КулЛиб электронная библиотека
Всего книг - 605922 томов
Объем библиотеки - 924 Гб.
Всего авторов - 239918
Пользователей - 109973

Последние комментарии

Впечатления

Stribog73 про Красный: Двухгодичный курс обучения игре на семиструнной гитаре. Часть II (Второй год обучения) (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Сделал, как и обещал. Времени ушло много, зато качество лучше, чем у других.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Stribog73 про Красный: Двухгодичный курс обучения игре на семиструнной гитаре. Часть I (Первый год обучения) (Литература ХX века (эпоха Социальных революций))

Всю ночь потратил на эту книгу, но получился персик. На вторую часть уйдет намного больше времени.

Уважаемые пользователи!
Я знаю, что просить вас о чем-либо абсолютно бесполезно, но, все же, если у кого есть эта книга в бумаге - отсканируйте, пожалуйста, недостающие 12 страниц и пришлите мне.

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
vovih1 про Ланцов: Para bellum (Альтернативная история)

Зачем заливать огрызок?
https://author.today/work/232548

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
pva2408 про Неизвестен: Как правильно зарезать свинью. Технология убоя и разделки туши (Животноводство и птицеводство)

Самое сложное в убое домашних животинок это поднять на них руку. Это,как бы из личного опыта. Но резать свинью, лично для меня, наиболее сложно было.

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
Дед Марго про Щепетнёв: Фарватер Чижика (СИ) (Альтернативная история)

Обычно хорошим произведениям выше 4 не ставлю. Это заслуживает отличной оценки.Давно уже не встречался с достойными образцами политической сатиры. В сюжетном отношении жизнеописание Чижика даже повыше заибанского цикла Зиновьева будет. Анализ же автором содержания фильма Волга-Волга и работы Ленина Как нам организовать соревнование - высший пилотаж остроумия, практически исчезнувший в последнее время. Получил истинное

подробнее ...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
ASmol про Кречет: Система. Попавший в Сар 6. Первообезьяна (Боевая фантастика)

Таки тот случай, когда написанное по "мотивам"(Попавший в Сар), мне понравилось, гораздо больше самого "мотива"(Жгулёв.Город гоблинов), "Город гоблинов" несколько раз начинал, бросал и домучил то, только после прочтения "Попавшего в Сар" ...

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).

Горе от богатства [Маргарет Пембертон] (fb2) читать онлайн

- Горе от богатства (пер. Н. А. Орлова) (и.с. Страсть) 1.59 Мб, 488с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Маргарет Пембертон

Настройки текста:



Маргарет Пембертон Горе от богатства

Moeu дочери Аманде с любовью

ПРОЛОГ

Роскошное ландо с гербом Клэнмаров на дверцах со скрипом тронулось от вокзала Рэтдрама в сторону Уиклоуских гор. Мэтью Клэнмар окинул взглядом знакомые окрестности, сочную летнюю зелень, ровные посадки картофеля и удовлетворенно вздохнул. Шел 1854 год. Восемь лет назад Мэтью с тяжелым сердцем покинул разграбленную, обескровленную, охваченную голодом страну. Теперь он возвращается на землю, где народ еще бедствует, но уже не голодает – выручает картофель. Руку Мэтью, лежащую на плече внучки, свело судорогой – напомнил о себе артрит. Ему очень не хватало Баллачармиша, но он никогда бы не привез сюда Изабел, продолжай Ирландия страдать в тисках голода. Он считал, что семилетней девочке ни к чему видеть те ужасы, свидетелем которых довелось ему стать перед отъездом в Санкт-Петербург. Мэтью опасался, что после сытой английской жизни бедность Ирландии испугает девочку, и вместе с тем хотел этого, потому что сам давно привык к окружающей нищете.

Старик нахмурился, вспомнив недавно умершего сына. Мэтью принял назначение в Санкт-Петербург с большой неохотой, поддавшись на уговоры премьер-министра, что он просто создан для этой должности. Только Пилю оказалось под силу убедить его покинуть Баллачармиш, где в Мэтью так нуждались. Он согласился с одним условием: его недавно женившийся сын будет, как и сам Мэтью, помогать крестьянам в округе пережить голод.

