КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 400291 томов
Объем библиотеки - 523 Гб.
Всего авторов - 170229
Пользователей - 90978
Загрузка...

Впечатления

Cloverfield про : ()

17. Король
18. Вождь
19. Капитан
Книги из другого цикла, плюс порядок книг нарушен, в итоге получилась непонятная мешанина.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Serg55 про Головина: Обещанная дочь (Фэнтези)

неплохо

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Народное творчество: Казахские легенды (Мифы. Легенды. Эпос)

Уважаемые читатели, если вы знаете казахский язык, пожалуйста, напишите мне в личку. В книгу надо добавить несколько примечаний. Надеюсь, с вашей помощью, это сделать.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Галушка: У кігтях двоглавих орлів. Творення модерної нації.Україна під скіпетрами Романових і Габсбургів (История)

Корсун:вероятно для того, чтобы ты своей блевотой подавился.

Рейтинг: 0 ( 3 за, 3 против).
PhilippS про Андреев: Главное - воля! (Альтернативная история)

Wikipedia Ctrl+C Ctrl+V (V в большем количестве).
Ипатьевский дом.. Ипатьевский дом... А Ходынку не предотвратила.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
Serg55 про Бушков: Чудовища в янтаре-2. Улица моя тесна (Фэнтези)

да, ГГ допрыгался...
разведка подвела, либо предатели-сотрудники. и про пророчество забыл и про оружие

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
PhilippS про Юрий: Средневековый врач (Альтернативная история)

Рояльненко. Явно не закончено. Бум ждать.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
загрузка...

Кремлевский визит Фюрера (fb2)

- Кремлевский визит Фюрера 2.44 Мб, 738с. (скачать fb2) - Сергей Кремлёв

Настройки текста:



СЕРГЕЙ КРЕМЛЁВ КРЕМЛЕВСКИЙ ВИЗИТ ФЮРЕРА

От автора

Уважаемые читатели!

КТО-ТО из вас с моими книгами уже знаком, а к кому-то я обращаюсь впервые… И поэтому, попросив прощения у тех, кому это известно, я хотел бы сообщить, что на тему российско-германских (именно российско-германских, а не «россиянско-германских») и советско-германских отношений автор уже выпустил в свет три книги: «Россия и Германия: Стравить!», «Россия и Германия: Вместе или порознь?», «Россия и Германия: Путь к Пакту»…

Во всех трех как ключевые проводились следующие мысли.

В XX веке у России мог быть один стратегический партнер, сотрудничество с которым наиболее отвечало ее национальным интересам — Германия.

Не имея зон серьезных конфликтов, два великих народа исторически, экономически, культурно и геополитически друг друга дополняли, что было крайне опасно для планов англосаксонского (а в перспективе — наднационального) мирового господства.

Эти планы не могли осуществляться без вывода в мировые политические лидеры Соединенных Штатов. А такой вывод США на авансцену мировой политики был невозможен без истощающей европейские державы большой европейской войны, на исходе которой США должны были сыграть роль «защитника демократии» и «благодетеля» обессиленной Европы.

Не противостояние Англии и Германии, а угроза перехода промышленного и экономического лидерства от США к динамично развивающейся Германии обусловила Первую мировую войну, организованную усилиями США и космополитических кругов в Европе.

Союз России и Германии такую войну исключал. Поэтому было сделано все, чтобы стравить две державы и столкнуть их в кровавой битве — что и произошло на деле.

Те же силы, которые организовали Первую мировую войну, в ходе Парижской «мирной» конференции 1919 года заложили под европейский мир новые «мины замедленного действия» — «версальскую» систему «мирных» договоров.

Среди этих «мин» были и передача в состав Чехословакии этнически немецких Судет, и «вольный город Данциг» с данцигским «коридором» к морю для «новодельной» Польши, и немецкий Мемель, «подаренный» Литве, и еще ряд подобных провокаций.

Поскольку прочный союз теперь уже СССР и Германии по-прежнему исключал долгую, истощающую войну в Европе, было сделано все для того, чтобы вновь «развести» две державы и два народа. Здесь постарались многие — от троцкистов и наркома иностранных дел СССР Максима Литвинова (Меера Валлаха) до тайных «кротов» Запада в руководстве Третьего рейха и Немецкой национал-социалистической рабочей партии (НСДАП) Гитлера. Однако решающее влияние оказали опять-таки Америка — штаб-квартира Мирового Зла и Англия — младший партнер США…

ГОВОРЯ об англосаксах как о среде, в которой веками культивировалось Зло, автор не имеет в виду, конечно, народы, давшие миру Шекспира и Ньютона, Марка Твена и Эдисона. Под «англосаксами» автором подразумеваются те могущественные наднациональные элементы мирового имущего меньшинства, которые издавна концентрировались на территориях, обеспечивающих им наибольшую безопасность, то есть вначале — в островной Англии, а затем — в заокеанских Соединенных Штатах…

Впрочем, паразитирующая в телах английского и американского народов Золотая Элита постепенно развращала и массу, прививая ей то ханжество и лицемерие, которые неотделимы от любой элиты — кроме, естественно, племенного скота.

В своей монографии «Франклин Рузвельт. Человек и политик. Новое прочтение» Николай Николаевич Яковлев справедливо заметил, что исторически Соединенные Штаты извлекали неслыханные выгоды от войн в Европе и Азии и что это побуждало американскую буржуазию подстрекать к военным конфликтам другие народы…

Но если это так — а это так! — то можно ли рассматривать конфликты в Европе (и в Азии — тоже) как нечто изначально обусловленное процессами, происходившими в Европе? Не будет ли более верным указать на первичный источник смуты и вражды народов с конца XIX века, то есть — на США?

Ведь для того, чтобы подтолкнуть многие страны на нечто, противоположное их жизненным интересам, необходимо было провести большую работу, требующую большого расхода средств.

Необходимо было на корню закупать прессу целых государств, на корню же закупать как можно больше влиятельных граждан этих государств.

И необходимо было, опять-таки расходуя немалые средства и предпринимая немалые усилия, объединить под заокеанскими, наднациональными знаменами как можно больше представителей элитарных слоев европейских держав… Слоев, по самой своей природе не склонных к патриотизму, зато тяготеющих к космополитизму.

Все это не просто логичная для поджигателей войны схема — все это так и делалось…

Делалось Соединенными Штатами и — как автор его называет— Золотым Интернационалом… Можно сказать и иначе: Золотой Элитой мира.

СОВЕТСКО-германский Пакт 1939 года стал серьезной помехой для темных сил разного рода— от крайне правых до крайне левых… Однако недоверие двух лидеров— Гитлера и Сталина— к политике друг друга и ряд действительно необдуманных действий сторон давали этим силам шанс…

Сталин, судя по всему, считал, что СССР был вынужден пойти на Пакт и поэтому он не расценивал его как действительно поворотный пункт в общей истории двух народов. Он не доверял Германии как возможному устойчивому партнеру.

Гитлер же колебался в выборе дальнейшего пути… И тоже не доверял Сталину.

Если бы Сталин пригласил Гитлера в Советский Союз и доказал ему целесообразность исключительно мирного совместного будущего, то сегодня мир мог бы иметь совершенно иной — осмысленный и конструктивный — облик, сутью которого были бы партнерские отношения Германии и России (а также — Японии, Китая), а не англосаксонский диктат.

Не «сговор диктаторов», а до конца осмысленный, очищенный от взаимных заблуждений союз двух великих держав и народов — вот что могло стать результатом такой встречи.

Автор вполне сознает важнейшее значение классического тезиса марксизма о примате экономических факторов в истории человечества. Однако роль личности в этой истории явно более велика, чем это представляли себе классики марксизма. Это становится особенно ясным при взгляде на феномен Сталина и Гитлера — двух авторитарных лидеров, ставших и формальными, и неформальными вождями двух великих народов в очень ответственный период развития России и Германии. Именно их позиция определяла общенациональные позиции и действия в то время. А их позиция оказалась двойственной, что и привело к катастрофе для Германии и Гитлера в 1945 году, а для России и дела Ленина — Сталина — в году 1991-м…

Между прочим, когда все уже было окончено (лично для рейхс-министра иностранных дел Германии Риббентропа), Риббентроп написал в своих предсмертных воспоминаниях:

«Огромная мощь и развертывание силы Советского Союза логично выдвигают вопрос: был ли Адольф Гитлер с его восприятием событий прав перед историей? Или же тот путь, к которому стремился я, был в долгосрочном плане все же возможным?

Мое мнение таково: столкновения с Россией можно было избежать, однако для этого требовались уступки с нашей стороны.

Начало военных действий против Советской России 22 июня 1941 года было концом начатой по моему предложению политики компромисса между обеими империями на самый длительный срок».

Тут надо заметить, что уступки вообще-то требовались с обеих сторон и с обеих сторон они не были сделаны… Однако Гитлер колебался в выборе пути даже, пожалуй, больше, чем Сталин… Хотя и Сталин войны не хотел.

То, что Гитлер колебался, хорошо видно из его малоизвестного письма Муссолини от 21 июня 1941 года. Оно было опубликовано в СССР в № 5 малотиражного «Военно-исторического журнала» за 1965 год и начиналось так: «Дуче! Я пишу Вам это письмо в тот момент, когда длившиеся месяцами тяжелые раздумья, а также вечное нервное выжидание закончились принятием самого трудного в моей жизни решения…»

Если бы в эти раздумья Сталин внес фактор «кремлевского визита фюрера», все могло бы пойти иначе… Гитлер действительно не был уверен — надо ли ему воевать с СССР в том случае, если СССР не намерен в удобный для себя момент воевать с Германией. Это хорошо видно из общего настроения и мыслей письма от 21 июня 41-го года. Это видно и из анализа документов самого решающего, 1940 года —уже военного для Германии и еще предвоенного для СССР…

СЧИТАЕТСЯ, что история не терпит-де сослагательного наклонения. Соответственно, «записные» историки рассматривают историю лишь как некое собрание фактов и сведений. Однако если рассматривать историю еще и как комплексное исследование динамики процесса развития человечества, предпринимаемое на базе анализа представительного массива исторических фактов, то становится научно плодотворным отыскать в том или ином историческом периоде некую ключевую «точку ветвления». И на основе выявления и изучения тенденций, реально существовавших, но не реализовавшихся в тот период, посмотреть — а как развивались бы события, какой характер приобрела бы эпоха, если бы эти тенденции реализовались.

Напомню, что «тенденция» (от латинского tendere — направлять, стремиться) — это не только «направление, в котором совершается развитие какого-либо явления», но и «стремление, склонность к чему-либо»… Стремиться к чему-то не значит обязательно достичь чего-то, но… Но исследовать нереализованные тенденции эпохи при строго аналитическом, а не конъюнктурном подходе к ним полезно. Как полезно и задаться вопросами: «Почему не реализовались одни тенденции и реализовались другие? Что помешало победить здоровым, рациональным стремлениям? И кто этому помешал?»

Если такие вопросы ставит вдумчивый исследователь, то его работа и ее результаты будут вполне научно корректными и имеющими вполне научную ценность. И не только научную, а и общественную! Ведь, поняв, что мешало здоровому подходу когда-то, можно понять и то, что мешает пробить дорогу здоровым стремлениям сегодня и завтра.

Кроме прочего, провести такую работу, да и, надеюсь, познакомиться с ней еще и просто увлекательно!

Английские исследователи Э. Рид и Д. Фишер полагали, что у Сталина не было иного — кроме Пакта — выбора в конкретно сложившихся условиях военно-политической изоляции СССР со стороны западного мира. Однако на деле потенциальное значение Пакта было намного более серьезным — безотносительно к сложившейся реальности.

Об этом хорошо было сказано в меморандуме, переданном германским послом Шуленбургом Председателю Совнаркома СССР и наркому иностранных дел Молотову за неделю до прилета в Москву рейхсминистра Риббентропа.

Поэтому Пакт с Германией нам в России пора оценивать не как «успех», «сговор» или «ошибку», а как верный шаг на так и не пройденном СССР и Германией до конца пути к историческому здравому смыслу.

Врагам России и Германии удалось стравить их в 1941 году так же, как это удалось им в 1914 году. Пора это осознать и нам, и немцам. И осознать не только во имя установления исторической истины, но и во имя конструктивных исторических перспектив двух великих народов и всего мира.

По сей день считается, что война между СССР и Третьим рейхом была неизбежна, что она логически вытекала из реальности тех лет.

В одной из интернет-дискуссий 17 августа 2004 года фантаст Борис Стругацкий ничтоже сумняшеся заявлял, что «весь ход событий 19331945 годов был таков, что представить себе сколько-нибудь серьезные отклонения от реальной истории весьма трудно»… Далее экс-гуманист Стругацкий, ныне увлекающийся недобросовестными эксгумациями истории, сообщал, что он-де «неоднократно играл в эту игру (придумывал „альтернативки“), но ни разу не сумел получить „жизнеспособный“ виртуальный вариант, существенно отличающийся от реального».

Что же, если ты не живешь, а играешь в «игры», то результат вряд ли может быть иным. Однако если ты беспристрастно ищешь историческую истину, то по мере углубления анализа и привлечения всей массы фактов убеждаешься как раз в обратном — вполне возможным и рациональным был вариант не войны русских и немцев на переломе XX века, а вариант их стратегического партнерства в борьбе против тех сил, которые в нацистской Германии называли плутократией, а в Советском Союзе — Мировым Капиталом…

Почему же блестящий фантаст (и, увы, негожий гражданин Отечества) в данном случае не обнаружил приличествующего ему полета фантазии?

Не потому ли, что вдумчивый анализ указывает как на поджигателя войны не на нацистскую Германию (и уж тем более не на Советский Союз), а на так любимые нынешними «демократами» Соединенные Штаты с их двуединым идейным центром —Уолл-стрит и Брайтон-Бич?

Но последнее — это так, к слову…

Историк Мельтюхов издает основательнейшую по фактографии книгу «Упущенный шанс Сталина», где библиография насчитывает 1709 (одну тысячу семьсот девять) источников…

И — в отличие от Бориса Натановича Стругацкого — он видит-таки альтернативу происшедшему в реальности. Она (по Мельтюхову) заключается в том, что у Сталина был единственный шанс исключить германское вторжение — месяцем ранее напасть самому… Этот тезис доказывается на полутысяче страниц с привлечением многих тысяч разнообразных цифровых данных…

Мельтюхов утверждает при этом, что обе стороны-де стремились к мировому господству (что вообще-то чепуха даже в отношении Германии) и что поэтому союз между ними был-де невозможен. А если бы Сталин на него пошел, то вынужден был бы воевать (по Мельтюхову) за интересы рейха, лишь усиливая Гитлера…

Мельтюхову, похоже, невдомек, что если бы СССР совместно с Германией в 1942 году разгромил Англию, то это была бы война «малой кровью, могучим ударом» на чужой территории. Что в этом случае все могучие комплексные достижения первых пятилеток были бы сохранены и приумножены… А уже это исключало бы любое нападение на СССР…

И вся дальнейшая история мира пошла бы не так идиотски, как она пошла — по пути губительной американизации, а иначе… После подрыва планов плутократической Золотой Элиты и подавления ее мощи история планеты Земля пошла бы по пути мира и творческого, достойного людей созидания…

К сожалению, работа разнородных темных сил в западном мире, в Германии, в СССР, а также ряд взаимных просчетов Гитлера и Сталина вели две державы и два народа к войне.

И привели…

Вильгельм Ассарсон, бывший шведский посланник в Москве с 1940 по 1944 год, оставил интересное свидетельство… Описывая дипломатический корпус в Москве начала 1941 года, он сообщает, что в апреле всеобщее внимание привлекло торжественное подписание советско-югославского пакта о дружбе.

По мнению автора этой книги, такой шаг Москвы был последней и трудно объяснимой ошибкой в цепи ошибок, которая вскоре приковала две страны к колеснице бессмысленной войны между ними. Но из воспоминаний Ассарсона я узнал, что знаменитый советник московского посольства Германии Хильгер, уроженец Москвы, наполовину русский и женатый на русской, тоже находил советско-югославское соглашение непонятный.

Можно, конечно, возразить, что Гитлеру, мол, пришлось вначале отвлечься на подавление Югославии, а это привело к переносу сроков вторжения в СССР на более позднее время и к последующему срыву блицкрига в целом.

Но, во-первых, Гитлер был вынужден решать «югославскую» проблему независимо от нашей позиции. Во-вторых же, разумная политика СССР, понятная с точки зрения примата принципа сохранения мира, могла бы исключить блицкриг против Советской России как таковой!

И признания этого факта стругацкие и мельтюховы боятся как черт ладана. Очень уж из этого факта вылезает черный цилиндр Дяди Сэма и ермолки финансистов, подготовивших и германо-советскую войну, и «ельцинские» путчи 1991 и 1993 годов…

В происшедшем есть, увы, и вина лично двух вождей… Если бы в конце 1940 года они встретились лично (а оба этой встречи желали и оба ее потенциальное значение понимали), то все могло пойти, повторяю, иначе…

Не вышло…

Почему? Почему уже в глубокой старости Молотов признался, что Гитлер хотел приехать к нам, но «его не пустили»…

Кто его не пустил?

Да как раз те, кому нужна была война русских и немцев во имя гегемонии Штатов в Европе и в мире! И речь тут не о неких прямых запретах фюреру, а о системном срыве возможности визита.

Чего стоили тут одни провокации Канариса — «агента влияния» англичан! И только ли Канариса! В книге автор лишь мельком касается работы прозападных «кротов» из «антигитлеровской оппозиции»… Но эта работа носила далеко не эпизодический и ограниченный характер…

Да и в Москве «кротов» хватало не только в 1991 году, но и в году 1940-м!

И им, и их «патронам» жизненно (или тут уместнее сказать — «смертельно»?) была необходима война России и Германии друг с другом. Ведь если бы русские и немцы избежали ее и объединились против Золотой Элиты мира, то Соединенные (кем-то) Штаты не поднялись бы по костям народов к мировым командным высотам, Англия отошла бы на свои законные, то есть четвертые позиции, а Германия укрепила бы себя как лидера новой Европы, дружественной СССР.

Если бы космополитическая «Англия» Черчилля была разгромлена, то — да, Англия вошла бы в орбиту германской «Новой Европы»… Но более точно было бы сказать, что в этом случае Англия вошла бы в орбиту подлинно английской, национальной политики.

Так же, как в США, лишенных возможности питаться кровью и слезами других народов мира, тогда могли бы взять верх здоровые национальные силы, способные в содружестве с остальным человечеством проводить политику, достойную великой индустриальной державы.

Советская Россия получала бы в этом случае то, о чем мечтал как об условии величия России еще Столыпин, — прочный внешний мир, дающий нам возможность мощного всестороннего внутреннего развития.

Вот чего лишил нас — по моему глубокому убеждению — несостоявшийся «кремлевский визит фюрера»…

А ТЕПЕРЬ хотелось бы сообщить читателю следующее…

Как и в предыдущих своих книгах, автор стремился в своей работе сочетать документальность, характерную для традиционных монографий, с формой, не характерной для традиционных монографий, зачастую далеких как от разумной доли публицистичности, так и от увлекательности… А ведь история человечества не только поучительна, но и захватывающе интересна!

Сказав это, автор подчеркивает, что все, описанное им по середину ноября 1940 года, строго документально в прямом смысле этого слова, то есть соответствует реальным документам реальной истории при минимальной опоре на такие сомнительные в смысле достоверности источники, как мемуары.

В основном я, ведя перекрестный анализ, старался использовать дипломатическую переписку. Будучи документами внутренними, закрытыми, не предназначенными для постороннего глаза, записи бесед, донесения послов, инструкции им из внешнеполитических ведомств и прочее обладают— на мой взгляд— весьма высоким уровнем соответствия правде.

Иными словами, в описаниях до ноября 40-го года, до главы «Август — октябрь, время московское…», не вымышлен (и даже не домыслен) ни один факт, не вымышлен (хотя в некоторых случаях и домыслен) ни один диалог— чаще всего я строил их на основе тех же дипломатических донесений или такого уникального источника, как «Служебный дневник» генерала Гальдера… Последний источник настолько ценен и информативен, что можно написать роман, используя лишь его!

С главы «Август — октябрь, время московское…», с разговоров и рассуждений в Москве в августе 40-го и далее начинается переход от документальности к частичному вымыслу, рассматриваемому автором как мостик — в свою очередь — уже к прямой виртуальности…

Хотя все, относящееся к, например, ситуации вокруг Дуная, Болгарии, Румынии, Проливов — документально… Тем не менее, начиная с указанной главы, автор не рекомендует читателю некритически использовать его текст как аргумент в возможных обсуждениях с кем-то проблем и фактов реальной истории.

Впрочем, автор надеется, что, как правило, читателю будет понятно, где автор все еще следует реальному документу, а где — вводит элементы вымысла, а точнее — домысла…

Особо надо подчеркнуть, что обстоятельства и детали предыстории и истории осеннего визита Молотова и «сопровождавших его лиц» в Германию также полностью документальны — плодом анализа автора, а не изучения источников являются лишь беседы Сталина со своими соратниками и его размышления.

И уж совсем особо надо подчеркнуть, что все берлинские диалоги — за исключением момента приглашения фюрера в Москву, в предпоследней, «молотовской» главе, также в своей основе абсолютно документальны! Даже самые, на первый взгляд, неожиданные.

В Берлине, уважаемый мой читатель, 12 и 13 ноября 1940 года все было так, как это и описано в книге…

Чисто виртуальной является, естественно, последняя глава. Однако — и в этом автор после написания книги убежден еще более, чем до начала работы над ней, — лишь ряд трагических недоразумений не сделал реальной и эту главу… Ведь у Сталина и Гитлера были серьезные объективные предпосылки для реализации той идеи личной встречи, которая носилась в воздухе и приходила, как оказывается, на ум им обоим…

Такая встреча могла бы изменить многое… Если — не все…

УВЫ, сегодня, через шестьдесят лет после окончания Великой Отечественной войн советского народа против немецко-фашистских захватчиков, склоняя голову перед светлой памятью павших и восхищаясь их подвигом — ныне обесцененным диким, тотальным предательством «россиянского» официального и неофициального «истеблишмента», — автор с горечью вынужден констатировать, что этой войны вполне могло бы и не быть…

Остался бы не взорванным Днепрогэс…

В 1941 и 1942 годах Советская Россия не лишилась бы нескольких десятков тысяч промышленных предприятий, разрушенных собственными руками, а ввела бы в строй несколько тысяч новых…

Олег Кошевой и Зоя Космодемьянская благополучно поступили бы в МГУ, закончили бы его и стали бы со временем — о почему бы и нет? — секретарями ЦК… Вначале — ЦК ВЛКСМ, а там, смотришь, и ЦК ВКП(б)…

Да, войны могло бы и не быть. И поэтому вторая Великая война русских и немцев оказалась величайшим недоразумением во всей мировой истории и наложила на весь дальнейший ход этой истории зловещий отпечаток усиливающейся власти Золотого Интернационала…

И мне захотелось, чтобы хотя бы в этом моем историко-публицистическом исследовании недоразумение было преодолено вовремя

Ведь и сегодня мы живем во власти недоразумений. Недоразумений, которые теперь уже нам, ныне живущим на планете Земля, жизненно необходимо преодолеть…

2 июня 2005 года

Сергей Брезкун (Сергей Кремлев)

Часть I. 38-й… 39-й… 40-й

Золотоволосому библиографу,

дорогой жене Галине,

под мирные сны которой

и была написана эта книга

Глава 1 Осень Лиги Наций

25 ДЕКАБРЯ 1933 года московский корреспондент «Нью-Йорк таймс» Уолтер (Вальтер) Дюранти брал интервью у Сталина. Заканчивался год, в начале которого в Германии к власти пришел рейхсканцлер Гитлер, а в конце — 16 ноября— были установлены дипломатические отношения между СССР и США…

За окнами кабинета Сталина уже вовсю развернулась русская зима. И, хотя Новый год страна праздновала еще без особой нарядности, праздничность отблескивала на каждой московской снежинке. И молодые ели у Кремлевской стены, украшенные снегом, уже не нуждались ни в каком дополнительном украшении для того, чтобы на душе становилось весело и она замирала в неизбежном предновогоднем ожидании чего-то нового, лучшего, заветного…

Вальтер Дюранти был натурой увлекающейся и жизнерадостной, имел в Москве много знакомств, был рад показать русскую столицу заезжим соотечественникам, часто раздражался, тут же переходил на забавные сплетни, стучал по новому московскому асфальту любимой увесистой палкой, но к Советской России относился заинтересованно и, в общем-то, неплохо.

Сталин это ценил.

Беседа его с Дюранти сразу же приобрела тот характер, который для янки был наиболее привычным, — речь зашла о торговле… Дюранти со знанием дела спрашивал, Сталин со знанием дела отвечал.

Собственно, начал Дюранти так:

— Господин Сталин, не согласитесь ли вы передать через мою газету новогоднее послание американскому народу?

Сталин взглянул на собеседника, улыбнулся одними глазами и коротко ответил:

— Нет.

— Но… — попытался возразить Дюранти, — я… Сталин прервал его жестом руки и пояснил:

— Это уже сделал Калинин. И я не могу вмешиваться в его прерогативы…

КАЛИНИН обращался к американцам 20 ноября — в связи с установлением дипломатических отношений, и Дюранти мог бы заметить, что времени с того момента прошло уже немало — более месяца, а Новый год — удобный повод для личного обращения Сталина. Однако Генеральный секретарь Центрального Комитета Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) смотрел твердо и всем своим видом давал понять, что он — глава партии, не отрицающий своего и общенационального лидерства, в делах внешнеполитического протокола не может забегать впереди официального главы государства — Председателя Центрального Исполнительного комитета СССР Михаила Ивановича Калинина…

Дюранти понял и больше не настаивал, а Сталин, сглаживая паузу, пояснил:

— Лично я, безусловно, доволен возобновлением отношений между США и СССР как актом громадного значения… Политически это подымает шансы на укрепление мира, экономически — ставит вопросы на деловую почву и открывает дорогу для взаимной кооперации…

От Дюранти не могло ускользнуть то, что Сталин воспользовался выражением «возобновление отношений», а не «установление» их… Что ж, этот русский грузин был как всегда точен и прав… Нарком Литвинов и президент Рузвельт лишь восстановили те связи, которые в 1918 году порвал президент Вильсон…

11 марта этого ушедшего в историю года Вильсон направил IV Чрезвычайному Съезду Советов послание с выражением готовности поддержать суверенитет и независимость Российской Республики. «Народ Соединенных Штатов, — писал он, — всем сердцем сочувствует русскому народу в его стремлении… сделаться самому вершителем своей судьбы»…

И уже весной этого же года Америка активно готовила гражданскую войну в России и собственную интервенцию туда…

Интервенция провалилась, Гражданская война закончилась.

В июле 20-го года Россия устами наркома иностранных дел РСФСР Чичерина предложила Вашингтону заключить политическое и торгово-экономическое соглашения на основе равноправия и взаимной выгоды. Президент Вудро Вильсон поступил, как адмирал Горацио Нельсон. Тот в щекотливых ситуациях прикладывал подзорную трубу к выбитому глазу и пожимал плечами — мол, ничего не видно…

В декабре 23-го года тот же Чичерин — уже как нарком иностранных дел СССР предложил новому президенту Кальвину Кулиджу урегулировать все спорные вопросы и восстановить нормальные отношения. Кулидж поступил не более мудро, чем его предшественник Вудро…

ВСЕ ЭТО Дюранти знал прекрасно, потому что жил в Москве еще с двадцатых годов, со Сталиным встречался не в первый раз. И поэтому перевел разговор на кредиты, заодно поинтересовавшись — а как обстоит в СССР дело с добычей золота?

Намек янки был понятен —деловая почва, о которой упомянул советский вождь, это для Америки почва, укрепленная золотыми скрепами. Так что кредиты — кредитами, а есть ли у русских чем за них заплатить? Сталина, впрочем, этот вопрос не смутил, и он охотно сообщил:

— У нас много золотоносных районов, и они быстро развиваются. Наша продукция уже вдвое превысила продукцию царского времени…

Сталин остановился и тоже с явным намеком закончил:

— Мы могли бы в короткое время учетверить добычу золота, если бы имели больше драг и других машин…

Теперь уже испытующе смотрел на Дюранти хозяин кремлевского кабинета — мол, хотите, господа янки, иметь русское золото, помогите нам его добыть. Мы-то его добывать будем для себя, но и с вами расплатимся по-честному…

Дюранти, однако, предпочел уточнить:

— Допустим, готовность платить у вас есть, но вот как у вас с платежеспособностью?

— Мы не берем на себя обязательств, которые не можем оплатить, — как-то даже мягко заметил Сталин. — Взгляните на наши экономические отношения с Германией…

Беседа текла спокойно, собеседники переходили от кредитов к оценке Рузвельта, от Рузвельта — к Японии, от Японии — к Англии… И уже под конец беседы американец как бы невзначай спросил:

— Всегда ли исключительно отрицательна ваша позиция в отношении Лиги Наций?

Сталин внимательно посмотрел на Дюранти и ответил:

— Нет, не всегда и не при всяких условиях…

Дюранти слушал внимательно, и это было вполне объяснимо…

ЛИГА НАЦИЙ стала одним из результатов деятельности Парижской мирной (если ее можно назвать мирной) конференции 1919 года.

Считается, что идею Лиги выдвинул Вудро Вильсон в 1918 году, но мысль о международной организации во имя мира витала в Европе чуть ли не с самого начала Первой мировой войны.

В Англии в 1915 году появилось «Британское общество Лиги Наций», а еще раньше — в 1914-м — там возник «Союз демократического контроля». Во Франции подвизался на ниве будущего блаженства человечества «Комитет Лиги Наций», а в Соединенных Штатах была создана не более и не менее, как «Лига для охраны мира»… Янки — как природные лицемеры — всегда любили пышные названия.

Кто-то мечтал об общем руководящем органе сотрудничества народов искренне, желая народам добра. Однако, как водится, высокие пацифистские мечты стали прикрытием для подлых и хитрых расчетов Золотого Интернационала имущей элиты мира.

Ту Лигу Наций, которая позднее оформилась в Париже, Вильсон помянул в последнем из своих знаменитых «Четырнадцати пунктов» послания Конгрессу США от 8 января 1918 года. Пункт сей гласил: «Должно быть образовано объединение наций на основе особых статутов в целях создания взаимной гарантии политической независимости и территориальной целостности как больших, так и малых государств».

И 28 апреля 1919 года такое объединение было провозглашено. Был утвержден Устав Лиги Наций, и он стал составной частью Версальского «мирного» договора Держав Согласия (то есть Антанты) с Германией, а также вошел в договоры Сен-Жерменский, Трианонский, Нейиский и Севрский…

Увы, громко звучащие названия на деле стоили мало. И, хотя за ними непременно следовало слово «мирный», служили эти «мирные» договоры целям США, то есть — целям будущих войн.

Сен-Жерменский «мирный» договор 1919 года был заключен Антантой с немецким остатком Австро-Венгерской империи — Австрией и, кроме прочего, отдавал судетских немцев под власть новодельной «Чехословакии», зато запрещал австрийским немцам воссоединяться с немцами германскими.

Трианонский «мирный» договор 1920 года устанавливал новый статус и границы второго остатка «лоскутной» империи — Венгрии.

Нейиский «мирный» договор 1919 года Антанта заключила в предместье Парижа Нейи-сюр-Сен с неудалой союзницей Германии — царской Болгарией. Он отдавал Королевству сербов, хорватов и словенцев (с 1929 года ставшему Югославией), 4 округа на западной границе Болгарии, населенных болгарами. И дружбы сербов с болгарами не укреплял.

Севрский же «мирный» договор 1920 года был заключен между «главными союзными державами» — Великобританией, Францией, Италией, Японией, а также дашнакской Арменией, Бельгией, Грецией, Польшей. Португалией, Румынией, Королевством сербов, хорватов и словенцев, Хиджазом (с 1932 года— Саудовская Аравия) и Чехословакией, с одной стороны, и султанским правительством германской союзницы Турции — с другой…

Договор этот, как и одна из его участниц— Армения дашнаков, — оказался созданием недолговечным. Но интересно то, что армия Турции по нему не должна была превышать 50 тысяч солдат и офицеров, в том числе — 35 тысяч жандармов. Такого соотношения защитников страны и ее карателей не знала ни одна страна миpa (разве что к нему идет путинская Россияния). И такой вариант предписывали побежденной «тоталитарной» Турции «демократические» страны-победительницы…

Н-да…

Члены Лиги Наций (31 государство, принимавшее участие в войне на стороне победителей и 13 — не принимавших участия вообще) обязались помогать друг другу в случае нападения, соблюдать договоры и нормы международного права, обеспечивать сотрудничество, справедливость и гласность международных отношений (то есть — ха! — пользоваться лишь открытой дипломатией).

Однако уже 29 марта 1920 года Ленин в речи на открытии IX съезда РКП(б) не без оснований сказал: «Эта пресловутая „Лига Наций“, которая пыталась раздавать права на управление государствами, делить мир, этот пресловутый союз оказался пуфом»…

В том же году он говорил и так: «Лига Наций — союз только на бумаге, а на деле это группа хищных зверей, которые только дерутся и нисколько не доверяют друг другу».

Спорить с такой оценкой было трудно, хотя Ленин с присущим ему полемическим задором сгустил если не краски, то выражения. Внешне все выглядело благопристойно… Никаких хищных зверей и драк… Тем более что штаб-квартирой Лиги стала почтенная и мирная Женева, поскольку Швейцария тоже была туда принята, но с учетом ее «исключительного положения» — постоянного нейтралитета.

Из окон огромного многоэтажного здания Лиги Наций открывался прекрасный вид на Женеву и ее окрестности. Вдали белела вершина Монблана, поближе голубело Женевское озеро. И на его берегах кипела бурная имитация «мировой политической жизни»…

Устав (статут, пакт, «ковенант») Лиги насчитывал 26 статей и определял, что органами ее являются Собрание (Ассамблея) и Совет, при котором имеется постоянный Секретариат из 14 секций во главе с Генеральным секретарем (первым генсеком стал англичанин Эрик Драммонд).

На правах автономных организаций при Лиге действовали Постоянная палата международного правосудия (н-да!), Международное бюро труда и еще кое-что по мелочам (Красный Крест и прочее)…

В итоге среди жителей Женевы иностранцев было больше, чем швейцарцев. Рядом с природным Женевским озером ежедневно колыхалось «море» международных чиновников, и это было весьма удобно для разведок всего мира. Тут было и проще получить информацию, и проще затеряться. Удобства такого положения вещей вполне оценил кадровый разведчик Разведупра РККА венгр Шандор Радо. Он был отличным картографом, почему Центр и рекомендовал ему открыть в Женеве картографическое бюро.

«Геопресс» Радо процветал, актуальные карты и схемы, освещающие политические и географические события, шли нарасхват. Их заказывали газеты и министерства, заказывал и аппарат Лиги Наций, а сам Радо был аккредитован при ее отделе печати и даже имел там свой почтовый ящик.

Вот разве что невольными услугами советской разведке и ограничилась для СССР польза от существования в мире этой «авторитетной международной организации»…

НЕ БОЛЕЕ полезной оказалась Лига и для буржуазной Европы. Первая мировая война впервые выдала Европу Америке с потрохами. И все-таки считалось, что Америка к Лиге Наций отношения не имеет — она ведь даже «не подписала» Версальский договор.

Поэтому считалось, что в Лиге всем заправляют англофранцузы, и это было отчасти верно, если уточнить, что англофранцузами после мировой войны заправляли янки…

Вначале в Совет Лиги как постоянные члены входили Великобритания, Франция, Италия и Япония. В 1926 году, после подписания Локарнских соглашений, ослабивших «версальскую» удавку на горле Германии, в Лигу вошла и она, тоже став постоянным членом Совета.

В 1933 году в Лигу соизволили «вступить» (собственно — выйти из-за кулис на авансцену) Штаты, однако в то же время из Лиги вышли Германия и Япония.

Гитлер хлопнул дверью после того, как получил отказ на свое предложение англофранцузам снизить вооруженные силы до примерно германского уровня при условии отказа Германии от наращивания собственных вооруженных сил.

Япония не хотела больше выслушивать досужие речи в свой адрес, потому что ее усиление все более раздражало всех ее бывших «союзников» по Первой мировой войне, кроме Италии.

И еще одно… Всю свою историю Лига была организацией органически антисоветской — в Женеве всегда дышали густыми парами антисоветизма, потому что ими дышал Вашингтон. Ни уход немцев, ни уход японцев этой атмосферы не изменили. Не изменил ее, естественно, и «приход» в Лигу Америки. Как и — скажу это, забегая вперед, — приход туда самого СССР.

Вот таковыми были дела к тому декабрьскому дню 33-го года, когда Дюранти появился в кремлевском кабинете Сталина и задал свой вопрос…

ЗАДАН он был, конечно, неспроста. Как неспроста во второй половине 1933 года США наконец официально признали Советский Союз…

Уважаемый читатель! Автор пока что не ведет свой рассказ в полном смысле этого слова, потому что ход событий и, соответственно, ход рассказа о них пока что задан не автором, а реальной историей второй половины XX века.

Однако верно ли понимаем мы суть тех событий, верно ли нам их объясняли и объясняют? Почему янки пошли на нормализацию отношений с Россией именно в 1933 году, а не в 1932-м, в 31-м? Неужели за год, два, три и даже за пять лет до признания что-то мешало им сделать то, что уже было сделано почти всем миром?

Не думаю…

Так в чем дело? В «широкой борьбе американской общественности»? Вряд ли! Антисоветизм в США был традиционно сильнее любви к Советам. Тем более что экономический кризис, порой окрашивавший Штаты в весьма красные цвета, во внутриполитическом отношении шел уже на убыль. Америка ложилась на «новый курс» Франклина Делано Рузвельта.

Может, капитал США решил активно ринуться на русские рынки? Так нет, особого оживления в экономических связях восстановление дипломатических отношений не принесло. Скорее — наоборот.

Где же была зарыта собака?

И в собаке ли было дело?

Скажу сразу, что дело было не в ней, а в ее давнем диком предке — если знать, что любимым партийным псевдонимом рейхсканцлера Германии Адольфа Гитлера был «Wolf» — «волк»…

Да, во главе Германии в начале 1933 года встал мощный Волк, и заокеанским республиканско-демократическим Ослу со Слоном очень не улыбалось такое развитие событий, когда германский Волк найдет общий интерес с русским Медведем… Подобные возможные события надо было упреждать.

Я об этом еще скажу, а сейчас просто замечу, что, пожалуй, именно боязнь улучшения советско-германских отношений стала главной причиной движения США к формальной нормализации отношений советско-американских… Вашингтонский «триумф» наркома Литвинова в ноябре 1933 года был запрограммирован берлинским триумфом фюрера 30 января 1933 года и…

И — его быстрыми конструктивными шагами в сторону Советской России…

Всполошились по этому поводу и в Европе. И не «возросший авторитет СССР», а желание оторвать его от Германии вдруг изменило отношение к нам также и в Лиге Наций. Там начали поговаривать о том, что в «сообществе наций» не хватает России.

США, еще в Лигу сами не вступив, уже начали втягивать туда нас — чтобы создать еще одну возможность пакостить России и Германии.

Вопрос Дюранти был явно с «двойным» дном…

СТАЛИН это, в общем-то, понимал, но тогда еще очень рассчитывал на здравый смысл Рузвельта и деловых американцев. Официальные отношения с США только-только наладились, нарком иностранных дел Литвинов совсем недавно вернулся из Вашингтона, где дипломатические отношения двух соседок через Берингов пролив были наконец восстановлены.

Что же до немцев, то Сталин тогда был еще очень под влиянием Литвинова. А тот немцев не терпел, зато был очень привержен к англосаксам и к французам.

Впрочем, безотносительно к влияниям «местечкового» наркома иностранных дел Сталин очень, повторяю, надеялся на развитие торговли с Америкой. Поэтому отвечать Дюранти надо было аккуратно…

— Вы, пожалуй, не совсем понимаете нас, господин Дюранти, — спокойно начал Сталин. — Мы в Лигу не входим, Германия и Япония из нее ушли…

Сталин задумался… Потом повторил:

— Да, ушли….

Опять задумался, едко улыбнулся:

— Но, может быть, именно поэтому Лига может стать некоторым тормозом для войны. И если Лига сможет оказаться хотя бы неким бугорком на пути к ней, то мы не против Лиги…

— А если… — начал вопрошающе Дюранти, но Сталин предвосхитил вопрос и закончил:

— Если таков будет ход исторических событий, то не исключено, что мы поддержим Лигу Наций, несмотря на ее колоссальные недостатки.

Последствия этой беседы проявились через девять месяцев — 15 сентября 1934 года тридцать государств — членов Лиги Наций обратились к СССР с предложением вступить в их круг.

А 18 сентября СССР стал членом Лиги и постоянным членом ее Совета…

НАДЕЖДЫ Сталина и оправдались, и не оправдались… Трибуна Лиги Наций действительно стала неким «бугорком», но — не на пути к войне. Увы, она стала всего лишь «кочкой», с которой нарком иностранных дел СССР Литвинов вовсю начал развивать идеи «коллективной безопасности»…

Направление этой идеи было вполне определенным — против немцев.

И вот на этом, уважаемый читатель, нам надо остановиться подробнее… Тот, кто знаком с «российско-германской триадой» книг автора «Россия и Германия: Стравить!», «Россия и Германия: Вместе или порознь?» и «Россия и Германия: Путь к Пакту», знает, что там немало сказано о глупости русско-германской вражды и о том, как старательно растравляли ее наши общие враги.

Здесь же я лишь повторю, что верной политикой для СССР были бы настолько хорошие отношения с Германией — пусть и нацистской — насколько они были вообще возможны…

А они-таки были возможны!

Причин тому оказывалось много — и исторических, и геополитических, и цивилизационных. Но достаточно было помнить об одной — экономической, чтобы дружить с немцами и дорожить этой дружбой.

Да, дорожить, потому что и до прихода к власти нацистов, и после этого Германия была нашим крупнейшим торгово-экономическим партнером.

Именно Германия — в том числе и нацистская — поставляла Советскому Союзу ту материальную базу создания крупной тяжелой и машиностроительной промышленности, без которой ни о каких успешных пятилетках в СССР не могло быть и речи…

Значит— не могло быть и речи об экономической самостоятельности и внешней военной безопасности России.

Гитлер сразу дал нам понять, что, будучи жестким и жестоким антикоммунистом внутри Германии и в Европе, он готов считаться с политической реальностью и что слепым антисоветчиком он быть не намерен. Уже в первые же месяцы своего канцлерства он прямо сказал об этом в публичных речах, подчеркивал это и в доверительной беседе с советским полпредом Хинчуком весной 1933 года, а главное…

Главное — той же весной он демонстративно ратифицировал протокол 1931 года к Берлинскому советско-германскому договору 1926 года о ненападении и нейтралитете.

Этот протокол был подписан 24 июня 1931 года и продлевал Договор 1926 года на неопределенный срок с тем, чтобы каждая из сторон имела право денонсировать его с предупреждением за год в любое время. Но не ранее чем 30 июня 1933 года.

С лета 1931 года протокол «не смогли» ратифицировать три «веймарских» канцлера: Брюнинг, фон Папен и фон Шлейхер. А вот канцлер-нацист Гитлер не только не расторг мирный договор с Советской Россией — что мог сделать при желании уже 1 июля 1933 года, а бессрочно продлил его…

Хронология тут такова…

30 января 1933 года президент Германии Гинденбург назначает Гитлера рейхсканцлером.

27 февраля горит здание Рейхстага, подожженное с подачи то ли нациста Геринга, то ли нефтяного международного магната Детердинга. Второе — вероятнее, потому что срыв германо-советского нефтяного сотрудничества был для Детердинга делом жизни…

5 марта на выборах в рейхстаг Немецкая национал-социалистическая рабочая партия получает большинство в 288 мест.

24 марта принят «Закон о защите рейха и народа».

1 апреля проведен общегерманский бойкот магазинов и предприятий, принадлежащих евреям.

А 13 апреля советско-германский Протокол 1931 года к Договору 1926 года подписан Гитлером и ратифицирован рейхстагом.

4 мая 1933 года его ратифицирует ЦИК СССР.

Тут уж и президенту Рузвельту пришлось срочно спасать ситуацию и вставлять первую занозу в русскую… грудь. 16 мая он официально направляет послание Председателю ВЦИК Калинину. Формально Рузвельт адресуется к СССР как к одному из участников Мировой экономической конференции и Конференции по сокращению и ограничению вооружений. Такие же послания он направляет и другим странам…

Но есть тут и «но»…

Такие же, да не такие… Президент США впервые обратился тогда к СССР официально, официально же признав существование на планете Земля государства с таким названием.

И 16 ноября 1933 года установил с ним официальные межгосударственные связи.

Вот как шла в антигерманскую Лигу Наций Советская Россия.

МЕЖДУ прочим, составной частью Договора 1926 года было обязательство Германии о том, что в случае ее вступления в Лигу Наций она не будет считать для себя обязательным участие в санкциях Лиги, если таковые будут предприняты против СССР.

Было это в 1926 году, когда Германия готовилась принять Локарнские соглашения и ее действительно должны были принять в Лигу, куда путь СССР тогда был закрыт наглухо.

А вот в 1934 году, при подготовленном Литвиновым вступлении в Лигу Советского Союза, мы на себя таких обязательств по отношению к Германии не взяли…

Еще бы! Политика Литвинова по отношению к Германии велась с точностью «до наоборот».

Если учесть все это, то можно сказать, что, распинаясь в Лиге Наций о «коллективной безопасности» и чуть ли не открыто показывая при этом фигу Берлину, Литвинов совершал и должностное, и государственное преступление.

Зато местечковый уроженец Меер — «Максим Максимович» Валлах — Литвинов всегда был склонен любить Францию, а уж Англию ему сам бог любить велел, ибо Максим Максимович был давно женат на англичанке (точнее, внучке еврейских выходцев из Венгрии в Англию) Айви…

Сталин в то время не мог еще уделять внешним делам даже малую часть тех сил, которые отнимали у него дела внутренние.

И Литвинов «квакал» со своих европейских «кочек» в Женеве и в Париже во все горло. Благо там слушали его с видимым вниманием, хотя на деле никто не ставил его ни в грош…

В Лиге болтали, а политические дела шли своим чередом.

Литвинов тщился выставить себя чуть ли не оракулом европейской политики и то и дело катался на сессии Лиги…

Однако Лига, так никогда и не испытав весеннего цветения, все более засыхала на гнилом своем «версальском» корню…

И ЭТО в Европе давно знали все, кто имел смелость не закрывать глаза на очевидное, а смотреть на ситуацию хотя бы краешком глаза…

Крупный капиталист, не чуждый политического литераторства, неоднократный консервативный британский министр Леопольд Эмери уже в 1936 году в узком кругу заявлял: «Лига потерпела крах»…

На вопрос: «Почему так вышло?» Эмери, как природный лицемер, со всей искренностью урожденного лицемера-олигарха отвечал:

— О, причина — в идеализме ее искренних, но заблуждавшихся энтузиастов…

Но сам же уныло признавал:

— Номинально Лига существует, однако в действительности державы действуют каждая по своему усмотрению и сами занимаются испанскими, австрийскими и чехословацкими делами…

«Испанские дела» — это гражданская война в Испании, это — Комитет Лиги по невмешательству…

Название Комитета было, конечно, издевательским — не вмешаться в испанские дела для элиты членов Лиги, то есть для Англии, Франции и США, было делом невозможным.

Это были действительно их дела, потому что в Испании были размещены их капиталы, действовали их фирмы и компании…

Для вышедшей из Лиги Германии и члена Лиги Италии это были тоже их дела уже потому, что английский Гибралтар на кончике Пиренейского полуострова был причиной постоянной головной боли как в Берлине, так и в Риме…

СССР в Испании ничего путного получить не мог. Даже если бы там победило республиканское правительство (впрочем, с самого начала обреченное на поражение уже в силу внутренних противоречий), наши позиции там вряд ли были бы прочными. Ведь даже республиканцы не были антикапиталистами. Значит, власть капитала в Испании сохранилась бы. А капиталами в Испании распоряжались в первую очередь англосаксы…

Еще более глупым для СССР было влезать в дела чехословацкие (а точнее — чешско-немецкие).

«Чехословацкие» дела — это Судеты.

Судетская область — немецкая область. А Чехословакия — это одно из уродливых детищ Версаля.

Уродливых уже потому, что иных в Версале на свет не производили.

Уродливых и потому, что к семимиллионному народу, неспособному к эффективной (то есть умеющей защитить себя) государственности, то есть к чехам, Версаль «прирезал» три с половиной миллиона этнических немцев, ранее бывших гражданами Австро-Венгрии.

После Первой мировой войны «лоскутная» венская монархия рухнула… Народы, ее населявшие, получили, вроде бы, право на самоопределение…

Австрийские немцы единодушно хотели воссоединиться с германскими немцами в едином государстве.

Как мы знаем, им в этом грубо отказали. Возникла отдельная Австрийская республика, а судетских немцев, живших по границе Австро-Венгрии с Германией, запихнули в «Чехословакию»…

В 1934 году вышел 61-й том Большой советской энциклопедии (она издавалась «встречным» образом — с начала и с конца алфавита, чем и объяснялся такой большой номер тома). На вклейке между страницами 480 и 481 там была помещена схематическая этнографическая карта Чехословакии… Области проживания открытого в Версале и неизвестного до этого этнографам народа «чехословаки» там почти сплошной полосой окружали внутри периметра границ Чехословакии зоны с немецким населением.

Чехов в 14-миллионной стране было примерно 6,3 миллиона, словаков — 2,5 миллиона (и 745 тысяч мадьяр, 462 тысячи украинцев в Карпатах да еще 181 тысяча евреев и 75 тысяч поляков).

А немцев — 3 123 431 человека по переписи 1930 года! И немцы занимали по численности второе место после чехов в стране, называвшейся при этом не «Чехо-Германия», а «Чехо-Словакия»…

Н-да!

«Господствующая нация» — чехи — вела себя с немцами спесиво и неумно. Пришло время, рейх окреп и обрел стальные мускулы. Гитлер заявил, что решит судетскую проблему так или иначе — не миром, так войной…

29 сентября 1938 года Германия, Англия, Франция и Италия заключили в Мюнхене соглашение «относительно уступки Судето-немецкой области»…

Судеты уступали чехи. Однако с ними уже никто не договаривался. Им просто предписывали — из Берлина, из Лондона и Парижа, а также (очень-очень негласно) и из Вашингтона.

О всей этой неприглядной истории я подробно написал в своей книге «Россия и Германия: Путь к Пакту»… А ведь Литвинов делал все, чтобы впутать в нее и Красную Армию, и весь советский народ… Я чуть позже об этом скажу.

«Австрийские» дела — это аншлюс (то есть присоединение) Австрии к Германии в марте 1938 года.

Литвинов из кожи вон лез, утверждая, что Гитлер совершил агрессию и аннексировал Австрию, но австрийские немцы бросали в германский вермахт, вступивший на территорию Австрии, не гранаты, а букеты…

Удивительного в том ничего не было — ведь идея аншлюса родилась не в голове Гитлера (коренного австрийца), а в сердцах австрийских немцев-националистов еще в восьмидесятые годы девятнадцатого века.

КУДА только не совался Советский Союз с «подачи» Литвинова, став членом Лиги… Доходило до трагикомического…

В 35-м году Италия вторгается в Эфиопию…

Агрессия — налицо, причем агрессия жестокая, чисто империалистическая, явно своекорыстная…

Эфиопский император-негус Хайле Селассие I (к слову, далеко не демократ и не борец за права и свободы собственных подданных, а крупный банкир) взывал о помощи и на светских приемах в его честь, и с трибуны Лиги Наций.

К тому времени Италия уже договорилась по спорным колониальным вопросам с Францией, заключив с ней в 1935 году Римский пакт. Не было проблем у Муссолини и с Англией, со Штатами.

Лишь СССР, даже не имевший с Эфиопией дипломатических отношений, опять-таки стараниями Литвинова, словесно поддерживал Эфиопию. Зато вдрызг портил реальные, неплохие и выгодные нам отношения с Италией.

Но это были так — шалости по сравнению с тем, что литвиновская политика могла привести нас к войне из-за чехов с немцами. А то и к войне со всей той Европой, о безопасности которой так беспокоился Литвинов.

Причиной тут могли стать все те же Судеты.

К сентябрю 1938 года Гитлер уже понял, что англо-французские лидеры из-за чехов с ним не то что воевать, а даже ссориться не будут. 15 сентября он начал переговоры с английским премьером Невиллем Чемберленом и вел их до 22 сентября.

И вот на таком политическом фоне Литвинов 21 сентября на пленуме Лиги Наций заявил:

— Когда за несколько дней до моего отъезда в Женеву французское правительство обратилось к нам с запросом о нашей позиции в случае нападения на Чехословакию, я дал от имени своего правительства совершенно четкий и недвусмысленный ответ, а именно: мы намерены выполнить свои обязательства и вместе с Францией оказать помощь Чехословакии доступными нам путями…

Только врожденная историческая трусость чехов спасла нас от войны за интересы кого угодно — США, Англии, Франции, но только не России…

Мюнхенское соглашение было тем временем подписано — без консультаций в стенах Лиги Наций. И без консультаций с СССР. Нас в Мюнхене игнорировали так же, как игнорировали Лигу Наций.

В ЛИГЕ болтали…

А в жизни, говоря словами англосакса Эмери, «державы действовали каждая по своему усмотрению».

Верным в этом суждении было то, что хотя по своему усмотрению действовала и не каждая держава, ни одна держава (кроме такой специфической «державы», как наркомат Литвинова) не действовала и не пыталась действовать в рамках Лиги Наций.

Для СССР в этой ситуации было бы наиболее умным сделать постную мину при плохой игре и промолчать, сдержаться.

Но для Литвинова любая жидкость, им исторгаемая, была божьей росой…

И буквально на следующий день после, в общем-то, заслуженной нами мюнхенской оплеухи Литвинов выступал на сессии Лиги Наций — теперь уже в защиту Китая.

Китаю — в отличие от Эфиопии — мы помогали всерьез. И эта помощь была разумной. Хотя чанкайшистский Китай и был «котлом», где варилось не очень-то приятное для нас «варево», наша помощь, во-первых, обеспечивала нам хотя и непрочные, но все-таки тылы в дальневосточных делах…

Как-никак на наших самолетах и танках китайцы воевали против японцев. И уже этим хотя бы в какой-то мере снижали шансы на японскую агрессию против нас.

Во-вторых, наша помощь Китаю работала на будущее.

Как-никак, а в Китае десятки миллионов людей предпочитали красный цвет не только на китайских фонариках, но и в политике.

Так что само по себе выступление в поддержку Китая было вполне приемлемо…

Но стиль его был очень типичен и с головой выдавал Литвинова как… Ну, как болтуна он его выдавал, уважаемый читатель!

Суди сам…

Впрочем, вначале надо бы кое-что прояснить…

30 сентября 1938 года Совет Лиги рассмотрел доклад Консультативного комитета по делам Дальнего Востока об агрессии Японии против Китая.

То, что Япония нарушает свои обязательства по договору 9 государств от 1922 года и Парижскому пакту от 27 августа 1928 года, доклад не отрицал…

Договор 9 государств был заключен на Вашингтонской конференции (подробно автор рассказывал об этом в своей книге «Дорогой несбывшейся мощи»).

Парижский же пакт 1928 года, называемый еще и по именам формальных его инициаторов министра иностранных дел Франции Бриана и госсекретаря США Келлога, провозглашал отказ от войны как орудия национальной политики…

Был это, конечно, дешевый балаган, но не принять участие в нем было бы еще более глупым, чем присоединяться к нему. Поэтому пакт Бриана—Келлога подписал почти весь мир, включая и СССР.

И почти весь мир на него плевал… И прежде всего — сами Бриан с Келлогом.

Вот на эту, ничего не стоящую в мире военных прибылей, бумажку и ссылался доклад Лиги. Но никаких мер противодействия японской агрессии он не предлагал.

Представитель Китая, выслушав его, заявил:

— Этот доклад совершенно не удовлетворяет мое правительство. Я сожалею, что Совет не смог организовать согласованные действия членов Лиги в соответствии с пунктом шестнадцатым устава Лиги.

Потом выступали англичанин, француз, бельгиец… Суть их речей можно было передать даже не парой слов, а жестом — вежливо разведенными руками…

Но вот к микрофону подошел Максим Максимович и сразу «взял быка за рога»:

— Я хочу заверить представителя Китая в нашем сочувствии и понимании его неудовлетворенности представленным нам докладом. Такими докладами агрессию не удержать и агрессоров не остановить. Тот факт, что нам приходится ограничиваться такими докладами, еще более достоин сожаления в настоящий момент, когда столько делается вне Лиги для того, чтобы поощрить агрессию и обеспечить успех агрессорам…

Литвинов победно блеснул очками и закончил:

— Мое правительство было бы готово участвовать в координации коллективных мероприятий, но, так как другие правительства не находят это возможным для себя, приходится голосовать за этот доклад.

И такое переливание из пустого в порожнее Меер — Максим Баллах — Литвинов выдавал за активную внешнюю политику… Китай он даже в этой речи не защитил, зато сразу всех куснул.

Англию, Францию и Италию — хотя и не назвав их — обвинил в поощрении агрессии, а Германию — в агрессии. Он уже и по поводу аншлюса немцев агрессорами честил, а теперь вот и после Мюнхена уколоть не забыл.

Даром, что в Мюнхене всего лишь восторжествовало право наций на самоопределение — что втихую признавал еще до Мюнхена сам же Литвинов. И как признавал — в беседе с германским послом Шуленбургом в августе 1938 года!

Конечно же, ни о какой линии на сглаживание недоразумений и конфликтов между СССР и Германией, между СССР и Японией при таком наркоме не могло быть и речи…

Долгие годы Литвинов прощал англофранцузам все не прощаемое любой уважающей себя державой. Зато любую германскую «соринку» в своем глазу выдавал за тяжеленное бревно…

И наши отношения с Германией к концу 38-го года были как раз такими, какими их хотели бы видеть в Лондоне, в Париже, в Варшаве и, конечно же, в Вашингтоне…

То есть — скверными и враждебными…

И не в одной разнице идеологий тут было дело… Вражда России и Германии нужна была тем, кому была нужна новая мировая война.

Да и вообще им — пребывающим и по ту строну океана в безопасности, и по эту, но всегда имеющими возможность отбыть туда, в безопасность — нужна была в Европе вражда…

Недаром посол нацистской Германии в буржуазной Британии фон Дирксен в своем очередном политическом донесении в Министерство иностранных дел писал: «Личность Чемберлена служит определенной гарантией того, что политика Англии не будет передана в руки бессовестных авантюристов»…

А бессовестных авантюристов-атлантистов, видящих свою «историческую родину» в Штатах и пренебрегающих интересами Англии, на Британском острове хватало. Достаточно упомянуть известного всем Уинстона Черчилля. Я о нем скажу еще не раз…

Английский премьер Невилл Чемберлен вряд ли может быть отнесен к выдающимся государственным умам. Но у него было то несомненное достоинство, что, в конечном счете, он любил Англию как минимум не меньше, чем доходы от своих военных предприятий. Он мог поступить недальновидно, но вот авантюристично, пренебрегая интересами Англии, вряд ли…

И именно поэтому политику Англии весьма влиятельные в ней (но отнюдь не патриотические) силы готовились передать в руки как раз тех бессовестных авантюристов, первым из которых был сэр Уинстон — то лучезарно улыбающийся, то — картинно хмурящийся…

ДАЖЕ после Мюнхена Литвинов пытался «взбодрить» чехов — окончательно деморализованных (если можно было говорить о морали чешской правящей элиты). Но чешский генерал Гусарек без обиняков и без тени стыда лишний раз признал, что чехи — принципиальные, убежденные трусы.

— Вы будете сопротивляться? — прямо спросил его наш полпред в Праге Александровский 1 октября 1938 года.

Ответ Гусарека достоин того, чтобы цитировать его во всех еще ненаписанных честных учебниках истории:

— Если Чехословакия сегодня будет сопротивляться и из-за этого начнется война, то она сразу превратится в войну СССР со всей Европой. Возможно, что СССР и победит, но Чехословакия так или иначе будет сметена и будет вычеркнута с карты Европы…

Читатель! Чехи создали на границе с Германией могучие укрепления. Заняв их без боя, немцы пришли в ужас… Если бы им пришлось их штурмовать, то еще вопрос, чем бы все закончилось.

СССР, запутанный Литвиновым, презрев свои интересы, был готов поддержать чехов военной силой. Это — плюс к тому, что чехи имели сами.

И вот при таком раскладе сил, явно в свою пользу, они струсили!

Имея возможность воевать с немцами вместе с нами, они капитулировали не то что без боя, но даже без возмущения. Выслушали то, что им грубо, издевательски приказали те англо-французские «европы», которым чехи лизали пятки, только чуть менее преданно, чем они лизали пятки янки…

Лизали и даже не возмутились… Впрочем, могут ли холуи возмущаться?

Тот же Гусарек лишь робко спросил у Чемберлена:

— Зачем же вы нам подсказывали мобилизацию и публично заявляли, что Англия и Франция совместно с СССР выступят против Германии, если Гитлер применит силу для решения судетского вопроса?

Чемберлен цинично ответил:

— Вы что — воспринимали все это всерьез? Это был лишь маневр для оказания давления на Гитлера!

В Мюнхене чехи получили ультиматум еще и от поляков. Эти — под «мюнхенский» шумок — требовали Тешинский округ (они его и получили)…

Чешские представители в Мюнхене бросились к Чемберлену. Тот пожал плечами…

Они поплелись к французскому премьеру Даладье…

Даладье, прозванный соотечественниками «воклюзским быком», был категоричен:

— Соглашайтесь и исполняйте!

Вконец струсившие чехи уже без приказов и подсказок задумались — не следует ли предупредить возможность ультиматума теперь венгерского и самим предложить Венгрии уступку определенных участков территории.

Это уже даже не трусость.

Это — патология, кретинизм…

Чехи имели армию, по сути не уступавшую в то время вермахту по численности, да и по вооружениям.

Чехи имели мощную военную промышленность — одни танковые заводы «Шкода» чего стоили!

Они, повторяю, отгрохали на чешско-германской границе непробиваемые железобетонные форты…

Так зачем они вообще строили свои укрепления?

Зачем вооружались? Для того чтобы своими вооружениями усилить Гитлера (как это в действительности и произошло)?

И зачем нам надо было с ними связываться?

Зачем Литвинов фактически дезинформировал Сталина о положении и настроении в Чехословакии?

Вот такая деталь… Утром 30 сентября 1938 года, когда в Лондоне стали известны условия Мюнхенского соглашения, наш полпред Иван Майский отправился в чешское посольство — утешить посла Масарика.

С чего это понадобилось ехать советскому полпреду к чехам, а не наоборот, я в толк взять не могу. Но для стиля литвиновского НКИДа подобные несообразности были вообще-то нормой.

Так или иначе, невысокого, сухонького, с небольшой бородкой клинышком, Майского тут же провели в кабинет посла.

— Я выражаю мое глубокое сочувствие народам Чехословакии и мое глубокое возмущение предательством Англии и Франции в отношении Чехословакии, — сообщил Майский, протянув к Масарику руки.

Масарик— высокий, крепкий, в обычных условиях несколько циничный мужчина (характеристика самого Майского) упал Майскому на грудь, стал его целовать и расплакался как ребенок…

— Они продали меня в рабство немцам, — сквозь слезы восклицал он, — как когда-то негров продавали в рабство в Америке..

. Ну и картина это была — представляю себе! Высокий Масарик, обвисающий на маленьком Майском, и Майский — подпирающий эту плаксивую тушу как добровольная подпорка…

Эх! Ну что тут еще сказать?

Разве что — тьфу!

И ВЕСЬ этот политиканский балаган устроили, напоминаю, почти исключительно члены Лиги Наций — полностью игнорируя свое членство в ней…

В своей телеграмме в НКИД СССР из Лондона Майский 2 октября 1938 года писал:

«Лига Наций и коллективная безопасность мертвы».

Тем не менее и после этого в передовой «Известий» от 4 октября 1938 года под заголовком «Политика премирования агрессора» линия Литвинова на провокационное оскорбление Германии, Италии и Японии была продолжена.

«Известия» (бывшая вотчина Бухарина, а потом — Бориса Таля), уже не один год исправно помогая Литвинову в его антигерманских усилиях, писали:

«За короткий срок в Европе произошли события, значение которых не ограничивается перекройкой географической карты. Уже не в первый раз… сталкиваются народы с фашистской агрессией… Абиссиния, Испания, Китай, Австрия, Чехословакия последовательно становились жертвами прожорливых фашистских людоедов. Но впервые мы узнаем, что захват чужих территорий, переход чужеземными армиями гарантированных международными договорами границ есть не что иное, как „торжество“ или „победа“ мира…»

Вчитаемся, уважаемый читатель, в известинские строки внимательно…

Во-первых, там есть ряд «великих» географических «открытий». В Европе открыты Абиссиния и Китай…

Во-вторых, тон второго по значению советского официоза был безответственно задиристым.

