах с трупосожжениями на р. Суда известны браслетообразные втульчатые височные кольца, типичные для мери. Только в Белозерье отмечены проволочные височные кольца с заходящими концами и с перегибом, датирующиеся XI–XII вв. Местным белозерским типом были также височные кольца с головой лося (табл. XVIII, 9), найденные в Белоозере (три), Киснеме (одно), в Каргополе (одно). Дата — XI и XIII вв.

Лунничные височные кольца X в. из находок на р. Суда и Белоозере отличаются от приладожских более широким щитком и короткой дужкой, отливавшейся вместе с последним. На поселении Крутик найдена каменная литейная форма для изготовления таких колец. Они украшались рельефным орнаментом, снабжались трапециевидными привесками. Дальнейшее развитие этого типа височных колец выразилось в увеличении размеров щитка и усложнении орнамента. Такие кольца известны в погребениях XII–XIII вв. у оз. Боже, на реках Вага и Сухона. В грунтовых погребениях XII в. восточнее Белого озера (Нефедьево) найдены остатки головных уборов из шерстяной ткани, расшитой бронзовыми спиральками.

Женская одежда белозерской веси была, видимо, аналогична приладожской. Так, в женских погребениях конца XI в. у д. Нижний Конец найдены парные и одиночные пряжки в области ключиц (табл. XVIII, 41). Нагрудными и плечевыми украшениями служили связки шумящих привесок (колоколовидных бубенчиков), по пять-семь штук, вместе с копоушкой и игольником (табл. XVI, 7). Поясные украшения состояли из бубенчиков, соединенных с ножом и гребнем. В погребении 1 нож в футляре лежал на левом плече. Отдельные погребения с нагрудными пряжками и цепочками обнаружены также в бассейнах Мологи и Шексны, а также в Верхнем Поволжье (карта 6). Костюм, требующий двух пряжек в области ключиц, зафиксирован и в грунтовых погребениях веси. В 1978 г. у д. Погостище восточнее Белого озера обнаружено женское погребение конца X — начала XI в. с двумя крупными подковообразными фибулами у верхних головок плечевых костей. Третья малая пряжка находилась на груди (табл. XVI, 6). Покойная лежала на спине, с вытянутыми руками, головой на юг — юго-восток. Среди погребального инвентаря содержались шумящие украшения, а также нож и топор (Макаров Н.А., 1983б, с. 215–219, рис. 1; 2).

Относительно покроя мужской одежды сведений гораздо меньше. Она изготовлялась также из льняных и шерстяных тканей. Известно о существовании шерстяных плащей, которые застегивались на груди или плече одной пряжкой.

В мужских погребениях всегда встречаются топоры и ножи. Орудия других типов (сошник, коса) единичны. В курганах юго-восточного Приладожья X–XI вв. обычны также находки оружия: наконечники стрел и копий, боевые топоры. Оружие представлено в основном общеевропейскими формами. Только среди наконечников стрел имеются специфические для местного финно-угорского населения срезни без упора. А.Ф. Медведев отмечал, что русским населением этот тип стрел не употреблялся (Медведев А.Ф., 1966, с. 71). По подсчетам С.И. Кочкуркиной, среди учтенных наконечников стрел Приладожья срезни такого типа по числу находок занимают второе место (Кочкуркина С.И., 1973, с. 49). Они датируются X–XI вв. Помимо Приладожья, такие срезни найдены на поселении X в. Крутик. Мужчины носили у пояса нож, огниво, железную или бронзовую трубочку для трута, кремень, иногда железную иглу с кольцом.

Типичными для веси являлись пластинчатые огнива (табл. XVIII, 12, 19). В Приладожье 3/5 этих огнив найдены в трупосожжениях, а остальные в погребениях X–XI вв. по обряду ингумации с южной ориентировкой. Ареал пластинчатых огнив охватывает также Белозерье и бассейн Мологи (карты 9, 10).


Карта 9. Характерные вещи для мужских погребений веси X–XII вв.

а — срезни; б — кресала пластинчатые; в — кресала с бронзовыми рукоятками; г — острия с кольцами; д — горшки с железными обручами; е — регион, вынесенный на карту 10.

1 — Чёлмужи; 2 — Муромское озеро; 3 — устье р. Суны; 4 — Видлица; 5 — Рабола; 6 — Капшейла; 7 — Подьяндебское; 8 — Карлуха; 9 — между Карлухой и Каменкой; 10 — Мергино; 11 — Яровщина; 12 — Субочиничи; 13 — Валданица; 14 — Гайгово; 15 — Кумбита; 16 — Усть-Рыбежна; 17 — Балдино; 18 — Новая; 19 — Вихмязь; 20 — Воскресенский ручей; 21 — Кручевницкий ручей; 22 — Костино; 23 — Подъелье; 24 — Сязнига; 25 — Щуковщина; 26 — Леопово; 27 — Вахрушева; 28 — Пирозеро; 29 — Орехово; 30 — Еремина гора; 31 — Вина гора; 32 — Городище; 33 — Чемихино; 34 — Шугозеро; 35 — бывш. Тихвинский уезд; 36 — Заозерье; 37 — Горелуха; 38 — Новосельск; 39 — Ильино; 40 — Галичино; 41 — Княщина; 42 — Митино-Зворыкино; 43 — Новинка; 44 — Степаново; 45 — Сухолжино; 46 — Крестцы; 47 — Белоозеро; 48 — Крутик (д. Городище); 49 — Владимирское; 50 — Старая Ладога; 51 — Никольское XVI, курган 2; 52 — Никольское XIII; 53 — Никольское VI; 54 — Никольское XI.


Карта 10. Характерные вещи для мужских погребений веси X–XII вв. Врезка к основной карте.


Стальные огнива с бронзовыми рукоятями (табл. XVIII, 15, 20), также известные у веси, были в X — середине XI в. предметами международной торговли и распространялись по Великому Волжскому пути между Прикамьем и Фенно-Скандинавией (карта 9, 10). В Приладожье и на Белозерье они представлены несколькими типами (Голубева Л.А., 1964б, с. 123–128, 130, 131; рис, 1, 2).

У железных игл с кольцами острие иногда покрывалось полудой, а верхняя часть стержня украшалась инкрустацией из серебряной проволочки или рельефными поясками; наиболее распространены иглы с гладким острием (табл. XVIII, 18). В X–XI вв. эти иглы, вероятно служившие вилками, имели широкое распространение в восточной Прибалтике, Швеции и в северной Руси (Голубева Л.А., 1971, с. 116, 117, рис. 1, 2, 8, 11). Древнейшая финская находка происходит из кургана с ярусными трупосожжениями на р. Суда у д. Никольское.

В шести курганах юго-восточного Приладожья X–XI вв. и в одном, относящемся к XI–XII вв. (карта 9, 10), найдены горшки, окованные по венчику железным обручем (табл. XVIII, 21). Иногда последний имел петлю и крючок для подвешивания над очагом или костром. Поселения на Шексне в X в. были ремесленно-торговыми центрами. Особое развитие имела в них черная металлургия. В Белоозере открыты основания двух кузниц. На поселении Крутик выявлены остатки двух кузнечных горнов. У одного в предгорновой яме найдено свыше 100 кусков шлаков весом от 0,3 до 1,5 кг. Рядом обнаружены остатки кузнечного комплекса: валун, служивший наковальней, зубило, кузнечные заготовки топора и ножей, бракованные изделия.

Предгорновая яма второго горна была заполнена темной землей с углями, шлаками, обломками тиглей, льячек, глиняных сопел от кузнечных мехов. Найденные на обоих поселениях рабочие топоры, наконечники стрел, ключи к деревянным засовам, а также обнаруженные на поселении Крутик пешня, ухват, огнива и инструменты (пилы, зубила, стамески и долота, пробойники, шилья, иглы) являлись продукцией местных кузнецов.

Металлографический анализ показал, что большая часть исследованных орудий труда и инструментов выполнена методом трехслойной сварки: железо-сталь-железо. Владение этой самой прогрессивной для того времени технологией доказывает высокую квалификацию ремесленников. Техника трехслойной сварки широко применялась при выделке таких серийных изделий, как ножи. Ножи из поселений Крутик и Белоозеро аналогичны ножам из курганов юго-восточного Приладожья. Технология трехслойной сварки прослежена на кузнечных изделиях из Старой Ладоги с древнейшего слоя Е3 (середина VIII — первая половина IX в.). Очевидно, этот способ производства пришел в Белозерье с северо-запада через Приладожье (Хомутова Л.С., 1984, с. 199–210). Продукцией местных кузнецов были и найденные на поселении Крутик стальные пластинчатые огнива с крючком (табл. XIX, 20). Характерными для местного кузнечного производства являются и железо-стальные ложки-лопаточки (табл. XIX, 25), применявшиеся в кузнечном и литейном производстве. На поселении Крутик найдено 10 таких орудий, в Белоозере и в Приладожье — по одному. Они употреблялись также в VIII–X вв. мерей и муромой. У славян, по свидетельству Б.А. Колчина, такие орудия неизвестны.

На поселении Крутик обнаружены следы развитого меднолитейного производства. Плавка цветных металлов происходила как в домашних условиях (на очагах), так и в горнах: кузнечных, литейном. Рядом с последним найдены тигли (табл. XIX, 23), обломки льячек и литейная формочка. Почти половина льячек из поселения Крутик орнаментирована (табл. XIX, 21). Орнаменты (насечка, оттиски полой косточкой, миниатюрной палочкой, веревочкой) аналогичны узорам на глиняных пряслицах и лепной посуде, которую изготовляли женщины. Большинство орудий литья найдено возле очагов. Там же найдены клещи (табл. XIX, 13), глиняные литейные формочки, заготовки цветного металла.

На поселении Крутик найдены также игрушечные льячки и тигельки. Очевидно, здесь литейное дело в значительной мере еще оставалось в руках женщин-литейщиц. В 1982 и 1983 гг. раскопками А.Н. Башенькина в трех курганах с трупосожжениями X — начала XI в. на р. Суда были обнаружены четыре погребения литейщиц (Башенькин А.Н., 1983, с. 6; 1985, с. 6, 7). При них найдены глиняные льячки, часть которых орнаментирована, каменные и глиняные литейные формочки. По мере того как литейное дело становилось привилегией ремесленников-мужчин, исчезали и орнаментированные льячки.

На поселениях Белоозеро и Крутик обработка кости и рога также носила ремесленный характер. Помимо наконечников стрел, гарпунов, кочедыков, проколок и рукояток, пряслиц и пуговиц, здесь найдены гребни и подвески, для изготовления которых требовались специфические высококачественные режущие и пилящие инструменты. На поселении Крутик обнаружена косторезная мастерская, объединенная с мастерской литейщика-ювелира. Здесь изготавливались односторонние гребни-подвески с геометрическим орнаментом, а также с фигурками и головками коней (табл. XIX, 5). Подобные гребни типичны для волжских финнов и удмуртов. На Белоозере таких гребней нет. Здесь выделывали односторонние составные гребни-расчески, подражающие привозным фризским. В упомянутой мастерской на поселении Крутик были вырезаны из рога и две скульптурные подвески, изображающие бобра.

О развитии земледелия данных мало. Только многочисленные находки рабочих топоров из курганов X — начала XI в. по рекам Суда и Колпь, а также сошника из кургана 8 у д. Степаново того же времени позволяют предположить, что белозерская весь знала подсечное земледелие.

Обильный остеологический материал позволяет говорить о развитом скотоводстве. На Белоозере оно абсолютно преобладало над охотой. Данные из поселения Крутик свидетельствуют об обратном. По определению палеозоолога Е.Г. Андреевой, кости домашних животных (крупный и мелкий рогатый скот, лошадь, свинья, собака) составили здесь от 21 до 29 %, тогда как кости диких животных соответственно — 71–79 %. Среди диких животных на первом месте — бобр (от 80 до 97 % костных остатков); затем — заяц, лось, северный олень, косуля, куница, лисица, белка, выдра, барсук, медведь. Костей домашней птицы не найдено вовсе, зато много остатков глухаря, тетерева, рябчика, гуся. Найдены и манки для птиц. В большом количестве обнаружены кости крупных рыб: щуки, стерляди, осетра, судака, белорыбицы, леща; найдены и крючки для крупной рыбы (Андреева Е.Г., 1977, с. 73–83).

Для юго-восточного Приладожья материал о хозяйственной деятельности населения получен при раскопках курганов. Состав стада был примерно таким же, как и в Белозерье. Рабочие топоры, мотыги, серп и коса указывают на вероятность подсечного мотыжного земледелия. Пашенное земледелие здесь стало культивироваться с появлением славян. Судя по находкам льняных тканей, возделывался лен. Прядение и ткачество из льна и шерсти, очевидно, было домашним занятием женщин. Об этом свидетельствуют многочисленные находки пряслиц из глины, рога и сланца. Шиферные пряслица стали проникать к веси вместе со славянами. На поселении Крутик их нет, в Белоозере, Приладожье и на р. Суда они известны с конца X — начала XI в.

Судя по находкам в приладожских курганах костей и обрывков шкур медведя, фрагментов меха белки, зайца, хорька, эти животные служили объектами охоты. Но главным промысловым зверем у веси был бобр.

Большая часть керамики (табл. XXI), найденной в памятниках белозерской веси в горизонте X в., изготовлена без помощи гончарного круга. Немногочисленные фрагменты круговой керамики, обнаруженные на поселении Крутик и в раннем слое Белоозера, принадлежат красноглиняным кувшинам, производившимся в Волжской Болгарии. Гончарное ремесло принесено было в Белоозеро славянами в конце X — начале XI в., однако изготовление лепной керамики в Белозерье продолжалось до конца XII в.

Основная часть керамики поселения Крутик сформирована из теста, содержащего примесь крупной дресвы, и имеет грубую шероховатую поверхность. Тщательно заглаженная поверхность других сосудов напоминает лощеную керамику мери. Наиболее распространенной формой являются сильнопрофилированные горшки с резким перегибом в верхней трети, иногда оформленным в виде ребра, и узким дном (табл. XXI, 4). На втором месте стоят широкодонные сосуды с раздутым туловом и пологим плечиком (табл. XXI, 9). Встречаются славяноидные сосуды с четко выделенным плечиком и максимальным расширением, приходящимся на верхнюю четверть высоты, близкие староладожским горшкам, и слабопрофилированные сосуды баночных форм (табл. XXI, 3, 5, 7).

Большая часть орнаментов, украшающих керамику из Крутика и Белоозера, представляет собой оттиски твердых штампов: гребенчатых, фигурных, плоских, кольцевидных, а также насечки и отпечатки веревочки. Своеобразен орнамент в виде валика, идущего по шейке сосуда. Наиболее распространенные композиции — одинарные пояски, образованные путем простого повторения отпечатков того или иного штампа, и зигзагообразная линия (табл. XXI, 1). Наряду с ними встречаются и сложные композиции, сочетающие двойные и тройные пояски и зигзагообразные линии. Лепная керамика белозерской веси богаче орнаментами, чем керамика прибалтийско-финских и поволжско-финских племен.

В нижнем горизонте поселения Крутик собраны развалы низких чаш с широким устьем и узким дном. Они изготовлены из хорошо промешанного теста с тонкими примесями и имеют гладкую поверхность. Точные аналогии этим сосудам известны в древностях поволжских финно-угров — мери, мордвы и муромы. Встречены на этом памятнике и чашевидные сосуды с узким дном, раздутым туловом и плавным переходом от стенок к днищу, округлому или слегка уплощенному (табл. XXI, 10). В тесте некоторых из них содержится примесь толченой раковины и слюды. Нарядный орнамент представляет собой сочетание горизонтальных оттисков шнура и поясков, образованных отпечатками различных штампов. По форме, тесту и орнаменту эти сосуды сближаются с посудой Камско-Вычегодского края.

Формы и орнаменты лепной керамики Белоозера, относящиеся в целом к несколько более позднему времени — второй половине X–XI в. и XII в., повторяют те, которые уже знакомы по Крутику. Но на Белоозере преобладают слабопрофилированные сосуды баночных форм, близкие керамике других западнофинских племен (табл. XXI, 5, 7). Распространенные на поселении Крутик узкодонные горшки с резким перегибом в верхней трети встречаются здесь реже и почти исключительно в горизонте второй половины X — начала XI в. В орнаментике сокращается доля оттисков «веревочки на палочке», значительное распространение получают отпечатки рамочных штампов.

Вытеснение лепной керамики гончарной в юго-восточном Приладожье произошло быстрее, чем в Белозерье. Среди ленной керамики здесь встречены славяноидные сосуды ладожского типа, но обнаружены и широкодонные горшки с раздутым туловом и пологим плечиком (табл. XXI, 2), и слабопрофилированные сосуды баночных форм (табл. XXI, 3). Приладожская лепная керамика в целом сходна с белозерской, однако набор форм в Приладожье беднее, а нарядные штамповые орнаменты почти полностью отсутствуют.

Как уже отмечалось, арабские путешественники сообщали о стране Вису, куда отправлялись за пушниной болгарские купцы. Оттуда вывозились шкурки бобров, белок, горностаев и др.

На поселении Крутик найдены 13 монет (Аббасиды, конец VIII — начало IX в. и Саманиды — начало и первая половила X в.), весовые гирьки и чашечки от весов. С арабского Востока на поселения по Шексне поступали сердоликовые и хрустальные бусы, из Волжской Болгарии — красноглиняная посуда. Пушные богатства земли веси привлекали к себе внимание скандинавов. Их военно-торговые отряды в начале X в. появились в юго-восточном Приладожье. По рекам Паша, Тихвинка, Чагодоща, Молога они направлялись на Волгу, по Ояти и Суде проникали на Шексну. На поселении Крутик к предметам западного импорта принадлежат замки призматические, иглы от фибул для мужских плащей, подвески-крючки, фибулы с шипами, односторонние гребни.

В Белоозере в X — начале XI в. ощущается уже связь с днепровским торговым путем (находки шиферных пряслиц, амфор). Предметами скандинавского импорта являются некоторые женские украшения (браслеты ладьевидные, фибулы с личинами), односторонние гребни, наконечники ножен мечей.

На поселении Никольское VI на Суде обнаружены также предметы западного импорта: призматические замки, овальное кресало с ажурной серединой, иглы от фибул для мужских плащей, односторонние гребни. На связи с Востоком указывают находки болгарской посуды.

Для Белозерья и Приладожья идентичен состав стеклянных бус. По мнению З.А. Львовой, эти бусы ближневосточного происхождения привозили в Приладожье скандинавы для меновой торговли пушниной с местным финским населением (Львова З.А., 1977, с. 106–109).

С упадком восточной торговли прекратил существование ряд торгово-ремесленных центров по Волжскому пути, в том числе и поселение Крутик. Белоозеро компенсировало ослабление восточных связей развитием торговли с Днепровским и Балтийским бассейнами. С XI в., когда основным источником поступления монетного серебра на Русь стала Западная Европа, приобрел особое значение транзит серебра с Балтики через Неву — Ладожское озеро, р. Свирь, Онежское озеро, р. Вытегра, Белое озеро. Этот путь отмечен крупнейшими (по 5-13 тыс. монет) кладами западноевропейских монет.

Общественный строй веси X–XI вв. можно охарактеризовать как патриархально-родовой на стадии военной демократии. В Приладожье об этом свидетельствует наблюдаемое по раскопкам курганов почти поголовное вооружение мужчин (свободных общинников), а также погребения глав рода или большой семьи, ритуальные захоронения убитых слуг (рабов, рабынь?), обряды, связанные с кровной местью (Назаренко В.А., 1980б, с. 273). Наличие развитого ремесла, вероятно, стимулированное участием военных дружин в международной торговле, придает особое своеобразие этому обществу, стоявшему уже на грани феодальных отношений. Весь белозерская, более тесно соприкасавшаяся со славянами, в XI в. обгоняла в общественном развитии весь приладожскую.


Чудь заволочская.
(Л.А. Голубева)
В русских летописях чудь заволочская упоминается единожды в перечне неславянских народов: «В Афетове же части седять… весь, моръдва, заволочьская чюдь, пермь, печера…» (ПВЛ, I, 1950, с. 10).

Термин «Заволочье» известен по новгородским источникам со второй половины XI в. и сохраняется до конца XV в. Так называлась территория восточнее озер Белое и Кубенское. Из Новгородского края в бассейн Северной Двины проникали многочисленными волоками, проложенными через Заонежье. Отсюда по р. Емца плыли на Северную Двину, а по рекам Пуя, Вель попадали на западный приток Северной Двины — Вагу. Раньше всего славяне, по-видимому, освоили низовья Северной Двины. Полагают, что само название реки, встречающееся в скандинавских сагах, русского происхождения. Верхнее течение Северной Двины и бассейн Ваги, как справедливо отмечал А.Н. Насонов, не имеют следов древнего славянского населения (Насонов А.Н., 1951, с. 107). Погосты новгородцев, ходивших на Вагу и Сухону за данью, исторически известны с первой половины XII в. Археологически они не исследовались.

Чудь заволочская могла сохранить к этому времени этническую самостоятельность лишь в бассейне Ваги (карта 11).


Карта 11. Памятники чуди заволочской.

а — находки средневековых древностей; б — грунтовые могильники.

1 — Корбала; 2 — Аксенова; 3 — Усть-Пуя; 4 — Воскресенское (Васильевское городище); 5 — Шухлиха; 6 — Проневская (Долговицкие могильники 1, 2); 7 — Новгородовская; 8 — Кремлевская (Ульяновский могильник); 9 — Старовская пустошь (Пустошенский могильник); 10 — Марьинская; 11 — Семеново; 12 — Кудринская.


Ю.С. Васильев (Васильев Ю.С., 1971, с. 103–109) и некоторые другие исследователи отождествляют «Заволочье» для XI–XIII вв. именно с Важской землей. Здесь по грамоте XIII в. известно становище Чюдин (вероятно, на месте г. Шенкурска). Источники начала XIV в. сохранили имена местных чудских «князьков», выступавших в качестве старост (Насонов А.Н., 1951, с. 107).

Археологические памятники чуди заволочской до недавнего времени были не известны, хотя отдельные находки «чудских» вещей встречались. Так, в 1914 г. близ устья р. Пуя, в д. Аксеновой Шенкурского у. Архангельской губ. при рытье погреба найдено 12 бронзовых украшений и подвесок-амулетов — прорезная уточка, малая подвеска-«всадница», «конь на змее» (Голубева Л.А., 1973, с. 15).

При земляных работах на Васильевском городище (левый берег Ваги, выше впадения р. Устье) была собрана замечательная коллекция бронзовых вещей (свыше 40 экз.), поступившая в Архангельский краеведческий музей (Спицын А.А., 1915, с. 241, 242, рис. 39–41; Tallgren А.М., 1931а, fig. 6, 7). Это стилизованные коньковые подвески, полые подвески в виде коньков и уточек, горизонтальный игольник (все с шумящими привесками), пряжки, пронизки. А.А. Спицын отметил, что большинство вещей целиком повторяется в древностях вепсов и в костромских курганах, остальные близки прикамским. Дата вещей — XI–XIII вв.

Предполагалось, что упомянутые находки могли происходить из разрушенных погребений. Однако первый достоверный могильник чуди заволочской был обнаружен и раскопан только в 1976–1977 гг. О.В. Овсянниковым, второй — исследован О.В. Овсянниковым и В.А. Назаренко в 1979 г. Могильники грунтовые; располагались на вторых боровых террасах; на поверхности отмечены западинами (Овсянников О.В., 1979; 1980, с. 22; Ovsyannikov О.V., 1980, р. 228–236, tabl. I–III; Назаренко В.А., 1984, с. 144–147; Назаренко В.А., Овсянников О.В., Рябинин Е.А., 1984, с. 197–216).

Первый могильник расположен на левом берегу Ваги у д. Корбала Шенкурского р-на Архангельской обл. В нем исследовано 18 могил. Второй обнаружен на правом берегу Пуи при ее впадении в Вагу (Усть-Пуйский), напротив д. Аксеновская. Раскопано семь могил, пять из которых разграблены. Трупоположения в обоих могильниках имели южную ориентировку (исключение — погребение двух женщин в могиле 5 головами на запад из Усть-Пуйского могильника). В Корбальском могильнике восемь могил содержали остатки трупосожжений, совершенных на стороне.

В могильниках прослежены бревенчатые срубы, опущенные в могильные ямы и прикрытые берестой, следы кострищ; в заполнении ям наблюдались прослойки угля и золы.

В мужских погребениях найдены остатки кожаных поясов с бляхами (табл. XXII, 23), ножи, топоры, наконечники стрел, сулиц и копий (табл. XXIII, 15–19), овальные и калачевидные кресала поздних типов (табл. XXIII, 13, 14), лировидные пряжки. Наконечники стрел и топоры встречались и в женских погребениях. Как в мужских, так и в женских погребениях в головах обычны горшки (почти все лепные). В нескольких погребениях сохранились остатки кожаной обуви и бронзовые умбоновидные бляхи с шумящими привесками, видимо ее украшавшие (табл. XXII, 16, 18, 21).

Корбальский могильник — более древний (вторая половина XI–XII в.). В одном из его погребений найден динарий германского графства Евер (70-е годы XI в.). В женских погребениях встречены типичные для Приладожья украшения-амулеты: «конь на змее» (табл. XXII, 7), полая уточка с хохолком и двумя петлями (табл. XXII, 4), подвеска в виде ключа (табл. XXII, 6) и подвеска с трапециевидной прорезной основой и антропоморфным навершием (табл. XXII, 12). Аналогичная подвеска происходит из весского погребения XI–XII вв. на р. Капша. Подобный тип подвесок сложился, видимо, в Приладожье как видоизменение подвесок-ключей. В погребении 10 Корбальского могильника вместе с упомянутой подвеской найдена и литая треугольная подвеска с двумя крест-накрест напаянными по центру проволочками и тремя петлями (табл. XXII, 15). Такая же подвеска известна из весского кургана 3 у Видлицы с монетами первой половины XI в. (Равдоникас В.И., 1934, с. 14, 15, табл. IV, 12). В обоих могильниках найдены лунничные височные кольца; в Усть-Пуйском они крупные, с выпуклинами и штрихованным орнаментом (табл. XXIII, 6, 8). В каждом втором женском погребении этих могильников обнаружены подковообразные застежки с многогранными и спиральными головками (табл. XXII, 11, 17); в трупосожжении 7 Корбальского могильника их было три.

Они отливались по оттискам самих изделий в мягкой глине (табл. XXII, 20; XXIII, 12). Подобные застежки известны в памятниках веси Погостище (Тухтина Н.В., 1966, рис. 4, 1) и Чёлмужи, найдены на Васильевском городище, в костромских курганах, в Веселовском и Починковском могильниках марийцев. Их дата — XII–XIII вв.

Женская одежда, видимо, подпоясывалась. К поясу иногда крепились нож и шумящие подвески.

Усть-Пуйский могильник датируется XII–XIII вв. (Назаренко В.А., 1984, с. 147). Только две его могилы содержат вещевой инвентарь, среди которого есть два полых конька-уточки с шумящими привесками (табл. XXIII, 1, 5).

Вещей славянского происхождения в этих могильниках немного. В Корбальском это подвески-коньки так называемого смоленского типа (табл. XXII, 3), бронзовые проволочные витые завязанные браслеты и такой же перстень, бубенчик, крестик (табл. XXII, 2, 5, 13), серебряный овально-щитковый усатый перстень.

Полые подвески-коньки с шумящими привесками принадлежат к типам, наиболее тесно связанным с Новгородом. Подвеска, изображенная на табл. XXII, 1, принадлежит к тем, что начали изготовляться в Новгороде с конца XII в., а типа, приведенного на табл. XXIII, 5, — в середине XIII в. Они отражают направление торговых связей и пути новгородской колонизации на Вагу, Северную Двину, Сухону (Голубева Л.А., Варенов А.В., 1978, с. 229–237, рис. 1).

Территориальная близость чуди заволочской к пермским племенам наложила отпечаток на культуру обитателей Поважья. Вероятно, от перми заимствованы были парные умбоновидные бляхи с шумящими привесками, которые Э.А. Савельева относит к числу нагрудных украшений перми вычегодской (Савельева Э.А., 1971, с. 29–34). Правда, у марийцев и муромы такие бляхи крепились к обуви.

Основа культуры финно-угорского населения Поважья явно родственна культуре веси. Об этом свидетельствуют набор ведущих украшений, южная ориентировка погребений и, наконец, керамика (табл. XXIV). По формам, пропорциям, составу теста плоскодонная лепная посуда из рассмотренных могильников идентична керамике белозерской веси. Выразительно и сходство орнаментов. Так, узор, выполненный гребенчатым штампом и сочетающий горизонтальные ряды и строенные вертикальные отпечатки (табл. XXIV, 3), схож с белозерским (Голубева Л.А., 1973, рис. 56, 5). То же можно сказать об орнаменте (табл. XXIV, 4), состоящем из кольцевидных отпечатков (нанесенных полой косточкой) и вертикальных оттисков гребенчатого штампа (Голубева Л.А., 1973, рис. 56, 15).

В свое время некоторые исследователи (В.Д. Бубрих, А.И. Попов, А.К. Матвеев, В.В. Пименов и др.) доказывали существование в Заволочье древнего прибалтийско-финского населения. В.Д. Бубрих предполагал, что чудь заволочская входила в группу венских племен (Голубева Л.А., 1973, с. 12–13).

Могильники на Ваге следует сопоставить с грунтовыми погребениями, открытыми в 20-е годы XX в. Н.А. Черницыным в среднем течении правого притока Ваги — Кокшеньги. Здесь у деревень Проневская, Ульяновская, Новгородовская найдены отдельные трупосожжения XII–XIII вв. в ямах, заваленных камнями. В составе погребального инвентаря — бубенчики с одной прорезью, расплавившаяся подвеска-конек. В тех же могильниках обнаружены и трупоположения с юго-восточной ориентировкой и с невыразительным инвентарем. По словам местных крестьян, на месте погребений находили топоры, копья, бронзовые украшения: полые птички и коньки с шумящими привесками, бубенчики, цилиндрические и боченковидные бусы, горшки (Черницын Н.А., А-1925; Голубева Л.А., 1973, с. 19; Рябинин Е.А. 1981б, с. 68–70).

В верховьях Ваги и ее правого притока — р. Кулой, на р. Сондуга и левых притоках Сухоны — Единьга и Вожбол в 1923–1924 гг. Н.А. Черницыным (Черницын Н.А., 1966, с. 196–201) и в 1978–1979 гг. Н.В. Гуслистым исследованы грунтовые могильники с трупоположениями, ориентированными на юг, юго-восток, северо-запад и запад. Могильные ямы здесь чашевидные, с каменной наброской. Число погребений в каждом могильнике невелико: в Пустошенском — три, Кудринском — одно, Марьинском — 23 (из них 15 разрушены), Семеновском — 11.

По словам исследователей, Пустошенский и Марьинский могильники раскопаны полностью. Они датируются XII–XIII вв. В каждом из них найдены лунничные височные кольца, аналогичные важским. В трех женских погребениях в области ключиц лежали нагрудные застежки.

В 1979 г. Н.В. Гуслистым у д. Проневской раскопан Долговицкий II могильник, содержавший 17 грунтовых погребений, ориентированных головами на северо-запад. Найдены наконечники стрел, пластинчатое кресало, поясной набор с подковообразной фибулой с сомкнутыми концами (Гуслистый Н.В., 1980, с. 7). Вероятно, эти могильники оставлены одной из южных групп чуди заволочской.


Глава вторая Поволжские финны

К поволжско-финской группе финно-угорских народов ныне принадлежат мордва (эрзя и мокша) и марийцы. В древности это была обширная диалектно-племенная группировка, занимавшая территорию Верхнего и Среднего Поволжья. В русских летописях и иных исторических источниках, кроме мордвы и черемисы (марийцев), называются еще меря, заселявшая, как свидетельствуют данные археологии и топонимики, почти все области междуречья Волги и Клязьмы, мурома, локализуемая в бассейне Нижней Оки. На основании сравнительно поздних источников и косвенных данных можно говорить еще о племени мещера, жившем в северной части среднего Поочья.

В эпоху средневековья до широкого славянского расселения в Волго-Окском междуречье меря, мурома, мещера, мордва и марийцы уже были отдельными племенными группировками, различными по языку и характеризуемыми своеобразием в культуре и обрядности, поэтому каждой из них посвящен отдельный раздел настоящей главы.

Когда-то в древности поволжско-финские племена составляли единую этноязыковую группировку. Вопрос о времени и территории формирования этой общности в археологии представляется более или менее решенным. Большинство исследователей, в той или иной мере касавшихся этой проблемы, утверждают, что эта общность относится к эпохе раннего железа, когда на широких пространствах лесной зоны Восточной Европы получают распространение культуры текстильной и рогожной керамики. По-видимому, на базе племен — носителей сетчатой и рогожной керамики формируется этническая основа еще не распавшейся в начале железного века западной финноязычной общности. Постепенно от нее отъединяется прибалтийско-финская группировка, об условиях формирования которой уже говорилось. Племена дьяковской и городецкой культур Верхнего и Среднего Поволжья, очевидно, и составили основу поволжско-финской языковой общности (Третьяков П.Н., 1966, с. 145–156). Интересно, что А.А. Спицын и В.А. Городцов первоначально объединяли дьяковские и городецкие городища в единую культурную общность. К ним присоединялся и А.М. Тальгрен. Теперь установлено, что дьяковские и городецкие памятники составляют две весьма близкие, но все же различные археологические культуры. По-видимому, поволжские финны, образуя племенную общность, подразделялись на две диалектные группы.