Теперь, по прошествии времени, он отчетливо понимал, что напрасно доверил это дело Себастьяну. Высокомерное презрение его сына к беднякам обернулось настоящим преступлением. Вскоре после отъезда Мэтью Себастьян увез беременную жену в ее родовое поместье в Англии. Брошенные на произвол судьбы бедняки в имении Клэнмара умирали мучительной голодной смертью. Бегство Себастьяна в Англию мало чем отличалось от поведения множества других землевладельцев-англичан, но в глазах Мэтью это не оправдывало сына. Из Петербурга Мэтью дал указание своему дублинскому стряпчему передать дела Лиаму Фицджеральду, управляющему его поместьем. Всего несколько недель ушло на доставку в Баллачармиш овса и картофеля – больше в имении Клэнмаров никто не умер от голода.

С тех пор Мэтью не видел сына с невесткой. После вызова ко двору, когда ему объявили об отставке, Мэтью не вернулся в Ирландию. Вместо этого он принял приглашение русского царя остаться в России в качестве его советника.

Однако смерть сына заставила его вернуться в Англию. Карета, в которой ехали Себастьян с женой, перевернулась при столкновении с бродячей лошадью. Себастьян умер мгновенно от удара головой о камень. Жена Себастьяна скончалась пять дней спустя от смертельных увечий, причиненных ей обезумевшей лошадью.

Мэтью долго не раздумывал. Он никогда не видел внучку, но сразу решил, что будет для нее более подходящим опекуном, чем ее вдовствующая больная бабушка по матери. Мэтью успел на похороны сына. Он окружил внучку любовью и заботой, в которых девочка так нуждалась. Неделю спустя дедушка и доверчиво жавшаяся к его руке внучка добрались поездом из Лондона в Холихед, оттуда пароходом в Дандолк, и далее поездом через Дублин в Рэтдрам.

– Дедушка, фермеры держат в этих домиках животных? – спросила девочка, прерывая размышления Мэтью об умершем сыне. Они подъезжали к деревушке Киллари с крохотными глинобитными лачугами под соломенными крышами.

– Здесь нет фермеров, – мягко отозвался Мэтью, – таких, как в Оксфордшире, во всяком случае.

Дверь одной хижины отворилась, и на пороге показалась черная от грязи свинья. Мэтью задумался. Перед отъездом в Петербург его знакомый дипломат предупреждал, что русское крестьянство живет в невероятно скотских условиях, поэтому Мэтыо не удивился увиденному в России. Нищета русских крестьян ничем не отличалась от бедности ирландской деревни.

Мэтью посмотрел на золотистую головку внучки. Если девочке суждено жить в Ирландии, она должна разобраться в здешней жизни, полюбить этих людей, на что ее отец был не способен.

– В этих хижинах живут люди, – объяснил Мэтыо девочке. Они проезжали мимо крестьянок в туго повязанных платках. Женщины смотрели на них во все глаза, полуголые ребятишки цеплялись за материнские юбки. – Но ты права, животные здесь тоже живут.

– Коровы и свиньи? – удивилась Изабел. – Не только собаки и кошки?

– В некоторых хижинах есть хлев, но чаще свиньи, коровы и козы живут вместе с людьми.

Девочка с ужасом посмотрела на дедушку, и Мэтью порадовало ее сострадание к беднякам. Себастьян даже в семь лет просто равнодушно пожал бы плечами. Похоже, что Изабел унаследовала от Мэтью доброту, которая часто заставляла его совершать странные с точки зрения общепринятой морали поступки. Мэтью давно не чувствовал себя так хорошо. Утрата сына и невестки стала большим горем, но судьба вознаградила Мэтью. Пустая, отшельническая жизнь, которую он вел, удалившись от дел и бесцельно убивая время то в лондонском клубе, то на рыбалке в Баллачармише, вдруг обрела смысл. Он сам станет учить девочку. Ей, конечно, нужна компания. Мэтыо уже все предусмотрел. Он и раньше подумывал о том, чтобы поселить кого-нибудь из вшивых чумазых деревенских ребятишек у себя в доме. Теперь, наконец, ради Изабел он так и поступит.