Да, Эфиопию—Абиссинию Италия растоптала. Но речами мы эфиопам помочь не могли. К тому же в Эфиопии мало кто вообще знал, что есть такая земля на свете — Россия…

А вот Муссолини мы разозлили и с собой поссорили… А он относился к СССР весьма лояльно — до наших выпадов в его адрес по поводу абиссинской агрессии.

После же этих выпадов дуче вначале просто взбесился, потом немного поутих… «Известия» же опять растравляли эту, уже поджившую, рану.

Зачем? Италия неплохо торговала с нами. А на носу у России была третья пятилетка.

Далее «Известия» помянули Испанию… Итальяно-германский корпус вошел туда как союзник испанца Франко. В конце 38-го года в Испании еще шла гражданская война, и мы в ней тоже участвовали на стороне республиканцев.

Так зачем было пенять Испанией Германии и Италии?

Ведь что до Германии, то она вообще была нашим основным экономическим партнером!

Австрию же никакие «людоеды» не проглатывали. Об Австрии, об аншлюсе я тоже писал в книге «Россия и Германия: Путь к Пакту». Но то, что «версальская» Австрия догнивает, не отрицали даже в кулуарах литвиновского НКИДа.

А «Известия» поставили в строку Германии и Австрию, лишний раз шпыняя и немцев, и австрийцев, и, по сути, лично Гитлера, относившегося к австрийской проблеме особенно ревниво.

И, наконец, Чехословакия…

О ней было сказано уже достаточно, чтобы понять, что чужую, не принадлежащую им по историческому праву территорию (и не только Судет) захватили в 1919 году не немцы, а чехи. И даже — не захватили, а лакейски подхватили брошенные им с барского «версальского» стола территориальные «куски».

Подхватили! Не отказались!

Тут еще, пожалуй, надо дополнительно пояснить — почему я выше везде говорил о чехах, а не о «чехословаках»…

Да потому, что такого народа— «чехословаки» в природе не было и нет.

Есть чехи, политические лидеры которых — масоны Бенеш, Масарик, Штефаник — давно служили не столько чешским, сколько американским интересам.

И есть словаки, к которым чехи относились чуть лучше, чем к судетским немцам, то есть весьма пренебрежительно, держа Словакию на положении внутренней колонии.

Гитлер не захватывал Чехословакию. Он позднее вошел в Чехию (да и то — формально приглашенный самим чешским президентом Гахой). А Словакия восторженно провозгласила независимость.

VI основания к тому у нее были.

Последнее же, в чем «Известия» были провокационны и даже шли против официальной советской линии, заключалось в том, что границы Чехословакии были гарантированы таким своеобразным «международным» договором, как Версальский.

А его еще Ленин называл грабительским по отношению к немцам.

Сталин и ВКП(б) также неизменно отрицательно аттестовывали Версальский договор во всех публичных речах и заявлениях — именно из-за дискриминации Германии…

Иван Майский выражал «глубокое сочувствие народам Чехословакии», но среди этих народов немцы составляли примерно четверть!

Четверть!

И этой четверти Версальским договором было запрещено даже мечтать о воссоединении с остальными немцами.

Так что в «послемюнхенской» ситуации Советскому Союзу лучше было бы просто помолчать.

Однако мог ли он молчать, имея в наркомах иностранных дел Литвинова, если стараниями Литвинова Советский Союз в «домюнхенской» ситуации вел себя глупо, недальновидно и вопреки собственным стратегическим интересам?

ПОЛИТИЧЕСКИЙ 1939 год начался для СССР тем, что 20 января 1939 года наш представитель в Лиге Наций Яков Захарович Суриц выступил на сессии Совета Лиги…

Суриц выступил в защиту Китая, выступил страстно и умно, но вот — где? И — перед кем?

Свою речь Яков Захарович закончил так:

— Выражая здесь еще раз всю свою горячую симпатию китайскому народу, который стойко борется за свою независимость, мое правительство вновь заявляет, что оно готово, как и в прошлом, выполнить любое решение Лиги, направленное на принятие мер, необходимых для защиты коллективной безопасности народов. Безопасности, столь обесцененной, но которую следует создать, если мы действительно хотим достичь когда-либо почетного и справедливого мира для всех…

Если честно, то Китай боролся за свою независимость далеко не так стойко, как мог бы, потому что партия Мао Цзэдуна была для режима Чан Кайши врагом позлее японцев.

Но еще более удручает тут то, что сам же Суриц, заявляя на Совете Лиги о том, что речь идет «не о высказывании платонических пожеланий или же выдвижении утопических планов», на самом деле высказывал именно платонические пожелания и настаивал на выполнении утопических — для конкретной Лиги Наций — планов.

А ЗА ДВЕ недели до выступления Сурица тема Лиги Наций всплыла еще в одном разговоре…

5 января рейхсканцлер Германии Гитлер принимал министра иностранных дел Польши полковника Бека.

— Я рад, что германо-польские отношения прочны, — начал Бек, — но имеются и трудности, которые надо бы устранить.

— Что вы имеете в виду? — тут же отозвался Гитлер.

— Ну вот, например, вопрос о Данциге… Он касается не только немецкого и польского правительств. Но и третьих сторон. В том числе и Лиги Наций…

И ТУТ я отвлеку внимание читателя от встречи Гитлера и Бека, чтобы кое-что пояснить…

Балтийский порт и город Данциг (в Польше его называют Гданьск) всегда был скорее немецким, чем польским городом — даже тогда, когда входил в состав Речи Посполитой. Возникший в 997 году, Данциг с XII века постепенно заселялся немцами, а в XIV веке вошел в состав Ганзейского союза немецких городов.

Последующее закрепление его за Польшей изменило мало что. Достаточно сказать, что архитектура Данцига знаменита не польскими католическими костелами, а старинными протестантскими немецкими кирхами — Троицы, Николауса, Соборной…

После второго раздела Польши в 1793 году город стал немецким (прусским) и по государственной принадлежности, но после разгрома Пруссии Наполеоном в 1807 году был объявлен вольным городом. Через семь лет Наполеон отрекся, и Данциг по решению Венского конгресса 1814—1815 годов вернули Пруссии.

Вольной «республикой» под защитой Лиги Наций был объявлен Данциг и после поражения Германии в Первой мировой войне. Но город был населен практически одними немцами (95% населения в 1924 году).

Для тех, кто был намерен мутить воду в Европе, Данциг давно стал удобной точкой приложения их нечистых усилий. А в XX веке все усугублял еще и Данцигский коридор…

Было время, в СССР о нем писали правду, и вот как она выглядела на страницах 20-го тома 1 -го издания БСЭ от 1930 года: «Данцигский коридор (или Польский коридор), узкая полоса польской территории, отделяющая в нижнем течении реки Вислы Восточную Пруссию и „Вольный город Данциг“ от остальной Германии и дающая Польше доступ к морю… Данцигский коридор в руках Польши является одним из самых серьезных препятствий к длительному соглашению между Германией и Польшей. Германия утверждает, что Д.к. приводит к экономической деградации Вост. Пруссию (особую роль при этом играет трудность пользоваться р. Вислой), в то время как Польше он не нужен (всего 15% польского экспорта идет через Данциг). Германия обвиняет далее поляков в том, что они стараются экономически умалить роль Данцига, превращая его в свою военную гавань и пользуясь наличностью морского берега у Д.к. для устройства новой, совершенно ненужной гавани в Гдыне. Наконец, Германия обвиняет поляков в совершенном запущении ж.-д. строительства в Д.к… Польша со своей стороны указывает на то, что она не может отказаться от Д.к., т.к. иначе Германия всегда могла бы закрыть ей доступ к морю (хотя исключение такого развития дел англофранцузы могли гарантировать полякам без труда. — С. К.). Из факта падения экономического значения Вост. Пруссии в результате существования Д.к., польские шовинисты делают вывод (наглость которого превзойти непросто. — С. К.) о необходимости присоединения и этой области к Польше (требования Р. Дмовского). Локарнские соглашения обязывают Германию не добиваться насильственным путем изменения ее восточных границ. Однако в отличие от рейнских своих границ, Германия никогда добровольно не признавала внесенных Версальским договором территориальных изменений на Востоке. И не приходится сомневаться в том, что она и в будущем будет добиваться возвращения Д.к.».

Замечу, что с этим выводом советского академического издания не расходилось мнение даже самого «начальника Польского государства» Юзефа Пилсудского, ближайшим сотрудником которого был и полковник Бек…

Так что, зная то, о чем сказано выше, мы лучше поймем и тот разговор, который изложен ниже…

ПОСЛЕ упоминания Беком Данцига и Лиги Наций Гитлер поморщился, но Бек продолжал:

— Что произошло бы, если бы однажды Лига Наций отмежевалась бы от вопроса о Данциге?

На вопрос Бека Гитлер ответил вполне определенно:

— Данциг остается и всегда будет немецким… Рано или поздно этот город отойдет к Германии.

Теперь морщился уже Бек, но фюрер продолжал:

— Конечно, польские экономические интересы должны быть обеспечены, и это в интересах Данцига, поскольку он в экономическом отношении не может существовать без Польши.

Бек согласно закивал головой, а Гитлер пояснил:

— Я сейчас думаю о формуле, в соответствии с которой Данциг в политическом отношении станет германским, а в экономическом останется у Польши..

—А «коридор»?

Для Гитлера и вообще всех немцев «Польский», «Данцигский», «коридор», данный Польше все тем же Версальским договором и дающий Польше выход к морю ценой отрезания германской Восточной Пруссии от остальной Германии, был важнейшей и сложной психологической проблемой.

Но именно поэтому Гитлер думал над ней много и тяжело. Он и рад был бы поладить с поляками, но понимал, что поладить с поляками на основе разумного компромисса невозможно. Поляки или наглы, пока не получили по зубам, или услужливы — после того, как по зубам получили.

Пока что они по зубам не получили и поэтому — наглы. Второй вариант—дать им по зубам. Но зачем в этом случае с ними договариваться?

Тем не менее Гитлер отвечал примирительно:

— Было бы полнейшей бессмыслицей отобрать у Польши выход к морю. Я вполне отдаю себе отчет в том, что если вы окажетесь в таком мешке, то возникшая напряженность будет подобна заряженному револьверу, спуск может сработать в любой момент…

Бек опять согласно закивал головой. Однако головой же — но уже предостерегающе, качнул и Гитлер:

— Да, но в той же мере Германии необходима беспрепятственная связь с Восточной Пруссией… Думаю, вам надо обсудить это с Риббентропом…

Назавтра Бек встретился со своим германским коллегой Риббентропом.

Полуторачасовая беседа началась сразу с Данцига, и Бек просто-таки угрожал немцу…

— Господин рейхсминистр, применяемая сенатом и населением Данцига тактика малых «свершившихся фактов» уже сегодня затрагивает польские интересы…

— Но в Данциге живут немцы и у них тоже есть свои интересы, — отпарировал Риббентроп, однако тут же успокоил, — тем не менее фюрер уже говорил вам, что для нас важнее всего широкая консолидация взаимных отношений.

Бек захорохорился еще больше:

— Господин рейхсминистр, Данциг в представлении всего польского народа служит пробным камнем германо-польских отношений, и было бы очень трудно изменить это представление. Об этом вам говорил еще маршал Пилсудский…

— Но все это решаемо, — ответствовал Риббентроп. — Скажем, связь Германии с ее провинцией, Восточной Пруссией, через экстерриториальную автостраду и железную дорогу. За это в качестве компенсации со стороны Германии — гарантия коридора и польской собственности…

Бек пожал плечами…

ПОДОБНЫЕ разговоры немцы вели с поляками не в первый раз, однако к 1939 году они уже чувствовали себя в военном отношении весьма уверенно и польские увертки во вполне ясном вопросе им надоели.

Более терпеть «польский гонор» Гитлер не желал…

Вот почему 5 января в нашем берлинском полпредстве неожиданно появились бывший германский посол в Москве Надольный и знаменитый экономический советник московского посольства Хильгер…

Уроженец Москвы, Хильгер с чисто московским выговором сообщил полпреду Мерекалову:

— Алексей Федорович! Мы только что из вашего торгпредства и сообщаем, что уже высказали там пожелание германского правительства возобновить наши переговоры о предоставлении Германией Советскому Союзу кредита в двести миллионов марок со значительным улучшением ранее выставленных нами условий.

— Я рад, — ответил полпред, — и немедленно сообщу об этом в Москву…

Переговоры по кредиту начались еще в январе 1938 года, но немцы старались получить для себя более, чем дать нам, и в марте 1938-го переговоры были прерваны.

И вот вдруг сами немцы пошли нам навстречу…

Конечно, это был пока лишь зондаж.

Немцы хотели понять — можно ли в «восточном» вопросе перейти от конфронтации с русскими и мутных бесед с поляками к новым отношениям с русскими за счет поляков?

В разговоре с Беком Риббентроп сказал польскому полковнику-министру:

— Мы заинтересованы в Советской Украине лишь постольку, поскольку мы всюду, где только можем, чинили русским ущерб, так же, как и они нам…

Бек тонко улыбнулся… Тогда «украинский» вопрос имел «карпатский» привкус. В духе «Мюнхена» венгры потребовали от чехов передачи им Закарпатской Украины с населением свыше одного миллиона человек.

2 ноября в Вене арбитраж Германии и Италии это требование удовлетворил (и в марте 1939 года венгерские войска заняли Закарпатскую Украину с городами Ужгород, Мукачево и Хуст).

И вот теперь Риббентроп прямо заявил Варшаве, что интересы Германии не простираются за Карпаты, и намекнул, что с украинскими делами пусть Варшава разбирается сама.

Бек после этого приободрился настолько, что Риббентроп не замедлил поинтересоваться:

— Вы, похоже, не отказались от честолюбивых устремлений маршала Пилсудского в направлении Украины?

Бек улыбнулся еще более тонко и сказал:

— Мы уже были в самом Киеве… Киев стоит на прежнем месте, значит, живы и наши устремления…

Риббентроп понимающе хмыкнул…

Впрочем, в действительности он уже ставил на поляках крест так же, как и его шеф — фюрер.

Русский вариант союза выглядел предпочтительнее. А закавыка была в том, что текущие отношения с Россией были из рук вон плохи, а линия Литвинова делала их просто беспросветными.

Однако Берлин все же начал свои «русские» зондажи… А весна 1939 года приносила одну ошеломляющую политическую новость за другой.

И для Лиги Наций — рожденной если не мертво, то подло — окончательно наступала безрадостная пора увядания. Осень наступала посреди весны. Для англосаксонской Лиги Наций начиналась предфинальная, осенняя полоса ее истории…

Статья 3-я Статута Лиги определяла, что сессии ее Ассамблеи собираются раз в год, как правило— в начале сентября… Уж не знаю, как там планировал Совет Лиги Ассамблею 1939 года, но в том году сентябрь оказался отмеченным совсем иными событиями, чем очередная сессия Лиги Наций…

В МАРТЕ 39-го до сентября еще было далеко. Хотя с начала этого марта все в Европе закрутилось так, как будто на политический экран спроецировали в ускоренном режиме кадры замедленной съемки.

1 марта Советский Союз отозвал своего представителя из лондонского Комитета по невмешательству в испанские дела (этот Комитет возник в 1936 году вне Лиги Наций, когда та отказалась поддержать республиканское правительство Испании).

10 марта в Москве открылся XVIII съезд ВКП(б).

14 марта чехословацкий президент Гаха «вручил „судьбу чешского народа“ в руки Гитлера, и 14-го же была провозглашена независимость Словакии (поощряя в этом словаков, немец Гитлер всего лишь предвосхитил усилия чеха Гавела)…

15 марта части вермахта вошли в Прагу. Чехи же, вместо того, чтобы левой рукой поддерживать ложе автоматов, а указательный палец правой руки положить на спусковой крючок, делали правой «немецкое приветствие», а левой… Левой они придерживали платочки у рта…

Что ж, лично у меня жалеть их желания нет…

15 и 16 марта в Дюссельдорфе прошла конференция германских и английских промышленников. Было подписано Соглашение о сотрудничестве и разделе рынков. Дюссельдорф закладывал основы мира в Европе и уже поэтому был обречен Черчиллями и Рузвельтами на скорый и неизбежный крах. Я еще об этом скажу…

21 марта Германия наконец совершила естественный и законный для нее шаг и потребовала от Польши передачи ей Данцига.

22 марта немцы высадились в исконно немецком порту Мемель, который в Литве называли Клайпеда.

28 марта войска генерала Франко вошли в Мадрид. А 31 марта Англия предоставила Польше гарантии против агрессии…

ИНТЕРЕСНАЯ инверсия дат… «Золотая» Англия, пропитанная масонством аристократического толка, подтолкнула Польшу (а главное — народ Англии) к войне с Германией 31 марта.

А вот «золотая» Франция, пропитанная масонством не только аристократическим, но и «демократическим» еще со времен тамплиеров и катаров, была откровеннее. И подтолкнула себя и Польшу к войне с Германией не в какой-либо иной день, а именно 13 (тринадцатого!) апреля, дав Польше и свои гарантии — в дополнение к английским.

27 апреля в Англии был принят закон о всеобщей воинской повинности, а 28 апреля Германия расторгла в одностороннем порядке договор о ненападении с Польшей и морское соглашение с Англией.

Апрель закончился.

Начинался май…

К ВЕСНЕ 1939 года осенняя судьба стала уделом не только Лиги Наций. Посреди буйной московской весны и майского цветения наступала политическая осень и для Максима Максимовича Литвинова.

5 мая он был снят с поста народного комиссара СССР по иностранным делам. Его заменил председатель Совета народных комиссаров СССР Вячеслав Михайлович Молотов. При этом Молотов остался и во главе Совнаркома.

В НКИД началась капитальная чистка «валлаховых конюшен». А Молотов на собрании сотрудников НКИД заявил: «Литвинов не обеспечил проведение партийной линии в наркомате в вопросе о подборе и воспитании кадров. НКИД не был вполне большевистским, так как товарищ Литвинов держался за ряд чуждых и враждебных партии и Советскому государству людей».

Если бы Молотов прибавил также «…и идей», то картина литвиновской политики была бы полной. Однако новый нарком лишнего не говорил. Тем не менее в стенах НКИД теперь прописывались совершенно иные идеи…

Вместо дружбы с членами Лиги Наций Россия начинала поворачиваться лицом к державе, закончившей с этой Лигой расчеты уже давно. Россия разворачивалась в сторону Германии…

В Кремле рождались новые идеи, и для них требовались не только уже умудренные политическим опытом, но и новые, свежие люди.

Ибо на многое в стране надо было посмотреть новым, свежим взглядом.

Глава 2 Лондон — Берлин — Москва — Токио

ОСЕНЬЮ 1939 года полпред СССР в Швеции Александра Михайловна Коллонтай ненадолго приехала в Москву и встречалась со Сталиным… Генеральская дочка Шурочка Домонтович, оставившая в 26 лет мужа Владимира Коллонтая ради будущей революции, пришла в революционную среду на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. Не сразу она стала большевичкой, и в ее бурной жизни в разные времена случалось разное. Однако уже с 1923 года вся ее партийная работа проходила за рубежом — на посольских постах… Полпред и торгпред в Норвегии, полпред в Мексике, потом — опять в Норвегии, а с 1930 года — в Швеции. В 23-м году ей шел уже пятьдесят первый год, но Коллонтай была еще хороша и умела очаровывать не только острым умом, но и чисто женскими чарами.

Впрочем, высокие должности обязывали. И былая Шурочка уступила место элегантной даме, которая была светской лишь внешне. По своей внутренней сути это был все тот же партиец ленинской выделки, умеющий не терять голову независимо от того, как идут дела…

Сталин и Коллонтай (которая была старше его на шесть лет) были знакомы давно, так что разговор сразу начался отнюдь не дипломатический, а откровенный. В Польше уже шла война, немцы успешно продвигались к Варшаве, и двум старым соратникам поговорить начистоту было о чем…

— Как вы оцениваете наш пакт с немцами, Александра Михайловна? — почти сразу же спросил Сталин.

— Ну что ж, я уверена, что эта акция укрепила мир. Она смешала карты, и это было важно и нужно.

— Мир? — Сталин ухмыльнулся в усы. — Александра Михайловна, но сейчас весь, — последнее слово Сталин выделил громко и презрительно, — мир кричит о том, что большевики своим пактом с нацистами открыли дорогу войне!

— А, — Коллонтай махнула рукой так беззаботно, что впору и Шурочке Домонтович, — стоит ли говорить об этом нам, — она тоже выделила это «нам», — и здесь! Мир находится в состоянии перестройки. Разве не этого мы желали в юные годы? Увы, человечество не в состоянии понять, что благодаря всем этим коллизиям и переменам мы быстро движемся вперед, а ведь в тридцатые годы мы проделали путь, равный веку!

— Итак, вы нас поддерживаете?

— Конечно! Социалистическая страна должна решительно прибегать к новым формам в вопросах внешней политики и решать межгосударственные проблемы новыми методами.

— Хорошо, — согласился Сталин.

— Вы знаете, Иосиф Виссарионович, я взираю в будущее с радостью и уверенностью…

Сталин опять согласно кивнул, а Коллонтай продолжила:

— Но несколько дней назад я получила угрожающее письмо от тех поляков Бека, которые уже сбежали из Польши.

— Ну-ну, — заинтересовался Сталин.

— Пишут, что рассчитаются со мной, и заявляют: «Если вам жизнь дорога — убирайтесь отсюда»…

— Жизнь… — задумчиво, как бы про себя произнес Сталин, и Коллонтай тут же откликнулась:

— Я, конечно, люблю и ценю жизнь, но если бы эти трусы, сбежавшие с линии огня, знали, как это прекрасно — умереть за идею на, так сказать, баррикадах…

— Это вы зря, — махнул рукой Сталин. — Во-первых, подобные угрозы редко осуществляют, а во-вторых, вы нам нужны целой, невредимой, здоровой и бодрой…

Собеседники помолчали, а потом Сталин совершенно особым, незнакомым Коллонтай задушевным тоном сказал:

— Эх, Александра Михайловна! Многие дела нашей партии и народа будут извращены и оплеваны прежде всего за рубежом, да и в нашей стране тоже…

— В нашей? — не поверила своим ушам Коллонтай, а Сталин даже раздраженно подтвердил:

— В нашей, в нашей… Сионизм, рвущийся к мировому господству, будет жестоко мстить нам за наши успехи и достижения. Он все еще рассматривает Россию как варварскую страну, как сырьевой придаток…

Коллонтай, пораженная силой и смыслом сталинских слов, не находила, что ответить. А Сталин, с тоже никогда не слышанной от него горечью, прибавил:

— И мое имя тоже будет оболгано, оклеветано… Мне припишут множество злодеяний…

КОЛЛОНТАЙ не стала тогда утешать Сталина и уверять его в обратном… Тогда она в ответ лишь вздохнула, а уж потом сказала, как и Сталин ей до этого:

— Ну, это вы зря…

— Поживем — увидим, — бросил в ответ Сталин.

И Коллонтай отбыла в Швецию, где ей вскоре предстояли серьезные и ответственные хлопоты…

ХЛОПОТ в 39-м году хватало, впрочем, у многих… 25 марта Сидней Коттон, сорокачетырехлетний австралийский кинобизнесмен и бывший летчик королевских ВВС в Первую мировую войну, впервые взлетел на своей двухмоторной «Электре» для высотной аэрофотосъемки территории Германии и Италии. В апреле он дважды пролетел над Берлином.

Вначале полеты Коттона финансировали французы, а затем — сами англичане. Лондон все более внимательно присматривался к ситуации на континенте в реальном масштабе времени. И лишний взгляд на нее с высоты разведывательного полета был нелишним.

Нелишним был взгляд на ситуацию и просто разведывательный — через агентуру. «Интеллидженс сервис», как и германский абвер, имела и в этом отношении широкие возможности, однако советская разведка тоже лаптем щи не хлебала. И не только потому, что ее сотрудники лаптей не носили.

Вот почему уже в конце февраля 1939 года на стол начальника 3-го (контрразведывательного) отдела Главного управления государственной безопасности НКВД СССР Деканозова легло очередное агентурное донесение, переданное ему из 7-го (специального) отдела ГУГБ. Это был перехват письма бывшего царского дипломата Саблина из Лондона своему эмигрантскому шефу Маклакову в Париж от 14 февраля…

Разведка НКВД всегда имела в среде белой эмиграции прекрасных осведомителей, а руководство организованной белой эмиграции было неплохо осведомлено о весьма тайных деталях текущей мировой политики и действиях дипломатов разных стран.

Удивительного тут ничего не было — скажем, бывший видный кадет, бывший посол Временного правительства (а потом — и дипломатический представитель Колчака, Деникина, Врангеля) во Франции Василий Алексеевич Маклаков стал в 1932 году председателем эмигрантского Совета послов. Человек информированный….

Или вот — тот же Евгений Васильевич Саблин. Дворянин из казаков, в 1915 году, в сорок лет, — первый секретарь посольства в Лондоне, в начале двадцатых годов — управляющий посольством (бывшим царско-«временным», естественно), поверенный в делах… Его переписка с Маклаковым велась регулярно. И регулярно же попадала в ГУГБ НКВД СССР, а потом — нередко и на стол Сталина.

Из Токио шла информация (Маклакову в Париж, а через агентуру — и в Москву) от бывшего первого секретаря царского посольства, а с ноября 1921 года — поверенного в делах Абрикосова, ну и так далее…

Бывших царских дипломатов весьма приязненно принимали во влиятельных западных кругах. Не обижали их и в дипломатических ведомствах западных столиц (тем более что сами бывшие русские дипломаты бывшими себя не считали, и кое-кто из их западных коллег был с ними согласен).

Так вот, 8 февраля 39-го года поседевший в Лондоне Саблин зашел во французское посольство к старому знакомому — бригадному генералу Анри Лелону.

Лелон бывал в России еще в царские времена, в Лондоне пребывал в статусе военного атташе, так что его осведомленности как в русских, так и в английских делах можно было доверять. Тем более что человеком он был трезвым…

В Лондоне, да и вообще в Европе тогда всех интересовал «украинский» вопрос. И тут все было понятно. Гитлер укреплялся, уже позади был Мюнхен, а на носу — возврат Германией 22 марта с негласного согласия Англии Мемеля (Клайпеды) и Мемельской области.

Мемель был делом почти решенным, и можно было предполагать, что Чехия тоже скоро войдет в орбиту Германии (что, как мы знаем, и произошло 15 марта).

И на повестку политического 39-го года ставился все острее вопрос о Данцигском коридоре. Это тоже было ясно. Но вот совершенно неясно было, как он будет решен и кем окажутся уже в 1939 году Германия и Польша — врагами, ведущими войну друг против друга, или… Или — союзниками, ведущими общую войну против СССР…

Запад хотел бы, скажем, следующего… Польша на тех или иных условиях уступает Германии «коридор», но зато при помощи Германии получает приращения за счет Советской Украины. А Германия становится сговорчивее в отношении Польши, потому что в боевом союзе с польскими жолнежами аннексирует у москалей часть богатых «хохляцких» земель.

Картина рисовалась для Запада заманчивая, но вот насколько она была реальной?

И чтобы повысить шансы на такое развитие ситуации, в Европе вообще, а в Англии — в особенности вдруг громко заговорили о том, что Гитлер вознамерился аннексировать Украину. В качестве вероятного называлось при этом движение Германии через Субкарпатскую (Закарпатскую) Украину, иначе говоря — в обход Польши. Но вряд ли кто-то всерьез думал, что Гитлер начнет продираться к Киеву через Мукачево, неизбежно увязая в Карпатах.

Нет, конечно же! Если бы Гитлер прислушался к хитрым рекомендациям и стал в реальности желать того, что ему приписывали «Гардиан» и «Фигаро», то разумным был бы лишь прямой удар немцев. А он мог быть нанесен только через Польшу. То есть намекали (а то и прямо подсказывали) немцам англофранцузы, на Россию Германии надо идти вместе с Польшей.

Было время, Гитлер все эти иллюзии активно поддерживал — в своих речах. Но блокироваться с Польшей не спешил. И английский губернатор Египта выпустил даже в свет брошюру с предисловием министра иностранных дел лорда Галифакса, где упрекал Гитлера в том, что он стал-де «клятвопреступником», не напав до сих пор на СССР, хотя все тридцатые годы это обещал.

В европейских, а особенно — в английских, газетах и на английском Би-би-си была развязана злобная и злостная кампания против нас. Относительно же Гитлера все ограничивалось вялой дежурной критикой…

Вот такими были дела в тот момент, когда коллежский советник Саблин переступил порог лондонского французского посольства для разговора с генералом Лелоном…

Саблина в «украинском» вопросе волновало совсем не то, что европейцев (и не забудем — американцев). Запад хотел прежде всего такого конфликта Гитлера с русскими, который взаимно обессиливал бы Германию и Россию и программировал англосаксонское мировое господство. Саблина же волновала будущая судьба единой и неделимой России, на которой могли неблагоприятно сказаться намерения как Запада, так и Гитлера.

— Как вы считаете, Анри, Гитлер действительно имеет воинственные намерения в отношении Украины? — первым делом вопросил Саблин на русском языке.

— Нет! Я не думаю, чтобы господин Гитлер был занят в настоящем этим вопросом. Он явно снят с очереди! — не колеблясь ответил Лелон на русском же, который знал вполне прилично.

Затем он ухмыльнулся и продолжил:

— Мы вообще-то были бы довольны, если бы Гитлер завяз в России. Россия бы стала его могилой. Но офицеры германского генштаба не какие-нибудь глупцы, и они должны отсоветовать господину Гитлеру такой вариант.

— А как, на ваш взгляд, отнесутся Англия и Франция к вторжению германских войск на юг России? — вел свое Саблин.

— О, это— мировая война, мировая война! Я не вижу ничего другого!

— То есть вы поможете Советам? — прямо рубанул Саблин. Лелон смешался:

— Ну, я имею все основания думать, что русская армия будет защищать свои пределы!

— Сама?

— Знаете, Евгений, всегда было преувеличением говорить о какой-то потрясающей силе нынешней русской армии. Но столь же преувеличены слухи о нынешнем ее якобы полнейшем бессилии. Если русские не послали войск в Чехословакию, то это произошло оттого, что мы сами не выполнили взятых на себя обязательств…

Генерал помолчал, потом многозначительно заметил:

— Обратите внимание на откровенность, с которой я это вам говорю…

Лелон, конечно же, лукавил и был откровенен не тогда, когда заявлял о готовности англофранцузов начать мировую войну из-за германской агрессии против СССР, а тогда, когда проговорился, что для Франции было бы выгодно увязание Гитлера в России.

Так же лукаво «откровенным» был с Саблиным и второй его французский собеседник в этот день — советник посольства Роже Камбон (сын знаменитого Жюля Камбона, председателя послов Парижской мирной конференции в 1920—1931 годах, умершего в 35-м).

Камбон заявил Саблину:

— Я только что вернулся из Парижа, где пробыл четыре недели. Мои сведения таковы: «украинский» вопрос, поскольку речь идет о планах, изложенных в книгах Гитлера и Розенберга, снят с очереди. Немцы разочарованы в своих украинских агентах… Так что можете спать спокойно…

Но Саблин не успокоился и задал Камбону тот же вопрос, что и Лелону:

. — Может ли Франция остаться равнодушной к проникновению на русский Юг?

— Ну что вы! — вновь успокоил русского француз, — нас это столь же не устраивало бы, сколько не может это устраивать англичан…

ЕСЛИ БЫ Англия и Франция были действительно озабочены возможностью захвата Гитлером русского Юга, то они бы уже весной 39-го повели бы себя прямо противоположно тому, как это вышло в действительности.

Чуть позднее, летом, в одном из установочных меморандумов Форин Офис о подлинном образе мыслей и действий говорилось так:

«Желательно заключить какое-то соглашение с СССР о том, что Советский Союз придет к нам на помощь, если мы будем атакованы с Востока (т. е. Германией. — С. К.), не только для того, чтобы заставить Германию воевать на два фронта, но также, вероятно, и потому — и это самое главное —… что если война начнется, то следует постараться втянуть в нее Советский Союз…»

Как видим, крича во всю джон-булевскую об угрозе со стороны Германии для Советской Украины, в Лондоне всерьез рассматривали вариант удара Гитлера по Западу!

Тем не менее на реальный союз с Россией «демократический» Запад не шел. Я об этом чуть позднее скажу, но сразу замечу вот что…

Разбираясь в том, почему же Запад был так «слеп» (любимое выражение по его адресу «историков ЦК КПСС»), мы должны знать, что не так уж были слепы те, кто вел дело к войне. Все делалось кое-кем (или — Сами-Знаете-Кем) вполне сознательно…

Мы ведь, уважаемый мой читатель, ни на минуту не должны забывать, что за кулисами событий постоянно присутствовал Дядя Сэм. Внешне он был в стороне, сбоку, но его роль и была закулисной — режиссерской. И все, что происходило в 39-м году с англофранцузами, в конечном счете объяснялось планами не Англии и Франции, а планами США.

А точнее — планами Золотого Интернационала, для которого Соединенные Штаты всегда были любимым детищем. Золотая наднациональная элита уже устроила янки один триумф в Первой мировой войне. И эта война выдала Европу Штатам если не с головой, то — с вывернутыми карманами.

И вот теперь эта элита, взяв на себя роль автора сценария, готовила Дяде Сэму и себе самой новый подарок в виде новой мировой войны, успех в которой элита могла обеспечить, лишь столкнув националистический Третий рейх и социалистический Советский Союз.

ИМЕЯ в виду именно такую перспективу, посол Англии в СССР Сидс 21 марта 1939 года потребовал у наркома иностранных дел СССР Макса Литвинова срочного приема.

Литвинов вызвал его к себе в 14.30.

— В чем срочность? — осведомился нарком.

— Я только что получил шифровку от нашего посланника в Бухаресте. Он виделся лично с румынским королем, и тот сообщил ему, что Германия выдвигает совершенно недопустимые требования, и что Румыния оказывает сопротивление германскому нажиму, но…

— Но?

— Но она не будет в состоянии это делать бесконечно, если не получит обещания посторонней помощи.

Речь тут шла о нажиме немцев на румын, не склонных подписывать выгодный немцам торговый договор. И, надо полагать, Литвинова распирало от желания назидательно изречь, что, мол, вот они, плоды отказа Европы от той системы коллективной безопасности, которую он так настойчиво рекламировал с трибуны Лиги Наций. С учетом реальностей цена этой идеи была ломаный грош, но Литвинов ею очень гордился.

Тем не менее нарком просто слушал — вполне, впрочем, благосклонно, а Сидс разливался, словно английский жаворонок:

— По поводу создавшегося положения мое правительство держится такого мнения…

Сидс перевел дух и вел дальше:

— Теперь, после поглощения Чехословакии Германией (Гитлер если и поглотил, то лишь Чехию, полезшую в рот фюреру добровольно. — С. К.), когда германское правительство распространило свои завоевания на другую нацию, никакое европейское государство не может не считать себя непосредственно или в конечном счете угрожаемым.

От этой витиеватой фразы, явно намекающей на то, что и Россия, мол, тоже «не может не считать себя в конечном счете угрожаемой», у тонкого стилиста возникла бы оскомина. Но Литвинову такие слова были слаще меда, и он на речи Сидса согласно покачивал головой. И под эти покачивания Сидс вручил наркому (которому оставалось пребывать в этом качестве месяц с небольшим) проект декларации. Ее предлагалось подписать от имени четырех государств: Великобритании, СССР, Франции и Польши…

Пикантность момента была в том, что, во-первых, Советский Союз призывали поддержать ту боярскую Румынию, которая в 1918 году аннексировала нашу Бессарабию. И эта аннексия была подтверждена Парижским протоколом от 28 октября 1920 года, подписанным Францией, Италией, Японией и… Англией.

Во-вторых, «поглощение» Чехии было запрограммировано Штатами, Францией и, опять-таки, Англией еще в 1919 году в Версале. А окончательно санкционировано в 1938 году в Мюнхене теми же державами (Штатами — закулисно). И еще в мае 38-го года серый кардинал Форин Офис Хорас Вильсон спокойно признавался нашему полпреду Майскому, что Англия ожидает «поглощения» Германией ряда центрально-европейских и даже балканских стран.

Наконец, предлагаемая декларация фактически давала совместные гарантии той панской Польше, которая…

Ну о Польше даже говорить лишний раз не хочется…

Литвинов, однако, проект принял и под конец не удержался, чтобы не уколоть Сидса:

— Мы ведь всегда подчеркивали необходимость профилактических мер, чтобы предотвратить войну.

Проект декларации от 21 марта был так краток, что я его без колебаний приведу полностью:

«Мы, нижеподписавшиеся, надлежащим образом на то уполномоченные, настоящим заявляем, что поскольку мир и безопасность в Европе являются делом общих интересов и забот и поскольку европейский мир и безопасность могут быть задеты любыми действиями, составляющими угрозу независимости любого европейского государства, наши соответственные правительства настоящим обязуются немедленно совещаться о тех шагах, которые должны быть предприняты для общего сопротивления таким действиям».

Несмотря на туманность формулировок, смысл декларации реально был угрожающим только для Германии. Причем в предвидении таких ее действий, которые для СССР были или неопасными, или даже — косвенно, полезными.

Однако уже назавтра, 22 марта, Литвинов вызвал Сидса к 20 часам и заявил:

— Мы солидаризируемся с вами и принимаем вашу формулировку.

Напряженно ожидавший ответа Литвинова (а фактически — Сталина) Сидс оживился. Литвинов же продолжал:

— Мы готовы подписать сразу же, как только Франция и Польша пообещают свои подписи.

Сидс посерьезнел. И уж совсем сник, когда Литвинов закончил:

— Для придания акту особой торжественности и обязательности предлагаем подписать премьер-министрам и министрам иностранных дел всех четырех государств.

Предложение Англии обсуждали на Политбюро, и Литвинов сумел убедить Сталина, что оно приемлемо.

Согласившись с этим, Сталин согласился и с тем, что надо предложить присоединиться к декларации еще и балканским, балтийским и скандинавским странам, включая Финляндию. Учитывая напряженные наши отношения с последней, это было доказательством склонности СССР к миру по всем направлениям своей европейской политики (кроме разве что — германского).

Когда Литвинов сообщил Сидсу о возможном дополнении состава участников декларации, тот, и так уже увядший, радости не испытал, а Литвинов под конец еще и подбавил:

— Предупреждаю, что завтра дадим наш ответ в печать. И действительно, сразу же за беседой последовало Сообщение ТАСС, датированное 22 марта.

В СЛЕДУЮЩИЙ раз Сидс и Литвинов беседовали — надо же так подгадать! — 1 апреля.

Накануне, 31 марта, премьер-министр Чемберлен выступил в палате общин с заявлением о предоставлении гарантий Польше. Чемберлен сообщил, что «в случае любой акции, которая будет явно угрожать независимости Польши и которой польское правительство соответственно сочтет необходимым оказать сопротивление своими национальными вооруженными силами, правительство Его Величества считает себя обязанным немедленно оказать польскому правительству всю поддержку, которая в его силах».

Чемберленом было также сказано, что французское правительство уполномочило его разъяснить, что позиция французов аналогична английской.

Дав такие «односторонние» гарантии антисоветской Польше, антисоветские Англия и Франция теперь предлагали Советскому Союзу дать Польше «тоже» односторонние гарантии — как будто нам и делать больше нечего было, как охранять наглые претензии польских панов на отхваченные ими от России в марте 1921 года Западные Украину и Белоруссию…

Вот как раз после всех этих «первоапрельских» европейских фокусов Сидс и появился в кабинете советского наркома.

Литвинов был хмур, холоден и неласков, как мартовский день в запоздалую и метельную весну. Еще бы —любезные его душе англофранцузы подложили ему огромную свинью. Вначале удачно спровоцировали своим проектом декларации так, что Литвинов адвокатствовал за них перед Сталиным, а потом…

А потом «кинули» «Макса», как последнего местечкового болвана… Они-то своей цели добились— СССР выступил с такими публичными заявлениями, которые обеспечивали русским сохранение враждебности к ним Берлина.

Конечно, такая линия была линией самого Литвинова. Но есть же и пределы возможного! Как теперь будет выглядеть старый партийный волк «Папаша» в глазах Сталина, да и вообще всего Политбюро? Да и вообще — в глазах любого умного человека?

Итак, Литвинов был холоден.

Сидс же, не объясняя цели визита, спросил у Макса, что он думает о вчерашнем заявлении Чемберлена.

Если бы в официальных беседах дипломатов находилось место злому юмору, то наиболее удачным ответом на вопрос англичанина был бы: «Это первоапрельская шутка». Но этикет есть этикет… И нарком просто промолчал.

Сидс не смутился и ответил себе сам:

— Мы полагаем, что вы должны его приветствовать, как проявление новой английской политики по пути коллективной безопасности. И мы ожидаем, что вы выразите свое понимание такого шага.

Сказанное было откровенной наглостью, и Литвинов, не реагируя прямо, едко вопросил:

— А как же понимать то, что Англия, обратившись к нам по своей инициативе с предложением о совместной декларации, после нашего согласия не обнаружила в дальнейшем никакой официальной заинтересованности?

Сидс — ни к селу, ни к городу — сослался на какие-то разговоры Галифакса и Кадогана (постоянного заместителя министра иностранных дел, то есть фактически— «рабочего» шефа Форин Офис) с нашим полпредом Майским…

Затем последовала вялая перепалка, в конце которой Сидс с деланной (ибо иной она и быть не могла) обидой промямлил:

— Ну да! Шаги Англии всегда находят где-либо своих критиков… Что бы Англия ни делала, всегда кто-либо недоволен. И мне, господин Литвинов, очень неприятно встретить с вашей стороны такое холодное отношение к заявлению…

И даже англофилу Литвинову не оставалось ничего, кроме как молча пожать плечами и от продолжения разговора уклониться.

УВЫ, на этом полоса англо-французских провокаций по отношению к России и Германии в 1939 году не закончилась. Советский Союз провоцировали — и успешно, ибо наркомом был все еще Литвинов — в апреле.

Провоцировали и в мае…

И в июне, когда начались англо-советские переговоры…

Лондон с Парижем в пристяжных раз за разом настаивали, чтобы СССР взял на себя публичные обязательства воевать за Польшу и Румынию, если на них нападет Германия. Однако и слышать не хотели о помощи СССР, если нападут на него, если речь шла о России… Принцип взаимности обязательств — основа любого прочного союза: хоть брачного, хоть политического, они не признавали…

Были, правда, в позиции Лондона и Парижа и различия. Как никак, Париж — в отличие от Лондона — британский канал Ла-Манш от Берлина не отделял. И поэтому новые предложения англичан и французов, полученные Москвой в середине апреля, выглядели очень по-разному.

Министр иностранных дел Боннэ сообщал нам о готовности обменяться письмами, обязывающими стороны к взаимной поддержке, если одна из них будет втянута в войну с Германией в результате оказания помощи Польше или Румынии.

Лондон же вновь напирал на необходимость принятия Советским Союзом односторонних обязательств по помощи «своим европейским соседям»…

Н-да…

А дальше было вот что…

17 апреля Литвинов вызвал к себе Сидса прямо из театра.

Переступив порог наркомовского кабинета, посол недовольно проворчал:

— Вы не дали мне даже досмотреть пьесу…

— Отвечу вам словами вашего же начальства: «Момент — очень опасный, и действовать надо быстро». Именно это поза-позавчера Галифакс заявил в Лондоне Майскому. И он просил, чтобы ответ из Москвы на его предложения был получен не позднее семнадцатого… Сегодня как раз семнадцатое, и вот наш ответ.

С этими словами Литвинов подал Сидсу бумагу, а наркоматовский переводчик ее тут же зачитал. Это были ответные предложения СССР.

Сидс по мере слушания оживлялся, а выслушав, сказал:

— Это предложение очень интересно, и я немедленно передам его в Лондон. Однако я оставил в театре жену и хотел бы поскорее туда возвратиться…

Поэтому дальнейший разговор был недолгим.

Коротким, но конкретным и емким был и советский ответ, и там все было привязано к взаимным обязательствам. Что Лондону не подходило.

В нашем ответе прямо упоминалась как возможная и подлежащая совместному отпору агрессия Германии против Польши. И это было сделано совершенно зря…

Впрочем, Лондон не устроило даже это…

Да, 17 апреля Москва «подставилась» англичанам в очередной раз, и они сразу же подсунули нам новые контрпредложения.

А 5 мая наркомом иностранных дел стал Молотов. И уже 14 мая он принял все того же Сидса и вручил ему памятную записку для передачи в Лондон.

В записке говорилось:

«Советское правительство внимательно рассмотрело последние предложения великобританского правительства, врученные Советскому правительству 8 мая (и подготовленные бриттами еще в расчете на НКИД Литвинова. —С. К.), и пришло к заключению, что они не могут послужить основой для организации фронта сопротивления миролюбивых государств против дальнейшего развертывания агрессии в Европе.

Мотивы такого заключения:

1. Английские предложения не содержат в себе принципа взаимности в отношении СССР и ставят его в неравное положение, так как они не предусматривают обязательства Англии и Франции по гарантированию СССР в случае прямого нападения на него…»

Назвать англофранцузов «миролюбивыми» можно было только с иронией, но как раз ирония — глубоко скрытая, в сочетании с подлинным самоуважением — и чувствовалась в тексте памятной записки, стиль которой выдавал как минимум редактирование, если не авторство Сталина.

Москва без экивоков предлагала Лондону «действительный барьер» против агрессии: 1) заключение англо-франко-советского пакта взаимопомощи; 2) гарантирование трех держав для стран Центральной и Восточной Европы, включая Латвию, Эстонию и Финляндию; 3) заключение конкретного трехстороннего соглашения о формах и размерах помощи, без чего, как говорилось в конце записки, «пакты взаимопомощи рискуют повиснуть в воздухе, как это показал опыт с Чехословакией»…

ИТАК, в европейскую политику наконец-то пришел Сталин. И сразу же оказался тут на нужном месте и в нужное время.

Однако Сталин не оборвал литвиновскую линию резко, а уже в июне 39-го года пошел на политические переговоры с Лондоном.

Почему было решено поступить так? И стоило ли поступать так?

Что ж, у автора есть лишь один ответ на эти вопросы — да!

К началу мая 39-го года Сталин уже, безусловно, понял, что с англофранцузами не то что каши, но даже английского чая не сваришь…

Так с кем ее надо было «варить»? Ясно — с Германией! Но быстрый, безудержный поворот к Германии был чреват потерей лица, престижа, преимуществ и вообще внешнеполитического авторитета. Что же это за великая и могучая держава, которая шарахается от «миролюбивых» государств сразу к государству-«агрессору»!

Тут надо было провести свою линию уверенно и самобытно. Что Сталин и проделал, да так, что его тогда не то что большинство современников, но и большинство историков реальной истории просто не поняло. Кто-то о «просчетах» (или, наоборот, о «коварстве») вождя СССР разглагольствовал всерьез— не от большого ума… Кто-то всего лишь подло пытался его очернить…

Но не было-то ни просчетов, ни коварства. Был уникальный в мировой дипломатической истории — уникальный по точности и расчету времени — успех!

И похоже, что Сталин начал его готовить примерно за год до основных событий.

В первое время после прихода нацистов к власти полпредом в Германии был Лев Хинчук. Затем его в 1934 году сменил Яков Суриц — тоже еврей, у немцев, правда, особой аллергии не вызывавший (как и Хинчук) по причине ума и такта.

В 37-м году Сурица переводят в Париж, а в Берлине до весны 38-го года обязанности временного поверенного в делах исполняет советник Георгий Астахов — ему этим придется периодически заниматься еще не раз.

И вот в апреле 1938 года в Германию наконец назначается полноценный полпред — Алексей Федорович Мерекалов…

Но кто он? Системная суть этой фигуры оказалась так и не понятой — причем, как я предполагаю, даже самим Мерекаловым.

Однако от него и не требовалось особое понимание — от него требовалось точное исполнение. И отнюдь не указаний Литвинова.

Мерекалов был заместителем наркома внешней торговли, то есть происходил из ведомства Микояна, и уже этим гарантировались его исполнительность и готовность к точному следованию инструкциям Сталина, передаваемым вне нкидовских каналов связи.

Мерекалову о его назначении по прямому указанию Сталина сообщил Председатель Совнаркома Молотов, вызвав того к себе на дачу в воскресенье 12 апреля 1938 года.

Мерекалов отказывался — языка, мол, не знаю, обстановки в Германии не знаю, тут нужен опытный дипломат. Однако в понедельник его вызывают на заседание Политбюро, и Сталин уже лично сообщает, что верит в успешное выполнение новым полпредом его задач в Германии.

Но вот в чем штука — задач у Мерекалова долгое время почти и не было. Он почти не выезжал из полпредства, ограничив свои контакты до чуть ли не неприличного минимума.

Впрочем, в тот — «мюнхенский» — 1938 год Советский Союз в Европе вообще старались игнорировать до неприличия.

Так какие же такие сверхзадачи стояли перед почти бездействующим полпредом?

Как я понимаю, долгое время их было всего три.

Во-первых, присутствовать в Берлине, находясь в «дежурном» режиме.

Во-вторых, быть достойным личного доверия Сталина.

В-третьих… в-третьих, самим фактом своего «внешнеторгового» происхождения показывать немцам, что СССР заинтересован в экономических связях с рейхом.

Главной из этих задач была задача не подвести Сталина.

Как мы позднее увидим, с этой своей задачей Мерекалов справился более-менее успешно…

Он сидел в Берлине, а европейская ситуация развивалась, причем так, что все более выявлялась глупость политики Литвинова.

Наконец, условия для вступления во внешнюю политику Сталина и его «команды» сформировались. И тогда всего лишь за три с лишним месяца Сталин сделал вот что:

1. Вначале сменил руководителя внешней политики. И сменил так, что всем стало ясно — это не рядовое кадровое перемещение, а полная смена курса.

Тем не менее никакой видимой смены курса не произошло — и без англофила Макса контакты с Лондоном сохранились. При этом особого потепления в отношениях с Берлином тоже не произошло.

2. Не отказываясь формально от линии Литвинова на блок с «миролюбивыми» государствами, Сталин позволил им в ходе августовских военных переговоров дойти до логической точки, то есть до обнажения ими того очевидного факта, что быть союзниками СССР они не собираются.

3. Одновременно Сталин дал возможность и панской Польше в полной красе продемонстрировать просто-таки восхитительный в своей завершенности политический кретинизм, идеально сочетающийся с полным отсутствием тревоги о Польше народа, а не Польше «гоноровых» панов.

4. Ведя переговоры с Западом, Сталин объективно обеспечил постоянную головную боль Гитлеру. Ведь военный союз Запада с СССР ломал тому все планы относительно решения проблемы Данцига и «коридора». И теперь Гитлер должен был сам стремиться к улаживанию отношений с СССР. А хорошие отношения с немцами нам нужны были уже по экономическим соображениям — не беря даже в расчет чистую политику.

По времени все совпало практически идеально. К середине августа (я об этом уже немного говорил раньше и кое-что добавлю позже) англофранцузы саморазоблачились на московских военных переговорах, а Гитлер был, что называется, «готов» к заключению с нами Пакта. Причем по собственной инициативе.

Если я Сталину не аплодирую, то лишь потому, что он — не актер.

Если я не снимаю перед ним шляпу, то лишь потому, что шляп не люблю и не ношу.

Я просто горд за Сталина, за моего великого соотечественника, умевшего быть естественно великим (то есть естественным и простым) во всем — от письма дочери до мастерского распутывания корявых литвиновских узлов.

В НАЧАЛЕ лета это распутывание только начиналось. 8 июня 1939 года Галифакс пригласил Ивана Михайловича Майского в Форин Офис и сообщил:

— Британское правительство очень хотело бы возможно скорее прийти к заключению договора между тремя державами.

Майскому оставалось лишь согласно кивнуть головой, ибо Галифакс останавливаться, по всей видимости, не собирался и вел дальше:

— С этой целью мы считали бы целесообразным перейти к несколько иному методу переговоров, а именно: вместо обмена нотами на расстоянии, что неизбежно вызывает потерю времени, мы хотели бы повести с вами разговор за «круглым столом» в Москве, обсуждая пункт за пунктом проект соглашения и находя приемлемые для всех формулировки.

— Я срочно передам это предложение в Москву, но почти уверен в положительном ответе, — вставил словечко полпред. — А кто будет вести переговоры с вашей стороны?

Галифакс замялся, а затем ответил:

— Вообще-то мы уполномочиваем Сидса, но он сейчас болен инфлюэнцей, и мы не можем вызвать его в Лондон для инструктажа… Поэтому…

— Поэтому?

— Поэтому мы отправляем к вам Стрэнга…

— Стрэнга?! — не сдержал удивления Майский.

— Да! Он в курсе деталей наших письменных обменов и очень искусен в редактировании всякого рода дипломатических документов и формул…

— Когда нам его ждать?

— Мы рассчитываем, что он выедет в Москву в начале будущей недели.

— То есть числа двенадцатого-четырнадцатого? —Да…

Итак, на прямые переговоры в Москву Лондон направлял не яркую, видную фигуру Форин Офис, а опытного крючкотвора — заведующего центральноевропейским (!) департаментом.

И если бы дело было только в незначительности поста английского делегата! Но фокус был в том, что у Уильяма Стрэнга в Форин Офис была вполне определенная репутация. Он настолько был привержен идее стравливания СССР и рейха, что коллеги зубоскалили по его адресу «Стрэнг нах Остен»…

Даже на Западе о назначении Стрэнга однажды было сказано так: «Его прибытие в Москву — это тройное оскорбление, нанесенное Советскому Союзу, ибо Стрэнг был лицом невысокого дипломатического ранга, выступал в роли защитника группы английских инженеров, уличенных в Советской России в шпионаже (имеется в виду дело начала тридцатых годов об АО «Метрополитен Виккерс Электрикал экспорт». — С. К.), и входил в группу сотрудников, сопровождавших Чемберлена в Мюнхен».

Справедливости ради надо сказать, что в начале тридцатых Стрэнг, работая в Москве, давал в Лондон достаточно объективную и доброжелательную для нас информацию, а в Мюнхене был по служебному долгу. Но вот его незначительность для такого поручения была действительно вопиющей и вызывающей, как и однозначный его антисоветизм к концу тридцатых годов…

Позднее, 23 июля, Ллойд-Джордж в публичной речи возмущался: «Лорд Галифакс посетил Гитлера и Геринга. Чемберлен отправлялся в объятия фюрера три раза подряд… Почему в гораздо более мощную страну, которая предлагает нам свою помощь, послали представлять нас лишь чиновника Форин Офис?»

На свой вопрос «лев английской политики» сам же и отвечал: «На это можно дать лишь один ответ. Господин Невилл Чемберлен, лорд Галифакс и сэр Саймон не желают союза с Россией».

Утверждение Ллойд-Джорджа 23 июля прямо противоречило утверждениям Галифакса 8 июня, но верным было первое, а не второе. Между прочим, Майский в своем донесении в НКИД о беседе с Галифаксом 8 июня в конце сообщал:

«В ходе разговора Галифакс мельком упомянул, что… кое-кто советовал ему самому съездить в Москву… но что он является принципиальным противником частых и длительных (н-да! — С. К.) отлучек министра иностранных дел из страны…»

Если уж ты выбираешься в Берхтесгаден к Гитлеру, то и до московского Кремля со Сталиным путь недалек… И объяснения Галифакса были более чем неубедительными.

Тем не менее 10 июня Молотов направил Майскому шифровку, «рыбу» которой писал, скорее всего, Сталин:

«Сообщите Галифаксу в ответ на его заявление следующее:

1) Принимаем к сведению решение британского правительства о командировании Стрэнга в Москву;

………………………………………………………

4) что касается заявления Галифакса о том, что кто-то советовал ему съездить в Москву, то можете намекнуть, что в Москве приветствовали бы его приезд».

Однако Галифакс в Москве не появился, и туда приехал лишь Стрэнг (он таки совершил свой поход «нах Остен»). И не столько личные симпатии и антипатии этого переговорщика, сколько его низкий статус заранее программировали весьма «кислые» результаты «круглого стола» с ним.

ИНОГДА чтение дипломатической переписки тех лет выявляет такие детали эпохи, что просто диву даешься! Вот же вроде бы все человеку было понятно… А в целом тот же документ, где содержатся точные оценки и прогнозы, оказывается свидетельством удивительной непрозорливости…

16 и 19 марта 1939 года пятидесятичетырехлетний посол Франции в Германии Робер Кулондр направил министру иностранных дел Франции пятидесятилетнему Жоржу Этьену Бонна два письма…

Кулондр находился на дипломатической службе с двадцати четырех лет, с 1909 года, начинал консулом в Марокко, в двадцатые годы был связан с проблемой германских репараций, участвовал в разработке американского плана Юнга для Германии… Он был безусловно умен, опытен, неплохо владел пером, и его письма Боннэ читаются с интересом.

За день до написания первого письма Кулондр появился в германском МИДе — Аусамте. Там его принял статс-секретарь МИДа Вайцзеккер.

Вермахт утром этого дня вошел в Чехию, и Кулондр был взволнован:

— Господин статс-секретарь, на меня сильно подействовало вступление ваших войск в Прагу…

— А в чем дело? Все прошло спокойно, чехи делали «хайль»…

— Но это же означает, что Мюнхенское соглашение можно выбросить в мусорный ящик!

— Зачем? На нем есть подпись нашего фюрера и вашего Даладье…

— Но этот ввод противоречит Мюнхену, противоречит тем отношениям доверия, которые я, казалось бы, встретил у вас, противоречит, наконец, целям моей миссии здесь…

— Господин Кулондр! — резко и раздраженно ответил Вайцзеккер. — Как вы знаете, фюрер в своей речи еще 30 января заявил, что Центральная Европа — это район, где западным державам делать нечего… И я просил бы не поучать нас. Мюнхен содержит два элемента: сохранение мира и незаинтересованность Франции в восточных делах.

— Но…

— Пусть Франция наконец обратит свои взоры на Запад, на свою империю, и прекратит разговоры о делах, в которых ее участие, как подсказывает опыт, не содействует делу мира…

Ответ немца я назвал бы образцовым для подлинно национальной дипломатии деловых патриотов, а не салонных шаркунов. Он был резок, но верен по существу, однако Кулондр был выбит им из привычной колеи. И — взвинченный вчерашним — он сел 16 марта за письменный стол, чтобы написать вот что: «Операция, жертвой которой только что стала Чехословакия (точная констатация — «Чехия». — С. К.), в еще большей мере, чем предыдущие акты насилия нацистов (что тут имел в виду посол, понять сложно, ибо аншлюс Австрии был добровольным, а включение Судетской области в рейх — справедливым. — С. К.), отмечена специфическими признаками гитлеровских акций: цинизм и вероломство замысла, секретность подготовки (в том же письме посол заявлял, что «уже в начале февраля посольство отмечало многочисленные признаки, указывавшие на намерения рейха в отношении Чехословакии», так что непонятно — о какой «секретности» речь? — С. К.), жестокость исполнения…»

Кулондр— дипломат второй колониальной империи мира — приписывал Берлину «мораль, которую проповедуют гангстеры и обитатели джунглей», а заканчивал длинное свое послание так: «Интересы национальной безопасности, равно как и интересы мира во всем мире, требуют от французского народа огромных усилий в плане дисциплины и мобилизации всех возможностей страны; только это позволит Франции, при поддержке ее друзей, утвердить свое положение и отстоять свои интересы перед лицом такого серьезного противника, каким является Германия Адольфа Гитлера, устремленная отныне к завоеванию Европы».

Второе письмо от 19 марта было менее эмоциональным, зато аналитичным — с весьма подробным анализом положения Германии, в Германии и вокруг Германии…

Особо Кулондра возмущало то, что осенью 38-го года в Мюнхене Гитлер заявлял об абсолютной невозможности сосуществования этически разнородных групп чехов и немцев, а весной 39-го года преобразовал Чехию в имперский протекторат Богемия и Моравия.

Но чехи, давно привыкшие жить в условиях верховной немецкой власти в составе Австрии, достаточно спокойно отнеслись к тому, что отныне живут под верховной немецкой властью, исходящей уже не из Вены, а из Берлина… Даже президентом протектората остался тот же Эмиль Гаха, который в качестве избранного самими же чехами президента вручил судьбу избравших его чехов в руки фюреру.

Чехи об утрате «независимости», подаренной им Штатами и Версалем, всего лишь погоревали, не выявляя общенационального намерения бороться за ее восстановление. Словаки были вполне довольны вновь обретенной (да — при содействии Берлина) независимостью от чехов.

И отдавая себе отчет в этом заранее — еще до начала «чешской» комбинации, — Гитлер не мог удержаться от соблазна бескровно решить сразу две серьезные проблемы в свою пользу.

В письме Кулондра об этом было сказано так:

«Германия, все валютные ресурсы которой были почти полностью израсходованы, наложила руку на большую часть золотого и валютного запаса чешского эмиссионного банка. Полученная таким образом сумма (50 млн долларов) является весьма ценной поддержкой для страны, которая была почти полностью лишена средств для международных платежей.

Еще более важным является тот факт, что Германия получила в свои руки значительное количество первоклассного вооружения (которое чехи не пожелали применить против Германии. — С. К.), а также заводы «Шкода». Эти предприятия, пользующиеся мировой известностью, снабжали вооружением не только Чехословакию, но и Румынию и Югославию (и даже СССР. — С. К.)… Напомню мимоходом, что заводы «Шкода» поставляли для нас авиационные моторы… Не следует недооценивать и новые возможности рейха по приобретению путем продажи вооружений за границу ценной для него валюты».

Да, все золото мира было тогда в основном у Америки и «демократического» Запада. А золотой запас Германии был существенно меньше даже итальянского и «тянул» не более чем на 30 жалких миллионов долларов (США к лету 1939 года имели золотых монетных запасов на 28,5 миллиарда долларов — 62% от общей суммы, имеющейся в распоряжении Запада).

То есть «золотая» прибавка за счет чехов была для рейха очень весомой и своевременной — как и «стальная» прибавка за счет «Шкоды»…

Понимая это, Кулондр понимал и другое:

«Перед гитлеровскими руководителями открываются два пути: либо продолжать далее завоевание Восточной и Юго-Восточной Европы, а быть может, и Скандинавских стран, обеспечив себе тем самым… ресурсы этих районов и возможность… подготовиться к тому, чтобы противостоять блокаде, либо же напасть на Францию и Англию, прежде чем эти державы при поддержке Америки (выделение здесь, как и ниже, — мое. — С. К.) смогут достичь или превзойти уровень вооруженности рейха и, в частности, лишить его превосходства в воздухе»…

Как видим, француз мыслил вполне здраво, причем, если вдуматься, он сам в конфиденциальном письме Боннэ признавал, что «демократические державы» сами загоняют Германию и Гитлера «в угол» своими военными приготовлениями и под разглагольствования о деле мира уже прикидывают — а как они будут Германию блокировать с моря…

И что интересно! Первое письмо Кулондра от 16 марта заканчивалось упованием на «друзей» Франции — без расшифровки, кто же имеется в виду конкретно. Но и второе — подробное, всесторонне рассматривающее ситуацию — письмо ничем в этом смысле не отличалось от первого…

Там не было даже намека на СССР как на важнейшего для Франции потенциального союзника.

Правда, «Кремль» во втором письме поминался. Но не московский, а пражский… До этого я умалчивал, что с 1936 по 1938 год Кулондр был послом в Москве, после чего получил назначение в Берлин. И вот при таком послужном списке он даже пары слов не сказал о срочной необходимости для Франции теснейшего и действенного военного союза с Россией.

Нам, русским, этот союз нужен был тогда как телеге пятое колесо… Но для французов-то он был жизненно важен! А они предпочитали «в упор» этого не признавать.

Н-да…

Так кто же виделся Кулондру в «друзьях»? Что ж, последний абзац письма берлинского посла Франции констатировал:

«Имея в виду непостоянство гитлеровских руководителей и опьянение успехами, в котором должен пребывать сейчас фюрер, а также то беспокойство и раздражение, которое вызывают за Рейном перевооружение демократических держав и позиция Соединенных Штатов (в другом месте письма говорится, что «наблюдая все с большим волнением и глухим раздражением… за мероприятиями Франции, Англии и Америки по перевооружению, руководители рейха могут задаться вопросом, долго ли еще они будут обладать превосходством в воздухе…» и т. д. — С. К.), я считаю, что мы должны немедленно приступить самым решительным образом, сохраняя как можно большую секретность, к мобилизации промышленности страны».