В последующее время в результате различных исторических процессов, включающих дифференциацию племен, их взаимодействие, а также диффузию населения соседних территорий, произошло формирование раннесредневековых племенных группировок.

Историография археологии средневековых поволжских финнов коротка. Здесь речь может идти о монографических изысканиях, целостно посвященных поволжско-финским племенам, поскольку историография каждого из них рассмотрена в соответствующих разделах весьма основательно. Среди работ обобщающего характера в первую очередь следует назвать труд А.П. Смирнова (Смирнов А.П., 1952), являющийся самым серьезным вкладом в изучение поволжско-финских племен. Археологии верхневолжской части поволжских финнов посвящена монография Е.И. Горюновой (Горюнова Е.И., 1961).


Меря.
(Л.А. Голубева)
Впервые меря упоминается в труде историка VI в. Иордана под именем merens. Сведения о мере содержатся главным образом в Начальной русской летописи, которая указывает ее географическое положение: «…а на Ростовьскомъ озере меря, а на Клещине озере меря же» (ПВЛ, I, 1950, с. 13).

Летопись упоминает мерю в числе северной группы племен, плативших варягам дань, а потом изгнавших их за море. Под 862 г. сообщается о Ростове, в котором Рюрик посадил одного из своих военачальников. «И прия власть Рюрикъ и раздан мужемъ своимъ грады, овому Полотескъ, овому Ростовъ, другому Белоозеро» (ПВЛ, I, 1950, с. 18). Меря упоминается и под 882 г., когда Олег, совершая поход на Киев, «поимъвоя многи, варяги, чюдь, словене, мерю, весь, кривичи». Захватив Киев, Олег «нача городы ставить и устави дани словеномъ, кривичемъ и мери» (ПВЛ, I, 1950, с. 20). В войске Олега, совершившем в 907 г. поход на Константинополь, упоминается меря, а в числе городов, которые должны были получить «уклады» после удачного похода, назван Ростов. После 907 г. меря исчезает со страниц русских летописей.

Меря была полностью ассимилирована славянами и утратила свой язык. Следы его сохранились в многочисленных топонимических и гидрографических названиях восточной части Волго-Окского междуречья, являвшегося основной племенной территорией мери (Vasmer М., 1935, s. 507–580). Истории и реконструкции языка мери посвящена работа О.Б. Ткаченко (Ткаченко О.Б., 1985). Этноним меря сохранился в названии города Галич Мерский, в «мерских станах», упоминавшихся в документах XVI–XVII вв. Под собирательным именем чудь потомки мери известны очень долго (например, Чудской конец в Ростове Великом).

В 1851 и 1852 гг. А.С. Уваров, а в 1853 и 1854 гг. П.С. Савельев и К.Н. Тихонравов раскопали 7729 курганов на территории Владимирской, Ярославской и частично Ивановской обл. Несовершенная методика работ, плохая документация затрудняют и делают подчас невозможным восстановление деталей погребального обряда раскопанных курганов, особенно погребений с трупосожжениями. Огромный вещевой материал в подавляющем большинстве своем оказался к настоящему времени депаспортизованным. Как писал А.А. Спицын, «грандиозные раскопки 1851–1854 гг. в Суздальской области будут долго оплакиваться наукой…» (Спицын А.А., 1905, с. 90). А.С. Уваров был уверен, что раскопал курганы мери, о чем свидетельствует и название его труда «Меряне и их быт по курганным раскопкам» (Уваров А.С., 1872). Он правильно отнес к мерянским такие женские украшения, как бронзовые подвески-коньки и треугольные шумящие подвески. Однако раскопанные А.С. Уваровым и его помощниками курганы X–XII вв. были оставлены, как позднее установлено, славянами, ассимилировавшими мерю.

Во время работ экспедиции А.С. Уварова обследован ряд городищ, причем к мерянским были, отнесены как городища дьяковской культуры, так и славянские. П.С. Савельевым в 1854 г. начаты раскопки Городца на р. Саре. Он пришел к выводу, что на этом поселении жили «меряне и норманны». Выделить специфические мерянские черты в материальной культуре городища не удалось.

Курганы продолжали привлекать к себе внимание археологов и во второй половине XIX в. Так, в 1863 г. К.Н. Тихонравовым раскопаны 172 кургана в районе современного г. Иванова. В 70-90-х годах XIX в. было вскрыто свыше 730 курганов в нескольких десятках могильников в Костромском Поволжье и окрестностях г. Иванова.

В 1883 и 1894 гг. в печати появились первые известия о грунтовых могильниках на территории мери, открытых при земляных работах. Они привлекли к себе внимание А.А. Спицына. В 1895 г. он произвел первые раскопки такого могильника напротив слободы Холуй на р. Тезе. Впоследствии Спицын отнес этот могильник к муроме (Спицын А.А., 1924, с. 11). Он обратил также внимание на погребение с трупосожжением у с. Подольское на Волге, ниже Костромы, в котором были найдены копье, топор-кельт и орудие, напоминающее лопаточку, и предположил, что там может быть мерянский могильник (Спицын А.А., 1924, с. 11).

В 1905 г. А.А. Спицын обратился к материалам владимирских курганов, раскопанных А.С. Уваровым. Полемизируя с последним, он отнес эти курганы к славянским, указав на славянские черты погребального обряда и инвентаря. «Чудскими» он признал только женские зооморфные украшения (Спицын А.А., 1905). Впоследствии он отнес к мерянским также треугольные подвески и перстни с привесками (Спицын А.А., 1924, с. 13). А.А. Спицын полагал, что меря ушла с места первоначального обитания, отступив перед русскими переселенцами, «задерживаясь на пути отступления лишь небольшими клочками» (Спицын А.А., 1905, с. 166).

После работ А.А. Спицына интерес к древностям мери упал и поиск ее археологических памятников по существу прекратился. В одной из работ А.А. Спицын писал (Спицын А.А., 1924), что меря остается совершенной загадкой. Поиск древностей ее исследователь рекомендовал вести среди поздних дьяковских городищ и грунтовых могильников.

Советские археологи начали исследование памятников мери с раскопок поселений. В 1924 и 1925 гг. Д.Н. Эдинг (Эдинг Д.Н., 1928), а в 1929 и 1930 гг. Д.А. Ушаков и Д.А. Крайнов вели раскопки Сарского городища и открытого рядом могильника.

В 30-х годах П.Н. Третьяков осуществил рекогносцировочные раскопки ряда позднедьяковских селищ V–VII вв. Верхнего Поволжья, а в 1934–1935 гг. полностью раскопал позднедьяковское городище у д. Березняки. Результаты этих работ имели большой научный резонанс (Третьяков П.Н., 1941а). Если реконструированная им картина экономической и социальной жизни небольшой родовой общины получила широкое признание, то вопрос об этнической принадлежности населения Березняковского городища вызвал острую дискуссию. П.Н. Третьяков полагал, что в середине I тысячелетия н. э. в Верхнем Поволжье в результате экономического развития и разрушения патриархального строя сложились два этнических массива: славянский (кривичи) — в верхнем течении Волги и мерянский — в районе озер Неро, Плещеево и костромского течения Волги (Третьяков П.Н., 1941а, с. 90, 91). Основой для двух этих различных этносов послужила одна и та же культура — дьяковская. Березняковское городище П.Н. Третьяков считал позднедьяковским, но славянским.

Е.И. Горюнова справедливо указала на ошибочность такой точки зрения, отразившей пороки теории стадиальности (Горюнова Е.И., 1956).

Отвечая Е.И. Горюновой, П.Н. Третьяков в 1957 г. писал, что Березняковское городище могло принадлежать славянскому местному населению или же было сооружено славянской общиной, далеко продвинувшейся на восток (Третьяков П.Н., 1957, с. 77). В рецензии на книгу Е.И. Горюновой «Этническая история Волго-Окского междуречья» он писал о смешанности населения Березняковского городища (в его составе были славяне — потомки племен зарубинецкой культуры и часть балтов (Третьяков П.Н., 1962, с. 261–263). Впоследствии он уже не настаивал на славянской принадлежности этого поселения, но писал о балтийском компоненте в составе его населения (Третьяков П.Н., 1966, с. 289, 290; 1970, с. 41, 123). Точку зрения П.Н. Третьякова поддержал А.П. Смирнов, который полагал, что в Березняках проживала группа славянских колонистов, проникших в среду волжских финнов. В отличие от П.Н. Третьякова он относил местное население к предкам мери (Смирнов А.П., 1958, с. 149).

Рассматривая другие памятники Ярославского Поволжья, П.Н. Третьяков правильно оценил значение Сарского городища как ремесленно-торгового поселения, «эмбриона будущего города». Он обратил внимание на мерянский характер его культуры (подвески-коньки и треугольные). П.Н. Третьяков отнес к мерянским рядовые могильники у с. Подольское и слободы Холуй, присоединив к ним могильник у с. Хотимль, открытый в 1926 г.

Большой вклад в изучение проблемы мери внесла Е.И. Горюнова (Горюнова Е.И., 1961). Она, рассмотрела этногенез этого племени на основе памятников дьяковской культуры, показав своеобразие культуры мери и отличие её от соседних племен мери и муромы. Рассмотрев основные направления славянского расселения на территории мери, она отнесла начало этого процесса к IX в. В 1955–1958 гг. Е.И. Горюнова раскопала полностью два мерянских поселка: Попадьинское (VI–VII вв.) в Ярославском Поволжье и Дурасовское (IX в.) в костромском течении Волги.

Курганные кладбища у сел Тимерево, Михайловское, Петровское близ Ярославля привлекали внимание археологов с 70-х годов XIX в. В 1938–1939 гг. Я.В. Станкевич провела здесь значительные раскопки и указала на присутствие финского (мерянского) элемента среди погребенных (Станкевич Я.В., 1941, с. 82, 83). В 1959–1961 гг. и 1974–1978 гг. большие раскопки курганов Ярославского Поволжья вела экспедиция Государственного Исторического музея. В 1963 г. вышел в свет коллективный труд «Ярославское Поволжье X–XI вв.» (Ярославское Поволжье, 1963), обобщивший итоги многолетних раскопок более 700 Курганов. Впервые на основе тщательного анализа деталей погребального обряда и инвентаря был выделен комплекс признаков, позволивший дать этническую атрибуцию каждого из поддающихся определению захоронений, в частности финских. Большим достоинством труда является также привлечение в качестве археологического источника остеологического материала. Большинство погребений получило не только этническую, но и половозрастную характеристику, что особенно ценно для курганов с трупосожжениями. Финские курганы исследователи отнесли к веси.

Раскопки курганов, оставленных ассимилированной славянами мерей, велись А.Ф. Дубыниным и Е.Н. Ерофеевой в пределах Ивановской обл. в 1945–1965 гг.

Список грунтовых могильников мери пополнился открытием в 1972 г. могильника Сунгирь под Владимиром.

В 60-80-х годах разведкой и раскопками славяно-мерянских селищ успешно занимались А.Е. Леонтьев, В.П. Глазов, В.А. Лапшин, И.В. Исланова. В 70-80-х годах А.Е. Леонтьев по материалам Сарского городища выделил мерянский комплекс материальной культуры и показал, какие изменения произошли в нем под влиянием контактов со славянами. Он же проследил процесс развития Сарского городища как укрепленного племенного центра с выросшим при нем посадом вплоть до угасания в начале XI в. (Леонтьев А.Е., 1975).

В 70-х годах большие раскопки проведены И.В. Дубовым на поселении близ д. Большое Тимерево, вошедшим в литературу как протогород. Правда, мерянский элемент в культуре этого поселения значительно уступает славянскому. Меря усилиями советских археологов уже перестала быть археологической загадкой, хотя далеко не все вопросы ее истории освещены в равной степени.

Традиционное мнение об однородности дославянского населения Волго-Окского междуречья в I тысячелетии н. э., изложенное в работах А.А. Спицына, Е.И. Горюновой, К.А. Смирнова, А.Ф. Дубынина, в 70-х годах XX в. подверглось пересмотру. Новейшие археологические и лингвистические исследования показали, что западная часть Волго-Окского междуречья была заселена балтскими племенами (Седов В.В., 1971, рис. 1; Краснов Ю.А., 1974, с. 3–5). Последние были западными соседями мери, сложившейся на базе населения восточных районов дьяковской культуры. Граница балтской и мерянской гидронимики до славянской колонизации (VIII–IX вв.) проходила по правобережью Волги, южнее современного города Кимры и восточнее р. Москвы и места впадения ее в Оку.

Балтские элементы материальной культуры обнаружены и значительно севернее этой границы — на позднедьяковских городищах ярославского течения Волги (Седов В.В., 1971, с. 99–113). Возражая П.Н. Третьякову, В.В. Седов (как и Е.И. Горюнова) отрицал славянскую принадлежность позднедьяковских верхневолжских городищ (Березняки и др.). Предположение о проникновении славян в область междуречья до VIII–IX вв., писал он, «не имеет под собой никаких оснований» (Седов В.В., 1971, с. 109).

Меря занимала большую часть современных Ярославской, Владимирской, Костромской и Ивановской областей (карта 12). На северо-востоке с ней граничили марийцы, заселявшие левобережье Среднего Поволжья от устья Оки и междуречье Ветлуги и Вятки. Вопрос о родстве и даже тождестве мери и мари за последние сто лет не раз дискутировался в исторической литературе (Горюнова Е.И., 1961, с. 38–40). В 1967 г. В.Ф. Генинг выдвинул гипотезу о принадлежности мари и муромы мерянской этнической общности, ведущей происхождение от восточного варианта дьяковской культуры, территория которого простиралась якобы до устья Вятки (Генинг В.Ф., 1967б). Однако А.П. Смирнов, Е.И. Горюнова и Г.А. Архипов (Архипов Г.А., 1973, с. 9) убедительно показали, что меря и мари — разные народности и формировались на разной основе.


Карта 12. Характерные украшения мери.

а — подвески-коньки; б — подвески треугольные; в — перстни с привесками; г — височные кольца со втулкой.

1 — Васильевское; 2 — Отмичи; 3 — Пекуново; 4 — Кашин; 5 — Плешково; 6 — Посады; 7 — Пустошь Плавь; 8 — Владимирские хутора; 9 — Белый городок; 10 — Воронова; 11 — Белоозеро; 12 — Крутик; 15 — Зубарево; 14 — Попадьинское селище; 15 — Кустеря; 16 — Сарское городище и могильник; 17 — Криушкино; 18 — Александрова гора; 19 — Городище; 20 — Осипова Пустынь; 21 — Васьково; 22 — Киучер; 23 — Большая Брембола; 24 — Кобанское; 25 — Аламово; 26 — Матвейцево; 27 — Ненашевское; 28 — Кубаево; 29 — Шелебово; 30 — Шокшево; 31 — Осановец; 32 — Мало-Давыдовское городище; 33 — Весь; 34 — Давыдково; 35 — Кестрин; 36 — Гнездилово; 37 — Васильки; 38 — Доброе; 39 — Сунгирь; 40 — Новлинское; 41 — Хрипелево; 42 — Иваново (Вознесенский Посад); 43 — Семухино; 44 — Крохинские пески.


На востоке с мерей соседила мурома, а южнее Клязьмы известны немногочисленные могильники мещеры. Северо-западным соседом мери была весь. Верхнее течение Волги в пределах Ярославской и Калининской областей являлось рубежом, где для XI–XII вв. отмечены чересполосно отдельные весские и мерянские элементы погребального обряда и инвентаря на фоне прочно освоившего эту территорию славянского этноса (Голубева Л.А., 1973, с. 55). Здесь встречены курганные погребения с северной и северо-западной ориентацией и грунтовые погребения с южной ориентировкой, захоронения под сводом (заливкой).

В 1980–1982 гг. К.И. Комаров исследовал у д. Плешково близ г. Кимры два курганных кладбища и поселение калининской группы мери. Мерянские женские украшения здесь представлены с большой полнотой; ориентировка неустойчива. Погребения хорошо датируются дирхемами второй половины X в. и денариями конца X — начала XI в. (Комаров К.И., 1981, с. 56).

В нижнем течении рек Шексны и Мологи найдены мерянские украшения в виде подвесок-коньков, треугольников, перстней с привесками. В летописях, как уже говорилось, названа меря, обитавшая вокруг озер Неро и Плещеево. Кроме этих двух групп мери, были и другие племенные группы мери, отличавшиеся своеобразными чертами погребального обряда и инвентаря, особенно в пограничье с соседними племенами. Территории племенных групп были разделены незаселенными пространствами лесов и болот. Меря, очевидно, состояла из нескольких групп родственных племен.

На территории мери исследованы поселения VI–XI вв. различных типов, отражавшие переход от первобытно-общинной формации к классовому обществу.

Древнейшим типом поселения являются городища, которые можно отнести к позднедьяковским. Они представляли собой укрепленные поселения родовых общин. Полностью раскопанное П.Н. Третьяковым в 1934–1935 гг. городище Березняки (Третьяков П.Н., 1941, с. 51–68) расположено на подтреугольном останце коренного берега Волги при впадении в нее р. Сонохты. Площадь останца, соединенного с берегом узким мысом, 320 кв. м. Поселок был укреплен валом, рвом и обнесен бревенчатой стеной (табл. XXV, 3, 4). Мощность культурного слоя городища всего 0,20-0,35 м. Поселок погиб от пожара. Время его существования автор раскопок определял концом III–IV в. — началом VI в. Е.И. Горюнова и Ю.А. Краснов относят памятник к V–VI вв. (Краснов Ю.А., 1980б, с. 65). И.Г. Розенфельдт полагает, что городище существовало до начала IX в. (Розенфельдт И.Г., 1980, с. 58). Последняя дата, основанная на вещах широкого распространения, явно завышена.

На городище обнаружены остатки 11 построек, из которых шесть представляли собой жилые дома. Это были срубные наземные постройки с углубленным земляным полом и очагом из камней, помещенным в центре или ближе к задней стене жилища. Площадь домов, почти квадратных в плане, 16–25 кв. м. Планиграфия находок указывает как будто на разделение жилища не левую, мужскую, и правую, женскую, половины. Вероятно, это были жилища одной семьи.

Постройки располагались параллельно берегу Волги в два ряда, разделенных свободным пространством — «улицей». Наиболее крупные постройки носили, по мнению П.Н. Третьякова, общественный характер. Таков «общинный дом» площадью 40 кв. м., почти не имевший бытового инвентаря, но с большим очагом и нарами вдоль стен. К нему примыкали «кладовая» и ямы, возможно служившие для хранения запасов. Вторая постройка (34,8 кв. м) с очагом интерпретируется как «дом для женских работ». В ней найдена половина всех глиняных пряслиц, обнаруженных при раскопках, две льячки и глиняная литейная формочка. Небольшая постройка без очага, где найдены зернотерки и песты, возможно, служила местом хранения и размола зерна. На поселении обнаружены также кузница и «домик мертвых» — помещение для захоронения кальцинированных костей и погребального инвентаря. Городище Березняки было, очевидно, местом обитания родовой общины, ведущей коллективное хозяйство.

Городища, аналогичные и одновременные Березнякам, почти не исследовались. В середине I тысячелетия н. э. происходил процесс смены городищ селищами. Укрепленные поселения последней четверти I тысячелетия н. э. имели уже другую систему обороны и иную социальную структуру.

Одним из наиболее крупных и значительных поселений мери, вероятно племенным центром одной из ее групп, являлось Сарское городище (табл. XXV, 1). Оно располагается в излучине р. Сары, впадающей в оз. Неро. Первоначальная площадь городища свыше 800 кв. м. Раскопки городища начаты П.С. Савельевым в 1854 г. Ко времени исследования его Д.Н. Эдингом (1924–1925 гг.) памятник оказался сильно поврежденным из-за кладоискательских раскопок (Эдинг Д.Н., 1928). Разрушение культурного слоя городища довершила разработка на нем гравия в 1930 г. В 70-80-х годах XX в. обследование и раскопки остатков поселения произвел А.Е. Леонтьев.

По мнению Е.И. Горюновой и П.Н. Третьякова (Третьяков П.Н., 1941а, с. 91–93), древнейшее мерянское поселение возникло в северо-восточной части природной гряды в VI–VII вв. (по П.Н. Третьякову, в VII в.). В юго-западной части располагался одновременный поселению грунтовый могильник, открытый Д.А. Крайновым в 1930 г. Поселок разрастался в южном направлении. Последовательно насыпавшиеся с напольной стороны валы (по плану, снятому П.С. Савельевым и А.С. Уваровым, их четыре) погребли под собой и площадь могильника. Северная оконечность гряды к тому времени была разрушена. Верхняя дата культурного слоя городища — начало XI в.

А.Е. Леонтьев полагает, что древнейшее поселение возникло не в северной, а в средней, наиболее высокой части гряды (Леонтьев А.Е., 1975, с. 12) и было укреплено двумя валами, насыпанными на материке. Время возникновения городища и могильника А.Е. Леонтьев относит к рубежу VII–VIII вв. В IX–X вв. были заселены как северо-восточная оконечность гряды, так и юго-восточная ее часть. Последняя была огорожена валом, насыпанным не ранее второй половины X в. Площадь городища к концу X в. составляла более 2 га. Могильник располагался за последним (южным) валом; его территория не была заселена. У подножия юго-восточного склона возвышенной части гряды, за пределами укреплений городища, раскопками А.Е. Леонтьева открыто селище — посад площадью около 0,55 га. Мощность культурного слоя посада 0,1–1 м, дата — вторая половина X — начало XI в.

На городище обнаружены остатки 10 построек; большинство принадлежит к наземным с углубленным полом и две — к полуземлянкам. Как полагает А.Е. Леонтьев, одну постройку можно считать жилой, три следует отнести к производственным и хозяйственным сооружениям; назначение остальных неясно: характерной чертой домостроительства на городище являются очаги, сложенные из валунов. На посаде исследованы остатки двух прямоугольных построек размерами 4,15×3,7 м с очагами из камней. На материке расчищены хозяйственные и столбовые ямы.

Выгодное географическое положение Сарского городища способствовало его быстрому экономическому развитию как ремесленного и торгового центра. В то же время поселение являлось, очевидно, и местом пребывания племенного вождя с дружиной. В начале XI в. Сарское городище прекращает свое существование, уступая место Ростову.

Известны также мерянские поселения на городищах дьяковской культуры. Таково Мало-Давыдовское городище на левом берегу р. Ирмеси в Гаврилово-Посадском р-не Ивановской обл., которое раскапывал в 1929 и 1939 гг. А.Ф. Дубынин. Площадка городища овальная, площадью 3952 кв. м; с северо-востока-востока оно обнесено рвом. Городище исследовалось узкими разведывательными траншеями, поэтому данных о топографии поселения получить не удалось. Обнаружены остатки жилища с углубленным полом и очагом, сложенным из камней. Мерянский культурный слой датируется А.Ф. Дубыниным VIII–X вв. Е.И. Горюнова относит его нижнюю границу к VI–VII вв.

В Ярославской обл. мерянский слой IX–X вв. на дьяковском городище Копок обнаружила И.А. Станкевич (Станкевич И.А., 1981, с. 82, 83). Во Владимирской обл. к мерянским укрепленным поселениям относятся Сунгирьское, а также, возможно, Теньковское и Якиманское городища. Они перестают существовать в первой половине XI в. (Леонтьев А.Е., Рябинин Е.А., 1980, с. 77, 78).

Большой интерес представляет городище у д. Попово Мантуровского р-на Костромской обл., известное в литературе как Ухтубужское, расположенное на мысу левого берега р. Унжи. Оно ограждено со стороны поля валом и рвом. Площадь городища около 1000 кв. м. Культурный слой (0,1–0,3 м) сильно разрушен пахотой и кладоискательскими ямами. Городище неоднократно подвергалось разведывательным раскопкам. Исследовалось в 1979 г. Г.А. Архиповым (Архипов Г.А., 1980, с. 44) и в 1980–1982 гг. А.Е. Леонтьевым и Е.А. Рябининым (Леонтьев А.Е., Рябинин Е.А., 1981, с. 62, 63).

Вблизи городища обнаружены грунтовый могильник третьей четверти I тысячелетия н. э. и селище. Укрепления городища не исследовались. Верхняя дата культурного слоя — X век. Выявлены остатки десяти разновременных построек. Они наземные, с углубленным полом, ориентированы по странам света. У некоторых жилых построек в одной из стен имелся прямоугольный выступ, в котором находилась печь-каменка прямоугольной формы.

Судя по находкам льячек и чашевидного тигля, на поселении было развито бронзолитейное производство. Керамика городища лепная, аналогичная посуде Дурасовского мерянского селища IX в. Женские украшения имеют сходство как с мерянскими, так и марийскими.

Основным же типом поселений мери являлись селища. Полностью исследованы два разновременных селища в разных частях мерянской земли. Древнейшее — Попадьинское расположено на склоне правого берега Волги близ устья р. Пекши, в 20 км выше Ярославля. Памятник раскапывался в 1933 и 1935 гг. П.Н. Третьяковым (Третьяков П.Н., 1941а, с. 70–74) и доследован в 1955–1958 гг. Е.И. Горюновой (Горюнова Е.И., 1961, с. 82–94). Время существования селища — VI–VII вв. Площадь, занятая постройками, свыше 1200 кв. м. Обнаружены остатки 12 наземных построек, вытянутых в два ряда вдоль берега Волги. Они реконструируются Е.И. Горюновой как срубные бревенчатые прямоугольные дома с углубленным земляным полом и двускатной кровлей, опущенной почти до земли. Жилища площадью до 25 кв. м с одним очагом, сложенным из камней, очевидно, односемейные. Длинный дом площадью около 120 кв. м с пятью разновременными очагами был, вероятно, местом обитания большой семьи. Кровля опиралась на парные столбы, врытые в пол. Вход в дом — через сени, расположенные по длинной стене, обращенной к Волге. Один из трех позднее функционировавших очагов был глинобитным, на подпечье из земляной подсыпки, охваченной деревянной рамой размерами 1×1 м. Под очага выложен камнями и обмазан глиной. Около домов выявлены круглые ямы для хранения запасов и остатки небольших прямоугольных хозяйственных построек. Поселок был уничтожен пожаром. Попадьинское селище, вероятно, принадлежало общине, в которой отдельные семьи имели уже значительную экономическую самостоятельность.

На частично исследованном П.Н. Третьяковым селище у с. Устье на левом берегу Волги (устье р. Ить) обнаружено аналогичное попадьинским жилище с очажной ямой, заполненной валунами.

Второе полностью раскопанное поселение мери — Дурасовское — расположено в Костромской обл. Исследовалось Е.И. Горюновой в 1955–1958 гг. (Горюнова Е.И., 1961, с. 109–116). Расположено на треугольном останце высокого левого берега р. Стежеры при впадении в нее ручья (табл. XXV, 5, 8). Площадь менее 2 га. Памятник вошел в литературу как городище, хотя укреплений не имел. Поселение датируется IX в. Культурный слой незначителен. Обнаружены остатки 10 разновременных жилых и хозяйственных построек. Древнейшая, южная часть поселка была застроена беспорядочно. Три дома в северной части площадки поставлены в один ряд и обращены входом (по короткой стороне) в сторону реки. Все жилища представляли собой наземные, по-видимому срубные, прямоугольные постройки с земляным полом и двускатными крышами, площадью 24–40 кв. м. У одной из них прослежены сени. В жилищах обычно два очага: основной, у задней стены, и меньший, у входа. Очаги сложены из валунов. Географические и хронологические различия между этими двумя поселениями не мешают увидеть наличие одних и тех же домостроительных традиций (Горюнова Е.И., 1961, с. 115). В отличие от Попадьинского Дурасовское селище являлось поселком соседской общины.

Исследователями отмечена обособленность существования мерянского и славянского населения на первом этапе продвижения славян на территорию мери (вторая половина IX — середина X в.). Одним из показателей является автономное существование мерянских селищ и расположенных рядом грунтовых могильников и отсутствие близ таких поселений курганных групп. Таковы селище Сунгирь на территории современного города Владимира, возникновение которого Е.И. Горюнова относит к VI–VII вв., и соседствующий с ним могильник, селище у с. Хотимль с одноименным грунтовым могильником. Эти поселения, к сожалению, не раскапывались.

А.Е. Леонтьевым прослежено расположение мерянских селищ «гнёздами», разделенными довольно значительными незаселенными территориями. Наибольшая концентрация таких селищ им обнаружена в окрестностях оз. Неро (карта 13). Раскопками на селище Кустерь в 1982 г. выявлены остатки наземного жилища, откуда происходят подвеска-птичка и гребень с конскими головками. Селища располагались по возвышенным берегам озера и отличались большими размерами (до 6–8 га) при незначительном культурном слое (0,3 м). Они одновременны Сарскому городищу, к которому тяготели как к племенному центру, и с упадком последнего прекращают свое существование.


Карта 13. Поселения и грунтовые могильники мери (по А.Е. Леонтьеву).

а — городища; б — грунтовые могильники; в — селища мерянские; г — селища славянские; д — этническая принадлежность селищ неясна.

1 — Сарское городище и могильник; 2 — Львы III; 3 — Шурскол III; 4 — Дубник; 5 — Пужбол; 6 — Новоселки; 7 — Черная; 8 — Новотроицкое; 9 — Угодичи; 10 — Шурскол II; 11 — Кустерь; 12 — Богослов; 13 — Деболовское 1; 14 — Деревня; 15 — Шулец; 16 — Деболовское 2; 17 — Варус (Поречье); 18 — Вексицы 1; 19 — Вексицы II; 20 — Шурскол I; 21 — Веськово; 22 — Петровская Слобода; 23 — Кухмарь; 24 — Криушкинское; 25 — Городище; 26 — Мало-Давыдовское; 27 — Красное; 28 — Суздаль; 29 — селища на р. Мжаре; 30 — Кибол; 31 — Гнездилово II; 32 — Кибол I; 33 — Кибол III; 34 — Якиманское; 35 — Васильки; 36 — Сунгирь; 37 — Хотимль; 38 — Новленское; 39 — Килино; 40 — Березняки; 41 — Попадьинское; 42 — Устье; 43 — Копок; 44 — Слободицы; 45 — Баскаково; 46 — Подольское; 47 — Дурасово; 48 — Унорож; 49 — Починок; 50 — Интернат; 51 — Попово (Ухтубужское); 52 — Телешово.


Чересполосно с мерянскими на берегах озера располагались славянские селища (карта 13). Предположительно они возникают в IX–X вв. и намного переживают мерянские. Около них возникают курганные группы. С упадком мерянских селищ на славянских проявляются довольно значительные элементы мерянской материальной культуры, что свидетельствует о смешении мерянского и славянского этносов. Планомерные раскопки селищ начались только в конце 70-х годов XX в. Одно из наиболее крупных селищ — Шурскол II, площадью 8 га — пример славянского поселения, в котором мерянское население появляется в XI в. В горизонте напластований этого времени обнаружены мерянская лепная посуда, костяные игольники, копоушки, пряслица, железные ножи с прямой спинкой и круглая ажурная бронзовая пряжка с шумящими привесками мордовско-муромского происхождения (Исланова И., 1982, с. 185–195; Леонтьев А.Е., 1984, с. 26–32).

Концентрация селищ обнаружена также на берегах Плещеева озера, на правобережье нижнего течения р. Нерли Клязьминской. Раскопками селища у с. Васильки на Нерли мерянские элементы культурного слоя выявлены на предматерике; они представлены главным образом керамикой (Яковлева Т.Ф., 1978, с. 107, 108).

Селищ на территории центральной группы мери разведано уже около 40, но поскольку большинство их выявлено только путем осмотра и сбора керамики, а этническая принадлежность их до раскопок остается неопределенной, на карте они не показаны.

Такие города, как Ярославль и Суздаль, возникли на селищах предшествующего времени (Воронин Н.Н., 1941, с. 36–40). Суздальский детинец построен на месте меряно-славянского поселения IX–X вв. (Седова М.В., Беленькая Д.А., 1981, с. 96). В черте Суздаля, на р. Мжаре, найдены остатки еще одного мерянского селища с разрушенными очагами из камней, лепной посудой и ножами мерянского типа. В XI–XII вв. на месте селища функционировал курганный могильник. От второго селища на р. Мжаре сохранился культурный слой, выявленный на славянском поселении Гнездилово II. Помимо мерянской посуды, найдены костяные копоушки и глиняные пряслица (Лапшин В.А., 1981а, с. 61). Фрагментарность материала не позволяет ответить на вопрос, какую роль сыграли мерянские селища в росте и формировании древнерусских городов.

Известны также селища и ремесленно-торговые поселки, связанные с Великим Волжским путем, в состав населения которых входила меря, но наиболее активную роль играли славяне. Это селища у деревень Петровское, Михайловское, Малое и Большое Тимерево с их огромными курганными некрополями.