Обработанные нивы остались позади, теперь путников окружала девственная природа, очертания приближающихся гор становились все зримее. Чувство вины занозой сидело в сердце Мэтью. Он корил себя за то, что оставил Баллачармиш на попечение Себастьяна, что целых пять лет тянул с возвращением. Теперь его добровольная ссылка закончилась, и он уверен – впереди его ждут лучшие годы. Они с Изабел непременно станут друзьями. Несмотря на возраст, он по-прежнему твердо держится в седле. Он научит Изабел и ее будущую подружку ездить верхом, ловить рыбу, их ждут увлекательные прогулки к подножию гор Лугнаквиллия и Кидин. Он вынул из кармана бумажный пакетик и протянул Изабел.

– Съешь леденец, – улыбнулся он, – а я расскажу тебе о доблестном сражении при Клонтарфе в 1014 году, когда великий ирландский вождь Брайан Бору спас страну от нашествия ужасных викингов.

ГЛАВА 1

Маура Сэлливан вышла на опушку лиственничной рощи. Дальше косогор зарос вереском и утесником. Отсюда отлично просматривалась не только дорога на Киллари, но и усадьба. После мягкого лесного ковра короткая жесткая трава больно колола ноги. Маура убедилась, что место выбрано удачно, и, успокоившись, опустилась на землю и отряхнула грязь с ног.

Еще накануне Кирон предупредил ее, что ждать, возможно, придется долго – перед возвращением в Баллачармиш лорд Клэнмар с внучкой могут задержаться на несколько дней в Дублине.

– Он ведь так долго не был дома. Дублин совсем близко, как можно задерживаться? – недоумевала девочка.

Кирон снисходительно улыбнулся:

– Ты что, думаешь, у него только один дом? У него, наверное, и в Англии дома есть, а может, даже и в России.

Маура не знала, где Россия, но по голосу Кирона поняла, что это где-то очень-очень далеко, еще дальше, чем Англия.

– Он жил там все это время? – поинтересовалась девочка, уверенная, что Кирон скажет правду, а не станет выдумывать небылицы, только бы она отвязалась.

Кирон свистом подозвал собаку мистера Фицджеральда. Его мало трогало, что люди увидят, как он разговаривает с восьмилетней девочкой. Мать Мауры приходилась троюродной сестрой его матери. С тех пор как мистер Финджеральд посетил деревенскую школу в поисках крепкого паренька, способного помочь с тяжелой работой в усадьбе, и выбрал Кирона, юноша не упускал случая позаботиться о Сэлливанах, таская для них из усадьбы яйца и овощи. Его дары принимались с благодарностью.

Пятнадцать лет назад запряженная рысаком двуколка увезла гордячку Мэри Сэлливан с ее городским дядюшкой из Киллари Дублин. Год спустя родители Мэри взахлеб рассказывали всем в деревне, что с помощью тетушки, которая знала английский, Мэри устроилась горничной в Дублинский замок. В деревне не очень-то верили этим рассказам, пока через пять лет Мэри не вернулась из Дублина в родную лачугу, чтобы ухаживать за умирающей матерью. Через несколько дней, к полнейшему изумлению Флиннов, О Флаэрти и Мерфи, Мэри Сэлливан взяли в усадьбу горничной. Но везение длилось недолго. Спустя несколько месяцев сын лорда Клэнмара женился. В деревне поговаривали, будто невестка лорда Клэнмара не захотела, чтобы ей прислуживала простая деревенская девушка, пусть даже и очень расторопная, и сразу после отъезда лорда Клэнмара за границу Мэри уволили.

Мать Мэри к тому времени умерла, и Мэри вернулась в Дублин. Однако теперь для нее в замке работы не нашлось. Дядюшка с тетушкой тоже сошли в могилу, а через полгода отчаяние и голод вынудили Мэри вернуться домой, но ужаснее всего было то, что она ждала ребенка. Она уже больше не важничала, а жила за счет надела, арендованного у лорда Клэнмара еще ее родителями.