В скобках замечу, что для Франции, как видим, Кулондр режим секретности зазорным не считал… Но это я так — в качестве попутного замечания…

Но вот уж совсем не походя надо отметить тот показательный факт, что «штатовские» уши республиканского Осла и демократического Слона уже виднелись в европейской политике… Виднелись если и не публично, то в секретной переписке европейских политиков… И эти уши навострялись в сторону Европы все настырнее, хотя Дядя Сэм и президент Рузвельт громко заявляли о неизменном «изоляционизме» США…

Ну-ну… Может, оно было и так… Но ведь и Кулондр, тесно связанный с капиталом США еще со времен работы над планом Юнга, тоже знал, о чем писал…

А ЧТО ЖЕ в это время происходило в Берлине за стенами французского посольства?

В Берлине был, например, заключен германо-итальянский договор о дружбе и сотрудничестве — так называемый «Стальной пакт». Это был четкий и внятный документ, утверждающий полный политический, дипломатический, военно-политический, военный и военно-экономический союз двух стран.

Со стороны Германии его подписал Иоахим фон Риббентроп, со стороны Италии — его коллега Галеаццо Чиано.

«Стальной пакт» был заключен 22 мая в 1939 году от Рождества Христова и, как было в нем зафиксировано, «в XVII году Фашистской Эры»… За полтора года до этого, 6 ноября 1937 года, Италия присоединилась к тому политическому союзу, который стал известен как «Антикоминтерновский пакт» и который вначале заключили Германия и Япония 25 ноября 1936 года…

Автор должен сообщить читателю, что это соглашение часто (и совершенно неверно) определяют как антисоветское. Но вот что говорилось в беседе еще наркома Литвинова с польским послом Гжибовским 4 апреля 1939 года.

Появившись у Литвинова по своей инициативе, Гжибовский начал с упреков:

— Мне приходится выполнять функции вашего полпреда, господин народный комиссар, и передавать ваши запросы польскому правительству.

Макс Литвинов с поляками особо не церемонился, и поэтому почти сразу задал вопрос «в лоб»:

— Вы сообщили англичанам, что Польша отказывается от участия в комбинациях, направленных против СССР?

Гжибовский протянул наркому «Таймс» и «Тан» и показал места, где говорилось об отклонении Польшей трех германских требований: о Данциге, о постройке экстерриториальной автострады через «коридор» и о присоединении Польши к антикоминтерновскому пакту…

— Ну и верны ли эти газетные сообщения? — вопросил Макс.

— Эти газеты обычно хорошо информированы, — уклончиво сообщил поляк.

— А вы?

Гжибовский, опять не отвечая прямо, промямлил, что, дескать, отрицательное отношение Польши к антикоминтерновскому пакту хорошо известно западноевропейским государствам и участникам пакта.

— Им это известно тоже только из газет? — едко поинтересовался Литвинов.

— Нет, — хмуро ответствовал Гжибовский. — Им это известно от польского правительства.

— Так вот, господин Гжибовский, тогда вам должно быть известно и то, что антикоминтерновский пакт отнюдь не направлен против СССР или исключительно против него, но также против Англии, Франции и даже Америки…

Гжибовский что-то хотел сказать, однако не страдавший рефлексией Литвинов безапелляционно подытожил:

— Это доказано тем спором, который в настоящее время ведется между участниками пакта, из которых каждый хочет, чтобы острие пакта было направлено против наиболее интересующего его противника…

— А вот Польша… — Гжибовский опять что-то хотел вставить, но Литвинов (и вот тут даже я скажу ему за это «спасибо!») прямо-таки «припечатал» «гонорового» пана:

— Мы знаем, что в свое время Польша была готова примкнуть и вела даже соответственную агитацию за так называемый пакт пяти в составе Англии, Франции, Германии, Италии и Польши, отлично сознавая, что такая комбинация была бы направлена против СССР…

— Но ведь, когда будет нужно, Польша обратится за помощью к СССР…

— Она может обратиться, когда будет уже поздно. Для нас вряд ли приемлемо положение общего автоматического резерва…

Европейские «демократические друзья» Литвинова его тогда уже «кинули», и поэтому он был так резок (лично для него — тоже уже поздно). Но в своей резкой прямоте он был, безусловно, прав. России действительно не пристало быть «палочкой-выручалочкой» для панов, мсье и сэров… Тем более что Антикоминтерновский пакт Гитлера с Токио и Римом отнюдь не был направлен против СССР как государства.

«Стальной» же пакт — тем более…

22 мая немцы заключили военный союз с Италией, а 23 мая…

А 23 МАЯ Гитлер провел в рейхсканцелярии совещание с руководством вермахта, люфтваффе и кригсмарине.

В его кабинете собрались фельдмаршал Геринг, гроссадмирал Редер, генерал-полковник фон Браухич, генерал-полковник Кейтель, генерал полковник Мильх, генерал артиллерии Гальдер, генерал Боденшатц, контр-адмирал Шнивинд, полковник Ешоннек (молодой начальник штаба люфтваффе), полковник генштаба Варлимонт, подполковник генштаба Шмундт, капитан Энгель, корветтен-капитан Альбрехт (вскоре ему предстояло руководить силами ВМФ, выделенными для Польской кампании), капитан фон Белов.

Протокол совещания с повесткой дня: «Информация о политическом положении и задачах» вел главный адъютант фюрера Шмундт…

Гитлер был уверен, конкретен и убедителен.

— Господа! — начал он… — С одной стороны, за период с 1933 по 1939 год наша внутренняя ситуация характеризуется успехами на всех участках. Колоссально улучшилось наше военное положение. С другой стороны, наше положение в окружающем мире осталось неизменным…

В кабинете, где царила внимательная тишина, началось шуршание тугих мундиров. Все были удивлены — а как же вход в Рейнскую область, успех Саарского плебисцита, аншлюс, Судеты, Прага, Мемель?

Однако Гитлер тут же пояснил:

— Германия была исключена из круга могущественных государств, и формально тут мало что изменилось. Равновесие сил было установлено без участия Германии. Ныне мы вступаем в этот круг и уже этим равновесие нарушаем. Любые, даже жизненно важные наши претензии рассматриваются как «вторжение»… Причем англичане больше опасаются нашего экономического превосходства, чем обыкновенной угрозы силой…

Фюрер обвел присутствующих внимательным взглядом холодных синих глаз и продолжил:

— Восьмидесятимиллионная масса немцев разрешила духовные проблемы. Однако экономические проблемы сохраняют свою остроту, и для их решения требуется мужество. Да, господа, мужество, потому что лишь трусы приспосабливаются к обстоятельствам, а смелый обстоятельства приспосабливает к своим потребностям!

Тугие мундиры зашелестели уже одобрительно, а фюрер повысил голос:

— Мы хорошо использовали время… Национально-политическое объединение немцев почти закончено. Однако мы перед выбором: подъем или падение. Пятнадцать, двадцать лет, и вопрос жизненного пространства, соразмерного с величием государства, надо будет решать! И ни один из немецких государственных деятелей не может более уходить от этого вопроса…

По кабинету опять прошелестело одобрение, но в нем чувствовалось и напряжение. Гитлер это уловил, но тон его речи оставался по-прежнему бодрым:

— Сегодня мы в состоянии подъема, равно как и наши друзья — Италия и Япония. Польша — в упадке…

Итак, слово было произнесено… И теперь уже даже малейший шорох не нарушал тишину кабинета рейхсканцлера, перешедшего к главному текущему вопросу:

— Польша всегда будет стоять на стороне наших противников. Да, мы имеем с ней пакт, но она всегда думает о том, как использовать против нас любую возможность. И проблему Польши нельзя отделить от проблемы столкновения с Западом. Дело не в Данциге… Если судьба заставит нас столкнуться с Западом, то хорошо иметь обширную плодородную территорию на Востоке с невысокой плотностью населения. Немецкое солидное ведение хозяйства даст громадный прирост продукции… В связи с этим должен предупредить — нам не следует уповать на подарок в виде колоний, даже если нам его и сделают. Это не решение продовольственной проблемы, ибо морская блокада способна здесь все подорвать. Так что решение— в Польше. Внутренняя же устойчивость Польши по отношению к большевизму— сомнительна. Поэтому Польша — сомнительный барьер и против России. Польский режим не выдержит ее давления…

Мундиры вновь не выдержали, поскольку было произнесено и еще одно главное слово — «Россия»… Однако фюрер на нем не задержался и продолжил «польскую» тему:

— Польский вопрос обойти невозможно! Остается одно — при первой подходящей возможности напасть на Польшу. Да, дело дойдет до борьбы, о повторении чешского варианта нечего и думать. И нет уверенности в том, что в ходе германо-польского столкновения война с Западом исключается…

Гитлер умолк, задумался и решительно подытожил:

— Тогда борьбу следует вести в первую очередь против Англии и Франции, хотя успех в том, чтобы исключить Запад из игры и изолировать Польшу… Это — дело ловкой политики…

Да, от политики зависело в 39-м году многое, ибо пушки еще молчали. Гитлер пояснил, что он сомневается в возможностях мирного урегулирования с Англией:

— Англия видит в нашем развитии закладку основ той гегемонии, которая лишит ее силы. И поэтому Англия — наш враг. Столкновение с ней будет не на жизнь, а на смерть. Вы, господа, — люди военные, и любые вооруженные силы должны стремиться к короткой войне, но государственное руководство обязано готовиться к войне продолжительностью от 10 до 15 лет…

Генералы и прочие переглянулись через стол без особого энтузиазма, а фюрер понимающе кивнул и сказал:

— Конечно, внезапное нападение может привести к быстрому исходу. Однако полагаться только на внезапность было бы преступно, ибо тут могут помешать измена, обыкновенная случайность, человеческая глупость и даже просто метеоусловия… Хотя, конечно, — кивнул еще раз головой фюрер, — надо стремиться к сокрушительному удару, не беря в расчет соблюдение договоров. Важнее оружие, но…

Гитлер уже немного утомился, перевел дух и даже как-то устало констатировал:

— Но любое оружие имеет решающее значение, пока обладаешь преимуществом в нем — начиная с газов и заканчивая авиацией. К сорок первому году у нас преимущества в воздухе над англичанами не будет. Зато против поляков будут эффективны танки, так как у них нет противотанковой обороны. Впрочем, даже если преимущества в оружии нет, — в глазах фюрера мелькнул огонь, — успех приносит его внезапное и гениальное применение…

Выходило, что с Польшей все было в принципе ясно… А с Россией? Отвечая на невысказанный внимательно слушающими мундирами вопрос, фюрер пояснил:

— Экономические отношения с Россией возможны только при улучшении политических отношений. Пока в комментариях печати обнаруживается осторожная позиция. Не исключено, что Россия сочтет разгром Польши нежелательным для нее. И если русские будут и дальше действовать против нас, то могут стать более тесными наши отношения с Японией…

ОТНОШЕНИЯ двух стран были не такими уж и простыми. Япония не воевала с Германией так, как она воевала с Россией в 1904—1905 годах, но Япония «воевала» с Германией в Первую мировую войну.

Вся эта «война» ограничилась, правда, тем, что Япония после колебаний объявила рейху Вильгельма II войну, соблазнившись возможностью захвата германской базы в прибрежном Китае — Циндао (Киа-Чао). После недолгой блокады и вялого штурма Циндао был взят, и этим боевые действия между двумя империями ограничились.

До «консервативной революции Мэйдзи» 1867 года Япония сохраняла почти феодальный облик, а до ее насильственного «вскрытия» эскадрой американского коммодора Перри — и вовсе феодальной.

Чуть ли не три века самоизоляции сформировали очень своеобразное общество и своеобразный же национальный характер. И они оказались такими, что сделали Японию и японцев способными на удивительно динамичные цивилизационные рывки.

Тот, кто отстал, волей-неволей должен использовать опыт ушедших вперед. И Япония сумела сделать это талантливо и умно. А одним из образцов была как раз кайзеровская Германия. Японская армия строилась по прусскому образцу, а Бисмарк был кумиром японских реформаторов.

Казус с Циндао, впрочем, особо ничего не испортил, тем более что Япония, хотя и вошла в число стран-победительниц, постоянно ощущала и после этого пренебрежение англосаксонских «союзников». Они сильно потеснили японцев с захваченных позиций в Китае и прижали их на Вашингтонской конференции 1921—1922 годов двумя договорами — Пактом четырех (США, Великобритания, Франция и Япония) и Пактом девяти (к упомянутой компании из четырех тут присоединились Италия, Бельгия, Голландия, Португалия и Китай). Особенно же был ненавистен для Страны восходящего солнца третий договор — Пакт пяти (США, Великобритания, Япония, Франция и Италия), по которому было установлено следующее соотношение предельного тоннажа линейного флота — 5:5:3:1,75:1,75…

В декабре 1934 года Япония отказалась от Пакта пяти и потребовала права на уравнение своего флота с флотами англосаксов. Через год в Лондоне открылась морская конференция, но и там Японии ничего добиться не удалось, и в начале 1936 года она конференцию покинула…

Итак, как и Германию, Японию пытались дискриминировать. К тому же, как и Германия, Япония в тридцатые годы покинула Лигу Наций… И сходные точки в их ситуации имелись… Причем даже «горячие»… В начале тридцатых и германское, и японское общества были охвачены кризисом. Немцы нашли выход в национализме, японцы — в дальнейшей милитаризации.

Однако если в Германии внутриполитическая обстановка стабилизировалась, то в Японии в середине 30-х годов происходило обратное. В 1934 году в обширном северном районе Тохоку, только по официальным данным, голодало на грани голодной смерти 700 тысяч крестьян. Из-за нищеты в дома терпимости было продано более 60 тысяч девушек.

Япония в непривычных для нее массовых размерах если не «краснела», то «розовела»…

20 февраля 1936 года на выборах в японский парламент победила партия минсэйто, выступавшая против группы милитариста генерала Араки, связанного с «новыми» концернами. Минсэйто увеличила число мест в парламенте со 146 до 205. Партия же сэйюкай (по сути — аракистская) вместо прежних 303 набрала лишь 171 место.

И даже тяготевшая к левой демократии партия сякай тайсюто набрала 18 мест вместо 5, имевшихся у нее ранее.

А через несколько дней после выборов группа молодых офицеров подняла мятеж… это была не революция, а крупная «разборка» среди различных групп военщины. Одной из первых жертв серии жестоких убийств стал семидесятивосьмилетний экс-премьер и лорд-хранитель печати адмирал Макото Сайто. Сайто был реакционером высшей пробы, но вот же— реакционные путчисты его не пощадили, потому что адмирал считался противником «молодого офицерства».

Главной силой путчистов стали части Третьей пехотной дивизии, расквартированной в Токио. Полторы тысячи солдат заняли улицы столицы, здания парламента, военного министерства (в сотне метров от которого было германское посольство с послом Дирксеном и военным атташе генералом Оттом), главное полицейское управление…

Были убиты на глазах их жен восьмидесятишестилетний министр финансов Такахаси, главный инспектор военного обучения генерал Ватанабэ.

Главный камергер императора адмирал Судзуки получил тяжелое ранение.

Сам премьер Окада спасся лишь благодаря самопожертвованию его зятя — морского офицера, которого убили вместо тестя. Влиятельный граф Макино тоже спасся— благодаря смелости внучки.

Путч продержался три с половиной дня. Массы его не поддержали, в Токио подтягивались танковые части «лоялистов», а с самолетов разбрасывали прямой императорский приказ мятежникам сложить оружие и подчиниться своим начальникам.

Тринадцать капитанов и лейтенантов были приговорены к смерти и казнены в присутствии судей и подлинных зачинщиков путча — старших офицеров.

Один судья сошел при этом с ума, один покончил с собой. Кабинет Окада сменился кабинетом Хирота— бывшего министра иностранных дел.

На этом и японский кризис был вчерне преодолен.

Что же до японо-германских отношений, то еще в декабре 1935 года Риббентроп и японский военный атташе в Берлине полковник Осима начали взаимные зондажи с целью сближения.

В ноябре 1936 года Германия и Япония подписали пакт, ставший известным как «антикоминтерновский»…

ГИТЛЕР весьма ценил «японскую» линию своей перспективной политики, но Токио был далеко, а Москва — не просто ближе. Если Германия граничила с Польшей с востока, то Россия граничила с Польшей с запада, и изолировать Польшу означало во многом изолировать ее от России. При этом отрыв России от возможного союза с англофранцузами означал как повышение шансов на изоляцию Польши, так и вообще вероятность успеха в конфликте с Западом.

С Россией надо было наладить отношения как минимум в тактической перспективе. А возможно и в стратегической. В Гитлере боролись два начала: рационалистическое аполлонийское и дионисийское, несдержанно эмоциональное…

Боролись в нем и трезвый геополитик с идеологом-антикоммунистом. Первый был готов — при определенных условиях — ориентировать немцев на союз с удачно дополняющей Германию Россией. Второй не мыслил себя без смертельной борьбы с ней, выбравшей коммунизм.

Но думал фюрер о России много, и думал неглупо… Уже в «Майн кампф» он анализировал возможные направления европейской политики Германии в период перед Первой мировой войной и писал так: «Политику завоевания новых земель в Европе Германия могла вести только в союзе с Англией против России (в то время в состав России входила и русская Польша. — С. К.), но и наоборот политику завоевания колоний и усиления своей мировой торговли Германия могла вести только с Россией против Англии… Раз Германия взяла курс на политику усиленной индустриализации и усиленного развития торговли, то, в сущности говоря, уже не оставалось ни малейшего повода для борьбы с Россией. Только худшие враги обеих наций заинтересованы были в том, чтобы такая вражда возникала (выделение здесь и ниже мое. — С. К.). …Я не забываю всех наглых угроз, которыми смела систематически осыпать Германию панславистская Россия. Я не забываю пробных мобилизаций, к которым Россия прибегала с целью ущемить Германию. Однако перед самым началом войны у нас все-таки была еще вторая дорога: можно было опереться на Россию против Англии».

С начала века многое изменилось. Тем не менее общая характеристика прошлого была годна и для будущего. К тому же Гитлер тогда, в 20-х годах, рассматривал в XIV главе два варианта: будущая война Германии в союзе с Европой против России и война Германии в союзе с Россией против Европы!

Возможный союз с Россией был им тогда теоретически отвергнут, но по причинам не идеологическим, а вполне логичным — Советская Россия времен написания «Майн кампф» была еще очень слаба.

Вот ход рассуждений Гитлера: «Между Германией и Россией расположено польское государство, целиком находящееся в руках Франции. В случае войны Германии — России против Западной Европы Россия, раньше чем отправить хоть одного солдата на немецкий фронт, должна была бы выдержать победоносную борьбу с Польшей».

Но была ли способна на подобное потенциальная союзница Германии? Гитлер отвечал на этот вопрос так: «С чисто военной точки зрения война Германии — России против Западной Европы (а вернее сказать в этом случае — против всего мира) была бы настоящей катастрофой для нас. Ведь вся борьба разыгралась бы не на русской, а на германской территории, причем Германия не смогла бы даже рассчитывать на серьезную поддержку со стороны России…

Говорить о России как о серьезном техническом факторе в войне не приходится. Всеобщей моторизации мира, которая в ближайшей войне сыграет колоссальную и решающую роль, мы не могли бы противопоставить почти ничего. Сама Германия в этой важной области позорно отстала. Но в случае войны она из своего немногого должна была бы еще содержать Россию, ибо Россия не имеет еще ни одного собственного завода, который сумел бы действительно сделать, скажем, настоящий живой грузовик. Что же это была бы за война? Мы подверглись бы простому избиению. Уже один факт заключения союза между Германией и Россией означал бы неизбежность будущей войны, исход которой заранее предрешен: конец Германии».

Вот почему союз с новой Россией тогда представлялся Гитлеру невозможным. Однако уже в 1931 году около одной трети, а в 1932 году — около половины всего мирового (!) экспорта машин и оборудования было направлено в СССР.

А к концу 30-х годов Россия Сталина уже преобразовала себя в мощную индустриальную державу. И заключить честный союз с ней уже могло почесть за честь и выгоду любое разумно ведущее себя государство.

Гитлер понимал это хорошо и уже весной 1933 года говорил тогдашнему нашему полпреду в Берлине Хинчуку вот что:

— Оба наших государства должны признать непоколебимость фактов взаимного существования на долгое время и исходить из этого в своих действиях… Независимо от разности миросозерцаний, нас связывают взаимные интересы, и эта связь носит длительный характер. Причем я имею в виду и экономическую область, и политическую. Трудности и враги у нас одни… Вы должны заботиться о своей западной границе, мы — о восточной… У Германии нелегкое экономическое положение, но и у Советов оно нелегкое. Думаю, нам надо всегда помнить, что обе страны могут дополнять друг друга и оказывать взаимные услуги. Чем явилось бы для Германии падение национал-социалистского правительства? Катастрофой! А падение Советской власти для России? Тем же! В этом случае оба государства не сумели бы сохранить свою независимость. И что бы из этого вышло? Это привело бы не к чему другому, как к посылке в Россию нового царя из Парижа. А Германия в подобном случае погибла бы как государство.

С МОМЕНТА разговора Гитлера с Хинчуком прошло шесть лет… За эти годы в советской печати Гитлера не раз называли кровавым палачом, изображали в виде шакала и прочее… Не оставалась в долгу и германская печать, призывая покончить с большевизмом и грубо оскорбляя лично Сталина («Фёлькишер беобахтер» публиковала такие статьи даже весной 1939 года).

Да, было всякое, но…

Но одна фраза в речи фюрера перед генералитетом 23 мая была всего лишь повторением того, что за три дня до этого заявил германскому послу Шуленбургу нарком иностранных дел СССР Молотов.

Появившись у Молотова 20 мая, посол почти сразу начал уверять его, что со стороны Германии есть желание заключить торговое соглашение…

— У нас создается впечатление, что германское правительство вместо деловых экономических переговоров ведет своего рода игру, — заявил ему Молотов. — Это ваше право, но тогда следовало бы поискать в качестве партнера другую страну, а мы в такого рода игре участвовать не собираемся…

— Речь не об игре, господин Молотов. Мы действительно желали бы урегулировать наши экономические отношения, — возразил Шуленбург. — И хотели бы прислать к вам Шнурре для переговоров с господином Микояном…

— Вашего «знаменитого» Шнурре? —Да…

Имелся в виду заведующий восточноевропейской референтурой отдела экономической политики аусамта Карл Юлиус Шнурре — знаток России и мастер переговоров.

Шуленбург ждал ответа, и тут-то Молотов и сказал то, что через три дня повторил фюрер:

— Мы пришли к выводу, что для успеха экономических переговоров должна быть создана соответствующая политическая база…

— Что под этим имеется в виду? — тут же вскинулся немец.

— Об этом надо подумать и нам, и германскому правительству.

— Итак, как я понимаю, — вернулся к теме переговоров Шуленбург, — в настоящее время нет благоприятных условий для приезда Шнурре в Москву?

— Повторяю: экономическим переговорам должно предшествовать создание соответствующей политической базы.

Шуленбург очень хотел получить от Молотова конкретные разъяснения насчет «политической базы», но тот от конкретизации уклонился.

А Шуленбург тотчас же после визита в НКИД снесся с Берлином…

И мысль Молотова (собственно— Сталина, конечно), высказанную в Москве 20 мая, уже 23 мая Гитлер повторил как собственную. Причем перед генералами он сослался на осторожные комментарии печати, хотя про себя имел в виду явно осторожность, продемонстрированную советским руководством.

Что это значило?

Конечно же то, что Гитлер уже отслеживал контакты с СССР в режиме, как сейчас выражаются, «непрерывного мониторинга», то есть ежедневно. И все более начинал мыслить так, как того и желала Москва, то есть Сталин.

Впервые же Гитлер воспользовался кремлевскими формулировками, пожалуй, 1 апреля… И это была отнюдь не первоапрельская шутка. В тот день в Вильгельмсхафене спускали на воду линкор «Тирпиц», и фюрер выступил там с большой речью. Не оставляя ни у кого из слушателей никакого сомнения в своей решимости окончательно покончить с диктатом Версаля (а это означало решить последний больной вопрос — «польский»), фюрер подчеркнул, что в Восточной Европе имеются сильные немецкие культурные корни, о чем, мол, английские государственные деятели понятия не имеют.

Давно и мирно были связаны в Восточной Европе два народа — немецкий и русский. С поляками ни о какой серьезной общности речи быть не могло—даром что польские, скажем познанские, помещики усердно лизали прусским властям все, что принято в таких случаях лизать.

Так что намек был сделан.

Да что намек! В той же речи Гитлер пошел дальше и заявил:

— Если мне сегодня кто-нибудь скажет, что между Англией и Советской Россией не существует никаких мировоззренческих или идеологических разногласий, то я лишь отвечу: поздравляю… Думаю, очень скоро выяснится, как велика разница между демократической Великобританией и большевистской Россией Сталина.

Гитлер пошел и еще дальше и… фактически процитировал Сталина в подтверждение собственных мыслей. 10 марта на XVIII съезде партии Сталин призвал: «Соблюдать осторожность и не дать втянуть в конфликты нашу страну военным провокаторам, привыкшим загребать жар чужими руками».

Западная пресса сразу отметила эту мысль Генерального секретаря ВКП(б) и назвала речь на съезде «каштановой», потому что русскому выражению «загребать жар чужими руками» в английском языке (и немецком тоже) соответствует идиома (то есть непереводимое выражение) «заставлять других таскать для себя каштаны из огня»…

Есть основания предполагать, что в то время Гитлер был знаком с речью Сталина только по западным газетным отчетам. Лишь 5 мая во время его встречи с Риббентропом и приехавшим из Москвы советником Хильгером фюрер, к своему удивлению, узнал от Хильгера, что Сталин в своей речи заявил об отсутствии видимых причин для конфликта СССР и Германии.

Но западные газеты он читал, и вот 1 апреля, через три недели после «каштановой» речи, Гитлер вдруг сказал:

— Тот, кто готов таскать каштаны из огня для западных держав, обожжет себе пальцы.

Это был и намек и — предупреждение…

Пока, впрочем, в Москве в особняке НКИДа еще властвовал Литвинов.

Однако весенние ветры выдували затхлость не только из истосковавшихся по свежему воздуху из заклеенных на зиму московских квартир, но и из советской внешней политики.

Эта политика в апреле и уже в начале мая имела не только двух разных официальных лидеров — Литвинова и Молотова, но и различалась принципиально — если не по своим еще действиям, то по своим тенденциям.

В конце марта 1939 года обер-квартирмейстер Генерального штаба сухопутных сил Германии генерал Курт фон Типпельскирх запросил военного атташе в Москве генерала Кестринга о возможности «иных» действий Сталина. Под иными действиями понимались, конечно, совместные действия против Польши.

«С какой стати? — ответил в Берлин Кестринг. — Разве на месте Сталина вы поступили бы иначе?»

Ответ шестидесятитрехлетнего Кестринга не свидетельствовал о широте его взглядов —даром что он был уроженцем Москвы. Кестринг отлично знал русский язык, очень высоко оценивал русского солдата, но одновременно считал, что русских надо активно привлекать к борьбе с коммунистическим режимом (тут он совпадал во взглядах с экс-генералом Деникиным). То есть в отличие от Гитлера Кестринг был не только антикоммунистом, но и антисоветчиком.

Однако запрос Типпельскирха был показателен — германские военные, судя по нему, отнюдь не рвались в тот «Дранг нах Остен», в который их хотел бы наладить «Стрэнг нах Остен».

ПОВОРОТНОЙ могла стать, пожалуй, беседа статс-секретаря Вайцзеккера и советского полпреда Мерекалова 17 апреля 1939 года. По сути это была лишь вторая их встреча (первая состоялась в аусамте 6 июля 1938 года перед вручением Мерекаловым верительных грамот).

О сути берлинской миссии Мерекалова я уже говорил. Он долгое время был «в запасе», а вот теперь наступало время для его действий.

После беседы с Вайцзеккером полпред почти сразу же отбыл в Москву вместе с военным апаше, а 19 апреля туда же направился и наш полпред в Лондоне Майский.

Полпреды ехали на правительственное совещание в Политбюро, собираемое для обсуждения вопроса о тройственном пакте взаимопомощи и перспективах его заключения. И оно, проходившее в Кремле, кое-что расставило для Сталина на свои места. А заодно фактически поставило крест на Литвинове и его политике.

После совещания Мерекалов в Берлин уже не вернулся, и его в качестве временного поверенного в делах заменил Астахов. Ему это было не привыкать делать!

Как мы помним, 17 апреля Литвинов передал английскому послу Сидсу наш весьма лояльный ответ на предложения Лондона.

И 17-го же апреля советский полпред пришел в германский аусамт. То, что это не было сделано по указанию Литвинова, — сомнению не подлежит. А если Мерекалову и было предписано что-то из НКИДа, то лишь относительно выяснения инцидента на заводах «Шкода».

На «Шкоде» — еще чешской — для нас изготавливали две зенитки, систему управления артиллерийским огнем, опытные образцы пушек — с поставкой чертежей, а также поковки артсистем. В марте 39-го «Шкода» стала элементом немецкой военной экономики. А в апреле генерал-лейтенант Баркгаузен из военной комиссии в Праге приостановил наши заказы, и конфликт растянулся на месяц. Лишь 5 мая Шнурре сообщил уже Астахову, что все улажено и договоры будут выполнены.

Мерекалов и начал со «Шкоды». Вокруг нее разговор вертелся и далее, и лишь в конце он перешел на темы более крупные…

Вроде бы шутливо немец бросил:

— Ходят слухи о предстоящем русско-англо-французском военно-воздушном пакте, а зенитки вы заказываете у нас. Вряд ли это удобный момент для наших военных поставок в Россию.

Мерекалов — тоже как бы невзначай — поинтересовался:

— А что — пушки готовы заговорить?

— Ну, сейчас все мобилизуются, даже Голландия, Бельгия, Швейцария.. Германия же никого не призвала сверх нормы… Хотя могла бы в этом отношении многое. Однако, насколько мне известно, Германия является сейчас единственной страной в Европе, не бряцающей оружием.

— Даже в сторону Польши? Или вы готовы с ней договориться?

— О, мы уже три месяца ведем с поляками переговоры о передаче Данцига и проведении экстерриториальной автострады через «польский» коридор в обмен на наши гарантии польской западной границы, зато Англия создает нервную обстановку…

Мерекалов не был профессиональным дипломатом, тем более литвиновской школы. И, очевидно, поэтому он задал Вайцзекккеру тот вопрос, который «литвиновец» не задал бы никогда. Впрочем, надо полагать, вопрос был задан в рамках поставленной ему задачи, но опять-таки — не Литвиновым, а Сталиным…

Так или иначе, полпред, с которым на дипломатическом приеме 12 января 39-го года фюрер демонстративно беседовал несколько минут, спросил прямо:

— Что вы действительно думаете о германо-русских отношениях?

Пожалуй, для того чтобы в нужное время задать этот вопрос, Мерекалов и был направлен в Германию.

В своей телеграмме в НКИД от 18 апреля он о таком повороте разговора не упомянул, просто и скупо передав в изложении следующие утверждения Вайцзеккера: «Последнее время советская печать ведет себя значительно корректнее английской. Германия имеет принципиальные политические разногласия с СССР. Все же она хочет развить с ним экономические отношения».

При этом из шифровки Мерекалова следовало, что инициатива этих заявлений шла от немца.

Однако вопрос свой он все же задал явно сам. И дело, похоже, было не только в том, что ловкий (в отличие от Мерекалова) и изощренный «карьерный» дипломат Вайцзеккер сумел навязать русскому роль спрашивающего.

Мерекалов, явно, обязан был спросить! И, опять-таки, обязан не Литвиновым! Зачем ему было отправлять в Москву 18 апреля шифровку о встрече 17 апреля, если того же 18 апреля он уехал в Москву? А он ее направил — для отчета.

В Москву же его вызвал, судя по всему, не Литвинов, а тот, кто его в Берлин и направлял — Сталин.

Вайцзеккер позже записал, что Мерекалов заявил следующее: «Политика России прямолинейна. Идеологические расхождения вряд ли влияли на русско-итальянские отношения. И они не должны стать камнем преткновения в отношении Германии. Советская Россия не использовала против Германии существующих между ней и западными державами трений и не намерена их использовать. С точки зрения России, нет причин, могущих помешать нормальным взаимоотношениям. А начиная с нормальных отношения могут становиться все лучше и лучше».

Некоторые обороты этого пассажа — даже в передаче Вайцзеккера— очень напоминают стиль мыслей и речей Сталина. И, надо полагать, это не было случайным совпадением. Мог ли Мерекалов — при всем своем дипломатическом дилетантизме — «бухнуть» в «литвиновские» времена этакое без прямой и далеко не литвиновской санкции?

Вряд ли…

А вернее — нет!

Далее статс-секретарь сообщал: «Этим замечанием, к которому Мерекалов подвел разговор, он и закончил встречу».

Кто же «подвел разговор» к теме наших отношений? Скорее всего, тут случился некий дипломатический «встречный бой». С учетом возни Литвинова вокруг англофранцузов Мерекалову, как можно предполагать было, поручено провести зондаж германской стороны вне линии Литвинова. Немцам же надо было провести зондаж русских, что было делом непростым, потому что Мерекалов почти не контактировал с ними.

А тут — такой удачный повод — визит полпреда в аусамт. И вовсе не неожиданный.

Да, время подготовиться к беседе с русским у Вайцзеккера было. Было, ибо до Вайцзеккера Мерекалов уже нанес визит руководителю отдела экономической политики аусамта Вилю — с жалобой относительно срыва заказов на «Шкоде»… А Виль «любезно» порекомендовал полпреду сделать представление непосредственно статс-секретарю.

Теперь Вайцзеккер мог «невзначай» упоминать о лояльности рейха к Советскому Союзу и готовности немцев к широкому диалогу.

Немцы думали, что они ловко использовали момент, но этот момент им обеспечил, похоже, Сталин.

ИНИЦИАТИВА, впрочем, была все-таки взаимной. В то время как Вайцзеккер готовил схему предстоящего разговора с Мерекаловым (то, что он начнется со «Шкоды», было очевидно, и «экспромт» насчет зениток и пакта немцем, скорее всего, был заготовлен заранее), Герман Геринг специально направился в Рим для того, чтобы заручиться поддержкой Муссолини в деле налаживания отношений с Россией.

16 апреля во дворце «Венеция» в присутствии зятя дуче и его министра иностранных дел графа Галеаццо Чиано «наци № 2» сообщил Муссолини, что Германия склонна решить «польский» вопрос мирно, но что Польша в своей внешней политике совершает поворот не в пользу Германии…

— Думаю, — вел далее Геринг, — что тут стоило бы прислушаться к речи Сталина 10 марта, где он заявил, что русские не дадут капиталистам использовать себя как пушечное мясо…

— Ну и что? — вопросил дуче. — Это, конечно, сказано умно…

— Так вот, я хотел бы предложить фюреру через каких-нибудь посредников осторожно прозондировать в России относительно возможного сближения, чтобы потом припугнуть Польшу Россией…

— Логично! Мы в Италии и сами так думаем. В ходе торговых переговоров с русскими наше московское посольство стало разговаривать с ними более дружелюбно. И если державы «оси» решат сближаться с Россией, то мы могли бы отталкиваться как раз от торгового договора с ней.

Дуче увлекся и уже не останавливался:

— Державы «оси» могли бы объяснить Сталину, что не имеют намерения нападать на Россию. Ведь у нас в нашей идейной борьбе против плутократии и капитализма отчасти те же цели, что и у русского режима.

— Да! А если Россия заявит о своем нейтралитете, то Польша….

— Понятно! Она не шевельнет пальцем во всеобщем конфликте. Однако «демократии» от войны не откажутся, а ее надо отложить хотя бы на два-три года… И вам надо отказаться от Украины, — заявил дуче.

— У нас нет притязаний на Украину, а в связи с нехваткой сырья фюрер сам думает так же, как вы… Относительно же России уверен, что мы с ней договоримся…

Согласие Муссолини было получено, и Геринг— зондировавший почву явно по поручению фюрера — сразу же сообщил об этом в Берлин. И теперь ничего не препятствовало Вайцзеккеру назначить Мерекалову дату встречи —17 апреля…

Взаимный зондаж удался и здесь. Теперь Мерекалов мог уехать в Москву с информацией. То, что прием в аусамте и совещание в Москве очень удачно пришлись друг к другу по срокам, могло быть и простой случайностью.

Но сами факты взаимных зондажей были вполне логичными с точки зрения национальных интересов двух стран.

Совещание в Политбюро было напряженным…. 21 апреля Майский приехал в Москву. 24-го собирался уже отбыть обратно — с остановкой в Париже для информирования тамошнего полпреда Якова Сурица. Однако уехал Иван Михайлович лишь 29-го…

И за эти дни произошло многое…

В Кремле Майский подробно доложил о ситуации и настроениях в Лондоне, и по его же собственной оценке картина получалась малоутешительная. Сам он тем не менее считал, что договариваться необходимо с Англией и Францией.

Докладывал на совещании, естественно, и Мерекалов. И его информация наводила более чем на размышления — она подталкивала к вполне определенным выводам. Особенно с учетом того, что Гитлер в речи 28 апреля, произнесенной в рейхстаге, не допустил ни одного антисоветского выпада. То есть конфиденциальная информация по линии полпреда и его заместителя Астахова (он тоже присутствовал 17 апреля при беседе Мерекалова со статс-секретарем аусамта и вел записи) публично подтверждалась Германией теперь уже на высшем государственном уровне.

А из Лондона в дополнение к сказанному Майским шла иная информация — об отклонении наших разумных предложений.

Молотов открыто обвинил Литвинова в политическом головотяпстве. Что же. Давно было пора!

Сталин молча попыхивал трубкой.

Но смотрел на «Папашу» Макса чрезвычайно недружелюбно.

Формальным итогом совещания стало решение продолжать диалог с Лондоном и Парижем.

Но фактически главным решением стала скорая отставка Литвинова.

Эдуард Эррио — убежденный сторонник советско-французской дружбы во имя перманентного советско-германского раздора—с трибуны парламента заявил: «Ушел последний великий друг коллективной безопасности»…

Эррио не уточнял, конечно, при этом, что ушел последний великий друг коллективной безопасности Запада за счет безопасности СССР.

В Берлине же не скрывали радости.

Но Сталин, сняв Литвинова, Мерекалова в Берлин не вернул. В первый день немецко-польской войны — 1 сентября 1939 года, он был освобожден от должности полпреда в Германии «в связи с переходом на другую работу»… Ему еще предстояла долгая жизнь, однако «звездным часом» ее оказался апрель 39-го года…

Сталин действовал безупречно. Еще не готовый избавиться от прогоревшей политики Литвинова и от Литвинова и понимая, что все может решиться не в Лондоне, а в Берлине, он принимает решение иметь в Берлине в качестве полномочного своего эмиссара такую фигуру, которая имела бы соответствующий декорум, то есть высокий дипломатический статус. Но фигуру, заслуживающую его доверия.

Карьерный «литвиновский» «кадр» тут не подходил, и он выбирает надежный «кадр» Анастаса Микояна.

Мерекалов чужд Литвинову и не силен в дипломатии, но это неважно. Важно то, что он свой для Сталина и вполне подходит для зондажей не как мастер зондажа, а как точный передатчик зондажных идей Сталина и их исполнитель.

Зондаж проведен, ситуация сформировалась, Литвинова можно отставлять. И он отставлен. Выполнил свою миссию и Мерекалов. И его тоже уводят в тень.

Теперь — на заключительном этапе — нужен уже дипломат-профессионал, хорошо знающий обстановку в Берлине, владеющий языком, знающий немцев и знакомый им. И такой есть — это долговременный временный поверенный в делах Астахов…

Однако нельзя выдавать немцам свой особый интерес к ним, и поэтому свою часть работы Астахов выполняет во все том же не очень высоком статусе временного поверенного (лишь после заключения Пакта в Германию назначается полпредом Шкварцев).

Избавив Россию и Германию от Литвинова, внимательно вглядываясь в ситуацию в Берлине, но не показывая этого, Сталин берет паузу…

Однако и немцы тоже не были склонны «заводиться» с пол-оборота…

ПАУЗА была недолгой. Уже 5 мая Шнурре попросил Астахова зайти к нему и сообщил, что Германия согласна соблюдать советские контракты с заводами «Шкода». Конечно, это могло быть и совпадением, но очень уж решение мелкого вопроса «совпало» с таким крупным событием, как уход Литвинова и приход Молотова. Тем более что сам Астахов тут же подчеркнул не материальную, а принципиальную сторону вопроса о «Шкоде».

И хотя инициатива встречи исходила от немцев, сам же советник советского полпредства (а теперь и временный поверенный в делах) затронул вопрос о смене главы НКИД и поинтересовался: не приведет ли это к изменению позиции рейха в отношении СССР?

Ответ быстро дала сама жизнь, о чем Астахов сообщал 12 мая первому заместителю Молотова (а до этого и Литвинова) Потемкину…

Первым показателем, как всегда, стала пресса — тон ее изменился. Как писал Астахов: «Исчезла грубая ругань, советские деятели называются их настоящими именами и по их официальным должностям без оскорбительных эпитетов, Советское правительство называется Советским правительством, Советский Союз — Советским Союзом, Красная Армия — Красной Армией, в то время как раньше эти же понятия передавались другими словами, которые нет надобности воспроизводить».

Розенберг в очередном сугубо идеологическом выступлении о борьбе с большевизмом не сказал ни слова. Зато заведующий отделом печати аусамта Браун фон Штумм учтиво беседовал с Астаховым почти час, доказывая отсутствие у Германии агрессивных намерений в части России.

В одной из рейнских газет появились фотографии ряда советских новостроек.

15 мая Астахов приехал в аусамт к Шнурре, чтобы «поговорить о правовом статусе советского торгового представительства в Праге». Москва хотела сохранить его как филиал берлинского торгпредства, и Шнурре высказался в том смысле, что лично он не видит препятствий для удовлетворения советской просьбы.

Далее — если верить памятной записке Шнурре — Астахов перевел разговор на возможное развитие советско-германских отношений. Если же верить записи Астахова о той же беседе, то тему об улучшении этих отношений затронул сам Шнурре.

Так или иначе, но говорили они об этом много, а суть сходилась в обеих записях — во внешней политике двух стран особых противоречий нет и устранение взаимного недоверия вполне возможно.

Был в беседе помянут в качестве показательного примера и дуче, который публично заявлял, что препятствий для нормального развития политических и экономических отношений между Советским Союзом и Италией не существует.

А 20 мая, как мы знаем, Молотов беседовал с Шуленбургом.

30 же мая знакомый нам статс-секретарь аусамта Эрнст фон Вайцзеккер, фактически ставший первым заместителем Риббентропа, пригласил к себе советского временного поверенного в делах Георгия Александровича Астахова.

До полудня предпоследнего дня мая оставалось полчаса, когда Астахов и Вайцзеккер обменялись рукопожатиями.

— Господин Астахов! Вы хотите открыть отделение берлинского торгпредства в Праге. Значит ли это, что вы хотите развивать экономические отношения с протекторатом? Учтите — вопрос важный, с Риббентропом говорил об этом сам фюрер.

— Но что, если генерал Баркгаузен вновь…

— Это временные затруднения… Я говорил об этом господину Мерекалову и повторяю вам…

Сам по себе инцидент действительно был мелким, и Вайцзеккер тут же прямо пояснил, что все это важно не само по себе, а как повод к разговору о вообще отношениях Германии и России. Причем не только экономических, а и политических…

— Вы знакомы с содержанием беседы господина Молотова с Шуленбургом? — поинтересовался статс-секретарь.

— Лишь отчасти, — осторожно ответил Астахов.

— Но вы готовы к расширению экономических связей?

— Да, но Берлин сам же зимой отказался прислать Шнуре, и это выглядело как политический жест…

— Все меняется, а точнее — может измениться, — Вайцзеккер демонстративно отложил в сторону карандаш для записей и пояснил: — Отныне наша беседа переходит на неофициальные рельсы…

И по этим приятным рельсам беседа катилась еще добрых полчаса, в течение которых немец втолковывал русскому, что для России у Германии есть в «лавке» много «товаров» — от вражды до дружбы…

И тон немца в ходе этой часовой в сумме (официальной плюс неофициальной) беседы разительно отличался от его тона, принятого с французом Кулондром.

Тон же Москвы при контактах с представителями Берлина был все еще холодноватым. 2 июня к наркому внешней торговли Анастасу Ивановичу Микояну явился экономический советник германского посольства Хильгер. В то время в составе германского посольства было как минимум два уроженца Москвы — военный атташе генерал-лейтенант Кестринг и Хильгер, для которого русский язык был вторым родным…

Хильгер явно имел задание понять — чего же хотят русские и насколько далеко они готовы идти навстречу рейху. Но узнал он в этом смысле мало чего, хотя говорил долго и — как записал зам-торгпреда СССР в Берлине Бабарин в официальной записи беседы — «нарочито путано»…

Еще бы! Анастас Микоян был ведь не только гибким партийцем, но еще и «восточным человеком». Он выслушал Хильгера, заявил, что разговоры о немецких кредитах и прочем идут уже два года и приняли характер политической игры и что лично у него, Микояна, пропала охота и желание разговаривать по этому вопросу.

Под «занавес» визита Хильгера Микоян сообщил ему, что раньше стоял на точке зрения расширения экономических связей с Германией и ему хорошо известна германская промышленность, но заказы, мол, могут с успехом размещаться и в других странах — в Америке и Англии…

— Однако я обдумаю ваши мысли, господин советник, и в скором времени дам вам ответ, — закончил разговор Микоян.

А ЧЕРЕЗ полторы недели в Москву из Лондона приехал Стрэнг.

Глава 3 Лондон — Берлин — Москва — Токио (продолжение)

АНГЛИЯ конца тридцатых годов даже в своей элитной части была далеко не однородной.

Часть деловых кругов Сити, духовенство, политики типа Болдуина стояли за рейх.

Часть элиты была склонна к традиционной для Англии политике баланса сил и уже поэтому к рейху относилась холодно.

И просто-таки враждебно к нему относилась наднациональная (по сути — антинациональная) часть элиты, где были сильны масоны, евреи, часть церкви… Об этой части надо бы сказать пару отдельных слов…

В 1937 году Бланш Дагдейл, племянница умершего в 1930 году знаменитого Артура Джеймса Бальфура — консерватора, лорда, графа, сотрудника Солсбери, Дизраэли и Ллойд-Джорджа, опубликовала ряд бумаг покойного дяди.

Проживший восемьдесят два года, Бальфур имел биографию более чем насыщенную и чуть ли не полвека играл в английской политике роли первостепенные. Однако в истории он остался известным, пожалуй, прежде всего как автор декларации Бальфура 1917 года — проекта создания в Палестине «еврейского национального очага». Эта декларация — собственно, письмо министра иностранных дел лорда Бальфура другому лорду, банкиру Ротшильду—была опубликована 2 ноября 1917 года, а позднее ее включили в английский мандат на Палестину. Для человека, которого Дизраэли брал с собой в Берлин еще в 1878 году, такой шаг был вполне в его духе.

Племянница пошла в дядю и стала лидером неевреев-сионистов, выступавших за создание в Палестине еврейского национального государства. Этих страдальцев за «избранный» народ именовали gentile Zionists. В английском языке слово «gentile» имеет минимум три значения: библейское «нееврей», американизм «не мормон» (очень показательное сходство!) и редко употребляемое в смысле «язычник»…

В русском языке это понятие равнозначно ныне популярному слову «гой»…

Так вот, подобных проеврейских «гоев»-неевреев среди английских «хозяев жизни» хватало — как, впрочем, и непосредственно евреев… Был среди них («гоев») упоминавшийся мной Леопольд Эмери — ближайший долголетний соратник не кого иного, как Уин-стона Черчилля… Был и сам Черчилль…

Быть в то время дружным с «избранным народом» уже автоматически означало быть дружным с элитой США. А дружба с этой элитой автоматически превращала элитного представителя любой нации в человека, принципиально пренебрегающего подлинными национальными интересами своей Родины. Ведь у Золотого Интернационала нет отечества!

Однако не все в Англии мыслили так, как сэр Артур, сэр Леопольд и сэр Уинстон. Были в Англии и национально мыслящие лорды, промышленники, политики, банкиры, епископы…

Собственно, весьма лоялен был к рейху и сам король Эдуард VIII. Именно поэтому (а не потому, что он женился на дважды разведенной американке Уоллис Симпсон, в девичестве Уорфилд) ему пришлось отречься от престола в пользу своего брата Георга VI.

Конец тридцатых годов становился моментом истины для многих стран, да и для мира в целом. Понимал это кто-либо или нет, но вопрос стоял так: что будет иметь человечество в перспективе — разрушительную наднациональную гегемонию, прикрытую фиговым листиком звездно-полосатого флага, или созидательное мировое содружество государств, сумевших избежать главного — мировой войны.

В Лондоне были люди, это хорошо осознававшие — пусть и с позиций национально-капиталистических. Они-то и пытались обеслечить сотрудничество с рейхом, а не войну с ним. Наиболее же рациональным рычагом представлялся экономический… Были такие люди и в Берлине…

17 и 18 октября 1938 года в Англии находилась германская экономическая делегация во главе с заведующим референтурой по Великобритании отдела экономической политики аусамта Рютером.

18 октября с ним пожелал встретиться главный экономический советник английского правительства с 1932 года сэр Фредерик Лейт-Росс (Ли-Росс). Надо сказать, что в историографии эта фигура освещена скупо — скорее всего именно по причине ее конструктивности и крупности (с началом той войны, которой он стремился избежать, Лейт-Росс был назначен генеральным директором министерства экономической войны).

Так вот, сэр Фредерик, Рютер и ответственный сотрудник германского Министерства экономики фон Зюскинд-Швейди расположились в посольских креслах, и Лейт-Росс начал с того, что посетовал на трудности с розыгрышем облигаций австрийского займа (рейх отказался принять на себя внешние долги бывшего австрийского правительства)…

Потом поговорили о том о сем, но вскоре Лейт-Росс перешел к сути:

— Все вышесказанное имеет для меня второстепенное значение. Есть вопросы намного более важные… В Мюнхене господин Гитлер имел беседу с премьер-министром о германо-английском сотрудничестве в будущем, и господин Чемберлен придавал большое значение той декларации, которую они тогда подписали с господином рейхсканцлером.

Рютер внимательно слушал, а англичанин развел руками:

— Увы, премьер-министр разочарован тем, что немецкая сторона до сих пор не оценила по достоинству значения этой мюнхенской декларации… В своей речи в Саарбрюккене ваш фюрер ее даже не упомянул…

Если быть точным, то 9 октября в Саарбрюккене фюрер говорил об Англии как раз много, но вылил на нее ушат презрения, сравнив позицию Британии с положением гувернантки. Он жаловался на враждебность британского общественного мнения и жестоко атаковал оппозицию «черчиллевцев» Идена, Даффа-Купера и самого Черчилля… И тут он был, конечно, прав, потому что «гои»-«черчиллевцы» вели дело к войне, нужной Штатам и Золотому Интернационалу, а не к миру, нужному Европе…

Помня все это, Рютер слушал собеседника по-прежнему внимательно, и Лейт-Росс, многозначительно взглянув на него, сообщил как бы невзначай:

— Сейчас в Лондоне случайно находится Ван-Зееланд, и было бы интересно знать, как в Германии относятся к его плану?

— В Германии, как и в других странах, его не сочли подходящей основой для обсуждения… Хотя там и не все так уж плохо, — ответил Рютер.

Тут надо кое-что пояснить… Ван-Зееланд был премьер-министром Бельгии в 1935 — 1937 годах, имел репутацию умеренного, но Россию не любил, как ее вообще не очень-то любили в Бельгии, потерявшей в России после революции немалые вложения.

Уйдя в отставку, Ван-Зееланд (считается, что по просьбе английского правительства, а там кто его знает) подготовил доклад о возможном экономическом сотрудничестве между США, Англией, Францией, Германией и Италией…

Отсутствие в этом списке России и Японии было весьма красноречивым — как и присутствие Соединенных Штатов. Впрочем, план Ван-Зееланда внешне был для немцев привлекателен уже тем, что предусматривал возможность предоставления им кредитов, но… Но — через Банк международных расчетов, то есть под контролем США.

Гитлеру это было уже не с руки…

А теперь вернемся в германское посольство в Лондоне…

Лейт-Росс настаивать на обсуждении плана Ван-Зееланда не стал. Думаю, отрицательный ответ немца его даже устроил. И далее он сказал вот что:

— Господа! У каждой из европейских стран есть сходные трудности, решение которых собственными силами отдельно взятого государства вряд ли возможно…

Рютер осторожно склонил голову, ожидая, что же последует дальше…

— При этом о развитии политического сотрудничества можно думать только в том случае, если оно базируется на совместной экономической политике, — заявил сэр Фредерик.

Обращу внимание уважаемого читателя на занятное обстоятельство… Если в Москве немцам говорили, что для экономического сотрудничества нужна политическая база, то в Лондоне им говорили обратное — экономика поможет политике. Что самое грустное — и Москва, и Лондон были правы. Берлину действительно нужно было уладить политические разногласия с Россией и экономические — с Англией, чтобы в Европе установился прочный мир.

И далее Лейт-Росс окончательно стал говорить открытым текстом:

— Именно перед лицом постоянно укрепляющейся экономики Соединенных Штатов Америки экономике Европы грозит серьезная опасность, если четыре державы, вместо того чтобы сотрудничать, будут выступать друг против друга… Нашим представителям надо поскорее встретиться для совершенно непринужденной беседы на эти темы…

В этих словах Лейт-Росса содержалась, собственно, программа европейского мира — если бы вместо пятого отбрасываемого участника, «штатовского», в компанию было бы решено пригласить Россию.

Но если бы предложение англичанина реализовалось, четыре великие европейские державы просто не смогли бы ее игнорировать!

Так что тут было о чем подумать…

Рютер, выслушав все это, сказал:

— Уже то, что мы здесь, доказывает лояльную позицию Германии. Что же до ваших последних предложений, то мы их передадим в Берлин и надеемся, что вскоре сможем сообщить вам, сэр Фредерик, готово ли германское правительство вступить первоначально в неофициальные совместные переговоры с тремя другими великими европейскими державами…

И процесс пошел…

В ноябре 1938 года в Лондоне гостил представитель Рейхсбанка Винке, и 6 ноября заведующий экономическим отделом Форин Офис Эштон-Гуэткин предложил ему рассмотреть вопрос о крупных английских кредитах Германии. А в середине декабря уже сам президент Рейхсбанка Яльмар Шахт нанес «частный» визит своему другу — управляющему Английским банком Монтегю Норману.

Одновременно в Лондоне начались переговоры между «Рейнско-Вестфальским угольным синдикатом» и «Угольной ассоциацией Великобритании»… Обсуждался, как всегда в таких случаях, раздел сфер влияния.

Наступил год 1939-й…

В феврале в Лондоне было объявлено о предстоящей в середине марта поездке в Берлин министра торговли Англии Оливера Стэнли и министра внешней торговли Роберта Хадсона. (Впрочем, предполагалось, что Хадсон заедет и в Москву, что он позднее и проделал.)

В то время послом Германии в Лондоне был Герберт фон Дирксен. 20 февраля он направил в аусамт письмо, первую половину которого стоит процитировать почти полностью: «Поездка английского министра торговли Оливера Стэнли в Берлин имеет значение, выходящее за рамки обсуждения текущих экономических вопросов. Она осуществляется в то время, когда Англия стоит перед трудными решениями в области своей торговой политики в целом…

Короче говоря, перед британским правительством стоит следующий вопрос: должна ли английская торговая политика тащиться на буксире у Соединенных Штатов или же ей следует попытаться сохранить свою независимость с помощью более тесного сотрудничества с Германией и соответственно с Европой?

Эта альтернатива возникла в результате американского давления на Англию и общей нестабильности мирового хозяйства. Еврейские финансовые магнаты в Соединенных Штатах хотят заставить Англию идти вместе с Америкой и удержать Англию от сотрудничества с тоталитарными государствами.

Британское правительство стремилось до сих пор сохранять свою экономическую независимость. Об этом свидетельствуют его энергичные меры по защите английской валюты от американских маневров и против утечки капитала в Америку.

Однако успешное продолжение этого сопротивления представляется возможным лишь в том случае, если тяготеющая над Европой экономическая нестабильность и недостаток доверия будут заменены более благоприятной атмосферой и созданием новых производственных возможностей…»

Спрашивается: как должна была вести себя «гоевская» «британская» элита с учетом изложенного Дирксеном (а он писал чистую правду!)?

Впрочем, до поры до времени все шло так, как этого хотела национально мыслящая часть британской элиты. Ежегодный обед англо-германской Торговой палаты прошел весьма и весьма тепло. Со стороны Германии на нем был глава экономического отдела МИД доктор Вайль. Со стороны Великобритании — Стэнли и Хадсон. .

А 15 и 16 марта 1939 года в Дюссельдорфе состоялась конференция «Федерации британской промышленности» и «Союза германской промышленности» («Имперской промышленной группы»).

И это был пик достижений сил мира в Европе. Увы, именно пик, удержаться на котором Европе не удалось…

15 марта сторонами было подписано Совместное заявление «Федерации британской промышленности» и «Имперской промышленной группы» («Дюссельдорфское соглашение»). И это был манифест не двух экономических объединений двух стран, а декларация мира между этими странами.

Лондонский журнал «Экономист» назвал дюссельдорфские переговоры «беспрецедентными в истории в смысле масштабов».

Действительно, впервые со времен кайзеров Вильгельма Первого и Вильгельма Второго, Бисмарка, Мольтке-старшего и Мольтке-младшего, со времен Дизраэля Биконсфилда, Солсбери, Розбери, Асквита, Ллойда Джорджа и вереницы других английских премьеров Британская империя становилась на путь не сдерживания Германии, а долговременного сотрудничества с ней.

Для СССР это означало бы мир на ближайшие годы, если не навсегда. Окончание планового перевооружения Красной Армии одним из лучших в мире оружием приходилось на 1942 год. К концу этого года РККА получила бы по нескольку тысяч танков «Т-34», «KB», «катюш», новых истребителей, штурмовиков, бомбардировщиков. И после этого в оборонительной войне мы были бы непобедимы!

Сложно сказать — смог ли бы фюрер при альянсе с Англией мирно решить польскую проблему, но это было вполне возможно. При этом ценой нашей лояльности к таким его устремлениям могло стать согласие Германии на передачу нам Западных Украины и Белоруссии.

Мог ли допустить это Золотой Интернационал?

Ответ очевиден. К тому же прямо в день подписания Дюссельдорфского соглашения Гитлер дал и повод — в Прагу вошел вермахт.

И вся «английская» пресса тут же завопила об «империализме» немцев. Мол, присоединение семи миллионов людей другой национальности к рейху— это акт не национального объединения, как раньше, а акт империалистический. На страницах прессы крупнейшей колониальной империалистической державы мира весь этот шум и гам выглядел, мягко говоря, странно.

Да, то, что проделали немцы с чехами, было не самым красивым поступком, но чехи давали к тому основания. И, во всяком случае, не англичанам было тут возмущаться…

А вот же…

Визит Стэнли и Хадсона отменили.

Впрочем, как писал позднее Дирксен, Чемберлен в Палате общин и Галифакс в Палате лордов сделали заявления, осуждающие акции Гитлера, но не продемонстрировали никаких фундаментальных изменений в проводимой ими политике по отношению к Германии.

«Вскоре, однако, — вздыхал далее Дирксен, — непреодолимая сила британского общественного мнения потащила за собой правительство…»

Что ж, источником «общественного мнения» в «демократических» странах является пресса. А прессой в Англии, как и в Штатах, управляли прежде всего или сами евреи, или их доброхоты. Так что именно эта пресса быстренько отбуксировала британское правительство на тот фарватер, который вел Англию в направлении США…

Гитлер к идее альянса с Англией относился тогда уже скептически, возможно потому, что уже мало сомневался в том, что англофранцузы планируемое вторжение в Польшу ему не простят. А на это Гитлер уже психологически почти решился, и если бы он обеспечил себе нейтралитет (как минимум) России, то колебаниям окончательно пришел бы конец.

Не мог он и оставить в боку рейха чешскую «занозу». Так что дюссельдорфские перспективы были опрокинуты и его действиями, но они-то не имели целью порвать с Англией. Секретные англо-германские переговоры о разделе мировых рынков шли с мая по август!

Нет, «Дюссельдорф» торпедировали «черчиллевцы». Недаром же их лидер в свое время был первым лордом адмиралтейства и своим странным бездействием фактически запрограммировал гибель «Лузитании». А уж эта гибель стала одним из поводов для вступления в Первую мировую войну ее подлинного творца — Соединенных Штатов Америки…

Экономика и политика в капиталистическом мире не то что взаимосвязаны, а скорее взаимно запутаны. Но запутаны они для взгляда лишь постороннего, поверхностного, непосвященного…

Вот, скажем, та же судетская проблема… Ведь на нее можно посмотреть и с нетрадиционной точки зрения…

На передаче националистической Германии Судетской области настаивала та часть французских финансистов и промышленников, которая была связана с банком еврея Лазара. Крупным акционером германского химического треста «Aussiger Verein» был один из главных чешских капитулянтов, чешский министр Беран, и этот трест был связан с химическим концерном, одним из главных акционеров которого был Чемберлен…

Таков вот мир Капитала, не имеющего национального отечества и принципиально занимающего позицию космополита. А как там было в мире рабоче-крестьянском?

31 МАЯ 1939 года Молотов на сессии Верховного Совета СССР сделал доклад «О международном положении и внешней политике СССР»…

Уже в начале своей речи он сообщил депутатам, что последние изменения в международной обстановке «с точки зрения миролюбивых держав значительно ухудшили» его.

В агрессивные державы была записана Италия, поскольку она аннексировала Албанию, но прежде всего — Германия, которой поставили в счет Судеты, Мемель и то, что она «пошла дальше, просто-напросто ликвидировав одно из больших славянских государств — Чехословакию».

Как на факты прискорбные Молотовым было указано на отказ Германии от морского соглашения с Англией и выход немцев из пакта о ненападении между Германией и Польшей.

Заключенный неделю назад итало-германский «Стальной пакт» Молотов оценил как наступательный и тоже агрессивный.

Англия и Франция (а мимоходом и США) были зачислены докладчиком в «неагрессивные демократические державы», и было много сказано о том, что с ними СССР ведет и намерен вести переговоры с целью организации сотрудничества «в деле противодействия агрессии».

Однако было сказано и так:

— Мы стоим за дело мира и за недопущение дальнейшего развертывания агрессии. Но мы должны помнить выдвинутое товарищем Сталиным положение: «Соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками».

Только две европейские страны привыкли на чужом горбу въезжать в рай — Англия на протяжении многих веков, а Франция — чуть менее. И последний раз эти «демократические» державы успешно загребали жар именно руками России — в Первой мировой войне…

Поэтому в докладе Молотова присутствовал и следующий пассаж:

— Ведя переговоры с Англией и Францией, мы вовсе не считаем необходимым отказываться от деловых связей с такими странами, как Германия и Италия…

Торговое соглашение на 1939 год с Италией ко времени произнесения речи было уже подписано… Соглашение с Германией задерживалось, ибо, как мы знаем, тот же Молотов заметил немцам, что вначале надо заложить политическую его базу…

И тут все еще было впереди, хотя на все развитие ситуации от сдержанной холодности до полного решения всех вопросов — как политических, так и экономических — оставалось всего-то три месяца.

ПОСЛЕДНЯЯ часть доклада Молотова касалась наших отношений с Японией… В то время уже давно истек срок японо-советской рыболовной конвенции 1928 года, заключенной на 8 лет. После 1936 года мы конвенцию год за годом краткосрочно продлевали. Однако японские районы промысла постепенно сокращались — ведь даже в 1938 году их было в наших водах ни много ни мало, а 384 участка.

А японцы настаивали на новой конвенции — для них еще более выгодной. И ссылались при этом на… Портсмутский русско-японский договор 1905 года.

Тут были фатально связаны экономика и политика, замешанные на наследии Русско-японской войны начала века. Тогда Россию и Японию — потенциально дружественные и взаимодополняющие дальневосточные державы — стравили по той же схеме, с теми же целями и те же силы, что стравливали и стравили в Европе Россию и Германию. Тогда много постарался и верный слуга врагов России Витте, проведя по территории Северной Маньчжурии злополучную КВЖД — Китайскую восточную железную дорогу.

С тех пор так оно и пошло — цари с «виттами» кашу заварили, а расхлебать ее никак не удавалось даже сталинскому Политбюро… Уж очень круто она была сварена, да еще и очень ядовито посыпана англосаксами, а также и еврейскими банкирами Америки во главе с Якобом Шиффом из финансовой группы «Кун, Леб и К°».

Не стоило, впрочем, все списывать только на кунов и лебов — в Японии хватало и собственных провокаторов. В 1931 году японский посол в Москве Хирота (будущий премьер «халхин-голской» поры) уверял свой генеральный штаб, что «нужно занять решительную позицию по отношению к Советскому Союзу, приняв решение воевать с СССР в любое время, когда это окажется нужным…»

При этом Хирота пояснял: «Однако целью должна быть не столько защита от коммунизма, сколько оккупация Дальнего Востока и Сибири».