Наиболее изучено селище у д. Большое Тимерево. Культурный слой его, равный всего 0,2–0,4 м, распахан и сохранился непотревоженным лишь в западинах жилищ и ямах. Древнейшая часть селища площадью до 1 га была укреплена с напольной стороны частоколом. По находкам двух кладов дирхемов, зарытых в землю в последней трети IX в., и другому вещевому инвентарю ранний период селища определяется IX — началом X в. На поселении жили славяне. Найдены вещи скандинавского облика; изделия финно-угорского происхождения, по мнению И.В. Дубова, отсутствуют (Дубов И.В., 1978, с. 120–125). В X в. селище увеличивается в размерах до 5 га; в инвентаре его хорошо прослеживаются местные финно-угорские черты. К этому времени относится выявленный на поселении в 1975 г. комплекс наземных прямоугольных построек с углубленным полом, очагом из камней и коридорообразным входом. Кровля постройки, покоящаяся на опорных столбах, реконструируется как двускатная, доходящая почти до земли (Томсинский С.В., 1982а, с. 118–121, рис. 1 А, Б; 1982б, с. 188–191). Предположительно эти постройки связываются с местным финно-угорским населением.

Последнее принимало активное участие в экономической жизни поселка. На поселении найдены основание горна и остатки литейной мастерской X в., обломки тиглей и льячек с точечным орнаментом, железная ложка-лопаточка. Последняя принадлежит к типу орудий, применявшихся в бронзолитейном производстве волжских финно-угров VII–X вв. Как ремесленно-торговый центр с полиэтничным населением, Тимеревское поселение можно относить к протогороду (Дубов И.В., 1982б, с. 103–110). К концу XI в. поселение прекращает существование, так и не сложившись в город, уступив место Ярославлю.

Непосредственно связано с Волжским торговым путем и поселение Сарское II, возникшее в X в. на левом берегу р. Сары, напротив Сарского городища. Площадь селища около 300 кв. м, мощность культурного слоя до 0,3 м. Селище раскопано полностью, что позволяет оценить специфический характер его как временного лагеря воинов. Здесь найдены предметы вооружения и снаряжения всадников, а также две весовые гирьки и три дирхема конца IX — начала X в. На селище обнаружен очаг в виде ямы, выложенной камнями (Леонтьев А.Е., 1980, с. 61, 62).

Древнейшим типом погребальных сооружений мери является «домик мертвых» Березниковского городища. Его остатки сохранились в виде сруба размерами 2,2×2,2 м, ориентированного по странам света, с углубленным на 0,3 м полом. Кальцинированные кости помещались россыпью и отдельными кучками вдоль северной и южной стенок сруба. Между ними находился погребальный инвентарь: втульчатые топоры-кельты, железные пряжки с бронзовыми обоймицами, бронзовая ажурная бляха (табл. XXVI, 5, 16–21, 25, 39), ножи, обломки посуды. П.Н. Третьяков полагал, что в домике сохранился прах не более пяти-шести человек. Ближайшей аналогией служит «домик мертвых» на городище позднедьяковского времени близ бывшего Саввино-Сторожевского монастыря под Звенигородом, датированном VI–VII вв. (Краснов Ю.А., Краснов И.А., 1967, с. 34–36, рис. на с. 35; 1978, с. 140–152).

Типичными для мери являются грунтовые могильники с захоронениями в ямах. Известно пять таковых: Сарский, Хотимльский, Подольский, Сунгирьский, Новленский (карта 10). Могильники, как правило, биритуальны. По подсчетам Е.И. Горюновой, захоронения с сожжениями составляют от 30 до 90 % от общего числа погребенных. Захоронения по обряду трупосожжения и ингумации в могильниках одновременны и не различаются по составу инвентаря.

Сожжения производились на стороне, в особых кремационных ямах. Они обнаружены на Хотимльском, Сарском и Сунгирьском могильниках. На последнем расчищены две кремационные ямы, как бы ограничивающие площадь древнего мерянского кладбища с северо-запада и юго-востока. Ямы круглые, диаметром 2 и 1,2 м, глубиной 0,75 и 0,24 м. Они заполнены золой, углем, кальцинированными костями человека и животных. В одной из ям найден нож с прямой спинкой и расплавленные бронзовые украшения.

В трех могилах Хотимльского могильника (раскопки А.Ф. Дубынина) были захоронены только черепа, поставленные на основание. Расчленение костяка или частичное сожжение — особенности погребального ритуала муромы.

Кальцинированные кости вместе с остатками костра и вещами ссыпались на дно могилы. Небольшие ямки с кальцинированными костями и пережженными металлическими украшениями обнаружены на дне могил в Сарском могильнике. В Хотимльском могильнике вещи были сложены в кучки на дно могил. В одном погребении Сарского могильника вещи были завернуты в бересту. Погребальные урны отсутствовали. Прослежено, что могилы с трупосожжениями ориентированы так же, как с трупоположениями, и имели ту же глубину (Новленский могильник; ориентировка могил с трупосожжениями: юг-север и юго-запад — северо-восток). Встречены парные и коллективные захоронения в одной могиле.

Для трупоположений характерны меридиональная, чаще всего северная, ориентировка и индивидуальные захоронения. Парные редки. Обычное положение покойных — на спине, с вытянутыми вдоль туловища руками. Женщины погребались с украшениями, лежавшими так, как их носили при жизни. В погребениях мужчин встречены ножи, кресала, топоры, пешни; нередко оружие. Обычай втыкать оружие рядом с покойным в дно могилы или в засыпь могильной ямы, зафиксированный в Хотимльском могильнике, сближает его с муромскими.

В мужское погребение 7 могильника Сунгирь в качестве дара покойному были положены женские украшения: конек-подвеска и браслет. Конек находился в глиняном горшке, а браслет — рядом с последним.

Почти все могильники открыты случайно, при земляных работах, разрушавших памятник. Поэтому первоначальное количество погребений ни для одного могильника мери неизвестно. Данные об исследованных погребениях в грунтовых могильниках сведены в табл. 4.


Таблица 4. Грунтовые могильники мери.


А.Е. Леонтьеву удалось полностью или частично восстановить 17 погребальных комплексов Сарского могильника. Дата могильника: по Е.И. Горюновой, — VI–VIII вв., по П.Н. Третьякову, — VII–VIII вв. А.Е. Леонтьев датирует могильник VIII–X вв. Погребальный инвентарь грунтовых могильников отражает специфику мерянского этноса, еще не подвергшегося воздействию славян.

Чрезвычайно интересны три погребения мери по обряду трупосожжения, в которых найдены орудия для литья. Первое — женское погребение 9 Хотимльского могильника (раскопки А.Ф. Дубынина) с льячкой, бронзовыми булавкой, бубенчиком и браслетом. Второе — из Сарского могильника, опубликовано П.Н. Третьяковым (Третьяков П.Н., 1941а, с. 94, рис. 52, 4–7). В нем обнаружены льячка, литейные формочки из белого камня и металлические украшения пояса. Третье погребение также женское, с литейными формочками из Сарского могильника, выявлено А.Е. Леонтьевым. Все три погребения принадлежали, очевидно, женщинам-литейщицам. В последней четверти I тысячелетия н. э. погребения женщин-литейщиц были довольно широко известны у мари, муромы, мордвы (Голубева Л.А., 1984, с. 75–89).

В женском погребении 3 Хотимльского могильника (раскопки А.Ф. Дубынина) найдена костяная подвеска, изображающая коня. В засыпи могил неоднократно встречены конские зубы и кости. В мужских погребениях Хотимльского могильника встречены удила, а в могиле 7 Сунгирьского могильника — удила и стремя. По законам первобытной магии эти принадлежности конской упряжи заменяли в погребении реального коня, который должен был сопровождать покойного в загробный мир.

Раскопками А.Ф. Дубынина в погребении 15 Хотимльского могильника обнаружено захоронение коня. Последний помещен был в могилу с подогнутыми ногами, головой на восток.

Курганный обряд на землю мери принесли славяне в IX в. До конца X в. захоронения в курганах производились по обряду кремации. К концу X в. появились трупоположения, но до начала XI в. оба обряда сосуществовали. В XI–XII вв. обряд трупоположения господствовал.

В самых древних курганах конца IX — первой половины X в. мерянский элемент отсутствует (Леонтьев А.Е., Рябинин Е.А., 1980, с. 71). Археологам не удалось выявить курганные группы, которые являлись бы исключительно мерянскими кладбищами. Повсеместно мерянские погребения встречены в могильниках, где преобладают славянские захоронения.

Принадлежность курганных захоронений ассимилированной мере обосновывается отдельными элементами погребальной обрядности и инвентаря. Сумма признаков, отражавших финский этнос погребенных, в разных частях мерянской территории и в разное время не адекватна.

Наиболее ранние курганные кладбища известны в Ярославском Поволжье, где они связаны с поселениями, возникшими в IX в. Из 770 раскопанных здесь курганов 163 относятся к финским (Ярославское Поволжье, 1963. Приложение. Таблицы). Большая часть насыпей содержала трупосожжения. Финские черты погребального обряда выражены в меридиональной ориентации погребальных кострищ, в погребальном инвентаре, а также в северной ориентировке трупоположений. По мнению М.В. Фехнер и Н.Г. Недошивиной, финские черты погребального инвентаря характеризуют костяные копоушки, глиняные кольца и глиняные слепки звериных лап, привески из астрагалов бобра, округлодонные сосуды (Недошивина Н.Г., Фехнер М.В., 1982, с. 68). В ряде случаев при захоронениях с финскими вещами встречены сосуды, опрокинутые вверх дном. К финским отнесены исследователями ярославских курганов и три женских трупосожжения X в. с орудиями труда — льячками (курган 118 Петровского могильника; курган 1 (1902 г.) и курган 6 (1938 г.) Михайловского могильника).

Дата ярославских курганов, по мнению их исследователей, — от конца IX до середины XI в., причем основная масса погребений относится ко второй половине X — началу XI в.

Археологическим материалом может быть подтверждена как наиболее ранняя дата последняя треть IX в. (Куза А.В., Леонтьев А.Е., Пушкина Т.В., 1982, с. 284–285). По мнению Н.В. Дубова, ранние курганы разделяются на славянские и скандинавские. Финские погребения в ярославских курганах становятся «ведущей группой» с середины X в. Это курганы с трупосожжениями на кострищах, остатками сгоревших плах и вещами местного производства (Дубов Н.В., 1978, с. 116–127).

Древнейшие курганные насыпи в центре Суздальской земли появляются, вероятно, в середине X в. (Рябинин Е.А., 1979, с. 239–243; Лапшин В.А., 1981, с. 45–48). Анализируя материалы из владимирских курганов X–XII вв., А.Е. Леонтьев и Е.А. Рябинин пришли к выводу, что мерянские элементы в обряде и инвентаре представлены немногим более чем в 500 из 7000 с лишним исследованных насыпей (Леонтьев А.Е., Рябинин Е.А., 1980, с. 74, 75, рис. 3). К наиболее отчетливым мерянским элементам исследователи относят северную и северо-западную ориентировку погребений. Мерянский комплекс женских украшений (выделенный еще А.А. Спицыным) составляют для данной территории височные кольца со втулкой, подвески-коньки и треугольные перстни с привесками (карты 12, 14).


Карта 14. Мерянские элементы в курганных могильниках Ростово-Суздальской земли (по А.Е. Леонтьеву и Е.А. Рябинину).

а — курганные группы (слева — менее 100 курганов, справа — свыше 100); б — погребения с этноопределяющими элементами мерянской материальной культуры (слева — до 10 погребений; справа — свыше 10); в — погребения с меридиональной ориентировкой (слева — до 10 погребений; справа — свыше 10); г — юго-западная граница региона костромских курганов.

1 — Кустерь; 2 — Вепрева Пустынь; 3 — Старово; 4 — Буково; 5 — Криушкино; 6 — Городище; 7 — Большая Брембола; 8 — Весково; 9 — Осипова Пустынь; 10 — Кобанское; 11 — Киучер; 12 — Теньки; 13 — Кубаево; 14 — Шелебово; 15 — Осановец; 16 — Давыдково; 17 — Шокшово; 18 — Кестра; 19 — Весь; 20 — Новоселка; 21 — Гнездилово; 22 — Семенково; 23 — Васильки; 24 — Вознесенский Посад (Иваново); 25 — Семухино.


Для центральной группы мери характерно также наличие в женских погребениях орудий труда и оружия. Набор украшений в этих погребениях различен. Полный мерянский набор — подвески-коньки, треугольные подвески и перстень с подвесками — встретился только в одном погребении.

В кургане 76 у д. Шокшево женщина с набором мерянских украшений (конек, две треугольные подвески) и наконечником стрелы была погребена с конем. В погребении 224 из Осиповой пустыни треугольная подвеска, перстень с привесками, топор, наконечник стрелы найдены вместе с монетой Генриха IV Баварского (1084–1106 гг.). Мерянские традиции во владимирских курганах сохранялись, судя по этому погребению, еще в начале XII в.

Различие в погребальном инвентаре курганов Ярославского Поволжья и центра Владимиро-Суздальской земли дало основание авторам книги «Ярославское Поволжье» отрицать мерянскую принадлежность первых и относить их к веси. Исторические и лингвистические данные (Кирпичников А.Н., Шаскольский И.П., 1965, с. 317, 318) этого не подтверждают. Некоторые различия в курганах этих регионов обусловлены временны́ми мотивами: владимирские курганы в целом моложе ярославских. Погребальные обряды этих двух регионов сближает ориентировка погребенных на север и северо-запад и особенности, связанные с культом коня, не характерные для веси.

В Ярославском Поволжье известно 65 курганов с захоронениями коней, в центре Владимиро-Суздальской земли — 29.

Большинство погребений людей с конями в Ярославском Поволжье представлено курганами, содержавшими трупосожжения человека и коня (61), 37 из них могут быть отнесены к финским по меридиональной ориентировке кострищ, наличию вотивных предметов — глиняных лап и колец, а также опрокинутым горшкам (карта 15).


Карта 15. Захоронения коней в курганах Ярославского Поволжья и Владимиро-Суздальской земли.

I — погребения коней вместе с человеком; II — отдельные погребения коней.

а — одиночное погребение; б — 2–5 погребений; в — до 50 погребений; г — свыше 50.

1 — Михайловское; 2 — Большое Тимерево; 3 — Петровское; 4 — Городище; 5 — Большая Брембола; 6 — Весково; 7 — Шелебово; 8 — Шокшево; 9 — Весь; 10 — Сельцо; 11 — Васильки.


В девяти таких курганах кони захоронены с мужчинами; в двух случаях это были воины-торговцы (с оружием и частями складных весов); еще в восьми конь сопровождал парные (мужчина и женщина) или семейные (женщина с детьми) захоронения. В 13 погребениях кони захоронены с женщинами, в семи — кости человека не определены по полу. Среди владимирских курганов обнаружен только один курган с трупосожжением воина, женщины и коня (Шокшево, курган 194). Погребения с конями отличаются разнообразием способов захоронений как человека, так и коня. Так, в двух курганах Тимеревского могильника при трупосожжениях человека найдены разрубленные части туши коня, а во владимирских курганах трупосожжение мужчины сопровождал убитый конь.

При захоронениях по обряду ингумации конь также иногда погребался расчлененным. В двух курганах Михайловского могильника были захоронены челюсти, передние ноги и череп коня. Во владимирских курганах расчлененные остовы коней в трех случаях найдены при парных захоронениях (мужчин и женщин). Возле женских костяков были глиняные лапы и кольца, бронзовый конек-подвеска. В кургане 36 Вески части туши коня захоронены с воином-купцом. При нем находились наконечник копья, кинжал, чашечки от весов. В десяти владимирских курганах с трупоположениями найдены целые конские остовы. В шести курганах кони были захоронены с мужчинами, в одном — с женщиной, в трех — пол людей не установлен. Кони погребались в насыпи кургана; их положение и ориентировка остались неизвестными. В восьми курганах кони были взнузданы. Оружие было найдено только в двух мужских погребениях (меч, наконечники копья и стрел). В женском погребении (Шокшево, курган 76) при остове коня были удила, части уздечки, стремена и наконечник стрелы. Женщина похоронена в мерянском уборе: на плечах — треугольные подвески, на груди — подвеска-конек. Тут же лежали дирхемы X в.

Захоронения коней (без человека) совершали как по обряду сожжения (Владимирская обл., два кургана), так и ингумации (Владимирская обл., 12 курганов). Кони погребались в насыпи кургана. В шести курганах были захоронены верховые кони; при некоторых, кроме уздечек и удил, найдены стремена, топор, наконечник стрелы.

В ярославских курганах конские захоронения датируются X — началом XI в. Среди владимирских курганов обнаружено только одно трупосожжение коня, которое может быть отнесено к X в. Все другие типы погребений датируются второй половиной X — первой половиной XI в. Ритуальные погребения копей не характерны для славян (Голубева Л.А., 1981, с. 87–97). В большинстве своем рассматриваемые погребения с конем принадлежали, скорее всего, смешанному славяно-мерянскому населению. Женские погребения с конем, несомненно, мерянские. Отдельные захоронения коней (расчлененные и целые остовы) известны у восточных финнов с VI в. Особенно были распространены такие погребения в IX–XI вв. у соседней муромы.

Так же, как и в грунтовых могильниках мери, в курганах центра Владимиро-Суздальской земли и Ярославского Поволжья в погребениях без коней встречались предметы конского снаряжения. В Ярославском Поволжье удила и стремена сопутствовали пяти погребениям вооруженных мужчин. Во владимирских курганах предметы конской сбруи найдены в 18 насыпях. В двух из них были погребены женщины, в остальных — мужчины.

Ярославские и владимирские курганы объединяют также находки глиняных лап и колец (табл. XXVII, 2, 6). Сведения о них объединены в табл. 5. В курганах Ярославского Поволжья глиняные амулеты встречены исключительно в трупосожжениях. Обычно они лежат на кострищах, часто вместе с кальцинированными костями человека и жертвенных животных. Во владимирских курганах они также характерны для трупосожжений, но в трех случаях найдены и в трупоположениях, у головы умершего. Лапы и кольца, вылепленные из грубой глины, часто необожженной, вероятно, изготавливались специально для погребального обряда. Их культовое значение несомненно.


Таблица 5. Курганные погребения с глиняными лапами и кольцами (по данным на 1977 г.).


Как лапы, так и кольца обычно встречались в погребениях по одному экземпляру, но в восьми ярославских курганах и одном владимирском найдено по две лапы, лежавших вместе с кольцами.

Амулеты в виде глиняных лап характерны для мужских погребений. В глиняных лапах длительное время усматривали подражание лапам медведя и связывали их с медвежьим культом (Воронин Н.Н., 1941, с. 149–190). Это мнение разделял и П.Н. Третьяков (Третьяков П.Н., 1976, с. 127, 128). Он полагал, что глиняные лапы в Волго-Окское междуречье проникли от веси, что бездоказательно. М.В. Фехнер показала их сходство с лапами бобра (Фехнер М.В., 1962, с. 305–309). На территории СССР, помимо ярославских и владимирских курганов, одна находка известна в шестовицких курганах. За пределами нашей страны один экземпляр обнаружен в Швеции (Сандерманланд) и около 70 найдены в курганах на Аландских островах (Kivikoski E., 1980, s. 34, 50, 51). Э. Кивикоски согласна с интерпретацией М.В. Фехнер этих лап как бобровых и полагает, что между их находками на территории СССР и на Аландах должна существовать связь. Вопрос о первоначальном происхождении лап, как она полагает, решается в пользу второй территории.

И.В. Дубов возражает против предположения о прямом проникновении лап из Фенно-Скандинавии и считает, что в этом случае имело место явление конвергенции (Дубов И.В., 1978, с. 134–135; 1984, с. 95–99). Исследователь утверждает, что глиняные лапы все же следует связывать с культом медведя. К.Ф. Мейнандер указывает, что на Аландских островах никогда не было ни медведей, ни бобров. Учитывая ритуальное значение глиняных лап, он признает первенство ярославских находок (Мейнандер К.Ф., 1979, с. 37). По уточненным данным, погребения с глиняными лапами датируются М.В. Фехнер концом IX–XI в. 40 % глиняных лап из ярославских могильников происходит из погребений с оружием. В девяти мужских погребениях с лапами найдены гирьки, в одном — коромысло от весов. Гирьки найдены также в пяти мужских погребениях с лапами из владимирских курганов; в одном из них были весы. В трех таких погребениях обнаружены наконечники стрел. Несомненно, что все эти погребения являются захоронениями дружинников. Встречаемость глиняных лап с глиняными кольцами, не известными на Аландских островах, свидетельствует о погребальном ритуале, объединившем на местной почве черты разных древних культов. О культе бобра у веси уже говорилось. В мерянских памятниках нередки находки астрагалов бобра с просверлинами. На Сарском городище найден позвонок бобра, носившийся как оберег. Глиняные кольца можно рассматривать как солярные символы. Замечено, что глиняные лапы в ярославских курганах встречаются с перевернутыми горшками, покрывающими кальцинированные кости и погребальный инвентарь (Дубов И.В., 1977, с. 46–52; 1982а, с. 17). Пять таких погребений отмечены в Тимиревском могильнике и одно — в Петровском. Три погребения с мерянскими украшениями и перевернутыми горшками известны из Владимирских курганов с трупосожжениями. Перевернутые урны с кальцинированными костями обнаружены в позднедьяковском «домике мертвых» под Звенигородом. Обычай переворачивать погребальные урны свойствен также и балтскому обряду, но в данном случае речь может идти, вероятно, о финно-угорской черте.

К древним культам, нашедшим отражение в погребальных обрядах Ярославского Поволжья и Владимирской земли, относится еще культ змеи. Так, в кургане 134 у д. Васильки под слоем кальцинированных костей было найдено пять изображений змеек, вырезанных из железных пластин (табл. XXVII, 3). В погребении по обряду трупоположения в кургане 22 у д. Романово на левой плечевой кости женщины лежал обломок бронзовой змейки. Погребение датируется концом X в. Две змейки, вырезанные из пластинок железа, найдены при раскопках Сарского городища (табл. XXVII, 7, 8).

Курганы XI–XII вв. западной части Ивановской обл. обнаруживают значительное присутствие мерянских украшений. Так, в Семухинских курганах на р. Тезе (исследовано свыше 40 насыпей) наиболее устойчивым мерянским признаком обряда является северная и северо-западная ориентировка. В инвентаре женских погребений имеются коньки мерянского типа, треугольная подвеска и перстни с привесками. Появились и новые типы зооморфных украшений широкого распространения, датирующиеся XII в. (Ерофеева Е.Н., 1976, с. 216–225).

Самые поздние курганы (конец XI–XIII в.) с мерянскими элементами известны в Костромском и Ивановском Поволжье. К их материалам (главным образом вещевому инвентарю) обращались П.Н. Третьяков, Е.И. Горюнова, Е.А. Рябинин и другие исследователи. В.П. Глазов выделил около 350 погребений, которые по ориентировке и некоторым другим деталям погребального ритуала можно отнести к финским (Глазов В.П., 1977, с. 37–44).

Близ Кинешмы известны курганы только с восточной ориентировкой (из них восемь под сводами), с погребениями в могильных ямах, обложенных срубами, и захоронениями расчлененных костяков. В погребениях встречены зооморфные и треугольные подвески разных типов, а в трех курганных группах в женских погребениях зафиксированы нашитые на кожаную обувь перстни. По-видимому, меря как аборигенное население этого края оставила заметный след в кинешемских курганах.

Ранний комплекс женских украшений мери (VI–IX вв.) известен по грунтовым могильникам и поселениям. Он имеет много общего с украшениями населения, оставившего поздние рязанские могильники, и с украшениями муромы; некоторые типы украшений мери восходят к дьяковской культуре.

Характерной частью головного убора мери были проволочные височные кольца с запором в виде втулки (табл. XXVIII, 4), которые можно считать этническим украшением центральной группы мери. Большое распространение имели также височные кольца с заостренными или обрубленными концами, иногда соединенные обмоткой. Височные кольца с запором в виде щитка и крючка, известные по находкам на Березняковском городище, в более позднее время для мери не характерны (табл. XXVI, 28).

Древнейшим типом шейных гривен мери является найденная на Березняковском городище гривна (обломок) из круглого бронзового дрота с петлей и крючком, обмотанная тонкой проволокой, закрепленной бронзовыми же бусами (табл. XXVI, 26). В Хотимльском могильнике обнаружена пластинчатая гривна с петлей и крючком (табл. XXVIII, 23). Гривна глазовского типа с четырехгранной головкой и крючком из Новленского могильника датируется уже концом IX–X в.

К украшениям, входившим в состав ожерелий, относятся различные типы подвесок и пронизок. Среди них распространены трехспиральные шумящие подвески с ушком в виде спиральной трубочки и двумя петлями внизу для шумящих привесок. Прототипами их были позднедьяковские височные украшения. Наиболее ранняя такая подвеска найдена на Березняковском городище. В X в. подвески видоизменяются. Весьма древней является и пронизка в виде литой трубочки, имитирующей спираль, с тремя петлями внизу для шумящих привесок, найденная на Березняковском городище (табл. XXVI, 32). Широко представлены также пронизки, украшенные с лицевой стороны двумя-тремя спиралями, расположенными в ряд (табл. XXVIII, 8).

К раннему комплексу украшений относятся и пирамидальные колокольчики с выступами-шипами внизу. Впервые они найдены на Попадьинском селище. В Сарском могильнике крупные колокольчики встречены в погребениях с трупосожжениями и трупоположениями. В ушко двух колокольчиков продеты петли из крученой проволоки, согнутой в виде восьмерки (табл. XXVIII, 5). В погребениях VII–VIII вв. Безводнинского могильника муромы такие колокольчики с петлями являлись накосниками. Вероятно, для этой же цели служили крупные бутылковидные привески без ушек. В одном из трупосожжений Сарского могильника найдено 10 таких привесок, завернутых в кусок бересты (табл. XXVIII, 14).

Финской традицией является обычай украшения рук спиральными браслетами (табл. XXVIII, 13) и перстнями. Происходящие из ранних комплексов Сарского могильника нагрудные бляхи с «дверцей» и пряжки с «крылатой иглой» отражают связи с соседней муромой (табл. XXVIII, 1, 12).

В X–XI вв. меря носила подвески-коньки с шумящими привесками, выполненные в технике филиграни. Коньки изготовлялись из крученой и гладкой проволоки в сочетании с зернью и деталями из листовой бронзы или отливались по восковой модели. Они имели сложные украшения туловища, одну или две головы, петли вместо ног (табл. XXIX, 8, 12). Мерянский тип коньков представлен не менее чем девятью вариантами (Голубева Л.А., 1976, с. 60–77).

В костромских курганах таких коньков нет. На территориях соседей мери находки коньков этого типа очень редки. В погребении коньки встречались в одном экземпляре. Мерянские женщины носили их на плече (преимущественно правом) или натруди пришитыми к одежде. Подвески служили амулетами, связанными с культом коня. В начале XII в. их производство прекращается, появляются зооморфные украшения новых типов, известные по курганам Ивановской и Костромской областей (Рябинин Е.А., 1975; 1981а). Это описанные в главе о веси стилизованные литые коньковые подвески, полые подвески-уточки и подвески в виде фантастических птичек-баранчиков (табл. XXIX, 5), плоские подвески-птички с привесками в виде утиных лапок и полые подвески с шумящими привесками, соединяющие в себе признаки коня и утки. Значительная часть этих украшений производилась в Костромском Поволжье в XII–XIII вв., возможно городскими ремесленниками, и имела обширный ареал. Такие украшения встречаются и в погребениях без каких-либо финно-угорских примесей в обряде и инвентаре. Однако чаще всего они коррелируются с северной или северо-западной ориентировкой (курганы Ивановской обл.) или иными финскими элементами погребального обряда (погребения под заливкой в Костромской обл. и др.).

За многовековой период своего бытования треугольные подвески мери претерпели существенные изменения. Древнейшей является подвеска из Сарского городища (могильника?). Ее щиток согнут из двух крученых проволочек; внутри такие же проволочки, расположенные крест-накрест. Размеры щитка 2×4,8 см. Внизу три петли, к которым привешивали миниатюрные пирамидальные колокольчики с шипами по углам (табл. XXIX, 25). Дата подвески — VII–VIII вв.

IX–X вв. датируются три подвески из Сарского городища и могильника Сунгирь. Их щитки крупнее (3×2 см), согнуты из тройных крученых и гладких проволочек. Такие же проволочки заполняют внутреннее пространство подвески; петель четыре в пять, на них навешены треугольные и бутылковидные привески (табл. XXIX, 19–21).

К X–XI вв. относятся подвески «мерянского типа», выделенные еще А.С. Уваровым. Их щитки имеют размеры 4×4 и 5×4,5 см, иногда украшены волютами и причудливым переплетением; петель пять или шесть; привески — треугольные, иногда бутылковидные, навешивающиеся непосредственно на петли (табл. XXIX, 15). Подвески найдены на территории Владимирской, Ивановской, Калининской областей. Мерянские женщины пришивали их к одежде, на плечи, предпочтительно справа.

Подвески имели не только декоративное назначение, но являлись и оберегами. Треугольник — один из древних культовых символов, обозначавший жизнь, землю, плодородие.

Во второй половине XI в. появляется новый тип треугольной подвески, зарегистрированный впервые в курганах у д. Семухино Ивановской обл. Щиток подвески согнут из гладких двух-трех проволочек, имеет округлое основание, размеры 2×2,5 и 3×2,5 см. Позднейшие экземпляры подвесок отливались, при этом обязательно имитировалась скань. Внутреннее пространство щитка обычно разделена вертикально опущенными из вершины на основание сдвоенными проволочками. Реже встречаются узоры в виде наклонных линий, креста, решетки. Петель три. Привески треугольные, в виде утиных лапок и однопрорезных бубенчиков, крепились к щитку проволочными звеньями в виде двух взаимно перпендикулярных петель (табл. XXIX, 6, 10). Наибольшее распространение привески этого типа получили в костромских курганах XII в. Треугольные подвески в это время утратили свое ведущее место в женском уборе. Их теперь находят в погребениях у тазовых костей, часто в кожаных мешочках, вместе с другими подвесками-амулетами.

Менее распространенными в X — начале XI в. были шумящие подвески из нескольких рядов спиралей, расположенных треугольником (табл. XXIX, 18). Они обычно отливались по восковой модели. В X–XII вв. в суздальских, семухинских и костромских курганах встречались треугольные шумящие подвески из спаянных проволочных колец (табл. XXIX, 1).

К шумящим украшениям мери относятся также ложновитые бронзовые кольца средней и большой величины с напущенными колечками или бубенчиками (табл. XXIX, 14). По погребениям в курганной группе Семухино XI–XII вв. известно, что их надевали на поясной ремень.

Перстни с петлями (от двух до четырех) и шумящими привесками представлены у мери несколькими типами. Есть ажурные решетчатые — одно-, двух- и четырехзигзаговые (табл. XXIX, 13), пластинчатые, широкосрединные, валиковые (табл. XXIX, 9). Привески, чаще всего треугольные, навешивающиеся непосредственно на петли, встречаются также в виде бубенчиков и утиных лапок. Иногда привески соединяются с перстнем посредством звеньев.

Такие «перстни» редко употреблялись по прямому назначению, а служили плечевыми, нагрудными я поясными украшениями-подвесками.

Женский костюм мери восстановить трудно, так как погребений с трупоположениями в грунтовых могильниках известно очень немного, а в курганах мерянские элементы уже сочетаются со славянскими. Можно полагать, что головной убор состоял из ремешка, застегивающегося пряжкой, к которому крепились височные кольца. На шее женщины носили ожерелья из бус, монет, куда иногда входили и привески, гривны. Предположительно верхняя одежда состояла из длинной рубахи, подпоясанной тканым или кожаным пояском с пряжкой. В X–XI вв. широко распространены были бронзовые наплечные украшения с шумящими привесками. К поясу подвешивались подвески-обереги, шумящие подвески, гребень, нож (обычно слева). Браслеты и перстни (преимущественно славянских типов) носила не каждая женщина. Очевидно, ноги обертывали онучами, так как в погребениях перстни и даже браслеты иногда находили на уровне колен. Те и другие, по-видимому, пришивались к онучам и к кожаной обуви типа поршней.

Характерными вещами из мужских погребений в раннее время являются В-образные пряжки, ножи с «горбатой» или прямой спинкой, топоры-кельты (табл. XXVIII, 18). Оружие — наконечники копий и стрел — найдено в 3/4 погребений; мечи очень редки. В более поздних погребениях появляются проушные топоры со щековицами, пластинчатые кресала, встречаются иглы с кольцами (Хотимльский могильник). Для мужских курганных погребений X–XI вв. характерны топоры, а находки других орудий труда единичны. Наконечники стрел, копий нередки. В процессе ассимиляции славянские типы оружия и орудий в мужских погребениях мери становятся преобладающими. Мужская одежда мери по археологическим данным не восстанавливается. Известно, что у пояса мужчины носили нож, огниво, трубочку для трута, кремень, иногда железную иглу с кольцом и кожаный кошелек.