Маура уперлась локтями в поцарапанные коленки и уткнулась подбородком в кулачки. Она знала, что раньше мама работала в поместье, и это казалось ей волшебным сном. Кирон говорил, что никто из деревенских никогда не прислуживал в доме, прислугу всегда нанимали через агентство в Дублине. Только для мамы сделали исключение. Мама не такая, как все. Она необыкновенная.

Взгляд Мауры скользнул по косогору, поросшему утесником, и остановился на усадьбе, окруженной парком, на большом белом доме в стиле королевы Анны, так не похожем на ирландские усадьбы и очень красивом на фоне величественных гор. Баллачармиш. Какое волшебное слово! Заветной мечтой Мауры было побывать в имении, подойти к дому по дорожке, которая вела к заднему крыльцу, – по ней к дому подвозили провизию. Маура мечтала заглянуть на кухню, в кладовые и, конечно, в большой зал, где мама прислуживала лорду Клэнмару и всей семье.

Маура хорошо представляла себе необыкновенную отделку большого зала, потому что, хотя мама и неохотно рассказывала о Баллачармише, Кирон делился с Маурой всем, что видел. Однажды под Рождество экономка попросила его привезти и установить в углу большого зала елку, на немецкий манер. Кирон рассказал Мауре, как обернул башмаки чистыми тряпками, прежде чем перешагнуть порог дома и ступить на серебристый, во весь зал ковер, мягкий и упругий, как шерсть ягненка. Кирон рассказал Мауре о диванах и креслах, обитых лимонно-желтым шелком, об огромных зеркалах на светлых крашеных стенах, о массивных люстрах, спускающихся с лепного потолка. Девочка представила себе все эти чудеса и восторженно вздохнула. Кирон сказал, что внучке лорда Кэнмара семь лет, она – сирота и зовут ее леди Изабел Дэлзил. Еще он говорил, что сейчас в Баллачармише ужасная суматоха – наводят порядок в комнатах, с чердаков спускают убранную за ненадобностью мебель, готовят комнаты для горничной, няни и гувернантки, которые приедут с леди Изабел.

Вдруг Маура заметила вдали на дороге движение. Справа, по дороге из Киллари, по направлению к Баллачармишу двигалась темная точка. Горничные, нянюшки и гувернантки мигом вылетели у Мауры из головы, она вскочила и заслонила ладошкой глаза от июньского солнца. Это они! Кто же еще может так мчаться?! Повозки торговцев, время от времени наезжающих в усадьбу из Рэтдрама, обычно медленно, со скрипом тащатся по дороге, а мистер Фицджеральд передвигается только верхом.

Коляска ненадолго скрылась за пригорком, затем появилась опять, и Маура разглядела две сидящие в ней фигурки, большую и маленькую, обе в трауре. Когда коляска огибала подножие холма, маленькая фигурка вдруг обернулась и посмотрела вверх. Под черной шляпкой с лентами Маура разглядела бледное заостренное личико и светлые волосы. Она восторженно замахала рукой. Карета подъезжала к лиственничной роще и уже почти скрылась, когда Маура увидела, что девочка машет ей в ответ. Что потрясло Мауру. Неужели это ей помахала внучка лорда Кэнмара? Святые угодники! Что она наделала? Они, наверное, ошиблись и приняли ее за другую.

Маура заворожено наблюдала, как коляска выехала из леса и приблизилась к усадьбе, как дворецкие бросились открывать кованые железные ворота, как через парк коляска подкатила к парадному крыльцу. Маура никак не могла разобрать, кто там в темном платье встречает лорда Клэнмара с внучкой. Должно быть, дворецкий Рендлешем родом из Дублина. Кирон говорил, что Рендлешем велел прислуге выстроиться на мраморном крыльце, чтобы как положено приветствовать возвращающегося домой лорда Клэнмара.

– Ты тоже там будешь? – с надеждой спросила Маура. – Тоже будешь встречать лорда Клэнмара?

Кирон рассмеялся и сильной ловкой рукой взъерошил густые кудряшки девочки.

– Что ты, Маура, хорош я буду рядом с горничными! Я поздороваюсь с его светлостью, когда подвернется случай.

– И я с тобой, – отозвалась Маура, решившая не упустить такую потрясающую возможность. – Я первая встречу их, когда они вернутся, вот увидишь!