У военных был такой же взгляд на вещи, и военный министр Араки в 1933 году на совещании губернаторов префектур заявил: «Япония должна неизбежно столкнуться с Советским Союзом. Поэтому для Японии необходимо обеспечить себе путем захвата территории Приморья, Забайкалья и Сибири».

В СССР тогда, после одного из дальних перелетов Владимира Коккинаки были популярны стихи:

Если надо, Коккинаки
Долетит до Нагасаки
И покажет всем араки,
Где у нас зимуют раки.

Но кроме Араки и аракистов, в Японии всегда были влиятельные люди, мыслившие прямо противоположно. В двадцатые годы одним из них был граф Симпэй Гото. Скончавшись в 1929 году семидесяти двух лет от роду, он в ранге министра иностранных дел в 1918 году организовывал интервенцию в Россию, в начале 20-х был мэром Токио и ректором Университета Такусёку, а в 1923 году— министром внутренних дел.

Немало поспособствовав установлению с СССР дипломатических отношений, был с 1925 года президентом советско-японского общества культурной связи.

В 1923 году в Токио приезжал — официально для лечения — советский эмиссар Абрам Иоффе, и Гото передал с ним письмо Чичерину, где имелось много интересных мыслей, например:

«Сейчас пришло время, когда уже не только образованные круги, но и широкие слои населения вполне осознали… что добрые взаимоотношения между Японией и Россией… служат… основой мира на востоке Азии… Больше всего я желаю, чтобы наши дружественные взаимоотношения послужили основой для благополучия всего человечества. Именно японцы и русские должны питать полную уверенность в том, что они могут объединить восточную и западную культуру и тем самым устранить существовавшее до сих пор затруднение в жизни народов».

Конечно, в этом письме между строк читалось и желание договориться за счет Китая, но была в нем та рациональная суть, усвоив которую Япония могла бы избавиться в будущем от немалого числа больных проблем.

Увы, линия Гото не реализовалась…

К началу тридцатых Япония активно внедрялась в Китай, а Маньчжурию попросту оккупировала, создав там позднее марионеточное государство Маньчжоу-Го… В июле 38-го года в районе озера Хасан почти две недели шли бои между японскими и советскими войсками из-за двух высоток— Заозерной и Безымянной, якобы принадлежавших этому «государству»…

Высотки остались нашими — хотя маршал Блюхер проявил себя далеко не лучшим образом, к тому времени больше интересуясь спиртными напитками, чем штабными разработками…

Но высотки — это была так, мелочь. Главное было в рыбе… В рыболовной концессии…

Поздней осенью 1938 года, 28 ноября, еще нарком Литвинов принял японского посла Того, и состоялся долгий и резкий разговор. Свою бездарную, беззубую — в отношении «демократических держав» — европейскую линию поведения Литвинов компенсировал жесткостью линии с японцем.

— Господин посол, — нарком был сама чопорность и официальность, — я имею ответ моего правительства и сообщу его вам. Мы будем говорить о конвенции, но— не только о ней… Каждый раз, когда заходит речь о конвенции, вы ссылаетесь на Портсмутский договор. Что ж, берем его и смотрим, о чем он говорит… Литвинов надел очки и прочел:

— Статья девятая гласит, что правительство бывшей царской империи обязуется — далее прямо по тексту: «войти с Японией в соглашение в видах предоставления японским подданным прав по рыбной ловле вдоль берегов русских владений в морях Японском, Охотском и Беринговом…»

Литвинов снял очки и вопросил:

— Где же здесь сказано что-то о количестве и условиях сдачи внаем участков лова? Ясно, что и то и другое должно быть предметом полюбовного соглашения путем отдельных переговоров.

Того угрюмо молчал, ибо возразить-то ему было нечего.

Поэтому Литвинов торжествующе продолжил свой монолог, в котором каждая мысль прихлопывала японские претензии не хуже, чем ловкая хозяйка прихлопывает мухобойкой назойливых мух в квартире:

— Японское правительство в последние годы вообще часто упоминает Портсмутский договор, но само его то и дело нарушает… В Портсмуте вы обязались не иметь в Маньчжурии войск, кроме охраны железной дороги по пятнадцать человек на километр. А вы Маньчжурию оккупировали и держите там огромную армию.

Того молчал…

— По статье одиннадцатой Япония обязалась не возводить никаких укреплений и военных укреплений на Сахалине и прилегающих к нему островах. А сейчас вы начали чинить препятствия свободному плаванию советских судов в проливе Лаперуза, ссылаясь на имеющиеся там военные зоны. Но если там нет укреплений, то какие там могут быть военные зоны?

Литвинов сделал паузу, потом прибавил:

— Я уже не говорю о нарушении ваших обязательств по платежам за КВЖД…

Он вновь помолчал, но молчал и японец, и, нарушая эту обоюдную тишину, Литвинов раздраженно заявил:

— Мы не можем считать терпимым такое положение, при котором японское правительство, нарушая свои собственные обязательства в отношении СССР, настаивало бы на выполнении советским правительством своих обязательств и тем более на удовлетворении требований Японии, выходящих за пределы этих обязательств. Я уполномочен передать, что Советское правительство не находит возможным приступить к переговорам о заключении новой рыболовной конвенции на длительный срок раньше, чем японское правительство не выполнит по крайней мере своего обязательства в отношении платежа по КВЖД… Мы готовы в доказательство своей доброй воли заключить лишь временное соглашение на один год…

Того наконец разлепил склеенные долгим молчанием губы, и — возможно, потому, что язык его долго пребывал в бездействии — речи его были весьма невнятными и лукавыми:

— Я рад, что на наши предложения имеется ответ. Я надеялся, правда, что он будет кратким и ясным. Но оказалось, что он длинный и содержит комментарии. Я разочарован таким ответом и думаю, что мое правительство тоже будет разочаровано. Вы цитировали Портсмутский договор. Но в нем сказано, что советское правительство предоставляет права японским подданным. А значит, их основные права признаны. В конвенции же говорится, что она будет продлеваться, когда истечет срок ее действия.

Того слепил губы, вздохнул и вновь их разлепил:

— По вопросу о нарушении обязательства не держать войск в Маньчжоу-Го. Япония и Советский Союз обязались иметь войска для охраны железной дороги в ограниченном количестве, но поскольку Советский Союз дорогу продал, то больше не существует объекта, который надо охранять.

Литвинов мог бы ответить Того, во-первых, что по Портсмутскому договору брали на себя обязательства царское правительство и Российская империя, а не Советское правительство и Советский Союз… Что конвенция не должна продлеваться, а может продлеваться в случае обоюдного согласия… Что если нет объекта, который надо охранять, то войск в Маньчжурии — по букве Портсмутского договора — вообще быть не должно.

Но местечковый остряк Макс был скор на слово только для отповедей немцам. И он просто заявил, что более не считает нужным останавливаться на толковании старых договоров, а срок новых закончился, и надо исходить из этого…

В итоге после сорокаминутной беседы стороны распрощались, друг другом весьма недовольные.

В Японии стали призывать к войне с СССР. Сотрудников советского полпредства в Токио на улице тут же окружал конвой из двух-трех полицейских. Они сталкивали их с тротуара, мешали переходить улицу… Сзади ехал автомобиль, пугая наездом и дудя в сигнал. А рядом еще обязательно вышагивали несколько японцев в цивильном — свистя, оскорбляя и смеясь…

Да, японцы — народ вежливый. Но японцы, движимые приказом, руководствуются уже не нормами приличного поведения, а приказом…

Начавшиеся в декабре 38-го года переговоры шли туго, 14 февраля 1939 года нижняя палата японского парламента фактически дала правительству карт-бланш на использование против СССР военной силы.

В ответ Москва заявила, что СССР будет рассматривать попытки «свободного лова» в советских водах как нападение на Советский Союз со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Мукден и Цусима вдруг оказались почему-то забытыми. 2 апреля 39-го года Токио подписал протокол о продлении рыболовной конвенции на один год на советских условиях.

Конфликт был временно улажен, но далеко не ликвидирован… И в последний день весны 39-го года, в преддверии жаркого в метеорологическом и — особенно — в политическом отношении лета, Председатель Совета Народных Комиссаров и народный комиссар иностранных дел СССР Вячеслав Молотов с кремлевской трибуны заявлял:

— Кажется, уже пора понять кому следует, что Советское правительство не будет терпеть никаких провокаций со стороны японо-маньчжурских воинских частей на своих границах. Сейчас надо об этом напомнить и в отношении границ Монгольской Народной Республики… Мы серьезно относимся к таким вещам, как договор взаимопомощи… Я должен предупредить, что границу Монгольской Народной Республики, в силу заключенного между нами договора о взаимопомощи, мы будем защищать так же решительно, как и свою собственную границу…

Однако дело было не только в Японии…

В ТРИДЦАТЫЕ годы состоять в Коммунистической партии было наиболее опасным делом в двух странах — в Японии и Германии.

В Японии это было даже не просто опасным, а смертельно опасным. Там коммунистов нередко казнили, в то время как в Германии тридцатых годов их все же просто сажали в концлагеря.

Поэтому неудивительно, что Антикоминтерновский пакт был заключен 25 ноября 1936 года именно между Японией и Германией, и лишь в 1937 году к нему присоединился дуче, а 24 февраля 1939 года — Венгрия адмирала Хорти и японская марионетка — Маньчжоу-Го с «императором» Пу И.

27 марта 1939 года— накануне вступления войск генерала Франко в Мадрид — пакт подписала и Испания (тогда же она секретно присоединилась к оси «Берлин — Рим»)…

Антикоминтерновский пакт был направлен не против страны реального коммунизма — СССР, а против коммунизма внутри стран-участниц. И Гитлер был готов (и эту готовность не раз подчеркивал) проводить различие между идейной борьбой внутри рейха и межгосударственными отношениями. То есть, будучи антикоммунистом, Гитлер не обязательно числил себя в антисоветчиках. Это нам надо уяснить четко.

Иначе было в Японии… Среди элиты там были сильны не только антикоммунистические настроения, но и настроения антисоветские. И даже не антисоветские, а — антирусские. Императорская Япония не могла забыть победоносные для нее Мукден и Цусиму, и эта ее долгая память питала презрение к возможностям России. Это был тот редкий случай, когда традиционно русской болезнью — шапкозакидательством — болели многие в стране, России враждебной.

Однако в Токио понимали, что против России нужен союзник. Но кто?

США не годились, потому что Япония все более претендовала на ту ведущую роль в Азиатско-Тихоокеанском регионе, которую США— после идиотски-предательской продажи Александром II Русской Америки в 1867 году — давно и привычно отводили себе.

Англия? Элитарная Англия в своем традиционном русофобстве входила в союз с Японией давно, еще в 1901 году заключив с ней союзный по сути договор. Цель его была ясной всем — поощрение курса японских экстремистов на войну с Россией. Именно на английских верфях была построена основная часть того флота, который отправил на дно Цусимского пролива эскадру адмирала Рожественского весной 1905 года.

Сразу сообщу, что в конце июля 1939 года эта история с антирусской возней «англичанки» повторилась. Та же Англия, которая вела политические переговоры с СССР и готовилась направить в Москву делегацию во главе с престарелым адмиралом Драксом, заключила соглашение Арита — Крэйги. Я об этом позднее еще скажу подробнее…

Но само это соглашение стало результатом улаживания конфликта Японии и Англии, постепенно возникшего в оккупированной Японией части Китая, да и вообще в Тихом океане.

То есть Англия в надежные союзницы не годилась (да и могла ли Англия быть таковой в принципе?).

Франция? Франция — и это становилось все очевиднее— не могла толком помочь даже сама себе…

Италия не имела серьезного самостоятельного значения без Германии…

Итак, блокироваться надо было с Германией, и блокироваться против России. А вот этого Гитлер хотел не очень-то, хотя уверял японцев скорее в обратном.

26 апреля 1939 года Риббентроп направил германскому послу в Японии Ойгену Отту очередную, но далеко не рядовую шифрованную телеграмму.

Министр иностранных дел вводил посла в курс весьма тонких обстоятельств, сообщая, что уже длительное время между Берлином, Римом и Токио ведутся тайные переговоры о заключении военного союза.

Первые разговоры об этом завел летом 1938 года генерал Хироси Осима—тогда еще военный атташе Японии в Берлине… И предложения Осимы вначале выглядели как чисто оборонительные — там шла речь о поддержке при угрозе «извне», при «неспровоцированном нападении со стороны другой державы».

Об Осиме иногда говорили, что он порой производил впечатление более убежденного нациста, чем сами нацисты, и это было не так уж далеко от истины. Осима был природной «военной косточкой» (отец в 1916—1918 годах занимал пост военного министра), человеком чести и принципов. С такими людьми приятно — если можно так выразиться — враждовать, но еще приятнее — дружить.

В том же 38-м Осиму произвели в генерал-лейтенанты и назначили послом в Берлине. И он еще более активно стал продвигать идею тройственного пакта. Однако тут возникли сложности. Японское правительство хотело привязать обязательство по оказанию взаимной поддержки исключительно к случаю войны с Россией и соответственно ориентировало Осиму и посла в Риме Сиратори.

«Оба посла информировали об этом меня и Чиано (министра иностранных дел Италии. — С. К.) в личном и строго конфиденциальном порядке, — писал в шифровке Отту Риббентроп, — и в свою очередь тотчас же сообщили в Токио о своем отказе представить на рассмотрение в Берлин и Рим это столь существенное изменение итало-германского проекта (существовавшего со времен Мюнхена. — С. К.). Они еще раз высказались за принятие первоначального проекта и заявили, что в случае иного решения японского кабинета они вынуждены будут уйти со своих постов…»

Токио, однако, не был склонен договариваться «вообще», и в апреле 1939 года оттуда пришло в Берлин предложение, суть которого в шифровке была изложена так:

«Японцы испрашивали наше категорическое согласие на то, чтобы после подписания и опубликования пакта сделать английскому, американскому и французскому послам заявление примерно следующего содержания: пакт возник в развитие антикоминтерновского соглашения; при этом партнеры в качестве своего военного противника имели в виду Россию; Англия, Франция и Америка не должны усматривать в нем угрозу против себя…»

Далее Отт с японских слов пояснял:

«Япония в данный момент по политическим и особенно по экономическим соображениям еще не в состоянии открыто выступать в качестве противника трех демократий…»

Однако Гитлеру в преддверии возможной войны с Западом отнюдь не улыбалось трансформировать антикоммунистические договоренности в чисто антисоветские — без направленности против англофранцузов прежде всего. Не был склонен к такому варианту и Муссолини.

Осима и Сиратори это понимали — почему и были в своей позиции так категоричны.

Сообщая обо всех сложившихся обстоятельствах Отту, Риббентроп в конце шифровки предупреждал:

«Данное сообщение предназначено исключительно для вашей информации. Прошу строго засекретить его. Эту тему в ваших беседах по своей инициативе не затрагивать до особого распоряжения. А если в беседе с вами она будет затронута другой стороной, то ни в коем случае не давать собеседнику понять, что вы информированы по этому вопросу…»

Отт эту инструкцию-то выполнил, но ум — хорошо, а два — лучше. И вторым умом у посла был блестящий аналитик, не раз уже его выручавший, помогавший готовить донесения в Берлин и пользовавшийся у посла полным доверием. Этот его конфидент имел хорошие связи среди японской элиты, что было вполне объяснимым для токийского корреспондента одной их солиднейших германских газет «Франкфуртер Рундшау»… Он воевал в Первую мировую, имел Железный крест и был, кроме прочего, обаятельнейшим, компанейским парнем… Звали журналиста Рихард Зорге…

С 4-м Главным управлением Генштаба РККА — разведывательным — член компартии Зорге был связан еще с начала 20-х годов.

В конце 20-х он работает в Китае, где в 1930 году в Шанхае американка Агнес Смедли познакомила его с Ходзуми Одзаки — тогда шанхайским корреспондентом «Осака Асахи».

В 1933 году Зорге был направлен в Токио, а в 1937 году Одзаки вошел в состав комиссии политических советников японского премьер-министра и параллельно — в состав разведывательной группы Зорге «Рамзай»…

Зная это, Отт вряд ли был бы откровенен с симпатичным соотечественником и не знакомил бы его со всей своей перепиской с Берлином.

Однако Отт всего этого не знал, и вскоре «Рамзай» уже сообщил «Директору», что Япония готова в любой момент подписать пакт, направленный против СССР.

Однако к этому, как уже было сказано, не был готов Берлин…

А в районе границы Монголии с Маньчжоу-Го все чаще звучали выстрелы… Но счет убитых с обеих сторон пока исчислялся единицами…

В ЕВРОПЕ же…

Впрочем, за всеми нашими рассказами, уважаемый читатель, мы совсем забыли о режиссере многих важных событий — о козлобородом Дяде Сэме…

Пора бы о нем и вспомнить. И как раз в связи с неким фактом, имеющим отношение и к Европе, и к Америке…

18 апреля 1939 года посол США в Бельгии Джозеф Дэвис подписал в отправку срочную шифровку в Вашингтон государственному секретарю Кордэплу Хзллу. Того же 18 апреля (оперативность, говорящая сама за себя!) он получил ответ.

Я приведу оба эти документа полностью — уж очень они, если читать их верно, хорошо показывают, кем были Штаты для Европы в 1939 году (да и только ли в нем!)…

Я их приведу, а потом уж прокомментирую.

Хотя одно пояснение надо бы дать сразу. До Бельгии, в 1936— 1938 годах, Дэвис был послом в СССР. И еще одно… После его отзыва в июне 1938 года пост посла США в СССР был до августа 1939 года свободен. Правда, в марте 39-го было объявлено о назначении послом сорокасемилетнего Лоуренса Адольфа Штейнгарда, но он добрался до Москвы лишь накануне новой европейской войны… И это тоже кое о чем говорит…

Так вот, Дэвис писал:

«Для президента и государственного секретаря. Я убежден, что решение Гитлера в основном будет зависеть от того, окажет ли Россия полную поддержку Англии и Франции. По собственному опыту я знаю, что у Советов существовало недоверие к Англии и Франции как в отношении их целей, так и в отношении их действий. Но они действительно доверяют Вам. Они также доверяют мне. Поэтому я чувствую себя обязанным предложить — вслучае, если Вы сочтете целесообразным, — чтобы я поехал в Москву на несколько дней под предлогом приведения в порядок своих личных дел… и повидался — если это необходимо, то неофициально — с Литвиновым, Калининым, Молотовым и обязательно также со Сталиным с тем, чтобы помочь более скорому заключению соглашения с Англией против агрессии. Ни французы, ни англичане, по моему мнению, не смогут лично связаться во время переговоров с высокопоставленными руководителями (так и вышло на деле — потому что направленный в июне в Москву Стрэнг абсолютно не был ровней даже Литвинову. — С. К.). Я уверен в том, что я не только смогу встретиться с надлежащими людьми, с которыми иначе нельзя связаться, но и в том, что они доверяют правильности моих суждений и моей искренности. По-моему, Гитлер сейчас не начнет войну, если он будет вынужден воевать на два фронта. Я считаю, что я мог бы помочь, не беря на себя обязательств, склонить чашу весов в нужном направлении при принятии решения Россией или помочь в укреплении этого решения и таким образом оказать скромную помощь в осуществлении Вами огромных усилий по сохранению мира на земле. Может быть, в свете более широкой информации, которой Вы располагаете, такая акция не является необходимой или целесообразной. Вам известно, я уверен, что моя единственная цель — оказать помощь. Медлить нельзя.

Дэвис».

Несмотря на некоторую наивность и действительно далеко не полную осведомленность Дэвиса, в его предложении был явный резон — если в Вашингтоне действительно прилагали «огромные усилия по сохранению мира на земле».

Однако ответ был следующим:

«Лично для посла. Президент и я искренне ценим ваш совет и ваше предложение быть полезным в настоящей ситуации. Мы оба полагаем, что Вы поймете, однако, что с точки зрения внутренних соображений такой визит, как бы тщательно он ни был подготовлен, может быть истолкован превратно. В эти дни, когда конгресс рассматривает вопрос о нашем законодательстве о нейтралитете, более чем когда-либо важно не рисковать.

Хэлл».

Закон о нейтралитете 1935 года — это закон об эмбарго на продажу оружия воюющим странам. Весной 1939 года госдепартамент предложил его трансформировать так, чтобы можно было в случае войны продавать вооружения Англии и Франции на условиях «плати и вези». Даже эти скромные предложения конгресс тогда провалил. Причем это объективно способствовало войне (на что, похоже, в США и рассчитывали, потому что когда война началась, то по принятому в марте 1941 года закону о ленд-лизе оружие в Европу все равно потекло).

Как поездка Дэвиса могла повлиять на решение конгресса, вряд ли мог объяснить и сам Корделл Хэлл.

Шестидесятитрехлетний Джозеф Эдуард Дэвис был действительно сторонником искреннего сотрудничества с Советской Россией. В 1937 году он много поспособствовал заключению торгового соглашения между СССР и США, был одним из организаторов общества советско-американской дружбы, трезво оценивая жесткость режима в СССР как неизбежность закономерной «борьбы с многочисленными врагами»… Дэвиса принимал Сталин, и, уже вернувшись в США, бывший посол отзывался о нем так: «Мудрый, простой человек, умеющий глядеть вперед, умеющий сочетать достоинство с приветливостью».

Так что Дэвис действительно верил в то, что предлагал. И если бы то, что он предлагал, было Вашингтоном санкционировано, то…

Ах нет! Не могло это быть санкционировано Вашингтоном и Рузвельтом, ибо Золотой Элите мира уже нужна была новая Большая война… И два документа весны 1939 года, взятые вместе, это наглядно доказывают.

Можно, впрочем, уважаемый читатель, привести и еще один документ из-за океана… 25 мая 1939 года американский посол в Париже масон Буллит в письме руководителям двух ведущих французских масонских лож — Грусье из «Великого Востока Франции» и Дюменилю де Грамону из «Великой Ложи Франции» — сообщал: «Имею честь довести до Вашего сведения, что… я хотел бы пригласить к себе на днях кого-либо из Ваших великих магистров, чтобы сделать сообщение, только что полученное от президента».

От имени обеих лож к брату Буллиту поехал брат Грусье, которому брат Буллит и вручил послание Рузвельта. В нем брат-президент из Арабского ордена предлагал европейским братьям действовать таким образом, чтобы конфликт с Гитлером «сделался неизбежным».

«Компромисс за счет Польши стал бы очень серьезной ошибкой, — писал Рузвельт. — Продолжение политики умиротворения приведет к отказу США от предоставления моральной, материальной и иной помощи».

А далее Рузвельт заверял, что «США бросят всю свою мощь на весы демократических государств, сражающихся в Европе».

И никакие «законы о нейтралитете» его не смущали.

Да и какой нейтралитет! Позднее — когда война уже стала фактом, бывший посол США в Лондоне Джозеф Кеннеди играл в гольф с Джеймсом Винсентом Форрестолом.

— Джо, как, на ваш взгляд, мог Чемберлен удержать Англию от вступления в войну? — поинтересовался Форрестол.

Кеннеди лишь ухмыльнулся:

— Положение Чемберлена было таково, что Англия не имела ничего, чтобы отважиться на войну с Гитлером.

— Так какого же тогда черта?!

— А это Буллит внушал президенту, что немцев следует проучить в истории с Польшей.

Кеннеди явно не знал, что это, напротив, Рузвельт инструктировал Буллита в подобном духе. Но вот что говорил лично ему английский премьер, он, конечно же, помнил, о чем Форрестолу и сообщил:

— Ни французы, ни британцы не сделали бы Польшу причиной для войны, не будь это постоянным стремлением Вашингтона… Чемберлен заявлял мне, что именно Вашингтон и всемирное еврейство заставили Англию вступить в войну…

И читатель может поверить, что ответы Кеннеди переданы верно — их записал сам Форрестол в своем дневнике.

А нам все «навяливают» на уши — коллективная безопасность, мол…

Есть в нашей истории такой крупный специалист по Германии — Лев Безыменский. Он в дипломатической — как он выражается— игре западных держав летом 1939 года насчитывает аж шесть плоскостей: 1) английскую, 2) англо-французскую по отношению к СССР, 3) англо-французскую по отношению к Польше, 4) англо-немецкую с целью возможного сговора с Германией, 5) англо-немецкую по неофициальным каналам с целью определить подлинные намерения Германии и 6) немецко-английскую в рамках неофициального информирования Англии о намерении Германии зондировать СССР.

Об одной только «плоскости» «забыл» упомянуть этот Лев — американо-европейской! То есть о той наклоненной Штатами плоскости, по которой они подло и ловко толкали европейские «демократии» к войне против Гитлера… А точнее — против себя, против мирных перспектив собственного, то есть американского, народа.

ВОТ ТАК, уважаемый мой читатель, была окончательно решена новая война в Европе. Далее мы еще не раз вернемся к тем дням 39-го года и еще не раз увидим подтверждение только что сказанному, но достаточно знать об этой беседе, чтобы точно понять — что и к чему…

Да, война была решена так…

И не Адольф Гитлер принимал решение о ее начале— он отнюдь не рвался к затяжному конфликту, хотя и был к нему психологически готов.

Но и готов-то он был к нему потому, что как талантливый политик понимал: война решена без него. И ему остается одно — постараться провести ее не так, как это предполагалось братьями Грусье, Буллитом, Рузвельтом, Черчиллем и прочими космополитствующими «гражданами мира»…

А это оказывалось возможным лишь в том случае, если будет снята напряженность в «русском» вопросе. И Россия нужна была Германии не только как нейтральный элемент, но и как…

Да чуть ли — не как союзник!

В августе 1939 года имперская служба по проблемам развития экономики подготовила докладную записку «Возможности межрегиональной военной промышленности под немецким руководством»… В ней был сделан следующий вывод: «Абсолютной защиты от блокады межрегионального пространства можно достичь только через тесное экономическое сплочение с Россией… Полная гарантия возможна только с сырьевыми ресурсами (дружественной нам) России… Без экономического союза с Россией… полностью обезопасить оборонную промышленность от последствий блокады невозможно».

Москва говорила Берлину — для экономического союза нужна политическая база. Но свой политический «Дранг нах Остен» в Россию летом 39-го года совершал Запад. Из Москвы уехал Стрэнг, и хотя толку от его занозистого «круглого стола» было мало, тремя державами было решено провести в Москве теперь уже военные переговоры.

2 августа Политбюро утвердило состав советской делегации: нарком обороны Ворошилов, начальник Генштаба РККА Шапошников, его зам Смородинов, начальник ВВС РККА Локтионов и нарком военно-морского флота Кузнецов.

Накануне, 1 августа, во Франции и Англии было публично объявлено о назначении состава военных миссий на трехсторонних переговорах в Москве по военным вопросам.

Конфиденциально же о решении английского правительства министр иностранных дел лорд Галифакс объявил нашему полпреду Майскому еще 25 июля.

26 июля о таком же решении французский МИД сообщил полпреду Сурицу.

Французы делегировали в Москву второстепенного члена Верховного военного совета генерала армии Думенка, генерала Валена, преподавателя военно-морской школы капитана 1 ранга Вийома, капитана Бофра и еще кое-кого по мелочи — одного майора и трех капитанов, которых должна была подкрепить тройка французских военных атташе в Москве во главе с генералом Паласом.

Англичане же…

Эти направили к нам компанию еще более удивительную…

5 августа к Ленинграду ушел пакетбот «Сити оф Эксетер» (скорость хода— максимум 13 узлов, то есть около 25 километров в час) с комендантом Портсмута адмиралом Реджинальдом-Планкетом-Эрнл-Эрл-Драксом и членами английской миссии (один маршал авиации, один генерал-майор и тоже немного «мелкоты»).

12 августа горе-переговоры начались. Россия была готова защищать Польшу и Францию полутора сотнями дивизий, десятью тысячами танков, пятью тысячами боевых самолетов и пятью тысячами тяжелых орудий, Англия — одной-двумя дивизиями.

При этом Дракс сообщал в Лондон, что предложения СССР — пустая затея. И ведь что удивительно и забавно — был прав в этом на сто, как говорится, процентов. Впрочем, Сталин, надо полагать, хотел довести ее до логического конца, то есть — до провала по вине Запада.

Очевидно, только поэтому сия затея еще окончательно не провалилась.

Но уже вот-вот должна была провалиться…

Еще до начала московских переговоров — 25 июля, Шнурре по прямому указанию Гитлера пригласил на ужин в ресторан «Эвест» Астахова и заместителя торгового представителя Бабарина.

26 июля заведующий восточноевропейской референтурой отдела экономической политики германского МИДа, прихвативший с собой личного референта, сидел напротив двух русских, впервые за много их встреч рассматривая собеседников в необычном ракурсе —через стол не мидовского, а отдельного ресторанного кабинета.

Собственно, то, что он готовился сообщить московским представителям, он говорил уже не раз, но на этот раз он говорил с санкции Гитлера, и это меняло все…

Поэтому, когда Шнурре сказал, что руководители-де германской политики исполнены самого серьезного намерения нормализовать и улучшить германо-советские отношения, Астахов сразу подобрался и тут же вспомнил о словах Вайцзеккера— о лавке, полной товаров…

Шнурре подтвердил — Германия готова предложить СССР на выбор все что угодно, от политического сближения и дружбы вплоть до открытой вражды.

Астахов уточнил — это личная точка Шнурре или же отражение мнения германского правительства?

Шнурре в ответе был внятен не очень-то… И все это надо было переварить не только двум желудкам русских дипломатов.

Впрочем, процесс развивался… И 30 июля статс-секретарь Вайцзеккер записал в своем дневнике: «Этим летом решение о войне и мире хотят у нас поставить в зависимость от того, приведут ли неоконченные переговоры в Москве к вступлению России в коалицию западных держав. Если этого не случится, то депрессия у них будет настолько большой, что мы сможем позволить себе в отношении Польши все что угодно. Я не верю, что разговоры в Москве закончатся ничем, но не верю и в то, что мы сможем чего-то добиться, как это теперь пытаются, в течение ближайших 14 дней».

Вайцзеккер имел в виду предстоящие московские переговоры СССР с Англией и Францией и явно переоценивал реализм Запада и недооценивал реализм Сталина…

ПРОЦЕСС же продолжал развиваться… 2 августа уже рейхсминистр Риббентроп по своей инициативе принимает Астахова, что при разнице их статусов означало крайнюю срочность и важность демарша. Рейхсминистр подтвердил Астахову, что все, что тот слышал от Шнурре, — это официальная позиция германского руководства.

Итак, приближался «момент истины»…

Утром 15 августа — как раз в день доклада на трехсторонних переговорах маршала Шапошникова — Шуленбург получил из Берлина срочную телеграмму, где ему предписывалось немедленно посетить Молотова и сообщить ему, что Риббентроп готов прибыть в Москву с кратким визитом, чтобы «от имени фюрера изложить господину Сталину точку зрения фюрера».

В 20.00 Шуленбург был у Молотова, чтобы сообщить это, а также познакомить наркома и Предсовнаркома с запиской Риббентропа, а по сути — Гитлера…

— Мне поручено изложить эту памятную записку устно, но я желал бы ее зачитать, — заявил германский посол.

И зачитал…

Документ всегда убедительнее его пересказа. Тем более такой документ, как тот, с которым мы чуть позднее познакомимся полностью.

Ведь он того стоит!

После зачтения записки началась беседа, и Молотов сразу же поинтересовался:

— Граф Чиано в беседе с нашим временным поверенным в Риме Гельфандом сообщил ему 26 июня о некоем «плане Шуленбурга» из трех пунктов, а именно: германское содействие урегулированию взаимоотношений СССР и Японии; заключение пакта о ненападении и совместное гарантирование прибалтийских стран; заключение широкого хозяйственного соглашения с СССР.

Немец постепенно наливался кровью, а Молотов спокойно спросил:

— Господин Шуленбург, насколько данное сообщение из Рима соответствует действительности?

Шуленбург был уже красен как рак и сдавленно пояснил, что речь-де шла о перспективах лишь в общих чертах… О Японии, мол, он говорил, о гарантиях для прибалтов — нет…

Однако Молотов его успокоил:

— Но в вашем плане ничего невероятного нет.

— Значит, приведенные вами, господин Молотов, его пункты можно брать за основу? — обрадовался Шуленбург.

— Теперь можно говорить и конкретнее… Однако вопрос о Японии пока рассматривать нецелесообразно, — пояснил Молотов. — Иное дело — «освежить», как вы говорите, наши давние совместные договоренности…

Шуленбург был у Молотова один час и сорок минут, из которых сорок минут ушло на диктовку германского посла. Свои листки с текстом телеграммы Риббентропа Шуленбург из рук не выпускал и передать их нам не захотел…

И с его слов советский переводчик Павлов записал следующее:

«1. Противоречия между мировоззрением национал-социалистской Германии и мировоззрением СССР были в прошедшие годы единственной причиной того, что Германия и СССР стояли на противоположных и враждующих друг с другом позициях. Из развития последнего времени, по-видимому, явствует, что различные мировоззрения не исключают разумных отношений между этими двумя государствами и возможности восстановления доброго взаимного сотрудничества. Таким образом, периоду внешнеполитических противоречий мог бы быть навсегда положен конец и могла бы освободиться дорога к новому будущему обеих стран.

2. Реальных противоречий в интересах Германии и Советского Союза не существует. Жизненные пространства Германии и СССР соприкасаются, но в смысле своих естественных потребностей они друг с другом не конкурируют. Вследствие этого с самого начала отсутствует всякий повод для агрессивных тенденций одного государства против другого. Германия не имеет никаких агрессивных намерений против СССР. Германское правительство стоит на точке зрения, что между Балтийским и Черным морями не существует ни одного вопроса, который не мог бы быть разрешен к полному удовлетворению обеих стран. Сюда относятся вопросы Балтийского моря, Прибалтийских государств, Польши, Юго-Востока и т. п. Помимо того, политическое сотрудничество обеих стран может быть только полезным. То же самое относится к германскому и советскому народным хозяйствам, во всех направлениях друг друга дополняющим.

3. Не подлежит никакому сомнению, что германо-русские отношения достигли ныне своего исторического поворотного пункта. Политические решения, подлежащие в ближайшее время принятию в Берлине и Москве, будут иметь решающее значение для формирования отношений между немецким и русским народами на много поколений вперед. От них будет зависеть, скрестят ли оба народа вновь и без достаточных к тому оснований оружие или же они опять придут к дружественным отношениям. Обоим народам в прошлом было всегда хорошо, когда они были друзьями, и плохо, когда они были врагами.

4. Правда, что Германия и СССР вследствие существовавшей между ними в течение последних лет идеологической вражды питают в данный момент недоверие друг к другу. Придется устранить еще много накопившегося мусора. Нужно, однако, констатировать, что и в течение этого времени естественная симпатия германского народа к русскому никогда не исчезала. На этой основе политика обоих государств может начать новую созидательную работу.

5. На основании своего опыта германское правительство и правительство СССР должны считаться с тем, что капиталистические западные демократии являются непримиримыми врагами как национал-социалистской Германии, так и Советского Союза. В настоящее время они вновь пытаются путем заключения военного союза втравить Советский Союз в войну с Германией. В 1914 году эта политика имела для России худые последствия. Интересы обеих стран требуют, чтобы было избегнуто навсегда взаимное растерзание Германии и СССР в угоду западным демократиям.

6. Вызванное английской политикой обострение германо-польских отношений, а также поднятая Англией военная шумиха и связанные с этим попытки к заключению союзов делают необходимым, чтобы в германо-советские отношения в скором времени была внесена ясность. Иначе дела без германского воздействия могут принять оборот, который отрежет у обоих правительств возможность восстановить германо-советскую дружбу и при наличии соответствующего положения совместно внести ясность в территориальные вопросы Восточной Европы. Ввиду этого руководству обеих стран не следовало бы предоставлять развитие вещей самотеку, а своевременно принять меры. Было бы роковым, если бы из-за обоюдного незнания взглядов и намерений другой страны оба народа окончательно пошли по разным путям.

Согласно сделанному нам сообщению, у Советского правительства также имеется желание внести ясность в германо-советские отношения.

Ввиду того, что прежний опыт показал, что при использовании обычного дипломатического пути такое выяснение может быть достигнуто только медленно, министр иностранных дел фон Риббентроп готов на короткое время приехать в Москву, чтобы от имени фюрера изложить господину Сталину точку зрения фюрера. По мнению господина Риббентропа, перемена может быть достигнута путем такого непосредственного обмена мнениями, не исключающего возможности заложить фундамент для окончательного приведения в порядок германо-советских отношений».

В этот текст можно вчитываться и вчитываться! Ведь это — умная и точная программа восстановления того нормального взгляда на судьбу России и Германии, который был утрачен уже во времена Витте и благодаря — во многом — тому же Витте и прочим внутренним и внешним врагам двух органически дружественных держав.

МОЛОТОВ был, безусловно, умным и умно работоспособным человеком, однако умницей он, увы, не был. В Политбюро тогда вообще был лишь один подлинный умница — Сталин. Поэтому Молотов с лету не оценил глубины германской записки, но это было не так уж и важно. Важно было то, что для Сталина и до 15 августа было ясно, что немцы желают как можно скорее документально зафиксировать наметившиеся де-факто новые отношения с Россией.

И поэтому у Сталина было давно заготовлено то ключевое слово, произнести которое перед Шуленбургом должен был Молотов…

Он его и произнес…

И слово это было «Пакт»…

Подвели ситуацию к этому немцы. Слово произнесли русские.

И оно было сразу же услышано и оценено в Берлине… Через день, 17 августа, Шуленбург встретился с советским наркомом вновь и радостно сообщил, что он получил хороший ответ из Берлина.

— Видно, в Берлине быстро работают, —удовлетворенно отметил посол.

— Я тоже имею ответ на ваши предложения, — не остался в долгу Молотов. — И должен предупредить, что товарищ Сталин в курсе дела и ответ согласован с ним.

Итак, мы считаем, что первым шагом должно быть заключение кредитно-торгового соглашения. Вторым же шагом может быть либо, как вы выражаетесь, — освежение договора 1926 года, либо — заключение договора о ненападении плюс протокол по вопросам внешней политики…

Искренне приверженный идее дружбы с Россией, Шуленбург расцветал… А Молотов ему настроения и еще подбавил:

— Относительно вопроса о приезде господина Риббентропа… Мы ценим постановку его германским правительством. Своим предложением послать в Москву видного политического деятеля оно подчеркивает серьезность своих намерений. Это не то, что англичане, которые прислали к нам второстепенного чиновника Стрэнга… Однако…

Тут даже невозмутимый Молотов сделал чуть виноватую паузу и продолжил:

— Однако нам необходимо время для проведения подготовки, и мы не хотели бы сразу поднимать много шума… Нельзя ли не поднимать много шума?

Но у Гитлера, которому надо было в сухие дни — до сезона дождей — решить проблемы с Польшей, времени не было. И уже поэтому вопрос о Пакте стал вопросом нескольких суток.

Гитлер был готов прислать Риббентропа в Москву прямо 18 августа (и даже почти собрался отправиться туда сам!), но даже 19 августа Сталин еще колебался.

А Берлин нажимал, и утром 19-го — это была суббота, Шуленбург получил инструкцию добиться «немедленной встречи с господином Молотовым».

В два часа дня он — уже в который раз за эти дни — извинялся перед Молотовым за настойчивость.

— Но срочность дела требует этого, — пояснил он.

— Ничего, когда дело требует, не стоит его откладывать, — ответил нарком иностранных дел.

И русский с немцем вновь принялись уточнять пункты и формулы будущего пакта.

Шуленбург и переводивший его Хильгер покинули кабинет Молотова в три часа дня.

А через полчаса в германское посольство позволили из НКИДа и попросили Шуленбурга вновь приехать к Молотову в полпятого…

И в 16.30 посол услышал от Молотова:

— Я проинформировал правительство и сообщаю, что мы считаем, что господин Риббентроп мог бы приехать в Москву числа 26—27-го после опубликования торгового соглашения…

ПЕРЕВАЛ уже был близок… И в тот же день, а точнее — ночь, два уставших от последних согласований человека— доктор Шнурре и наш торгпред Евгений Бабарин подписали уже ранее парафированное кредитное соглашение.

Пункт первый его гласил:

«Правительство Союза Советских Социалистических Республик сделает распоряжение, чтобы торговое представительство СССР в Германии или же импортные организации СССР передали германским фирмам добавочные заказы на сумму в 200 миллионов германских марок».

А вот и пункт второй:


«Предмет добавочных заказов составляют исключительно поставки для инвестиционных целей, т. е. преимущественно:

устройство фабрик и заводов,

установки,

оборудование,

машины и станки всякого рода,

аппаратостроение,

оборудование для нефтяной промышленности,

оборудование для химической промышленности,

изделия электротехнической промышленности,

суда, средства передвижения и транспорта,

измерительные приборы, оборудование лабораторий».


Список этот более чем красноречив…

Но это было не все! К соглашению прилагались списки «А» и «Б» «отдельных видов оборудования, подлежащих поставке германскими фирмами» за кредит и выручки от советского экспорта в рейх.

Из этих обширных списков я приведу — и то частично! —лишь статью некоторые «машины и станки всякого рода»:

«Специальные машины для железных дорог. Тяжелые карусельные станки диаметром от 2500 мм. Строгальные станки шириной строгания в 2000 мм и выше. Шлифовальные станки весом свыше 10 тыс. килограмм. Токарно-лобовые станки с диаметром планшайбы от 1500 мм. Станки глубокого сверления с диаметром сверления свыше 100 мм. Зуборезные станки для шестерен диаметром свыше 1500 мм».

Были в списке еще и «большие гидравлические пресса; краны: мостовые, кузнечные, поворотные, плавучие» и «прокатные станы: проволочные, листовые и для тонкого листового железа»…

Были «компрессоры: воздушные, водородные, газовые и пр.» , и «различное специальное оборудование для сернокислотных, пороховых и др. химических фабрик», и «плавучие судоремонтные мастерские», и «турбины с генераторами от 2,5 до 12 тыс. киловатт», и «дизельные моторы мощностью от 600 до 1200 лошадиных сил»…

Были даже «некоторые предметы вооружения — на сумму в 28,1 млн. герм. марок».

К соглашению прилагался и список «В» «товаров, подлежащих поставке из СССР» на сумму в 180 миллионов марок.

Мы обязывались поставить немцам на 22 миллиона кормовые хлеба, на 74 миллиона — лес, на 15 миллионов — хлопка и хлопковых отходов, на 13 миллионов — фосфаты, на 9 миллионов — мехов и пушнины, на 2 миллиона — платины, почти на 4 миллиона — марганцевой руды и даже на полтора миллиона — «тополевое и осиновое дерево для производства спичек».

А вообще-то в списке было много чего еще — вплоть до необработанного и обработанного конского волоса, рыбьего пузыря, пуха и перьев…

ВЕСНОЙ Молотов говорил о политической базе экономического сотрудничества. Но в реальности все соединилось в одно — кредитно-торговое соглашение немного опередило соглашение политическое. Но — лишь на четыре дня.

С наследием Литвинова было наконец-то покончено. И 21 августа миссиям Дракса и Думенка предложили собирать чемоданы.

Банкир (и по совместительству— политикан) из группы Черчилля Леопольд Эмери позднее писал: «22 августа маршал Ворошилов заявил миссиям западных держав, что России надоело смотреть, как союзники без конца топчутся вокруг да около, и потому она вступает в соглашение иного рода. В тот же день мир узнал, что Германия и Россия заключили пакт о ненападении…»

Что ж, хоть раз Эмери, описывая позицию СССР, возвысился — пусть и перевирая немного даты—до правды. Ну, спасибо ему и на том…

ТОГО ЖЕ 21 августа Гитлер подписал для отправки Сталину личную срочную телеграмму. Шуленбург передал ее Молотову в 15.00 по московскому времени и уже в 17.00 получил от Молотова ответ Сталина.


Гитлер, в частности, писал:

«Господину И. В. Сталину

1) Я искренне приветствую заключение германо-советского торгового соглашения, являющегося первым шагом на пути изменения германо-советских отношений.

2) Заключение пакта о ненападении означает для меня закрепление германской политики на долгий срок. Германия, таким образом, возвращается к политической линии, которая в течение столетий была полезна обоим государствам. Поэтому Германское Правительство в таком случае исполнено решимости сделать все выводы из такой коренной перемены.

3) Я принимаю предложенный Председателем Совета Народных Комиссаров и Народным Комиссаром СССР господином Молотовым проект пакта о ненападении, но считаю необходимым выяснить связанные с ним вопросы скорейшим путем.

5) Напряжение между Германией и Польшей сделалось нетерпимым. Польское поведение по отношению к великой державе таково, что кризис может разразиться со дня на день. Германия, во всяком случае, исполнена решимости отныне всеми средствами ограждать свои интересы против этих притязаний.

6) Я считаю, что при наличии намерения обоих государств вступить в новые отношения друг к другу является целесообразным не терять времени. Поэтому я вторично предлагаю Вам принять моего Министра Иностранных Дел во вторник 22 августа, но не позднее среды 23 августа. Министр Иностранных Дел имеет всеобъемлющие и неограниченные полномочия, чтобы составить и подписать как пакт о ненападении, так и протокол (о протоколе было кратко сказано в пункте 4-м. — С. К.). Более продолжительное пребывание Министра Иностранных Дел в Москве, чем один день или максимально два дня, невозможно ввиду международного положения. Я был бы рад получить от Вас скорый ответ.

Адольф Гитлер».


Ответная телеграмма Сталина была в три раза короче:

«Рейхсканцлеру Германии господину А. Гитлеру

Благодарю за письмо.

Надеюсь, что германо-советское соглашение о ненападении создаст поворот к серьезному улучшению политических отношений между нашими странами.

Народы наших стран нуждаются в мирных отношениях между собою. Согласие германского правительства на заключение пакта ненападения создает базу для ликвидации политической напряженности и установления мира и сотрудничества между нашими странами.

Советское правительство поручило мне сообщить вам, что оно согласно на приезд в Москву г. Риббентропа 23 августа.

И. Сталин».

Ответ этот был сдержанным. Но —однозначным и конкретным.

На следующий день «Известия» сообщили: «После заключения советско-германского Торгово-кредитного соглашения встал вопрос об улучшении политических отношений между Германией и СССР. Происшедший по этому вопросу обмен мнениями… установил желание обеих сторон разрядить напряженность,.. устранить угрозу войны и заключить пакт о ненападении. В связи с этим предстоит на днях приезд германского министра иностранных дел г. фон Риббентропа для соответствующих переговоров».

Утром 23 августа два четырехмоторных «Кондора» вылетели из Кенигсберга, а во второй половине дня они приземлились на московском Центральном аэродроме. Заехав ненадолго в посольство, Риббентроп отправился в Кремль на первую трехчасовую встречу со Сталиным и Молотовым.

И того же 23 августа Пакт был подписан…

Европа, да и не только она, была ошеломлена.

Да нам-то что с того!

Мы получили реальный шанс на прочный мир с Германией и на…

НУ, ДО дружбы с ней нам было еще далеко…

Глава 4 Халхин-Гол…

СОВЕТСКО-ГЕРМАНСКИЙ пакт был заключен, и ошеломлена была, как я уже сказал, не только Европа.

Подлинный шок испытала также Япония. Ни до августа 39-го, ни после его в истории Японии не было случая, чтобы японское правительство уходило в отставку, причиной которой стало заключение двустороннего договора двумя другими государствами.

А именно это и произошло с правительством барона Киитиро Хиранума. После получения известий из Москвы оно пало — 28 августа. Экс-премьер Хиранума был горячим поклонником Гитлера, однако как раз из-за фюрера он «потерял лицо». И за два дня до отставки барон послал в Берлин ноту, где с горечью (хотя и безосновательно) заявлялось, что договор Германии с СССР противоречит секретному приложению к Антикоминтерновскому пакту.

Публично же факт заключения пакта Хиранума смог прокомментировать одним словом: «Непостижимо»…

Еще бы! Летом 39-го года он послал в Германию полномочную военную миссию во главе с бывшим военным министром в кабинете Хироты, членом Высшего военного Совета маршалом Хисаити Тэраути… Миссия направлялась формально на очередной съезд НСДАП в Нюрнберге, а фактически имела задачу провести переговоры о присоединении Японии к «Стальному пакту»…

И вот — на тебе!

ДА, КАЗАЛОСЬ бы, еще недавно такое было немыслимым — для умов, впрочем, высокомерных, поверхностных и ограниченных. Так, еще 7 июня посол Польши в Токио Тадеуш Ромер был принят японским министром иностранных дел Аритой, у них состоялся любопытный разговор…

— Ваше высокопревосходительство, 24 апреля я имел честь уведомить вас, что политика моего правительства в отношении Японии, с одной стороны, и СССР — с другой не претерпела изменения…

В переводе с дипломатического на обычный язык это означало, что польские паны по-прежнему ненавидят СССР не менее, чем японские самураи.

Затем поляк продолжил свою цветисто-напыщенную фразу:

— Не будете ли вы, Ваше высокопревосходительство, склонны теперь на основе взаимности уполномочить меня в свете последних решений японского правительства заверить мое правительство в том, что дружественные отношения Японии к Польше также остаются без изменений?

Арита поспешил дать утвердительный ответ и заметил, что в Японии «горячо желают мирного устранения трудностей, возникших между Польшей и Германией».

Ромер тут же начал осторожно жаловаться на немцев, а Арита — еще более осторожно ему «сочувствовать». Поляк же не унимался:

— Я не понимаю политики Германии, проводимой под антикоминтерновскими лозунгами. Западные державы добиваются сейчас дружбы с Советами (ха! — С. К.), которые до недавнего времени находились в полной политической изоляции в мире, а Германия…

Тут Ремер даже поперхнулся от негодования и едва закончил:

— А Польша, без которой немыслима в Европе какая-либо антисоветская акция, поставлена Германией перед необходимостью противодействовать неожиданным германским притязаниям.

Притязания были, как мы знаем, и вполне ожидаемыми — еще со времен Версаля, и весьма обоснованными. Поэтому Арита уклончиво и не менее витиевато, чем поляк, ответствовал в том смысле, что, мол, «японское правительство в равной степени дружественно относящееся как к Польше, так и к Германии, не может занять никакой позиции в вопросах, разделяющих две страны, и вынуждено ограничиться тем, чтобы в меру своих возможностей оказать содействие в устранении этих разногласий»…

— Увы, — сообщил далее Арита, — нас более всего беспокоят англо-советские переговоры.

— Мы дали Лондону, — с готовностью откликнулся Ремер, — немало советов и предостережений относительно русских… Сами же не намерены участвовать в новых соглашениях с Советами. Мы, однако, не можем помешать в этом нашим западным союзникам. Особенно убедителен английский аргумент о необходимости привлечь на свою сторону Советы хотя бы для того, чтобы предупредить германо-советское сближение…

— Я в это верю! — прервал Ремера Арита.

— Ну, я не придаю этому преувеличенного значения… — махнул рукой поляк. — Хотя могу доверительно сообщить, что нам известно об интересе к этому вопросу руководящих деятелей оси «Рим — Берлин»…

Все говорилось и выслушивалось в якобы взаимно шутливом тоне, но вдруг Арита решительно заявил:

— Английская политика— это игра с советской опасностью! И заключение каким-либо государством союза с Советами будет расценено нами как акт, нарушающий жизненные интересы Японии. Тогда нам придется выработать ясную позицию в отношении новой, созданной этим актом ситуации.

— Предрешен ли уже способ реакции Японии на вероятный акт такого рода? — не сумев скрыть жадного интереса, спросил поляк.

— Этот вопрос нуждается еще в изучении, — признался японец, пояснив: — В зависимости от условий, на которых состоялось бы заключение соглашения Англии и Франции с СССР…

Как видим, в июне 39-го года в Японии всерьез опасались англо-франко-советского соглашения, но отнюдь — не советско-германского…

Вышло же, как говорят математики, «с точностью до наоборот». И шефу Ариты — барону Киитиро Хиранума— оставалось лишь произнести свое историческое: «Непостижимо»!

Лорд-хранитель печати Коити Кидо записал в дневнике: «Вероломство Германии удивило и потрясло Японию…»

Сам Арита был и эмоциональнее, и многословнее… На другой день после заключения пакта в Москве он вне себя ворвался-таки в германское посольство и, не стесняясь в выражениях, заявил послу Отту протест.

— Мы прерываем все переговоры с Германией и Италией, — проорал он в лицо Отту и удалился.

Хатиро Арита прожил к тому моменту пятьдесят пять лет (из отпущенных ему восьмидесяти одного), и он относился к карьерным гражданским дипломатам, начав работать в японском МИДе в 1910 году.

Вскоре ему предстояло заключить знаменательное соглашение с английским послом в Токио Робертом Крейги. О нем (о соглашении) еще будет сказано.

И не успели, как говорится, просохнуть чернила на этой японо-английской бумаге, как правительство, в котором Арита был министром, рухнуло…

На смену кабинету Хиранума пришел кабинет генерала Нобуюки Абэ. Он, впрочем, просуществовал всего четыре с половиной месяца и 4 января 1940 года тоже пал — но уже из-за продовольственных затруднений в стране и утраты поддержки армейских кругов.

Однако до этого генералу-премьеру пришлось испытать горечь от окончательного поражения японских войск в Монголии в конце августа 1939 года…

ТУТ имеются, конечно же, в виду события, известные у нас как конфликт на Халхин-Голе, а в Японии — как «Номон-ханский инцидент».

Формально этот конфликт возник из-за якобы спорной границы между Монгольской Народной Республикой и Маньчжоу-Го в районе недлинной реки Халхин-Гол. Но о подлинной природе этого конфликта говорит уже тот факт, что над азиатскими выжженными степями в ходе этого конфликта сражались иногда с двух сторон сотни самолетов. Скажем, в воздушном бою 22 июня 1939 года 120 самолетам, произведенным на Японских островах, противостояло 95 истребителей, произведенных в СССР.

Эти самолеты в наших официальных сообщениях так и назывались — «японо-маньчжурские» и «советско-монгольские», хотя в обеих формулах вторая часть была излишней…

Все началось с мелких пограничных стычек 11 —12 мая в районе Номон-Кан-Бурд-Обо и в районе Донгур-Обо, а уже 19 мая Молотов вызвал японского посла Сигэнори Того и заявил, что всякому терпению есть предел…

— Я прошу вас передать японскому правительству, чтобы этого больше не было, — выговаривал Молотов послу, как нашкодившему мальчишке. — Так будет лучше в интересах самого же японского правительства.

— Я знаю о происходящем только из газет, и выходит, что нападала сама Внешняя Монголия… У меня нет на этот счет сведений от моего правительства, кроме тех, что Япония не имеет намерений нападать на иностранные государства, но будет давать отпор агрессии других стран.

— Вы имеете эти сведения от меня!

— Господин Молотов, — вкрадчиво спросил Того, — предусматривает ли ваш пакт с Внешней Монголией, чтобы советское правительство говорило от имени монгольского правительства по вопросу, касающемуся дипломатических дел?

Ответ Молотова был и блестящим, и забавным, но главное — это был ответ действительно великой державы:

— Ваши газетные сведения — явная выдумка и носят смехотворный характер! Имеется бесспорный факт! Японо-маньчжурские части и самолеты нарушили границу МНР и открыли боевые действия… Мы с этим мириться не будем. Нельзя испытывать терпение… — Молотов сделал почти неуловимую паузу, — монгольского правительства и думать, что это будет проходить безнаказанно… А мое заявление находится в полном соответствии с пактом о взаимной помощи, заключенным между СССР и МНР…

Уже готовясь откланяться в конце сорокаминутной беседы, Того попытался заговорить о концессиях… Японию интересовала теперь не только рыба, но и открытая на Северном Сахалине (то есть в его советской части) нефть.

— Этот вопрос будет изучен Наркоминделом, и вы получите ответ, — буркнул Молотов.

Итак, Япония хотела бы прочно быть связанной с Советской страной экономическими связями, но вовсе не хотела обеспечивать их прочность за счет искренне дружественной к ней политики.

При этом Страна восходящего солнца явно переоценивала свои военные возможности и недооценивала наши…

В КОНЦЕ тридцатых годов средний японский танк «Шинхото Чи Ха» имел боевую массу около 16 тонн, лобовую броню 25 миллиметров (на маске пушки — 30), бортовую — 22 миллиметра при 47-миллиметровой пушке и двух 7,7-миллиметровых пулеметах.

Скорость по шоссе — 40 км/час.

Тяжелый японский танк «2595» с боевой массой в 26 тонн, который почти в Японии и не выпускался, имел лобовую броню 30 мм и бортовую — 12 (!), при двух пушках (70 и 37 мм) и двух 6,5-миллиметровых пулеметах.

Скорость по шоссе — 22 км/час.

Наша же «тридцатьчетверка» (средний танк) имела боевую массу 26,5 тонны, лобовую, бортовую и кормовую броню 45 миллиметров (лоб башни — 52), 76,2-миллиметровую пушку и два 7,62-миллиметровых пулемета.

И это — при скорости хода по шоссе 54 км/час.

А уж тяжелый «КВ-1» с лобовой и бортовой броней 75 миллиметров при 76-миллиметровой пушке и четырех 7,62-миллиметровых пулеметах и скорости хода по шоссе 34 км/час был вне конкуренции даже на европейском театре военных действий!

«Т-34» и «КВ-1» тогда уже были «на выходе» в серию, но до Монголии не добрались.

Однако даже наш легкий танк «Т-26» (он в Монголии в основном и воевал) имел при боевой массе 10,25 тонны и скорости хода 30 км/час бронирование в 15 миллиметров, 45-миллиметровую пушку и два 7,62-миллиметровых пулемета.

То есть наш легкий танк приближался к среднему японскому, а уж легкий японский «2595» («Ха-Го») с его местами 6-миллиметровой противопульной броней советскому «Т-26» и близко ровней не был.

Положение с самолетами было в 1939 году не настолько неравноправным, как с танками, но тоже схожим. Япония имела в авиации сухопутных войск 91 эскадрилью (около 1 тысячи самолетов). У нас же имелось 3 воздушных армии, 38 бригад и 115 полков. Только в 1938 году авиапромышленность дала Красной Армии пять с половиной тысяч самолетов.

К лету 39-го года одноместные японские истребители типов «95» и «96» достигали скорости 380 километров в час. Наш «испанец» «И-15» к 39-му году считался устаревшим при скорости в 368 километров в час — далеко не самые удачные бипланы «И-153» летали на скоростях свыше 400 километров в час.

Впрочем, как показали первые халхин-гольские бои, «И-153» были эффективны лишь во взаимодействии с более новыми истребителями «И-16» с их скоростью в 455 километров в час и более.

Что ж, на Халхин-Голе хватало и «И-16»…

И все-таки Япония упорно не хотела видеть очевидного… Генерал Араки заявлял: «Япония не желает допустить существование такой двусмысленной территории, какой является Монголия, непосредственно граничащая со сферами влияния Японии — Маньчжурией и Китаем. Монголия должна быть во всяком случае территорией, принадлежащей нам».

И особо не скрывалось, что принадлежащая Японии Монголия — плацдарм для вторжения в СССР.

27 мая 1939 года, за день до начала активных и масштабных действий в районе Халхин-Гола, военно-морской атташе Италии в Японии Г. Джорджис направил доклад министру военно-морского флота Бенито Муссолини.

Нет, морской министр Италии не был однофамильцем и тезкой дуче — просто дуче занимал «по совместительству» и этот пост, совмещая его с постом премьер-министра.

Так вот, в этом докладе сообщалось:

«Если для Японии открытым врагом является правительство Чан Кайши, то врагом № 1, врагом, с которым никогда не сможет быть ни перемирия, ни компромиссов, является для нее Россия…

Япония знает, что за спиной Чан Кайши — длинная красная рука. Победа над Чан Кайши не имела бы никакого значения, если бы Япония оказалась не в состоянии преградить путь России, отбросить ее назад, очистить раз и навсегда Дальний Восток от большевистского влияния.

Коммунистическая идеология, естественно, объявлена в Японии вне закона… Маньчжоу-Го было организовано как исходная база для нападения на Россию. Недавно принятая грандиозная программа расширения вооружений имеет явной целью в том, что касается армии, привести ее в такое состояние, чтобы она могла вести войну на два фронта, т. е. в Китае и против России».

Как показали уже ближайшие события, Джорджис в своих оценках очень ошибался. И перемирие с Россией Японии вскоре пришлось заключать, и даже пойти на такой компромисс, как собственный Пакт с Россией 1941 года о нейтралитете.

Однако оценки итальянца точно выявляли ведущую тенденцию, и если они разошлись с действительностью, то прежде всего потому, что очень уж эта тенденция шла вразрез с реальностью.

И хотя в Японии это признавал мало кто, линия на вражду с СССР противоречила верно понятым национальным интересам Японии.

ФОРМАЛЬНО претензии к Монголии по разграничению границы в районе реки Халхин-Гол предъявляло Маньчжоу-Го, не признавая прав монголов на восточный берег реки. Именно за этим берегом находилась вошедшая в историю застава Номон-Кан-Бурд-Обо…

Еще с 1938 года на территорию МНР из-под Читы была переброшена советская 36-я стрелковая дивизия в составе трех стрелковых и одного артиллерийского полка. Леса для обустройства жилья не было, и на окраине Улан-Батора появился военный «копай-городок».

Пришла зима, за ней весенние дожди, а там — и весенняя жара.

28 мая японские силы в количестве 1500 штыков, 1000 сабель, до 75 ручных и станковых пулеметов, 12 орудий, 6—8 бронемашин и 40 самолетов атаковали 15-й монгольский кавалерийский полк и немногочисленные наши сторожевые заставы на восточном берегу реки, вскоре ставшей знаменитой.

И развернулись трехмесячные «монгольские» бои, начало которым положил двухдневный бой с наступающими японцами 149-го мотострелкового полка майора Ивана Михайловича Ремезова.

Полк перебросили к реке на автомашинах, и он «с колес» сразу пошел в атаку…

Тактический успех был достигнут, а вот стратегический… Над командирами типа Ремезова стояли такие командиры, что о стратегическом успехе говорить было сложно…

Высшее командование на театре военных действий осуществлял в виде «общего вмешательства в дела подчиненных» командарм Григорий Штерн, находившийся от места боев более чем далеко.

Командир дислоцированного в Монголии 57-го особого корпуса комдив Фекленко тоже не рвался на передовые позиции, устроившись в Тамцак-Булаке за 120 километров от фронта. И 2 июня нарком обороны Ворошилов направил в Монголию — разобраться на месте —динамичного заместителя командующего войсками Белорусского военного округа комдива Георгия Жукова.

5 июня Жуков был в Тамцак-Булаке.

— Не далеко ли от войск забрались? — поинтересовался он у командира особого корпуса.

— Да, сидим далековато. — согласился Фекленко. — Но район событий не подготовлен в оперативном отношении.

— И что будем делать?

— Думаю послать за лесоматериалами…

— А может, съездим на передовую? — предложил Жуков комдиву.

— Сижу на проводе, в любой момент может вызвать Москва… Пусть вот комиссар съездит.

И Жуков отправился в путь в компании комиссара корпуса — полкового (и толкового) комиссара Никишева. Через день они возвратились, и вскоре по приказу Ворошилова Фекленко был заменен Жуковым.

Ожесточение боев и их масштаб возрастали, японцы разворачивали в зоне боев 6-ю армию генерала Огису Риппо. Расчет был на то, чтобы к осени с русскими (или если желается, с «монголами») покончить, обеспечив решительный перелом к середине июля. Бактериологи их лабораторий № 11 и № 731 химических войск Квантунской армии заразили воды Халхин-Гола бациллами тифа, паратифа и дизентерии.

3 июля японцы захватили господствующую гору Баин-Цаган.

Июльские бои были для нас тяжелыми.

8 июля погиб командир 149-го стрелкового полка Иван Ремезов. 12 июля легендарный комбриг 11-й танковой бригады Михаил Павлович Яковлев, чей танк был подбит, поднял в атаку залегших пехотинцев и тоже погиб в рукопашной схватке. На его теле санитары насчитали семь ран, две из них — смертельные.

В целом в июле ни мы, ни японцы оснований для ликования не имели, хотя положение последних было лучшим — сказывался некоторый их перевес.

15 июля была образована 1-я армейская группа под командованием уже комкора Жукова. Приближался финал, но он оказался отнюдь не таким, как обещал генерал Огису Риппо иностранным корреспондентам, подвезенным японцами в район боев.

РИППО уверял в скорой победе европейцев. А самого Риппо уверял в том же Генрих Самойлович Люшков— фигура в маньчжурской ситуации любопытная…

1900-го года рождения, уроженец Одессы, сын портного, в 1916 году— конторщик, он сделал в советское время быструю и блестящую карьеру: в 1917 году— красногвардеец в Одессе, в 1919-м — начальник политотдела бригады, в 1924-м — начальник Проскуровского окружного отдела ГПУ, в 1930-м — начальник Секретно-политического отдела (СПО) ГПУ Украины…

18 августа 1931 года его переводят в Москву в центральный аппарат ОГПУ—НКВД, где он долгое время был заместителем начальника СПО Главного управления государственной безопасности НКВД СССР.