В VI–VIII вв. основными занятиями населения являлись скотоводство (свиньи, лошади, крупный рогатый скот), охота, рыболовство. Земледелие, вероятно, было подсечным, без применения пахотных орудий. На Березняковском городище и Попадьинском селище найдены примитивные серпы с небольшим изгибом лезвия и кольцом вместо рукояти (табл. XXVI, 1), топоры-кельты, втульчатые долотовидные с узким лезвием (табл. XXVI, 39), и ножи с горбатой или прямой спинкой (табл. XXVI, 7, 8). Выделка изделий из железа на Березняковском городище производилась в общинной кузнице, представлявшей собой постройку с плетневыми стенами, опиравшимися на столбы. Развал очага, сложенного из камней (горна?), занимал 2,5×2,2 м. Рядом была предгорновая яма размерами 1,4×1,2×0,3 м. Кузнецы-профессионалы, изготовлявшие необходимый производственный инвентарь и оружие, обслуживали нужды всей общины.

Меднолитейным производством, вероятно, занимались женщины-литейщицы. На Березняковском городище для этих целей служил «женский дом» с большим очагом, около которого лежали две льячки (табл. XXVI, 17, 18) и обломок литейной формочки. На Попадьинском селище найдены десятки льячек. При раскопках мерянской деревни на Дурасовском городище в слое IX в. 1/6 часть всех индивидуальных находок составляли как льячки обычные, так и массивные льячки-тигли с округлым дном и литейные формочки (табл. XXX, 12, 13). Льячки обозначались метками, возможно являющимися тамгами или оберегами. Погребениями литейщиц (Хотимльский и Сарский могильники) отмечен особый период «женского ремесленного литья» у финно-угров, когда литьем бронзовых украшений занимались почти исключительно женщины. Труд женщин-литейщиц при отсутствии специальных приспособлений (литейных горнов) не выходил за рамки домашнего производства. Такими же являлись косторезные, гончарные и другие производства, а также прядение и ткачество.

Качественно новым типом поселения назвал П.Н. Третьяков Сарское городище, являвшееся племенным центром и средоточием специализированного ремесла, прежде всего кузнечного, бронзолитейного, ювелирного.

По находкам с Сарского городища А.Е. Леонтьев (Леонтьев А.Е., 1976) изучил технологию изготовления цельножелезных ножей с прямой спинкой. Мерянские ремесленники продолжали традиции металлообработки дьяковской культуры. Сарским типом в литературе назван мерянский тип топора-кельта, более удлиненного, чем березняковский (табл. XXXI, 2).

На Сарском городище найдены четыре пластинчатых кресала, очевидно здесь же изготовленных (табл. XXXI, 22). Форма этих кресал производна от дьяковских; древнейший экземпляр происходит с Березняковского городища (табл. XXVI, 38). Такие кресала найдены на селищах и в грунтовых могильниках мери. По форме они несколько отличны от весских пластинчатых кресал.

На Сарском городище найдены две железные ложки-лопаточки, применявшиеся в бронзолитейном деле у веси и муромы, но не известные славянам. Древнейший экземпляр такого орудия найден около кузницы городища Березняки (табл. XXVI, 40). Такие же обнаружены в погребальном комплексе у с. Подольское и на поселениях у с. Шурскол, Вексицы I и Большое Тимерево. Возможно, что этим орудием срубались заусеницы с отливок. Литейщики и ювелиры Сарского городища, вероятно, удовлетворяли потребности населения ближайшей мерянской округи.

В X в. бронзолитейное дело на Сарском городище находилось уже в руках ремесленников-мужчин. Об этом свидетельствует унифицированная форма тиглей с трехгранным верхним краем и конусовидным дном (табл. XXXI, 16). Такие же тигли применялись ремесленниками веси из поселка X в. Крутик на Шексне. Эта же форма тиглей господствовала в горизонте X в. Старой Ладоги. Вероятно, именно из Старой Ладоги пошло быстрое распространение данной формы тиглей в ремесленно-торговых поселках, связанных с Великим Волжским путем.

Не случайно в это же время у мери (так же, как и у муромы) появляются погребения литейщиков-мужчин. Пример — погребение первой половины XI в. в урочище Бугриха (курган 5) близ д. Киучер Ярославской обл. (раскопки Е.И. Горюновой 1960 г.). Льячка лежала возле таза покойного. В погребении были также топорик, колчан со стрелами, нож, кожаный пояс. Льячка не орнаментирована, что в данном регионе характерно для времени перехода литейного дела в руки мужчин.

Целые серии найденных на Сарском городище копоушек, гребней (в том числе с конскими головками), трубчатых игольников свидетельствуют и о выделении косторезного ремесла (табл. XXXI, 3–5).

Для X — начала XI в. как на материалах поселений, так и по курганным инвентарям можно проследить внедрение новых элементов культуры. Это железо-стальные трехслойные ножи с уступом при переходе от спинки к черенку, проушные топоры, ланцетовидные наконечники копий и стрел, калачевидные кресала, сошники, шиферные пряслица, односторонние наборные роговые гребни и пр.

В X в. получают распространение славянские и скандинавские украшения. Наиболее стойко мерянские традиции сохранялись в гончарном деле, которое вплоть до рубежа X–XI вв. продолжало оставаться домашним производством. Круговая керамика не обнаруживает преемственности форм с лепной, так как она привнесена в мерянскую этническую среду славянами. Лепная керамика мери в основном плоскодонная, представлена различными типами горшковидной и мисковидной посуды, имеет приземистую форму, и, как правило, лишена орнамента (табл. XXXII). Наиболее отчетливо связь между мерянской и дьяковской керамикой прослеживается в посуде с коричнево-серым и черным лощением, сохраняющейся вплоть до XI в.

На торговом пути с Верхней Волги на Оку, пролегавшем по рекам Которосль, Сара, Нерль Клязьменская, зарегистрировано пять крупных кладов куфических монет, зарытых в первой и последней трети IX в., и два клада, относящиеся к концу X в.; обнаружены многочисленные погребения с монетами, весами и гирьками.

Археологические материалы убеждают, что не только славяне и скандинавы, но и меря принимали участие в волжской торговле. Так, 12 погребений с весами и гирьками из Ярославского Поволжья по особенностям погребального обряда и инвентаря можно отнести к финским.

10 погребений владимирских курганов с весами и гирьками также могут быть отнесены к финским.

В грунтовом могильнике Сунгирь найдены мужские погребения с кожаными кошельками. В погребении 5 были две гирьки, дирхем, топор и нож.

Общественный строй мери ко времени ее встречи со славянами являлся переходным от родо-племенного к классовому обществу. Социальное развитие отдельных групп мери было неоднородным. На берегах оз. Неро в VIII–X вв. сложилась наиболее развитая социальная структура, выразившаяся в концентрации крупных селищ вокруг племенного центра — Сарского городища. Международные связи ростовской мери прослеживаются с IX в. На Костромском левобережье Волги еще в X в. сохранялись маленькие поселки типа Дурасовского, с более примитивным экономико-социальным обликом. Судя по довольно многочисленным женским погребениям с оружием и конями, меря еще в X в. сохраняла черты, свойственные доклассовому обществу. Ассимиляция мери славянами усилила в местном обществе процесс классообразования. Включение мерянской земли в состав древнерусского государства привело к становлению феодальных отношений. Утрата мерей своей этнической самостоятельности в центральной части ее территории завершилась в XII в. В Костромском Поволжье отдельные островки мерянского населения сохранялись еще в XII–XIII вв.


Мурома.
(Л.А. Голубева)
Сведения письменных источников о муроме скудны. Под 862 г. Начальная летопись сообщает, что мурома составляла дославянское население одноименного города, являлась его «первыми насельниками». Этническая территория племени на востоке охватывала нижнее течение Оки: «А по Оце реце, где втечеть в Волгу, мурома языкъ свой…» (ПВЛ, I, 1950, с. 13). Начальная летопись упоминает также мурому в числе других неславянских народов, плативших дань Руси.

Ценные этнографические сведения о погребальном обряде муромы, включающем в себя захоронения коней, сообщает «Житие Константина Муромского», составленное в XVI в. (Житие Константина Муромского, 1860, с. 229–235).

Мурома была полностью ассимилирована славянами. Многочисленные топо- и гидронимические данные позволяют отнести мурому к поволжско-финскому племени, по языку близкому к мордве, но отличавшемуся значительным своеобразием (Попов А.И., 1973, с. 101, 102).

В 1840 г. при земляных работах на южной окраине г. Мурома был открыт первый грунтовый могильник муромы X–XI вв. — Пятницкий (Титов А., 1840). Научные раскопки его произведены д 1924 и 1937 гг. В 1850-х годах в 14 км от Мурома, на речке Максимовне, близ одноименной деревни, обнаружен второй могильник — Максимовский. В разные годы на нем вели раскопки А.С. Уваров, В.Б. Антонович, Ф.Д. Нефедов, А.А. Спицын, Ф.Я. Селезнев (Уваров А.С., 1907, с. 17–20; Спицын А.А., 1901, с. 44–50, 105, 113, табл. XXIV–XXX; Селезнев Ф.Я., 1925). Могильник сразу получил признание как памятник летописной муромы. Северная ориентировка погребений, своеобразие женского убора, включавшего в себя венчики и головные жгуты, оригинальные височные кольца, богато украшенные пояса с пряжками и боковым ремнем, обилие шумящих привесок дали четкое представление о погребальном обряде и инвентаре муромы IX — первой половины XI в. Западная ориентировка некоторых погребений с набором славянских вещей позволила А.А. Спицыну высказать предположение об использовании славянами могильника в XI в. и смешении их с аборигенами.

Открытия грунтовых могильников муромы следовали одно за другим. В 60-х годах XIX в. почти в центре города выявлен Муромский могильник. В 1895 г. А.А. Спицын произвел небольшие раскопки Холуйского и Урвановского могильников. Эпоху в изучении древностей муромы составили раскопки В.А. Городцова в 1910 г. могильника у д. Подболотни в 12 км от г. Мурома (Городцов В.А., 1914). Были выявлены ранние погребения (VI–VIII вв.), что дало возможность сопоставить древности муромы с материалами рязанских и тамбовских могильников. Ритуальные захоронения коней, обнаруженные на площади могильника, оказались характерной особенностью погребального обряда муромы.

Поселения муромы в дореволюционное время не изучались. Следует отметить, что и советские археологи уделяли преимущественное внимание раскопкам погребений муромы. С 1923 г. было раскопано свыше 10 грунтовых могильников: Корниловский (Селезнев Ф.Я., 1925), Пермиловский (Селезнев Ф.Я., 1925), Муромский (Горюнова Е.И., 1953, с. 33–42), Кочкинский (Дубынин А.Ф., 1966, с. 67–79), Безводнинский (Краснов Ю.А., 1980а), Желтухинский (Черников В.Ф., 1974, с. 33–34; 1975, с. 180), Чулковский (Авдеев А.М., Богачев А.Ф., Жиганов М.Ф., Зеленеев Ю.А., 1975, с. 132, 133), Молотицкий (Розенфельдт Р.Л., 1978, с. 180). Они дали серию ранних погребений (Кочкинский, Безводнинский), расширили ареал муромских памятников. Наиболее значительные раскопки проведены А.Ф. Дубыниным на Малышевском могильнике в Селивановском р-не Ивановской обл. Здесь вскрыто 216 погребений, в том числе 16 конских. Публикации раскопок носят предварительный характер (Дубынин А.Ф., 1949а, с. 134–136; 1949б, с. 91–97).

Раскопками Пятницкого (IX–XI вв.) и Муромского (VIII–X вв.) могильников внесен существенный вклад в историческую топографию г. Мурома. В 1939 г. Д.Н. Эдинг близ Пятницкого могильника раскопал одноименное селище с преобладающим славянским инвентарем (Смирнов А.П., 1952, с. 150, 151). В 1946 г. Н.Н. Борониным и в 1948 г. Е.И. Горюновой на кремлевском холме Мурома и близ церкви Николы Набережного в основании культурного слоя города были открыты муромские селища VIII–IX вв. (Воронин Н.Н., 1947, с. 136–139; Горюнова Е.И., 1953, с. 33).

В полемике с Е.И. Горюновой И.П. Богатов не смог привести убедительных доводов в защиту тезиса о русском городе Муроме с 862 г. (Богатов И.П., 1959, с. 223–226). Работы 1970–1971 гг. Н.В. Тухтиной у церкви Николы Набережного вблизи раскопа Н.Н. Воронина 1946 г. показали небольшие размеры Муромского селища, раскинувшегося вдоль берега Оки. Рост его начался только в XI в. и связан уже с деятельностью славян (Тухтина Н.В., 1980, с. 131–133).

Фрагментарность археологических работ в Муроме, неизученность горизонта X в. оставляет открытым вопрос об участии муромских селищ в формировании города. Неизвестно, где располагался древнейший центр города и был ли он в X в. укреплен.

Представление о муромской деревне IX–XI вв. дает единственное подвергнутое большим раскопкам селище у д. Тумовки в 7 км от Мурома. Оно исследовалось Е.И. Горюновой в 1937–1950 гг. (Горюнова Е.И., 1961, с. 163–182). В 60-80-х годах разведано довольно много селищ, но они не раскапывались. Не изучены и городища.

С.К. Кузнецов видел в муроме одно из подразделений мери (Кузнецов С.К., 1910, с. 108–127). В.Ф. Генинг полагал, что мурома формировалась в недрах мерянской этнической общности, вследствие чего ее отдаленных предков нужно искать в племенах восточного варианта дьяковской культуры (Генинг В.Ф., 1967б).

Наиболее убедительна гипотеза о происхождении муромы, как и мордвы, от племен городецкой культуры, локальные группы которой занимали с половины I тысячелетия до н. э. муромское и рязанское течение Оки, бассейны рек Цны и Мокши.

Несомненная этнокультурная близость муромы и мордвы истолковывалась исследователями по-разному. Так, А.А. Гераклитов (Гераклитов А.А., 1931) вообще отождествлял мурому с мордвой. П.Д. Степанов, а в последнее время В.Н. Мартьянов и Д.Т. Надькин полагали, что мурома приняла участие в формировании мордвы-эрзи (Мартьянов В.Н., Надькин Д.Т., 1979, с. 103–133). Высказывался также взгляд на мурому как на одно из мордовских племен (Смирнов А.П., 1940, с. 143) или на одно из племен, родственное мордве-мокше, но имевшее несколько отличный язык (Горюнова Е.И., 1961, с. 159). А.Е. Алихова и А.Ф. Дубынин отстаивали взгляд на мурому как родственное мордве, но самостоятельное племя, сохранявшее еще в X в. свой язык и свою этническую территорию (Алихова А.Е., 1949б, с. 26–30; Дубынин А.Ф., 1949а, с. 134–137).

Специфические черты материальной культуры муромы прослеживаются уже в ранних погребениях Малышевского и Подболотьевского могильников. В IX–XI вв. мурома по сумме этнографических признаков, которые могут быть установлены археологами, выступает как самостоятельная этническая общность.

Большая часть археологических памятников муромы расположена на левобережье Оки, между ее притоками Ушной и Унжей, и правобережьем Клязьмы (карта 16). Памятники муромы занимали и левобережье Клязьмы, соседствуя на северо-западе по р. Тезе с могильниками и селищами мери. Самым северным памятником муромы является могильник у с. Кочкино Палехского р-на Ивановской обл. на р. Лух, левом притоке Клязьмы. О давнем проживании здесь муромы говорят названия ближайших селений Большая и Малая Муромка (Дубынин А.Ф., 1966, с. 67).


Карта 16. Грунтовые могильники муромы.

а — могильник.

1 — Кочкинский; 2 — Холуйский; 3 — Малышевский; 4 — Молотицкий; 5 — Максимовский; 6 — Муромский; 7 — Пятницкий; 8 — Подболотьевский; 9 — Нижне-Верейский; 10 — Урвановский; 11 — Корниловский; 12 — Пермиловский; 13 — Чулковский; 14 — Желтухинский; 15 — Безводнянский.


Такие могильники, как Нижневерейский, Урвановский, Чулковский, свидетельствуют, что мурома освоила и левобережье Оки. Отдельные группы муромы могли продвинуться и далее на восток в пределы горьковского течения Волги. Вероятно, так следует рассматривать появление здесь Желтухинского и Безводнинского могильников. Исследователь последнего могильника Ю.А. Краснов, признавая наибольшую близость этого могильника к муромской группе памятников, рассматривает оставившее его население в качестве особой группы поволжских финно-угров, в V–VI вв., близкой муроме, но впоследствии ассимилированной мордвой (Краснов Ю.А., 1980а, с. 117–119). Мордва была восточным и юго-восточным соседом муромы, мещера — южным.

Появление славян на территории муромы относится к X в. В это время в могильниках муромы появляются погребения с западной ориентировкой и набором славянских вещей. Попытки некоторых исследователей значительно удревнить эту дату, объясняя обряд трупосожжения и конские захоронения славянизацией муромы (Смирнов А.П., 1952, с. 147, 148), несостоятельны. К концу XI в. процесс ассимиляции муромы славянами был в основном завершен.

Наиболее распространенным типом поселения муромы являлось селище (карта 17). Достоверно ранних селищ, одновременных древнейшим погребениям могильников (VI–VII вв.), пока не найдено. Много селищ с широкой датой (VIII–IX вв.?) обнаружено разведками по берегам р. Ушны (Гусек, Чебашихинское, Юромка), но они не раскапывались. Располагаются селища обычно на высоком плато коренного берега небольших рек, в пойме которых имеются заливные луга. Шурфовки их выявляют незначительный культурный слой, представленный почти исключительно лепной керамикой. Площадь селищ 1,5–2 га. Упоминавшиеся выше селища в черте г. Мурома (на кремлевском холме и Николо-Набережное) лишь частично затронуты раскопками. Слой Николо-Набережного селища характеризуется лепной керамикой, находками костяных пряслиц, наконечников стрел, кочедыков, большим количеством костей домашних животных и зерен проса. Поселение датируется VIII–IX (или VIII–X) вв.


Карта 17. Памятники муромской округи.

а — могильники раскопанные; б — могильники обследованные; в — селища раскопанные; г — селища обследованные; д — городища раскопанные; е — городища обследованные; ж — клады.

1 — Гусек; 2 — Малышево; 3 — Ознобишино; 4 — Юромка; 5 — Дубки; 6 — Новлянка; 7 — Митиново; 8 — Молотицы; 9 — Чебашиха; 10 — Красный Яр; 11 — Битюково; 12 — Чаадаево; 13 — Максимовка; 14 — Пополутово; 15 — Савково; 16 — Лопатино; 17 — Ковардицы (1, 2); 18 — Тумовка; 19 — Кольдина; 20 — Подболотня; 21 — Якиманская слобода; 22 — Николо-Набережное; 23 — Кремль Мурома; 24 — Муромский могильник; 25 — Пятницкое селище и могильник; 26 — Нижняя Верея; 27 — Урваново; 28 — Корниловка; 29 — Пермиловская Пустынь.


Единственным хорошо изученным поселением муромы является селище IX — начала XI в. у д. Тумовки, в 7 км юго-западнее Мурома, да левом берегу р. Илемны. Площадь его более 2 га, культурный слой около 0,3 м толщиной распахан. Тумовское селище исследовалось Е.И. Горюновой в 1947–1950 гг. Обнаружено 37 разновременных жилых, производственных и хозяйственных построек. Жилые дома представлены тремя типами. Для раннего периода характерны прямоугольные полуземлянки глубиной до 1,2 м, площадью до 44 кв. м, с одним или двумя очагами. Кроме обычного типа очагов, сложенных из камней, здесь были открыты печи с глинобитным сводом. Некоторые дома были связаны друг с другом крытыми переходами. Более поздний тип домов — наземные срубные, с углубленным на 0,2–0,3 м земляным полом и печью с глинобитным сводом. Такого же типа постройки малых размеров и без очагов служили, очевидно, клетями. Застройка поселка беспорядочная.

К самому позднему периоду жизни поселка относятся обнаруженные на южном раскопе основания наземных прямоугольных построек с дощатым полом и подпольными ямами глубиной до 1 м. Площадь таких домов составляла всего 10–12 кв. м. Печи глинобитные, с подом из камней и глинобитным сводом. Дома поставлены по одной линии, как бы в уличном порядке. К дому примыкал двор с хозяйственными постройками и навесом для скота. На территории поселка выявлены глинобитные площадки (4×4 м), представляющие собой, вероятно, общинные тока. В южном раскопе обнаружены рудообжигательная печь и две кузнечно-литейные мастерские. В XI в. на Тумовском селище вместе с муромой жили и славяне.

По р. Ушне разведаны славяно-муромские селища X–XII-вв. Так, селище у д. Новленка занимает площадь до 10 га, мощность его культурного слоя от 0,25 до 1 м. Муромский элемент в нем представлен лепной керамикой.

На селище X–XII вв. у д. Малышево А.Ф. Дубыниным произведены в 1950 г. небольшие раскопки. Культурный слой его имел толщину около 0,45 м. Обнаружены остатки наземных домов с глинобитными печами и подпольями. К числу муромских находок на селище следует отнести лепную посуду, глиняные пряслица и железное орудие, напоминающее ложку-лопаточку.

Есть основания полагать, что городища Городецкой культуры использовались муромой для поселения или в качестве убежищ. Так, в верхнем слое городища у д. Ознобишино (Селивановский р-н Ивановской обл.) раскопками А.Ф. Дубынина в 1950 г. обнаружены муромская лепная керамика, железные пряжки и глиняные пряслица с точечным орнаментом. К сожалению, остается неизученным интереснейшее городище Чаадаевское под Муромом, где, по преданию, был старый город. И.П. Богатов относил его к IX в. А.А. Спицын нашел на площадке городища бронзовый ажурный наконечник ножен меча скандинавской работы (Спицын А.А., 1901, табл. XXVIII, 2). Оттуда же происходит аббасидский дирхем (821–822 гг.), хранящийся в Муромском музее (инв. № 10350).

Для могильников характерно рядовое расположение погребений. Расстояние между рядами и количество могил в них различно. Погребения с конями и могилы с отдельными захоронениями коней расположены на площади могильников между рядами человеческих могил или вперемежку с ними, не образуя обособленных групп. Несмотря на длительное время функционирования отдельных могильников, могильные ямы редко перекрывают друг друга.

Могильники биритуальны (табл. 6). Трупосожжения появляются в начале второй половины I тысячелетия н. э., но имеют наибольшее распространение в IX — первой половине X в. Погребальный инвентарь в погребениях с трупосожжениями и ингумацией одинаков. Сожжение трупов происходило на стороне, на особых площадках или в кремационных ямах, обнаруженных в Безводнинском, Кочкинском, Муромском могильниках. Могилы с трупосожжениями, как правило, имеют те же размеры, ориентировку (север-юг, северо-запад — юго-восток, единичные — восток-запад) и прямоугольную форму, как и могильные ямы с трупоположениями. Есть и могильные ямы неправильно-округлой формы. Кальцинированные кости обычно укладывались кучкой, иногда же рассыпались по дну ямы. Вещи располагались на костях или рядом. В Безводнинском могильнике оружие и удила укладывались к северу или югу от кальцинированных костей, что соответствовало их положению в ногах или головах погребенных по обряду ингумации, а топоры-кельты — к западу (у тазовых костей).


Таблица 6. Грунтовые могильники муромы.


В Кочкинском могильнике для захоронения остатков трупосожжения использовались, как правило, ямы неправильно-округлой формы. Здесь преобладали парные (мужское и женское) трупосожжения, причем кальцинированные кости с комплексами женских и мужских вещей располагались на разной глубине или в разных сторонах могильной ямы. В ряде случаев женские украшения были завернуты в бересту, луб или ткань. В засыпи могил встречались отдельные кости домашних животных, части конских и коровьих туш, а в одном мужском погребении Подболотьевского могильника была груда костей медведя.

В некоторых могильниках муромы (Муромском, Малышевском и др.) наблюдался также обряд частичного трупосожжения с предварительным отсечением черепа. Последний укладывался на дно могилы, в северной ее части, а кальцинированные кости складывались кучкой или рассыпались южнее черепа. В ряде женских погребений Кочкинского и Нижневерейского могильников черепа с сохранившимися на них венчиками и височными кольцами были поставлены на основание, а остальные украшения разложены южнее и в таком порядке, как они носились при жизни.

При обряде трупоположения умерших клали в могилы без гробов, но дно ямы устилалось предварительно лубом или берестой, иногда присыпалось песком. В Безводнинском могильнике в некоторых могилах перед захоронением разводились костры. Покойных иногда обертывали в луб или рогожи. Положение покойных — на спине, с руками, сложенными кистями в области тазовых костей или на груди. В Безводнинском, Кочкинском, Малышевском могильниках известны вторичные захоронения, когда останки умерших представлены неполным набором костей скелета, лежащих без анатомического порядка (иногда погребался череп). Встречено также несколько мужских трупоположений вместе с остатками женских трупосожжений.

Для погребений муромы характерна ориентировка на север и северо-запад. Только для нескольких ранних погребений Безводнинского, Холуйского, Подболотьевского и Малышевского могильников известна ориентировка на юг, юг-юго-восток и юг-юго-запад. Восточную ориентировку имели не более семи ранних захоронений в Холуйском, Кочкинском и Подболотьевском могильниках. В двух из них найдены лучевые и крестовидные фибулы и подражания им. В.В. Седов полагает, что эти погребения принадлежат пришлому (балтскому) населению (Седов В.В., 1966а, с. 96).

В Кочкинском могильнике восемь трупоположений из девяти имели западную ориентировку. Почти все они датируются VIII–IX вв.; их инвентарь чисто финский. В Подболотьевском могильнике погребений с западной ориентировкой 14; они расположены в поздней части могильника. В Максимовском могильнике таких погребений шесть. Погребения с западной ориентировкой имеют скудный инвентарь. Иногда в них присутствуют славянские вещи; часть погребений безынвентарна. Как полагал А.А. Спицын, такие погребения в Максимовском могильнике оставлены славянами или христианизированным муромским населением. Дата — конец X — первая половина XI в.

Женщины погребались с полным набором украшений — от головного убора до обуви. Обычными находками в погребениях являются глиняные пряслица и шилья, посуда. Характер украшений со временем менялся. Женский убор, как и другой погребальный инвентарь, отражал имущественное, семейное, социальное положение женщины. Так, погребения женщин-литейщиц сопровождались орудиями труда и полуфабрикатами. Богатые женские погребения выделялись не только инвентарем, но и захоронениями коней.

Для мужских погребений характерны наборы для высекания огня (кресала, кремни, фитильные трубочки), кельты, воткнутые в землю. Из других орудий труда встречаются ножи, пешни, один раз — серп. Погребения мужчин-ремесленников с орудиями труда (кузнецов, литейщиков) известны только с X в. Мужские погребения с конями обычно выделяются богатством инвентаря; в некоторых случаях при них находились и женские захоронения. Почти в каждом мужском погребении было оружие (наконечники стрел, копий, крайне редко — мечи). Иногда в них обнаруживаются принесенные в дар женские украшения. Обычно последние лежат сбоку, но в некоторых случаях — на покойном, там, где было их место в женском уборе.

Замечательной чертой погребального обряда муромы являются конские захоронения. Они известны с VI–VII вв., но большинство относится к более позднему времени. Обнаружено 96 таких погребений в 11 могильниках. Они представлены погребениями людей с конями (29) и погребениями коней (67).

По наблюдению Ю.А. Краснова, около половины костяков коней Безводнинского могильника принадлежало молодым особям, которые еще не могли использоваться для верховой езды; их и погребали без сбруи. Восемь раз кони найдены в женских погребениях. Эти факты убеждают, что заклание и захоронение коней производились в ритуальных целях (карта 18). Следует отметить сходство типов погребений коней как в ранних (Безводнинский), так и в более поздних могильниках муромы и господство южной ориентировки конских захоронений, что свидетельствует о существовании стойких традиций в обряде захоронения коней у муромы.


Карта 18. Конские погребения у муромы.

а-г — захоронения коней (а — одно-два погребения; б — 11–12 погребений; в — 17 погребений; г — 21 погребение); д-ж — погребения с конями (д — одно-три погребения; е — 6 погребений; ж — 14 погребений).

Могильники: 1 — Кочкинский; 2 — Малышевский; 3 — Максимовский; 4 — Пятницкий; 5 — Подболотьевский; 6 — Нижневерейский; 7 — Корниловский; 8 — Пермиловский; 9 — Чулковский; 10 — Желтухинский; 11 — Безводнинский.


Погребения человека с конем разделяются на две группы: с расчлененной тушей коня и с целой конской тушей. В каждой из групп по особенностям положения убитого коня и различиям в погребальном обряде умершего выделяются типы погребений.

Погребения с расчлененной тушей коня делятся на шесть типов.

Тип 1 представлен четырьмя погребениями с трупоположениями Безводнинского могильника (44, 57, 90, 150), двумя женскими и двумя мужскими, ориентированными на север и юг. Часть туши коня (передние конечности, позвонки, ребра, череп) помещалась в засыпи в южной части могилы, а кости задней части укладывались на дно в ее северной части. Череп вздернут, обращен резцовой частью на юг.

Тип 2 представлен тремя погребениями с трупоположениями (3, 41, 151) Безводнинского могильника (два последних — женские). Ориентировка северо-северо-западная и неопределенная. Часть туши коня укладывалась на особых выступах в северной и южной частях могилы. Как и в первом типе, сохранялось размещение костей в анатомическом порядке, черепом на юг.

Тип 3 представлен двумя мужскими трупоположениями, ориентированными на север-северо-запад и юг-юго-восток, в одной могиле (16) Безводнинского могильника. Захоронены только передние конечности двух коней и два черепа, ориентированные резцовыми частями на юг. Кости коней лежали на дне могилы в ногах и у головы.

Тип 4 представлен погребениями 12, 151, 179 Малышевского могильника при захоронениях человека по обряду кремации. Кости коня — задние и передние ноги, на которые положен череп, — расположены на уровне или ниже кальцинированных костей человека. Череп коня ориентирован на северо-запад. В погребениях (151 и 179) найдены удила, стремена, украшения сбруи, наконечники стрел, боевые топоры. К этому же типу относится погребение 122 Подболотьевского могильника. Кальцинированные кости человека расположены ниже черепа коня. Ориентировка последнего неизвестна.

Тип 5 — конские захоронения сопровождают трупоположение человека. Известно три таких случая, в том числе два мужских погребения (124 и 169) Подболотьевского могильника. В первом погребении были топор-кельт, огниво, ремень с накладками, льячка. Части туши коня (передние ноги и положенный на них череп) захоронены выше человека. В захоронении 169 погребенный ориентирован на север, а останки коня помещены в северной части могилы. Следующее погребение 3 Максимовского могильника — женское, при нем найдены браслеты, перстни, нагрудная бляха с дверцей, серебряная чаша. Кости и зубы коня были покрыты берестой, на которой лежали украшения сбруи.

Тип 6 представлен двумя мужскими погребениями (23, 33) Подболотьевского могильника по обряду ингумации, ориентированными на север и север-северо-запад. Кости коня расположены на одном уровне с останками человека. В обоих погребениях головы коней были уложены у головы человека. В погребении 23 захоронены два коня и голова второго коня положена на левое колено человека.


Три погребения с трупоположениями не могут быть отнесены к какому-либо типу, так как их ориентировка и положение костей коня по отношению к человеку неизвестны. Это парное погребение 4 (мужчина и женщина) Максимовского могильника и женское погребение 17 того же могильника. В погребении 4 найдены удила, части сбруи, два стремени, копье, височные щитковые кольца, перстни, браслеты, подвеска с головкой медведя. В погребении 17 были удила, части сбруи, часть головного жгута со спиральной обмоткой, бронзовые украшения в виде полуцилиндриков с шумящими привесками. Третьим является мужское погребение 5 Пермиловского могильника.

Погребения с целым остовом коня дифференцируются на два типа.

Тип 1. Трупоположения человека головой на север. Конь (со вздернутой головой, резцовой частью на юг) укладывался в могилу, как правило, слева от человека, на дно могилы или на невысокую ступень, или в нишу. Представлен погребениями 12, 40, 54–55, 61 Безводнинского могильника (первое — женское, остальные — мужские). В последних найдены копья, топоры-кельты.

Тип 2. Представлен мужским трупоположением (88) Подболотьевского могильника. При скелете, ориентированном на север — северо-восток, — топор, нож, спиральный перстень, пряжка. Конь положен выше человека в засыпь могильной ямы, ориентирован так же. Около коня лежали удила, стремена, пешня.


Два захоронения мужчин в Желтухинском могильнике не могут быть отнесены к какому-либо типу по недостатку сведений. Кони ориентированы на юг, детали неизвестны. Среди собственно конских погребений выделяются две группы: I — захоронения расчлененных туш коней; II — погребения целых остовов. В каждом могильнике захоронения расчлененных туш коней имели свои особенности, что позволяет, используя классификацию, предложенную Ю.А. Красновым, выделить несколько типов.

Тип 1. Разрубленные части конской туши (в Безводнинском могильнике — без хвостовых позвонков) положены в могилу в анатомическом порядке, черепом на юг. Задние конечности уложены на дне могилы, передние — выше, в засыпь. Шея и голова коня задраны вверх. К этому типу относятся 14 погребений (17, 24, 25, 42, 43, 51, 59, 60, 64, 82, 88, 89, 132, 138) Безводнинского могильника (Краснов Ю.А., 1980а, с. 33) и два погребения (20, 26) Малышевского. В каждой могиле обычно погребен один конь, а в могиле 17 Безводнинского могильника — два.