Когда тяжелая дубовая дверь затворилась за тремя крошечными фигурками, Маура поднялась, ужасно довольная собой. Она таки первой увидела лорда Клэнмара и, как могла, поздоровалась с ним. Но самое невероятное: ее приветствие не только заметили – ей даже ответили!

По дороге назад к роще она представила, как удивится Киром, услышав ее рассказ, и тихонько рассмеялась. Маура сомневалась, рассказать ли о случившемся маме, и, поразмыслив, решила, что, пожалуй, лучше промолчать. Однажды мама под нажимом Кирона призналась, что во всем графстве Уиклоу нет лучшего хозяина, чем лорд Клэнмар, и за это можно ему простить, что он англичанин и протестант – такое в их краях случалось крайне редко.

Маура и раньше, еще совсем крохой, не понимала, почему мама так неохотно рассказывает о его светлости и о Баллачармише. Потом ей пришло в голову, что, если бы ее взяли работать в усадьбу, а потом выгнали из-за низкого происхождения, она бы тоже не любила вспоминать хозяев и их дом.

Зеленая роща встретила Мауру свежестью и прохладой. Девочка размышляла: маму уволили именно из-за леди Дэлзил, это она настояла на увольнении. Но раз леди Дэлзил больше нет, маму могут взять обратно. Вот было бы здорово! У Мауры захватило дух. Подумать страшно, не то, что Кирону сказать.

Легкий ветерок со стороны деревни доносил запахи навоза и свиной требухи. Маура с явным неудовольствием сморщила носик. Если маму возьмут обратно горничной, ей, по крайней мере, не придется жить в этой ужасной грязи и бедности. Она переедет в большой дом, как прежде, будет спать на настоящей кровати, а не на проеденном мышами соломенном тюфяке, и завтракать овсянкой с молоком за большим столом в комнате прислуги.

Внезапно личико Мауры омрачилось: если маму позовут в Баллачармиш, ей не разрешат взять с собой дочку, а на это мама никогда не пойдет. Как обидно, Маура так здорово все продумала! Девочка прикидывала так и этак, как убедить маму, что она одна не пропадет. А если поделиться с Кироном? Может, он уговорит маму? С землей Маура справится. Она знала, как выращивают картошку и овес, и за курами давно присматривала и даже за старенькой козой. Маура так задумалась, что забыла обо всем на свете, и с размаху напоролась ногой на торчащую из земли корягу. От неожиданности у нее вырвалось слово, которое в сердцах повторял Кирон, когда давал волю своим чувствам, но Маура тут же вернулась к своим мыслям. Что, если лорд Клэнмар попросит экономку поговорить с мамой о возвращении в Баллачармиш, а мама откажется, потому что не захочет оставить Мауру одну? От этой мысли девочка оцепенела и забыла о боли в ноге.

Внизу за деревьями виднелись деревенские лачуги, соседи Мауры копошились на картофельных полях. Надо поговорить с мамой, поделиться надеждой, объяснить, что Маура только и мечтает, чтобы мама вернулась в Баллачармиш.

Решение было принято, и девочка успокоилась. Она всегда надеялась на лучшее и внезапно почувствовала уверенность, что лорд Клэнмар непременно попросит экономку вернуть ее маму в большой дом и мама согласится. А как же иначе? Разве можно отказаться от чудесного, волшебного, сказочного Баллачармиша?

– …я подумала, что надо сначала поговорить с тобой, чтобы ты знала – я справлюсь одна, – с торжествующим видом закончила Маура час спустя.

Мать устало складывала куски нарезанного торфа позади лачуги, от работы у нее сильно болела спина.

Мэри распрямилась, слова дочки привели ее в замешательство.

– Конечно, справишься, дочка. Только я ничего не поняла.

– Мамочка, лорд Клэнмар приехал, он обязательно захочет, чтобы ты вернулась в Баллачармиш, ты должна согласиться. Ну, пожалуйста, мамочка, не отказывайся!

Мать с негодованием покачала головой и вернулась к работе. К двадцати девяти годам тяжелая деревенская жизнь уже состарила ее. В изможденной женщине с потрескавшимися и огрубевшими руками с трудом можно было разглядеть былую красавицу.