В первой половине тридцатых годов на протоколах допросов троцкистов часто стояла и его подпись.

31 июля 1937 года Люшкова назначают начальником Управления НКВД по Дальневосточному краю, и в том же году он избирается в депутаты Верховного Совета СССР.

Сочный полнощекий брюнет с завитой роскошной шевелюрой, с фатовскими усиками, он уже давно был предан одному лишь идеалу — самому себе. Такие легко «ловятся на крючок» и еще легче становятся предателями.

Стал им и Люшков. Подцепили его, похоже, русские белоэмигранты-контрразведчики. Во всяком случае, уже 1 мая 1938 года агенты бывшего подполковника русской армии Владимира «осьмина— колчаковского генерал-лейтенанта, с 1932 года сотрудничавшего с японцами, по совету Люшкова организовали распространение на первомайской демонстрации в Чите антисталинских листовок.

А 13 (надо же!) июня 1938 года бывший одессит ушел в Маньчжоу-Го… И уже накануне событий у озера Хасан вскрыл для Квантунской армии систему охраны государственной границы в этом районе.

Рассказал он все, что знал (а знал он по положению на июнь 38-го года все), и о ситуации в Монголии. Но Люшков очень хотел понравиться, а расхваливая Красную Армию перед японскими генералами, он этого добился бы вряд ли… Поэтому он перед ними ее хаял, что осторожности командованию 6-й армии не прибавляло…

Они, как уже было сказано, хвалились победами заранее и заблаговременно готовили почву для соответствующих публикаций за рубежом.

Итоги июльских боев они подавали как «победу», и в период с 3 по 15 июля Риппо пригласил в район боевых действий первую группу журналистов.

Был среди них и Бранко де Вукелич, корреспондент французского агентства печати Гавас в Токио. Улыбчивому французу сербского происхождения охотно показывали и рассказывали многое, и он собрал весьма полные данные о японских аэродромах и их оборудовании, о количестве и типах самолетов, о складах военного снаряжения.

Вряд ли все это интересовало агентство Гавас, зато в Разведывательном управлении Генштаба РККА работу Вукелича — помощника «Рамзая»-Зорге, оценили высоко.

В августе — со второй группой из журналистов и военных атташе — появился в монгольских степях и сам Рихард Зорге. Он уже бывал в этих местах в составе германской «исследовательской» экспедиции в 1936 году, и к его мнению теперь прислушивались даже японские генералы, вполне ему доверявшие.

Зорге, чтобы «оправдать» это доверие, добирался на правах старого вояки до передовых позиций и линию фронта изучил неплохо. Ведь потом он должен был не только дать информацию в свою газету, но и осведомить о положении германского посла Отта. Японцы это понимали и всячески ему способствовали.

Соответственно, «улов» Зорге для Разведупра был еще более солиден, чем у Вукелича: условия жизни генералов и офицеров, состояние личного состава, структура, боеготовность, дислокация и планы передислокации войск, планируемые операции и слабые места, центры управления и…

И самое существенное — данные о запланированной готовности 6-й полевой армии к наступлению.

Узнал Зорге и о снятии с фронта знаменитой дивизии «Судзуки», а также двух корейских бригад. Эти отозвал генерал-губернатор Кореи с единственной целью — уберечь от уничтожения.

Вскоре Зорге вернулся в Токио…

Жуков тем временем, устроив свой командный пункт на горе Хамар-Даба, накапливал силы. И данные Зорге позволяли ему принимать решения с открытыми глазами.

Современная война —давно не эффектные взмахи шпагой. Вот составленный самим Жуковым список того, что надо было в иссушающую жару и безводье доставить до Халхин-Гола с расстояния в 650 километров машинами:

артиллерийских боеприпасов —18 000 тонн,

боеприпасов для авиации — 6500 тонн,

горюче-смазочных материалов — 15 000 тонн,

продовольствия — 4000 тонны,

топлива — 7500 тонн,

прочих грузов — 4000 тонны.

И это был список не только того, что надо было доставить, но и того, что было доставлено!

Скрытно накапливались и войска…

А В ЗОНЕ Тихого океана тем временем постепенно накапливались новые политические обстоятельства… Япония входила в конфликт уже с Англией, вторгаясь в Южный Китай. Еще 22 октября 1938 года она заняла самый крупный южнокитайский порт Кантон по соседству с опорой Англии в Китае — портом и базой Гонконг.

А 3 ноября японцы объявили об установлении «нового порядка в Восточной Азии»… И еще до этого — в июле 38-го года — начались переговоры между тогдашним японским министром иностранных дел генералом Кацусигэ Угаки и английским послом в Токио Крейги…

На первой же после своего назначения пресс-конференции Угаки заявил: «Мы имели особые отношения традиционной дружбы с Великобританией, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы их восстановить и сделать даже более близкими, чем раньше»…

Однако 29 сентября 38-го года Угаки вышел в отставку, и переговоры были прерваны.

Кабинеты в Японии временами менялись чаще перчаток на руках токийских дипломатов. И 3 января 1939 года ушел в отставку новый премьер принц Коноэ. Впрочем, тут можно было говорить скорее о рокировке: председатель тайного совета Хиранума стал премьером, а экс-премьер Коноэ — председателем тайного совета. Большинство министров кабинета Коноэ вошли и в кабинет Хиранума: вдохновитель путча 36-го года генерал Садао Араки — в качестве министра просвещения, генерал Сэйсиро Итагаки — в качестве военного министра, а наш знакомец Хасиро Арита сохранил за собой портфель министра иностранных дел. Сам Коноэ тоже не остался без министерского поста, хотя портфеля и не получил, став министром без портфеля…

Военные действия в Китае успешно расширялись, и японцы там соответственно распоясывались…

21 февраля 1939 года они перенесли военные действия настолько близко к Гонконгу, что иногда бомбы падали на его территорию.

3 мая японцы потребовали от Англии и США права на руководство международным сеттльментом (экстерриториальным поселением) в Шанхае на острове Гулансу. 12 мая японские моряки высадились на этом острове, но 17 мая там высадились и американский, английский и французский отряды, сведя ситуацию к ничьей.

Японцы решили отыграться на блокаде английской и французской концессии в Тяньцзине, начав ее 14 июня. А до этого в Калгане японской военной жандармерией по обвинению в шпионаже был арестован английский военный атташе полковник Спирс.

Кончилось все это несколько неожиданно — 22 июля в Токио министр Арита и посол Крейги заключили путем обмена нотами соглашение, получившее их имена.

Суть его изложил Чемберлен, сообщая о новости в английском парламенте 24 июля: «Правительство Его Величества признает нынешнее положение в Китае, где военные действия происходят в широких размерах, и заявляет, что, пока существует такое положение вещей, японские войска в Китае имеют специальные задачи по охране их собственной безопасности и поддержанию общественного порядка в местностях, находящихся под их контролем, что они вынуждены подавлять или устранять всякие действия и причины, которые затрудняют их положение или помогают их врагам.

Правительство Его Величества не имеет намерения содействовать каким-либо мероприятиям, мешающим выполнению японской армией вышеуказанных задач, и пользуется этим случаем, чтобы разъяснить английским властям и подданным в Китае, что они должны воздержаться от таких действий или мероприятий».

Собственно, это был «карт-бланш» Японии на свободу рук в Китае. И это возмутило в мире многих. Государственный департамент США даже объявил 27 июля о денонсации американо-японского торгового договора 1911 года. Впрочем, на американских поставках в Японию, в том числе и военных, это практически не сказалось.

Чемберлен тут же заявил, что соглашение с Японией не означает признания японского господства в Китае де-факто… И английский премьер, в общем-то, не очень-то здесь лгал…

Но что тогда все сие означало?

Что ж, не забудем, что эти англо-японские «страдания» происходили во время паузы в активной фазе боев у Халхин-Гола.

И трудно было оценить соглашение Арита—Крейги иначе, кроме как поощрение Японии на расширение конфликта с СССР. Тут просматривалась явная аналогия с англо-японским военно-политическим союзом 1901 года.

Тогда результатом его стала через три года русско-японская война. И Лондону, готовившемуся направить в Москву старца Дракса, было бы желательно посодействовать теперь возникновению уже не локального конфликта, а полноценной советско-японской войны.

ИМЕЛИСЬ желающие этого и в Японии…

Надо сказать, что, кроме Зорге, в группе гостей генерала Огису был и тридцатилетний Ивар Лисснер (собственно, Роберт Хиршфельд, сын рижского биржевого маклера) —специальный корреспондент ведущих берлинских газет «Фолькишер беобахтер» и «Ангрифф», член НСДАП и СС, атташе по делам пропаганды посольства в Токио и сотрудник «восточного отдела» группы «Люфт», созданной абвером в Маньчжоу-Го.

Так вот, описывая свои впечатления, Лисснер-Хиршфельд сообщал: «В Маньчжурии происходили странные вещи… Молодым и горячим офицерам Квантунской армии не терпелось после стольких лет бездействия снискать себе… лавры на поле боя…»

Мечтал о победных лаврах и начальник штаба Квантунской армии генерал Рэнсуке Исогай, планировавший первый удар по Чите…

Однако в Монголии дела шли к такому концу, когда прах антисоветского потенциала соглашения Арита — Крейги смешался с прахом антисоветских планов кабинета Хиранума…

Решающее превосходство над японскими войсками было достигнуто к 20 августа. Численность войск с обеих сторон была примерно одинаковой (наш перевес был примерно полуторакратным, что для наступления немного), но вот вооружение…

542 наших артствола против 337 японских…

492 наших танка и 346 бронемашин против 120 их танков.

581 «советско-монгольский» самолет против 450 «японо-маньчжурских» самолетов.

Вдвое больше было у наших войск и пулеметов — деталь тоже в тех условиях немаловажная…

17 августа японцы начали наступление, но без очевидного успеха. Сроки японского наступления Зорге сообщил точно, и неожиданностью для Жукова оно не стало.

Да, все разворачивалось не так — для японцев. И прежде всего в воздухе… Кроме хотя и грозных, но уже привычных «И-16» японские пилоты столкнулись с чем-то уж совсем новым… И в своих донесениях они сообщали об удивительных русских истребителях, с плоскостей которых в полете срывались огненные трассы… А в поврежденных огнем этих чудо-самолетов машинах японские механики обнаруживали на земле после посадки осколки снарядов калибром около 76 миллиметров.

Было отчего испугаться — выходило, что у русских на борту «И-16» установлено целое могучее орудие. Но этого просто не могло быть!

Да и не было… Особая пятерка капитана Звонарева, приданная 22-му истребительному полку майора Кравченко, летала на «И-16», под плоскостями которых были подвешены первые в мире 82-миллиметровые реактивные снаряды типа «воздух-воздух» «РС-82».

За короткое время до 16 сентября, когда боевые действия закончились, пятерка сбила за 85 боевых вылетов 10 истребителей, 2 тяжелых бомбардировщика и 1 легкий, не потеряв ни одного своего…

А 20 августа 1939 года — за три дня до прилета Иоахима фон Риббентропа в мирную летнюю Москву — командир орденоносного 24-го мотострелкового полка Иван (сын Ивана) Федюнинский мчался среди разрывов японских снарядов на бронемашине к боевым порядкам своего 2-го батальона, замешкавшегося на подступах к высоте Ремизова в районе Халхин-Гола.

В этот день монголо-советские войска перешли в контрнаступление по всей линии к востоку от Халхин-Гола. В воздухе господствовали летчики Якова Смушкевича…

Голову Ивана, сына Ивана, японцы уже и до этого оценивали в 100 тысяч рублей золотом, а сейчас, когда Федюнинский лично показал комбату-2, как надо «твердо вести роты вперед», самураи могли бы дать за него и побольше…

Советская страна была в тратах на полковника Федюнинского скромнее, оценив его на вес учрежденной 16 октября 1939 года медали «Золотая Звезда».

Всего же за бои на Халхин-Голе эту свежеотлитую награду (тогда она называлась медаль «Герой Советского Союза») получили 70 человек.

И эти бои были первым серьезным практическим испытанием Красной Армии образца конца тридцатых годов XX века.

К исходу 23 августа в Москве был подписан советско-германский Пакт, а у Халхин-Гола к исходу того же дня было завершено окружение -японской группировки на «пятачке» в 60 квадратных километров.

С 24 по 26 августа была ликвидирована японская попытка деблокады окруженных за счет ввода свежих резервов. Офицеры и солдаты писали Тэнно (так сами японцы именуют императора) прощальные стихи и делали себе харакири.

И 1 сентября 1939 года «Правда» сообщила:

«В ночь с 28 на 29 августа остатки японо-маньчжурских войск были ликвидированы на территории МНР, и монголо-советские войска прочно закрепились на рубеже вдоль государственной границы МНР»…

Вопреки майским прогнозам итальянского атташе Джорджиса, японцам пришлось 16 сентября подписать в Москве условия официального перемирия. А 19 сентября — протокол о создании смешанной комиссии для уточнения границы.

Подписание советско-германского Пакта и окончание советско-японского конфликта в Монголии совпали не только по физическому времени. На политической временной шкале эти два события тоже очень удачно пришлись одно к другому. Немцы убедились, что русские отнюдь не слабы даже в войне наступательной, а японцы поняли, что на практическую поддержку со стороны Гитлера против СССР им особо рассчитывать не приходится.

Не помогло Токио и секретное дополнительное соглашение к Антикоминтерновскому пакту, в нарушении которого упрекал своего кумира — фюрера — барон Хиранума перед отставкой своего кабинета… Ведь статья II этого соглашения обязывала высокие договаривающиеся стороны «без взаимного согласия не заключать с Союзом Советских Социалистических Республик каких-либо политических договоров, которые противоречили бы духу настоящего соглашения».

Впрочем, сам пакт потому и назвали антикоминтерновским, что он заключался для противодействия именно Коминтерну, а не СССР. Что же до непосредственно секретного соглашения, то и в нем статья I предусматривала возможность (не обязательность) совместных мер лишь в случае «неспровоцированного нападения» со стороны СССР на одну из сторон. А ведь на Японию-то никто не нападал!

Так что, если разобраться, в Токио упрекали Берлин все-таки зря…

В Токио Рихард Зорге сделал для посла Отта «послеигровой» разбор конфликта, где написал: «Высказывания Люшкова и других, уверявших в слабости Красной Армии, оказались ложными. Если японская армия собиралась выбить Красную Армию с занимаемых ею… позиций, ей понадобилось бы 400500 танков, что превысило бы возможности промышленного потенциала Японии. Германии следовало бы тщательнее проанализировать весь инцидент на Номон-хане и оставить отжившую идею, будто бы Красная Армия неспособна оказать серьезное сопротивление».

В Германии к таким оценкам пока не прислушивались.

В Японии же выводы были сделаны верные, и в Токио стали склоняться вместо «северного», то есть — советского варианта, к «южному» — тихоокеанскому.

Но рассказ об этом мы пока — до поры до времени — вести не будем…

РУССКИЙ успех в далекой от Европы Монголии сразу понизил градус политических страстей в континентальной Азии. А в Европе политический «градусник» уже зашкаливало даже в мирной и гарантированно нейтральной Швейцарии.

Жена (и боевой товарищ) советского разведчика Шандора Радо — Лена Янзен — в середине августа пришла домой расстроенная:

— Знаешь, Алекс, — даже дома она называла мужа его «швейцарским» именем, — в магазинах творится что-то невообразимое!

— То есть?

— Дикие очереди, давка…

— В Швейцарии, в Женеве?!!

— В Швейцарии, в Женеве…

— В чем дело?

— Оказывается, швейцарское правительство объявило, что в случае войны все магазины и лавки в течение двух месяцев будут закрыты! И вот…

— Может, это слух?

— Увы, не слух… Так что я беру сумку повместительнее, и скоро меня не жди…

Да, в Швейцарии (!) начались панические закупки продовольствия. Напуганные возможной (пока еще — лишь возможной) войной, непрерывно спорящие о том, будет ли она, люди хватали все: крупу, спички, соль, консервы — целыми мешками… Заказывали детям ботинки на два-три размера больше — на вырост.

Те, кто побогаче, превращали бумажные деньги в драгоценности…

Из Швейцарии начали уезжать иностранные туристы…

Локальная японо-советская война в далекой пыльной Азии 31 августа закончилась.

А в покрытой лесами, лугами и газонами Европе война была «на носу»…

1 сентября она таки началась.

А 4 СЕНТЯБРЯ Япония опубликовала заявление, в котором подчеркнула, что не будет вмешиваться в нынешнюю войну в Европе и направит свои усилия исключительно на разрешение «китайского инцидента»…

Пассаж это был, конечно же, из серии «А виноград-то зелен»… Ну как, спрашивается, Япония могла бы вмешаться в далекую европейскую войну, в которой оказались завязаны пока лишь Германия, Польша, Франция и Англия? Только у Англии на Дальнем Востоке были заморские территории, но с Англией Япония недавно заключила соглашение. И не в последнюю очередь потому, что на конфликт с Англией у нее не хватало силенок.

Но таким заявлением Япония давала понять, что она не склонна ввязываться в новый конфликт с СССР. Ведь по пыльным степям Монголии еще вовсю катили японские военные грузовики, перевозившие останки японских солдат, павших в «Номонханском конфликте».

Было проще, воспользовавшись — как и во время Первой мировой войны — сварой между белыми, беспрепятственно решать свои проблемы в желтом Китае…

Впрочем, на Дальнем Востоке многое зависело от многого…

Как, впрочем, и в Европе…

Глава 5 Неаполитанские песенки…

ДА, В ЕВРОПЕ тоже многое зависело от многого… И от многих… В каждом общественном процессе есть основные величины и величины второго порядка, малости… Но и факторы второго ряда не просто важны, а порой выдвигаются вперед— на первый ряд… Ведь общественная жизнь складывается из отдельных жизней, а жизнь — процесс многозначный…

К началу XX века Италия в делах Европы играла роль далеко не ведущую, хотя когда-то на Апеннинском полуострове возникла, развилась и преуспевала одна из самых блистательных — если не самая блистательная — древняя цивилизация планеты.

Но если Римская империя была в свою эпоху величиной суперпервого порядка, то Итальянское королевство на первоклассность претендовать никак не могло.

Однако в предвоенной Европе его значение было немаловажным, тем более что о короле Викторе-Эммануиле III тогда вспоминал мало кто. Символом и синонимом Италии стал дуче («вождь») Бенито Муссолини…

В сентябре 1939 года европейская война уже набирала обороты — хотя и медленно… Вермахт шел на Варшаву, Лондон направлял на Германию бомбардировщики, которые, правда, сбрасывали на рейх не бомбы, а листовки.

Французы в бетонных фортах линии Мажино держали в руках игральные карты чаще, чем штабные.

Еще впереди были майские прорывы вермахта, Дюнкерк и много чего еще….

Было еще впереди и объявление Италией войны Англии и Франции…

И вот тут — пока Рим еще не ввязался в прямые бои — нам, уважаемый читатель, надо бы вернуться немного назад… И даже — не немного…

БОЛЬШУЮ часть 1939 года в мире с англофранцузами еще пребывала и сама Германия… А Россия летом этого года еще вела с Лондоном и Парижем активный диалог в духе антигерманских идей бывшего наркома иностранных дел Литвинова, отставленного Сталиным в начале мая.

Впрочем, и Италия в тот год— несмотря на заключенный 22 мая в Берлине пакт с Германией — еще не выбрала окончательно того партнера, с которым можно было идти далеко и успешно.

За два года до этого «Стального» итало-германского пакта, 2 января 1937 года, в Риме произошел обмен письмами между министром иностранных дел Италии Чиано и послом Англии Эриком Драммондом (позднее — лорд Перт). Так было заключено «первое джентльменское соглашение» дуче и Лондона.

Будущий лорд Перт до Рима занимал международный пост Генерального секретаря Лиги Наций, то есть был фигурой неяркой по определению, чего никак нельзя было сказать о зяте Муссолини — графе Галеаццо Чиано.

24 апреля 1930 года красавец Чиано обвенчался в римской церкви Сан-Джузеппе с Эддой Муссолини. Сын героя Первой мировой войны адмирала Констанцо Чиано — президента Палаты фасций и корпораций, Галеаццо окончил факультет права, успешно занимался журналистикой, успешно же сочетая ее со службой в МИД, куда был принят по конкурсу. Как и дуче, он имел свидетельство пилота и послужил в военной авиации. Брак оказался гармоничным, и в 1937 году у супругов Чиано было уже трое очаровательных детей.

После женитьбы на дочери дуче карьера Чиано двинулась вообще стремительно. Вначале он назначается генеральным консулом в Шанхае, затем — посланником в Китае. В 1933 году он возглавляет пресс-отдел МИДа, затем он становится министром по делам печати и пропаганды, а с 9 июня 1936 года — министром иностранных дел. Назначение это было, надо сказать, достаточно удачным в том смысле, что молодой зять хотя и был полон амбиций и претензий, тогда не претендовал на большее, чем роль «рабочей лошади» во внешней политике тестя. Знание английского, французского, испанского и португальского для шефа МИД тоже было не лишним, хотя с немецким у него было похуже..

Удачно вписывается Чиано и в тот публичный образ жизни, который характерен для дуче, фехтующего, устраивающего свои заплывы, лично берущего в руки вилы во время «битвы за хлеб» 1934 года — кампании за самообеспечение Италии зерном, и прочее…

Впрочем, вернемся к Англии…

Итак, в самом начале 1937 года Италия, уже помогающая в Испании генералу Франко, и Англия, владеющая в Испании Гибралтаром, «по-джентльменски» гарантируют друг другу равенство прав сторон и сохранение статус-кво в Средиземноморском бассейне. Италия обязуется его не нарушать, и это немного успокаивает Лондон, встревоженный тем, что Франко передал Италии базы на Балеарских островах.

Однако уже в феврале 37-го года Муссолини обнародует новую военно-морскую программу, явно изменяющую статус-кво. Лондон заявляет, что соглашение этим нарушено, и начинает новый тур переговоров с Римом. К тому же англичане не склонны признавать аннексию Италией Эфиопии…

Еще больше Лондон волновало нарастающее присутствие Италии в Испании, где у английского капитала были давние и немалые интересы.

16 апреля 1938 года в Риме было заключено «второе джентльменское соглашение», вступившее в силу ровно через семь месяцев.

Италия обязывалась отозвать своих «волонтеров» из Испании «после окончания гражданской войны», уменьшить гарнизоны в Ливии до размеров мирного времени, прекратить антибританскую пропаганду среди арабов, гарантировать Англии ее интересы в районе эфиопского озера Тан и соглашалась присоединиться к договору, принятому на Лондонской морской конференции 1935— 1936 годов.

Англия, со своей стороны, признавала захват Эфиопии, соглашалась на равные с собственными права Италии в Саудовской Аравии и Йемене, подтверждала свободу прохода итальянских судов через Суэцкий канал.

Относительно малоудачной Лондонской конференции сообщу, что Италия на ней была, однако подписывать ничего не стала (Япония конференцию вообще покинула). Лондонский же договор вводил не количественные ограничения на военные флоты, а ограничения по тоннажу и калибру орудий (водоизмещение линкоров и их главный калибр не должны были превышать 35 тысяч тонн и 14 дюймов, то есть 355,6 мм; авианосцев — 23 тысячи и 6,1 дюйма и так далее).

Теперь между Римом и Лондоном установились внешне достаточно лояльные отношения, обусловленные и тем, что 12 марта немцы вошли в Австрию, осуществив аншлюс… Радости это ни Лондону, ни — особенно — Риму не доставило.

В конце сентября 38-го года Бенито Муссолини выступил посредником в урегулировании Судетского кризиса, и его роль в проведении Мюнхенской конференции акций дуче у того же Чемберлена не убавила.

Так развивалась «английская» линия предвоенной итальянской политики.

Что же до линии «французской», то она во второй половине тридцатых годов выражена намного слабее. И хотя Англия порой смотрит на некоторое сближение Италии и Франции ревниво, считая влияние на Францию своей безраздельной прерогативой, особой итало-французской дружбы не наблюдается уже потому, что для дуче важнее отношения с Лондоном, как со старшим партнером Парижа.

Однако в начале 1935 года французский премьер Пьер Лаваль, приехав в Рим, отдает дуче зону пустыни на юге Туниса в обмен на согласие лишить с 1945 года итальянцев, проживающих в Тунисе, их привилегированных прав, обусловленных договором 1896 года.

Особого значения эти реверансы, конечно же, не имели…

ИНОЕ дело — «германская» линия политики дуче… Но и она была очень и очень непроста…

Италия считалась «тоталитарной» страной уже давно — в силу авторитарного характера фашистского режима. Однако дуче шел к власти под чисто социальными лозунгами.

Германия утратила «демократию» позднее, и сама идейная база, на которой получил власть нацизм, предполагала активную и жесткую внешнюю политику, потому что Гитлер торжественно обещал немцам покончить с диктатом Версальского договора.

Муссолини идеи Великой Германии, конечно же, беспокоили уже в силу итальянских интересов в Австрии. Поэтому почти сразу после прихода Гитлера к власти он выступил с предложением заключить пакт «о согласии и сотрудничестве» между Великобританией, Францией, Италией и Германией…

Когда проект дуче был опубликован, в прессе поднялся большой шум, да и было от чего…

О «Пакте четырех» были и имеются разные мнения и уверения. Вот американцы уверяли, что идея пакта принадлежит английскому премьеру Макдональду, который просто подбросил ее дуче во время визита в Рим. А Макдональд, мол, согласовал эту идею с госдепартаментом США. А США ее одобрили, потому что при ее реализации обеспечивалось создание реакционной Германии в виде «шпаги», направленной в СССР.

Итак, по уверению янки, «Пакт четырех» был антисоветским. Такая оценка из уст природных антикоммунистов и антисоветчиков выглядит подозрительно уже сама по себе. Усомнившись в ней, мы ошибемся вряд ли, ибо по замыслу Муссолини пакт был антиверсальским.

И поскольку уже в реальном масштабе времени вокруг этого момента было наворочено много всякого, о «Пакте четырех» я расскажу подробнее. Знание и понимание сути дела поможет нам и позднее — когда мы обнаружим в политике Муссолини совсем уж неожиданные черты…

Итак…

Впервые Муссолини положил идеи пакта на бумагу в начале марта 1933 года, пребывая в загородной резиденции Рокка делла Камината… И сразу замечу, что, во-первых, встреча его с Макдональдом состоялась позже, а во-вторых, дуче сразу же указывал на то, что претендует лишь на первый набросок и что, кроме Муссолини, у пакта есть еще три отца… Позднее мы это увидим… Суть проекта с поправками других «отцов» была такова…

I

Четыре западные державы — Италия, Франция, Германия и Великобритания — принимают на себя обязательство во взаимных отношениях друг с другом осуществлять политику эффективного сотрудничества с целью поддержания мира в духе пакта Келлога (декларативный пакт об отказе от войны как средства национальной политики. — С. К.)… В области европейских отношений они обязуются действовать таким образом, чтобы эта политика мира, в случае необходимости, была также принята другими государствами.

II

Четыре Державы подтверждают, в соответствии с положениями Устава Лиги Наций, принцип пересмотра мирных договоров при наличии условий, которые могут повести к конфликту между государствами. Они заявляют, однако, что этот принцип может быть применим только в рамках Лиги Наций и в духе согласия и солидарности в отношении взаимных интересов.

III

Италия, Франция и Великобритания заявляют, что в случае, если Конференция по разоружению приведет лишь к частичным результатам, равенство прав, признанное за Германией, должно получить эффективное применение…

IV

Четыре Державы берут на себя обязательство проводить, в тех пределах, в которых это окажется возможным, согласованный курс во всех политических и неполитических, европейских и внеевропейских вопросах, а также в области колониальных проблем…


Что все это значило при подстановке в общие формулы пакта конкретных государственных величин?

Зная ситуацию, можно было предполагать вот что. Действуя совместно и согласно, четыре державы могли решить две наиболее больные проблемы, созданные версальской системой, без войны.

Две проблемы — это: 1) Данциг и «Коридор»; 2) Судеты…

Задумано все было неглупо.

Англофранцузы, признавая права Германии на решение двух проблем в ее пользу, избегали напряжения европейской войны.

Выгоды для Германии были очевидны. Недаром фон Папен сразу заявил, что идея Муссолини «гениальна».

Что же до Италии… Ну, если бы через какое-то время с «подачи» Италии Польшу принудили вернуть немцам все лишнее, а Чехословакию — не ей по праву принадлежащие Судеты, то таким образом дуче мог бы обеспечить лояльность фюрера к проитальянской Австрии. Ведь такая Австрия была естественным «буфером» между рейхом и Италией.

Беседуя 15 марта с германским послом в Риме Ульрихом Хасселем (между прочим — противником идеи «оси»), дуче сказал:

— Пакт обеспечит вам пять-десять лет на вооружение на основе принципа равенства, и Франции на это нечего возразить. При этом и возможность ревизии мирных договоров будет официально признана, что практически ликвидирует ее…

Неудивительно поэтому, что уже разговоры о «Пакте четырех» вызвали тревогу у тех европейских стран, политическое лицо которых было в густом версальском пуху. То есть у стран Малой Антанты: Чехословакии, Румынии и Югославии, а особенно — у Польши. Ведь последней Версаль отвалил бывших германских земель особенно много.

Но и Чехословакия, «сшитая» в Париже из нескольких национальных «лоскутов», получила в Версале жирный кус в виде бывших австрийских, этнически немецких Судет.

А идея «пересмотра мирных договоров при наличии условий, которые могут повести к конфликту между государствами», почти прямо указывала на потенциальный европейский конфликт из-за Судет и польского «Коридора»…

Да и созданная не только волей южных славян, но и волей масонства, Югославия смотрела на «Пакт четырех» через призму возможных претензий к ней Рима (да и Берлина)…

Было им отчего беспокоиться!

«ПАКТ четырех» был подписан 15 июля 1933 года в рабочем кабинете Муссолини самим дуче и послами Англии, Франции и Германии.

Советская печать с момента опубликования уже проекта пакта подавала его как «антисоветский», игнорирующий Советский Союз и направленный на его изоляцию. В то время этот «рупор общественного мнения» был по своему политическому и национальному составу в немалой степени как троцкистским, так и антигерманским. Особенно резвились «Известия»…

Скрытым троцкистам пакт был не нужен потому, что тушил излюбленный ими «мировой пожар».

Реакционным «местечковым» выходцам из среды «избранного народа» он тоже был не нужен потому, что обеспечивал стабильность в Европе и мог способствовать улучшению отношений СССР с Германией.

Но забавное (только вот — забавное ли?) совпадение точек зрения: «Пакт четырех» подавали как антисоветский не только «Известия», но и многие буржуазные европейские газеты далеко не прогрессивного толка…

Почему?

Ну, относительно Европы все можно было объяснить так, как это объяснял 5 июля 1933 года члену Коллегии НКИД Стомонякову посол Франции в Москве Шарль-Эрве Альфан. И это объяснение стоит того, чтобы его привести дословно…

Речь шла о любимом литвиновском детище — коллективной безопасности, о двух только что заключенных СССР в Лондоне 3 и 4 июля пустопорожних конвенциях об определении агрессора с Эстонией, Латвией, Польшей, Румынией, Турцией, Персией, Афганистаном, Чехословакией и Югославией…

В этом списке не хватало, пожалуй, только Люксембурга, Монако и Лихтенштейна, но Альфан пришел поздравить русских с «успехом», однако резонно заметил:

— А в сущности, что дают материально заключенные вами конвенции? Кто будет судьей в случае нарушения этих конвенций кем-либо из участников?

— Общественное мнение всего мира! — дал Стомоняков удивительный по своей наивности ответ.

И даже прожженный дипломатический лис Альфан не выдержал:

— Общественное мнение! Что это такое! Его делает пресса. А прессу мы знаем. У вас она выражает хоть взгляды правительства. А чьи взгляды отражает она у нас, во Франции? Взгляды тех, кто платит. Я расскажу вам один случай, на который прошу не ссылаться… Один раз я вел переговоры с Румынией (Альфан был там послом. — С. К.). В интересах Франции я хотел дать в нашу прессу коммюнике. Однако оно появилось только в двух газетах. Большая пресса не захотела его опубликовать. Оказалось, что она уже была оплачена румынами. Заметьте, что коммюнике было послано министерством. Вот что такое общественное мнение!

К оценке Альфан можно было подыскать примеры и прямо по теме пакта. В ноябре 1933 года Бенеш — тогда министр иностранных дел Чехословакии, дал интервью главному редактору французской газеты «Жур» Тома…

Вот что представлял собой пакт в описании Бенеша…

«Когда господин Муссолини предпринял дипломатическую акцию, связанную с „Пактом четырех“, он имел в виду определенную идею, план, проект.

Мир, по его представлению, должен быть обеспечен путем раздела всего земного шара. Этот раздел мира предусматривал, что Европа и ее колонии образуют четыре зоны влияния.

Англия обладала империей, размеры которой огромны;

Франция сохраняла свои колониальные владения и мандаты;

Германия и Италия делили Восточную Европу на две большие зоны влияния;

Германия устанавливала свое господство в Бельгии и России.

Италия получала сферу, включающую дунайские страны и Балканы.

Италия и Германия полагали, что при этом большом разделе они легко договорятся с Польшей: она откажется от «Коридора» в обмен на часть Украины… Вы, наверное, помните в связи с этим заявление господина Гутенберга в Лондоне»…

Тома не публиковал это интервью пять лет, обнародовав его в 1939 году. И его можно понять — очень уж много тут было нагорожено чепухи.

Если бы четыре державы смогли договориться о таких серьезных конкретных вещах, как раздел сфер влияния, то им не было бы нужды заключать пакт того содержания, с которым мы уже знакомы.

Сам план раздела, излагаемый Бенешем, был удивительно наивен и географически невежественен, ибо вне идеи «раздела всего земного шара» оказывались целые континенты — две Америки и Африка, Китай, Тихоокеанский регион и много еще чего другого…

Ссылка же на заявление германского министра экономики Гугенберга тоже не стоила ломаного гроша— мы это сейчас увидим…

И все эти россказни были, конечно, провокацией Бенеша, для которого добрые отношения СССР и Германии означали крах.

И с Судетами при реализации и укреплении режима «Пакта четырех» Бенешу скорее всего пришлось бы расстаться без всякого Мюнхена…

Так было с прессой буржуазной…

А как там было с советской прессой?

Альфан считал, что уж в СССР-то она выражает взгляды правительства, то есть Сталина и Политбюро… Но он, увы, ошибался — тогда до этого было еще далеко.

Вот вам и пример…

В беседе с Альфаном Стомоняков помянул «меморандум Гугенберга», представленный на Международную экономическую конференцию в Лондоне, и сказал:

— Немцы жалуются, что наша пресса возбуждает советскую общественность против Германии. Однако сто лет так называемой большевистской пропаганды не могли бы достигнуть того эффекта, как один меморандум Гугенберга, после которого рабочие и крестьяне считают гитлеризм своим злейшим врагом…

— О, это очень верно, и то, что происходит в Германии, есть настоящий психоз, — тут же поддакнул Стомонякову буржуазный дипломат Альфан…

Да и как ему было не поощрить антигерманизм крупного литвиновского «кадра»!

А ведь о чем речь-то была…

Германская делегация на Международной экономической конференции в Лондоне вручила председателю Экономической ее комиссии меморандум министра экономики Гугенберга.

И литвиновский НКИД— по указанию, естественно, самого Литвинова — выдернул из этого документа одну фразу, заявил, что она прямо касается СССР, и тут же бухнул 22 июня 1933 года ноту на стол статс-секретарю аусамта Бюлову…

Вот эта фраза, приведенная в ноте:

«Второе мероприятие заключается в том, чтобы предоставить в распоряжение „народа без пространства“ новые территории, где эта энергичная раса могла бы учреждать колонии и выполнять большие мирные работы… Мы страдаем не от перепроизводства, но от вынужденного недопотребления (этой констатации обязан был аплодировать любой толковый марксист! —С.К.)… Война, революция и внутренняя разруха нашли исходную точку в России, в великих областях Востока… Этот разрушительный процесс все еще продолжается. Теперь настал момент его остановить».

Об СССР, как видим, здесь ничего не говорилось. Да и вообще тут имелось в виду нечто совсем иное… Однако литвиновцы нагло заявляли:

«В этом абзаце содержится прямой призыв со стороны делегации Германии к представителям других держав совместными усилиями положить конец „революции и внутренней разрухе, которые нашли исходную точку в России“, т. е. призыв к войне против СССР.

Кроме того, из всего контекста этого абзаца вытекает требование Германии, чтобы ей для колонизации была предоставлена территория Советского Союза».

Далее авторы этого — и подлого, и, одновременно, глупого — опуса-ляпсуса, тут же опубликованного в «Известиях», — выражали «решительный протест» и т. п.

Относил эту ноту в аусамт полпред Хинчук… Бюлов вяло выслушал всю эту галиматью и вяло же сказал:

— Я завтра уезжаю в отпуск, но заранее предупреждаю: ответ будет дан в острой форме.

— Дело не в форме, а в содержании!

— Но как раз содержание меморандума, переданного Гутенбергом, не дает никаких оснований для ваших подозрений! — возразил Бюлов. — Только из-за излишней чувствительности вы усмотрели здесь те мысли, которые давали бы вам повод заявить протест. Та часть, которая касается СССР, ничего общего не имеет с первой частью о колонизации в Африке. Речь шла не о войне против СССР и не о поселении в СССР. Имелись в виду поселения в Канаде, Чили и других южноамериканских странах, где Германия встречает затруднения при осуществлении поселений. В отношении же России и стран Востока, по преимуществу Китая, речь шла лишь о пониженной покупательной способности в этих странах…

— Эту фразу поняли так не только мы! — вскинулся Хинчук.

— Да, — устало согласился Бюлов. — Первоначально все неправильно восприняла «Дейли геральд» — газета, Германии враждебная…

Бюлов вздохнул и закончил:

— Германия в отношении СССР неизменно стоит на точке зрения традиционных дружественных отношений, никогда не примет участия ни в каких интервенционистских планах в отношении СССР и не имеет никаких территориальных претензий….

Начавшись в 1933 году, подобные провокации литвиновского НКИД в отношении Германии, ставшей национал-социалистической, продолжались почти до самой отставки Литвинова… Но эта крупная провокация была одной из первых…

И ведь Литвинов в Лондоне был. И знал полный текст. И вырвал из него, стервец, нужную ему фразу просто-таки с мясом. Да и, похоже, не сам выдернул, а воспользовался подсказкой «Дейли геральд»…

Да еще при этом, надо сказать, и Молотова дезинформировал и спровоцировал.

Увы, в точно такой же манере, тут же подхватывая и охотно раздувая любые оплаченные врагами европейского мира провокации западной прессы, действовала «советская» печать и в отношении «Пакта четырех»…

А ведь Муссолини СССР не игнорировал — мы в этом еще убедимся! И «Пакт четырех» был, по его замыслу, не антисоветским.

Он был антиверсальским!

ДА, ПАКТ атаковали и «справа», и «слева»… И он вскоре скончался, так никем и не ратифицированный… Ведь сразу же после его подписания в Риме французский министр иностранных дел Бонкур и французский премьер Даладье откровенно признавались 6 июля советскому коллеге Литвинову, заехавшему в Париж проездом из Лондона с Международной экономической конференции, что «Пакт четырех» интересен для Франции только как средство сближения с Италией…

«Очевидно, есть стремление оттянуть от Германии Италию, чтобы окончательно ее изолировать», — сообщал в НКИД его шеф.

И хотя в Италии писали, что «миссия Рима благодаря дуче становится всемирной!», а Гитлер прислал дуче особенно восторженную телеграмму с поздравлениями, пакт не стал значительным реальным фактом политической жизни мира. Поджигателей войны за океаном и их европейскую агентуру мир в Европе итало-германского образца не устраивал.

Однако пакт стал мостиком к первой личной встрече рейхсканцлера Гитлера и дуче итальянского народа Муссолини…

Эта встреча в Венеции 14 июня 1934 года напоминала встречу учителя —дуче, затянутого в парадную фашистскую форму, и ученика— фюрера, одетого в мешковатый цивильный костюм…

Основной темой стала судьба Австрии… Ведь в то время Альпийская республика находилась под влиянием не Берлина, а Рима. Так, в Австрии был весьма активен хеймвер — вооруженный фашистский легион, требовавший фашизации страны по итальянскому образцу. Возглавляли хеймвер молодой кавалерист князь Штаремберг и мрачноватый майор Фей, а финансировал — Муссолини.

Укреплялись, впрочем, в Австрии и местные нацисты, поддерживаемые, естественно, Берлином.

Венецианская встреча закончилась ничем. И даже можно сказать — крахом. После нее дуче заявил: «Этот назойливый человек, этот Гитлер— существо свирепое и жестокое. Он заставляет вспомнить Атиллу… Германия — страна варваров и извечный враг Рима»…

Вообще-то в 1932 году Муссолини издал небольшую работу «Доктрина фашизма», где называл немецкий народ «народом высшей культуры»… Так что Гитлер мог выбирать из двух противоположных оценок ту, которая ему была удобна.

Он одну и выбрал — что ж — Атилла, так Атилла… И коль так, Гитлер решил действовать иначе, и 28 июля 1934 года австрийские нацисты пытаются совершить государственный переворот. Но единственный успех — гибель проитальянского канцлера-католика Дольфуса, которого сменил канцлер в том же роде Шушнинг.

Дуче тоже решителен — он перебрасывает на перевал Бреннер 4 дивизии и готов вступить в Австрию. В то время он был увлечен идеей Дунайской конфедерации под гегемонией Италии, и его очень волновало возможное продвижение Германии к итальянскому Тиролю, Адриатике и Балканам. А Муссолини очень хотелось превратить Средиземное море в «итальянское озеро».

Австрийский путч провалился, и Муссолини делает заявление для прессы: «Германский канцлер не раз давал обещание уважать независимость Австрии. Но события последних дней со всей очевидностью показали, намерен ли Гитлер соблюдать свои обязательства перед Европой. Нельзя подходить с обычными моральными мерками к человеку, который с таким цинизмом попирает элементарные нормы порядочности».

Дело было, конечно, не в морали — дуче прекрасно понимал, что компетентный, национально мыслящий глава государства обязан руководствоваться его интересами и может быть «порядочен» лишь в той мере, в какой это не противоречит национальным интересам. Весь пыл Муссолини на деле мог быть объяснен одной фразой из служебной записки заместителя Литвинова — Стомонякова, который уже после аншлюса Австрии в 1938 году писал о проблемах Муссолини, получившего соседом «сильную Германию вместо слабой и полувассальной Австрии»….

Понимали, понимали Макс Литвинов и его замы всю естественность аншлюса, хотя и кричали публично о «насильственном лишении австрийского народа его политической, экономической и культурной независимости»…

Понимал это заранее и дуче, потому и пытался избежать неизбежного… Потому и не мог тогда простить «ученику» его напора…

В августе 1934 года его раздражение выплеснулось вновь публично — в беседе с журналистами в Остии.

— Ваши личные впечатления от фюрера? — спросили у него.

— Отвратительный сексуальный выродок и опасный сумасшедший!

— А насколько близки фашизм и нацизм?

— Германский национал-социализм — дикое варварство! — в запале дуче не заметил тавтологии и забавности мысли, допускающей варварство «культурное». — Европейская цивилизация будет разрушена, если позволить этой стране убийц и педерастов завладеть нашим континентом!

Давний друг, талантливый сумасброд и путаник, поэт и писатель Габриэле д'Анунцио, получивший от дуче титул князя, откликнулся еще более резко и еще более восторженно: «Я знаю, что прозорливость помогла тебе отбросить сомнения и вытолкать взашей этого подлеца, Адольфа Гитлера, с его мерзкой, вечно перемазанной в краске мордой. С его чудовищной клоунской челкой… Этот пачкун способен своей неповоротливой кистью измазать кровью все человеческое и божественное».

Вскоре д'Анунцио издаст сборник речей и статей «Teneo te, Africa» («Держу тебя, Африка!»), где воспоет итальянскую агрессию в Эфиопии, когда кровью женщин и детей были густо измазаны развалины эфиопских деревень… И уже это несколько обесценивало пафос «разоблачителя» — нацизм и немцев он не любил из-за крайней собственной неряшливости мыслей и чувств, которым был чужд германский рационализм.

Эмоционален и дуче. И 11 апреля 1935 года он собирает конференцию в Стрезе в связи с отказом Гитлера 16 марта от дальнейшего соблюдения военных статей Версальского договора и решением Германии восстановить всеобщую воинскую повинность.

В Стрезу съехались Фланден и Лаваль — от Франции, Макдональд и Саймон — от Англии. Италию представляли дуче и Фульвио Сувич.

Италия предлагала против рейха санкции, но Англия от этого уклонилась, и тут все ограничилось выражением «сожаления» по поводу вооружения Германии. Сошлись также на том, что подтвердили общую верность принципу сохранения суверенитета Австрии.

В ЕВРОПЕ сразу заговорили о «фронте Стрезы», но дитя мира оказалось мертворожденным.

Во-первых, 3 октября 1935 года Муссолини начинает вторжение в Эфиопию. И это в мире нравится далеко не всем, а Германия к действиям Италии относится спокойно.

Во-вторых, 16 февраля 1936 года на выборах в Испании побеждает Народный фронт. Это — отнюдь не шаг к социализму, но «розовой» Испанию назвать после этого уже было можно…

В-третьих, 7 марта 1936 года Германия восстанавливает в полной мере свою юрисдикцию над демилитаризованной Рейнской зоной, вводит туда войска и отказывается от Локарнских соглашений. Франция вновь лишь сожалеет и протестует — но не более того. Не учитывать этого дуче не может…

В-четвертых, в начале мая 1936 года Народный фронт побеждает и во Франции. Премьером становится социалист Леон Блюм. Франция уже отдает определенной краснотой, там проводятся некие социальные реформы, а Блюм 18 июня даже распускает экстремистские фашистские союзы.

В-пятых, 17—18 июля 1936 года в Испании начинается фашистский мятеж. Его глава — генерал Санхурхо, еще в марте получил заверения Берлина в поддержке. Получил он их в Риме…

Все вместе взятое и подвело дуче к необходимости как-то с фюрером договориться.

Они и договорились. Еще до мятежа адмирал Канарис — шеф военной разведки абвера, по поручению Гитлера вошел в контакт с начальником СИМ — итальянской службы военной разведки полковником генштаба Марио Роаттой…

49-летний Канарис и 47-летний Роатта, бывший в 1930 году военным апаше в Берлине, разработали план возможного подключения Италии к планируемому мятежу, и Муссолини его одобрил… Роатта же — уже в чине генерала — возглавил позднее итальянский экспедиционный корпус в Испании.

22 июля 1936 года Хосе Санхурхо погиб в авиационной катастрофе, и его функции принял на себя командующий африканской армией Франсиско Франко. Он тут же направил в Берлин и Рим офицеров связи с просьбой о помощи.

28 июля германские и итальянские самолеты начали переброску войск Франко из Тетуана в Испанском Марокко через Гибралтарский пролив в Андалузию.

2 августа в испанские воды вошли соединения германских и итальянских кораблей…

В августе же Муссолини получает от Франции такую пощечину, которая при его характере на ситуацию тоже, надо полагать, повлияла… Как-никак, с Францией он организовывал «фронт Стрезы» в поддержку Австрии, а Гитлера он публично аттестовал — как там? — «отвратительным сексуальным выродком и опасным сумасшедшим»…

А теперь он вместе с этим «выродком» шагает в Испанию…

Н-да…

И Муссолини предлагает Леону Блюму подписать совместное соглашение о… невмешательстве в дела Испании. Уж не знаю, насколько он был тут искренен, но объективные обстоятельства делали такой его шаг вполне разумным.

Имея немало проблем в Африке, истощать себя еще и в Испании было делом рискованным. Гитлер явно был склонен вмешаться в испанские дела так или иначе весомо, и, отстраняясь от них, Муссолини мог рассчитывать на то, что нарастающее единоличное — без помощи Франко со стороны Италии —участие немцев в интервенции приведет к отвлечению внимания и сил Германии от Австрии.

А заодно можно было улучшить и отношения с Францией.

Но Блюм не то что отказал. Он просто не ответил дуче, а вскоре публично заявил: «Я доверяю Муссолини не больше, чем Гитлеру. Я пожал бы руку Гитлеру, но ни за что — Муссолини».

И затем приказал разорвать все контакты с Италией.

Оплеуха, как видим, была еще та…

Но почему же Блюм отказал?

Пожалуй, вот почему…

ВПРОЧЕМ, вначале — небольшое отступление…

Поводом к такой жесткой реакции «социалист» Блюм объявил ответственность-де дуче за смерть Маттеотти.

Джакомо Маттеотти — видный итальянский социалист, депутат с 1919 года, в апреле 1924 года выступил на первом заседании нового парламента с резкой разоблачительной антифашистской речью, а вскоре был похищен и 10 июня убит. Муссолини тогда еще лишь осваивал роль вождя нации, и положение его было от прочного далеким.

Маттеотти же представляется мне фигурой не так чтобы ясной. Ровесник дуче (оба родились в 1883 году), адвокат, богатый землевладелец из ломбардского городка Ровиго близ Венеции (Муссолини называл его «социалистом-миллионером»), он готовился опубликовать некие разоблачительные документы, но его антифашизм был скорее аристократического толка, хотя Маттеотти и числился по «социалистическому» «ведомству».

Ведь Муссолини был приверженцем реальных и широких социальных реформ, причем обладал для их проведения и властью, и поддержкой активной части широких масс. Более того — он такие реформы уже проводил! Собственно, дуче ведь и сам начинал как социалист, но сытый по горло левой болтовней, он — человек действия — начал действовать, создавая свою «корпоративную систему». Это был не социализм, но и не совсем капитализм…

То есть Муссолини действовал тогда так, что крупные землевладельцы и прочие крупные владельцы имели основания для тревоги. Позднее стало ясно, что многие страхи преувеличены. Но ведь это стало ясно позднее… Да и опасения в чем-то оправдались — понятие «капитализм» было для дуче ругательным.

К слову, Муссолини и законы, направленные против масонства, вводил. А «демократы» их осуждали как «антидемократические»…

Фашизм, как и позднее получивший власть и возможность реформ нацизм, был явлением весьма сложным. Вспомним хотя бы слова дуче, сказанные им Герингу весной 1939 года во дворце «Венеция» о схожести советских и фашистских целей по борьбе с плутократией… И ничего плохого в том не было — цели-то были вполне достойными и благородными.

В СССР даже такой умница, как Сталин — чуть ли не единственный к началу тридцатых годов творческий марксист, определял эти два массовых социальных течения как диктатуру наиболее реакционных кругов капитала, но это было все же далеко не так…

Наиболее реакционные круги всегда настолько презрительны к «быдлу», что сама идея существенного и устойчивого улучшения их положения для этих кругов ненавистна. Достаточно почитать, например, то, как природный представитель элиты, выпускник закрытой аристократической школы Харроу и Белиол-колледжа Оксфорда Леопольд Эмери — член правления военно-судостроительной фирмы «Кэммел Лэрдз», директор железнодорожной компании «Саузерн рэйлуэй», президент Имперской сахарной федерации, директор Дарманпендской южноафриканской золотодобывающей компании, президент канадской сельскохозяйственной компании «Траст энд лоун», имеющий интересы также в горной промышленности Австралии и Юго-Западной Африки, — оценивает английских горняков, после неудачной забастовки вернувшихся на работу на условиях шахтовладельцев: «Это была разбитая, но затаившая злобу армия», или с каким пренебрежением он высмеивает введение Гитлером рабочих в состав советов директоров, чтобы понять, насколько химически чистая элита реакционна и непримирима по отношению к массам.

В России большевики решили проблему наиболее основательно, сказав, что «лишь мы, работники всемирной, великой армии Труда, владеть Землей имеем право, а паразиты — никогда»!

В Италии же, а позднее и в Германии, два авторитарных и ярких лидера предложили массам свою альтернативу большевистскому способу разрешения противоречий между Трудом и Капиталом и заявили, что в сильном национальном государстве классовое сотрудничество возможно.

Большевики вообще отвергали Капитал.

Дуче и фюрер не отвергали его, но и не были склонны ставить его интересы во главу своей политики. Их социальная политика была весьма сильной и действенной. Она, как и у большевиков, прямо апеллировала к массам.

И это не могло не вызывать ненависти у наиболее элитной (и, значит, автоматически наиболее реакционной) части итальянского общества. Не могло это нравиться и наиболее элитной (и, значит, автоматически наиболее реакционной плюс космополитической) части имущих слоев планеты.

Как я догадываюсь, Маттеотти и стоящие за ним круги просто хотели левой фразой защитить интересы правых. Ну в самом-то деле — не пролетарскую же республику взамен корпоративной республики дуче призывал строить в Италии «социалист» Маттеотти!

Да и какой там «социалист»! В 1922 году Маттеотти вышел из Итальянской социалистической партии вместе с ее правым крылом и образовал так называемую Объединенную социалистическую партию трудящихся Италии. Стал ее секретарем, вел ожесточенную кампанию против Компартии Италии, зато к фашизму — как политическому течению — был достаточно лоялен.

Вот почему «дело Маттеотти» представляется мне чем-то вроде давнего французского «дела Дрейфуса». Уж очень вокруг него был поднят шум в итальянской прессе. А «демократическая» пресса даром никогда не шумит, она шумит лишь за немалые деньги…

С трибуны парламента Маттеотти обвинял фашистов в том. что их поход на Рим финансировали… масоны. Что ж, «молодой фашистский волк» Итало Бальбо масонством действительно увлекался. Но такие обвинения отнюдь не исключали масонства самого Маттеотти. Очень уж братья-«каменщики» были всегда мастерами многоходовых комбинаций.

Невидимые силы масонства умеют «создать общественное мнение», а убийство Маттеотти (еще и неясно, кем спровоцированное) чуть не свалило Муссолини, хотя даже вдова Маттеотти считала, что лидер фашистов непричастен к смерти ее мужа и глубоко ею потрясен. Оно так, к слову, и было.

Тем не менее Блюм в 1936 году вытащил это старое грязное белье 24-го года, превратив его в антиитальянское знамя…

Но почему?

Думаю, дело тут было в личности самого Блюма… Как и Маттеотти, он родился далеко не в хижине… Еще в молодости — в конце 90-х годов XIX века — из карьеристских соображений стал социалистом, не порывая связи с монополистическим капиталом. Эти связи со временем лишь укреплялись и потому, что его газету — орган соцпартии «Попьюлер» финансировали крупные предприниматели, и потому, что Блюм был членом правления крупнейшего парижского универмага «Галлери Лафайет».

Такой вот лидер «Народного» фронта…

Блюм особо не скрывал, что, по его мнению, Франции необходимо следовать в фарватере США. И даже более того — позднее (в 40-е годы реальной истории) он не стеснялся писать в «Попьюлер» о желательности ликвидации суверенитета Франции и вообще всей Европы, о благотворности мирового господства США, о желательности «мирового правительства» и «сверхгосударства»…

Мурло глобализма, космополитизма и тайного масонства выпирало тут из каждого тезиса.

Такой вот у «павшего от руки реакции» Маттеотти оказался защитничек и почитатель… Деталь, как выражаются люди знающие, — знаковая!

Соединенные Штаты, как мы знаем, готовили новую мировую войну, начало которой опять должен был положить внутриевропейский конфликт.

Позиция Муссолини объективно была способна напротив — сгладить острые углы и ослабить напряженность. Но глобалистам требовалось иное…

И Блюм окончательно толкнул дуче в сторону фюрера…

Да он и сам поглядывал в направлении Берлина все чаще…

ГИТЛЕРА такое развитие ситуации вполне устраивало. Блокируясь с Италией и отдавая ей ведущую роль в помощи Испании, он в свою очередь отвлекал дуче от Австрии, отдавая ему его любимую игрушку — идею итальянского Средиземноморья… А сближаясь с дуче, фюрер отрывал его от англофранцузов.

Но и дуче боялся чрезмерно теплых отношений между Германией и Англией… Да и Францией.

В итоге движение двух лидеров в сторону друг друга оказалось взаимным, встречным.

Блюм с подачи своих «фартучных» братьев-«вольных каменщиков» отвесил дуче «плюху». А вот фюрер вскоре после этого уведомил Рим, что он готов признать новый статус Итальянского королевства как Итальянской империи. Остальные великие державы от этого воздерживались, и для числившего себя древним римлянином Муссолини это было лестно.

С 21 по 24 августа в Германии гостил Чиано. Приехав на Нюрнбергский съезд, он провел переговоры с министром иностранных дел фон Нейратом. Потом его принял и сам Гитлер.

В сентябре 1936 года фюрер направляет к дуче министра юстиции Ганса Франка. Франк хорошо владел итальянским и должен был без лишних ушей переводчиков пригласить дуче в Берлин.

Франк уехал, а в Берлин в конце октября приехал Чиано. И 25 октября 1936 года стороны подписали свое первое соглашение.

1 ноября Муссолини выступил с речью в Милане на площади дель Дуомо…

— Встречи в Берлине, — заявил он, — внесли существенный взгляд в переговорный процесс между двумя странами… Договор Берлин — Рим не столько связующее звено между Германией и Италией, сколько ось, вокруг которой соберутся все страны, исполненные воли к сотрудничеству и миру…

Однако до полного перелома в отношениях был еще почти год. Зато дуче вел диалог с Лондоном, заключив с ним, как мы помним,

2 января 1937 года первое «джентльменское соглашение».

Через два дня, 4 января, в Риме появился Геринг для прояснения хода дел. Но главное, что ему удается выяснить: дуче не склонен ни к каким уступкам в «австрийском» вопросе.

— Думаю, в стратегическом плане аншлюс неизбежен, — бросает зондирующий вопрос Геринг.

— Нет, — качает головой Муссолини, — об изменении статус-кво не может быть и речи…

— Возможно, мы обсудим эти вопросы во время вашего визита в Берлин? — вновь зондирует почву Геринг.

— А что, он уже решен? — удивляется дуче. — Я об этом ничего не знаю…

Он отказывался от визита в Берлин 5 (пять) раз! Но когда он туда поехал в сентябре 1937 года, то встретили его как древнеримского триумфатора — в течение недели один за другим следовали парады, смотры, митинги и приемы.

В Мекленбурге для него были устроены большие маневры с применением танков. В Эссене ему показали заводы Круппа…

Муссолини получил полное представление о возможностях Германии и фюрера и был покорен. Завершился визит грандиозным митингом на олимпийском стадионе в Берлине. Гитлер говорил о Муссолини как о человеке, который неподвластен истории потому, что он сам создает историю.

Прожекторы, черные мундиры СС… Фанфары исполняют марш из «Аиды»… Стадион ревет: «Хайль дуче!»

Растроганный дуче, стоя на трибуне перед многотысячной аудиторией, бросает в микрофон:

— Итальянский фашизм обрел наконец друга, и он пойдет со своим другом до конца… Мы боремся, чтобы не допустить упадка Европы, спасти культуру, которая может еще возродиться при условии, если она отвергнет фальшивых и лживых богов в Женеве и Москве…

Над стадионом вспыхивали молнии, гремел гром… И вскоре с небес хлынул осенний ливень… Страсти, однако, он не затушил…

В БЕРЛИНЕ дуче обрушился на «фальшивых и лживых богов» сразу и в Женеве, и в Москве…

К тому времени прошел уже почти год, как Риббентроп и виконт Мусякодзи подписали антикоминтерновский пакт, заключенный между Германией и Японией. Это произошло 25 ноября 36-го года, а 6 ноября 1937 года к нему присоединилась Италия…

Осенью 36-го года Италия и рейх только начинали настоящее взаимное знакомство, и примерно за месяц до 25 ноября только что (в июне) назначенный министром иностранных дел Чиано привез Гитлеру досье Форин Офис «Германская опасность».

Копию его выкрали в Лондоне итальянские СИМ, и теперь его читал Гитлер, а Чиано молча наблюдал за его реакцией…

Фюрер читал документ внимательно, закончив, минуту помолчал, а потом зло спросил:

— Итак, по мнению англичан, в мире есть две страны, руководимые авантюристами: Германия и Италия?

— Как видите, господин рейхсканцлер!

— Но Британскую империю тоже создали авантюристы. А вот теперь ею правят бездарности!

Чиано вежливо промолчал, а фюрер продолжил:

— Сами видите, что союзу демократий надо противопоставить наш союз! Надо перейти в наступление!

— Но это встревожит многих!

— Да! И с точки зрения тактики мы в качестве маневра используем антибольшевизм. А тогда те, кто опасается пангерманизма или итальянского империализма и могли бы объединиться против нас, скорее будут склонны к обратному. Да — если они усмотрят в германо-итальянском союзе барьер против внутренней и внешней угрозы большевизма.

Чиано молчал, но уже крайне заинтересованный, и Гитлер объяснил ему:

— Мой план таков… Если Англия увидит, что постепенно создается созвездие государств, готовых под знаменем антибольшевизма образовать единый фронт с Германией и Италией, что мы создали единый блок в Европе, на Востоке, на Дальнем Востоке и даже в Южной Америке, то она не только воздержится от борьбы с нами, но постарается найти средства и пути для соглашения с этой новой политической системой…

— А если нет? — встрепенулся Чиано.

— Что ж, в противном случае — если Англия будет по-прежнему замышлять планы нападения и стремиться выиграть время, мы ее просто разгромим, потому что вооружение Германии и Италии будет происходить быстрее…

— Но потенциал Англии все же велик! — возразил посланец дуче..

— О! Дело не только в строительстве судов, орудий и самолетов! Британцам надо будет еще приступить к значительно более длительному и трудному перевооружению духовному…

План Гитлера был обширен и неглуп.

Блок в Европе — это Германия, Италия, Испания, Венгрия…

Восток — Польша.

Дальний Восток — Япония и зависящие от нее районы Китая, прежде всего Маньчжоу-Го…

В Южной Америке позиции немцев тоже были весьма сильны. Достаточно вспомнить, что Эрнст Рем в двадцатые годы создавал армию Боливии…

Но антибольшевизм Гитлера (да и Муссолини) не означал автоматического антисоветизма. У Меера — Макса Литвинова его антинацизм был густо подкреплен германофобством как таковым. И он к середине тридцатых засадил в «тело» двусторонних наших отношений с немцами немало «заноз»…

А вот у Гитлера два вроде бы близких понятия не отождествлялись безоговорочно. И в доверительной беседе он видел стержнем своего антибольшевистского блока не идею уничтожения большевистского СССР, а создание такой политической системы государств, где антибольшевизм был бы основой прежде всего внутренней политики.

В целом такая концепция была ориентирована на войну отнюдь не автоматически. Если разобраться, она вообще не была ориентирована на войну, используя антикоммунизм как действительно тактическое средство выиграть время, чтобы окрепнуть и взять на себя в Европе функцию лидера.

Собственно, это были старые идеи «Серединной Европы» под германской рукой, переосмысленные с учетом новых реальностей… Ранее базой союза предполагалась экономика. Теперь— мировоззрение…

Вскоре после беседы фюрера с Чиано этому плану Гитлера было положено начало подписями Риббентропа и Мусякодзи. Но план этот, повторяю, не мыслился им как антирусский и антисоветский.

Да и для Муссолини все было не так уж и однозначно. Мы еще это увидим — в свое время.

ПО ВОЗВРАЩЕНИИ в начале ноября 1937 года в Рим из грандиозно чествовавшего его Берлина дуче был встречен на вокзале — кроме, естественно, прочих — и Габриэле д'Анунцио…

— Этот союз приведет Италию к краху, — предупредил он дуче.

— Чепуха!

— Нашим лучшим союзником была и остается Франция!

— Глупая чепуха!

— Это ты глупец!

Взбешенный бывший друг удалился на свою виллу у озера Гарда— к молодой красивой медсестре-австриячке Эми Хейфлер, а для дуче начинается период «австрийских» сомнений… Ведь однажды он публично заявил: «Я никогда не позволю, чтобы Австрия — этот оплот Средиземноморья— стала жертвой пангерманизма». Хотя вскоре после заключения Антикоминтерновского пакта он как-то бросил, что ему надоело защищать независимость Австрии…

Закончились сомнения 10 марта 1938 года, когда Муссолини получил личное письмо Гитлера. Его передал личный представитель фюрера, принц Филипп Гессенский, зять итальянского короля, женатый на его дочери, принцессе Мафалде.

«Внастоящее время, — писал фюрер, — я преисполнен решимости восстановить законность и порядок в своем отечестве. Со всей ответственностью я хочу заверить Ваше Превосходительство, Дуче фашистской Италии: 1) я рассматриваю этот шаг всего лишь как необходимую меру в целях национальной самообороны… 2) В критический для Италии час я подтверждаю непоколебимость моих добрых чувств по отношению к Вам. Прошу Вас не сомневаться в том, что они и в будущем не претерпят никаких изменений. 3) Какие бы последствия ни повлекли бы за собой предстоящие события, я начертал четкую границу между Германией и Францией и сейчас провожу такую же четкую границу между Италией и ним. Это — Бреннер. Принятое мной решение никогда не будет подвергнуто сомнению, ни, тем более, изменениям».