Тип 2. Захоронены только передние ноги коня, на которые положен череп, резцовой частью к югу. Представлен двумя погребениями (112, 165) Безводнинского могильника и двумя (54, 55) Малышевского. В погребении 54 были захоронены четыре передние ноги и два черепа.

Тип 3. Передние и задние ноги захоронены отдельно от черепа. В двух погребениях (27 и 190) Малышевского могильника черепа были ориентированы на юг. В могиле 27 найдены удила, колокольчик, шумящие подвески. В погребении 1 Чулковского могильника череп лежал в северо-западной части могилы.

Тип 4. Захоронения частей туш коней с отсеченными черепами, без позвонков и ребер. Остальные кости положены в анатомическом порядке, передней частью к северу. Представлен тремя погребениями Кочкинского могильника. Два захоронения произведены в могилах, одно — в кремационной яме. В двух случаях вместе с конем были захоронены рассеченные туши коров.

Тип 5. Части остовов разбросаны, череп отсутствует. К нему относятся погребения 13 Подболотьевского могильника и 98 Малышевского.


При погребении целых остовов (группа II) кони укладывались в могилу на брюхе, с подогнутыми ногами. Иногда туша оказывалась завалившейся на бок. Выделяется несколько типов таких захоронений.

Тип 1. Характерное положение шеи — вытянутое, приподнятое. Череп вздернут, обращен резцовой частью на юг или юго-восток. В Безводнинском могильнике таких погребений пять (23, 37, 56, 80, 83). Хвостовые позвонки обрублены. В Малышевском могильнике погребений этого типа также пять (20–22, 28, 29). В одном конь был взнуздан (удила, уздечка с оголовьем, стремена, бубенчики, колокольчик). В Корниловском могильнике обнаружено одно подобное погребение. В могиле найдены уздечка, оголовье, топор, нож. В Пятницком могильнике погребений этого типа было два (13 и 14), в Нижневерейском и Подболотьевском (погребение 115) — по одному. Положение черепа коня в последнем погребении неясно; конь был взнуздан.

Тип 2. Положение коня в могиле, с вытянутой шеей и вздернутым черепом, такое же, как у первого типа, но ориентировка неустойчивая. В Кочкинском могильнике найдено восемь могил, причем в одной — два остова. Ориентировка коней: южная (два), северная (три), восточная (два), западная (один). В двух могилах найдены удила, нож.

Тип 3. Ориентировка на север с отклонениями. 15 погребений Подболотьевского могильника ориентированы на север и север-северо-восток. Неясно, были ли головы захороненных коней вздернуты. 10 коней взнузданы. Кроме удил, в погребениях найдены стремена, пряжки, в двух — топоры, копье, ножи. В двух погребениях вместе с взнузданным конем в могилу были положены завернутые в бересту женские украшения. В Корниловском могильнике открыто одно конское погребение, ориентированное на северо-запад. При нем были удила.


Кроме того, в ряде погребений без коней найдены предметы конского снаряжения, причем в ранних погребениях их больше, чем в поздних. Так, удила встречены в 16 погребениях Безводнинского могильника (из них пять — женские) и в 10 Кочкинского (из них два раза — в женских погребениях). В таком большом могильнике, как Подболотьевский, удила и стремена найдены только в семи мужских погребениях.

Этнически определяющими предметами для муромских женщин являлись головной убор, пояс, обувь, реконструируемые по сохранившимся металлическим деталям и украшениям (карта 19).


Карта 19. Характерные украшения муромы.

а — височные кольца со щитком; б — лунничные височные кольца; в — подвески-коньки.

1 — Кочкино; 2 — Малышево; 3 — Максимовка; 4 — Молотицы; 5 — Тумовка; 6 — Муромский могильник; 7 — Пятницкий могильник; 8 — Подболотня; 9 — Нижняя Верея; 10 — Корниловка; 11 — Пермиловский могильник; 12 — Звягино; 13 — Чулково; 14 — Шокшинский могильник; 15 — Левино; 16 — Больше-Тарханский могильник; 17 — Танкеевский могильник; 18 — Новленская; 19 — Пустошенский могильник; 20 — Мало-Давыдовское городище; 21 — Сарское городище.


В состав головного убора входили жгуты, венчики, ремни, височные кольца, накосники. Головные жгуты изготавливались из конского волоса, льняных или шерстяных нитей, свернутых или сшитых в виде трубочки полос кожи, бересты. Они украшались бронзовыми разомкнутыми колечками, обматывались тонкими кожаными ремешками, обвитыми спиральками, пронизками. Замкнутые жгуты охватывали голову женщины кругом, от лба к затылку. Дугообразные жгуты — наиболее своеобразная особенность головного убора муромы; они неизвестны другим финским племенам (Алихова А.Е., 1949б, с. 28). Жгуты обоих форм найдены уже в ранних захоронениях Безводнинского могильника. В VIII–X вв. головные жгуты отличались массивностью и обязательно обвивались бронзовой спиралью.

Головные венчики носились на лобной части; на темени концы их завязывались или застегивались пряжкой. В Кочкинском могильнике венчики состояли из трех узеньких ремешков со спиральными пронизками, соединенных через некоторые промежутки прямоугольными обоймицами со штампованным орнаментом (табл. XXXIII, 1, 2). Такие же венчики известны и в Безводнинском могильнике. В Подболотьевском могильнике найдены венчики из нанизанных на ремешки цилиндрических трубочек, спиралей и обоймиц. Как показали находки в Безводнинском могильнике, венчики изготавливались также из полосок кожи или ткани и украшались нашитыми на лицевую сторону бусами, спиральками, обоймицами.

Узкий головной ремень (до 1 см), украшенный бронзовыми спиралями, обоймицами, трапециевидными привесками и обхватывающий голову кругом (завязывался на темени), известен (в сочетании с головным венчиком) в погребениях VI–VII вв. Малышевского и Подболотьевского могильников. Он и в более поздние времена оставался постоянным элементом головного убора, но в IX в. в дополнение к нему появился широкий (до 3 см) головной ремень. Последний надевался на голову выше узкого. Обычно он украшался бронзовыми обоймицами, но иногда разрезался на три-пять узких ремешков, на которые нанизывались спирали или серебряные цилиндрические трубочки в сочетании с прямоугольными обоймицами. В этом случае он заменял венчик. В начале XI в. этот сложный головной убор выходит из употребления.

Для ранней стадии муромских могильников (VI–VII вв.) характерны два типа височных колец: проволочные гладкие и со щитком. Гладкие браслетообразные кольца с тупыми сходящимися концами обычно изготавливались из серебра. Диаметр колец 5-11 см; в погребении их находят по два. Они есть в Безводнинском, Кочкинском и других могильниках (табл. XXXIII, 9, 10).

Наиболее распространенным этническим украшением муромы являлись височные кольца со щитком, изготовлявшиеся главным образом из бронзы. В VI–VII вв. эти кольца диаметром 6–7 см имели миниатюрный щиток неопределенной формы и помещались по два — четыре в погребение. В VIII–IX вв. они становятся немного крупнее, щиток увеличивается и приобретает овальные очертания. Иногда кольца дополняют шумящие привески, спирали (табл. XXXIV, 3). В погребении находят до восьми колец. Во второй половине IX–X в. диаметр кольца увеличивается до 10–13 см; щиток, наоборот, уменьшается, утрачивая правильную форму. Число колец в погребении достигает 12–14. В X в. получают распространение и бронзовые перстнеобразные височные кольца. Тогда же головной убор дополняется массивными лунничными височными кольцами. Их носили по одному с каждой стороны головы, вместе со щитковыми. Лунничные височные кольца обычно серебряные, размерами 6,5×7,5 см и меньше. Некоторые из них снабжались привесками (табл. XXXV, 4), украшались гравировкой.

По погребениям Безводнинского могильника накосники реконструируются как многосоставные украшения, состоящие из вплетенных в косу тонких ремешков с нанизанными на них цилиндрическими пронизками, спиралями, обоймицами. Внизу к ремешкам крепились бутылковидные привески или пирамидальные колокольчики. Накосники из пронизок, обоймиц и колокольчиков известны как в ранних, так и в поздних погребениях Малышевского и Подболотьевского могильников. С IX в., особенно в X в., получили распространение сложные спинные подвески в виде коромысел (табл. XXXIV, 18). Они состоят из перекладин (от одной до четырех) с шумящими привесками, выполненных из бронзы (или рога, дерева, обмотанных бронзовой спиралью) и соединяющих их по вертикали ремней с бронзовыми обкладками или узких ремешков, которые продевались в цилиндрические пронизки (табл. XXXV, 13). Известны спинные подвески из погребений Малышевского, Подболотьевского, Максимовского, Пятницкого, Корниловского могильников. Это украшение обычно интерпретируется как накосник. Однако В.Н. Мартьянов и Д.Т. Надькин предполагают, что это часть поясного украшения типа мордовского пулагая (Мартьянов В.Н., Надькин Д.Т., 1979, с. 125–130), хотя для этого мало данных.

В отличие от соседних племен, где кожаные пояса были принадлежностью мужского костюма, у муромы кожаные пояса с металлическими накладками и наконечниками носили и женщины. В Безводнинском могильнике известны пояса с боковыми дополнительными ремнями, богато украшенные бляшками-накладками и шумящими привесками. Классическая форма женского пояса муромы — с широким и длинным боковым ремнем справа — получает наибольшее распространение в X в. Ремень покрывался сплошь бронзовыми обоймами. Особое внимание уделялось украшению передней части пояса. Здесь помещались две-четыре большие литые ажурные пряжки или бляхи, снабженные шумящими привесками (табл. XXXIV, 17; XXXV, 9). Иногда же на ремень нанизывались пронизки — полуцилиндрики с колокольчиками или привесками в виде гусиных лапок. Шумящие украшения пояса должны были отпугивать злых духов. Об охранительном значении пояса свидетельствуют и амулеты-коньки, опущенные с пояса до уровня лона женщины в погребении 2 Корниловского могильника.

Бронзовые украшения кожаной обуви обнаружены в женских и детских погребениях Безводнинского могильника. Они состояли из пронизок, обоймиц и различных бляшек с подвешенными к ним колечками, пришивавшихся к обуви в области стопы. В поздних погребениях муромы украшения обуви представлены различными типами литых подвесок, прямоугольных или округлых (умбоновидных), снабженных шумящими привесками (табл. XXXIV, 13). Ноги от щиколоток до середины голени плотно обматывались ремнем, сплошь покрытым бронзовыми обоймами. Муромские украшения ног типологически отличны от мордовских.

Одежда муромки изготовлялась из льняных и шерстяных тканей, меха. О покрое ее трудно судить. Возможно, подпоясанная одежда типа рубахи носилась с напуском, и подол ее с нашитыми шумящими привесками доходил до середины голени, открывая богато украшенные ноги.

Женское убранство муромы постепенно эволюционировало. В VII в. головной убор, состоявший из головных жгутов, венчика и височных колец, украшался крестовидными фибулами или их подражаниями. Последние — местной работы, отливались без игл и нашивались на ткань или кожу (табл. XXXIII, 3).

В составе ожерелья встречались красные настовые бусы. Среди шейных гривен преобладали дротовые с крючками или с концами, обмотанными проволокой, и нанизанными на них бусами; пластинчатые и узкие серповидные (табл. XXXIII, 4). В Безводнинском, Кочкинском, Подболотьевском могильниках найдены массивные трапециевидные привески на двойных петлях (табл. XXXIII, 5).

В число нагрудных украшений входили пластинчатые бляхи с дверцей и шестью треугольными прорезями и литые круглые застежки с ложножгутовым орнаментом и шумящими привесками (табл. XXXIII, 6). На руках носили спиральные, дротовые и пластинчатые браслеты (табл. XXXIV, 9, 11), спиральные перстни.

Для VIII–IX вв. характерны шейные гривны с «лодочкой» (табл. XXXVI, 9) и дротовые со щитком. В IX в. появляются: нагрудные пластинчатые бляхи без прорезей и круглые ажурные бляхи-пряжки с выступом (табл. XXXIV, 8); перстни с привесками или со щитком и глазком; украшения пояса в виде литых прямоугольных блях с ложной зернью и сканью, в орнаменте которых присутствуют волюты (табл. XXXIV, 17, 19), и с шумящими привесками; спинные подвески в виде коромысла (табл. XXXIV, 18).

Для IX–X вв. можно проследить различия между девичьим и женским головными уборами. По наблюдениям А.Ф. Дубынина, девичий убор состоял из замкнутого жгута, головного ремня, венчика, височных колец и накосника. Иногда к узкому головному ремню прикреплялись на висках пронизки в виде полуцилиндриков с шумящими привесками или бутылкообразные подвески с шумящими привесками. У замужней женщины головной убор дополнялся двумя дугообразными жгутами (табл. XXXVI, 2–5).

В X в. бронзовые украшения покрывали женщину буквально с головы до ног. Все они, начиная от височных колец, крупнее и массивнее, чем в предыдущее время. Так, среди шейных гривен преобладают гривны глазовского типа (табл. XXXVI, 10). В составе ожерелья увеличивается число металлических шумящих привесок различного рисунка. Наиболее распространенными являются цилиндрические пронизки, у которых снизу вертикально или наклонно припаяны «ножки» — узенькие трубочки из спиральновитой проволоки с петлями, к которым подвешены треугольные пластинки (табл. XXXV, 6). Из таких привесок образуются ожерелья, а в трех погребениях Максимовского и Корниловского могильников они найдены в составе девичьего головного убора. Усложняется рисунок поясных литых ажурных блях и пряжек с шумящими привесками.

Помимо перстней с привесками, появляются большие перстневидные привески, которые надевали на гривны или пришивали к одежде. К ним крепилось, до восьми шумящих привесок на длинных цепочках (табл. XXXV, 5). Лунницы с шумящими привесками становятся крупнее (табл. XXXV, 4). Круглые нагрудные бляхи-пряжки с ажурным рисунком кольца увеличиваются в диаметре; число шумящих, привесок у них доходит до 12 (табл. XXXV, 3). Появляются зооморфные украшения: амулеты-коньки с шумящими привесками и коньковые подвески. Подвески-коньки муромского типа (табл. XXXV, 7) отличаются от мерянских и мордовских тем, что имеют «ножки» (до семи) в виде узеньких трубочек с петлями из спиральновитой проволоки. На спинке — декоративная петля, спирали или украшение, напоминающее солнце с лучами. Через петли с тыльной стороны продевался ремешок, и подвеска носилась на груди, в составе ожерелья или поясного украшения. Почти половина подвесок найдена в трупосожжениях, поэтому установить их основное место в женском уборе затруднительно. Шесть подвесок, что составляет 1/3 всех находок, найдено в погребениях с дирхемами, самые поздние из которых датируются концом X в. (Голубева Л.А., 1976, с. 75–78, рис. 1, 2).

Наборные коньковые подвески — с квадратным и трапециевидным щитком представлены двумя типами, первый из которых отмечен индивидуальными особенностями в заполнении внутреннего пространства щитка и небольшими размерами последнего (табл. XXXV, 1), а второй, более поздний, принадлежит к числу серийных отливок, изготовлявшихся на территории мари. Найдены они в погребениях Подболотьевского, Малышевского, Урвановского могильников (Голубева Л.А., 1979б, с. 51). Дата этих подвесок — X — первая половина XI в.

Для муромки того времени характерны трапециевидные и бутылкообразные привески, нашивавшиеся на рукава, подол, швы одежды (табл. XXXVI, 10). В первой половине XI в. костюм муромки становится проще; среди украшений появляются славянские типы: встречаются крестики и шиферные пряслица.

Мужская одежда по археологическим данным не восстанавливается. Встречающиеся почти в каждом мужском погребении огнива принадлежат к типу пластинчатых и подразделяются на два варианта (Голубева Л.А., 1965, с. 258–260): в виде пластины с ручкой и овально-изогнутой пластины со сходящимися концами (табл. XXXVII, 3, 4). Оба варианта огнив являются этнически определяющими признаками культуры муромы. Следует отметить наличие огнив второго варианта в Кочкинском и Безводнинском могильниках в погребениях VI–VII вв. Для того же времени характерны топоры-кельты небольших размеров (табл. XXXVII, 11), ромбовидные наконечники стрел, втульчатые наконечники копий с двушипным или ромбовидным пером. Для VIII–IX вв. свойственны кельты более удлиненной формы (табл. XXXVII, 12), которые в конце IX — начале X. в. сменяются проушными топорами со щековицами (табл. XXXVII, 13). В IX–X вв. в погребениях встречаются огнива первого и второго вариантов. Топоры приобретают более удлиненные и узкие лезвия. Копья втульчатые, двушипные, с пером ромбической и удлиненно-треугольной формы (табл. XXXVII, 14, 15).

В конце X — начале XI в. появляются черешковые копья с листовидным пером, топоры с выемкой. В погребениях X — начала XI в. известны кожаные кошельки и весы с гирьками. В богатых мужских погребениях Малышевского могильника (40, 72, 84) найдены бронзовые котлы, деревянные ковши и такие же чаши с серебряной обкладкой.

Основу хозяйственной деятельности муромы в V–VIII вв. составляли животноводство (особенно коневодство) и земледелие. Вероятно, добыча и обработка железа уже выделились в самостоятельное производство, но конкретные данные об этом отсутствуют.

Литейное дело, очевидно, находилось в руках женщин. Об этом свидетельствуют четыре погребения литейщиц из Малышевского, Желтухинского и Безводнинского могильников. В погребениях найдены льячки, шилья, литейная формочка. Как правило, эти могилы отличаются богатством женского убора (Черников В.Ф., 1974, с. 34; 1975, с. 180). Особой пышностью наряда, изделиями из серебра, множеством бронзовых украшений выделялось погребение литейщицы из Безводнинского могильника. Социальная значимость мастерицы подчеркнута помещением в могилу удил и размерами ямы — самой большой в могильнике (Краснов Ю.А., 1980а, с. 18, 175, 176). Вероятно, литейщицы обслуживали нужды своей общины и их производство еще не было товарным.

О муромской деревне IX — начала XI в. дают представление раскопки Тумовского селища. Основной отраслью хозяйства обитателей поселка и в эту эпоху являлось животноводство. Состав стада: свинья, лошадь, корова, овца. Земледелие носило, очевидно, экстенсивный характер. Найдены обломки серпов, мотыги, каменные ручные мельницы — зернотерки. Большое значение имели охота (пушная), рыбная ловля, бортничество; были развиты домашние производства — ткачество, косторезное дело, гончарство (без применения гончарного круга).

Особенностью хозяйственной деятельности жителей поселка являлась обработка железа, оставившая свой след почти в каждом жилище. Такая специализация хозяйства была, очевидно, обусловлена близостью местного сырья — выходов бурого железняка близ с. Панфилово (кустарная добыча железной руды здесь продолжалась до XIX в. включительно).

Вблизи селища обнаружен разрушенный сыродутный горн. Раскопками на площади поселения исследованы рудообжигательная печь и две кузнечно-литейные мастерские. Печь представляла собой круглую яму, обмазанную толстым (до 0,2 м) слоем глины, на деревянном каркасе. Внутренний диаметр печи составлял 1,5 м, глубина — 0,5 м. Под дном этого своеобразного «глиняного котла» находилась топка. Одна из мастерских помещалась в жилище-полуземлянке, вторая — на поверхности, под навесом. Около больших каменных очагов найдены шлаки, крицы, обломки горшков с остатками железа, а также части тиглей, льячки, полуфабрикаты, свидетельствующие об объединении работ по железу и меди в руках одного мастера. Производственные сооружения датируются концом X — началом XI в.

Наряду со специализацией железоделательного и кузнечного ремесла меднолитейное дело в большей степени сохраняло характер домашнего производства и занимались им на Тумовском селище женщины. Этот вывод можно распространить и на бронзолитейное (в частности, ювелирное) производство муромской деревни в целом. В шести могильниках муромы IX–XI вв. (Корниловском, Максимовском, Малышевском, Нижневерейском, Подболотьевском, Пятницком) найдено 23 погребения литейщиц. Большинство захоронений относится к X в. В комплекс орудий труда в погребениях по-прежнему входят льячки, формочки, шилья. Льячки муромы имеют форму овального ковшичка с односторонним сливом. Мастерицы этого времени выполняли работу не только на заказ, создавая настоящие шедевры ювелирного искусства, но и производили многие типы украшений серийно, по упрощенной технологии, заменяя кропотливую наборную работу отливкой. Такие изделия предназначались для продажи на рынке. Превращение литейного дела в ремесло совпадает с появлением в X–XI вв. погребений литейщиков-мужчин. Известны два таких погребения, оба из Подболотьевского могильника. В погребении 124 найдена только льячка, в погребении 2 — льячка, литейная формочка, женские украшения и набор кузнечных инструментов. Оба погребения как бы иллюстрируют переход литейного и ювелирного дела в руки мужчины.

Развитие ремесла у муромы не достигло своей высшей стадии — ремесла городского. Оставаясь деревенской, материальная культура муромы долго сохраняла этническое своеобразие. Значительно более поздняя, чем у мери, встреча со славянами также сказалась на длительном переживании традиционных приемов в кузнечном и гончарном деле, продолжительности бытования местных типов орудии труда, оружия, украшений. Так, муромские кузнецы еще в конце X в. продолжали изготовлять наиболее распространенные орудия — ножи — по примитивной технологии: из цельного железа. Появление в конце X в. славянских калачевидных огнив не вытеснило в быту традиционных огнив — пластинчатых. Применявшееся в металлургическом производстве орудие в виде железо-стальной ложки-лопаточки (известное также веси и мере) найдено в шести мужских погребениях муромы. Обнаружено такое орудие и на Тумовском селище (табл. XXXVII, 1).

Наиболее отчетливо этнические традиции муромы проявились в длительном бытовании глиняной посуды, которую женщины-муромки в XI в. изготавливали без гончарного круга. Посуда обычно выделывалась с большой примесью кварца, реже — шамота, отчего стенки ее шероховаты. Основные формы посуды: плоскодонная горшковидная или баночная с широким устьем; мисковидная приземистая с ребром (табл. XXXVII, 6–9). Встречена также посуда из хорошо промешанной глины с примесью мелкого речного песка в тесте со стенками, тщательно сглаженными или подлощенными. По мнению Е.И. Горюновой, эта посуда подражала привозной болгарской. Муромская посуда обычно не орнаментировалась.

Отсутствие кладов восточных монет вдоль течения Волги от Ярославля до Горького, малочисленность здесь археологических памятников свидетельствуют о том, что этот отрезок Волги не был включен в Великий торговый путь. Из Верхнего Поволжья через реки Которосль, Нерль Клязьменскую, Клязьму и Москву этот путь выходил на Оку. Среднее и нижнее течение Оки вплоть до Волги представляло собой магистральный отрезок Великого Волжского пути. По Оке и Десне открывался также торговый путь в Киев. На бассейн Оки приходится около одной трети кладов дирхемов, найденных в Восточной Европе (Монгайт А.Л., 1961, с. 95).

Рассматривая вопрос о том, в чьих руках находилась транзитная торговля по Оке, А.Л. Монгайт отвергал сколько-нибудь заметное участие в ней норманнов. Находки скандинавских вещей как в рязанском, так и в муромском течении Оки единичны. Ведущую роль в этой торговле Монгайт отводил славянам, которые, по его мнению, начали колонизационное движение не только на Среднюю, но и Нижнюю Оку в IX в. Проникновение славянских вещей в инвентарь муромских могильников для IX в. он считал значительным (Монгайт А.Л., 1961, с. 97).

Е.И. Горюнова справедливо указала на участие в окской торговле болгарских купцов. Она видела в них «основных агентов» торгового движения по Оке и предполагала, что они могли не ограничиваться кратковременными наездами, но осуществлять постоянные и тесные связи с местным населением, получая от него пушнину, воск, мед. Болгарская керамика найдена на многих муромских селищах.

В свою очередь, представители муромы бывали в Болгарах. В 1978 г. Е.П. Казаковым в Танкеевском могильнике были раскопаны мужское и женское погребения муромы X в. Особенно интересно богатое женское погребение с лунничными и щитковыми височными кольцами, коньковыми, подвесками с трапециевидными щитками, перстневидной шумящей пронизкой на шейной гривне, украшениями обуви и пр.

Местные чудские племена, по мнению А.Л. Монгайта, долго оставались в стороне от торговли с Востоком. До X в. они, возможно, «признавали лишь натуральный обмен и не принимали дирхемов в расчет за проданные товары» (Монгайт А.Л., 1961, с. 96). В качестве доказательства он ссылался на то, что в Корниловском и Максимовском могильниках все дирхемы якобы относятся ко времени не ранее X в. Лишь под влиянием славянской колонизации мурома, по его словам, была вовлечена в восточную торговлю. Однако в коллекции Муромского музея хранятся собранные в крае восточные монеты VI–IX вв., правда без указания на точное место находки. Из монет, местонахождение которых известно, есть два дирхема чеканки 757–758 гг., найденные в Муроме (Фасмер Р.Р., 1929, № 20) и с. Лесниково (Муромский музей, нумизматическая коллекция, № 10169).

На территории муромы известно 30 погребений с монетами. Самая старшая — аббасидский дирхем 753–754 гг. из погребения 5 Максимовского могильника (Уваров А.С., 1907) — найдена с вещами IX — начала X в.

Монеты Аббасидов IX в. (без младших монет) чеканки 820 и 825, 867 и 880–881 гг. обнаружены в погребениях 16, 9, 6 Максимовского могильника (Уваров А.С., 1907), которые датируются по вещам IX в. и началом X в. В Корниловском могильнике встречена монета 853–862 гг., чеканенная в Мерве. Две аббасидские монеты IX в. происходят из Подболотьевского могильника (Муромский музей, нумизматическая коллекция, № 12027-12028). Два дирхема чеканки 821–822 гг. были найдены в Муроме (Фасмер Р.Р., 1929, № 22) и на Чаадаевском городище (Муромский музей, нумизматическая коллекция, № 10350). Одна аббасидская монета IX в. вместе с двумя саманидскими X в. обнаружены в погребении 1 Корниловского могильника.

Погребения с монетами VIII и IX вв. принадлежат местному финскому населению, участие которого в восточной торговле началось задолго до массового славянского расселения. В 21 погребении муромы (18 происходят из Малышевского могильника) и на двух поселениях — Тумовском и в Муроме — найдены дирхемы X в. (Фасмер Р.Р., 1929, с. 288).

Погребений с весами и гирьками в Малышевском, Максимовском и Подболотьевском могильниках зафиксировано пять. Они датируются X в. Для хранения складных весов здесь, как у соседней мери, употреблялись кожаные футляры. Гирьки для малых взвешиваний найдены и на поселениях: на Воеводской горе в Муроме и на Тумовском селище. На последнем найден также разновесок в виде диска.

Можно присоединиться к Е.И. Горюновой, утверждавшей, что местное сельское население принимало «непосредственное и активное участие в торговле с болгарами» (Горюнова Е.И., 1961, с. 181). Муромским ремесленникам требовалось большое количество привозного сырья — меди и монетного серебра, шедших в значительной мере на переплавку.

Наибольший подъем восточной торговли и усиление ввоза монетного серебра в Европу приходится на первую половину X в. С участием славян в земле муромы ускорился рост ремесла и торговли, успешно развивался процесс градообразования, получила новый импульс восточная торговля. Не случайно в Муроме обнаружен один из крупнейших кладов восточных монет, зарытый после 939 г. Он был открыт в 1868 г. в Окском саду. В глиняном кувшине оказалось 11077 целых монет, в медном — только изломанные. Общий вес клада составил два пуда 33 фунта (45,2 кг). Монеты клада датируются 715–939 гг. (Марков А.К., 1910, с. 5, 6). Второй клад найден в 1924 г. близ Мурома в с. Савково. Он насчитывал более 200 монет, позднейшие из которых датируются 996 г. (Фасмер Р.Р., 1929, с. 290). В составе клада есть и западноевропейские монеты. Наиболее поздняя монета западноевропейской чеканки — денарий Генриха IV Баварского (995-1002 гг.) — известна из погребения 1 Максимовского могильника.

Общественный строй муромы в X в. представлял собой последнюю ступень патриархально-родового общества. Налицо имущественное и социальное неравенство, выделение ремесла. Однако почти поголовное вооружение мужчин, женские погребения с конями свидетельствуют в пользу общества свободных общинников. Ассимиляция муромы славянами протекала интенсивно, и к XII в. мурома окончательно утратила свою этническую самостоятельность.


Мещера.
(Л.А. Голубева)
Мещера — поволжско-финское племя, заселявшее междуречья Клязьмы, Москвы и Средней Оки (Мещерскую низменность). Упоминается в Толковой Палее XIII в. и поздних списках русских летописей, в перечне племен, живших на р. Оке. О Мещерской земле, «идеже есть мордовский язык», упоминал А.М. Курбский в рассказе об одном из казанских походов (Устрялов Н.Г., 1883, с. 17). Язык мещеры, вероятно составлявший один из диалектов мордовского, не сохранился; население к началу II тысячелетия н. э. полностью было славянизировано.

Археологические памятники мещеры впервые выявлены в 1870–1871 гг. благодаря случайной находке бронзовых украшений близ с. Жабок бывшего Егорьевского уезда Рязанской губ. Среди них были шумящие пронизки и подвески, какие носили мурома и мордва, а также своеобразные фибулы и шумящие подвески арочного типа, отдаленно напоминающие двуглавого коня и выполненные в технике филиграни (табл. XXXVIII). Вещи тогда же были изданы (частично) И.Р. Аспелиным (Aspelin I.R., 1878, tabl. 911–916).

В 1891 г. аналогичные украшения обнаружены на другом конце села вместе с человеческими костями. А.А. Спицын, обследовавший места находок в 1893 г., погребений не обнаружил (ОАК за 1893 г., с. 31, 32).

В начале XX в. во владимирской Мещере были исследованы грунтовые могильники своеобразного облика (карта 20): Заколпский (Макаренко Н.Е., 1910) и Пустошенский (Иванов А., 1925).


Карта 20. Грунтовые могильники и характерные украшения мещеры.

а — грунтовые могильники мещеры; б — характерные украшения мещеры; в — рязанско-окские могильники.

1 — Бисерово; 2 — Акатово; 3 — Бессониха; 4 — Жабки; 5 — Заколпье; 6 — Новленская (Новая); 7 — Пустошенский; 8 — Левинский; 9 — Кузьминский; 10 — Вахинский; 11 — Конищевский; 12 — Дубровичский; 13 — Польновский; 14 — Борковский; 15 — Шатрищенский; 16 — Дубровский; 17 — Дегтяный; 18 — Кулаковский; 19 — Тырновский; 20 — Курманский.


Шумящие подвески арочного типа, сходные с найденными близ с. Жабок, свидетельствовали о наличии среди погребенных финского этноса с сильным славянским влиянием. Дата могильников — XI–XII вв.

А.А. Спицын (Спицын А.А., 1906в, с. 1–6) и П.П. Ефименко (Ефименко П.П., 1926, с. 61) все эти древности отнесли к культуре мещерских могильников. С ними согласился и А.Л. Монгайт (Монгайт А.Л., 1961, с. 117, 118). Подробно разобрав инвентарь Пустошенского могильника и выделив в нем чудские (мещерские) элементы, исследователь и этот могильник отнес к славянизированной мещере.

Вероятно, к тому же кругу памятников следует отнести и Левинский могильник (Судогодский р-н Владимирской обл.), вещи из которого, частично изданные Е.И. Горюновой (Горюнова Е.И., 1961, рис. 42, 17), хранятся во Владимирском музее.

В той части Мещерской низменности, которая входит в пределы Московской обл., также найдены характерные подвески в виде стилизованных двуглавых коней. Наиболее ранняя находка — подвеска из д. Бессониха бывшего Коломенского уезда, изданная в 1876 г. (Анастасьев А.М., 1876). П.П. Ефименко объяснил ее появление в вятическом кургане славянизацией местной мещеры. Аналогичные подвески были впоследствии найдены в подмосковных курганах у деревень Бисерово (ГИМ, инв. № 44738) и Акатово (Недошивина Н.Г., 1969, с. 214–227, рис. 31). А.Л. Монгайт полагал, что элементы культуры мещеры можно проследить и в курганах, раскопанных в 1877 г. Ф.Д. Нефедовым в бывшем Касимовском уезде Рязанской губ. Он указывал, что границы распространения культуры мещеры при малом числе известных памятников определить трудно.


Племена культуры рязанско-окских могильников.
(В.В. Седов)
Самостоятельную группу памятников поволжско-финских племен составляют рязанско-окские могильники, расположенные в среднем течении Оки на участке от устья Москвы-реки до Касимовской возвышенности.

Известны следующие грунтовые могильники этой группы: Борковский (Черепнин А.И., 1894, с. 177–193; 1895а; с. 71–103; 1895б, с. 103–167; 1896а, с. 285–333; Селиванов А.В., 1895, с. 141–150; Спицын А., 1901, с. 26–43), Вахинский (Бакинский) на Шмаковой горе (Городцов В.А., 1905, с. 550–552; Ефименко П.П., А-1921), Дегтянный или Закопищенский (Проходцев И.И., 1914), Дубровичский (Городцов В.А., 1925), Дубровский (Федоров А.Ф., 1904), Конищевский или Фефеловский (Городцов В.А., 1905, с. 578, 579), Кузьминский или Константиновский (Черепнин А.И., 1897, с. 60–73, 234–310; Спицын А.А., 1901, с. 26–43, 87-102), Кулаковский (Черепнин А.И., 1903, с. 115–121), Курманский (Уваров Ф.А., 1890, с. 328–343; Черепнин А.И., Проходцев И.И., 1898, с. 76–81), Польновский или Гавердовский (Черепнин А.И., 1897, с. 56–59), Тырновский (Черепнин А.И., 1896б, с. 25), Шатрищенский или Старо-Рязанский (Спицын А.А., 1901, с. 43, 103, 104; Кравченко Т.А., 1969, с. 93–99; 1974, с. 116–183).

Интереснейшими работами, обобщившими все данные по рязанско-окским могильникам, являются исследования П.П. Ефименко (Ефименко П.П., 1926, с. 59–84; 1937, с. 39–56). На основе анализа вещевого инвентаря и корреляционных таблиц он дифференцировал погребения рязанско-окских могильников на пять последовательных хронологических стадий, начиная с конца I–II в. н. э. до VII в. включительно.

А.П. Смирнов рассматривал материалы рязанско-окских могильников и хронологию их в общем обзоре поволжско-финских древностей бассейна Оки (Смирнов А.П., 1952, с. 111–144). Исследователь согласился с их датировкой, предложенной П.П. Ефименко, и полагал, что нет оснований выделять рязанско-окские могильники в особую группу к «будет более правильно отнести все эти могильники к мещере» (Смирнов А.П., 1952, с. 144).

В обзорах рязанско-окских древностей, написанных А.Л. Монгайтом, серьезно оспорена верхняя дата функционирования этих могильников. Отмечая наличие в отдельных погребениях предметов, несомненно существовавших позже VII в., исследователь считал возможным вслед за А.А. Спицыным датировать наиболее поздние захоронения VIII–X вв. (Монгайт А.Л., 1953, с. 166, 167; 1961, с. 76, 78).

Вопрос о хронологии рязанско-окских могильников позднее был затронут в статье А.К. Амброза (Амброз А.К., 1971б, с. 112–115). Он попытался разработать новую периодизацию древностей обширного ареала рязанско-мордовских могильников. Наиболее ранние погребения рязанско-окских могильников, по А.К. Амброзу, относятся к этапу II, датируемому V в. Новые исследования Шатрищенского могильника показали, что захоронения в нем совершались с V по первую половину VIII в. (Кравченко Т.А., 1974, с. 120).

Могильники рязанско-окского типа в большинстве случаев насчитывают по нескольку сотен погребений. Могильные ямы прямоугольные в плане (с округленными углами), корытообразные внизу. Размеры их 1,8–2,3×0,4–1,1 м при глубине 0,3–1,3 м. Расположение ям бессистемное, но на отдельных участках зафиксированы ряды могил.

Выделяются четыре типа захоронений: трупоположения в ямах (они составляют абсолютное большинство во всех могильниках), погребения отдельных черепов, трупоположения и кенотафы.

Анализ особенностей погребальной обрядности и вещевых инвентарей показывает неоднородность культуры населения, оставившего рязанско-окские могильники (Седов В.В., 1966а, с. 86–104). Для выделения отдельных культурно-этнических компонентов в рассматриваемых древностях наиболее интересным оказывается Борковский могильник.

Расположен этот памятник на окраине г. Рязани, на левом берегу р. Трубеж, недалеко от места ее впадения в Оку. Захоронения Борковского могильника располагались на двух холмах — Придорожном и Жемчужном, — отстоящих один от другого на 120–130 м. А.И. Черепнин при издании материалов раскопок исходил из положения, что погребения на этих двух холмах составляли единый могильник. Согласно корреляционной таблице, приложенной к работе П.П. Ефименко (Ефименко П.П., 1926), Придорожный и Жемчужный бугры использовались для захоронений умерших в одно и то же время, что существенно, чтобы не принимать обнаруживаемые различия за хронологические.

Заметные различия между захоронениями на Придорожном и Жемчужном буграх Борковского могильника прежде всего проявляются в ориентировке трупоположений. Так, на Придорожном бугре всех мужчин хоронили головой на север, а на Жемчужном бугре для всех захоронений характерна восточная ориентировка. Что касается женских погребений Придорожного бугра, то среди них господствует меридиональное положение (13 из 17 погребений) и изредка встречается восточная ориентировка.

Сравнительное изучение меридиональных трупоположений и погребений с восточной ориентировкой обнаруживает заметное различие и в их погребальных инвентарях.

Детальный анализ взаимосвязи вещевых инвентарей с различными типами погребальной обрядности произведен в специальной работе (Седов В.В., 1966, с. 89–92). В результате выявляется, что для меридиональных трупоположений характерны следующие вещи (табл. XXXIX). Шумящие привески различных типов, которые входили в состав ожерелий, нагрудных, головных и поясных украшений (табл. XXXIX, 1, 2, 4, 5, 9-12). Это характерная и самобытная категория женского наряда всех средневековых финских племен Среднего Поволжья. Подковообразные застежки с концами в виде трубочек, подобные которым получили широкое распространение в мордовских памятниках VII–XI вв. и явились прототипами мокшанских сюльгам XI–XIV вв. Толстопроволочные шейные гривны с крючком на одном конце и расплющенной петлей на другом (табл. XXXIX, 6–8). Круглопроволочные или узкопластинчатые браслеты с расплющенными и срезанными под углом концами (табл. XXXIX, 21), подобные им являются типичными и весьма распространенными в мордовских древностях VII–VIII вв. Синие гранчатые бусы (табл. XXXIX, 13), поясные бляшки южного происхождения (табл. XXXIX, 16–20), пламевидные наконечники копий, наконечники стрел (табл. XXXIX, 15).

Характерным для рассматриваемых трупоположений является постановка глиняных сосудов у головы погребенного. Положение умерших головой на север (или на юг) — обычай, типичный в лесной зоне Восточной Европы исключительно для финно-угорского населения. Такая обрядность получила распространение на обширной территории расселения финно-угорских племен от Прибалтики на западе до Урала на востоке. Обычай погребения умерших в меридиональном направлении тесно связан с финно-угорскими мифологическими представлениями и удерживался у некоторых поволжско-финских народностей до XVII–XVIII вв. В памятниках древней мордвы эта обрядность определенно выявляется в первой половине I тысячелетия н. э.

Таким образом, погребения Борковского могильника, ориентированные на север (реже — на юг), и по ритуалу, и по вещевым инвентарям следует отнести к местному финно-угорскому населению.

Характерным для трупоположений с восточной ориентировкой является совершенно иной набор инвентаря (табл. XL).

Подковообразные застежки с завернутыми концами (табл. XL, 2, 6, 7). Эти предметы самых разнообразных типов принадлежали к числу излюбленных украшений балтских племен, начиная с раннего железного века, и известны в отдельных местах до XIX в. Подковообразные застежки с завернутыми концами, аналогичные украшениям рязанско-окских могильников, в могильниках и на поселениях Прибалтики весьма многочисленны. Есть такие находки и в памятниках верхнеднепровских балтов (Третьяков П.Н., Шмидт Е.А., 1963, рис. 4, 22; 11).

Браслеты со змееголовыми концами (табл. XL, 12). Поиски аналогий им уводят в Прибалтику, где распространение украшений, оформленных змеиными головами, связано с бытованием у древних балтов культа змеи.

Браслеты, сделанные из толстого дрота и имеющие утолщенно-конические концы (табл. XL, 15). Ареалы этих украшений находятся западнее и юго-западнее среднего течения Оки. В древностях балтов такие браслеты распространены во второй и третьей четвертях I тысячелетия н. э. (Moora H., 1929; taf. XXVI, 2, 6; 1938, fig. 60, s. 430; LLM, 1958, 272, 348–353 pav.). Такие же по форме, но менее массивные браслеты известны в памятниках юга Восточно-Европейской равнины.

Арбалетные фибулы (табл. XL, 1), найденные в Борковском и других рязанско-окских могильниках, имеют ближайшие аналогии в западных районах Волго-Окского междуречья и на Смоленщине, в Прибалтике и в южных районах Восточной Европы.

Крестовидные фибулы (табл. XL, 3) рязанско-окских могильников (кроме Борковского, они встречены в Кузьминском, Курманском, Дубровском и Польновском могильниках) опять-таки уводят к балтским древностям запада Волго-Окского междуречья (Плетнев В.А., 1903, с. 167; Третьяков П.Н., 1941а, с. 80, 82, рис. 46).

К украшениям, сближающим рязанско-окские могильники с памятниками верхнеокских балтов, принадлежат и своеобразные умбоновидные привески (табл. XL, 11). Они найдены на городищах Федяшевском, Барвихинском, Троицком, Подмокловском, Круглица, на селищах Калашинском и Заречском в бассейне р. Угры. В рязанско-окских могильниках эти украшения использовались иногда как бляшки и в некоторых случаях (например, в Дубровичском могильнике) были снабжены бутылочными привесками.

Витые шейные гривны из трех проволок с концами в виде трех колец из рязанско-окских могильников имеют аналогии среди предметов Мощинского клада (Булычев Н.И., 1899, с. 18, табл. VIII, 3) и в Литве (LLM, 1958, 89 pav.).

Шейные гривны из толстого дрота с проволочной обмоткой на концах и напускными металлическими бусами (табл. XL, 9, 10) из рассматриваемых могильников имеют определенно балтское происхождение. В древних могильниках Литвы это один из распространенных типов шейных украшений (Moora H., 1929, tabl. XIV, 5; 1938, s. 312, 313; LLM, 1958, 279 pav.). Найдены такие гривны и в западной части Волго-Окского междуречья.

Головной убор, состоящий из нескольких рядов спиральных пронизок, разделенных пластинами-бляшками, весьма характерен для ряда балтских племен (Zariņa А., 1960, 79–84 pl.). Такой же головной убор бытовал у днепровских и окских балтов, о чем свидетельствуют находки в длинных и круглых курганах VII–XI вв. и на Мощинском городище. Нужно полагать, что в ареал рязанско-окских могильников аналогичный головной убор был занесен переселенцами из западных районов. Однако этот убор был перенят местными поволжскими финнами и бытовал в среде мордвы до развитого средневековья.

Трех- или шестилопастные височные привески рязанско-окских могильников (табл. XL, 14) также составляют особенность женских захоронений с восточной ориентировкой. Их ближайшие аналогии опять-таки находим в Прибалтике.

О связях балтов западных районов Волго-Окского междуречья с населением рязанского течения Оки свидетельствует также керамический материал. Профилированные горшки, широкие миски с прямой цилиндрической верхней частью и усеченно-коническим низом, миски с округлыми плечиками (с черной или светло-коричневой лощеной поверхностью) принадлежат к мощинской культуре (Седов В.В., 1982, с. 41–45). Лощеные сосуды мощинского типа встречены в Борковском, Кузьминском, Дубровичском и Шатрищенском могильниках, а также на одновременных с ними поселениях рязанского течения Оки — Троице-Пеленицком, Вышгородском, Шатрищенском и Казарском городищах (Городцов В.А., 1925, с. 9; Трубникова Н.В., 1953, с. 82; Монгайт А.Л., 1961, с. 79). По мере продвижения на восток процент лощеной керамики на поселениях заметно уменьшается. Исследователи давно высказали предположение о проникновении этой керамики в рязанское течение Оки с запада (Третьяков П.Н., 1941б, с. 28; Трубникова Н.В., 1953, с. 82).

Наряду с трупоположениями, в Борковском могильнике открыто сравнительно небольшое число захоронений, совершенных по обряду кремации умерших. Вещевой инвентарь, встреченный в последних, не оставляет сомнения в отнесении трупосожжений к той этнической группировке населения, которая хоронила умерших по обряду трупоположения с восточной ориентировкой.

Погребения с северной и восточной ориентировкой Борковского могильника иногда отличаются и по местонахождению сопровождающих предметов. Так, нагрудные подковообразные застежки в мужских погребениях Жемчужного бугра (могилы 90, 96, 97, 99, 111) найдены там, где они обычно носились. В захоронениях Придорожного бугра эти застежки не имеют определенного места. Так, в могилах 35 и 63 они найдены на поясах погребенных, в погребении 5 — на лбу, в погребении 73 — на плечах и только в могилах 60 и 71 — на груди. Это позволяет думать, что для населения, хоронившего умерших на Придорожском бугре, эта принадлежность одежды была новинкой.

Две части Борковского могильника следует считать разноплеменными кладбищами. Основная часть погребений, раскопанных на Жемчужном бугре, оставлена населением, у которого бытовал обряд трупоположения с восточной ориентировкой. Могильник на Придорожном бугре в основном оставлен иной группой населения, которому были свойственны меридиональные захоронения. Смешанные по инвентарю захоронения Придорожного кладбища, вероятно, принадлежали метисному населению. Длительное соседство двух этнических групп населения в конечном счете и должно было привести к метисации и ассимиляции одной племенной группировки другой. Наиболее поздние захоронения Борковского могильника, судя по инвентарям, должны быть отнесены к населению, которое хоронило умерших в меридиональном положении. В связи с этим можно предполагать, что население, которому была свойственна восточная ориентировка погребенных, постепенно было ассимилировано.

Анализ обрядности и инвентарей других рязанско-окских могильников обнаруживает в составе населения, оставившего их, те же две этнические группы. Так, в Курманском могильнике эти группы занимали обособленное положение — могилы с захоронениями головой на север сосредоточены в северной части кладбища, в то время как погребения с восточной ориентировкой и трупосожжения сконцентрированы в южной (Седов В.В., 1966, с. 94, рис. 2).

На некоторых могильниках, правда, признаки этих групп выявляются не так отчетливо, как на материалах Борковского кладбища. Отчасти это обусловлено или заметно меньшим числом исследованных могил, или недостаточной полевой документацией. Вместе с тем следует учитывать, что какая-то часть рязанско-окских могильников относится уже к тому периоду, когда в результате метисации и ассимиляции этнографические особенности разноплеменных группировок населения в той или иной мере стерлись. Большое число трупоположений, ориентированных на северо-восток, в рязанско-окских могильниках, скорее всего, является следствием смешения выделяемых групп окского населения.

Так, материалы Кузьминского могильника выявляют значительную смешанность населения, оставившего памятник. Об этом говорит и ориентировка покойников. Преобладающими здесь являются направления северо-восток — юго-запад и юго-восток — северо-запад (88 % мужских и 85 % женских трупоположений). Все же при наличии богатого погребального инвентаря трупоположения Кузьминского могильника дают возможность выделить среди них могилы типа меридиональных погребений и захоронения типа Жемчужного бугра Борковского могильника. Правда, почти треть женских трупоположений оказывается со смешанным инвентарем.

Какие же этнические группы населения занимали среднее течение Оки в эпоху функционирования рязанско-окских могильников? Вопроса об этнической принадлежности населения, оставившего рязанско-окские могильники, касались многие ученые. Исследователь Борковского и Кузьминского могильников А.И. Черепнин, основываясь на разнородности погребальной обрядности в них и исходя из положения, что произвол в выборе ритуала был недопустим в древности, предполагал разноплеменной состав населения рязанского течения Оки. По мнению А.И. Черепнина, основным этническим элементом окского населения в эпоху рассматриваемых могильников были восточнофинские племена. Вместе с тем коренное население края в это время утратило самостоятельность и смешалось с пришлыми племенами тюркского происхождения. Исследователь отмечал далее, что в рязанско-окских могильниках среда погребений с трупосожжением возможны и славянские захоронения (Черепнин А.И., 1896а, с. 299–333; 1896б, с. 35–37; 1899, с. 55–58). Эту точку зрения разделял А.В. Селиванов (Селиванов А.В., 1909, с. 14, 15).

Однако позднее мнение А.И. Черепнина не было принято. А.А. Спицын, В.А. Городцов, Ю.В. Готье, А.М. Тальгрен, П.С. Рыков и другие археологи рассматривали рязанско-окские могильники как памятники исключительно восточнофинского (иногда точнее — древнемордовского) населения (Городцов В.А., 1909, с. 138, 139; 1910, с. 440–447; Готье Ю.В., 1930, с. 149, 150; Рыков П.С., 1933, с. 63–65; Tallgren А.М., 1929, s. 37–39). П.П. Ефименко в первой работе, посвященной этой группе археологических памятников, допускал, что племена, оставившие рязанско-окские могильники, по своему происхождению не связаны с восточными финнами, известными по дьяковским и городецким городищам. Это было пришлое население, которое по неизвестным причинам исчезло приблизительно в VII в. (Ефименко П.П., 1926, с. 81). Однако во второй статье П.П. Ефименко отказывается от миграционистской точки зрения и объясняет возникновение культуры рязанских могильников развитием у местных племен пастушеского скотоводства (Ефименко П.П., 1937, с. 45–47).

Позднее были намечены связи между культурой городецких городищ и культурой рязанско-окских могильников. Так, А.П. Смирнов утверждал, что городецкая культура непосредственно трансформируется в культуру рязанских могильников, поэтому население городецкой культуры можно считать предками племен, оставивших рязанско-окские могильники. Таким образом, по мнению исследователя, эти могильники оставлены местным поволжско-финским населением, конкретнее мещерой, исчезнувшей в процессе славянского расселения (Смирнов А.П., 1952, с. 45–53, 143, 144). Аналогичную точку зрения отстаивал А.Л. Монгайт (Монгайт А.Л., 1961, с. 72–76). Оба исследователя высказывали догадку, что в погребениях с обрядом кремации рязанско-окских могильников следует видеть славянские захоронения (Смирнов А.П., 1952, с. 141, 142; Монгайт А.Л., 1961, с. 78–80).

Однако ученые, отстаивавшие полное единство и прямую генетическую линию развития городецкой культуры и культуры населения, оставившего рязанско-окские могильники, не объясняют, чем же вызваны те заметные изменения, которые обнаруживаются в рязанско-окских могильных древностях. Различия между этими культурами не говорят о смене населения, но происхождение рязанско-окских могильников со своеобразной культурой невозможно объяснить только эволюцией городецких древностей.

Выделение двух культурных групп в составе древностей рязанско-окских могильников дает основание утверждать, что при их формировании имела место миграция нового населения. При этом прежние племена, поволжско-финские по языку, не покинули мест своего обитания и составили костяк населения, оставившего рязанско-окские могильники.

Откуда же пришло население, оставившее в рязанско-окских могильниках трупосожжения и трупоположения с восточной ориентировкой? Большинство вещей, характерных для таких захоронений, как уже отмечалось, имеют весьма многочисленные аналогии в древностях балтов. В эпоху возникновения рязанско-окских могильников балтские племена заселяли обширные области Восточной Европы. Восточная часть их ареала включала западные районы Волго-Окского междуречья и бассейн Верхней Оки (Моора Х.А., 1958, с. 23–27; Третьяков П.Н., 1966, с. 145–173; Седов В.В., 1970б, с. 25–47). Однако отчетливого региона, откуда могло прийти на Среднюю Оку население, оставившее часть погребений рязанско-окских могильников и наложившее серьезный отпечаток на развитие культуры местных поволжско-финских племен, не выявляется.

Наиболее вероятной областью, откуда шла миграция на Среднюю Оку, является бассейн Верхней Оки. В трупосожжениях рязанско-окских могильников, вещевой материал которых, что уже подчеркивалось, идентичен инвентарю трупоположений с восточной ориентировкой, нужно видеть балтов — выходцев с Верхней Оки.

Происхождение обряда трупоположения с восточной ориентировкой в рязанско-окских могильниках объяснимо смешением вторгшихся сюда балтов с аборигенами. Действительно, рязанско-окские могильники стали кладбищами, общими для местных финно-угров и пришлых балтов. Изменение погребальной обрядности балтов рязанского течения Оки (смена обряда трупосожжения, характерного для верхнеокских балтов, на обряд ингумации) произошло, скорее всего, под воздействием ритуала аборигенного населения. Особая ориентировка трупоположений балтского населения, по-видимому, обусловлена типичным для восточных балтов положением умерших на погребальный костер головой к востоку (Седов В.В., 1961, с. 119, 120).

Миграция балтоязычного населения в области расселения поволжско-финских племен не ограничилась рязанским течением Оки. Отдельные группы балтов прошли далее к востоку. Об этом, в частности, говорят материалы Кошибеевского могильника (Спицын А.А., 1901, с. 10–24, 55–71), а также поразительное сходство ряда предметов мордовской женской одежды VII–XII вв. (головные венчики, шейные гривны, некоторые типы браслетов) с типично балтскими украшениями. В Кошибеевском могильнике около 40 % погребенных были положены в могилу головой к востоку, а вещевой материал их не оставляет сомнений в пришлом происхождении части населения, оставившего этот памятник.

Предложенные археологические наблюдения находят подтверждение в материалах языкознания и ономастики. Еще в конце прошлого столетия В. Томсен выявил в поволжско-финских, и особенно в мордовских языках слова балтского происхождения (Thomsen V., 1890). Перечень балтских заимствований в восточнофинских языках позднее был пополнен (Серебренников Б.А., 1957, с. 69–73; Кнабе Г.С., 1962, с. 65–76). На основе топонимических данных мысль о распространении балтов в древности далеко на восток от Поднепровья — на среднюю Оку и далее в Тамбовскую и Пензенскую губернии, где жили финно-угры, — высказывал А.Л. Погодин (Погодин А.Л., 1901, с. 92, 93), а позднее и другие исследователи.

Население культуры рязанско-окских могильников жило на городищах городецкой культуры. Обе культуры генетически связаны между собой. О непрерывной линии развития культуры, созданной племенами городецкой культуры и культуры рязанско-окских могильников, можно говорить на основании керамического материала. Горшкообразные сосуды городецких городищ середины и третьей четверти I тысячелетия н. э. по своим формам и технологии изготовления идентичны керамике рязанско-окских могильников. На многих городищах городецкой культуры в слоях, синхронных рязанско-окским могильникам, встречаются вещевые находки, характерные для этих могильников. На Троице-Пеленицком городище в инвентаре обнаруживается эволюция от слоев городецкой культуры к напластованиям времени рязанско-окских могильников. Здесь найдена и керамика с рогожными отпечатками городецкой культуры, и типичные для рязанско-окских могильников неорнаментированные баночные горшки, и сосуды с лощеной черной или коричневой поверхностью. Обычны здесь и предметы, идентичные вещам из могильников: листовидное втульчатое копье, трапециевидные и конические привески, бронзовые пряжки с концами в виде трубочки, льячки и др. Найдена на Троице-Пеленицком городище и литейная форма для изготовления подвесок с прорезями и веревочным орнаментом, распространенных в рязанско-окских могильниках.

Керамические материалы, типичные для рязанско-окских могильников, найдены также на городищах Вышгородском, Борисоглебском, Луховицком I (Палецком), Чертовом (Елшанском), Казарском, Вуколов Бугор и других, нижние напластования которых принадлежат к городецкой культуре (Монгайт А.Л., 1961, с. 72–74).

Некоторые городища городецкой культуры были покинуты населением в середине I тысячелетия н. э. По-видимому, это обусловлено было сменой типов поселений — население в это время осваивало селища. Последние пока очень слабо изучены. Раскопками одного из них в Борках зафиксированы последовательные наслоения от культуры рогожной керамики до культуры рязанско-окских могильников.

К сожалению, для характеристики домостроительства и других деталей культуры рассматриваемых могильников материалов пока нет.

Таким образом, можно утверждать, что местным финноязычным населением, принявшим участие в формировании культуры рязанско-окских могильников, были потомки племен городецкой культуры. Как уже отмечалось, А.П. Смирнов полагал, что это население было мещерой, другие исследователи относят среднеокские племена середины и второй половины I тысячелетия н. э. к мордве. Вполне определенно утверждать, что это были мордовские или мещерские племена, нельзя. Может быть, племена культуры рязанско-окских могильников принадлежали к какой-то отдельной этно-диалектной группе поволжско-финского населения.

Весьма интересными памятниками культуры рязанско-окских могильников являются святилища, открытые и исследованные раскопками в последние годы. Одно из них изучено на северном мысу Старорязанского городища, где в эпоху городецкой культуры существовало укрепленное поселение с валом и рвом с напольной стороны. В период культуры рязанско-окских могильников слой древнего поселения был спланирован, и здесь было устроено языческое святилище (Розенфельдт И.Г., 1969, с. 172–178; 1974, с. 93–115).

Культовое сооружение состояло из семи жертвенников, расположенных по кругу. Каждый из них представлял собой овальное (реже округлое) углубление, вытянутое в направлении север-юг. Средние размеры жертвенников 2,5×2 м при глубине до 0,5 м. По краям этих ям в древности имелись столбовые оградки. Столбы располагались близко, иногда вплотную друг к другу. В заполнениях жертвенников выявлено много угля и золы, на основании чего можно думать о разведении в них ритуальных костров. Среди угольно-зольных остатков встречено множество керамических фрагментов, обугленные зерна мягкой пшеницы и ячменя, а также кости животных (лошадь, корова, кабан), иногда расколотые. Найдены здесь отдельные бытовые вещи (железные ножи, глиняное и известняковое пряслица, глиняное грузило) и украшения (шумящие привески, бубенчики, обломки браслетов, серьга салтовского типа, стеклянные бусы).

Система жертвенников была обнесена круговой оградкой. В центре этой системы, вероятно, находился столб — идол. Однако срединная часть культового сооружения оказалась разрушенной позднейшей полуземлянкой. Святилище функционировало в VI–VIII вв.

Аналогичные культовые ямы, оконтуренные столбиками, исследованы были на Шатрищенском могильнике. Дата их — V–VII вв. (Кравченко Т.А., 1974, с. 126–130).

Начиная с VIII–IX вв. области среднего течения Оки активно заселяются славянами. Племена культуры рязанских могильников в основном не покинули мест своего обитания, постепенно были славянизированы и вошли в состав древнерусского населения Рязанской земли.


Мордва.
(Л.А. Голубева)
Мордва — современная народность финно-угорских народов Поволжья, составляющая коренное население Мордовской АССР. Живет также в отдельных районах Горьковской, Пензенской, Саратовской, Куйбышевской и Ульяновской областей. Основные группы мордвы — эрзя и мокша, сохранившие племенные и этнические самоназвания и говорящие на разных, хотя и близких, языках. Несколько различаются эти группы и антропологически (Цветкова Н.Н., 1982, с. 183–200).

Формирование мордвы происходило в междуречьях Оки, Волги, Цны, Суры, Алатыря. Древнейшая область обитания эрзи — бассейн Суры, мокши — бассейн одноименной реки.

Древнейшее упоминание о мордве (mordens) содержится в труде историка VI в. Иордана (Иордан, 1960, с. 150). Византийский император Константин Багрянородный (X в.) в сочинении «Об управлении империей» называет страну Мордия — Mordi (Константин Багрянородный, с. 298). Русская летопись указывает на местоположение мордвы и ее даннические отношения с Русью: «А по Оце реце, где втечеть в Волгу… мордва свой язык… А се суть инии языци, иже дань дають Руси: чудь, меря, весь, мурома, черемись, мордва…» (ПВЛ, I, 1950, с. 13). В дальнейшем летопись упоминает о мордве только под 1103 г.: «Того же лета бися Ярославъ с мордвою месяца марта в 4 день, и побеженъ бысть Ярославъ» (ПВЛ, I, 1950, с. 185).

В рассказах о событиях XII–XIII вв. русские источники неоднократно упоминают о мордве, ее племенных князьях Пуреше и Пургосе (Пургасе), их междоусобной борьбе. Уже в XIII в. мордва частично входила в состав Рязанского и Нижегородского княжеств. После 1236 г. она находилась под игом Золотой Орды. С падением Казанского ханства (1552 г.) мордва добровольно вошла в состав Русского государства.

Поиски археологических памятников мордвы ведутся более 100 лет. Историография вопроса огромна. В настоящем очерке ограничимся упоминанием наиболее значительных фактов, отсылая читателя к обобщающим разделам работ М.Ф. Жиганова (Жиганов М.Ф., 1959а, с. 5–12; 1976б, с. 5–14) и М.Р. Полесских (Полесских М.Р., 1970а).

В 1869 г. в 12 км от Тамбова при сооружении моста через р. Ляду был открыт могильник X–XI вв., вещи из которого в 1877 г. частично опубликованы И.Р. Аспелиным и атрибутированы как мордовские (Aspelin J.R., 1877, р. 181–187). В 1888 г. Лядинский могильник раскапывался В.Н. Ястребовым (Ястребов В.Н., 1893). В 90-х годах XIX в. раскопки ранних и позднесредневековых могильников и городищ мордвы вел А.А. Спицын (ОАК за 1894 г., с. 45–51).

Эпоху в изучении мордовских древностей составили раскопки В.Н. Поливановым в 90-х годах XIX в. одного из крупнейших могильников (свыше 400 могил) мордвы XIV в. — Муранского (Поливанов В.Н., 1896). Работами А.А. Спицына и В.Н. Поливанова была установлена ретроспективная связь между могильниками мордвы-мокши XIV и XVII вв. и грунтовыми могильниками лядинского типа. Этническим признаком погребений мокши признана южная ориентировка, в отличие от северной у эрзи. В целом же предоктябрьский период в изучении мордвы можно назвать временем накопления фактов.

В 20-30-х годах XX в. ряд научных учреждений Москвы (Центральный музей народов СССР, Государственный Исторический музей, Институт антропологии при МГУ, ИИМК АН СССР) занимались исследованиями археологических памятников средневековой мордвы (Алихова А.Е., 1948а, с. 173–211; 1948б, с. 212–258; Горюнова Е.И., 1948а, с. 112–137; 1948б, с. 56–87; 1948в, с. 88–111; 1948 г, с. 6–55). Экспедиции и отряды возглавляли Б.С. Жуков, П.И. Ефименко, Е.И. Горюнова, М.В. Воеводский, А.Е. Алихова.

Для А.Е. Алиховой археология мордвы стала делом всей жизни. Ею предложена первая классификация и хронология мордовских могильников X–XIV вв. (Алихова А.Е., 1949а, 1949б; 1958, с. 66–77), написан ряд работ по этногенезу и этнической истории мордвы (Алихова А.Е., 1959а, с. 13, 14; 1965б, с. 142–143; 1965в, с. 62–63).

Публикация полевых исследований 20-30-х годов осуществлена в Археологическом сборнике, вышедшем под редакцией Ю.В. Готье в 1948 г. в Саранске (Археологический сборник, 1948). Итоги исследования этих лет были обобщены А.П. Смирновым (Смирнов А.П., 1940; 1952, с. 152–156).

В 20-30-х годах XX в. наряду с Москвой научными центрами по изучению археологических памятников мордвы становятся Саратов, Тамбов, Пенза, Саранск. В Саратове полевую работу возглавлял П.С. Рыков. Им исследованы памятники, имевшие выдающееся значение (Армиевский могильник), издавались труды по археологии и истории мордвы (Рыков П.С., 1929; 1933, 1936, с. 62–66, 115–143).

Экспедициями Тамбовского и Моршанского краеведческих музеев много лет руководил П.П. Иванов. В 1927–1936 гг. он открыл и исследовал несколько могильников, в том числе Крюково-Кужновский, Пановский, Елизавет-Михайловский на р. Цне, (давших в общей сложности 866 погребений VIII–XI вв. (Иванов П.П., 1952; Среднецнинская мордва, 1969).

Плановые и систематические работы по археологии мордвы ведет, начиная с 30-х годов XX в. Научно-исследовательский институт языка, литературы, истории и экономики при Совете Министров Мордовской АССР. С 50-х годов к ним подключился Мордовский краеведческий музей.

Под руководством П.Д. Степанова производились поиски и раскопки поселений I тысячелетия н. э., изучались система их укреплений, характер хозяйственной деятельности населения. Особое внимание уделялось сельскохозяйственным орудиям и выяснению роли земледелия. Было высказано мнение о возникновении пашенного земледелия у мордвы в VI–IX вв. (Степанов П.Д., 1956; 1967).

В 1957–1959 гг. М.Ф. Жиганов раскопал могильник VI–X вв. у пос. Заря на р. Вад. В дальнейшем его исследования переносятся в северные, мене изученные районы древней мордовской территории. В 1955–1956 гг. в долине р. Теша он вел раскопки Старшего Кужендеевского могильника VI–VIII вв., а в 50-60-х годах на правобережье Волги исследовал самый северный из мордовских могильников — Волчихинский (VI–IX вв.). Материалы могильников внесли много нового в разрешение вопроса о сложении мордвы-эрзи (Жиганов М.Ф., 1959б, с. 62–97; 1959 г., с. 218–227; 1961, с. 158–178).

С 60-х годов в поиски и исследования средневековых памятников мордвы включились экспедиции Мордовского государственного университета. В среднем течении р. Мокша А.В. Циркиным были открыты городища со слоями VI–VII вв. В 1967–1969 гг. им же исследовался в нижнем течении Мокши Шокшинский могильник VI–X вв., оставленный смешанным муромо-мордовским населением (Циркин А.В., 1969, с. 165–169; 1970, с. 163; 1972, с. 155–170). Новые данные о пашенном земледелии у мордвы получены в результате находок двух кладов сельскохозяйственных орудий XII–XIII вв. — Киржемановского (Циркин А.В., 1967, с. 99) и Нижнеборковского (Циркин А.В., 1971, с. 276–281).