И 12 марта Гитлер въезжает в Вену… Накануне, в пятницу 11 марта, в половине десятого принц Филипп позвонил Гитлеру из Рима.

— Я только что вернулся из палаццо Венеция. Дуче отнесся к письму весьма дружелюбно и передает вам свои наилучшие пожелания… Он сказал, что его позиция определена дружбой, освященной «осью»…

В Берлине явно и с удовлетворением перевели дух…

— Прошу вас, передайте дуче, что я это буду помнить всегда!

— Понял, мой фюрер!

— Всегда, всегда, всегда! Что бы ни случилось. Я готов идти с ним рука об руку, что бы ни случилось!

— Да, мой фюрер!

— Если ему когда-либо понадобится моя помощь, если он будет в опасности, то я буду рядом с ним, даже если весь мир встанет против него…

— Да, мой фюрер!

Гитлер был искренним националистом и родину свою любил, а родиной его была Австрия, хотя он остро был предан идее Большой Германии. Которую, впрочем, не мыслил себе без Австрии…

Позиция, занятая в конце концов дуче, была прежде всего реалистичной, но всегда ли люди, а тем более — государственные лидеры ведут себя здраво?

И Гитлер был благодарен дуче прежде всего по-человечески… Ведь завтра бывшему мальчику Адольфу предстоял день, его и страшащий неизвестностью, и, возможно, несущий самый сладкий триумф — счастье воссоединения его малой немецкой Родины с Родиной большой…

Напряжение к вечеру 11 марта достигло максимума, а ответ дуче сразу разрядил его…

Однако сам дуче был от радости далек, как и итальянцы, в глазах и в душах которых дуче сразу же потускнел…

И нервная реакция Муссолини выразилась в том, что 16 апреля он заключает «второе джентльменское соглашение» с Англией.

Но общий курс уже почти решен. Как и было сказано им в Берлине, дуче уже почти готов был идти с Германией до конца…

Что же до д'Анунцио, то 31 марта он обрел свой конец на собственной приозерной вилле. А Эми Хейфлер, исчезнув, вскоре появилась в Берлине. И «своевременная» смерть поэта-германофоба поставила психологическую точку в антигерманском прошлом дуче.

5 мая 1938 года он с большой помпой встречает в Риме Гитлера, прибывшего к нему с ответным визитом. Итальянцы же поначалу сдержанны, но Гитлер умеет завоевывать симпатии, в том числе и женские. Мужчин он привлекает тем, что четко дает понять — спорных вопросов между двумя державами более нет и не будет, включая тему Южного Тироля.

В 1922 году по инициативе инженера Пьери Пуричелли дуче начал программу строительства первых в Европе автострад. Собственно, и слово-то это имеет итальянский корень от «strada» — «улица», а более позднее немецкое «autobahn» («bahn»— «путь, дорога») — всего лишь словесная калька с итальянского, как и сама нацистская программа имперских автобанов.

По новенькой автостраде-автобану дуче и его гость мчатся в Неаполь. Там их ждал военно-морской парад, бурные встречи, Неаполитанский залив… Внушительно застывшие в парадном стою в немалом количестве подводные лодки вдруг как одна забурлили вокруг себя водой и одновременно погрузились. Через несколько минут они так же синхронно дали торпедный залп.

Гитлер, дуче, король, важные гости наблюдали за этим с борта крейсера «Кавур»… Рядом стоял на бочке крейсер «Юлий Цезарь»…

Голубой залив, итальянский май, веселые неаполитанские песенки…

Когда Гитлер вернулся, то в близком кругу признался:

— Неаполь! Если не считать средневековых замков, он вполне мог бы сойти за южноамериканский город… Но двор в замке — какие изумительные пропорции, как все продумано, как одно сочетается с другим!

Гитлер умолк, а потом мечтательно сказал:

— Моя мечта — безвестным художником приехать сюда и просто бродить здесь.

Потом развел руками и удрученно закончил:

— Куда там! Вместо этого —тут отряды, там отряды, да еще дуче, который, конечно, грандиозная личность, но его хватает самое большее натри картины…. Так я из картин ничего и не посмотрел…

Дома, в рейхе, ему тоже, впрочем, было уже не до картин. Впереди уже маячила проблема Судет…

И — Мюнхен…

Когда судетская проблема достигла пика остроты, ее сгладил дуче как инициатор конференции четырех держав в Мюнхене в том же «раскладе», который составлял «Пакт четырех»… И в конце сентября 38-го года Муссолини почувствовал себя вершителем судеб Европы — он посредник между великими державами, он отвел от континента угрозу войны, он вновь очень помог фюреру, и тот чуть ли не преданно вторит ему в каждом жесте…

А всего через три с лишним месяца, 15 января 1939 года, маршал Пьетро Бадольо представляет дуче невеселый рапорт. Эфиопская и испанская кампании опустошили военные склады… Острый дефицит снаряжения и горючего… Артиллерия безнадежно устарела… Средств ПВО нет, тяжелых танков нет, да и вообще с танками плохо. Военно-воздушные силы имеют на вооружении устаревшие самолеты с почти выработанным ресурсом.

Да, в Европу пришел 1939 год. Последний мирный… И Италия вступала в него сильно милитаризованной, но слабо вооруженной…

Хотя молодая Италия уверена в своем будущем и всматривается в него блестящими глазенками восьмилетних мальчишек из молодежной организации «Балилла». В бодром моторизованном строю они катят по улицам итальянских городов на мотоциклах под приветствия взрослой толпы…

Генеральный секретарь Национальной фашистской партии пятидесятилетний Акиле Старачи, много сил отдающий развитию спорта и укреплению здоровья нации, формулирует идеал юного фашиста:

«Для юного фашиста жизнь — это долг, совершенствование, борьба. Надо жить для себя, но прежде всего — для других. Фашизм верит в святость героизма и отвергает корыстные расчеты. Жизнь — это постоянный бой»…

Германия тоже уверена в будущем. И оно уже весьма прочно подкреплено оружием. Но пока что Германия расширяет свое влияние по-прежнему бескровно.

15 марта 1939 года она вошла в Прагу…

Финал «чешской рапсодии» оказался не только бурным, но и скоротечным, и дуче был извещен о нем постфактум — телеграммой фюрера… Чуть раньше, 25 февраля, он беседовал с Чиано о Юлии Цезаре, не столько проводя аналогии, сколько вздыхая о величии замыслов того, кто жил на одной с дуче римской земле почти за две тысячи лет до него…

Очевидно, поэтому 15 марта дуче в сердцах бросает Чиано:

— Союз с Германией настолько абсурден, что о нем вопиют даже камни…

— О, дуче! Я в отчаянии — ваш престиж под угрозой! Фюрер отводит вам второстепенную роль сателлита, — тут же поддакнул тестю Чиано…

Но дуче, уже остывал:

— Германия слишком могущественна, и Италии надо быть на ее стороне. Нас всего сорок два миллиона, а немцев — в два раза больше.

— А Англия и Франция?

— Они слишком слабы…

Итогом такой трезвой оценки и стал «Стальной пакт», подписанный 22 мая 1939 года в Берлине Чиано и Риббентропом. Зять дуче, впрочем, к немцам внутренне оставался холоден. И он был все более склонен совать при случае палку в то «колесо», на котором вращалась ось «Берлин — Рим»…

Для Гитлера же теперь становится актуальной проблема Польши. И тем же летом своего пика достигает ситуация вокруг позиции России — в отношении Польши, в отношении военного союза с Англией и Францией, в отношении германского нацистского рейха…

Имели свое значение и наши отношения с фашистской Италией…

Глава 6 Не все дороги ведут в Рим, однако…

26 НОЯБРЯ 1921 года председатель Российской экономической делегации Вацлав Боровский и министр иностранных дел Италии Т. делла Торетта подписали предварительное соглашение между РСФСР и Италией об урегулировании ряда проблем. В тот же день аналогичное соглашение было подписано между Италией и Украинской ССР.

Это означало признание Италией Советской России де-факто… Что же до признания де-юре, то оно задержалось…

В том ноябре 1921 года Итальянское королевство еще вовсю было освещено солнцем парламентаризма… И в том же ноябре в Риме прошел 1-й конгресс Фашистской партии. Сразу скажу, что 2-й ее конгресс прошел в октябре 1922 года в Неаполе. После этого все в партии определялось вождем — дуче и Большим Советом фашизма, ставшим с 1928 года по конституции органом государственной власти.

30 октября 1922 года, в разгар успеха знаменитого похода чернорубашечников дуче на Рим, король Виктор-Эммануил III предложил фашисту Муссолини сформировать новый кабинет министров.

Дуче согласился, и в первом фашистском правительстве он кроме портфеля премьера оставил за собой портфели министра внутренних дел и министра иностранных дел.

А 1 ноября 1922 года группа фашистов совершила налет на Торговый отдел Представительства РСФСР в Риме. Один из служащих был выведен на лестницу и расстрелян.

Ленин написал тогда наркому иностранных дел Чичерину:

« Т. Чичерин! Не придраться ли нам к Муссолини и всем (Воровскому и всему составу делегации) уехать из Италии, начав травлю ее за фашистов?.. Повод к придирке удобный: вы наших били, вы дикари, черносотенцы хуже России 1905 года и т. д. По-моему, следует. Поможем итальянскому народу всерьез.

Ваш Ленин».

На деле все ограничилось протестом Наркоминдела МИДу Италии, ибо вряд ли отъезд Воровского был нам выгоден. В подтверждение сказанного просто приведу выдержку из шифровки, направленной тем же Лениным Орджоникидзе 5 апреля 1921 года:

«Подтвердило ли совправительство Грузии концессию итальянцам на ткварчельские копи, когда, каковы условия… Второе, насчет чиатурских марганцевых копей: перевели ли немцев-собственников на положение арендаторов или концессионеров… Крайне важно, чтобы по этим… вопросам решения были самые быстрые. Это имеет гигантское значение и для Грузии, и для России, ибо концессии, особенно с Италией и Германией, необходимы безусловно, как и товарообмен за нефть, в большом масштабе с этими странами…»

В Италии прошел первый «установочный год»… И 30 ноября 1923 года премьер-фашист заявляет, что его правительство не видит никаких препятствий для признания Советской России.

7—11 февраля 1924 года путем обмена нотами нормальные дипломатические отношения на уровне посольств были наконец установлены.

С фашистской, замечу, Италией…

8 февраля 1924 года был подписан первый итало-советский договор о торговле и мореплавании…

И тоже — с фашистской Италией…

Под руководством дуче Италия неплохо развивалась, еще более успешно развивалась Россия под руководством большевиков. Рос и торговый обмен между ними, от портов Италии курсом на советские порты Черного и Азовского морей и обратно бодро дымили трубами грузовые пароходы.

С началом тридцатых годов стала очевидной необходимость нового договорного подкрепления экономических торговых связей. И 6 мая 1933 года в Риме было подписано Соглашение о торговом обмене, в удостоверение чего поставили свои подписи и приложили печати «Уполномоченный Союза Советских Социалистических Республик господин Михаил Левензон, член Коллегии Народного Комиссариата Внешней Торговли и Торговый Представитель Союза Советских Социалистических Республик в Италии, и Уполномоченный Италии Кавалер Бенито Муссолини, Глава Правительства, Премьер-Министр, Статс-Секретарь, Министр Иностранных Дел и Корпораций, временно исполняющий обязанности Министра Финансов».

Да, Муссолини пожелал лично — как сообщал об этом в НКИД СССР полпред в Риме Потемкин — подписать соглашения и дал по этому поводу роскошный банкет в Министерстве корпораций…

Корпорации, числом 22, были в Италии дуче органами государственного управления и регулирования хозяйственной жизни… Имелись корпорации из шести рабочих и шести предпринимательских конфедераций по направлениям промышленности, сельского хозяйства, торговли, морского и воздушного транспорта, железных дорог и речного судоходства, банков и страховых обществ…

И государственное регулирование экономики давало неплохие плоды. Так, число больниц в Италии уже в 1930 году увеличилось по сравнению с 1922 годом в четыре раза, зато детская смертность снизилась в три с половиной раза.

По скоростной трассе, проложенной прямо на крыше основного здания фирмы «Fabrica Italiana Automobili Torino (FIAT)», мчались новые автомобили, министр авиации Итало Бальбо во главе эскадрильи серийных «Савойя-Маркетти СМ-55» облетел полмира…

В марте 1934 года было объявлено, что «все промышленные ценности, находящиеся во владении четырех крупнейших банков Италии, должны быть переданы в государственный орган» — Институт промышленного восстановления (IRI — Institute di ricostruzione industriale).

ИРИ при этом получал контроль над всей экономикой, вовлекая в свою орбиту и тот Banca commerciale Italiana, большинство акций которого ранее принадлежало американцам.

Конечно, все это было далеко не так решительно, как в Стране Советов, но относить фашистскую Италию — как и нацистскую Германию — к чисто капиталистическим государствам было уже нельзя…

В НАЧАЛЕ мая 1933 года Муссолини подписал торговое соглашение с нами, а 28 мая в 11 часов утра дуче в государственной резиденции палаццо «Венеция» принял советского полпреда Потемкина.

— Я уезжаю на две недели в Москву для информирования Наркоминдела о нынешнем состоянии наших отношений и их перспективах и счел своим долгом проститься с главой правительства, — сообщил полпред. — Одновременно я хотел бы рассказать о том, к каким выводам я пришел за полгода своей работы в Италии…

Муссолини слушал внимательно, и его выразительный взгляд был спокоен, а Потемкин приступил к сути…

— Мое общее заключение сводится к тому, что со стороны итальянского правительства проявляется желание поддерживать и развивать сотрудничество с СССР.

Муссолини кивнул головой.

— В качестве иллюстрации могу отметить, во-первых, ваши личные старания, господин Муссолини, и усилия ваших послов в Берлине и Москве содействовать восстановлению дружественных отношений СССР и Германии. Во-вторых, — заключение итало-советских торговых соглашений…

Муссолини опять кивнул головой.

— В-третьих, как яркий пример благожелательного отношения к нашей работе хочу отметить исключительно внимательный прием, оказанный нашим военному и морскому атташе местными военными и гражданскими властями при последней служебной поездке обоих по северу Италии.

Муссолини широко улыбнулся, а Потемкин, улыбнувшись в ответ, заявил:

— Правительство СССР тоже проникнуто искренним желанием сохранить и развить дружественные отношения с Италией…

— Господин посол, — остановил Потемкина дуче, — я весьма благодарен вам за вашу оценку наших отношений и всецело к ней присоединяюсь. Хотел бы лишь добавить, что, по моему мнению, нынешние итало-советские отношения являются не только «дружественными», но и «сердечными»…

— Согласен, однако на ясном общем фоне итало-советского сотрудничества имеются и некоторые преходящие тени, — выражение лица полпреда сразу стало соответствовать его фамилии, Муссолини насторожился, а Потемкин пояснил: —Дело идет об антисоветских выступлениях органов фашистской печати — «Реджиме фашиста» и «Пополо д'Италия»… Там, в частности, заявляется, что экономическое наше сотрудничество преходяще, а перспектив у политического сотрудничества нет.

Муссолини поморщился, и Потемкин понимающим тоном закончил:

— Я в недоумении— ведь и вы сами, господин премьер-министр, и ваше правительство не раз обнаруживали заинтересованность в поддержании и развитии как экономических, так и политических связей. И по вашей личной инициативе ставился вопрос о договорном оформлении политических наших взаимоотношений… И вот ваши официозы…

Муссолини поморщился еще сильнее и ответил:

— Я благодарен вам за то, что вы откровенно указываете мне на наличие некоторых теней в наших отношениях… Но значение их не стоит преувеличивать! Тираж «Реджиме фашиста» ничтожен, и его издает человек, всегда желающий иметь особое мнение. Что касается «Пополо д'Италия», то ее статья лишена такта и неправильна по существу…

Чуть помолчав, дуче твердо сказал:

— Но эта статья не может устранить того несомненного факта, что именно я поставил вопрос о заключении политического договора Италии с СССР.

— Увы, дело застопорилось…

— Да, но если бы вы выяснили, считает ли Советское правительство возможным заключение такого договора, то я вполне присоединился бы к такому мнению.

Теперь кивнул головой Потемкин, а Муссолини пояснил:

— Более того, скажу прямо, что считаю заключение такого договора не только возможным, но желательным и полезным.

И Муссолини начал загибать пальцы, считая:

— Во-первых, это содействовало бы консолидации международного мира… Во-вторых, тверже оформились бы наши дружественные отношения… А в-третьих, и я считаю это весьма существенным, договор мог бы устранить сомнения и опасения, вызываемые у СССР пактом четырех держав…

Муссолини коротко раскинул ладони, свел их, выдержал паузу и продолжил:

— Советская печать высказывает ту мысль, что пакт может стать орудием политики, направленной против Страны Советов. Но это ошибочное мнение…

Муссолини снова начал загибать пальцы…

— С Германией у вас уже есть договорные отношения, обеспечивающие Страну Советов от германской агрессии… Недавно заключен советско-французский пакт о ненападении… Есть у вас пакт и с Польшей…. Англия… Ну, ваш конфликт с Англией будет несомненно улажен…

Муссолини хлопнул ладонями.

— Остается заключить договор Союза и Италии, и это нейтрализует все ваши сомнения относительно эвентуального направления сотрудничества четырех держав…

Дуче умолк, перевел дыхание и признался:

— Я, к слову, предъявляю отцовские права только в отношении того первоначального наброска, который был обнародован в отчете о парламентских прениях в Риме. А в дальнейшем около моего детища сошлось еще трое отцов, которые наложили на проект печать своего воздействия. Первые поправки внесла Англия… Затем Франция захотела подчеркнуть связь пакта с Уставом Лиги Наций, пактом Бриана — Келлога… Собственно, сейчас в основу обсуждения положен текст Даладье…

— Но Польша…

— Ну, эта страна производит на меня весьма неблагоприятное впечатление. Трудно понять, что там — строй диктатуры или традиционная склока партий… В конце концов Польша самостоятельной роли играть не может, и, если Франция подпишет, ей придется примириться с этим…

— Нас беспокоит и Германия…

— Да, нарушение традиционной дружбы с вами было бы для Германии безумием, а отказ от традиций Рапалло и Берлинского договора лишь ослабил бы ее положение. Эту мысль я не перестаю внушать моим берлинским друзьям…

Потемкин начал раскланиваться, и дуче сказал:

— Счастливого пути! Сразу по возвращении я просил бы вас быть у меня… Я буду ждать вас с большим интересом и надеюсь, что вы вернетесь с хорошими вестями…

ПОТЕМКИН еще не успел вернуться, как временный поверенный в делах СССР в Италии Вейнберг получил 20 июня из НКИД информационную телеграмму замнаркома Крестинского с сообщением о том, что Москва согласилась с предложением Муссолини о заключении пакта о ненападении.

Вести переговоры поручалось Потемкину…

Такое гладкое развитие ситуации объяснялось, конечно же, не родством политических режимов двух стран, а очевидной разумностью дружественных связей.

В «Доктрине фашизма» дуче громко провозглашал, что корпоративное государство — это все, что индивидуум может быть свободен, только соединив себя с государством. И это внешне очень походило на практические подходы к развитию общества в СССР. Но в СССР не было богатых. Там вообще не было тех, кто мог иметь значительный доход, не отрабатывая его в полной мере… В Италии же и при внедрении фашистами духа коллективизма не было недостатка в богатых владетелях собственности.

И все же у нас с Италией не было реальных зон конфликта — даже политического. Зато было немало зон реализованного или потенциального взаимного дополнения. Конфликт, впрочем, был — ибо доктрина фашизма отрицала марксизм и социализм… Но идеология оперирует не пушками, а идеями. Борьба же в сфере идей отнюдь не ведет автоматически к перестрелке.

Так что 10 июля в полседьмого вечера Потемкин, вернувшийся из Москвы, сидел в том же огромном зале Маппамондо (Карта мира) палаццо «Венеция», где дуче принимал визитеров.

— Советское правительство с полным удовлетворением восприняло вашу оценку взаимных отношений как сердечных… — говорил он Муссолини — Точно так же оно удовлетворено вашими заверениями, что «Пакт четырех» не будет использован его участниками как орудие политики, направленной против интересов Советского Союза… При этом мы готовы приступить к переговорам для заключения политического пакта между СССР и Италией…

— Прекрасно! Ваше сообщение удовлетворяет меня в полной мере!

— И сразу же хочу отметить, — поспешил добавить Потемкин, — что мы не противопоставляем «Пакт четырех» Лондонским конвенциям…

— О, я тоже считаю, что для такого противоположения нет никаких оснований, — успокоил его дуче, а потом сказал нечто, совпадающее с признаниями Шарля-Эрве Альфана чуть ли не дословно:

— Мне понятно, почему часть европейской прессы тенденциозно их противопоставляет! И прежде всего этим занята французская пресса. Я вообще считаю ее серьезнейшей опасностью для мира. Особенно органы, близкие к «Комите де форж» и генштабу, сеют рознь и недоверие между народами Европы… А в отношении СССР эта пресса проникнута непримиримой враждебностью… Я не советовал бы вашей стране слишком доверяться дружественным проявлениям со стороны Франции…

Муссолини говорил святую правду, но Владимир Потемкин, питомец историко-филологического факультета Петербургского университета, хотя и дорос в Гражданскую войну до начальника политотдела фронта, ко всему французскому подсознательно и сознательно был неравнодушен и особой улыбчивости при этих словах дуче не выказал…

А дуче еще и добавил:

— Франция— страна алчных крестьян, скопидомов, рантье, насквозь буржуазная, Франция органически не может быть расположена к Советскому Союзу. Рано или поздно, но вы в этом убедитесь…

Потемкин почти незаметно пожал плечами, а Муссолини уставил в него палец и предупредил:

— Мне совершенно точно известно, что Франсуа Понсе предлагал Гитлеру заключить военный союз против СССР.

— Но от Гитлера этого можно ожидать!

— Не думаю… Жаль, что ваши отношения ухудшаются, но я напомню Германии, что если бы она затеяла авантюру против вас, фашистская Италия ни в коем случае не поддержит ее и не последует за ней по этому гибельному пути…

Затем Муссолини осведомился у Потемкина, с собой ли у него московский проект пакта. Потемкин достал из портфеля бумагу и вручил ее Муссолини. Тот взял, внимательно прочел и сказал:

— Первые две статьи — вне сомнений, с остальным мы разберемся…

И под конец почти часовой беседы Потемкин услышал:

— В принципе я принимаю московский проект. И заключение пакта не следует откладывать!

29 августа уже почти все спорные вопросы были решены, и к Потемкину приехал заведующий политическим департаментом МИД Кварони…

Кварони без лишних слов сообщил, что он приехал по поручению заболевшего заместителя министра Сувича, чтобы передать следующее: дуче принимает все советские предложения и желал бы подписать пакт не позднее 2 сентября.

А далее я просто приведу отрывок из шифровки Потемкина в НКИД:

«…Исходя из дружественного характера наших отношений, исключавших и до подписания пакта взаимных нападений… Муссолини высказывается за то, чтобы наш договор получил более адекватное наименование пакта о дружбе, ненападении и нейтралитете. По поручению Сувича Кварони… ясно дал понять, что отклонение нами предложения о расширении наименования пакта было бы воспринято Муссолини особенно болезненно. Прошу учесть последнее соображение, которое считаю весьма существенным для наших дальнейших взаимоотношений…»

Положительный ответ пришел 2 сентября, в субботу. И 2 же сентября 1933 года Советский Союз и фашистская Италия заключили на неопределенный срок с возможностью денонсации одной из сторон, но не ранее чем через 5 лет со для вступления в силу, Договор о дружбе, ненападении и нейтралитете, суть которого вполне была выражена в его названии.

Пакт был подписан Потемкиным и Муссолини в торжественной обстановке в присутствии всего руководящего состава МИД. Муссолини условился с Потемкиным, чтобы в прессу сообщение о подписании попало не раньше понедельника, 4 сентября.

Так оно и было сделано, а 4 сентября наш полпред в Лондоне Майский пришел к шефу Форин Офис — виконту Джону Олсбуку Саймону. Шестидесятилетний Саймон — антисоветчик заслуженный и умелый, проболтал с Майским почти час и ближе к концу, не без ехидства, но с самой любезной улыбкой на лице сказал:

— Поздравляю с успехом в Риме! Господин Литвинов производит по три пакта о ненападении в минуту!

Майский в изумлении невольно и недовольно пожал плечами, и Саймон, смешавшись, поспешил кисло прибавить:

— Впрочем, пакты о ненападении служат делу европейского мира, и поэтому я их приветствую…

Ох, впрочем, лукавил тут сэр Джон, лукавил…

Через четыре года, после присоединения Италии к антикоминтерновскому пакту в конце 1937 года, СССР в связи с этим выразил протест, но договор так и сохранил свою силу.

ЛИТВИНОВ в 1937 году протестовал, но поворот в настроениях дуче был запрограммирован во многом настроениями и делами самого Литвинова… Еще до подписания пакта с СССР, и даже — «Пакта четырех», московский посол Италии Аттолико беседовал 4 июня 1933 года с замом Литвинова Крестинским…

Аттолико убеждал замнаркома:

— То, что инициатива «Пакта четырех» принадлежит нам, гарантирует вас от того, что пакт задуман против СССР. Уверяю вас, он не имеет никакого антисоветского острия…

— Э! У держав, заключающих этот пакт, слишком много пунктов расхождения и только один пункт согласия: общая вражда к коммунизму…

Аттолико пожал плечами, ибо, хотя относительно последнего с Крестинским спорить было трудно, относительно остального зам Литвинова вряд ли был прав.

А Крестинский торжествующе резюмировал:

— Итак, неприглашение нас в ваш пакт подтверждает то, что объективно пакт направлен против нас…

Но и тут Крестинский вряд ли был прав… Пакт не был антисоветским, но он был, напоминаю, антиверсальским. Ну, приняли бы Советский Союз с Наркоминделом Литвинова в компанию «Пакта четырех» пятым… И что бы из этого вышло?

Представим, что четыре участника решили совместно нажать на Польшу в вопросе «Коридора»…

А СССР бы все заблокировал… И вероятность этого была велика, хотя требование решения проблемы «Коридора» было объективным.

То же могло произойти и при постановке на повестку дня судетского вопроса.

Нет уж, в этих тонких материях — при той внешней политике СССР, которую проводил и олицетворял Литвинов, — лучше было обойтись действительно без СССР.

Это особенно стало ясно после того, как Италия в ночь на 3 октября 1935 года начала завоевание Эфиопии. Агрессия есть агрессия, но что нам было до очередной колониальной войны, когда Англия и Франция в своих колониях вели их — втихую — почти постоянно на протяжении десятилетий. И никаких нот протеста НКИД Литвинова им не посылал.

К середине февраля 36-го года в Африке уже было 350 тысяч итальянских солдат и почти 15 тысяч офицеров, не считая 150 тысяч вспомогательных сил. Экспедиционный корпус имел 15 тысяч автомобилей, 80 тысяч вьючных животных, 500 тысяч винтовок, 10 тысяч пулеметов, 300 танков, 800 орудий и 500 пулеметов, почти 2 тысячи радиостанций.

У эфиопов имелись десяток тысяч винтовок и сотня пушек.

В тот момент наши отношения с Италией были очень неплохи. Еще 14 марта 1935 года Муссолини в беседе с нашим новым полпредом Штейном и торгпредом Беленьким был полон любезности. С дуче был и его заместитель по МИДу Сувич.

Штейн начал разговор по-итальянски, и Муссолини поздравил его с быстрыми успехами в итальянском языке (обычно они говорили на французском)…

Полпред поблагодарил, сказав однако:

— Увы, мой итальянский не позволяет мне вести на нем всю беседу. Кроме того, товарищ Беленький говорит лишь по-немецки, и я просил бы вашего позволения перейти на него. Тем более что синьор Сувич знает немецкий очень хорошо.

Муссолини тотчас согласился…

Штейн и Беленький планировали начать с общего вступления полпреда, а уж потом перейти к конкретным затруднениям с нашим экспортом. Однако дуче их план невольно нарушил и сразу же перешел к делу, задав вопрос Беленькому.

— Что у вас слышно и с чем вы пришли ко мне? Беленький пустился в разъяснения. Муссолини слушал, а потом спросил у Штейна:

— Основываются ли эти притязания на договоре? —Да…

Сувич со своей стороны все подтвердил, и Муссолини быстро заявил:

— Тогда вопроса не существует. Договор должен быть выполнен. Это само собой разумеется, и я немедленно отдам все распоряжения.

Он немного помолчал и после паузы продолжил:

— С этим, можно считать, покончено. Договор через две недели заканчивается. Что мы будем иметь после? Скажите мне, что нужно предпринять?

Штейн решил отшутиться:

— Мы пока стоим перед неизвестным иксом.

Муссолини рассмеялся:

— Вы знаете, я никаких иксов не люблю.

И Штейн уже серьезно ответил, что нужен новый договор.

— Я согласен, но на какой базе вы все это мыслите? Беленький начал объяснять, дуче был внимателен и беседу закончил так:

— Мне нравится идея быстрого заключения договора. Я все обдумаю и завтра через Сувича передам свой ответ.

Назавтра Штейн телеграфировал в НКИД: «Торговые переговоры начнутся на днях… Вопрос окончательно разрешен в соответствии с нашими требованиями».

И почти в то же время, в 1934 году, разные киршоны в Москве с трибуны Первого Съезда советских писателей проклинали «звериное лицо итальянского фашизма»…

После начала событий в Эфиопии к ним подключился Литвинов, используя для этого уже трибуну Лиги Наций в Женеве.

Ларчик тут открывался просто… К 1935 году Рим, как мы знаем, принципиально улучшил свои отношения с Берлином и уже поэтому становился для Литвинова столицей нон грата. А тут такой повод — дуче начал агрессию!

На Италию и Муссолини из Советского Союза покатилось газетное «цунами» «священного гнева», рожденного «кровавой агрессией»…

А ведь если вдуматься: ну что нам было до императора Эфиопии — негуса негесте (царя царей) Хайле-Селасие Первого, «Льва-Завоевателя из колена Иудова» и обладателя двадцати процентов чистой прибыли Национального банка Эфиопии? Его подданные были мужественным и симпатичным народом, но очень уж отсталым. Таких хватало и в двух великих колониальных империях…

Если бы хотя бы половину из своих прибылей негус расходовал не на народные даже нужды, а на оборону…

Впрочем, что там говорить!

Тем не менее Литвинов спровоцировал Советский Союз на крикливую антиитальянскую кампанию в Лиге Наций, не говоря уже о традиционном для «Известий», редактором которых стал Бухарин, революционном интернационалистическом галдеже… Опять же — антиитальянском.

Результат оказался ожидаемым… 11 декабря 1935 года Штейн отослал в НКИД экстренную телеграмму: «Сегодня „Пополо ди Рома“ опубликовала статью, открыто призывающую Германию к нападению на СССР. На основании ряда признаков можно уже предвидеть, что возможность компромисса с Англией будет сопровождаться одновременно яростной атакой против нас. Пресса будет пытаться доказывать, что основным врагом является СССР, заинтересованный в санкциях в целях свержения фашистского режима».

Так Макс Литвинов «улаживал» наши внешнеполитические проблемы…

ПОТОМ был франкистский мятеж, бои итальянских «волонтеров» против советских «добровольцев», и в томе 40-м первой Большой Советской энциклопедии в статье «Муссолини» читатель мог в 1939 году прочесть: «МУССОЛИНИ (Mussolini) Бенито (род 1883), глава фашистской диктатуры в Италии. По профессии учитель, примкнул к социалистическому движению… Идеология М. — идеология „взбесившегося мелкого буржуа“ — представляла беспорядочную смесь элементов бланкизма, сорелизма, прудонизма, ирредентизма… В марте 1919 М. организовал в Милане первый „фашио“ с грубо демагогической программой… В ноябре 1922 М. совершил свой „поход на Рим“, в результате ему была передана государственная власть как представителю наиболее реакционных элементов… Широко используя методы шантажа и обмана во внешней политике, М. в то же время выжимал последние соки из рабочего класса и крестьянства…» и т. д.

Заканчивалась же статья 40-го тома БСЭ, где ответственным редактором отдела «Всеобщая история» был С. А. Гольденберг, а научным редактором по теме «Новая история — Франция, Италия, Испания» — В. Д. Вейс, так: «В сентябре 1938 М. явился одним из организаторов позорного Мюнхенского соглашения, означавшего уничтожение демократической Чехословацкой республики, отданной на разграбление фашистским агрессорам. Главарь… фашистской партии, председатель совета министров… начальник внутренних полицейских отрядов и банд наемников… беззастенчивый демагог… М. является самым верным слугой наиболее реакционных, наиболее шовинистических слоев итальянского финансового капитала…»

Итак, профессора Гольденберг и Вейс не нашли для дуче ни одного доброго слова, хотя страна, гражданами которой они были, имела в то время с Италией договор о дружбе, инициатором которого был именно «М.»…

Так кем же был герой этой «энциклопедической» статьи на деле?

23 марта 1919 года он провел в Милане учредительное собрание «Фашио ди комбаттименто» («Союз борьбы»), на котором заявил: «Мы позволим себе роскошь быть одновременно аристократами и демократами, революционерами и реакционерами, сторонниками легальной борьбы и нелегальной, и все это в зависимости от времена места и обстоятельств»…

Беспринципность? Возможно… Но во имя чего? Италия если и не была родиной политического рационализма с его принципом «Цель оправдывает средства», то обосновала этот принцип идеями Никколо Макиавелли. Однако Макиавелли не относился к нравственным уродам. Он просто понимал, что, подходя к жизни общества (а тем более — к его переустройству) с мерками житейской морали, политический лидер может вместо добра принести обществу зло.

Соратники дуче то силой — как Итало Бальбо в 1920 году в районе Феррары — разгоняли стачки сельскохозяйственных рабочих, то создавали — как аристократ Дино Гранди в том же 1920 году в той же Ферраре — сельскохозяйственные профсоюзы.

Самому тридцатишестилетнему Муссолини в его полицейском досье была дана следующая характеристика:

«Муссолини — человек сладострастный, о чем свидетельствуют его многочисленные связи с женщинами… В глубине души он очень сентиментален, и это привлекает к нему людей. Деньги Муссолини не интересуют, что создает ему репутацию бескорыстного человека. Он очень умен, любезен и хорошо разбирается в людях, знает их недостатки и достоинства. Склонный к проявлению неожиданных симпатий и антипатий, иногда бывает крайне злопамятным».

Итальянской полиции в точном психологическом анализе не откажешь, хотя надо заметить, что дуче мог быть и добро памятным…

В Женеве, в ранней юности, когда покинувший Италию Бенито не имел в кармане ни гроша, зато носил на шее медальон с портретом Карла Маркса, он жил в одной квартире с болгарским студентом-медиком Томовым… В то время Бенито — по словам Томова — был «не просто красным, а кроваво-красным» и заявлял, что буржуазию надо не просто экспроприировать, а истреблять физически…

Прошло три десятка лет, из-за неисправности судна, на котором доктор Томов плыл из Стамбула в Марсель, ему пришлось задержаться в Неаполе. И он дал знать о себе дуче…

Рассказывая об этой истории земляку и коллеге, советскому разведчику Ивану Винарову, доктор вынул пачку фотографий: они и дуче на вилле «Торлония», в автомобиле, на лодке, в кабине самолета с дуче в кресле пилота, на теннисном корте… В углу одного из фото надпись: «Моему незабываемому другу в память о незабываемой молодости, проведенной в незабываемой Швейцарии».

В той же стопке лежали и личные письма дуче — на бело-синей рисовой бумаге в шикарных конвертах с национальным итальянским гербом и штампом «Личная канцелярия дуче»… И в одном из них — строки: «Вновь приглашаю в Италию. Если тебя не устроит должность врача дуче, возглавишь какую-нибудь клинику… Или, если хочешь, я тебя сделаю крупным администратором в области здравоохранения… »

В декабре 1921 года на учредительном съезде Национальной фашистской партии была принята программа, где говорилось: «Функции государства должны быть сведены к заботе о поддержании в стране политического и правового порядка»…

А стоя во главе Италии, дуче на пятилетнем собрании режима заявил:

— Для фашизма государство не ночной сторож, занятый только личной безопасностью граждан; также не организация с чисто материалистическими целями для гарантии известного благосостояния и относительного спркойствия социального сосуществования, …и даже не чисто политическое создание без связи со сложной материальной реальностью жизни отдельных людей и народов.

В «Доктрине фашизма» в 1932 году он был еще более категоричен: «Для фашизма государство представляется абсолютом, по сравнению с которым индивиды и группы только „относительное“… Индивиды и группы мыслимы только в государстве».

Дружины-«фашио» дуче Муссолини громили рабочие кварталы… Но фашистский премьер-министр Муссолини уже в 1923 году вводит пятидневную рабочую неделю с 8-часовым рабочим днем, запрещает ночные работы для женщин и юношей, устанавливает страхование от несчастных случаев, назначает пособия по безработице, по болезни и на детей. Создаются женские консультации и строятся родильные дома… Резко падает детская смертность.

Общая сумма пособий для детей — 344 миллиона лир в год. Это примерно 15 миллионов тогдашних очень весомых долларов. Для 20-х годов в Европе не так уж и мало…

Дуче-премьер начинает также открывать летние лагеря для детей из малообеспеченных семей, спортивные и игровые площадки, туристические базы для трудящихся… Уже в 1926 году в спортивно-военизированных лагерях «Балилла» и в организации «Молодые фашисты» прошли подготовку 2 миллиона подростков.

А число безработных уменьшается с 541 тысячи в 1921 году до 122 тысяч в 1923-м…

Тридцатые годы для Италии — это годы весьма широких социальных программ, и даже мировой экономический кризис сказывается на ней мало.

На дуче восхищенно смотрела вся Италия. Да и не она одна — об уважении к нему заявлял Махатма Ганди… А это чего-то да стоило…

Кампания в Эфиопии не была однозначно идеей дуче. Достаточно сказать, что в армию ушли добровольцами давний противник дуче социалист Лабриола и Бенелли, враждебно настроенный к дуче после смерти Маттеотти. Депутат Марио Бергамо обличает лицемерие и алчность англосаксов… А итальянская масса не понимает, почему мировые колониальные державы Англия и Франция протестуют против того, чем сами занимаются весь XX век…

Да, Советскому Союзу стоило тогда тоже удивиться и просто промолчать. Мы же — в отличие от д'Анунцио — не собирались «держать» Африку… Зато имели с Италией хорошие и расширяющиеся торговые связи.

Не было большой нужды идти нам и в Испанию… Шансов на победу там братьев по классу изначально не имелось никаких — Народный фронт Испании был рыхлым и либерально-буржуазным. Зато в устранении из Испании германского и итальянского влияния были очень заинтересованы англосаксы, имевшие на Пиренейском полуострове немалые экономические интересы.

То есть наши парни, сами о том не догадываясь, воевали в Испании в немалой степени за интересы лондонского Сити. И еще в мае 1939 года за это расплачивались— франкисты держали в плену 102 моряка из экипажей захваченных советских теплоходов «Комсомолец», «Катаяма», «Цюрупа» и «Макс Гельц»…

ОТНОШЕНИЯ Советского Союза и Италии к началу 1939 года были если и не свернуты, то о «сердечности» не было и речи, особенно после Мюнхена. Антигерманская линия Литвинова очень способствовала вообще фактической изоляции СССР в Европе (не брать же в расчет вояжи Литвинова в Лигу Наций и его речи там, а также возню Литвинова вокруг англофранцузов и поляков!).

Тем не менее сразу после Мюнхена — 2 октября 1938 года, советник нашего полпредства в Риме Лев Гельфанд, исполнявший обязанности временного поверенного в делах СССР в Италии вместо уехавшего в НКИД Штейна, встретился с Чиано.

Чиано увлеченно говорил о полной капитуляции Франции и рассказал, что фюрер с дуче шутливо определили французского премьера Даладье как «человека, умело скрывающего союзное отношение Франции к Чехословакии».

— Дуче и думать не хочет о соглашении с Францией, — заявил Чиано и тут же осведомился: — А вы не собираетесь сделать выводы из своего «одностороннего» пакта с ней? Мне кажется, СССР стоило бы подумать о лучших отношениях с Берлином и Римом…

Гельфанд не отреагировал (да и что ему, временному поверенному, было тут язык распускать!) и сам задал вопрос:

— А как, граф, вы оцениваете отношения Берлина и Лондона?

— Думаю, Чемберлен и Гитлер договорятся… Чемберлен признал закономерность рассмотрения колониальных требований Германии.

— Вам в Италии их сближение вряд ли приятно? — уколол Гельфанд Чиано.

— Ну, без нас Гитлер на соглашение не пойдет и портить итало-германские отношения не будет, — возразил франтоватый итальянский министр иностранных дел.

Разговор был вроде бы и не враждебным, но бестолковым. Чиано был не прочь поговорить с Гельфандом, реальных отношений это, увы, не улучшало.

Реально они ухудшались. Через два месяца — 9 декабря, толпа в 200 человек осадила советское консульство в Милане, орала, бросала камни, выбила окно и пыталась проломить дверь…

Кончилось это закрытием нашего консульства в Милане и итальянского — в Одессе… Инициатива исходила тут, увы, от нас, но и итальянцы не очень стремились ситуацию как-то спасти — очень уж невысоко стояла тогда репутация СССР как европейской величины…

В это время, как мы знаем, Токио очень хотелось бы заключить военный союз с Германией и Италией, но обязательно — против СССР. Берлин же и Рим были склонны лишь к союзу против Запада, и дело шло как раз к нему, но — двустороннему, «к Стальному». О таком своем решении вопроса Муссолини сообщил Чиано в качестве «новогоднего подарка» как раз 1 января 1939 года…

А 27 января Литвинов отправил шифровку Штейну в Рим: «Имеем точные данные о договоре. Можете поделиться ими с Филипсом (посол США в Италии. — С. К.). Речь идет о военном союзном договоре между тремя странами (Германией, Италией и Японией. — С. К.)…»

«Точные» данные шли от Зорге из Токио, хотя в данном случае они оказались на самом деле неточными. Разведка — дело тонкое, однако верная оценка разведывательных данных — дело еще более тонкое. Тут попасться на дезинформацию — если она ловко скроена — пара пустяков… Но вот что в этой шифровке было действительно точным, так это ее конец: «Расхождение состоит в том, что Япония хотела бы заострить договор преимущественно против СССР, между тем как Германия и Италия настаивают на применении его также к Франции, Англии и США, причем Италия вообще заявляет, что ее не интересует конфликт с СССР».

Италию зато интересовал конфликт с Францией, потому что дуче был склонен предъявить ей ряд претензий. 8 апреля Италия вторглась в Албанию, не встретив сопротивления, и оккупировала ее…

Но этот год обещал быть напряженным не поэтому, а прежде всего потому, что Гитлер все настойчивее и громче говорил о необходимости решения проблемы Данцига и «Коридора».

28 апреля он аннулировал германо-польский пакт о ненападении 1934 года. Еще раньше Англия и Франция дали Польше гарантии ее безопасности. Одновременно они начали свои попытки пристегнуть к этим антигерманским гарантиям и СССР…

3 МАЯ 1939 года советник полпредства в Риме, в очередной раз оставленный Штейном временным поверенным, Гельфанд увиделся с министром сельского и лесного хозяйства Италии, членом Большого фашистского совета Эдмондо Россони…

Россони был встревожен и поэтому разговорчив сверх меры:

— Мы в Италии очень боимся германо-польского конфликта. Гитлер ввяжется в авантюру и втянет в нее всех нас, а дуче вынужден следовать за ним.

— Да, ваши газеты стали вести себя антипольски, — поддакнул Гельфанд.

— И это при том, — подхватил Россони, — что мы всегда стремились культивировать дружбу с Варшавой… Ну зачем нам осложнения на Востоке?! Во имя чего — германских интересов? Так они у нас чрезвычайно непопулярны.

— А на Западе? — Гельфанд решил, что раз уж спрашивать, так спрашивать.

— Да, — Россони закивал головой, — мы хотели бы направить нажим итало-германского блока на Запад. И если вы не подключитесь к системе англо-французской гарантии, то мы бы имели больше шансов на успех, ставя на капитуляцию Франции…

Гельфанд передал содержание этого разговора в НКИД с пометкой «Немедленно»… Направлял он шифровку Литвинову, но читал ее уже Молотов…

Следующий важный контакт Гельфанда состоялся 8 мая — уже с самим Чиано. Но между 3 и 8 мая, кроме такого важного события, как смена наркома иностранных дел в Москве, произошло еще одно событие — 6 и 7 мая в Милане Чиано и Риббентроп провели переговоры, в официальном коммюнике о которых было сказано, что оба министра «решили тесную сплоченность обоих народов закрепить в виде широкого политического и военного пакта».

Вернувшись в Рим, Чиано сразу же принял Гельфанда и был вполне приветлив. Вначале быстро решились вопросы, относящиеся к посредничеству Италии между СССР и Франко о возврате наших моряков, включая тех семерых с «Комсомольца», которых испанцы передали немцам для обмена на арестованных в СССР германских граждан.

Затем разговор перешел на общеполитические проблемы.

— Вас можно поздравить с успехом в Милане? — спросил Гельфанд и прибавил: — Но что это значит для нас?

— Ничего опасного, уверяю вас! — воскликнул Чиано. — Я прошу передать в Москву, что предстоящий союз абсолютно лишен антисоветского острия. Именно поэтому в нем не участвует Япония…

— А сведения о том, что Токио готов присоединиться, если будет заключено англо-советское соглашение? — возразил Гельфанд.

— Газетные утки! Весь вопрос в географическом направлении острия военного союза. Мы отстаивали и отстояли его чисто континентальное, западноевропейское направление, то есть противоположное СССР… И в этом вопросе у нас с Германией полное согласие… Так что я не вижу препятствий к улучшению наших с вами отношений в сторону дружественности. Во всяком случае, мы в Италии этого хотели бы…

Вспомнил Чиано и Польшу:

— Гитлер непримирим в данцигском вопросе, но думаю, что компромисс возможен. Проще будет договориться о дороге через «Коридор». А вообще-то Гитлер обещал не менее шести месяцев против Варшавы ничего не предпринимать…

ОДНАКО не предпринимать решительных мер против поляков становилось все труднее… Вся польская политическая элита вела себя как сборище патологических идиотов, если…

Если не предположить очевидное — то, что ведущая часть этой элиты подставляла «ойчизну» совершенно сознательно, ведя рядовых поляков на войну с немцами во имя будущего господства в Европе и в мире Соединенных (масонами!) Штатов… Ведь в Польше традиции безоглядного предательства ее аристократией национальных интересов имели весьма глубокие исторические и психологические корни еще со времен знаменитого «Потопа» — шведско-польской войны второй половины XVII века…

Да и тот факт, что поколение за поколением польских панов воспитывалось в таком духе, что воспринимало как естественную идею возведения на польский трон заведомого чужака — хоть из далекой Франции, лишь бы этот чужак не мог посягать на панское право своевольничать, этот факт тоже о чем-то говорил…

И, похоже, так оно и было: «гоноровый» кретинизм одних удачно и взаимно дополнял принципиальную бесчестность других…

В этом отношении было небезынтересно познакомиться с письмом вице-директора политического департамента польского МИДа Кобыляньского послу Польши в Румынии Р. Рачиньскому от 4 мая 1939 года…

В это время Москва вела политический диалог с Лондоном, Гитлер в своей речи в рейхстаге 28 апреля объявил о денонсации англо-германского морского соглашения 1935 года и сделал весьма прозрачные дружественные политические намеки в адрес СССР, и уже было ясно, что Рим не пойдет против Берлина в польском вопросе…

С другой стороны, 21 марта Риббентроп изложил в Берлине польскому послу Липскому германские предложения Польше. Эти предложения были четки, реалистичны и приемлемы:

1) Данциг входит в состав рейха как самостоятельная единица.

2) Германия получает право строительства экстерриториальной железнодорожной линии и автострады через «Коридор» для связи с Восточной Пруссией..

Эти магистрали, между прочим, не мешали бы жизни внутри «Коридора», потому что немцы предлагали провести их или по эстакаде над землей, или в туннеле под землей.

Значение Данцига же для Польши подрывали сами поляки, построив под боком у Данцига-Гданьска свой порт Гдыню…

Чего еще надо было полякам?

Однако письмо Кобыляньского Рачиньскому дышало такой самоуверенностью, что с учетом подлинных возможностей Польши ее нельзя было определять иначе, как «наглая»…

Вице-директор писал послу: «Посол Липский доносит, что во время беседы министра Гафенку (министр иностранных дел Румынии. — С. К.) с канцлером Гитлером последний… резко отзывался о Польше и указал на то, что последнее предложение Германии было исключительно благоприятным для Польши. Довольно агрессивно канцлер Гитлер высказывался и об Англии. Канцлер, а также Геринг весьма остро ставили вопрос о колониях…

Министр Гафенку проинформировал посла Липского о своих заявлениях канцлеру и Риббентропу… г. Гафенку указал, что ни Польша, ни Румыния не желают связывать себя с Советами…

Посол Рачиньский (Эдвард. — С. К.) доносит из Лондона, что министр Гафенку заявил ему, что он убедился в том, что английское правительство не желает устанавливать тесных отношений с Советами. Министр Гафенку считает, что нынешние англо-советские переговоры не дадут конкретных результатов.

Посол Лукасевич (польский посол в Париже. — С. К.) сообщает, что… во всех состоявшихся беседах министр Гафенку в отношении Советской России занимал позицию , идентичную позиции Польши…

В связи с заявлением, сделанным послом Вянявой-Длугошовским (польский посол в Риме. — С. К.) о том, что последняя речь Гитлера ни в чем не изменила нашу принципиальную позицию в вопросе отношения к Советской России, министр Гафенку сказал послу Веняве, что об этом ему уже известно от посла Франасовича (посол Румынии в Польше. — С. К.)».

Что же до итальянских контактов румына, то в письме далее сообщалось: «В беседе с Муссолини министр Гафенку подчеркнул, что позиция Польши исключительно спокойна и, так же, как и Румыния, она… выступает против сближения с СССР.

По словам министра Гафенку, Муссолини в беседе с ним проявил большую симпатию к Польше и одновременно высказал опасение, что поскольку Гитлер открыто поставил вопрос о Гданьске (Гафенку и дуче говорили, конечно, о Данциге. — С. К.), он не захочет уступить, а вооруженный конфликт из-за непримиримости поляков может быть чреват непредвиденными осложнениями и последствиями…

В результате наблюдений, сделанных во время бесед в Риме, министр Гафенку пришел к заключению, что Италия не будет активно вмешиваться в возможный конфликт…»

Гафенку объехал тогда с визитами всю Европу… На Румынию очень уж жала Германия, и он хотел понять, как в этой ситуации вести себя румынам. Кончилось тем, что румыны, имея ум достаточно здравый и поняв, что все «гарантии» Запада не стоят той бумаги, на которой даны, сопротивляться Германии не стали и пошли с ней на сближение.

В этом смысле интересна оценка Гафенку «гарантий» Лондона: «Давая Польше гарантии, прежде чем было заключено точное соглашение с СССР, Англия играла на руку тем, кто был заинтересован в предотвращении образования союза между Лондоном и Москвой».

Что ж, если уточнить, что космополитическая часть лондонских политиков играла на руку Дяде Сэму, то все тут было сказано точно!

И еще одно… Как следовало из письма Кобыляньского, поляки прекрасно были осведомлены о нежелании Англии сдерживать Гитлера — отказ от блока с СССР доказывал это более чем убедительно… И даже зная это, поляки отвергали любые реальные гарантии со стороны СССР.

Н-да!

А 18 МАЯ Гельфанд проболтал с Чиано почти два часа! Продолжительность дипломатических бесед представителей двух стран фиксируется весьма тщательно не только этими двумя сторонами, но еще и много кем на стороне…. Поэтому советский временный поверенный пару раз пытался разговор свернуть и откланяться.

И каждый раз Чиано его задерживал, заявляя, что никуда не торопится…

— Вы ведь знаете, я всегда проявляю большой интерес к нашим беседам, — любезно объяснял он. — С другими дипломатическими представителями я беседую, как правило, не более пятнадцати минут.

После такого комплимента Гельфанду, естественно, ничего не оставалось, как остаться…

Через день, 20-го, Чиано уезжал в Берлин для подписания итало-германского военного договора— «Стального пакта»… С него разговор и начался…

— Что бы вы ни говорили, я расцениваю этот договор как очередную капитуляцию Рима перед Берлином, — совершенно искренне, надо сказать, заявил Гельфанд. — Я убежден, что имели место инициатива и давление Гитлера. Вряд ли он вам полностью доверяет и хочет покрепче связать вашу будущую политику…

— Нет! — горячо возразил Чиано. — Я прошу не делиться сказанным с местными иностранными дипломатами, но должен вам конфиденциально сообщить, что инициатором военного союза была Италия, а не Германия.

— Но это противоречит законам логики!

Чиано, ни слова не говоря, встал, подошел к несгораемому сейфу, провернул кодовый замок, щелкнул стальной дверцей и достал какую-то книгу…

— Дневник, — коротко пояснил он. — Сюда я лично заношу наиболее секретные резюме своих внешнеполитических переговоров. Так вот, зачитываю текстуально…

Молодой полнощекий красавец сделал приличествующую ситуации паузу и начал:

— Вопрос о военном союзе был окончательно решен в субботу вечером 6 мая. Я до этого днем говорил с Муссолини, которому доложил, что добился согласия Риббентропа на все… интересующие нас вопросы. Муссолини, который никогда не бывает удовлетворен достигнутым и всегда хочет большего, дал мне указание немедленно поставить вопрос о заключении военного союза. Я передал об этом Риббентропу, у которого возникли кое-какие колебания. Он позвонил по телефону Гитлеру, и фюрер принял предложение Муссолини с энтузиазмом…

Вот так, дорогой господин Гельфанд!

Прочел Чиано все это гладко, но Гельфанд сомневался — ведь красавчик мог и передернуть. Запись он показывал из своих рук, издали… И Гельфанд решил уточнить:

— А в чем причины такого решения? Я прекрасно понимаю выгоды военного союза, которые извлекает из него Германия, но вижу лишь отрицательные его стороны для Италии…

Чиано довольно улыбнулся и, приняв вид многозначительный и таинственный, произнес:

— Обо всех причинах я сказать не могу, но скоро новые факты прольют свет, и вам сразу станут ясны наши побудительные мотивы…

— Э! Эта версия что-то плохо клеится…

— Италия хочет закрепить военным союзом ряд обещаний и обязательств, полученных от Германии. Больше ничего сказать не могу, — повторил Чиано.

Гельфанд, поняв бесполезность дальнейшего продолжения в этом направлении, сменил тему:

— Ну а каковы перспективы германо-польских отношений?

— Я заявил Веняве-Длугошовскому, что Италия была бы рада урегулированию проблем и готова взять на себя роль посредника между Германией и Польшей… Однако у Варшавы не должно быть никаких сомнений: как только возникнет польско-германский конфликт, Италия немедленно и механически станет на сторону Германии…

—А он возникнет?

— Мы в этой части Европы конфликта не предвидим… Месяцев через шесть польско-германское соглашение не представит труда. Гитлер непреклонен в вопросе о Данциге, но нельзя забывать, что там девяносто два процента населения — немцы. В вопросе о «Коридоре» Гитлер согласен на два подземных туннеля — для железной дороги и автострады. Ширина коридора невелика — всего 38 километров!

— Работа немалая…

— А! — Чиано махнул рукой. — Немцы обожают всяческие технические работы, подземные сооружения, а поляки получат моральное удовлетворение…

— То есть?

— Ну, они смогут заявить, что Гитлер «Коридора» не захватывает и ради соглашения с ними готов даже забраться под землю…

Чиано явно переоценивал здравомыслие поляков и недооценивал «руку Дяди Сэма», пальцами которой были в Европе разного рода сэры, мсье и паны…

Не став возражать, Гельфанд решил выяснить и другое:

— А как ваши проблемы с Францией? В конце апреля вы говорили, что французы сдадутся и начнут с вами переговоры по своей инициативе. Но Даладье держится твердо и на путь капитуляции становиться не собирается…

Чиано ухмыльнулся и иронически заметил:

— Ваши французские «союзники» вас плохо информируют… Гельфанд молча пожал плечами, а Чиано вдруг зло и с ненавистью заявил:

— Если хотите знать, они то и дело подсылают к нам неофициальных посредников с контрпредложениями в ответ на мою расшифровку итальянских требований…. Франсуа Понсе во время своего последнего визита ко мне со свойственными ему ужимками ими поинтересовался, и я ему все расшифровал конкретно — по Тунису, Джибути и Суэцу…

Министр взял со стола бумажку с карандашными записями:

— Вот они, эти контрпредложения!… Конечно, все делается глубоко-неофициально, исподтишка —французы панически боятся шума в газетах из-за больших трудностей во внутренней политике…

Затем Чиано стал очень серьезным и сказал:

— Вот что, господин Гельфанд! Я скажу вам откровенно, что перспектива англо-франко-советского соглашения беспокоит Италию, и было бы глупо утверждать, что мы не понимаем, какое громадное значение имело бы включение СССР в союз с Англией и Францией… Должен объективно признать, что СССР ведет очень мудрую политику и ваши условия Англии несомненно отвечают вашим интересам. И все же…

Тут Чиано умолк, посмотрел на собеседника и продлил:

— И, все же, мы надеемся, что ваше соглашение с Англией не состоится… С одной стороны, вам все же лучше бы какое-то время сохранять нейтралитет. С другой стороны, мы неплохо знаем англичан и ненависть консерваторов к вам. Уверяю вас, что хотя вы нас считаете оголтелыми фашистами, у нас нет и не может быть такой вражды к советской системе и к советскому режиму, которую питают к ним крупные английские и французские буржуа…

Гельфанд слушал все это тоже очень серьезно и внимательно, а Чиано закончил:

— Поэтому мы думаем, что Англия будет тянуть с переговорами и… — тут Чиано вновь сделал многозначительную паузу, — и может наступить момент, когда будет уже поздно и вы сами не захотите торопиться вступить в коалицию…

Пожалуй, тут Гельфанду стоило бы уточнить, как бы не поняв — в какую, мол, коалицию…

И тогда Чиано, возможно, спросил бы: «А что, вы видите и другую коалицию, кроме вашей с англофранцузами?», намекая на возможность коалиции СССР — чем черт не шутит — уже с итало-германцами…

Но такой диалог — возможно, и мелькавший в умах собеседников, на языки так и не попал… Впрочем, особой нужды в том и не было, ибо оба были очень, очень неглупы…

Автор напоминает читателю, что эти мысли Чиано высказал уже после апрельского зондажного визита в Рим Геринга. То есть после того, как дуче и его зять уже были осведомлены о намерениях Гитлера выправить отношения с Москвой.

К этому же склонялся и Сталин…

И то, что Чиано вел свой зондаж в том же направлении, объективно давало основания видеть в будущем контуры очень нетривиальной европейской ситуации. Такой, где на базе дружественности трех держав могла бы реализоваться конструкция, предполагаемая провалившимся «Пактом четырех»!

«Пакт четырех» был обречен на крах изначально уже потому, что два его участника— «демократические» Англия и Франция, были уже не самостоятельны в выборе своего будущего. Элита этих стран в основном уже мыслила интересами всей мировой Золотой Элиты, то есть интересами США, кровно заинтересованных не в мире в Европе, а в войне.

То есть «Пакт четырех» мира не обеспечивал.

А вот стратегическая дружественность России и германо-итальянского блока напротив — почти автоматически обеспечивала Европе прочный мир. И даже не долговременный, а — при умном развитии отношений — ВЕЧНЫЙ!

И если бы к этой дружественности присоединилась и Япония, то это могло бы означать в перспективе если не скорый, то весьма возможный мир уже для всей ПЛАНЕТЫ!

Планеты, избавившейся от судьбы, уготованной ей Золотой Элитой и ее оплотом — Соединенными Штатами…

Заканчивался второй час разговора… Конечно, Гельфанд, человек опытный, умный и мыслящий широко, был, надо полагать, действительно интересен Чиано чисто по-человечески, но сегодня долгая беседа имела в своей основе интерес политический.

И понимали это оба…

Впрочем, сегодня было сказано все и можно было окончить разговор чисто светски.

— Заходите, — пригласил Гельфанда Чиано. — Впрочем, —он мечтательно улыбнулся, — со следующей недели я начинаю ездить на правительственный пляж, и там, надеюсь, мы будем встречаться достаточно часто…

— Да, — согласился Гельфанд, — окунуться в море будет нелишним. Это лето обещает быть жарким…

— О, да! — согласился и Чиано.

Гельфанд пожелал ему всего хорошего и задумчиво распрощался. А Чиано через день уехал в Берлин.

Заключать тот пакт, который был дуче и желателен, и привязывал его к политике фюрера.

Глава 7 Готовь войну летом…

ГИТЛЕР действительно был готов кое в чем уступить Муссолини, поскольку политическая поддержка Италии ему в наступающих передрягах требовалась. Он спокойно отнесся к весенней оккупации Италией Албании и знал о требованиях Италии к Франции. Дуче еще в апреле 39-го года на заседании Большого фашистского совета говорил о том, что западная граница Италии должна продвинуться до рек Вар и Рона, то есть претендовал на французские земли в зоне Западных Альп. Как, впрочем, и на Корсику, на Тунис…

Чиано же после одного разговора с дуче сделал в дневнике помету еще от 8 января:

«Требования к Франции. Мы не требуем Ниццы и Савойи, ибо они находятся по ту сторону Альп. Корсика: автономия, независимость, аннексия. Тунис: статус итальянцев, …протекторат. Джибути: свободный порт и железная дорога, управление колонией на основе кондоминиума, уступка. Суэцкий канал: широкое участие в управлении…»

Однако Муссолини отдавал себе отчет в военной слабости Италии, и ему тоже требовалась хотя бы политическая поддержка Германии…

Взаимная военная поддержка при этом не исключалась, но вермахт смотрел на нее вполне определенно, о чем было внятно сказано в записке Генерального штаба вооруженных сил Германии от 26 ноября 1938 года. Записка имела наименование «Соображения относительно переговоров представителей вермахта с Италией» и в разделе 2-м «Главная идея переговоров» устанавливала:

«Никакого совместного ведения военных действий в одном районе и под единым командованием, а разделение особых задач и театров военных действий для каждого государства…»

В разделе же 3-м «Военно-политическая основа для переговоров» вермахт смотрел на перспективы следующим образом:

«Война Германии и Италии против Франции и Англии с целью в первую очередь разгромить Францию. Тем самым наносится удар и по Англии, которая, потеряв базу для продолжения войны на материке, окажется перед лицом того, что все силы Германии и Италии будут направлены против нее одной… »

То есть конфликт мог начаться и безотносительно к развитию «польского» вопроса. Германский Генштаб при этом исходил из того, что Польша занимает «сомнительную позицию», а Россия «враждебно настроена по отношению к Германии и Италии».

Этот документ был интересен и тем, что как раз в вермахте к России относились скорее лояльно, чем наоборот. Сказывались и многолетнее сотрудничество двух армий, и трезвые генштабовские оценки. Но даже в вермахте, как видим, мнения имелись разные…

В ИЮНЕ в Москву приехал из Лондона Стрэнг, но летом же 39-го года шел нарастающий диалог и Москвы с Берлином. Впрочем, Берлин тоже вел переговоры с Лондоном, но успех их был примерно таким же, как и успех англо-франко-советских переговоров, начавшихся в августе в Москве.

Дело шло к реализации плана «Вайс» — «Белого плана», по выполнении которого Черный имперский орел Германии должен был взять решительный верх над Белым польским орлом.

Конечно, Гитлер был бы удовлетворен и мирным вариантом, но мог ли он быть мирным?

11 августа в Зальцбурге в который раз встретились Риббентроп и Чиано.

— Польша должна понять, что Данциг должен вернуться в рейх, — почти сразу заявил Риббентроп. — Требования фюрера умеренны, но положение обостряется тем, что Польша хочет поставить нас в Данциге перед свершившимися фактами.

— Вы имеете в виду ввод войск?

—Да!

Говорили и о подготовке к возможной войне. И Чиано поинтересовался у коллеги:

— Чего вы хотите — Данциг или «Коридор»?

— С фюрера хватит польских провокаций! — отрезал Риббентроп. — Мы хотим войны. Во всяком случае, мы ее не боимся. Хотя лично я надеюсь на дипломатическое решение вопроса именно потому, что фюрер столь решителен.

Чиано, хотя ответ был, собственно, ожидаемым, выглядел ошеломленным:

— Но дуче желает иметь хотя бы еще один спокойный год. Италия обессилена. У нас нет сырья, не хватает вооружений, береговых укреплений нет…

Чиано перевел дух и продолжил перечисление жалоб:

— Из Ливии ничего предпринять нельзя… Наш генштаб оценивает боевую мощь Италии и Франции как один к пяти… Результаты в Албании разочаровывают…

Риббентроп слушал это со скучающим видом, а выслушав, заявил:

— Нам вашей помощи не нужно. Чиано вздохнул:

— Это покажет будущее…

Жесткая и хлесткая «непреклонная» фраза Риббентропа была не случайной. Перед встречей с Чиано он получил от Гитлера четкую инструкцию.

— Вы ни в коем случае не должны вызвать у Чиано сомнения в моей решимости! — наставлял министра Гитлер.

— То есть мы готовы воевать и хотим воевать?

— Если надо — да! Вот ваша линия поведения.

Но это был, конечно, лишь психологический «форсаж» ситуации… И фюрер, и Риббентроп знали о чересчур длинном языке как итальянских правительственных кругов вообще, так и Галеаццо Чиано в частности. Если бы у Чиано в Оберзальцберге создалось впечатление о нерешительности фюрера, то об этом, естественно, знали бы в Риме…

Но, увы, об этом немедленно стало бы известно и в Лондоне, а значит, и в Варшаве. И это заранее делало бы невозможным любое политическое и дипломатическое решение.

На следующий день Чиано принимал уже фюрер.

— Вы действительно намерены решить «польскую» проблему уже в этом году? — спросил у него Чиано.

— У нас выходят резервы времени, — ответил Гитлер. — Осенью успешная кампания невозможна… С середины сентября погода не позволит использовать авиацию. С сентября по май Польша представляет собой большое болото и непригодна для военных действий. И если Польша в октябре просто займет Данциг— что очень вероятно, то…

— И в какой срок надо решить вопрос с Данцигом?

— Так или иначе — до конца августа.

— А как вы представляете себе его решение?

— Польша уступает Данциг при соблюдении ее экономических интересов. За это и за обеспечение связи между Восточной Пруссией и рейхом я лично обещал Беку во время его визита в Оберзальцберг гарантию границ и пакт о дружбе на 25 лет…

— И Бек?..

— Тогда он сказал, что хотел бы изучить мои предложения, но все изменило английское вмешательство….

— И что дальше?

— А вы, дорогой Чиано, почитайте варшавскую прессу, — раздраженно посоветовал Гитлер. — Из нее со всей ясностью можно понять цели Польши.

Раздражаясь все больше, Гитлер перечислил:

— Хотят захватить всю Восточную Пруссию, продвинуться вплоть до Берлина… И это еще и не все!

Чиано невольно понимающе кивнул, а фюрер подытожил:

— Для великой державы на длительный период невыносимо терпеть соседа, питающего к ней такую сильную вражду и отдаленного от ее столицы всего на 150 километров. Поэтому, — тон Гитлера стал особенно резким, — я преисполнен решимости использовать первую же политическую провокацию — будь то ультиматум, жестокое обращение с немцами в Польше, попытка установить голодную блокаду Данцига, ввод войск в Данциг или тому подобное, чтобы в течение 48 часов обрушиться на Польшу и таким путем решить проблему.

— Но Англия… — пытался возразить Чиано… Не дав ему закончить, фюрер резко отчеканил:

— Я неколебимо убежден, что ни Англия, ни Франция не вступят во всеобщую войну…

Чиано слушал и задумчиво молчал… Потом, какой-то «сдувшийся», сложившийся, как складной нож, он тихо сказал:

— Вы так часто оказывались правы, в то время как мы считали иначе, что, возможно, и на этот раз вы все видите лучше нас…

Даже переводчик фюрера Пауль Шмидт был уверен в том, что Гитлер сказал то, что думал… Шмидт ведь не присутствовал при разговоре фюрера и Риббентропа, не знал, что его шефы решили взять красавца Галеаццо, что называется, «на пушку»…

Ведь и эта уверенность Чиано в отрицании Гитлером опасности войны с англофранцузами тоже быстро дошла бы до Лондона и Парижа…

В тот же день, 12 августа, временный поверенный в делах СССР в Германии Астахов доносил в Москву Молотову:

«Конфликт с Польшей назревает в усиливающемся темпе, и решающие события могут разразиться в самый короткий срок… Основные лозунги — «воссоединение Данцига с рейхом», «домой в рейх» — уже выброшены, причем мыслится не только рейх, но и вся германская Польша…»

Тут, пожалуй, надо последние два слова пояснить… По Версальскому договору Германия не только лишилась Данцига. Под власть Польши отдали не только немцев в зоне «Коридора», но еще и обширные земли, населенные немцами уже несколько веков и все это время входившие в состав Германии — Познань, часть Восточной и Западной Пруссии, часть Силезии… Германские города Торн и Позен стали именоваться Торунь и Познань.

И жилось на этих «польских» землях немцам еще хуже, чем су-детским немцам на «чешских». Еще бы — у «гонорового»-то поляка спеси куда больше, чем у попивающего светлое пиво чеха…

Вот об этой «германской» Польше Астахов и писал, сообщая дальше вещи не менее интересные:

«Пресса в отношении нас продолжает вести себя исключительно корректно, причем стали появляться (факт доныне небывалый!) даже заметки о наших успехах в области строительства (заметка о Казано-Бугульминской дороге). Наоборот, в отношении Англии глумление переходит всякие границы элементарной пристойности…

Сами немцы в официальных и неофициальных беседах не скрывают назревания развязки и признают приближение таковой, хотя и с оговорками о возможности «мирного» решения вопроса на базе своих весенних требований (Данциг и экстерриториальная связь с ним через «Коридор»). Впрочем, если бы поляки эти требования удовлетворили, то трудно предположить, чтобы немцы удержались от постановки вопроса о Познани, Силезии и Тешинской области. Вопрос по существу ставится о довоенной границе (если не больше)».

Как видим, еще в середине августа фюрер не исключал все же политического решения проблемы, если бы к нему была готова Польша, но прекрасно понимал, что она к нему не готова.

И даже если бы Гитлер поставил вопрос о довоенной границе, то разве он был бы — с позиций декларированного «демократиями» права на самоопределение вплоть до отделения — не прав?

Фактор Англии он, Гитлер, не мог не учитывать, но мог ли он — при самом неблагоприятном влиянии этого фактора — отказаться на этом основании от действий в Польше? Ведь «английский» фактор исчезнуть не мог, а поляки — раз уж каша заварилась — с течением времени только наглели бы…

Гитлер не исключал военной реакции той же Англии, о чем говорил 14 августа в Оберзальцберге. В тот день начальник генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер пометил в своем дневнике: «Теперь следует показать для заграницы, что при любых обстоятельствах, даже если Англия вмешается, дело все равно дойдет до столкновения».

Полностью исключить военной реакции Запада Гитлер не мог еще и потому, что с середины августа французы приводили в боевую готовность свой мощный пояс оборонительных укреплений на германской границе — «линию Мажино». Французы боялись ее обхода с юга, и на проходах к Базелю устанавливались тяжелые орудия. В середине августа Черчилль в сопровождении начальника французского генерального штаба Гамелена посетил «линию Мажино». И все это от внимания немцев, конечно же, не ускользнуло, как и от итальянцев.

Гитлер вполне сознавал риск и без обиняков произносил это слово в те дни в доверенном служебном кругу— перед генералами — часто. Тем не менее он вполне сознательно на этот риск шел.

Итальянцы же форсирования событий боялись…

15 августа бывший посол Германии в СССР, а ныне — ее посол в Англии Герберт фон Дирксен зашел к итальянскому послу в Берлине Аттолико, с которым был дружен еще со времени совместного пребывания в Москве. Зашел по-дружески, без предупреждения и застал у Аттолико посетителя…

— Обождите пару минут, Герберт, и я буду располагать неограниченным временем для беседы с вами, — попросил Аттолико.

— Конечно, конечно, Бернардо, — успокоил его Дирксен. Вдруг в кабинет Аттолико прошел помощник и срочно вызвал к телефону… Вскоре немецкий гость был приглашен к возбужденному послу, и тот взволнованно выпалил:

— Мне только что звонил Чиано и сообщил, что приняты решения, чреватые войной с Польшей. При этом исходят из того, что Англия не вмешается. Но это же не так!

— Да, — согласился Дирксен, — но не может быть, чтобы в Берлине и Риме этого не учитывали.

— Нет-нет, вы обязаны их предупредить!

— Как раз собираюсь представить соответствующий доклад.

Даже это Аттолико не успокоило. Он был по-прежнему взволнован, спешил, и через пять минут гость и хозяин друг с другом распрощались…

В Москве тоже готовились вежливо прощаться — с английской и французской военными делегациями. В Москве уже ждали Риббентропа…

22 АВГУСТА все и так быстро происходящие события слились в нечто вообще калейдоскопическое… В утреннем выпуске «Известия» (как официоз правительства, а не партии) сообщили о близком приезде в Москву Риббентропа. В Лондоне из-за разницы во времени это сообщение было получено 21-го поздно вечером и вызвало, как доносил в Москву полпред Майский, «величайшее волнение в политических и правительственных кругах»…

«Чувства были разные удивление, растерянность, раздражение, страх, — писал Майский, — Сегодня утром (22-го. — С. К.) настроение было близким к панике… Ллойд-Джордж настроен хорошо: он находит, что Советское правительство проявило даже слишком много терпения в переговорах с Англией и Францией. Он ждал нашего удара раньше…»

22-го маршал Ворошилов имел беседу с главой французской военной миссии генералом Думенком и сказал ему прямо:

— Прошло одиннадцать дней, и вся наша работа за это время сводилась к топтанию на месте… Позиция Польши, Румынии, Англии неизвестна…

— Я согласен с вами, — это все, что мог сказать француз в ответ. И он повторял это раз за разом, переливая по сути из пустого в порожнее…

Но старался генерал зря… Уже через день он начнет паковать чемоданы, как и его неудалый коллега адмирал Дракс.

22-го же августа посол Франции в СССР Наджиар направил министру иностранных дел Боннэ телеграмму, в начале которой сообщал:

«Агентство Гавас получило разрешение от советской пресс-службы опубликовать следующее:

«Переговоры о договоре о ненападении с Германией не могут никоим образом прервать или замедлить англо-франко-советские переговоры. Речь идет о содействии делу мира: одно направлено на уменьшение международной напряженности, другое — на подготовку путей и средств в целях борьбы с агрессией, если она произойдет».

Я рекомендую комментировать если не точно в этих терминах, то, по крайней мере, в подобном духе и с самым большим спокойствием…»

Однако о спокойствии речи уже не было… Что могло снять напряженность? И кто ее мог снять?

Напряженность могли снять два события…

Первое решало бы вопрос кардинально и обеспечивало бы Европе прочный мир. Это произошло бы в случае согласия Польши на включение Данцига в состав Германии и согласия на, как минимум, экстерриториальные коммуникации через «Коридор». Хотя, надо заметить, честнее было бы провести внутри «Коридора» референдум по вопросу о том, в составе Польши или рейха желает быть само его население (Гитлер и такой вариант предлагал). Да и в Силезии с Познанью такой референдум был бы и не лишним, и справедливым. Как-никак благодаря Версалю в «германской» Польше проживало полтора миллиона человек.

Вторым, хотя и менее кардинальным, но тоже стабилизирующим событием могла стать громко заявленная готовность Польши в случае вторжения Гитлера немедленно и безоговорочно принять советскую военную помощь в рамках англо-франко-советского соглашения, заключение которого фактически блокировала позиция Лондона (читай — Вашингтона), а формально — как раз позиция Варшавы (тоже, впрочем, читай — Вашингтона)…

Гитлер был полон решимости решить «польский» вопрос силой до осени 1939 года и был прав. Вермахт изготовился, он — тоже, Европа была в идейном разброде, и «тянуть резину» до 1940 года или еще дольше было бы со стороны Германии просто глупо.

Но при переориентации Польши на гарантии СССР Гитлер сталкивался бы в случае нападения на Польшу уже не с коварными французами, много обещающими и часто предающими, не с лидерами типа Даладье, Боннэ и прочей политиканской швалью, а с державой, слов на ветер не бросающей, и с лидером, покрупнее и порешительнее его — фюрера, самого… И тут надо было бы и задуматься…

Фюрер и задумался бы…

То есть на второй вопрос о том, кто мог снять напряженность и спасти ситуацию, ответ был один — поляки. Но это был ответ без реальной базы. Власть имущие поляки сами вели Польшу на заклание золотому долларовому тельцу, который — в отличие от своих собратьев по крови и плоти — никогда не становился объектом жертвоприношений, но всегда — их субъектом…

Французы, хотя Наджиар и призывал к спокойствию, конечно, тревожились и в отличие от Лондона и Варшавы (в обоих случаях читай, повторяю, — Вашингтона) хотели бы войны избежать. На увертки времени уже не было, для Парижа наступал момент истины, и приходилось смотреть ситуации в глаза и хотя бы самим себе говорить правду. Поэтому Боннэ того же емкого на события 22 августа отбил послу в Варшаве Ноэлю вполне честную телеграмму:

«Ввиду новой перспективы, созданной объявлением о предстоящем подписании германо-советского пакта о ненападении, мне кажется необходимым попробовать предпринять в самом срочном порядке новые усилия перед маршалом Рыдз-Смиглы с целью устранить, пока еще есть время, единственное препятствие, которое вместе с тем мешает заключению трехсторонних соглашений в Москве.

Единственным возможным ответом на русско-германский договор было бы немедленное предоставление польским правительством, по крайней мере молчаливого (это у многоречивых-то, если им надо, польских панов? — С. К.), права подписи, позволяющего генералу Думенку занять от имени Польши твердую позицию, имея в виду уникальную эвентуальность войны, при которой Россия пришла бы последней на помощь…

Соблаговолите особо настаивать на этом, подчеркивая самым решительным образом, что Польша ни морально, ни политически не может отказаться испытать этот последний шанс спасти мир…»

Но Польша не стремилась спасти мир — она в газетных статьях уже брала Берлин… И Берлин это знал… Поэтому в насыщенный день 22 августа в 12.00 среднеевропейского времени в высокогорном районе Оберзальцберг неподалеку от баварского городка Берхтесгаден в шале фюрера началось совещание командующих группами армий и армиями от всех трех видов вооруженных сил.

— Господа! Я созвал вас для того, чтобы дать картину политического положения и получить вашу поддержку… Столкновение с Польшей неизбежно! Было бы лучше вначале ликвидировать угрозу на Западе, а потом идти на Восток, но все более становится ясно, что Польша в любом затруднительном положении ударит нам в спину. В то же время удара с Запада можно не опасаться, Англия и Франция не готовы… Англия будет стремиться к военным осложнениям не раньше, чем через 3 года..

Генералы и адмиралы слушали фюрера в полной тишине — как и всегда, но на этот раз — особенно внимательно и напряженно. Ведь война была уже на носу. А Гитлер продолжал:

— Нам благоприятствуют и два обстоятельства персонального значения: моя личность и личность Муссолини. Ввиду моих политических способностей многое зависит от моего существования. Ведь это факт, что народ никому не верит так, как мне, и вряд ли в будущем появится кто-то второй, такой же. Но я могу быть в любой момент уничтожен в результате покушения…

По залу пронесся невольный говор…

— Второй фактор — дуче. Если что-то случится с ним, союзническая верность Италии больше не сможет быть надежной… Поэтому пусть лучше все произойдет теперь — прежде, чем произойдет крупное столкновение с Западом. Надо испытать инструмент войны!

Генералы вновь были само внимание… А Гитлер говорил уже вновь о Польше:

— Отношения между Германией и Польшей стали невыносимыми. Предложения относительно Данцига и железной дороги через «Коридор» были отклонены Польшей по настоянию Англии… Разрешение «польского» вопроса не может быть передано в третьи руки. Время благоприятствует его решению именно теперь.

Слушатели фюрера уже знали о новостях из Москвы и внешне терпеливо, но с большим внутренним нетерпением ждали, когда фюрер скажет им об этом…

— Теперь о России… Она никогда не бросится, очертя голову, сражаться за Францию и Англию. Снятие Литвинова знаменовало окончание интервенционистской политики… А наш торговый договор проложил дорогу пакту. Таким образом, я выбил из рук западных господ их оружие.

Гитлер прервал речь, обвел присутствующих испытующим взглядом и вновь заговорил:

— Предвидеть последствия пока еще нельзя. Видимо, возможен новый курс… Сталин пишет, что этот курс сулит большие выгоды обеим сторонам… Что же, возможен гигантский поворот всей европейской политики…

ТАК БЫЛ настроен Берлин…

И в тот же день 22 августа английский премьер Невилл Чемберлен направил Гитлеру послание. Смысл его был однозначен — если Гитлер думает, что после объявленного подписания советско-германского договора Великобританию можно в расчет не брать, то он крупно ошибается. «Каким бы ни оказался по существу советско-германский договор, — предупреждал Чемберлен, — он не может изменить обязательство Великобритании по отношению к Польше, о котором правительство Его Величества неоднократно и ясно заявляло и которое оно намерено выполнить».

Англосакс грозил войной, предлагал посредничество в переговорах и в конце выражал надежду что «Ваше превосходительство (то есть Гитлер. — С. К.) с величайшим вниманием взвесит высказанные мною… соображения».

Но все уже было взвешено, сочтено и измерено… Требования — вполне законные — Германии к Польше были известны давно. И так же давно поляки вели себя нагло, отрицая очевидное. Они настолько игнорировали реальность и настолько безответственно «подставляли» давших им гарантии Англию и Францию, настолько провокационно отказывались от гарантий советских, что Англия имела полное право от своих гарантий отказаться.

Ведь в тот период, к которому относилось послание английского премьера, польские зенитные батареи обстреливали мирные самолеты «Люфтганзы»!

И если бы Чемберлен вместо послания в Берлин направил соответствующее послание в Варшаву, то можно было надеяться, что «гоноровые» политики, оставшись в одиночестве, пойдут на попятную. И их конфликт с рейхом решится без войны.

Ан, нет! Чемберлен войны не хотел, но и предотвратить ее наиболее естественным образом — отказавшись от угроз в адрес Германии — не мог… Золотому Интернационалу Злит была нужна война, и Чемберлен себя исчерпывал, хотя и сам был крупнейшим оружейным промышленником…

К рулю Английского острова уже готовились привести Уинстона Черчилля, и «демократическая» пресса уже готовила типографскую краску для дифирамбов ему и проклятий «тевтонам»…

Но исчерпал себя — в том году —для Золотой Элиты и Гитлер…

Грустно-забавная деталь… Весной 39-го года Дядя Сэм отметился-таки в европейской ситуации своим «копытом» явственно. 14 апреля президент Рузвельт отправил Муссолини и Гитлеру личное послание со следующим основным вопросом: «Готовы ли вы дать гарантию, что ваши вооруженные силы не нападут и не захватят территории или владения следующих независимых наций…» И далее перечислялись тридцать стран в Европе и вне ее.

Рузвельт предлагал сделать Германии и Италии заявления о ненападении на все страны из его списка на срок от 10 до 25 лет и взаимно согласовать их с ними.

В своей «заботе» о мире Рузвельт и его спичрайтеры упустили из виду, что нация всегда независима, ибо независимость — это не возможность лихо подкручивать уланские усы или накачиваться плзеньским пивом, а возможность самостоятельно определять свою судьбу вопреки любым внешним влияниям. Те, кто не может этого себе обеспечить, нацией не являются.

Но это так, к слову. Главным тут была та наглость, с которой Золотая Элита устами Рузвельта самочинно «учила жить» две действительно суверенные нации — германскую и итальянскую… Заодно он походя оскорблял и еще три десятка независимых и… не очень независимых, но юридически все же суверенных народов.

В обращении к рейхстагу 28 апреля Гитлер язвительно сообщил:

— Я взял на себя труд запросить упомянутые государства — чувствуют ли они, что им угрожают, и сделал ли господин Рузвельт свое заявление по их просьбе или по крайней мере с их согласия? Ответ был отрицательным, а в некоторых случаях звучал как подчеркнутое опровержение.

Так ответил Рузвельту фюрер… Да, хотя он и активно сотрудничал с Золотой Элитой, включая даже чисто еврейскую ее часть, во времена прихода к власти, хотя и был лидером страны, где сильные позиции имел капитал США, он для Золотой Элиты как возможный рычаг себя исчерпал… И вместо того, чтобы договориться с Западом и не просто так, а за счет России, он предпочел договориться с Россией.

А его ведь Лондон очень соблазнял — с мая по август 1939 года, то есть как раз тогда, когда Лондон соблазнял против него Москву.

Контакты весны и лета (порой они носили характер переговоров) начались по инициативе Англии и велись целой компанией переменного состава, в которую с английской стороны входили Чемберлен, советник Чемберлена— Вильсон, министр иностранных дел Галифакс, его постоянный заместитель Ванситтарт, министр внешней торговли Хадсон, представитель консерваторов Болл, представитель лейбористов парламентский советник партии Бакстон, парламентский заместитель Галифакса— Батлер, офицер командования королевских ВВС Ропп, а с немецкой — посол Дирксен, советник посольства Теодор Кордт, рейхсчиновник по особым поручениям министериальдиректор Гельмут Вольтат и еще кое-кто.

Посредниками выступали шведский промышленник Биргер Далерус, верховный комиссар Лиги Наций в Данциге швейцарец Карл Буркхардт, аристократы Тротт цу Зольц и принц Гогенлоэ…

Этот последний был записным посредником на пару с супругой, княгиней Гогенлоэ, и уж эти-то две пары глаз олицетворяли явно тот единственный всевидящий глаз, которым смотрело на мир элитное масонство. Да и не одни супружеские глаза помогали следить за переговорами этому глазу.

Присмотримся же к этим переговорам и мы…

ГЕРМАНИЯ к тому времени была экономически второй державой мира, и уже это делало ее главным антагонистом не Англию, а США — первую мировую державу. И сей простой факт программировал как целесообразность англо-германских переговоров, так и их заведомую неудачу — так же, как это было и с Дюссельдорфским соглашением…

Начиналось все примерно так…

Уже после входа Гитлера в Чехию, после выдачи Лондоном гарантий Польше, 14 мая 1939 года видный консерватор Генри Друммонд-Вольф встретился в Берлине с заведующим референтурой по Великобритании отдела экономической политики аусамта (МИД) Германии Рютером и огорошил его:

— Политические комбинации, на которые сейчас идет Великобритания, не исключают готовности предоставить Германии принадлежащее ей по праву поле экономической деятельности во всем мире…

— Во всем?

— Ну в частности на Востоке и Балканах…

— А ранее данные вами гарантии известной стране?

— Не все сразу, дорогой герр Рютер, но должен заметить, что наше отношение к вам после Мюнхена не изменилось… Мы даже готовы дать вам крупный заем…

Итак, «а» было сказано. Та часть английской элиты, которая сознавала гибельность для Британской империи союза с США («союза» хозяина и доверенного слуги), дающего империи войну, пыталась обеспечить союз с Германией, дающей ей мир.

Но что фатально! Та часть английской элиты, которая сознавала себя не англичанами, а англосаксами, и даже не столько англосаксами, сколько гражданами мира, и не просто мира, а мира, где хозяином жизни и планеты остается Золотой Интернационал, эта часть элиты Английского острова тоже была заинтересована в англо-германских переговорах, но с целью прямо противоположной — вести Европу к войне…

К войне в Европе во имя интересов новой штаб-квартиры Золотого Интернационала — США.

И началась двусмысленная «челночная» полу-, не— и официальная дипломатия…

8 июня Чемберлен принимает аристократа Адама фон Тротт цу Зольца, перед этим беседовавшего с лордом Галифаксом, лордом Лотианом и еще кое с кем…

Вот на фигуре этого переговорщика надо остановиться отдельно…

Тридцатисемилетний Адам Вернер Трои цу Зольц, сын бывшего прусского министра образования, принадлежал к природной германской аристократии. Однако назвать его немцем (как и Уинстона Черчилля —англичанином) я бы поостерегся. Адам имел бабушку-американку, которая была правнучкой Джона Джея, первого верховного судьи Соединенных Штатов — что само по себе обеспечивало ему почетный кожаный фартук брата-«вольного каменщика». Прапраправнук одного из «отцов-основателей» США учился в университетах Мюнхена, Геттингена и Берлина, а затем получил стипендию Росса в Бэллиол-колледже в Оксфорде.

С 1934 года Тротт — практикующий юрист в Касселе. Но в 1937 году укатывает в США и по заданиям Американского института тихоокеанских исследований «путешествует» по Китаю. Вдруг в 1939 году он возвращается в Европу, но не на родину, а в… Англию.

И вот тут-то он — казалось бы, далекий от политики, и тем более от политики текущей и деликатной, не имея никаких полномочий от Берлина, — в политику вдруг включается! Да еще и как — на высшем уровне! Вначале он встречается с давними знакомыми — семьей Асторов и лордом Лотианом, а затем и с лордом Галифаксом..

В поданном позднее в аусамт меморандуме Троп утверждал: «Лорд Лотиан и его друзья действительно готовы уступить Германии в вопросе о протекторате над Восточной Европой и предоставить ей свободу рук в экономическом отношении в Восточной Европе».

По протекции Асторов, которые имели доступ к премьеру в любое время, Тротт был принят и Чемберленом. Тот заявил Тропу, что «единственное решение европейской проблемы возможно лишь по линии Берлин — Лондон», что он готов продолжить политику Мюнхена и принести в жертву переговоры с СССР.

После этого Трои направляется в Берлин и подает в аусамт свой меморандум.

Крючок был заброшен еще более ловко, чем Друммонд-Вольфом… Но кто держал в руках удочку?

Забегая вперед, сообщу, что в сентябре 1939 года прекрасно физически развитый фон Троп, немец «спелого» призывного возраста, вновь уезжает в США «по приглашению Института тихоокеанских исследований» и призывает противодействовать нацизму.

Блистательный космополит с пронзительным взглядом и ранними большими залысинами, убежденный элитарист, он вернулся в Германию в 1940 году через Сибирь с целями вполне определенными и вряд ли им задуманными. Дело в том, что фон Трои был очень дружен с двумя высшими чиновниками МИДа братьями Кордтами (впрочем, у него вообще были в Берлине огромные связи). Они тоже участвовали в контактах 1939 года, и с их помощью Адам сам поступил на службу в аусамт, планируя свержение Гитлера…

Участие фон Тропа в ранних англо-германских контактах было во всей этой истории моментом, конечно же, «знаковым»…

Так или иначе, теперь нить потянулась из Берлина в Лондон. 10—14 июня в Лондоне гостит принц Гогенлоэ, ведя беседы с Ванситтартом, лордом Астором, герцогом Кентским, советником Форин Офис Фрэнком Эштон-Гуэткиным… Были у него и особо интимные контакты с промышленниками.

И в июне в Лондон приезжает Вольтат для переговоров с «серым кардиналом» Чемберлена Хорасом Вильсоном и министром Хадсоном. А 29 июня Галифакс в публичной речи выражает готовность договориться с Германией по вопросам, которые «внушают миру тревогу»…

— В новой обстановке мы могли бы обсудить колониальную проблему, вопрос о сырье, торговых барьерах, «жизненном пространстве», об ограничении вооружений и многое другое, что затрагивает европейцев, — говорил шеф Форин Офис.

Намеки были прозрачными, а в конфиденциальной обстановке все называлось своими именами. Во время уже августовских встреч Далеруса с Герингом немцам предлагали конференцию в Швеции на условиях, что «Германия получит от Польши все, что хочет»…

Еще ранее, во время второго, июльского, визита Вольтата в Лондон, ему была предложена концепция совместного сотрудничества в трех районах мира — Британской империи, Китае и… России.

Да, России….

Хороша была на крючке наживка!

Но ведь — наживка!

И это — при ведущихся в Москве переговорах Стрэнга, готовившего почву для уже военных англо-франко-советских переговоров.

Даже личный секретарь Риббентропа, начальник бюро министра Эрих Кордт говорил своему английскому коллеге, помощнику заместителя министра иностранных дел Сардженту:

— Все усилия английского правительства достичь соглашения с Германией при помощи речей или используя другие каналы не будут иметь ни малейшей надежды на успех, пока не будут так или иначе закончены англо-франко-советские переговоры.

К слову… Знакомцы фон Тротта, братья Эрих и Теодор Кордты, были бы вполне удовлетворены, если бы эти тройственные переговоры увенчались успехом, и приходили в ужас от мысли о возникновении германо-советской договоренности…

И эти «патриоты»-космополиты не просто ужасались про себя, но действовали. «Лондонец» Теодор, получая информацию от «берлинца» Эриха, конфиденциально извещал своих английских друзей о том, что Гитлер намеревается обойти их в Москве.

Братьям ответили, что английское правительство никогда не даст шанса Гитлеру опередить себя. При этом англичане все твердили о необходимости договориться двум «ведущим белым расам»…

Казалось бы, чего больше? Британия готова отказаться от гарантий Польше и дать Германии в Польше все, чего она хочет. Франции в этом случае оставалось бы лишь последовать примеру Англии, сославшись на прецедент. Гитлер без войны получает Данциг и прочее, свободу рук, доступ в колонии, сырье, заем…

Английский посол в Берлине Гендерсон только глаза не закатывал, повторяя раз за разом:

— Мечтаю хоть однажды увидеть, как фюрер Германии и Герман Геринг едут в Букингемский дворец нанести визит королю…

Впрочем, Гендерсон говорил это, похоже, искренне.

Пока же Герингу предлагали нанести визит секретный — к Чемберлену. Самолет фельдмаршала и наци № 2 должен был приземлиться на уединенном аэродроме в Хартфордшире, откуда гостя перевезли бы в Чекерс, загородную резиденцию премьер-министра.

Хороша была наживка!

Но порой и срывалось… 11 августа Гитлер в присутствии гауляйтера Данцига Альбрехта Форстера принимал Карла Буркхардта. Швейцарец устраивал накануне прием в честь отъезжающего Тадеуша Перковского — заместителя главы польской дипломатической миссии в «республике Данциг». Со стороны швейцарца, комиссара Лиги Наций, это уже была вполне определенная и провокационная демонстрация.

Гитлер пригласил Буркхардта в Берхтесгаден. А может, Буркхардт напросился на визит и сам — история тут темная…

Позднее швейцарец ход встречи переврал, но фактом является то, что после беседы с фюрером он двинулся из Германии не в «горячий» Данциг, а в тихий Базель, и 13 августа к нему приехали эмиссары: из Форин Офис — Мэйкйнс, и с Кэ д'Орсэ — Арналь.

Комиссар Буркхардт информировал, эмиссары записывали, и тут Арналю сообщили — «Пари Суар» дала сообщение о том, что фюрер через Буркхардта направил Чемберлену личное послание с предложением совместного крестового похода против России…

Вечерняя «Пари Суар» была еще «та» газета, и если читатель помнит оценку парижанином Альфаном французской прессы, то она полностью была применима к сему печатному органу.

Суть фальшивки просматривалась яснее ясного — дело шло к германо-советскому сближению, и надо было этому помешать.

Но вряд ли кто-то разумный поверил типичной «утке»… Напротив, наш полпред в Париже Яков Суриц телеграфировал в Москву: «Сейчас в центре внимания миссия Буркхардта, поскольку все знающие его исключают возможность, чтобы свою поездку он мог предпринять без ведома и согласия Лондона и Парижа».

ДА, МНОГОЕ, многое переплеталось в эти две недели перед 23 августа… За неделю до этого «германо-советского» числа — 16 августа к руководителю внешнеполитической службы НСДАП Альфреду Розенбергу «заглянул» его давний знакомый, барон де Ропп из британского Министерства авиации.

Барон де Ропп только что вернулся из Южной Франции, был на Корсике и особенно не скрывал, что его визит — не дань давнишнему знакомству, а зондаж…

— В генеральном штабе британских военно-воздушных сил и в Министерстве авиации считают бессмыслицей, чтобы Англия и Германия оказались ввергнуты в борьбу не на жизнь, а на смерть из-за Польши… — сразу же сообщил де Ропп.

— Не спорю, барон — согласился Розенберг.

— Я и мои друзья детально изучали Германию и национал-социалистическое движение, и мы не верим, чтобы вы помышляли разгромить Англию или Францию. Напротив, мы знаем, что фюрер и ваше движение уважают Британскую империю как целое…

— Опять не спорю, барон…

— Однако, —де Ропп вздохнул, — если война начнется, выступление Англии и Франции последует автоматически.

— О?

— Да! Но важно не дать превратиться конфликту во взаимное уничтожение… Если Германия быстро покончит с Польшей, то войну можно ликвидировать. Ведь из-за государства, которое уже перестало бы существовать в своем первоначальном виде, ни Британская империя, ни Германия не поставили бы на карту собственное существование.

— Я только что из отпуска, барон, и не имею полной информации, но сказанное вами принимаю к сведению.

— Если Англия надавит на поляков, они станут благоразумнее?

— Поляки сознательно провоцируют рейх, да и вас… Как я понимаю, они своими провокациями хотят вынудить нас на какой-то шаг и получить вашу автоматическую поддержку в силу гарантий.

— Но если на них надавить?

— Ах, тут надо знать их характер… Порой они просто теряют сдержанность и способность трезво рассуждать…

— Что здесь можно предпринять? Не могли бы вы дать мне подборку документов о жестоком обращении с немцами в Польше?

— Дам указание подготовить к завтрашнему утру…

— Спасибо! Я пробуду в Германии еще 8—10 дней…

Запись беседы Розенберг тут же передал Гитлеру. Что ж, де Ропп явно относился к национально мыслящей части английской элиты, но положение вещей определял не он, а черчилли и идены… Что там барон де Ропп! На неудачу были обречены и более серьезные контакты…

ШВЕДСКИЙ промышленник Биргер Далерус был производителем подшипников и поставщиком военных материалов. В военных кругах рейха он имел давние и хорошие знакомства, особенно в люфтваффе, которые во многом зависели от его поставок.

7 августа к вилле в имении жены Далеруса «Зенке Ниссен Хог» в Шлезвиг-Гольштейне вблизи датской границы мчался из не очень-то близкого Гамбурга вместительный лимузин под шведским флагом.

К Далерусу ехали гости на встречу с еще одним гостем «Зенке Ниссен Хог»…

Пассажиры автомобиля приехали в Гамбург порознь, но знали друг друга неплохо в силу деловых связей.

Директор компании «Джон Браун энд К°» и фирмы «Ассошиэйтед электрикал индастриз» Чарльз Спенсер.

Директор компании «Джон Браун энд К°» Стенли У. Роусон.

Директор компании «Кревенс рейлуэй карридж» Холден.

Директор страховой компании «Дженерал Бэннер оф игл Этер» Брайан Маунтен.

Управляющий и заместитель председателя фирмы «Каунти оф Лондон электрик санлай» Роберт Ренвик.

Председатель и управляющий компании «Эллайд бейкериз» и «Вестон бисквит» Гарольд Вестон.

Плюс седьмой необозначенный член общества, надо полагать — переводчик.

Люди это были не из самых верхних слоев английского бизнеса, но, возможно, как раз поэтому они — люди вполне солидные — представляли действительно деловой мир Англии, а не «в Англии».

Спенсер вместе с Холденом и Роусоном возглавлял также данцигскую фирму «Интернешенел шипбилдинг инжиниринг», а в данном случае — и всю компанию английских промышленников. И эти представители деловых кругов считали, что Германия путем войны может получить меньше, чем путем переговоров.

Добравшись до виллы в 10 утра, гости с Острова размяли ноги и прошли в дом, где хозяин, встретив их, пригласил уже ждущего девятого участника:

— Прошу, фельдмаршал!

И в гостиную прошел в обычном сером костюме Герман Геринг…

Встреча была вроде бы частная. Но…

Но президент англо-шведского общества Вернер свел Далеруса, ее инициатора, с лордом Галифаксом.

И шеф Форин Офис идею нового контакта благословил, потребовав лишь, чтобы корреспонденция шла через Вернера.

Впрочем, может быть, это Галифакс (или Чемберлен) вышли через Вернера на Далеруса… Как-никак, а Далерус — это был прямой и неофициальный выход минимум на Геринга, а там…

Это ведь дело такое — на бумаге не фиксируемое…

Так или иначе, но девять человек расположились в креслах для спокойного разговора, который с перерывом на «шведский стол» (где хотя и ели, но тоже не молчали) затянулся до половины седьмого вечера.

Герингу сразу же задали вопрос:

— Что привело к изменению взглядов фюрера после Мюнхена? Почему он был так резок по отношению к Англии и ее премьеру в своей речи 9 октября 38-го года в Саарбрюккене?

— Фюрер не нападал там на господина Чемберлена, — возразил Геринг. — Он нападал только на тех, кто выступал против него. Выступления господина Уинстона Черчилля, господина Идена и господина Дафф-Купера говорят о том, что они предпочитают войну урегулированию. Мы видим, что положение господина Чемберлена неустойчиво.

Слушающие его заерзали в креслах, хотя мягкие шедевры мебельного искусства были само удобство, а Геринг пояснил:

— Кабинет, имеющий в своем составе Черчилля, Идена и Дафф-Купера, вероятно, возьмет верх, а курс этого кабинета был бы направлен на войну…

Геринг повел взглядом по присутствующим и сказал:

— Господа! Я сделал исторический обзор по текущим проблемам и предлагаю обменяться мнениями по всему комплексу отношений между Великобританией и Германией без ограничений… Нынешняя обстановка чревата постоянной угрозой возникновения войны, и мысль о том, что может начаться кровопролитие, для меня ужасна. Идеи фюрера в «Майн кампф» ориентированы на взаимопонимание с Великобританией как на один из основных принципов внешней политики Германии… Однако есть ли добрая воля у Великобритании? Хотелось бы заметить, что мы пытаемся решить свои проблемы за столом переговоров пером, но ведь не пером, а мечом создана была Британская империя!

В креслах заерзали вновь, но Геринг с линии не сбился:

— Мюнхен был успехом, но после него Великобритания избегала обсуждать с нами колониальную проблему, проблемы Чехословакии и наши собственные. И после Мюнхена чехи вели странную политику, блокировали словаков, и все это привело к нашему вступлению в Прагу… Что касается Польши, то после Мюнхена она извлекла для себя выгоды в Чехословакии благодаря нам и получила Тешин. Однако следующим логичным шагом было бы решение данцигской проблемы. И это было бы реальным, но вмешательство Великобритании сделало поляков жесткими.

— Поляки и сами… — попытался возразить Спенсер, однако Геринг перебил его:

— Мы в Германии были удивлены тем фактом, что Великобритания вначале считала возможным говорить о легкомыслии поляков, а через несколько месяцев заговорила о них как о «гордом и мужественном народе»…

Геринг сделал паузу и сказал предупреждающе:

— Мы тоже будем отныне жестче в своих требованиях…

— Но Германия может оказаться в изоляции, —осторожно возразил Спенсер.

— Что вы имеете в виду?

— В Москве ведутся тройственные переговоры, и они, господин фельдмаршал, могут дать результаты.

— О! — откровенно рассмеялся Геринг. — В Москве с британскими участниками переговоров обошлись не лучшим образом. Но ведь среди них нет ни одного действительно авторитетного военного деятеля. Нет, конкретных результатов там не будет… И потом…

— Что «потом»?..

— Потом, — Геринг чуть поджал губы, — потом, двери для переговоров с Россией все еще открыты и для самой Германии. Рапалльский договор все еще в силе, и следует помнить, что и у Германии до сих пор в России много друзей…

Обстановка если и не накалялась, то становилась деликатной, и Далерус незаметно мигнул бровью и сказал:

— Господа! Не пора ли нам подкрепиться? После легкого завтрака Далерус предложил:

— Возможно, имеет смысл рассмотреть возможности общего характера для достижения взаимопонимания между Великобританией и Германией.

— Пожалуй, пора, — согласился Геринг. — И я сразу хочу указать на следующее… Если Великобритания в будущем станет проводить чисто британскую политику, то соглашение с Германией возможно — если, конечно, оно будет выгодно обеим сторонам.

Наша насущная проблема в том, что сегодня население рейха насчитывает 82 миллиона немцев и 7 миллионов чехов. В урожайные годы нам продовольствия хватает, в неурожайные же мы можем получить недостающее или из колоний, или путем импорта, для чего нам нужна расширенная экспортная торговля.

Тут все англичане и сам Далерус дружно и понимающе кивнули…

— Колониальные же притязания Германии — это необходимость территории, на которой можно выращивать масличные культуры для наших нужд.

— Возможно, это затронет сферы британского влияния, — задумчиво заметил Спенсер…

— Скорее всего, но… — ответил Геринг.

— Ну, это вполне естественно, — примирительно бросил Далерус…

И остальные тоже согласно кивнули…

— Однако важнее текущие проблемы, — напомнил немец, — и я подчеркиваю: важно, чтобы Германия вернула себе Данциг… Я клянусь честью офицера и джентльмена, что это — последняя территориальная претензия Германии в Европе.

Вряд ли можно было признать тут фельдмаршала искренним — если учитывать то, что Гитлер настраивал себя и окружающих на долгую войну в видах как минимум «Серединной Европы». Но вряд ли надо оценивать клятвы Геринга и как заведомо лживые. Он ведь очень хорошо подметил, что мир возможен, если Великобритания станет проводить чисто британскую политику.

А такая политика без войны отдавала бы приоритет политического и экономического лидерства в Европе Германии. Ведь даже без колоний она стала второй промышленной державой мира!

В такой Европе поляки и помыслить не смели бы о «знаковой» кастрации немца, потому что их быстро «кастрировали» бы самих на те же Познань и Силезию — как минимум.

Однако была ли тогда способна реальная Британия на действия в интересах Британии?

Геринг задал три прямых вопроса, начав так:

— Если господин Чемберлен предложил сегодня Германии переговоры, не привел бы этот шаг к его падению?

— Увы, ситуация такова, что пресса может представить общественности все в таком свете, что после этого кабинет падет, — вздохнул Спенсер.

— А если с таким предложением к нему обратимся мы, он примет его?

— Вероятно, да…

— А если будет созвана конференция для выяснения наших двусторонних проблем с учетом интересов Италии и Франции, согласится ли господин Чемберлен участвовать в ней без Польши?

Спенсер, переглянувшись с коллегами, признался:

— На этот вопрос мы ответить не можем…

Что же получалось? Протягивая руку мирного партнерства Германии по своей инициативе, Чемберлен получал пробоины от рифов прессы и шел ко дну.

Принимая руку Германии, он… Ах, да ясно же, что он тонул на тех же рифах. Элитная Британия была уже не способна проводить чисто британскую политику…

ОТЧЕТ Спенсера о «частной» беседе был тут же положен на стол даже не Галифаксу, а самому Чемберлену. Так что фактический уровень этого контакта был по сути высшим. И импульс шел из Великобритании…

А теперь, уважаемый мой читатель, подумаем…

Казалось бы, инициатор всего этого процесса — Лондон, а не Берлин. Значит, дело лишь за согласием Берлина?

Но почему же фюрер не отвечает согласием? Он что — глупец, «маньяк»? Позднее ходил бродячий анекдот, пущенный Яльмаром Шахтом, что после возвращения из Мюнхена фюрер в гневе якобы заявил по адресу Чемберлена: «Этот тип сорвал мое победоносное вступление в Прагу»… Но вряд ли в этом анекдоте правды было больше, чем в любом другом.

Вот и Леопольд Эмери вложил в уста фюрера такую эмоциональную оценку, относящуюся к 22 августа 39-го года: «Даладье и Чемберлен — жалкие черви, я распознал их в Мюнхене. Они слишком трусливы, чтобы напасть на нас. Самое большее, на что они могут решиться, — это блокада». Однако имеется и более сдержанный вариант этого пассажа: «Наши противники — мелкие черви. Я видел их в Мюнхене».

И уж совсем иначе изложена эта же мысль генералом Гальдером после совещания генералитета 14 августа, где тоже обсуждалась текущая ситуация. Гальдер записал в своем дневнике: «Мюнхенские главари не возьмут на себя риск развязывания войны. Всемирный риск!»

Впрочем, суть мысли от этого не менялась — если есть сила, то с «демократической» публикой особо считаться не стоит. Мысль, к слову, очень неглупая. Но сам же фюрер перед генералитетом не раз подчеркивал, что риск велик и для Германии, но рисковать стоит.

Гитлер был трезвым и реалистичным политиком и вполне видел рациональность партнерских отношений с Англией, но на принципе признания последней очевидного: лидером Европы в перспективе может быть лишь Германия. Она это право за-ра-бо-та-ла в прямом смысле этого слова — трудом своего народа.

И если бы все шаги английской стороны летом 39-го года были искренними, то вряд ли и шаги Гитлера были бы теми, какими они были. Но как раз искренности-то и не было, ибо у германо-английского диалога было хотя и тщательно скрытое, но несомненное «двойное» дно — называйте его как хотите: элитарно-космополитическое, масонское, наднациональное, глобалистское…

Как мог Лондон убедить Берлин в своих действительно bona fide (добрых намерениях)?

Только полностью лишив Польшу своей политической поддержки и публично признав права Германии на Данциг и прочее… Хорас Вильсон говорил в Лондоне Теодору Кордту: «Было бы величайшей глупостью, если бы две ведущие белые расы истребили друг друга в войне, от этого выиграл бы только большевизм». Оставим на совести сэра Хораса (если она у него была) утверждение насчет большевизма. Но то, что от войны не выиграли бы ни немецкий народ, ни английский, было вне сомнений…

Однако все это говорилось кулуарно… А публично англичане спокойно относились к тому, что поляки начинали предпринимать против Данцига экономические меры, сыпали угрозами. Немецкому меньшинству в Польше приходилось и хуже — много шума (в польской прессе) наделал случай с кастрацией поляками молодого немца!

Но более того — 4 августа поляки предъявили Германии ультиматум!

Ультиматум!

В ответ Германия ввела 6 августа в Данциг войска, а польским таможенникам на границе Данцига с Восточной Пруссией было предложено прекратить исполнение обязанностей.

Кризис углублялся. Гауляйтер Данцига Ферстер отправился к фюреру в Берхтесгаден за инструкциями.

Англия же играла в публичный «нейтралитет», провоцируя и поляков, и немцев, и русских.

Конечно, в Англии были трезвые англичане, желающие, чтобы британская политика была британской. Например, та же «семерка Спенсера». Но они среди активной (что важно!) части элиты были в меньшинстве. И уж совсем не на их стороне была пресса…

Что же до космополитической части элиты, то схема ее действий была проста и подла. Переговорами в Москве наднациональная часть английской элиты хотела оторвать Россию от возможного союза с Германией, а переговорами в Лондоне — оторвать от возможного союза с Россией Германию…

Москва и Берлин тогда уже вели активный диалог, но в СССР еще хватало тех, кто вольно или невольно ему не способствовал… Так, имея в виду еще политические — не военные — переговоры Стрэнга в Москве, наш полпред в Париже Суриц писал 25 июля в НКИД:

«Правильность нашей позиции в переговорах стала для всех особенно явственной в свете переговоров Хадсон-Вольтат и капитулянтского англо-японского соглашения… Всякий честный сторонник соглашения с нами спрашивает себя, какое доверие Москва может иметь к переговорщикам, когда в момент переговоров наводится мост к соглашению с Германией, а во время военного конфликта между СССР и Японией делаются позорные авансы Японии».

Показательно, что об этом же по сути говорил 6 июля в Лондоне Сардженту и Эрих Кордт. И вообще-то Сурицу можно было бы заметить, что могли ли быть во Франции в то время честные сторонники соглашения с нами (а не просто сторонники), если соглашение с Францией не соответствовало нашим интересам.

Если англофранцузы не хотели войны, им надо было не искать у СССР поддержки против Германии (вновь, как и тридцать лет назад. стравливая русских и немцев), а снять свои гарантии Польше и принять германский план урегулирования.

Не делая этого, руководство «демократий» вело к войне свои страны, а при этом своекорыстно намеревалось «вплести» в эту свару и нас…

Где же здесь честность?

Но Суриц был литвиновским кадром, и уже осуждая конкретную линию лукавых западных переговорщиков, он все еще был склонен с ними договориться на «честной» основе…

Н-да…

А ведь тут был и еще один аспект — с учетом сложных августовских боевых действий в Монголии и общей обстановки на Дальнем Востоке — тоже немаловажный… О нем предупреждал Молотова 12 августа временный поверенный в делах СССР Астахов:

«Перспектива приобщения Японии к итало-германскому пакту остается в резерве Берлина на случай нашего соглашения с Англией и Францией».

То есть сохранение враждебности с Германией, пока не соглашавшейся входить в антисоветский союз с Токио, автоматически обостряло бы нам еще одну проблему.

Однако Москва уже почти избавилась от этого путаного литвиновского наследия. И у Молотова, как мы помним, все чаще бывал московский посол рейха, граф Фридрих Вернер фон дер Шуленбург.

Сталин был согласен обеспечить России и Германии мир… Англичане типа Спенсера предлагали Германии вроде бы то же самое — мир вместо войны.

Но если в случае Советского Союза Гитлер знал, что предлагаемое русскими при его согласии будет гласно, честно и прочно закреплено на высшем государственном уровне, то англичане «кривуляли», ограничиваясь детективными контактами вроде встречи на вилле Далеруса…

И как тут должен был решать и поступать фюрер? Вновь пытаться договориться с Польшей? Но ведь и на минимальную долговременную лояльность Польши (ведомой Вашингтоном еще более жестко, чем Англия) фюрер рассчитывать не мог.

Англия предлагала Германии очень аппетитный кусок сыра. Он не был бесплатным, но он все же лежал в мышеловке. Лежал даже в том случае, когда его предлагали вроде бы искренне — как круги, группирующиеся вокруг Спенсера.

Гитлер же был как-никак волком и псевдоним партийный имел соответствующий. А матерый волк в капканы не идет…

Да, двойное «дно» в английской политике, увы, было…

И его наличие программировало войну. Но политика Сталина сумела изменить ту часть программы, которая ориентировала Гитлера на вражду с СССР и перепрограммировала ситуацию «с точностью до наоборот»…

ЭТО БЫЛО важно еще и потому, что у нас на Дальнем Востоке в любой момент могла тогда начаться уже серьезная, большая война! Начавшись в монгольских степях, она могла продолжиться в «диких» степях Забайкалья, «где золото моют в горах», в воспетом Арсеньевым Приморье, у «высоких берегов Амура»…

Как бы ни проигрывала японская армия Красной даже образца 1939 года, широкие военные действия на Дальнем Востоке, воздушные бомбардировки Хабаровска и морские обстрелы с моря Владивостока были — при неудачном для нас развитии событий на Халхин-Голе — весьма вероятными…

Военный союз с «демократиями» провоцировал новую вражду СССР с рейхом, но он же раздражал бы и Японию… Уже одна смутная перспектива посылки на помощь советскому Дальнему Востоку каких-то англо-французских военно-морских сил могла подтолкнуть Токио к наращиванию масштаба конфликта и расширения его географических границ…

С другой стороны, как точно уловил Астахов, в случае нашего соглашения с Англией и Францией Берлин мог согласиться с подключением Японии к итало-германскому «Стальному пакту» на японских условиях, то есть с приданием «Стальному пакту» того антисоветского характера, который для Берлина был до этого нежелателен.

Напротив, пакт с немцами отрезвлял японцев и в перспективе создавал резерв возможностей улучшения отношений и с Японией — как за счет собственно наших усилий, так и при помощи немцев и… И — итальянцев…

Сталин через Зорге знал, что японцы начнут свое наступление у Халхин-Гола 20 августа, и это было одной из причин того, что посол Шуленбург 19 августа вначале имел с Молотовым «безрезультатную» беседу до 15 часов, а уже через полчаса, только-только успев вернуться в посольство, он был вновь приглашен в Кремль на 16.30.

И вскоре вновь возвратился в посольство, но уже не удрученный, а радостно ошеломленный… Молотов наконец получил сталинское «добро». Для Сталина все окончательно связалось в один узел — готовность Берлина, японская активность, англо-французский саботаж и объективная польза от партнерства России и Германии…

Для германского посла наступала полоса не «звездных» часов, а нескольких «звездных» суток — с вечера субботы 19 августа до ночи со среды 23-го на четверг 24 августа…

В 18 часов 21 августа, когда визит Риббентропа уже был решен, Шуленбург заканчивал в посольстве личное письмо в Берлин Алле фон Дуберг. Он писал: «Я сейчас прямо из Кремля. Когда ты получишь это письмо, тебе уже будет известно из газет о крупном успехе. Это дипломатическое чудо! Его последствия невозможно предвидеть. Мои шифровальщики не спали уже несколько ночей, я тоже слегка утомился. А нам предстоят еще несколько дней высочайшего напряжения. Но теперь это не имеет значения, после того, как принято решение, которого мы добивались и желали. Надеюсь, что обстоятельства не испортят того, что сейчас в полном порядке. Во всяком случае свою задачу мы выполнили. Мы добились за три недели того, чего англичане и французы не могли достичь за многие месяцы! Лишь бы из всего этого вышло что-нибудь хорошее!..»

А ВООБЩЕ-ТО, идея поворота носилась в Германии, что называется, в воздухе уже давно… Об этом говорил Геринг Спенсеру и Далерусу… Об этом — сам удивляясь, надо полагать, этой мысли — задумывался и сам Гитлер, просматривая в рейхсканцелярии кинохронику и восхищаясь простой величественностью Сталина, дружелюбно кивавшего на экране парадным колоннам московского военного парада.

Об этом же говорил Гитлеру 3 августа — за двадцать дней до прилета Риббентропа в Москву Константин фон Нейрат, пять месяцев назад назначенный имперским протектором Богемии и Моравии. Когда фюрер спросил его, что он думает о договоренности с Россией, шестидесятишестилетний барон Нейрат, сын обер-шталмейстера Вюртембергского королевского двора и сам одно время обер-гофмейстер этого двора, воспитанник Тюрингского и Берлинского университетов, член НСДАП с 1937 года, группенфюрер СС, ответил, не колеблясь: «Мой фюрер, я это советовал давно…»

Гитлер тогда засомневался — а вот как воспримет это партия? Но даже в партии к этому многие отнеслись бы с пониманием, не говоря уже о вермахте…

Еще 25 ноября 1937 года Шуленбург выступил перед слушателями военной академии в Берлине. Молодая элита германской армии слушала посла рейха в Москве внимательно, а он с серьезной трибуны, на пятом году существования национал-социалистского режима говорил следующее:

— Россия занимает в прусско-германской истории двух последних столетий важнейшее место… Ее позиция в период создания единой Германии очень помогла Бисмарку в его великих усилиях.

Зал не проявлял ни малейшего недовольства, и Шуленбург продолжал:

— Абсурдно заявлять, что Советский Союз представляет угрозу для Германии, напротив, порой наша политика дает России основания для тревоги… Россия в международных делах стремится к спокойствию. И только агрессивность Германии может подтолкнуть Советы к блоку с Англией и Францией.. Потом к докладчику подошел военный министр фон Бломберг и сообщил, что ему и ряду его коллег хотелось бы иметь у себя копию доклада.

Впрочем, Бломберг — это в 39-м году было уже прошлое вермахта. Но и в начале июня 39-го года, когда после совещания с генералитетом 23 мая Гитлер поручил Браухичу и Кейтелю изучить еще раз вопрос «о возможности в нынешних условиях благоприятного исхода для Германии тотального конфликта», оба ответили, что все зависит от неучастия или участия в конфликте Советского Союза. При этом главнокомандующий сухопутными силами, то есть Браухич, ответил для случая неучастия России: «Вероятно, исход будет благоприятен», а начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта, то есть Кейтель, ответил безоговорочно: «При неучастии России—да!»

Так обстояло с настроениями «наверху»…

А что уж было говорить о простых немцах! За десять дней до отлета Риббентропа из Берлина в Москву, 12 августа, хорошо знакомый читателю Георгий Александрович Астахов писал Молотову:

«…Внаселении уже вовсю гуляет версия о новой эре советско-германской дружбы, в результате которой СССР не только не станет вмешиваться в германо-польский конфликт, но и даст Германии столько сырья, что сырьевой и продовольственный кризисы будут совершенно изжиты. Эту уверенность в воссоздании советско-германской дружбы мы можем чувствовать на каждом шагу в беседах с лавочниками, парикмахерами и всевозможными представителями разнообразных профессий. Та антипатия, которой всегда пользовались в населении поляки, и скрытые симпатии, которые теплились в отношении нас даже в самый свирепый разгул антисоветской кампании, сейчас дают свои плоды и используются правительством в целях приобщения населения к проводимому курсу внешней политики».

МЫ УЖЕ знаем, как Советский Союз и Германия шли к Пакту… А вот как они его подписывали…

В Москву летела большая компания из 37 человек, включая личного переводчика фюрера Пауля Шмидта и личного фотографа фюрера Генриха Гофмана.

Выйдя из самолета в час дня, Риббентроп из аэропорта поехал в свою резиденцию на время московского визита — здание бывшего австрийского посольства, а оттуда — в германское посольство на беседу с Шуленбургом. Вскоре туда позвонили из Кремля и сообщили, что их ждут в половине четвертого.

В Кремль поехали трое — Риббентроп, посол и советник Хильгер, знающий русский как родной (каковым он для уроженца Москвы Хильгера и был).

Войдя в продолговатый небольшой зал (это был служебный кабинет Молотова), Шуленбург не смог сдержать удивленного возгласа — рядом с Молотовым стоял Сталин. Шуленбург был послом в Москве с октября 1934 года, но со Сталиным не виделся до этого никогда.

Устроившись за столом и обменявшись любезностями, Риббентроп после приглашения Молотова сказал:

— Господин Сталин! Германия желала бы поставить германо-советские отношения на новую основу. Мы хотим договориться с Россией на самый долгий срок на основе самых дружественных отношений. Как мы поняли из вашей весенней речи, вы тоже хотели бы этого…

Сталин, выслушав, обратился к Молотову:

— Кто будет отвечать, товарищ Молотов? Может быть, вы сами?

— Товарищ Сталин, первое слово по праву — ваше… Сталин молча кивнул, прямо посмотрел на гостя из Берлина и начал:

— Вы поняли меня правильно, свою речь 10 марта я произнес сознательно, имея в виду желательность нашего взаимопонимания. Да, хотя мы многие годы выливали друг на друга ушаты грязи, это еще не причина для того, чтобы мы не смогли снова поладить друг с другом. Но подобные вещи так быстро не забываются. Поэтому мы должны быть осмотрительными и, продвигаясь к действительно дружественным отношениям, должны быть аккуратными в формулировках для общественного мнения наших стран, когда будем информировать наши народы о перемене, происшедшей в советско-германских отношениях.

Риббентроп не ожидал такой прямоты и откровенности и у него невольно вырвалось:

— О, да!

И тон Сталина сразу задал тон всей беседе — она шла деловито и была конкретной. Главное было уже понятно — пакт будет подписан и можно сразу договариваться о близких перспективах, среди которых прежде всего маячил не исключенный германо-польский конфлит…

Ни Гитлер, ни тем более Риббентроп не ожидали такой быстроты — русские имели репутацию упорных дипломатов. Кто бы мог подумать, что уже через какой-то час разговор пойдет о деталях в проблеме разграничения интересов и сфер влияния. И Риббентроп, хотя и имел от фюрера неограниченные полномочия, на вопросе о портах Либау (Лиепая) и Виндау (Вентспилс) споткнулся…

— Об этом я хотел бы доложить правительству, — попросил он.

Пришлось объявить перерыв, и Риббентроп ринулся в посольство — к телефону. В Берлин ушел запрос, а так и не успевший толком в Москве перекусить министр начал поспешный ужин, то и дело восклицая: «Сталин — гений! Это — человек необычайного масштаба! А его манера выражаться, этот трезвый, сухой стиль! И при этом — какое великодушие! Дела с русскими идут великолепно. К ночи мы все закончим»…

А В БЕРЛИНЕ Гитлер ждал известий из Москвы. В Оберкомандо дер вермахт у Кейтеля и в Оберкомандо дес хеерес у Гальдера полным ходом шли совещания, перегревались телефонные трубки от напряженного дыхания адъютантов и генералов, уточнялись диспозиция и задачи уже изготовившихся к ударам частей и соединений в рейхе и Восточной Пруссии и в разговорах уже фигурировали «день Y» и «час Х»…

Механизм еще не начавшейся войны уже работал полным ходом, и Гитлер не мог полностью отдаться своим чувствам, но был особо напряжен.

Он велел своему адъютанту запросить посольство, но из Москвы сообщили всего лишь то, что переговоры идут, рейхсминистр в Кремле…

Выслушав ответ, он задумчиво сказал:

— Что ж, этот договор можно рассматривать как разумную сделку. Конечно, со Сталиным надо быть начеку, но пакт с ним дает шанс на выключение Англии из польского конфликта…

— Мой фюрер, — рискнул заметить адъютант, — конфликт все же может перерасти в кровавую войну.

— Если уж ей быть, то пусть это произойдет как можно скорее. Чем дольше мы будем тянуть, тем больше прольется крови…

В это время Гитлера позвали к телефону— Риббентроп обратился с запросом по балтийским портам.

— Карту, — коротко бросил фюрер.

Карту тут же принесли. Гитлер взглянул на нее, подумал и распорядился:

— Передайте в Москву, я согласен…

Получив ответ и наскоро закончив трапезу, Риббентроп, прихватив кроме посла и Хильгера еще и начальника юридического отдела доктора Гауса, а заодно и личного фотографа фюрера Генриха Гофмана, вновь помчался в Кремль.

Было около 10 часов вечера… И уже к полуночи все бумаги, включая сам пакт, были подписаны. Щелкали камеры наркоматовского фотографа и Гофмана — первого иностранца, получившего разрешение на съемки такого уровня. В руках у хозяев и гостей появились бокалы с крымским шампанским.

Риббентроп, одно время сам имевший дела с шампанским, оценил его как знаток, а Гофман в это время поймал удачный кадр — Сталин и Риббентроп с бокалами, протянутыми друг к другу.

Сталин вдруг резко повернулся и что-то бросил нашему переводчику Павлову. Тот, пылая легким румянцем, подошел к берлинскому гостю и сообщил:

— Товарищ Сталин не желал бы публикации этого снимка. Риббентроп подозвал Гофмана:

— Генрих, пленку придется отдать…

Гофман, вздохнув, безропотно вынул пленку из камеры, отдал министру, а тот передал ее Сталину. Сталин взял, подержал в руке, и отдал Гофману обратно:

— Я вам доверяю… Но — без права публикации!

— O, jawohl, — обрадованно согласился Гофман. Отщелкали пленки фотографы, бумаги были унесены и уложены в портфели.

— А теперь прошу к столу, — пригласил Молотов.

Все перешли в небольшой Андреевский зал, там уже был сервирован стол, у него быстро и точно мелькали подтянутые фигуры в белом.

Кроме немцев — Риббентропа, Шуленбурга и Гауса с Хильгером за стол вместе со Сталиным и Молотовым сел и Лазарь Каганович…

Стол вел Молотов, но атмосферу застолья создал Сталин, встав и сказав:

— Я предлагаю выпить за рейсхканцлера Германии господина Адольфа Гитлера. Его любит германский народ, а мы видим в нем человека, который достоин уважения! Надеюсь, что подписанные сейчас вами, господином Риббентропом и товарищем Молотовым, договоры кладут начало новой фазе германо-советских отношений… За это!

И затем тосты следовали за тостами. Риббентроп, сидевший рядом со Сталиным, поднимал рюмку за Сталина и Молотова, Молотов — за Риббентропа и Шуленбурга… Пили не так уж и мало —даже Сталин, изменив по этому более чем особому случаю нелюбви к излияниям, — но хмель никого не брал — его напрочь съедало напряжение.

Сталин, весело помигивая прищуренными глазами и улыбаясь в усы, предложил:

— Выпьем за нового антикоминтерновца Сталина!

Немцы оторопели, а Сталин иронически подмигнул и чокнулся с Риббентропом…

За столом раздался смех — вообще-то звучавший сейчас частенько… Но стол был очень уж хорош, с делами было покончено, и не только гости, но и хозяева вновь склонились над тарелками.

Вдруг Сталин взял в руки рюмку, еще раз подмигнул и начал новый тост:

— Я предлагаю выпить за здоровье нашего наркома путей сообщения Лазаря Кагановича!

Сталин встал из-за стола, подошел к Кагановичу и чокнулся с ним. За Сталиным встал и Риббентроп — тоже чокаться…

В этом был весь Сталин — «антикоминтерновский» тост был шуткой, тост за еврея Кагановича— вполне серьезным намеком на то, что мы шутить умеем, но от принципов не отказываемся…

Время на исходе еще недлинной ночи на излете лета летело незаметно, но ужин был все же не дружеским, а дипломатическим и пора было прощаться…

В посольство вернулись шумно, в наилучшем расположении духа. Риббентроп был оживлен, вновь с восторгом говорил о Сталине, о том, что за столом он вел себя как добрый отец семейства, о «людях с сильными лицами», работающими со Сталиным…

Наутро Риббентроп, протирая глаза, увидел из окна глазеющих на резиденцию реихсминистра людей, выглядывающих из окон английского посольства.

— Кто это? — поинтересовался он.

— Члены английской и французской военных миссий.

— А! Вчера я спрашивал о них у Сталина.

— И что он сказал?