В 70-80-х годах археологические экспедиции научных учреждений Мордовской АССР продолжали исследования средневековых могильников бассейна р. Мокша. В 1970–1972 гг. В.Н. Шитов вел работы на Старокадомском могильнике VI–VII вв. (Шитов В.Н., 1971, с. 169–170; 1972, с. 225–226; Ледяйкин В.И., Разживин В.Ф., Шитов В.Н., 1972, с. 173–174). На р. Вад И.М. Петербургский в 1972–1982 гг. раскапывал интересные могильники мордвы-мокши: Журавкинский II (IX–X вв.), Старобадиковский II (VIII — начало XI в.) и Старобадиковский I (XI–XIV вв.) (Мартьянов В.Н., Петербургский И.М., Шитов В.Н., 1975, с. 164, 165; Петербургский И.М., Разживин В.Ф., 1976, с. 193, 194; Петербургский И.М., Чуистова Л.И., Зеленеев Ю.А., 1977, с. 172, 173; Петербургский И.М., Чуистова Л.И., Зеленеев Ю.А., Беляев Я.В., 1978, с. 194, 195; Петербургский И.М., Чуистова Л.И., Беляев Я.В., 1979, с. 196, 197; Петербургский И.М., 1979, с. 57–103; 1980, с. 166–169; 1981, с. 150).

В 1970–1975 гг. М.Ф. Жиганов исследовал в долине р. Теша один из ранних могильников мордвы середины I тысячелетия н. э. — Абрамовский (Жиганов М.Ф., 1971, с. 171; 1972, с. 294; 1976, с. 45–46; Жиганов М.Ф., Зеленеев Ю.А., Сурков А.В., 1974, с. 150, 151; Авдеев А.М., Богачев А.Ф., Жиганов М.Ф., Зеленеев Ю.А., 1975, с. 132).

С 1969 г. Н.В. Трубникова, а в 1970–1972 гг. Р.Ф. Воронина продолжили раскопки, начатые П.П. Ефименко на Иваньковском могильнике V–VII вв., принадлежавшем нижнесурской группе мордвы (Каховский В.Ф., Краснов Ю.А., Ошибкина С.В., Трубникова Н.В., Халиков А.Х., Черников В.Ф., 1970, с. 133; Архипов Г.А., Воронина Р.Ф., Каховский В.Ф., Краснов Ю.А., Патрушев В.С., Цветкова И.К., Черников В.Ф., 1971, с. 137; Воронина Р.Ф., Колышницына О.М., 1972, с. 181; Вайнер И.С., Воронина Р.Ф., Каховский В.Ф. и др., 1973, с. 162).

Средневековые селища мордвы разведаны в большом количестве, но раскапывались лишь единицы. В 1979–1982 гг. И.М. Петербургский исследовал Старобадиковское II поселение VII–XI вв., где впервые были получены данные о полуземляночных жилищах средневековой мордвы (Петербургский И.М., 1981, с. 150). Ю.А. Зеленеев вел раскопки поселения Шаверское IV на р. Мокша, на котором также впервые частично вскрыта крестьянская усадьба XIV–XV вв.

Традиционным типом поселения на территории мордвы являлись городища. Большинство их относится к городецкой культуре (VII в. до н. э. — начало I тысячелетия н. э.). На многих Городецких городищах жизнь продолжалась и в середине — второй половине I тысячелетия н. э. (карта 21).


Карта 21. Археологические памятники мордвы VI–XV вв.

а — могильники с северной ориентировкой; б — могильники с южной ориентировкой; в — селище; г — городище; д — город; е — курганы.

1 — Ляда; 2 — Кулеватово; 3 — Паново; 4 — Елизавет-Михайловка; 5 — Крюково-Кужново; 6 — Моршанск; 7 — Давыдово; 8 — Томниково; 9 — Серпово; 10 — Мало-Ажмирское; 11 — Большое Луговое; 12 — Кармелейка; 13 — Жуковка; 14 — Калиновка; 15 — Старое Бадиково I; 16 — Старое Бадиково II; 17 — Журавкино; 18, 18а — «Заря»; 19 — Пичпанда; 20 — Кельгинино; 21 — Куликово; 22 — «Чертово селище»; 23 — Кудеярово; 24 — Ново-Четовское; 25 — Старая Сотня; 26 — Наровчат; 27 — Ошкень-Ланце; 28 — Полянки; 29 — Паньжа; 30 — Самозлейское; 31 — Красный Восток; 32 — Ковыляйское; 33 — Покровка; 34 — Токмово; 35 — Ново-Пшеново; 36 — Троицк; 37 — Черемис; 38 — Ефаево; 39 — Мордовские Парки; 40 — Мордовская Козловка; 41 — Мешанский лес; 42 — Тенишево; 43 — Староизморгское I; 44 — Староизморгское II; 45 — Староизморгское III; 46 — Хитровское; 47 — Красный городок; 48 — Клюковка 2; 49 — Клюковка 3; 50 — Клюковка 4; 51 — Старо-Девичье; 52 — Нароватово; 53 — Итяково; 54 — Шокша; 55 — Старый Кадом; 56 — Хозино; 57 — Федоровка; 58 — Понетаево; 59 — Корино; 60 — Абрамово; 61 — Хохлово; 62 — Надеждино; 63 — Погиблово; 64 — Сакон; 65 — Младшее Кужендеево; 66 — Старшее Кужендеево; 67 — Перемчалок; 68 — Гагино; 69 — Борнуково; 70 — Ичалки; 71 — Сарлей; 72 — Волчихино; 73 — Иваньково; 74 — Ножа-Вар; 75 — Ош-Пандо; 76 — Ашна-Пандо; 77 — Мартьяновка; 78 — Енгалычево; 79 — Малый Селиксенский могильник; 80 — Армиево; 81 — Черемшанский; 82 — Муранский; 83 — Барабошинский; 84 — Таутово; 85 — Сергач; 86 — Кошибеево.


В 70-80-х годах мордовские археологии уделяют больше внимания раскопкам средневековых поселений. Был обследован и подвергнут небольшим раскопкам ряд городищ с незначительным культурным слоем IX–X вв. в пределах Горьковской обл. (бассейн р. Теша). Систематические раскопки проводились только на двух городищах X–XIII вв.: В.Н. Мартьянов исследовал Федоровское городище («Стенькин городок») на левом притоке р. Теша — р. Эльтеме, а В.Н. Вихляев копал в 1976–1977 гг. Жуковское II городище на р. Вад. Публикация материалов носит предварительный характер.

В верхнем течении Суры это Армиевские городища, открытые П.С. Рыковым (Рыков П.С., 1936, с. 64–66), и городище Ахун с керамикой VIII–IX вв. (Полесских М.Р., 1977, с. 175). В бассейне рек Мокша и Вад к числу таких городищ относятся: Новопшеновское (Вихляев В.И., 1981), Стародевичье, Коньгуши (Циркин А.В., 1970, с. 164), Самозлейское, Шаверское, Коваляйское (Циркин А.В., 1968, с. 128, 129). На левобережье среднего течения Суры слой VI–IX вв. был обнаружен П.Д. Степановым на городищах Ашно-Пандо и Ош-Пандо (Степанов П.Д., 1948, с. 38–42; 1951, с. 136–148; 1956, с. 69–73; 1967). Городища принадлежат к типу мысовых, устроены обычно на второй террасе или на незатопляемых мысах первой речной террасы. Мордовские средневековые слои незначительны (0,2–0,4 м). Верхняя площадка таких городищ, как Сайнинское (Ош-Пандо), имеет размеры 95×40 м. С напольной стороны городища обычно защищены одним или двумя валами и рвом.

На юге Горьковской обл. в бассейне р. Теша М.Ф. Жиганов обследовал ряд многослойных городищ, верхний горизонт которых датируется IX–X вв. Это городища Саконское, Хохловское, Надеждинское (Жиганов М.Ф., 1959б; Жиганов М.Ф., Авдеев А.М., Елисеев А.В., Прокудин В.П., 1977, с. 148, 149). Там же В.Н. Мартьяновым изучались городища, возникшие предположительно на рубеже I и II тысячелетий н. э.: Хозинское и Федоровское (табл. XLI, 1, 2). К ним, по-видимому, относится и Понетаевское городище в верховьях р. Сатис, правого притока Мокши (Ледяйкин В.И., Мартьянов В.Н., Шитов В.Н., 1974, с. 161, 162; Мартьянов В.Н., 1976а, с. 150–157).

Почти все эти городища мысовые, с незначительным (0,2–0,3 м) и бедным культурным слоем. Большинство их укреплено только со стороны поля одним или, как Надеждинское городище, тремя валами и двумя рвами. Хозинское и Федоровское городища имели особо мощные укрепления: вал вокруг площадки и дополнительные валы и рвы со стороны поля. Высота кольцевого вала этих двух городищ с напольной стороны достигала 3 м, а размеры площадки — 10 тыс. кв. м и более. Почти все городища находятся вдали от больших рек, в верховьях оврагов. Исключением является Понетаевское городище, расположенное на ровном месте. Оно имеет округлую в плане форму, размеры 127×117 м, обнесено кольцевым валом высотой до 1,3 м и двумя рвами — внешним и внутренним.

Значительные раскопки производились на Федоровском городище. Вал его насыпан из песка и обожженной глины. Обнаружены основание наземной постройки столбовой конструкции и очаги, сложенные из камней, в ямах, вырытых в материке. В.Н. Мартьянов полагает, что обследованные им городища служили убежищами — «твердями», в которых население укрывалось в минуты опасности, как сообщает летопись: «…а мордва вбегоша в лесы своя и тверди…» (ПСРЛ, I, 1962; с. 451). Территориально район этих городищ можно связать с летописной «Пургосовой волостью» (Мартьянов В.Н., 1976а, с. 150–157; 1979, с. 148–156; Мартьянов В.Н., Шитов В.И., 1976, с. 185–186; 1977, с. 161; 1978, с. 184; 1979, с. 187).

На р. Вад В.И. Вихляевым раскапывалось Жуковское II городище начала II тысячелетия н. э. Подчетырехугольная площадка его окружена глубокими оврагами; со стороны поля имеются два вала л рвы. Культурный слой достигает толщины 0,35 м. Раскопано сооружение, напоминающее гончарный горн. Сведений о домостроительстве и топографии поселения нет. Найдена лепная и круговая (в том числе болгарская) посуда, изделия из шифера, бусы. В.И. Вихляев рассматривает поселение как укрепленный ремесленно-торговый центр (Вихляев В.И., Халин В.В., 1977, с. 135; 136; 1978, с. 161). Только одно городище представляло собой руины города — единственного в земле мордвы. Это город Мохша (современный город Наровчат Пензенской обл.), получивший название по племени мокша или по р. Мокша, на которой он находился. Площадь городища свыше 400 кв. м. Предполагают, что город основан татарами на месте мордовского поселения в конце XIII в.; рядом, в слободе Старой Сотне, находится мордовский могильник XIII–XIV вв. В XIV в. Мохша был одним из крупных провинциальных городов Золотой Орды. Здесь производилась собственная чеканка монет. Раскопками А.А. Кроткова в 1925–1926 гг. и А.Е. Алиховой в 1959–1960 гг. вскрыты остатки кирпичных зданий с системой подпольного отопления, фундаменты пяти мавзолеев, кирпичные горны для обжига глиняной посуды (Алихова А.Е., 1973, с. 226–237; Жиганов М.Ф., 1976, с. 75–78). В числе ремесленного населения города была и мордва.

Средневековые селища мордвы разведаны в большом количестве, но раскапывались мало. Обычно они располагаются вблизи городищ, на второй речной террасе или на прибрежных мысах, песчаных дюнах (Циркин А.В., 1970, с. 163, 164). Выявлено расположение селищ гнездами. Так, на правобережье р. Сивинь при ее впадении в Мокшу на протяжении 20 км берега обнаружено пять селищ второй половины I — начала II тысячелетия н. э. Размеры селищ совпадали с величиной приречного мыса или дюны и не превышали в длину 60–80 м, а культурный слой составлял около 0,2 м (Петербургский И.М., 1976а, с. 159–167).

Скопление 10 городищ и шести селищ второй половины I тысячелетия н. э. обнаружено П.Д. Степановым на левобережье среднего течения р. Суры, на малых реках. (Степанов П.Д., 1948, с. 38–42; 1967). Они размещены группами. Селища расположены в 3–4 км от городищ, а иногда — непосредственно за валами последних (Сайнинское или Ош-Пандо).

Гнездо из четырех селищ выявлено при слиянии правого притока р. Вад — р. Виндрей с р. Шуструй. У с. Новочетовское оказались заселенными несколько соседних прибрежных мысов. В.И. Шитов склонен видеть здесь единое поселение X–XIII вв. протяженностью 1,5 км (Шитов В.И., 1970, с. 146, 147). На нем найдены шиферные пряслица, обломок льячки.

На селище у с. Новый Усад на р. Мокше обнаружены остатки железоплавильного горна, тигли (Аксенов С.Н., Артемьева В.Д., Вихляев В.Н., Сударев В.М., Холин В.В., 1979, с. 152, 153). Развалы железоплавильных горнов найдены при небольших раскопках селища II у с. Стародевичье, верхний горизонт которого датируется XIV–XVI вв. (Вихляев В.И., 1980, с. 139).

Раскопками селищ VII–IX вв. в верхнем течении Суры, проведенными в разные годы П.С. Рыковым и М.П. Полесских близ с. Армиёва, и селища Полянки XIII–XIV вв. на р. Мокше выявлен характерный тип жилища мордвы в виде наземного срубного дома с углубленной центральной частью. Стены сооружались из вертикально врытых тесаных досок, обмазанных глиной. Вдоль стен находились земляные нары. Площадь ранних жилищ составляла 40–60 кв. м, поздних (селище Полянки) — 20 кв. м. Очаг или глинобитная печь располагались в центре жилища или в правом от входа углу. П.С. Рыков отмечал насыщенность культурного слоя близ построек бытовыми отходами, обломками зернотерок и жерновов (Рыков П.С., 1936, с. 64–66). В жилищах найдены наконечники стрел, части колчанов, удила, стремена, боевой топор (Полесских М.Р., 1970б, с. 65). П.С. Рыков писал, что на исследованном им селище было не более 12–15 всхолмлений, каждое из которых представляло собой развал жилища.

Селище Полянки близ с. Троицк остается до сих пор единственным полностью раскопанным сельским поселением мордвы (Горюнова Е.И., 1947, с. 106–109). Оно располагалось на песчаной дюне, имело площадь около 1600 кв. м и состояло из шести жилищ, обращенных входом к востоку; планировка построек беспорядочная. Застройка селища отражала, по мнению Е.И. Горюновой, архаичные формы общественных отношений. Вероятно, эти небольшие дома принадлежали малым семьям, связанным кровным родством. Дата поселения — XIV в.

Раскопками И.М. Петербургского в 1980–1982 гг. на Старобадиковском селище VII–XI вв. размерами 125×30 м (р. Вад) выявлен еще один тип жилища-полуземлянки размерами 4,4×1,7 и 5×2,8 м, которые имели вход в виде коридора со ступеньками. Длина коридоров 1,5 и 3,3 м. Очаги располагались в центре или в южном углу жилища. В постройках и рядом с ними найдены слитки олова и меди, льячка, бронзовая заготовка для спирального браслета, глиняные пряслица, желобчатые кресала и др. (Петербургский И.М., 1981, с. 150).

В 1980–1982 гг. на Шаверском IV поселении XIV–XV вв. была частично раскопана крестьянская усадьба: дом, погреб, навес, открытый очаг. В центре дома — печь с подпечной ямой (Зеленеев Ю.А., 1984, с. 147, 148).

Наиболее ранние погребальные памятники мордвы, восходящие к первой половине I тысячелетия н. э., представлены грунтовыми могильниками. Захоронения под курганной насыпью (Андреевский курган, III в. н. э.) чрезвычайно редки (Степанов П.Д., 1964а, с. 216, 217).

Кладбища средневековой мордвы второй половины I тысячелетия н. э. бескурганные, рядовые. Среди них встречаются функционировавшие в течение нескольких веков и содержавшие по 200–300 и более захоронений. Наиболее крупный — Крюково-Кужновский могильник VIII–XI вв., в котором исследовано около 700 погребений. Могильники I тысячелетия н. э. в основном биритуальны (трупоположение и сожжение). Кенотафы известны лишь в нескольких случаях (Армиевский могильник). С XII в. погребения совершались только по обряду ингумации. Вплоть до массовой христианизации в XVII–XVIII вв. мордва хоронила своих покойных по языческому ритуалу, в грунтовых могильниках. В XIV–XVII вв. на ее кладбищах вновь появляются курганные погребения — очевидно, под влиянием соседей-кочевников.

Захоронения по обряду ингумации являются преобладающими. Обычное положение покойных — на спине с вытянутыми вдоль туловища или сложенными на груди руками. Погребение женщин на боку в скорченном положении, с руками, подложенными под голову, — более позднее явление. Погребения обычно одиночные, парные (мужчина и женщина) очень редки. В могилах встречаются подстилки из луба и досок, иногда — следы гробов. Покойных в некоторых случаях заворачивали в луб или ткань.

По господствующей ориентировке погребенных на север или юг могильники мордвы разделяются на две группы: северную и южную (карта 18). К северной группе относятся 14 могильников. В бассейне Цны северная ориентировка характерна для Серповского могильника VI–VII вв. В среднем течении Мокши известен только один могильник с северной ориентировкой — Тенишевский (VIII–IX вв.); здесь северная ориентировка не имела распространения. Иная картина наблюдается в бассейнах рек Теши, Пьяны и нижнем течении Суры. На правобережье Волги (Волчихинский могильник VI–IX вв.) и в бассейне р. Теши северная ориентировка господствовала в могильниках VI–VII вв. — Абрамовском и Старшем Кужендеевском; в Погибловском могильнике (VII–VIII вв.) она характерна для захоронений в грунтовых могилах, а также для курганов Коринского, Младшего Кужендеевского (XIII–XIV вв.) и Сарлейского (XII–XVII вв.) могильников.

В бассейне Пьяны население хоронило своих покойных головой на север как в первой половине I тысячелетия н. э. (Сергачский могильник), так и в XII–XIV вв. (могильники Борнуховский II, Гагинский, Ичалкинский). Устойчивость северной ориентировки в течение многих веков позволяет видеть в подавляющем большинстве могильников северной группы мордвы памятники эрзи (Алихова А.Е., 1959а, с. 31; Степанов П.Д., 1970а, с. 56–59; Жиганов М.Ф., 1976, ст. 60). Известно, что и позднее, вплоть до XVII в., эрзя хоронила своих умерших головой на север.

К южной группе мордвы относятся 30 могильников. Южная ориентировка господствует здесь еще в самых ранних могильниках второй половины I тысячелетия — Армиевском (VI–VII вв.) и Младшем Селиксенском (VII — начало VIII в.), расположенных в верхнем течении Суры. В девяти из 10 исследованных могильников бассейна Цны, датированных VIII–XI вв., преобладали юго-восточная и южная ориентировки.

В могильниках нижнего течения Мокши наблюдалось преобладание северо-восточной ориентировки в ранних погребениях Старокадомского (V–VII вв.) и Шокшинского (VI–X вв.) могильников, но в более поздних погребениях господствует уже юго-восточная и юго-западная (Шокшинский могильник). Во всех других 14 могильниках по течению Мокши и в бассейне р. Вад, как в более ранних (Красный Восток, VII–VIII вв.; Заря, VII–X вв.), так и более поздних (VIII — начала XI в.), преобладает ориентировка на юг и юго-восток.

Эти могильники генетически связаны с могильниками XI–XIII (Калиновский, Куликовский, Кельгининский, Ефаевский) и XIII–XIV вв. (Паньжский, Старосотенский, Пичпандский) и с более южными (Муранским и Аткарским). Для поздних могильников южной группы характерно захоронение женщин преимущественно на правом боку, с руками, положенными под голову (в позе спящего). Этот обряд в сочетании с южной ориентировкой является этнически определяющим признаком мордвы-мокши.

Обряд трупосожжения появился у мордвы уже в первой половине I тысячелетия н. э. В могильниках VI–VII вв. он получает наибольшее распространение. Так, в Серповском могильнике VI–VII вв. трупосожжения составляли 22 %. Позднее (IX–XI вв.) процент трупосожжений значительно уменьшается. Кремация умерших совершалась всегда на стороне; кальцинированные кости ссыпались в могилу. Вещи обычно раскладывались на дне ямы в порядке ношения при жизни умершего. Инвентарь одновременных трупосожжений и трупоположений одинаков.

В женских и детских погребениях мордвы обычна глиняная посуда, поставленная у головы или в ногах; в мужских захоронениях она встречалась реже.

Из орудий труда вместе с покойным в могилу помещали ножи (XLII, 29), глиняные пряслица, шилья, вязальные крючки, иногда топоры. В погребениях северной группы мордвы вплоть до XVII в. соблюдался обычай ставить у головы покойной берестяной туесок (бурачек) с рукоделием, причем железные иглы в нем были, очевидно, намеренно изломаны. В погребения литейщиц в VI–XII вв. помещали орудия литья.

В некоторых женских погребениях найдено оружие: наконечники стрел и копий, даже меч (Армиевский могильник VI–VII вв., погребение 177). В этом же погребении были удила. Очевидно, оно принадлежало женщине-воительнице, всаднице. Оружие и конское снаряжение были также в погребении (10) литейщицы из Томниковского могильника. В женских погребениях XIII–XIV вв. оружие уже не встречается.

В мужских погребениях обычными находками являются ножи, желобчатые огнива, фитильные трубочки (табл. XLIII, 7, 8), топоры. Другие орудия труда (пешня, мотыжка, ложкарный резец, долото, рыболовный крючок, шило) встречались редко. В наиболее богатых инвентарем погребениях найдены металлические котлы и деревянные ковши с серебряной оправой по краю.

Нередки женские украшения, положенные мужчине в качестве заупокойного дара. Обычно это украшения головы. Так, известно, что вдова отрезала и клала в могилу мужа свою косу вместе с ее украшениями.

Мужские погребения VI–VIII вв. изобиловали оружием и снаряжением конного воина (табл. XLII). Нередкими находками были мечи, а также сабли (табл. XLII, 27), типичные для конной дружины. Встречались пышно отделанные серебром части уздечек. В мужском погребении 15 Серповского могильника ременный поводок был украшен 12 золотыми византийскими монетами VII в. С X в. в мужских погребениях преобладает оружие, характерное для пешего воина: наконечники стрел, копий, боевые топоры (табл. XLIII, 1, 4–6, 11, 13, 14). Наконечники стрел (табл. XLIII, 17–19) были черешковыми и втульчатыми. Первые (табл. XLIII, 22, 23, 31–34) по форме пера разделяются на треугольные, трехлопастные и граненые (бронебойные). Копья втульчатые представлены главным образом экземплярами с треугольной или ромбовидной формой пера (табл. XLII, 25, 26). На смену втульчатым топорам-кельтам приходят (табл. XLII, 35) проушные топоры различных типов (табл. XLIV, 1–5, 14, 22–25).

В погребениях XIII–XIV вв. встречаются овальные огнива, наконечники стрел и топоры.

Этнически определяющими предметами женского убора мордвы являлись головной убор, шейные и нагрудные украшения и украшения обуви. Головной убор состоял из тканевой основы (полотенце, шапочка), налобника, венчика, височных привесок, накосника и пулокеря. Наиболее полные реконструкции головного убора мордвы созданы по материалам среднецнинских могильников VIII–IX вв. Р.Ф. Ворониной (Воронина Р.Ф., 1973, с. 47–55) и В.Н. Мартьяновым (Мартьянов В.Н., 1976б, с. 88–106). Основу головного убора составляло покрывало (полотенце) из льняной или шерстяной ткани, один конец которого накладывался на лоб и удерживался налобником — лентой из ткани и металлическим венчиком, а второй свисал сзади, образуя лопасть. По мнению В.Н. Мартьянова, покрывало не облегало голову, а в лобной части приподнималось над ней благодаря подложенной снизу жесткой основе. Возможно, основой головного убора служила сшитая из ткани или войлочная шапочка, на которую одевали покрывало и венчик. Венчик состоял из чередовавшихся серебряных или бронзовых штампованных трубочек (четырех-пяти) и прямоугольных обойм, иногда крепившихся на твердой основе. Сзади он застегивался пряжкой. По нижнему краю венчика крепились шумящие привески — трапециевидные или иные (табл. XLV, 2, 14, 18). Налобник, лицевая часть полотенца, лопасть расшивались оловянным бисером. К нижнему концу лопасти иногда прикреплялись трапециевидные привески.

Самое характерное украшение мордвы — височная привеска с грузиком и спиралью (табл. XLVI, 10). Она не всегда прикреплялась к головному убору; иногда посредством ремешка одевалась на ухо или спиралью ввертывалась в мочку уха. Привески изготовлялись из бронзы или серебра. Это украшение бытовало на всей территории мордвы с первой половины I тысячелетия н. э. по XII в. включительно (карта 22). Облик его менялся. Наиболее ранние привески имели короткий (до 3 см) стержень, биконусовидный грузик и малое число оборотов спирали. В VII–VIII вв. грузик приобрел бипирамидальную форму, стержень удлинился (до 6 см), а число оборотов спирали увеличилось до четырех-пяти. В X–XI вв. стержень становится тонким и длинным (до 11 см), грузик — каплевидной формы, количество оборотов спирали увеличивается.


Карта 22. Распространение височных подвесок с грузиком и спиралью.

а — памятники с находками подвесок.

1 — Ляда; 2 — Кулевтово; 3 — Паново; 4 — Елизавет-Михайловка; 5 — Крюково-Кужново; 6 — Серпово; 7 — Томниково; 8 — Шатрищенский могильник; 9 — Старое Бадиково I; 10 — Старое Бадиково II; 11 — Журавкино; 12 — «Заря»; 13 — Кельгинино; 14 — Куликово; 15 — Красный Восток; 16 — Ефаево; 17 — Тенишево; 18 — Шокша; 19 — Старый Кадом; 20 — Старшее Кужендеево; 21 — Абрамово; 22 — Перемчалок; 23 — Волчихино; 24 — Иваньково; 25 — Таутово; 26 — Сергач; 27 — Пенза; 28 — Малый Селиксенский могильник; 29 — Селикса-Трофимовский могильник; 30 — Степаново; 31 — Алферьево; 32 — Армиево; 33 — Шемышейка; 34 — Ражкино; 35 — Тезково.


Накосник состоял из украшенных бронзовыми пронизками кожаных ремешков (от четырех до восьми), к нижним концам которых крепились бутыльчатые, звездообразные или иные привески. Верхние его концы вплетались в косу или скреплялись с венчиком. В Армиевском и Младшем Селиксенском могильниках VII–VIII вв. верхние концы ремешков соединялись с круглой орнаментированной бляхой, крепившейся к головному убору (табл. XLV, 27). В состав головного убора входил также теменной шнур — кожаный ремешок с бронзовыми обоймицами, вплетавшийся в косу.

С X в. в состав головного убора входит пулокерь — накосник в виде длинной трубки, свернутой из луба и обмотанной бронзовой спиралью. Внутри помещалась коса, скрепленная с деревянной палочкой кожаным ремешком. В XIV в. пулокерь снаружи обматывался узким ремешком, поверх которого плотно навивалась тонкая проволочка. Пулокерь являлся характерным украшением замужних женщин мордвы-мокши вплоть до XVIII в. (Мартьянов В.Н., 1976, с. 102). Возможно, шапочка и венчик или только венчик служили девичьим убором, а головной убор с покрывалом носили замужние женщины (Воронина Р.Ф., 1973, с. 53, 54).

В составе ожерелья и на груди мордовские женщины носили зооморфные подвески — обереги. Самыми древними являются бронзовые объемные подвески-уточки из Андреевского кургана III в. н. э. Полые подвески-уточки с гладким или украшенным напаянными жгутами, имитирующими крылья, туловом известны в четырех погребениях трех разных могильников по Суре и Цне и в кладе с городища Ножа-Вар. В погребении 29 Селиксенского могильника «уточки» найдены вместе с височной подвеской с грузиком и спиралью. Их дата — VI–VII вв. (Амброз А.К., 1971б, с. 108, ИЗ; Голубева Л.А., 1979б, с. 10–15). В более позднее время подвески-уточки у мордвы не встречаются. Однако бронзовые шумящие привески в виде утиных лапок неизменно присутствуют в мордовских украшениях IX–XI вв. и, как часть целого (образа водоплавающей птицы), выполняют охранительную, благожелательную функцию оберега.

Такую же роль играли подвески-коньки. У мордвы был создан свой тип таких амулетов, отличный от коньков мери и муромы. Коньки изображались с ногами, стоящими на платформе (табл. XLVI, 22, 24–26). К последней крепились на колечках шумящие привески. Коньки выполнялись филигранной техникой или отливались по восковой модели. Дата их — IX–XI вв. Впрочем, подвески-коньки не получили у мордвы такого широкого распространения, как коньковые ажурные подвески с прямоугольным щитком (табл. XLVI, 15, 19). Последние носились на груди или в составе ожерелья обычно по одному экземпляру. Дата — IX–XI вв.

Типичным украшением мордвы являлись также «пряжки» с круглым ажурным щитком и разносмотрящими конскими головками (табл. XLVII, 7). Возможно, они не имели даже утилитарного назначения (в них нет приемника для иглы). В декоре этих пряжек присутствуют круг и спирали — символы солнца, изображения конских голов и лапок водоплавающей птицы. Эволюция пряжек прослеживается на материалах мордовских могильников с VIII–IX вв. Время наибольшего распространения этого украшения — X–XI века (Голубева Л.А., 1979б, с. 53–56).

Отметим также подвески в виде ажурных треугольников с шумящими привесками, которые также носили в составе ожерелья (табл. XLV, 14). В отличие от мери у мордвы эти подвески в IX–X вв. были мало распространены.

Так же, как у марийцев, у мордвы бытовали парные нагрудные украшения, которые прикреплялись к концам ремня, перекинутого через шею. В VI–VII вв. — это пирамидальные подвески, в VIII–XI вв. — прямоугольные обоймицы с цепочками и шумящими привесками (Мартьянов В.Н., 1976б, с. 102, рис. 4, 9). Парными украшениями служили и пластинчатые трапециевидные подвески с боковыми выступами и петлей наверху, отдаленно напоминающие человеческую фигуру (табл. XLVI, 4–6; XLVII, 1). Снизу к ним крепились шумящие привески-трубочки. Охранительное значение этих подвесок вероятно. Их пристегивали к одежде застежками по обе стороны груди или пришивали. Это специфически мордовское украшение датируется VII–XI вв. Более ранние подвески — небольшие, с боковыми клювовидными выступами (табл. XLVI, 4–6), более поздние — крупные (табл. XLVII, 1); иногда выступы соединены нижним концом с телом пластины.

Женщины и мужчины носили онучи и кожаную обувь типа поршней. Украшали ноги только женщины. На подъеме к обуви прикреплялся набор из бронзовых штампованных трубочек и подпрямоугольных бляшек, соединенных с сердцевидными подпрямоугольными шумящими пластинками (табл. XLVI, 11, 12). От щиколоток и до колена онучи плотно обматывались двумя ремешками — оборами, которые застегивались пряжкой. Украшения обор со временем менялись. В VI–VII вв. это были наклепанные на ремень круглые бляхи с выпуклинами в центре и вытянутой и загнутой в крючок передней частью, на которую навешивались колечки. Позднее оборы украшались спиралями и прямоугольными обоймицами.

Верхняя одежда мордовских женщин по археологическим данным восстанавливается как холщовая (шерстяная) рубаха с небольшим разрезом спереди, низким воротом и длинными рукавами. Рубаха подпоясывалась тканым или узким кожаным пояском и носилась с напуском (Воронина Р.Ф., 1974, с. 36). Существовала также шерстяная одежда в виде кафтана и меховая — типа шубы.

Верхняя рубаха застегивалась на груди кольцевидными застежками с «усами» и украшалась вышивкой из оловянного бисера по вороту, рукавам, подолу и даже боковым швам. Самые древние образцы такой вышивки относятся к VI в. (Иваньковский могильник). Иногда одежда ниже пояса расшивалась трапециевидными привесками с колечками (табл. XLVI, 21). К поясу крепились сумочки из бересты (табл. XLVI, 20) или кожи.

По материалам женских погребений XIV в. известно, что рубахи вышивались красными шерстяными нитями. Как в женских, так и в мужских погребениях этого времени найдены остатки кожаных сапог. Их носили с шерстяными чулками.

Мужская верхняя одежда тоже состояла из рубахи и кафтана. Рукава и ворот рубах расшивались оловянным бисером. Поверх вышитой рубахи прослежена одежда (мехом вверх) с разрезом посредине и кожаным поясом, украшенным металлическими бляшками (Воронина Р.Ф., 1974, с. 36–40).

Убор мордовской женщины, помимо упомянутых выше категорий этнических украшений, включал и много других. Так, для VI–VII вв. характерны: красные настовые и мелкие стеклянные бусы; шейные гривны: бронзовые серповидные (трехгранные, пластинчатые, гладкие) с накладками и привесками — колечками или трубочками и железные дротовые с бронзовыми напускными бусинами, обмоткой и замком-коробочкой (табл. XLV, 8-11). Среди нагрудных украшений известны бронзовые круглые пластинчатые бляхи с крестовидной накладкой (табл. XLV, 15, 25), а также с прорезями и шестигранной дверцей (табл. XLV, 29). Такие же украшения бытовали у муромы, встречались и в рязанско-окских могильниках. Среди браслетов преобладали пластинчатые с разомкнутыми расширенными концами (табл. XLV, 16, 21, 24, 26, 28), среди перстней — спиральные (табл. XLI, 4, 5). Характерны пластинчатые застежки — сюльгамы — с замкнутыми концами и длинными трубочками-«усами», выступающими внутрь (табл. XLVII, 2, 5). Найденное в женском погребении 135 Армиевского могильника зеркальце (табл. XLV, 13) — импорт аланского происхождения.

В VII–XI вв. украшения из южных степей часто встречаются в мордовских могильниках. Это подвески-«самоварчики» (табл. XL, 7), серьги с гроздевидным выступом (табл. XLVI, 2; XLVII, 12). Появляются шейные гривны с замком-лодочкой. Среди браслетов много спиральных и с отогнутыми концами (табл. XLVII, 17). Преобладают перстни со щитками и вставками из стекла или камня и ажурные с привесками (табл. XLVII, 20). Характерны нагрудные бляхи с круглой дверцей (табл. XLVII, 23).

В X–XI вв. особенно много металлических украшений в составе ожерелий. Это прямоугольные обоймицы с трубочками (табл. XLVII, 3), спиралевидные пронизки с петлями и шумящими привесками (табл. XLVII, 18), крестовидные привески (табл. XLVII, 10). Значительно изменяется облик застежек-сюльгам: «усы» у них длинные, отогнуты наружу, иногда чуть раскованы (табл. XLVII, 2, 5). Характерны гривны глазовского типа с петлей и гранчатой головкой (табл. XLVII, 4).

В XII–XV вв. происходит полная смена женских украшений у мордвы. Исчезают головные венчики и височные подвески с грузиком, гривны, нагрудные бляхи; количество металлических украшений сильно сокращается. Появляются витые проволочные браслеты русских и болгарских типов (табл. XLIV, 6, 7) и усатые пластинчатые перстни. Становятся четкими различия в погребальном инвентаре мокши и эрзи. Для мокши характерны кольцевидные застежки и сюльгамы с узкими треугольными лопастями, серьги в виде знака вопроса, пулокерь. Для эрзи типичны как миниатюрные, так и очень крупные кольцевые застежки, сюльгамы с большими треугольными лопастями, браслеты из толстой круглой проволоки с расплющенными концами (табл. XLIV, 8-12).

Погребения эрзи и мокши различаются по набору украшений, но главным образом — по ориентировке покойных: северной у эрзи и южной у мокши.

Вопрос о времени и территории формирования этих двух групп мордвы остается предметом острых дискуссий. Разделяя точку зрения А.Л. Монгайта (Монгайт А.Л., 1953, с. 177) и П.Н. Третьякова (Третьяков П.Н., 1957, с. 65, 66) о принадлежности рязанско-окских могильников мордве, П.Д. Степанов был убежден, что на основе этих древностей формировалась не вся культура мордвы вообще, а только мордвы-эрзи. Все муромские археологические памятники VI–XI вв. в нижнем течении Оки он считал эрзянскими (Степанов П.Д., 1970а, с. 26–66). Одним из доказательств отождествления эрзи и муромы являлась, по его мнению, северная ориентировка в муромских могильниках. Само существование муромы как отдельного племени П.Д. Степанов отрицал, а упоминание муромы в Начальной русской летописи называл «вымыслом летописца» (Степанов П.Д., 1970б, с. 26).

В.Н. Мартьянов и Д.Т. Надькин также полагают, что рязанско-окское и муромское население являлось протоэрзей. По их мнению, муромское население Поочья полностью перешло на правый берег Оки и расселилось в бассейне рек Теши и Пьяны в начале II тысячелетия н. э. Одним из доказательств в пользу отождествления муромы с эрзей приводится наличие типичного для эрзи набедренного украшения — пулагая — в некоторых погребениях муромы. Однако нет прямых доказательств того, что это украшение уже бытовало у мордвы XIV в., оставившей Коринский и другие могильники бассейна Пьяны (Мартьянов В.Н., Надькин Д.Т., 1979, с. 103–133). М.Р. Полесских (Полесских М.Р., 1965, с. 146–147; 1970, с. 21) и В.И. Ледяйкин (Ледяйкин В.И., 1971) также относили рязанско-окские могильники к мордве-эрзе. М.Р. Полесских считал эрзянским и Кошибеевский могильник.

А.П. Смирнов и А.Е. Алихова отрицали гипотезу о формировании мордвы-эрзи на базе населения, оставившего рязанско-окские могильники (Смирнов А.П., 1965, с. 18–20; Алихова А.Е., 1959а, с. 13, 14; 1965б, с. 221, 222). Мордва, считали они, прямой потомок племен городецкой культуры. По мнению А.Е. Алиховой, отдельные черты, характеризующие мокшу и эрзю, выявлялись постепенно, по мере сложения двух крупных союзов племен. Они прослеживаются уже в VII–VIII вв. Полное разделение на мокшу и эрзю произошло, по-видимому, в начале II тысячелетия н. э. (Алихова А.Е., 1965б, с. 142, 143).

М.Ф. Жиганов справедливо указывает на то, что северная ориентировка в могильниках северной группы мордвы известна уже в первой половине I тысячелетия н. э. (Андреевский курган, Сергачский и Абрамовский могильники). Однако он безосновательно включил в территорию северных (кошибеевских) племен Шатрищенский могильник на Оке. Памятниками мордвы-эрзи он с уверенностью называет могильники второй половины I тысячелетия н. э. в междуречье Пьяны, среднего и нижнего течения Суры, Теши, правобережья Волги (Жиганов М.Ф., 1976, с. 37–52). Памятники мокши этого времени, по мнению исследователя, сосредоточены в бассейне Цны, Мокши и верхнего течения Суры.

Разные точки зрения существуют и в вопросе о генезисе мордвы-мокши. По мнению М.Р. Полесских, мордва-мокша формировалась со II в. н. э. на основе местного городецкого и пришлого прикамского населения, причем последнее составило ее ядро. В устойчивых этнографических формах (погребальный обряд с южной ориентировкой, типы украшений) сложение мордвы-мокши происходит с середины I тысячелетия н. э. (Армиевский и Младший Селиксенский могильники). В качестве устойчивого признака мордвы-мокши им названа специфическая височная подвеска (Полесских М.Р., 1970 г., с. 21). Последнее утверждение не соответствует действительности, так как спиральная височная подвеска с грузиком была распространена на всей территории мордвы. В.И. Вихляев успешно полемизировал с М.Р. Полесских, опровергая гипотезу о «прикамских истоках» древнемордовской культуры (Вихляев В.И., 1979, с. 140–147).

Мордва издавна являлась земледельческим народом. Характерные для подсечно-огневого земледелия мотыги для разрыхления земли найдены уже на городищах городецкой культуры. Довольно много их и в погребениях второй половины I тысячелетия н. э. Пашенное земледелие появилось у мордвы во второй половине I тысячелетия н. э. На городище Ош-Пандо VI–X вв. найдены железные сошники от однозубых пахотных орудий. Наиболее ранние находки серпов с «пяткой» вместо черенков обнаружены в женских погребениях Старшего Кужендеевского могильника (VI–VII вв.). На городище Ош-Пандо найдены такие же серпы, а также обугленные зерна ячменя, полбы, ржи и гороха. Многочисленные находки сельскохозяйственных орудий на селищах и в кладах позволяют достаточно полно представить их эволюцию. Так, сошники, найденные при раскопках селища XIII–XIV вв. у с. Паньжа Мордовской АССР, по размерам вдвое больше ошпандинских и имеют выпуклую лицевую сторону, благодаря чему почва «легко разламывалась по линии движения сошника» (Жиганов М.Ф., 1976, с. 80). XII–XIV вв. датируются находки плужных резаков и лемехов (Жиганов М.Ф., 1976, с. 79). Конструкция и величина этих орудий почти совпадают с аналогичными признаками тех, которые бытовали в XIX в. Можно предположить, что распашка плугом земель на безлесных участках территории расселения мордвы велась интенсивно.

Расширение пахотных площадей происходило в непрерывной борьбе с лесом. Стремление к усовершенствованию лесорубных орудий (втульчатые топоры в качестве таковых были малоэффективны), привело к появлению в IX в. проушного топора современного типа, как, например, из погребения 24 могильника у пос. Заря (Жиганов М.Ф., 1961, с. 178, рис. 14, 4; 1976, с. 67). Это был узколезвийный топор с прямым обухом, без щековиц (табл. XLIII, 11). В X в. появились топоры более совершенной формы — широколезвийные с выемкой около обуха и щековицами.

В женских погребениях XIV в. нередки находки серпов. Последние, отличаясь от современных меньшей кривизной, были уже снабжены зазубринами и имели черенки для насадки деревянной рукояти. На селище Полянки обнаружена площадка для молотьбы. Размол зерна производился каменными жерновами. Известны и мотыги (табл. XLIII, 17).

Пашенное земледелие невозможно без тягловой силы лошади и крупного рогатого скота. Скотоводство у мордвы значительно превалировало над охотой. При раскопках поселений постоянно находят кости коров, овец, свиней и домашней птицы (гусей). Корм для скота заготавливался на зиму, о чем свидетельствуют находки кос-горбуш в мужском погребении Старшего Кужендеевского могильника VI–VII вв. и в могильниках XIV в. (Ефаевском, Мордовские Парки и др.).

Наряду с земледелием и скотоводством население занималось охотой, рыболовством и в больших масштабах бортничеством. Развитие земледелия как основного занятия требовало всевозрастающего производства сельскохозяйственных орудий и стимулировало рост черной металлургии. В качестве сырья использовались местные болотные руды. Выплавка железа иногда производилась в непосредственной близости от залежей железных руд, в стороне от поселений. Так, в 1936 г. близ с. Рыбкино Рыбкинского р-на Мордовской АССР была обнаружена древняя шахта и остатки железоплавильной печи (Жиганов М.Ф., 1959в, с. 140, 141). На поселении у оз. Машкино (Мордовская АССР) открыты ямы для выжигания угля, который, по-видимому, предназначался для железоплавильных мастерских рубежа I–II тысячелетий н. э., находившихся по соседству (Вихляев В.И., 1981, с. 128, 129).

Выплавка железа происходила как в примитивных ямах, так и в более совершенных сооружениях — наземных сыродутных горнах-домницах. Плавильная печь в виде ямы исследована в 1978 г. при раскопках селища третьей четверти I тысячелетия н. э. у с. Новый Усад Краснослободского р-на Мордовской АССР. Яма была вырыта в материке, стенки ее обмазаны глиной, диаметр дна равен 0,5 м. У печи найдены куски руды, шлака, крицы, обломки глиняных сопел (Аксенов С.И., Артемьева В.Д., Вихляев В.И., Сударев В.М., Халин В.В., (1979, с. 153). Известны железные молоты для дробления руды и кузнечные клещи (табл. XLIV, 18, 19).

На селище Полянки XIII–XIV вв. в. 1940 г. были обнаружены П.Д. Степановым остатки разрушенной наземной глинобитной железоплавильной печи. Следы домниц и кузнечных горнов наблюдал В.Н. Поливанов в овраге у городища XIII–XIV вв. близ с. Шелахметь Сосново-Солонецкого р-на Куйбышевской обл. (Жиганов М.Ф., 1959в, с. 141). Развалы горнов для выплавки железа отмечены на поселении Стародевичье II в Мордовской АССР (Вихляев В.И., 1980, с. 139). Шлаки и крицы — постоянная находка на мордовских селищах и городищах, но производственные сооружения, относящиеся к добыче и обработке железа, почти не изучены.

Уже в I тысячелетии н. э. у мордвы имела место специализация железодобывающего и кузнечного производств. В Лядинском могильнике известно девять мужских погребений X в. с кузнечными молотами. В погребении 16 того же могильника вместе с кузнечным молотом были и железные клещи. В погребении 115 Елизавет-Михайловского могильника погребальный инвентарь кузнеца составляли кузнечный молоток, ножницы, маленькие клещи, наковальня, два долотца, зубило (табл. XLI, 3–6), обломки бронзовых пластинок и проволок (Среднецнинская мордва, 1969, с. 70, табл. 42). Ассортимент железных кузнечных изделий был обширен и разнообразен. Вероятно, кузнецы выполняли также работы и по цветному металлу, связанные с ковкой и клепкой (изготовление котлов), волочением проволоки и др. Примечательно, что орудия литейщика в мужских погребениях I тысячелетия н. э., в том числе в захоронениях кузнецов, неизвестны. Мужские погребения с льячками, относящиеся к XI–XII вв., найдены А.Е. Алиховой и А.В. Циркиным в Кельгининском могильнике. Как справедливо заметила А.Е. Алихова, эти находки знаменуют переход бронзолитейного дела в мужские руки (Алихова А.Е., 1965в, с. 67).

Большинство работ, связанных с литьем бронзовых украшений, у мордвы, как и у других финно-угорских народов, в I тысячелетии н. э. выполняли женщины. Раскопками обнаружено более 70 погребений литейщиц VI–XIII вв. В табл. 7 обобщены сведения об этих погребениях по 14 могильникам. Наибольшее количество погребений (57) датируется X–XI вв.


Таблица 7. Погребения литейщиц в могильниках мордвы VI–XIII вв.


Помимо льячек, в погребениях литейщиц находят литейные формочки, слитки олова, бронзы, серебра. Как правило, эти погребения особенно богаты украшениями; в некоторых имелось оружие. Льячки из памятников мордвы однотипны: их ковшички имеют эллипсоидную форму, позволяющую сливать металл на две стороны; ручки круглые (табл. XLI, 7, 9). Очень немногие льячки отмечены косыми нарезками по венчику, на ручке одной изображена схематически птичья лапа. Тигли цилиндрические, с круглым сечением верхнего края и округлым или конусовидным дном (табл. XLI, 14). После XII в. орудия литья из погребального инвентаря исчезают.

На протяжении XII–XIII вв. происходит рост ремесленного производства и его дифференциация. По мнению А.Е. Алиховой, погребения Муранского могильника XIV в. позволяют говорить о металлургах, кузнецах, замочниках, ювелирах, плотниках (Алихова А.Е., 1965в, с. 67). Муранское поселение, рядом с которым располагался могильник, представляло собой большой ремесленно-торговый центр. А.Е. Алихова и М.Ф. Жиганов называют его вторым после Наровчата городом в земле мордвы.

В XIII–XIV вв. гончарство также становится ремесленным производством. Керамика изготовлялась на ручном гончарном круге. Глиняное тесто хорошо промешано, примесей (песок) мало, обжиг горновой. Преобладающей формой круговой посуды являлись горшки с сильно изогнутым венчиком и хорошо выраженной шейкой. Горшки отмечены орнаментом: линейным, линейно-волнистым, ямочным. М.Ф. Жиганов сообщает, что на некоторых поселениях XIV в. круговая посуда составляла значительный процент (Жиганов М.Ф., 1976, с. 86). В основном же население продолжало пользоваться посудой, изготовлявшейся домашним способом, от руки. Лепная посуда, известная по могильникам VIII–XI вв., характеризуется глиняным тестом с примесями шамота или крупнозернистого песка, неравномерным обжигом. Основные формы посуды: баночная, горшковидная, мискообразная. Горшки обычно приземистые (высота меньше диаметра тулова), венчик слабо отогнут, орнамент отсутствует (табл. XLVIII, 1–7).

В XIV в. плотницкое дело также становилось самостоятельным ремеслом. Прядение, ткачество, обработка кожи, кости продолжали оставаться домашними производствами.

Натуральный характер хозяйства мордовской деревни не исключал широкого обмена. В VII–IX вв. у мордвы существовали экономические связи с алано-хазарским миром. В IX–X вв. преобладающими являлись торговые отношения с Волжской Болгарией. Предметами вывоза служили меха, мед, воск. О южном и восточном импорте убедительно свидетельствуют оружие (сабли, мечи), пояса, украшения, шелковые ткани, находимые в мордовских могильниках VIII–XI вв.

Однако в монетных находках восточная торговля почти не получила отражения. Известно всего три погребения с дирхемами IX–X вв. (могильники Красный Восток, Лядинский, Крюково-Кужновский); еще несколько монет IX–X вв. происходят из случайных находок на территории Мордовской АССР. Известен только один клад X в.

Устойчивые экономические связи со славянами по археологическим данным ощутимы с начала II тысячелетия н. э. О них свидетельствует появление в мордовских могильниках шиферных пряслиц, широкосрединных завязанных перстней, трехбусинных височных колец, проволочных витых и стеклянных браслетов (Петербургский И.М. 1976, с. 132–137). К тому же времени относятся достоверные славянские погребения с западной ориентировкой на территории мордвы (погребение 507 Крюково-Кужновского могильника и некоторые другие).

Монголо-татарское нашествие временно ослабило русско-мордовские экономические связи, но они продолжались, так же как в XIV в. приток славянских переселенцев в мордовские земли не останавливался, особенно по Волге, Суре и Цне.

По сводке М.Ф. Жиганова, на территории мордвы найдено четыре клада русских монет XIII–XV вв. (Жиганов М.Ф., 1959в, с. 163–167). Большой клад русских монет начала XV в. (с частью золотоордынских монет), найденный в 1961 г. у с. Паркино, содержал главным образом деньги суздальской и нижегородской чеканки (Федоров-Давыдов Г.А., 1974, с. 180, 181). Состав кладов указывает направление экономических связей мордвы с русскими областями.

Политические обстоятельства вынуждали мордву включиться в золотоордынскую торговлю. Кладов золотоордынских монет XIII–XV вв. на мордовской земле известно более 30.

Общественный строй мордвы XI–XV вв. характеризуется процессом становления феодальных отношений. Вхождение мордовских земель в состав русских княжеств в XIII–XIV вв., а затем и Московского централизованного государства в XVI–XVII вв. завершило этот процесс.


Марийцы.
(Л.А. Голубева)
Марийцы (мари, мэрий) — народность, ныне составляющая основу населения Марийской АССР. В древнерусских и других письменных источниках средневековые марийцы известны как черемисы (черемись).

Русская летопись сообщает: «А по Оце реце, где втечеть в Волгу… и черемиси свой языкъ…» (ПВЛ, I, 1950, с. 13). Очевидно, это племя — Ц-р-мис названо в письме хазарского царя Иосифа (X в.). В позднейших источниках этот этноним встречается неоднократно.

В литературе высказано мнение, что марийцы были известны еще готскому историку Иордану (VI в.), который в перечне северных народов, якобы подвластных Германариху, называет вслед за чудью, весью, мерей и мордвой имнискаров (Иордан, 1960, с. 89). Последние обычно и отождествляются с черемисами (Смирнов А.П., 1952, с. 173).

Уже в исторических сочинениях XVI в. известно разделение черемисов на две основные этнографические группы: горных и луговых (Казанская история, 1954, с. 86). Горные марийцы, обитавшие преимущественно на правобережье Волги, в 1546 г. добровольно присоединились к Русскому государству. В 1552 г. в его состав вошли и луговые марийцы, заселявшие Волжское левобережье.

Первые сведения о средневековых могильниках мари связаны с находками женских украшений у с. Лепьял бывшего Уржумского уезда в 1874 г. (ОАК, 1877, с. XXIV). С.К. Кузнецов по поручению Археологической комиссии обследовал место находок дважды: в 1874 и 1904 гг., но погребений не обнаружил (ОАК за 1907 г., с. 136, 137). В 1890 г. у оз. Борисковского близ Казани были обнаружены два скелета с женскими украшениями (ОАК, 1893, с. 66–68). В 1891 г. стал известен Юмский (Загребинский) могильник. А.А. Спицын тогда же произвел здесь небольшие раскопки и открыл три захоронения вещей, увязанных в меховые одежды. Их можно рассматривать как своеобразные кенотафы — обряд, совершенный в память лиц, погибших на чужбине (ОАК, 1893, с. 103–106). Вещи всех трех названных могильников датируются X–XI вв.

Первые значительные раскопки средневековых могильников были проведены В.И. Каменским в верховьях Ветлути. В 1908 г. Им были вскрыты 16 захоронений на могильнике «Черемисское кладбище»; три из-них представляли собой кенотафы, а остальные — трупосожжения и трупоположения IX–XI вв. Тогда же погребения были обнаружены этим исследователем на поселении Чертово городище (Каменский В.И., 1909, с. 7). Датировка последних V–VII вв. была уточнена после небольших раскопок А.Х. Халикова в 1957 г. Материалы раскопок В.И. Каменского остались неопубликованными.

Первые исследования поселений мари, в частности городищ, проведены в конце XIX в. А.А. Спицыным (Спицын А.А., 1893б). Он обнаружил в бассейне Вятки ряд городищ (Бурыгинское, Еманаевское, Кубашевское, Ижевское); некоторые из них были обжиты еще в VI–VIII вв. В 20-х годах XX в. О.Н. Бадер изучал городища Поветлужья, а Е.И. Горюнова — ранние и позднесредневековые могильники (Горюнова Е.И., 1934). В 1928–1929 гг. были проведены небольшие раскопки на двух средневековых могильниках — Веселовском на Ветлуге (Званцев М.П.) и Кочергинском на Вятке (Талицкий М.В., 1940б). В 1929 г. был открыт Вятский могильник, оставшийся неисследованным. В обобщающих работах 1949–1952 гг. по древней и Средневековой истории Среднего Поволжья (Смирнов А.П., 1949; 1952; Бадер О.Н., 1951а, 1951б) нашла отражение и археология марийцев, располагавшая тогда ограниченным кругом памятников.

Планомерное изучение марийских древностей началось только с организацией в 1956 г. Марийской археологической экспедиции Марийского научно-исследовательского института при Совете Министров Марийской АССР, предпринявшей поиски древнемарийских памятников. За пять лет работ этой экспедиции разведкой было обнаружено более 20 городищ и пять селищ второй половины I тысячелетия н. э. (Патрушев В.С., 1964). На некоторых открытых еще в XIX в. поселениях, в частности на Ижевском и Кубашевском городищах, были проведены небольшие раскопки (Архипов Г.А., 1962а; 1962б).

В конце 50-х годов было продолжено изучение средневековых могильников IX–XI вв. «Черемисское кладбище» и Веселовский (Халиков А.Х., Безухова Е.А., 1960). В 1963–1965 гг. Г.А. Архиповым был открыт и исследован Дубовский могильник, датирующийся тем же временем (Архипов Г.А., 1964). Раскопки могильника были продолжены и завершены им в 1980–1981 гг. (Архипов Г.А., 1983, с. 135). В 60-х годах велись систематические раскопки Младшего Ахмыловского могильника V–VII вв., материалы которого осветили начальный период формирования марийской народности (Патрушев В.С., Халиков А.Х., 1967, с. 94; 1968, с. 124; Архипов Г.А., Патрушев В.С., Халиков А.Х., Членова Н.Л., 1969, с. 159; Архипов Г.А., 1976б, с. 110–112). В конце 60-70-х годов были обнаружены и исследованы могильники XII–XIII вв.: Руткинский, Выжумские II и III (Каховский В.Ф., Краснов Ю.А., Ошибкина С.В., Трубникова Н.В., Халиков А.Х., Черников В.Ф., 1970, с. 131; Архипов Г.А., Воронина Р.Ф., Каховский В.Ф., Краснов Ю.А., Патрушев В.С., Цветкова И.К., Черников В.Ф., 1971, с. 137, 138; Архипов Г.А., Вайнер И.С., Каховский В.Ф., Краснов Ю.А., Никитина Г.Ф., Патрушев В.С., Цветкова И.К., 1972, с. 174–180) и Починковский (Архипов Г.А., 1977, с. 110–118).

Новые археологические материалы обобщены в статьях, вошедших в сборник «Происхождение марийского народа» (1967). В 1973 г. вышла книга Г.А. Архипова «Марийцы IX–XI вв.», где на основе многолетних археологических исследований рассмотрены хозяйство, общественный строй, погребальный обряд, национальный костюм древних марийцев. Особое внимание в книге уделено этногенезу и этнической истории марийцев. Основным источником для автора послужили материалы могильников.

В 70–80 годах марийские археологи стали уделять больше внимания изучению средневековых поселений. Разведкой выявлены новые селища в нижнем течении Ветлуги и на правобережье Волги, относящиеся, судя по подъемному материалу, к началу II тысячелетия н. э., ведутся небольшие раскопки на городищах (Сомовское II) середины I тысячелетия н. э. (Архипов Г.А., 1979а, с. 154, 155; 1982а, с. 11, 12).

Древнейшим типом поселений мари являются городища. Как показали обследования А.Х. Халикова и Г.А. Архипова, в Поветлужье и на правобережье Вятки довольно много городищ, возникших в первой половине I тысячелетия н. э. и использовавшихся также в середине и последней трети I тысячелетия н. э. (Архипов Г.А., 1962а, с. 206–230; Халиков А.Х., 1962, с. 131–153). Как правило, это мысовые городища, укрепленные валом с напольной стороны. Некоторые из них, почти не имевшие культурного слоя, служили убежищами.

Формирование марийского народа происходило на территории Среднего Поволжья, нижнего и среднего течения Ветлуги, Вятки и нижнего течения Суры. По вопросам этногенеза мари высказывались различные, подчас противоречивые, точки зрения. Одним из компонентов в сложении народа явились племена дьяковско-городецкой культуры, которые перешли на левобережье Волги и заняли Поветлужье, вступив в контакт с местным ананьинским населением. О.Н. Бадер и А.П. Смирнов признавали Городецкий компонент в сложении марийского народа решающим. Они полагали также, что разделение марийцев на горных и луговых произошло уже после формирования первоначальной общности.

Открытие новых памятников азелинской культуры в 60-70-х годах XX в. показало, что ее носители к V–VI вв. распространились на левобережье Волги от Вятки до устья Ветлуги. На юге азелинские племена заселяли район впадения Камы в Волгу. В этой связи А.Х. Халиков считает, что решающим в сложении марийского народа явился не Городецкий, а послеананьинский субстрат, т. е. азелинские и близкие им послеананьинские племена, которые составили основу луговых марийцев. Горные марийцы сформировались одновременно с луговыми уже в V–VII вв. на основе городецко-дьяковских племен (Халиков А.Х., 1976, с. 12–21). Типичным памятником горномарийцев А.Х. Халиков считает Младший Ахмыловский могильник в низовьях Ветлуги. Однако археологических признаков, подтверждающих этнические различия между горными и луговыми марийцами для времени до IX в., очень мало. С IX в., как полагает А.Х. Халиков, материальная культура марийцев выступает как единая этническая общность (с сохранением двух основных подразделений, о которых говорилось выше).

Г.А. Архипов, неоднократно выступавший в печати в связи с вопросом об участии городецкого и азелинского компонентов в сложении марийцев (Архипов Г.А., 1968; 1973, с. 91–100; 1976б, с. 27–37; 1982б), полагает, что с момента появления азелинских племен в Марийском Поволжье (не позже III–IV вв. н. э.) начались их тесные контакты с городецко-дьяковскими племенами, которые привели к взаимной ассимиляции. Одним из памятников последней, по его мнению, является Младший Ахмыловский могильник V–VII вв., материальная культура которого представляется уже «достоверно марийской» (Архипов Г.А., 1976б, с. 37).

Памятников VIII–IX вв. известно очень мало, и проследить процесс формирования марийской этнической общности трудно. Памятники IX в. известны в основном по отдельным погребениям в составе могильников IX–XI вв. Могильники X–XI вв. дают представление о вполне сложившейся культуре средневековых мари. В X–XI вв. в составе инвентарей этих могильников встречается довольно много болгарских изделий и подражающих им (наборные пояса, кошельки, браслеты со вставками), восточных монет. В могильниках XII–XIII вв. много вещей славяно-русского происхождения (Архипов Г.А., Патрушев В.С., 1976б, с. 57–58).

Археология мари включает кладбища XIV–XV и XVI–XIII вв. (Шикаева Т.Б., 1981), поскольку, принимая магометанство от болгар и казанских татар и христианство от русских, марийцы по существу оставались язычниками.

Соседями марийцев в древности являлись на востоке удмурты, на юге — мордва, на западе — меря. Помимо известных ранее (Ернурское городище), Марийской экспедицией в 1957 г. открыты новые городища: Юшковское, Верхне-Регежское, Мари-Билямарское, Кузнецовское и др. (Архипов Г.А., 1962, с. 145). На некоторых древних многослойных городищах выявлены слои VI в.: Чертово городище на Ветлуге, Васильсурское II на правобережье Волги, Сомовское II в Воротынском р-не Горьковской обл. (Архипов Г.А., 1979а, с. 50).

Раскопками Марийской экспедиции 1957 и 1958 гг. на Кубашевском городище на р. Большая Кокшага уточнена система укреплений вала, а в верхнем горизонте культурного слоя найдены керамика и металлические украшения азелинского и более позднего времени. Особенно интересна стилизованная полая подвеска-уточка, представляющая собой поздний вариант азелинских уточек (Архипов Г.А., 1962а, табл. XLV, 7). Аналогичная найдена на Юмском могильнике. Дата таких подвесок — VII — начало VIII в. (Голубева Л.А., 1979б, табл. I, рис. 16–23, с. 15).

На многих городищах середины I тысячелетия н. э. обнаружены следы обработки железа и меднолитейного производства (Васильсурское II, Кубашевское, Бурыгинское, Еманаевское, Сомовское II и др.). Особенно интересны находки орудий труда кузнеца и литейщика на Ижевском городище, верхняя дата культурного слоя которого IX–XI вв. (Архипов Г.А., 1973, с. 76).

Сравнительно немного известно о постройках и укреплениях средневекового времени на марийских городищах. Есть свидетельства о том, что на Ардинском городище (левобережье Волги) оборонительная стена относится к древнемарийскому времени (Архипов Г.А., Патрушев В.С., 1976а, с. 157). Остатки укреплений в виде вала и рва и конструкция вала изучены на городищах Ижевском, Иванова гора, Русенихинском, Шилихинском, Богородском (Архипов Г.А., 1962а, 1962б; 1982а, с. 11–20). В 1982 г. В.С. Патрушев открыл на городище Малахай (правобережье Волги) остатки наземного жилища размерами 7,20×4,55×4,30 м (Патрушев В.С., 1983, с. 170). Разведками выявлено несколько древнемарийских селищ, но они не раскапывались.

Могильники мари грунтовые (карта 23). Их известно 15: Кантауровский, Лопьяльский, Вятский (Прокошев Н.А., 1931, с. 57), Борисковский, Младший Ахмыловский, могильник на Чертовом городище, Юмский, Черемисское кладбище, Веселовский, Кочергинский, Дубовский, Выжумские III и II, Руткинский, Починковский. На первых трех найдены только захоронения вещей, а погребений не обнаружено. Все могильники разрушены при земляных работах или кладоискателями. Количество исследованных погребений в них — от пяти до 40–80 (табл. 8). Могильники представляют собой кладбища небольших общин.


Карта 23. Археологические памятники марийцев VI–XIII вв.

а — городища; б — могильники.

1 — Кантаурово; 2 — Сомовское II; 3 — Иванова гора; 4 — Малахай; 5 — Ардинское; 6 — Дубовский; 7 — Ахмыловский Малый могильник; 8 — Рутка; 9 — Починковский; 10 — Выжумские II и III могильники; 11 — Веселовский; 12 — «Черемисское кладбище»; 13 — «Чертово городище»; 14 — Ефанахинский; 15 — Юмский (Загребинский); 16 — Еманаевское; 17 — Ижевское; 18 — Кочергинский могильник; 19 — Бурыгинское; 20 — Кубашевское; 21 — Большая Гора; 22 — Лоньял; 23 — Борисковский могильник.


Таблица 8. Грунтовые могильники мари.


В могильниках V–XI вв. имеют место три типа захоронений: трупосожжения, ингумация и кенотафы, в могильниках XII–XIII вв. — только ингумация.

Трупосожжения совершались на стороне в специальных кремационных ямах. Такие ямы открыты в Младшем Ахмыловском и Юмском могильниках. В последнем кремационная яма имела размеры 3,0×2,5 м и глубину 1,1 м. Полагают, что покойный сжигался без вещей и одежды. Могильные ямы для захоронений остатков трупосожжения, как правило, имели размеры и глубину обычных могил. Дно их иногда устилалось досками или лубом. В размещении вещей и кальцинированных костей в могилах наблюдается несколько вариантов. Кальцинированные кости ссыпались кучкой или рассыпались по дну могилы. Вещи располагались или вместе с костями в одной груде, или раскладывались как бы в порядке их ношения при жизни покойного. Иногда в могилу клалась меховая одежда, и вещи располагались на ней.

Кенотафы представляли собой захоронения вещей, завернутых в одежду, стянутую поясом. Сверху узел прикрывался дерев