— Сказал, что с ними вежливо распрощаются… Риббентроп торопился домой, для доклада фюреру. И уже в час дня оба «Кондора» взяли курс на запад.

Впопыхах забыли заскочившего в ресторан при аэродроме личного переводчика фюрера — Шмидта. Глупо глядя вслед двум бронированным «Кондорам», он уже почти упал духом, как ему крикнули: «Бегом туда! Сейчас будет взлетать на Берлин запасная машина без пассажиров!»

И воспрянувший духом Шмидт бросился к «Ju-52», уже запустившему двигатели в дальнем конце аэродрома…

Подходя к Польше, транспортный «Юнкерс» — небронированный — взял круто вправо, далеко в море…

— В чем дело? — поинтересовался Шмидт.

— Могут сбить польские зенитки, а то и истребители, — зло улыбнулся пилот… — А мы не такие важные, у нас брони нет…

Впрочем, «Кондор» с рейхсминистром тоже сделал над Балтийским морем большой крюк. Береженого бог бережет. Особенно когда приходится иметь дело с поляками.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ Пакта в генеральном штабе сухопутных войск прошло почти незамеченным — наступали самые горячие дни. 24 августа из Будапешта пришли сведения о намерении поляков вступить в Данциг во второй половине 24-го или утром 25-го, и фюрер в 15.00 25 августа отдал приказ о начале военных действий в 4.30 26 августа.

В 19.30 того же 25-го он приказ отменил, но не извещенные об отмене диверсанты абвера под командой обер-лейтенанта Герцнера захватили Яблунковский перевал в районе туннеля и несколько часов его удерживали.

Но Гитлер еще колебался… Создавалось впечатление, что резервы политического решения еще не были исчерпаны…

С одной стороны, 25 августа виконт Галифакс и польский посол граф Рачиньский подписали в Лондоне соглашение о взаимопомощи (фактически — о военных гарантиях Польше).

И 25 августа генерал Франц Гальдер записал в служебном дневнике: «Вмешательство Англии совершенно очевидно», а 26-го — «Вмешательство Англии безусловно».

Почему фюрер временно и отменил вторжение…

Но Англия вела себя так, что ее вмешательство выглядело всего лишь возможным. Об этом 25-го и 26-го говорили Геринг и Далерус, потому что немцы хотели прояснить ситуацию и по этому каналу…

25 августа Гитлер беседовал с английским послом в Берлине Гендерсоном и сделал ему устное заявление…

Он говорил, что его надежды на взаимопонимание между Германией и Англией не исчезли. Чемберлен и Галифакс утверждают, что Германия стремится завоевать мир и при этом Британская империя занимает по всему миру 40 миллионов квадратных километров, площадь территории России— 19 миллионов, Америки — 9,5 миллиона, а Германии — менее 600 тысяч.

— Кто же именно стремится к завоеванию мира? — спросил у посла фюрер.

А далее он сказал:

— Фактические провокации Польши невыносимы… Не имеет значения, кто виновен в этом… Проблема Данцига и «Коридора» должна быть решена. Но что касается Англии, после ликвидации германо-польской проблемы я желаю сделать шаг, который был бы таким же решительным, как тот, что был сделан по отношению к России… Я желаю англо-германского согласия… При этом я подчеркиваю окончательное решение Германии никогда вновь не вступать в конфликт с Россией.

Гендерсон слушал внимательно, а Гитлер продолжал:

— Если английское правительство учтет эти соображения, это будет благом как для Германии, так и для Британской империи. Если она отклонит эти соображения — будет война.

Гендерсон инстинктивным жестом коснулся усов. Фюрер же заканчивал речь:

— Ни при каких условиях Великобритания не сможет выйти из нее более сильной… Последняя война доказала это…

Английский посол поспешил в посольство для составления срочной шифровки, а потом в личном самолете фюрера улетел в Лондон для консультаций, которые продолжались до 28 августа… Запрашивал Лондон и Варшаву… Но там упорствовали по причинам как ранее мною объясненным, так и не объясняемым никем и ничем…

28-го в 17 часов Гендерсон вылетел в Берлин с меморандумом английского правительства. В 22.30 он передал его Гитлеру.

Просмотрев перевод текста, тот пообещал:

— Я рассчитываю дать ответ в этот же день.

— Я не спешу, — успокоил англичанин.

— Зато я спешу, — отрезал фюрер.

Лондон вел себя в 1939 году с немцами почти так же, как и накануне начала Первой мировой войны, то есть делал вид, что готов пойти на мировую… Но если в тот раз посол кайзера Лихновски поддался на провокацию тогдашнего английского министра иностранных дел Эдуарда Грея, то сейчас Гитлер был готов с Англией как к миру, так и к войне… Хотя очень надеялся, что британцы не пойдут на срыв мира из-за Польши, все более набиравшей «штрафные» политические очки…

Впрочем, искренне или нет, но Англия предлагала новые переговоры и свое посредничество.

29 августа Гендерсона попросили прибыть к 18.45 в Имперскую канцелярию. Гитлер лично вручил ему ответ, суть которого сводилась к тому, что Германия готова к переговорам и ждет представителя Польши в Берлине в среду 30 августа.

Все в эти дни вели себя все более нервно — напряжение сказывалось. Дискуссии уже походили на перепалки, и Гендерсон один раз чуть ли не стукнул кулаком по столу… Гитлер еле сдержался, но тут вовремя вмешался с каким-то вопросом Риббентроп.

По поводу краткого срока прибытия поляков Гендерсон пробурчал:

— Это похоже на ультиматум. Срок мал, и Варшава вряд ли успеет за сутки подготовить свои предложения.

— От Варшавы до Берлина девяносто минут полета, — заявил в ответ Гитлер. — Я не могу больше ждать. Армия и флот готовы уже с 25-го… Неделя уже потеряна, и они не могут терять еще одну… Потом плохая погода будет работать на поляков.

Гитлер мог бы еще и добавить, что в Берлине уже сидит посол Липский, а для обдумывания ситуации у Бека было минимум сто пятьдесят суток — ведь основные требования Германии были известны Польше с конца марта текущего года!

И он был бы прав!

К вечеру 30 августа польский представитель не прибыл, хотя в Берлине, как только что было сказано, все это время находился посол Липский. Зато Гендерсон вечером попросил Риббентропа принять его в 23.00 для передачи английского ответа.

Ответ же сводился к тому, что Англия предлагает немцам начать двусторонние переговоры с поляками. А Англия, мол, не может рекомендовать польскому правительству принять предложенную Германией процедуру.

Гитлер уже объяснил Гендерсону, что. близкие осенние туманы могут сорвать рейху военное решение вопроса и поэтому политическое решение необходимо принимать немедленно, сегодня. С учетом этого ответ Лондона выглядел издевательски.

Это была явная затяжка в целях как раз того, чего хотел избежать Гитлер — срыва всего плана «Вайс» по вторжению в Польшу. Причем было очень похоже, что проволочки англичан координировались с поляками — Гальдер отмечал наличие перехватов польских телефонных переговоров о затягивании дел… А велись переговоры с… Парижем. Телефонные кабели из Варшавы туда шли по территории… Германии, так что у службы перехвата особых проблем не было… Из Парижа все шло, естественно, в Лондон. Поэтому Риббентроп, узнав ответ, вспылил:

— Мы ждали поляка весь день. Где же ваш поляк? Время истекло!

— Мы рекомендовали полякам стремиться к сдержанности и рекомендуем это вам…

Итак, все «посредничество» Британии свелось к пустым рекомендациям, вместо того чтобы Гендерсон по приказу Лондона за ухо привел Липского к Риббентропу под угрозой немедленного отказа Англии от своих обязательств по отношению к Польше.

И Риббентроп уже почти кричал:

— Я могу сказать вам, герр Гендерсон, что ситуация чертовски серьезная!

Посол поднял указательный палец и тоже заорал:

— Вы только что сказали «чертовски»! Это не то слово, которое следует употреблять государственному деятелю в такой ситуации!

Риббентроп вскочил со стула и прорычал:

— Что вы сказали? Вскочил и англичанин…

Ситуация достигла пика… И оба одновременно сели… Риббентроп вынул из кармана бумагу:

— Вот наши предложения Польше…

Он начал медленно читать, кое-что по ходу поясняя. Германия предлагала аншлюс Данцига и плебисцит на территории «Коридора» под международным контролем Англии, Франции, Италии и СССР.

— Могу я взять эту бумагу? — выслушав, попросил посол.

— Нет, она просрочена, потому что польский представитель не явился…

Вскоре Чемберлен с трибуны палаты общин заявит, что, мол, германский министр иностранных дел не дал возможности послу Его Величества разобраться с сутью, но, во-первых, это было ложью, а во-вторых, бумага-то была предназначена не присутствовавшему Гендерсону, а отсутствовавшему польскому делегату.

Был бы поляк — была бы и бумага.

А если поляка нет, то и бумаги нет…

Впрочем, и без бумаги англичанин основное понял правильно и уже в 2 часа ночи передал суть послу Липскому, признав ее «не слишком неприемлемой» (н-да!).

Выглядело это все просто отвратительно, если знать, что еще 9 марта 39-го года тот же Гендерсон писал в Лондон Галифаксу:

«Кажется неминуемым, что с течением времени Мемель и Данциг и даже, возможно, некоторые другие незначительные районы будут вновь присоединены к рейху на основе самоопределения. Самое большее, на что мы можем надеяться, — что это произойдет без бряцания оружием, конституционным путем или путем мирных переговоров…

Мы совершили ошибку, проявив неспособность и нежелание понять подлинную сущность Германии. Как бы неприятно это ни было для нас и для остальной Европы, но стремление Гитлера объединить немцев — будь то австрийцы или судетские немцы — в Великой Германии не было низменным… Это присоединение было не чем иным, как осуществлением стремления, которое никогда не оставляло умы всех германских мыслителей на протяжении веков».

И после этого сама Британия делала в течение весны и лета 39-го года все для того, чтобы конституционный путь и путь мирных переговоров по острой проблеме были для Германии закрыты.

А вот теперь, когда им самим предвидимые события, закономерность целей которых для Германии он не отрицал, разразились, английский «джентльмен» играл в оскорбленное неведение и невинность…

И вместо того чтобы с подачи того же Галифакса устроить Липскому выволочку, он всего лишь выдавил из себя:

— Я рекомендую вашему правительству предложить немцам немедленную встречу маршала Рыдз-Смиглы и Геринга…

Липский пожал плечами… Он ведь сидел в посольстве, как мышка в норке, не имея в этой «чертовски серьезной» ситуации никаких полномочий из Варшавы на любые контакты с германской стороной, не то что на получение ее предложений.

Лишь вскоре после полудня 31 августа Липский получает указание встретиться с Риббентропом и сообщить, что польское правительство «благожелательно рассматривает предложение о прямых переговорах». Но полномочий на переговоры Липский не получил.

В 13.00 Липский попросил приема у Риббентропа. Статс-секретарь Вайцзеккер тут же спросил:

— Вы желаете увидеть рейхсминистра в качестве специального уполномоченного?

— Я прошу аудиенции в качестве посла для передачи сообщения моего правительства.

Собственно, после этих слов все стало окончательно ясно, но в 18.30 Риббентроп Липского принял. Поляк вручил ему ноту.

— У вас есть полномочия вести с нами сейчас переговоры по предложениям Германии?

— Нет.

— Ну, тогда нет смысла продолжать этот разговор…

В 21.00 31 августа на Вильгельмштрассе, в аусамт, были приглашены послы Англии, Франции и США, и их ознакомили с германскими предложениями. Одновременно предложения были переданы по берлинскому радио с пояснением, что фюрер собирался сделать их полякам, но делать их было некому…

До начала военных действий оставались считанные часы…

ТАК ВЕЛА себя Британия…

Но ведь была же еще и Франция… Была Италия… И, в конечном счете, была Польша… В Берлине ее посол Липский не подавал никаких признаков своего существования, но жизнь-то продолжалась… Летели письменные и телефонные депеши из Берлина и в Берлин, из четырех остальных столиц и в эти четыре столицы…

Поэтому посмотрим-ка мы теперь на поведение французов…

25 августа через четыре часа после приема Гендерсона Гитлер беседовал с французским послом Кулондром, сказав ему примерно то же, что и англичанину. Да и что иное он мог говорить, если вермахт был изготовлен, а поляки за четыре часа ни в чем свою позицию не изменили?

Позднее Риббентроп сказал, что Англия в оба последних дня августа имела возможность одним кивком головы в Варшаве ликвидировать кризис и тем самым устранить опасность войны. Это так…

Но в не меньшей мере сказанное относится и к Франции… Она ведь тоже дала полякам гарантии, и это ее, а не английские, дивизии должны были нанести удар по «агрессору» с Запада…

И вот теперь Робер Кулондр сидел перед Гитлером, а тот говорил ему уже нечто отличное от заявленного английскому послу, потому что это касалось специфических отношений двух старых соперниц:

— Я, господин посол, буду сожалеть, если Франция и Германия будут втянуты в эту войну. После моего официального отказа от Эльзаса и Лотарингии между двумя соседями конфликтных вопросов нет. И я прошу вас передать это господину Даладье…

Короткая получасовая аудиенция заканчивалась, Гитлер уже приподнялся со стула, но Кулондр многозначительно задержал его жестом руки и попросил:

— Я хотел бы сразу ответить на некоторые ваши заявления, герр рейхсканцлер.

И полилась цветистая речь, законченная так:

— В такой критической ситуации, как эта, герр рейхсканцлер, непонимание между странами является самым страшным. И чтобы прояснить суть дела, я даю вам честное слово французского офицера, что французская армия будет сражаться на стороне Польши. Если эта страна подвергнется нападению, но…. — тут Кулондр повысил голос еще более, — я также могу дать вам мое честное слово, что французское правительство готово сделать все возможное для сохранения мира и стать посредником в вопросах урегулирования в Варшаве.

Итак, вместо решающего нажима на поляков Германии предлагалось довольствоваться даже не бумажкой от французов, а «честным словом» посла. Франция вместе с Англией сама спровоцировала поляков — и так настроенных провокационно — на спесивое презрение к законным германским интересам, а теперь и она набивалась в «посредники»…

А от Английского острова и со стороны Ла-Манша в сторону польского театра военных действий тянулись уже не только политические, но и метеорологические туманы… И в них могли полностью утонуть все потенциальные успехи люфтваффе Геринга.

Н-да…

И ведь что гнусно и подло… Кулондр прекрасно знал, что французская армия не воевать собирается, а намерена отсиживаться на «линии Мажино» (чем она вскоре и начала заниматься), что еще 19 августа французский министр иностранных дел Боннэ сообщал своему английскому коллеге Галифаксу, что «счастлив, что политический договор с Польшей еще не заключен»…

И тот же Боннэ 24 августа направил временному поверенному в делах Франции в Великобритании Камбону шифровку, где писал, что предпримет «весьма настоятельный демарш» перед поляками, чтобы те «воздержались от противодействия оружием, если Сенат Свободного города объявит о присоединении Данцига к рейху…»

Боннэ пояснял:

«Важно, чтобы Польша не заняла агрессивную позицию, которая воспрепятствовала бы осуществлению некоторых наших пактов!..»

Иными словами, французы очень боялись, что поляки очертя голову ринутся в бой и дадут основания квалифицировать себя как агрессора, а не как жертву. А Франция обязывалась помочь Польше лишь в последнем случае…

Вот как элитный Париж, становившийся действительно мировым городом, хотел «сделать все возможное для сохранения мира»…

Не к миру они стремились, а резину тянули, чтобы очень возможный успех германского наступления превратить в возможный неуспех при помощи осенней погоды (а точнее непогоды)…

Гитлер все это понимал и знал, Гитлер все это Кулондру объяснил, и теперь он просто спросил у него сердито:

— Почему же вы тогда дали Польше карт-бланш действовать по ее разумению?

Кулондр открыл было рот, но фюрер не дал ему говорить, а прощально протянул руку со словами:

— Мне больно сознавать необходимость вступления в войну против Франции, но это решение не зависит от меня…

Уважаемый читатель! Я напомню, что это происходило 25 августа, когда и Кулондр мог (и обязан был!) привести Липского к фюреру за ухо для выслушивания поляком уже обоими ушами германских предложений…

Вместо этого Даладье 26-го направил фюреру ответ, где уверял в стремлении к искреннему сотрудничеству и напыщенно называл Гитлера «вождем, направляющим Германию по пути мира к полному выполнению ее миссии в общем деле цивилизации»…

Но что занятно! Даладье предупреждал Гитлера об «опасности социальных последствий» в случае войны… Звучало это странно… Деятели Коминтерна — приверженцы «мирового пожара» — были уверены и уверяли в том советский народ, что война Германии с СССР приведет, мол, к «победоносному пролетарскому восстанию германского пролетариата»… Ну это еще можно было как-то понять… Но не мог же рассчитывать на такой вариант буржуа Даладье? Он 25 августа запретил органы Компартии «Юманите» и «Се суар» и вел дело вообще к запрету Компартии.

Кто же должен был, по мнению француза, создать фюреру «социальные последствия»? Гитлер ведь не кокетничал, когда говорил о большом доверии к нему народной массы.

Так что имел в виду Даладье?

Задавшись этим вопросом, временно отставим его в сторону и вернемся к посланию французского премьера…

«Если на Польшу будет совершено нападение, — писал этот тип, названный на родине „воклюзским быком с рогами улитки“, — честь Франции потребует, чтобы она выполнила свои обязательства»…

И этот разглагольствовал о «чести»!

«Разве Франция не действовала бы таким же образом, если бы, например, вдруг Марсель был отторгнут от своей родной страны и в его возвращении Франции было бы отказано?» — возразил Гитлер в ответном послании. И разве он был не прав?

«ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ» Европа вела дело к войне, но у Германии была «тоталитарная» союзница — Италия. Однако и с ней возникали проблемы…

24-го Риббентроп вернулся в Берлин в 19.00, а на следующий день, 25-го, он говорил с Чиано. В тот же день Гитлер телеграфировал Муссолини, что он пойдет на Польшу в ближайшие дни и просил понимания с итальянской стороны.

Понимать не значит помогать, и 26-го в 13.00 Муссолини через своего посла Аттолико телеграфировал Гитлеру в ответ, что если Германия нападет на Польшу, а Англия и Франция предпримут ответные меры, Италия не будет участвовать в войне…

Дуче писал:

«В один из самых трудных моментов моей жизни я должен сообщить вам, что Италия не готова к войне…»

Союзник жаловался, что горючего в ВВС хватит всего натри недели военных действий, со снабжением армии и сырьем положение не лучшее…

Впрочем, в письме дуче была и оговорка— выступление Италии возможно, если…

«Если…» дуче было не лишено остроумия и юмора… Ранее он предупреждал Гитлера, что Италии для подготовки к войне надо не менее трех лет, но теперь был готов ее все же начать, если… Германия в ближайшей перспективе поставит военные материалы по указанному списку (позднее его назвали «заявками на молибден»)…

С этой заявкой не все, надо сказать, было ладно… Она была заведомо непомерной, но была она такой по рекомендации… германского посла в Риме Макензена, который был противником войны. Шаг нельзя сказать, чтобы патриотический…

В итоге Италия, кроме прочего, запрашивала 7 миллионов тонн нефти, 6 миллионов тонн угля, 2 миллиона тонн стали, миллион тонн лесоматериалов, семнадцать тысяч военных автомобилей и 150 зенитных батарей с обслуживающим личным составом… Список «тянул» по весу на 17 миллионов тонн (17 тысяч тысячетонных эшелонов), и эта «ноша» была, конечно, для рейха неподъемной. Сам Чиано признавал, что такой список «убил бы быка, если бы тот умел читать».

Дополнительно сфальсифицировал ситуацию итальянский посол в Берлине Аттолико. Когда Риббентроп спросил его, когда итальянцам все это потребуется, посол ответил (по собственной инициативе): «Немедленно, до начала военных действий»…

Бернардо Аттолико был по образованию экономистом и мог понять, что его ответ технически смехотворен. Впрочем, для того чтобы это понять, особого образования и не требовалось. То есть это был плохо завуалированный отказ.

Гитлер это, конечно, понял и сдержанно ответил, успокоив Муссолини — мол, позицию понимаю, и что ни делается — все к лучшему… Нервность его сказалась в быстроте ответа — через три часа после получения первого послания из Рима.

Письмо туда ушло в 16.00, а в 18.35 дуче ответил: «Так как Германия не может поставить нам необходимое сырье, я не могу принять активного участия в конфликте…»

Муссолини, правда, тоже предлагал посредничество — это дело ему с Мюнхена, похоже, понравилось… Он-то был искренен, но фактор времени не учитывал. Через полчаса после него Гитлер получил тот ответ от Даладье, где было сказано о «высокой миссии» фюрера… И уж француз-то фактор времени учитывал вполне…

К полночи 26-го Гитлер ответил дуче: «Сознаю, что Италия не может выступить. До начала боевых действий следует создавать впечатление о возможности вмешательства Италии и сковывать силы! Тогда я смогу решить „восточный“ вопрос и зимой появлюсь на Западном фронте с силами, не уступающими англо-французским…»

В Риме оно было получено в 9 утра 27-го. Но в этой столице сроки и даты уже не имели значения. Проблема Данцига итальянцев не волновала, и ввязываться в конфликт они, понятно, не хотели. Гитлер был разочарован, однако рассчитывал справиться с поляками и сам… И имел на то все основания…

Но имелись основания и для сомнений… К 28 августа фюрер был уже крайне изнурен. Охрипший, рассеянный, в окружении охраны из СС, он провел в 17.30 совещание в Имперской канцелярии с депутатами рейхстага и руководящими деятелями партии.

Были Гиммлер, Гейдрих, Вольф, Геббельс, Борман…

— Положение очень серьезное… Минимальные требования: возвращение Данцига и решение вопроса о «Коридоре». Максимальные — по военной обстановке.

Его спросили:

— Война неизбежна?

— Если минимальные требования не будут удовлетворены — да! — ответил он. — Война, и жестокая… Пока я жив, о капитуляции не будет и речи…

— А пакт с русскими — не капитуляция?

— Пакт неправильно понят партией. Это пакт с сатаной, чтобы изгнать дьявола…

Гитлер осторожничал — среда была «идейная», партийная… Но в конце речи аплодисменты были жиденькими и явно «по приказу». Даже в партии, враждебно относившейся к коммунистам, далеко не всё относили к врагам Россию.

ОСТАЕТСЯ сказать о контактах немцев с поляками…

Но что можно сказать о том, чего нет?

Тем не менее о настроениях поляков и их позиции, освещенных с несколько непривычного ракурса, я чуть ниже расскажу. А если иметь в виду ракурсы традиционные, то есть их поведение с англичанами, французами, русскими и — пусть даже и без контактов — немцами, то его можно было охарактеризовать одним словом: «Идиотизм!»

При возникновении же необходимости характеристики двумя словами оценка расширялась до слов: «Наглый идиотизм!»

Вспоминая же оценку самой Польши одним компетентным, хорошо знающим ее американским журналистом, можно было привести и четыре слова: «Пороховой завод, управляемый сумасшедшими»…

Ну ладно — Англия и Франция не хотели лишить Польшу гарантий и тем подстрекали ее к политическому сумасшествию и к войне с немцами. Но ведь и свой ум надо было иметь, поняв, что Польше пора забыть о данном ей не по праву двадцать лет назад в Версале…

Но ум — он ведь тоже как свежесть осетрины в булгаковском романе…

Или он есть…

Или его нет.

ДА, ВСЕ в последнюю неделю августа закручивалось еще более круто, чем в предпоследнюю…

Причем к процессу, в дополнение к Чемберлену и Гитлеру, Галифаксу и Чиано, Риббентропу и Гендерсону, Даладье и Муссолини, полковнику Беку и Биргеру Далерусу, подключались такие лица, как папа Пий XII…

И тут я немного отвлекусь, от темы, впрочем, не отходя…

13 мая 1917 года итальянский аристократ, магистр Эудженио Пачелли был посвящен в сан епископа, а уже 18 мая он отправился в Берлин, чтобы возглавить папское посольство в Баварии и Пруссии с резиденцией в Мюнхене.

Вскоре сорокалетний нунций, катавшийся в дни отдыха на лыжах со склонов Альп вместе с очаровательной молодой монашкой Жозефиной Леннерт, знал немецкий почти как родной итальянский…

С перерывами он пребывал в Германии до 1930 года, когда папа Пий XI назначил его 10 февраля государственным секретарем Ватикана.

Происхождение, склонности и связи кардинала Пачелли, а также сама его системная роль однозначно выдавали в нем принадлежность к Золотой Элите мира. Его патрон — Пий XI, ставший папой римским в 1922 году, был убежденным врагом СССР — чье образование совпало как раз с его избранием на святой престол. И политике экспансии Германии в сторону СССР Пий XI остался верен до конца дней своих.

Конец же этот наступил для 82-летнего папы 10 февраля 1939 года в полшестого утра — накануне произнесения речи в поддержку фашизма.

Пачелли был тоньше… 14 марта 1937 года была опубликована энциклика Пия XI «MitbrennenderSorge», автором которой был его государственный секретарь. Вскоре еженедельник НСДАП «Фёлькишер беобахтер» оценил ее так: «Последней энциклике папы безоговорочно аплодируют евреи, чехи, французы и франкмасоны…»

Но не все так просто и ясно у римских католических иерархов… Пачелли и его ближайшее окружение по мере своих немалых сил не раз помогали нацистам еще до их прихода к власти, подготовленного и усилиями… Пачелли. Ведь фюрер шел к власти как антикоммунист, а это при Пие XI был чуть ли не пропуск в католический рай.

1 марта 1939 года над папским дворцом взвился легкий белый дым. В костер, на котором по традиции сжигались избирательные бюллетени, подбавили соломы, и это означало, что новый папа собором из 63 кардиналов избран.

63-летний (по кардиналу — на каждый прожитый год) Эудженио Пачелли стал папой Пием XII… И сразу же — уже в новом качестве— продолжил линию Ватикана на…

Нет, не рискну я, грешный смертный, точно определять, в какое желаемое им будущее смотрел новый папа. А вот некоторые факты сообщить могу …

Ватикан не желал войны, способной уничтожить католическую Польшу и еще более ослабить католическую Италию. Поэтому друг, например, графа Чиано —иезуит Таччи Вентури, влиял на светский Рим как раз в том смысле, чтобы дуче смотрел на конфликт «из окна»…

С другой стороны, экс-Пачелли пытался повлиять на поляков. Но польской элите даже святой папа был не указ… В свое время — что мало известно — епископат отказался хоронить не кого-нибудь, а маршала Пилсудского в склепе Вавельского кафедрального собора в Кракове на том основании, что тот сам объявлял себя протестантом, чтобы жениться на одной из своих трех жен — протестантке.

Не очень-то верным сыном церкви (зато еще большим дамским угодником) был и полковник Юлиус Бек — польский министр иностранных дел. В самый напряженный момент перед войной папский нунций в Варшаве смог добраться до Бека лишь по телефону, но в ответ услышал: «Передайте папе, что Гитлер боится нас и у него есть основания нас бояться»…

А папа — в согласии с дуче — выдвигал идею мирной конференции по Польше. План предусматривал, между прочим, референдум под международным контролем и вообще напоминал германские предложения… Бек отмахнулся, и 31 августа — еще до войны, кардинал Маллионе заметил: «Даже если это лишь соломинка, то полковник Бек виноват в том, что не ухватился за нее»…

Не добился особого успеха и нунций в Париже Валерио Валери, хотя формально Боннэ его и поддержал.

Но и это не все… Секретарь Пия XII — иезуит Лейбер, получил право на любые действия и контакты. Он быстро вышел на Далеруса, имевшего резиденцию в берлинском отеле «Эспланада», и через него — на Геринга.

Тут вроде бы намечалось понимание, но… Но Лейбер посетил и такого сына католической церкви, как посол Польши в Берлине, известный нам Юзеф Липский… Тот хотя и сидел как мышка, да разве можно ускользнуть от святого взгляда? Да еще и иезуитского!

Лейбер пришел, впрочем, к Липскому не один, а с Далерусом.

— Не пора ли вам изменять позицию, господин Липский? — вопросил подшипниковый шведский «король».

И ответ Липского — тоже, увы, малоизвестный — прозвучал в странный унисон с предупреждением Даладье:

— Если начнется война между Германией и Польшей, то в Германии вспыхнет революция, и польские войска маршем войдут в Берлин…

Н-да..

Но на какую же такую «революцию» в Берлине намекали Даладье и польский посол?

А?

И вот тут нам надо еще раз вспомнить о друзьях фон Тротта цу Зольц — братьях-дипломатах Кордтах…

До 30 января 1933 года, когда Гитлер стал рейхсканцлером, оппозиция ему была открытой, причем ему противостояли и слева — коммунисты, и справа — респектабельные националисты и просто аристократы. Аристократы ненавидели коммунистов и хотели сохранить режим власти элиты, но и Гитлер для них подходил мало. Поэтому после 30 января скрытая аристократическая оппозиция Гитлеру и нацистскому режиму была не так уж и мала… Ведь и в Германии была такая часть элиты, для которой превыше всего были право и возможность жить, особо не утруждая себя общественными обязанностями и ответственностью, в атмосфере тонких бесед и тонких вин, вращения в высоких сферах на всех параллелях и меридианах Земли…

Фон Троп цу Зольц и прочие «фоны», с одной стороны, были уверенно встроены в режим, а с другой стороны, были не прочь его разрушить… Так, Эрих Кордт, родившись в 1903 году, к 1939 году был штурмбаннфюрером СС, начальником «канцелярии Риббентропа» в аусамте, личным секретарем министра…

Его брат Теодор был советником лондонского посольства и по долгу службы тесно, иногда ежедневно находился в контакте с фактически первым (во всяком случае, в профессиональном отношении) лицом Форин Офис — постоянным заместителем министра лордом Робертом Ванситтартом. И уже далеко не по долгу службы он и наезжающий в Лондон его брат информировали англичанина, а через него— Галифакса по всем мало-мальски важным вопросам внешней политики рейха — включая переговоры Гитлера о союзе с Муссолини, планы соглашения с СССР и прочее… Они же давали Лондону рекомендации — например, оказать давление на Муссолини…

Центральноевропейским сектором британской «Сикрет Интеллидженс Сервис» руководил тогда капитан Пэйн Вест (мы с ним позже еще встретимся)… 54-летний Вест был кадровым разведчиком еще со времен Первой мировой войны. После нее он переехал в Гаагу, был хорошо известен при дворе королевы Вильгельмины и часто бывал на севере Германии. Он вращался в кругах немецкой знати и был известен как «человек с моноклем»…

Занимался он рекламой и производством фармацевтических препаратов — занятие не самое аристократическое, но в Европе его принимали как представителя высших слоев английского общества, причем — с хорошими связями.

Были, выходит, для этого основания…

В 1938 году Бест обеспечил встречу будущего шефа военной разведки МИ-6 сэра Стюарта Мензиса с эмиссаром генерала Людвига Бека —тогда начальника Генерального штаба сухопутных сил, происходившего из семьи крупного промышленника. Бек уже тогда планировал заговор военно-политического руководства Германии против Гитлера.

В переговорах 38-го года эмиссар Бека предложил англичанам обменять свержение фюрера на отказ Англии от некоторых условий Версальского договора. Но согласия не последовало… Собственно, наднациональной элите требовалась в Европе новая война. И режим Гитлера ее обеспечивал не потому, что рвался к ней, а потому, что, будучи режимом национальным, органически не мог жить в «версальском» «ошейнике» и сбросил бы его рано или поздно силой… Потому что сделать это миром ему не позволила бы эта самая элита.

Но за развитием заговора Бека и его единомышленников англичане следили внимательно.

Бест докладывал «наверх»: «Мы имеем надежную информацию о том, что Гитлеру противостоит оппозиция в лице многих людей, занимавших высшие должности в его вермахте и в его ведомствах… По нашим информациям, это оппозиционное движение приняло такие масштабы, которые даже могут привести к восстанию и свержению нацистов».

Вот на каких «революционеров» рассчитывали Даладье и Липский. Хотя, конечно, в первую голову — не они, а люди намного более высокого ранга…

И эти тротты, беки и кордты активно срывали усилия Берлина прийти к мирному решению и дополнительно способствовали формированию у Англии решения пойти на войну.

Во всяком случае, они давали антианглийской части «английской» элиты удобный повод для оправдания жесткости — мол, если мы начнем войну, то наши друзья в Берлине смогут свергнуть Гитлера…

Получалось интересно! Леваки из Коминтерна, троцкисты, энтузиасты «красного мирового пожара» пытались подтолкнуть Советский Союз к войне с Германией в расчете на «пролетарскую германскую революцию, сметающую Гитлера»…

Правые антикоммунисты-аристократы тоже пытались подтолкнуть Гитлера на войну — с Западом, в расчете на успешный верхушечный антигитлеровский переворот.

То есть можно было сказать так…

Европу подвела к войне наднациональная часть элиты Лондона и Парижа— провоцируя на наглое поведение антинациональную часть польской элиты (у поляков, правда, почти вся элита таковой и была)…

Европу подвела к войне сама эта «польская» элита — отказываясь вернуть Германии издавна населенный немцами Данциг и решить проблему надежной связи основной территории рейха с Восточной Пруссией.

Однако, как видим, Европу подвела к войне и оппозиционная часть элиты Германии — провоцируя Лондон, Париж, Варшаву уверениями в близости «антинацистского восстания»…

Но все эти европейские силы войны были вторичны по отношению к питающей их, порождающей их заокеанской силе Золотой Элиты США.

И лишь две серьезные политические силы в Европе и в мире хотели мира, но мира честного и справедливого, не ущемляющего естественного права народов на самоопределение.

И этими силами были в 1939 году германский рейх Гитлера и Советский Союз Сталина…

23 АВГУСТА эти две силы подписали Пакт, который, по уверениям многих, и дал импульс войне, но так считали или глупцы, или подлецы.

Пакт 23 августа всего лишь создал политическую базу для полной ликвидации подлых решений Версаля в отношении Германии и ликвидации подлой жадности Польши, рискнувшей в 1921 году отторгнуть по Рижскому договору от России Западную Украину и Западную Белоруссию.

Относительно Версаля надо сказать вот что…

В 1919 году Парижская «мирная» конференция подводила итоги Первой мировой войны. И 25 марта 1919 года премьер-министр Англии Ллойд Джордж направил участникам Конференции меморандум, озаглавленный «Некоторые соображения для сведения участников конференции перед тем, как будут выработаны окончательные условия». Его потом назвали «документ из Фонтенбло», потому что считается, что Ллойд Джордж его в Фонтенбло и написал…

А может, он его и впрямь написал там — документ был невелик…

Вот что там было: «Если в конце концов Германия почувствует, что с ней несправедливо обошлись при заключении мирного договора 1919 г., она найдет средства, чтобы добиться у своих победителей возмещения… Поддержание мира будет… зависеть от устранения всех причин для раздражения, которое постоянно поднимает дух патриотизма; оно будет зависеть от справедливости, от сознания того, что люди действуют честно в своем стремлении компенсировать потери… Несправедливость и высокомерие, проявленные в час триумфа, никогда не будут забыты или прощены.

По этим соображениям я решительно выступаю против передачи большого количества немцев из Германии под власть других государств… Я не могу не усмотреть причину будущей войны в том, что германский народ, который достаточно проявил себя как одна из самых энергичных и сильных наций мира, будет окружен рядом небольших государств. Народы многих из них (Ллойд Джордж мог бы сказать и определеннее — Чехословакии и Польши. — С. К.) никогда раньше не могли создать стабильных правительств для самих себя, и теперь в каждое из этих государств попадет масса немцев, требующих воссоединения со своей родиной. Предложение комиссии по польским делам о передаче 2100 тыс. немцев под власть народа иной религии, народа, который на протяжении всей своей истории не смог доказать, что он способен к стабильному самоуправлению, на мой взгляд должно рано или поздно привести к новой войне на Востоке Европы».

Есть ли необходимость комментировать этот документ 1919 года после того, что мы, уважаемый читатель, знаем теперь о годе 1939-м? Я лично делать этого не намерен, но кое-что прибавлю о другом, хотя — все о том же…

Ход советско-польской войны в 1920 году был таков, что Рабоче-Крестьянская Красная Армия стремительно продвигалась к Варшаве. И тогда правительство Великобритании предприняло демарш. Министр иностранных дел Керзон направил правительству РСФСР ноту с предложением заключить с Польшей перемирие и отвести войска на этнически обоснованную «линию Керзона»…

В ноте указывалось, что она «приблизительно проходит так: Гродно — Яловка — Немиров — Брест -Литовск — Дорогуск — Устилуг, восточнее Грубешува через Крылов, далее западнее Равы-Русской, восточнее Перемышля до Карпат»…

Но затем произошло «чудо под Варшавой» — поляков стала срочно спасать Антанта, и все кончилось Рижским миром, при выработке условий которого поляки о «линии Керзона» решительно забыли. В Польше оказались Брест-Литовск и Владимир-Волынский, Луцк, Ровно, Гродно, Пинск, Молодечно, Барановичи…

Это было примерно то же, что отнять у Германии Данциг и часть территории под «коридор» для выхода Польши к морю (хотя обходились же без этого выхода Венгрия, Чехословакия, Австрия, Швейцария).

Что ж, после потрясений 1910—1920 годов карта Европы изменилась. Но перекраивали ее глупцы и негодяи…

Было время — безумцы разбрасывали камни.

Теперь пришло время их собирать…

И СОБИРАТЬ не только в Европе…

Под конец того дня 23 августа, когда немец Риббентроп находился в русской столице, из Рима в Берлин от германского посла 56-летнего Ганса фон Макензена (сына фельдмаршала Макензена, крестника и зятя фон Нейрата, к слову) ушла срочная телеграмма, в содержании которой сплетались возможные судьбы четырех великих держав.

Причиной ее отсылки была другая срочная депеша, пришедшая в Рим издалека… Вскоре после этого Макензена вызвал граф Чиано.

— Я пригласил вас, чтобы ознакомить с сообщением посла в Токио Джачинто Аурити, — объяснил срочность Чиано. — Оно, по моему мнению, настолько серьезно, что я прошу вас как можно скорее передать его дальше…

— Слушаю…

— Вчера вечером нашего военного атташе подполковника Скализе вызвали в японское военное министерство и заявили, что предстоящее заключение московского пакта вызвало в Японии глубокое возмущение Германией… Как сказали Скализе, это означает предательство японо-германской дружбы и идей «Антикоминтерновского пакта».

— Да, серьезно… Ну а каковы, на ваш взгляд, могут быть последствия?

О мнении Чиано (точнее —Аурити) Макензен докладывал так: «Как возможные последствия посол перечисляет:

1. Падение теперешнего правительства и новый англофильский кабинет.

2. Изменение курса японской внешней политики.

3. Отзыв посла в Берлине и, возможно, в Риме.

4. Направление подкреплений в Квантунскую армию, чтобы уравновесить русские подкрепления в этом районе…»

Чиано читал все это по тексту шифровки, Макензен слушал, а выслушав, спросил:

— Ну и что вы намерены предпринимать?

— Я немедленно дал указание послу в Токио заявить японцам следующее…

И Чиано уже устно начал перечислять по пунктам, которые в изложении Макензена выглядели так:

«…1) итальянская политика не претерпела никаких изменений, дружба и понимание в отношении Японии неизменны;

2) при оценке положения японцам следовало бы помнить, что любое ослабление позиций Англии и Франции в Европе было бы только выгодно для Японии;

3) отзыв послов явился бы беспрецедентным компрометирующим шагом…»

Чиано сам вряд ли понимал, какую плодотворную идею нес в себе второй пункт его указаний… По нему выходило, что для Японии выгодно ослабление двух европейских «демократий», косвенной причиной которого является тот СССР, который в Японии рассматривали как врага… Да что рассматривали — с ним реально воевали, пусть и на периферии японских интересов.

И вот действия СССР объективно укрепляют позиции Японии. Тут было над чем подумать! И японцам, и немцам с итальянцами, и нам…

Англия и Франция Японию не могли дополнять — они ее лишь использовали в своих интересах в Китае. А вот СССР Японию дополнять мог, и с этим СССР теперь заключала пакт Германия — еще одна страна, которая тоже могла дополнять СССР, а не использовать его…

Иными словами, тонко уловленное Чиано обстоятельство могло быть иллюстрацией к уже совершенно иной идее — идее оси «Берлин — Москва — Токио»…

Италия здесь могла бы играть роль своего рода «смазки»… Импульсивный Муссолини был, правда, во внешней политике намного менее состоятелен, чем во внутренней, и его антикоммунизм ренегата (все же он был именно им) мог быстро перерасти уже в антисоветизм, но…

Но думать тут было над чем…

Германия, Италия и Япония были связаны общим «Антикомин-терновским пактом». Однако Германия и Италия были уже связаны и дружественными пактами с СССР.

Гитлер в партийном кругу говорил о пакте с СССР как о сделке с сатаной против дьявола. Сталин тоже рассматривал пакт с Германией как передышку. Недоверие обеих сторон и обоих лидеров было, увы, обоснованным. И еще более было обосновано наше недоверие к японцам.

Но и три «антикоминтерновских» страны друг другу не очень-то доверяли. И расходились — кроме прочего— на отношении Японии к СССР.

Недоверие было обширным… Но было ли оно принципиально неустранимым?

Война в Монголии затихала. Война в Европе разгоралась… Но надо было смотреть в будущее, даже если о нем было пока известно лишь одно.

То, что оно неизбежно.

ГИТЛЕР же… Гитлер 31 августа подписал документ, название которого и номер говорили сами за себя…


ДИРЕКТИВА № 1 О ВЕДЕНИИ ВОЙНЫ

Верховный главнокомандующий вооруженными силами ОКВ/Штаб оперативного руководства вермахта

Берлин, 31.8.1939 г.

Совершенно секретно

Только для командования

Передавать только через офицера


1. После того, как политические возможности мирным путем устранить нетерпимое для Германии положение на ее восточной границе исчерпаны, я решил пойти на решение этого вопроса силой.

2. Нападение на Польшу провести согласно принятым по плану «Вайс» приготовлениям…

Распределение задач и цель операции остаются без изменений. Дата нападения: 1.09.1939 г. Время нападения: 4.45.

3. На Западе задача заключается в том, чтобы однозначно переложить ответственность за начало боевых действий на Англию и Францию… Данные нами Голландии, Бельгии, Люксембургу и Швейцарии гарантии их нейтралитета тщательно соблюдать.

Германскую сухопутную границу не переходить ни в одном пункте без моего категорического разрешения.

Наступило 4 часа 45 минут 1 сентября, и вермахт, люфтваффе и кригсмарине приступили к выполнению плана «Вайс»…

2 сентября — после безуспешных попыток выступить в роли посредника — Италия объявила себя «не ведущей войны».

3 сентября Франция и Великобритания объявили Германии войну. 3-го же сентября (в Европе это было уже 4-е) президент США

Рузвельт публично заявил: «Наша страна останется нейтральной, но я не могу просить, чтобы каждый американец оставался нейтральным также в мыслях»…

Характерное «респектабельное» фиглярство Рузвельта проявилось в том, что он тут намеренно играл словами… Подтекст его тезиса был противопоставлен заявлению президента Вудро Вильсона, тоже объявлявшего о нейтралитете США 4 августа 1914 года (преступника тянет «отметиться» на месте преступления, а США неудержимо тянуло сразу после подготовленной для них войны тут же заявить: «Мы ни при чем!»). Тогда Вильсон заявлял: «Я прошу граждан США соблюдать полную лояльность ко всем воюющим государствам как на деле, так и на словах, как в действиях, так и в мыслях».

Да, преступника можно узнать не только по его тяге к месту преступления, но и по особо сентиментальному, «чувствительному» словарю.

Так «отметились» США.

Италия же…

Читатель, надеюсь, помнит, что в разговоре с нашим временным поверенным в делах Гельфандом 18 мая Чиано заявлял: как только возникнет польско-германский конфликт, Италия немедленно и механически станет на сторону Германии…

На деле вышло не просто иначе, а очень даже иначе…

Так, даже с началом войны Италия, не встав на сторону Германии, продолжала поставлять Франции авиационное оборудование и… автомобили (даром, что просила их у немцев).

Но более того — в Альпах на итало-германской границе было форсировано строительство мощных укреплений (и материалы нашлись). Немного известный нам Марио Роатта, ставший к 1939 году заместителем начальника Генштаба, заявил: «Создание этой линии… показало, что никакого военного союза между Италией и Германией не существовало». Но в целом это было, конечно же, не совсем верно.

ВОЙНА в Европе началась для всех основных европейских держав, кроме Италии. Впрочем, и для других стран — кроме Германии и Польши, она еще как бы не начиналась…

Англо-французская Европа пока что еще не воевала — она еще пока что, как удачно сказал Леопольд Эмери, — играла в войну.

И ее сразу же окрестили «странной»…

Глава 8 Нестранная политика «странной» войны

ПОНЯТИЕ «странная война» (drole de guerre) было запущено в оборот вроде бы американскими журналистами, но, возможно, и не ими… Точный автор этого точного выражения, увы, неизвестен, хотя американскому сенатору Бора приписывают авторство выражения «Phoney war» — «мнимая война» (также— «ложная», «поддельная», «фальшивая», «подозрительная», все варианты перевода отражают суть верно)…

«Странной» же (drole de guerre) ее назвали французы. И подобное название, что называется, само просилось на язык, а почему — мы еще увидим…

Однако не менее странной, чем само начало войны на Западе, была и подготовка двух «демократических» государств к войне…

А основная странность заключалась в том, что этой подготовки не было!

Точнее, она, конечно же, вроде бы и была, но — именно странная…

Говорят, что генералы всегда готовятся к прошедшей войне. Вряд ли это так, но французские и английские генералы перед новой европейской войной действительно мыслили категориями Первой мировой войны, которая была войной позиционной.

Высшим проявлением такого образа мыслей стала французская «линия Мажино». Позднее мы с ней немного познакомимся…

Но у той войны была еще одна важнейшая особенность, которую в Англии, например, забыть не могли. Та война была первой войной по-настоящему массовых армий. Перед ней выглядели полуигрушечными даже наполеоновские войны. И в ту войну островной Англии пришлось создать миллионную «армию Китченера»…

А раз так, то Англия, казалось бы, должна была сделать выводы и по мере обострения ситуации армию массировать. Это было бы логично, тем более что Англия сама же способствовала накалу страстей…

Вторжение непосредственно в островную Англию в 1939 году было делом по-прежнему сложным, но все же более вероятным, чем в 1914 году. Да и на континент, если вспомнить опять-таки ту войну, Англии пришлось бы послать по крайней мере сотни тысяч солдат.

Так что регулярная армия к концу тридцатых годов должна была бы быть по крайней мере не меньшей, чем к 1914 году. Однако она была в 1937 году на 40 тысяч меньше первоначальной той и насчитывала всего 146 тысяч человек.

Резерв вместе с дополнительным резервом составлял 136 тысяч по сравнению с 210 тысячами в 1914 году.

Территориальная армия имела 151 тысячу человек по сравнению с 210 тысячами в 1914-м.

Что же до подготовки, то я просто приведу оценку Леопольда Эмери: «Современная война предъявляет все более высокие требования к физическому развитию и технической подготовке личного состава армии… Но ни жалованье, ни условия службы… не были рассчитаны на подготовку людей нужного типа… В то время как во флоте каждому моряку давали возможность выбрать себе специальность, в армии… старались подготовить солдат без лишних расходов… Поэтому физически развитая и здоровая духом молодежь не хотела служить в сухопутной армии, и последняя пополнялась ежегодным набором 20 тысяч физически неполноценных юношей, которых к тому же кормили и обучали по системе, не отличавшейся особыми достоинствами».

Закон же о всеобщей воинской повинности был принят в Англии лишь за несколько месяцев до войны.

Странно?

Пожалуй, более чем…

Ну а как там обстояли дела у Франции?


Еще в 1934 году тогдашний секретарь Высшего совета национальной обороны Франции 44-летний полковник Шарль Андре Жозеф Мари де Голль написал книгу «За профессиональную армию»… Автор ее не отвергал идею массовой армии — в то время это было бы уже смешным, но призывал к созданию современной, моторизованной, сбалансированной и хорошо подготовленной маневренной армии, радиофицированной, насыщенной бронетанковыми и авиационными силами, способной «действовать без промедления»…

Де Голль весьма образно, но что главное — точно для образа мыслей гражданина великой державы, заявлял: «…Меч — это ось мира, и величие страны неотделимо от величия ее армии».

Во Франции эта книга вызвала некоторый интерес, но была воспринята как чисто теоретический труд. Из тиража в несколько тысяч было продано 750 экземпляров. Зато Гитлер не только с ней ознакомился, но и положил многие идеи француза в основу собственного военного строительства, хотя у него и национальные теоретики были на уровне — генералы Кейтель, Рундштедт, Гудериан… Ранее они группировались вокруг генерала фон Секта, теперь — вокруг Гитлера.

Впрочем, эти теоретики были и отличными практиками! Благо фюрер их инициативу не только не сковывал, а напротив, поощрял. Это, правда, не очень нравилось старым генералам типа Бека, но и старые генералы не очень-то нравились фюреру…

Герой же воздушных боев Первой мировой войны Герман Геринг создавал современную авиацию, которая могла бы как взаимодействовать с наземными войсками, так и решать серьезные самостоятельные задачи.

Что же до Шарля Андре Жозефа Мари де Голля, то ему, по его собственному признанию, «было невыносимо тяжело наблюдать, как… будущий противник обеспечивает себя средствами, необходимыми для достижения победы, в то время как Франция по-прежнему была их лишена». Де Голль определял положение как «невероятную апатию».

В чем же было дело? Что— острый галльский ум и мощное британское умение смотреть вперед вдруг себя исчерпали?

Не думаю…

В Англии и Франции отсутствовали необходимые материальные возможности?

Ну, хотя промышленное производство в Германии по многим позициям было близко или даже превышало суммарное англофранцузское, но и слабой промышленность двух стран назвать было нельзя.

Да, чугуна и стали Германия выплавляла в 1939 году столько, сколько Англия и Франция — вместе. Алюминия Германия в 1939 году производила 200 тысяч тонн, а Франция — 50 (Англия — вообще 25)… Но, скажем, автомобилей Германия в 1937 году произвела 332 тысячи (из них 269 — легковых), а Англия — 493 (легковых — 379), а Франция — 200 тысяч (177 легковых).

Так почему же Англия и Франция пребывали «в апатии»?

И — что еще более интересно — почему, не будучи готовыми к войне, обе «демократические» державы так легкомысленно дали военные гарантии Польше?

А еще более интересно — почему они от этих гарантий не отказались тогда, когда такой отказ мог бы обеспечить мирное решение проблемы путем уступок со стороны Варшавы?

Франция, например, обязывалась в случае германской агрессии против Польши немедленно подвергнуть бомбардировке с воздуха военные объекты в Германии и провести ряд ограниченных наступательных операций, а на пятнадцатый день мобилизации — когда немцы втянулись бы в бои в Польше — организовать широкое наступление основными силами!

Обязательство более чем серьезное, но зачем неготовая Франция его давала?

И зачем неготовая Англия просто-таки провоцировала поляков на войну, ратифицировав 25 августа тот военный договор, который был заключен в мае 39-го года?

ПОДЛЫЙ «фокус» был тут в том, что, несмотря на все галльско-петушиные ссылки Даладье и Кулондра на честь, национальную и офицерскую, и несмотря на все «праведное» возмущение Гендерсона, ни Франция, ни Англия воевать с Германией всерьез не собирались!

В годовой разведсводке отдела Генштаба сухопутных войск «Иностранные армии» от 1 июля 1939 года об этом говорилось весьма уверенно: «Вслучае конфликта западные державы вероятнее всего предоставят Германии инициативу в принятии политических и военных решений… Существует возможность того, что они вначале откажутся от попытки добиться военного решения посредством наступления на суше…»

Да что там разведывательные сводки и прогнозы! 15 (пятнадцатого) августа 1939 года— когда в Москве уже четыре дня шли тройственные переговоры, Боннэ принял польского посла в Париже Лукасевича, чтобы обсудить с ним советское предложение о помощи Польше в случае германского нападения на нее…

Боннэ втолковывал Лукасевичу:

— Только русско-польское сотрудничество на восточном театре боевых действий обеспечит наше общее эффективное сопротивление агрессивным планам держав «оси»…

— Маршал Пилсудский завещал нам не допускать на польскую землю иноземные войска!

— Но отказываясь обсуждать стратегические условия ввода русских войск, Польша должна принять на себя ответственность за возможный провал военных переговоров в Москве и за все вытекающие из этого последствия…

Однако поляк отвечал настолько резко отрицательно, что его реакция просто-таки разозлила как Боннэ, так и самого премьера Даладье. 18 августа Даладье беседовал с послом США Буллитом и со зла выложил ему все, что он думает о поляках:

— Отвергать русское предложение о действенной военной помощи — это величайшая глупость со стороны поляков!

— Поляки не хотят допускать к себе Красную Армию, — заметил Буллит…

— Но как только в Польшу вторгнется германская армия, они будут рады получить любую помощь! — раздраженно ответил Даладье…

Брат Буллит мог бы его и разуверить — он-то знал, что «пилсудские» поляки никогда не примут помощь СССР, но просто пожал плечами и слушал дальше… А Даладье, раздражаясь все больше, возбужденно заявил:

— Если поляки откажутся от русской помощи, я не пошлю ни дного французского крестьянина защищать Польшу!

— Вы это серьезно?

— Абсолютно серьезно!

Буллит мог бы — если бы он был заинтересован в сохранении мира — задать логичный вопрос: «А когда Франция давала военные гарантии Польше, она обусловила эти гарантии согласием поляков на русскую помощь? И если Даладье обнадеживал поляков без расчета на русских, то почему он теперь так жестко связывает участие Франции в войне за Польшу с участием русских?»

Буллит мог бы спросить (и даже обязан был спросить) и вот что: «Не считает ли Даладье своевременным отозвать французские гарантии — безотносительно к позиции поляков по вопросу о русской помощи?»

Но Буллит просто еще раз переспросил:

— Ваша позиция тверда?

— Говорю вам в третий раз: если поляки откажутся от русской помощи, я не пошлю защищать Польшу ни одного французского крестьянина!

Так и вышло на деле! И мы это увидим.

А как же с честью?

Да и что там такое эфемерное для многих понятие, как честь! Были же и реальные национальные интересы… И серьезная война им не отвечала. Им отвечала серьезная военная подготовка, им отвечал меч как ось мира…

Но подготовки к войне не было. Зато войну Англия и Франция начали…

Почему? Почему же они ее начали, не будучи к ней готовы? И почему они не готовились?

С точки зрения национальных интересов это было крайне глупо.

А наднациональных?

Вот то-то! Это был вопрос, несущий в себе и ответ. Если посмотреть на дело с такой стороны, то становится понятно, почему Англия и Франция не готовились. Ведь если бы они форсировали свою военную подготовку, то, имея мощные армии, могли бы вести себя с Германией жестко. И Гитлер мог бы просто испугаться очевидно неблагоприятных для себя последствий прямого военного конфликта, тем более войны на два фронта.

А могучим мировым силам была нужна новая война…

Ранее, перед Первой мировой войной, европейский «расклад» был таков, что общеевропейский конфликт не мог стать возможным без стравливания Германии и России.

И это было подло сделано… Вначале Россию Александра III — и так уже надежно запутанную в паутине внешних займов со времен Александра I, а особенно Александра II, — еще больше привязали к Западу займами, а организованными Витте русско-германскими таможенными войнами Россию оттолкнули от традиционно дружественной ей Германии.

Затем мужичков Николая II повели под пулеметный огонь войск кайзера Вильгельма II во славу Ротшильдов парижских и лондонских, а в конечном счете — во славу Уолл-стрита.

Стравить же Третий рейх и Советскую Россию для Запада было соблазнительней и желательней уже десятикратно.

Но ранее Россия и Германия соприкасались непосредственно — по границе русской части Польши. Теперь сразу, впрямую эту схему повторить было нельзя — общей границы не было.

И поэтому Гитлеру подставили Польшу… Дальний расчет был, конечно, и на СССР. Наш знакомец Гендерсон писал в Лондон 9 марта 39-го года: «Гитлер заявил в „Майн кампф“ совершенно ясно, что жизненное пространство для Германии можно получить только путем распространения на восток. Распространение на восток делает, однако, столкновение между Германией и Россией в какой-то день в значительной степени вероятным… Не является невозможным достижение соглашения с Гитлером…»

Да, дальний расчет был и на СССР, но — не обязательно. Ведь заранее не было известно, насколько успешен будет поход Гитлера. Ведь он и сам рассчитывал прежде всего решить проблему Данцига и «Коридора», а остальное — как повезет. Но в любом случае до войны он предполагал, что итогом войны будет некий мирный договор с некой послевоенной Польшей. А это означало, что между ним и СССР все равно располагалась бы Польша— пусть и обрезанная до своих естественных этнических пределов с Запада Гитлером и с Востока — Сталиным.

Поэтому для наднациональных сил и их «национальных» групп в Англии и Франции в первую очередь была нужна война в Европе как таковая, и обязательно— с участием Германии (собственно, иной и быть не могло).

Вот почему появились военные гарантии Польше и почему «демократии» не готовились.

Гарантии провоцировали поляков (уже после начала войны Бек спрашивал у эмиссара Ватикана: «А где же армии Гамелена?»)…

Гарантии обязывали англичан и французов и автоматически вовлекали их в конфликт.

А неготовностью «союзников» можно было объяснять необходимость вмешательства в европейские дела третьей «великой демократии» — заокеанской.

Итак, неготовой Англии надо было втравить Польшу в войну с Германией и объявить Германии войну формально. Затем можно было отсиживаться на острове и наращивать вооружения, постепенно включая в европейские дела США.

Что же до неготовой Франции…

Конечно, был риск падения неготовой Франции. Ну и что?! Ею жертвовали заранее… Что там элитарным «французским» «двумстам семьям» до каштанов Парижа? Каштаны из огня для них таскал весь мир, и весь же мир был для них домом…

Сентиментальностью же эти «семьи», как и любые бандитские «семьи», не отличались.

НА ЗАПАДЕ 3 сентября началась drole de guerre. В Германии она тоже получила образное название — Sitzkrieg («сидячая война»). Но в Англии для тех, кто хотел войны, пора наступала самая деятельная. 3 сентября — Чемберлен как раз обсуждал текст декларации о ее объявлении — Черчилль «согласился» стать первым лордом адмиралтейства, то есть военно-морским министром.

А 11 сентября президент США Франклин Делано Рузвельт, ФДР, направил ему «личное» письмо:

«Мой дорогой Черчилль,

в связи с тем, что Вы и я занимали аналогичные посты в годы мировой войны (первый лорд адмиралтейства Черчилль и помощник министра ВМС США Рузвельт. — С. К.), я хочу, чтобы Вы знали, как я рад тому, что Вы вновь в адмиралтействе… Я хотел бы, чтобы и Вы, и премьер-министр знали, что я всегда буду рад, если вы будете обращаться лично ко мне по любым вопросам, по которым, по Вашему мнению, я должен быть в курсе дел. Вы можете всегда посылать мне запечатанные письма с Вашей или моей почтой.

Я рад, что Вы закончили тома о Мальборо (sic) еще до того, как все это началось, и я с удовольствием их читал».

По всем правилам — божеским, человеческим и дипломатическим — это была, пожалуй, бестактность: глава иностранной, да еще и нейтральной державы при живом премьере направлял послание не премьеру, а одному из его министров. «Фиговые листики» в виде «личных» фраз об «аналогичных постах» и «о Мальборо», то есть о книге Черчилля и его помощников «Мальборо — его жизнь и время», скрывали мало что… Последний, четвертый том исследования о своем знаменитом предке сэр Уинстон издал еще в 1938 году, и ФДР — если уж так им восхищался, мог бы сообщить об этом автору и пораньше…

Сразу сообщу, что до февраля 1940 года Черчилль направил в США 5 (пять) безответных форменных отчетов о ходе дел… Рузвельт — в рамках все еще «интимной частной переписки» — ответил Черчиллю лишь 1 февраля 1940 года.

Конечно, Рузвельт знал то, о чем писал Черчилль, не хуже Черчилля. Это была просто «обкатка» технологии контактов, которым предстояло стать в будущем уже открыто официальными и регулярными…

Если перед Первой мировой войной сам брат-математик французского президента Пуанкаре говорил, что Пуанкаре — это война, то через четверть века синонимом войны мог быть Черчилль… В 1939 году Чемберлен записал в дневнике: «Шансы Черчилля на включение в состав правительства улучшаются по мере того, как война становится более вероятной, и наоборот».

Черчилль, Ллойд Джордж и бывший французский премьер, друг Литвинова Эдуард Эррио требовали в 1939 году немедленного подписания англо-франко-советского договора о взаимопомощи.

Черчилль же 4 мая 39-го года заявлял: «Нет никакой возможности удержать Восточный фронт против нацистской агрессии без активного содействия России… Пока еще может существовать возможность сплотить все государства и народы от Балтики до Черного моря в единый прочный фронт против нового преступления или вторжения…»

Так что — «ура» другу России Черчиллю?

Но у Советской России во внешнем мире было мало таких бесповоротных и талантливых врагов, каким всю свою жизнь ощущал себя Уинстон Леонард Спенсер Черчилль. Вся его натура, все существо было пропитано мироощущением элиты, олигархии, не оспариваемых никем прав имущего меньшинства на жизнь, достойную венца творения, однако прав на такую жизнь именно и только для имущего меньшинства.

Идея подлинной демократии (понимаемой в своем дословном переводе с греческого «демос», народ + «кратос», власть) была ему не просто чужда. Она ему была даже не ненавистна. Аристократ и прямой потомок аристократов, при игре так и не состоявшегося случая —9-й герцог Мальборо, он с младых ногтей формировался в атмосфере элитарности и избранности. И с молоком — нет, конечно же, не цветущей красавицы матери, украшавшей бальные платья двумя бриллиантовыми пентаграммами, а с молоком цветущей красавицы кормилицы малыш Уинстон впитывал психологию непререкаемого хозяина жизни. Да, в юности он мог подвергать свою жизнь опасности на Кубе, в Омдурмане и в Южной Африке… Да, он был хотя и заносчив, но обаятелен, хотя и сибарит, но с умением трудиться… То есть он не был химически чистым типом социального паразита. Однако он просто представить не мог себя существующим при таком порядке общества, когда нет хозяев и слуг, нет элиты и массы, а есть лишь свободная ассоциация свободных людей…

Всех, а не избранных…

Но, может быть, Черчилль тоже был готов к союзу с сатаной (то есть, в его понятиях — со Сталиным), чтобы изгнать дьявола-Гитлера?

Нет, к союзу с Советской Россией он призывал даже не в силу политического реализма, а с одной стратегической целью — не допустить сближения России и Германий, а тем более их прочного союза. С учетом того, что Россия ушла из-под власти наднациональной Золотой Элиты, а Германия — уходила, такой союз ставил в перспективе крест на всей англосаксонской, а точнее — мамоно-масонской, элитарной концепции мира.

Еще 19 мая 39-го года в палате общин обсуждался вопрос о переговорах с СССР с целью заключения военного союза…

Вначале Ллойд Джордж красочно и мрачно описал картины будущей агрессии и — что ж делать — признал, что Германии безусловно удался бы блицкриг в 1914 году, «если бы не Россия»…

О том же говорил и Черчилль:

— Если не будет создан Восточный фронт, то что будет с Западом? Без действенного Восточного фронта невозможно удовлетворительно защитить наши интересы на Западе, а без России невозможен действенный Восточный фронт…

Сэр Уинстон был, конечно, прав, но оставалось понять — а нужен ли действенный Восточный фронт России? И нужен ли ей вообще иной фронт, кроме трудового? Черчиллю и его Золотому Клану была нужна новая война — для новых военных сверхприбылей, для дальнейшего возвышения США, для нового стравливания Германии и России…

Но Советскому-то Союзу нужен был мир. Он-то уже жил в режиме 4-й пятилетки…

Да и Гитлеру была нужна не война, а Данциг и окончательное решение «польской» проблемы…

Если бы Черчилль был просто политическим реалистом, мыслящим национально, он — во всяком случае после 23 августа — должен был выступить против военных гарантий Польше. Он ведь сам заявлял, что гарантия Польше «не имела военной ценности иначе, как в рамках соглашения с Россией». Соглашения с Россией не получилось, и теперь гарантии служили делу не сохранения мира, а развязывания войны.

Однако Черчилль — за словом в карман никогда не лазавший и слывший блестящим оратором — к отмене гарантий так и не призвал. Напротив, уже после начала войны он признавался: «Все последние недели я больше всего опасался, что, несмотря на нашу гарантию, правительство Его Величества откажется воевать с Германией, если последняя нападет на Польшу».

Почему же он этого опасался?

Да понятно — почему]

ЧЕРЧИЛЛЬ разглагольствовал о «действенном Восточном фронте» не с пустой головы… «Гоноровая» Польша не могла