– Маура, если бы я тебя не знала, я бы подумала, что ты наслушалась Кирона. Лорд Клэнмар, как же! – Мэри положила очередной кусок торфа в стопку и устало улыбнулась наивности дочки. – Такие, как его светлость, дочка, просто не замечают прислугу. Как только тебе в голову пришла эта чепуха?

– Мамочка, ты не такая, как все! – не сдавалась Маура с мольбой в глазах. – Тебя же не через дублинское агентство нашли! Только ты из всей деревни работала в Баллачармише и сейчас живешь здесь! Лорд Клэнмар не забыл тебя, я уверена, не забыл!

Мать остановилась и прижала руку к ноющей пояснице. Лицо ее приняло странное выражение, она смотрела не на Мауру, а вдаль, за деревушку – на дорогу, ведущую в Баллачармиш.

Мауре стало немного не по себе. Так происходило всегда, когда мама что-то вспоминала. Чуть выждав, девочка осторожно продолжила:

– Я могу жить одна, я не боюсь, мамочка. Кирон поможет и…

Мать очнулась и, стряхивая оцепенение, повернулась к девочке.

– Ты несешь чепуху, Маура Сэлливан, и прекрасно знаешь это, – отрезала Мэри. – Лучше займись делом и подавай мне торф.

Маура нагнулась и подняла кусок черного сырого торфа. Нельзя, чтобы разговор закончился ничем. Надо убедить маму, что всем будет лучше. Маура протянула кусок торфа и упрямо продолжила:

– Леди Дэлзил умерла, почему бы тебе не вернуться в большой дом?

– Нет, Маура. – Девочка никогда не слышала в голосе матери такой обреченности.

Мэри сложила торф ровной стопкой, вытерла руки о латаную-перелатаную юбку и неуверенно сказала:

– Я слышала, какие сплетни ходили по деревне, когда меня уволили, но уж никак не думала, что ты в них поверишь. Чепуха все это. Давно надо было рассказать тебе, как все было.

– Все? – Сердце Мауры учащенно забилось. – Но и так всем известно, мамочка. Леди Дэлзил…

– Маура, леди Дэлзил не имела никакого отношения к моему увольнению.

Мэри побледнела и застыла, Мауру охватило нехорошее предчувствие.

– Мамочка, зря я сказала об этом… – торопливо начала она, жалея, что завела разговор, и боясь услышать то, что могла поведать мать.

– Я ушла из Баллачармиша по своей воле, – волнуясь, продолжала Мэри. – У меня были на то причины.

Маура удивленно уставилась на мать.

– Но ведь… – запнулась она. – Я не понимаю… Казалось, огромная тяжесть сдавила девочке грудь, мешая дышать. – Зачем ты это сделала? Как ты могла?

Мать перевела взгляд с девочки на дорогу, ведущую в Баллачармиш.

– У меня были на то причины, – глухо повторила она, глаза ее потемнели.

Маура ничего не понимала.

– Я ушла и не вернусь никогда. И хватит об этом, Маура. Перестань болтать глупости, забудь про Баллачармиш.

* * *
Мать уже давно уснула, а Мауре все не спалось. Слезинки блестели у нее на ресницах. Мама часто рассказывала ей сказки, чтобы успокоить, но сегодняшний разговор был совсем не сказочный. Маура поняла, что мама ушла из Баллачармиша по своей воле, а не потому, что этого захотела леди Дэлзил, но почему мама так поступила, все равно оставалось непонятно. «Почему она ушла? Впрочем, теперь это не так уж и важно», – беспокойно ворочалась на тюфяке девочка. По голосу матери Маура поняла, что своего решения та не переменит. О возвращении не может быть и речи. Мечта, согревавшая девочку, растаяла, и Маура горько расплакалась от обиды. Потом крепко зажмурилась, пытаясь остановить слезы, и вдруг вспомнила, как внучка лорда Клэнмара помахала ей в ответ. Маура воспрянула духом. Не так уж все плохо. Она и думать не смела, что на ее приветствие ответят. Вот бы увидеть леди Изабел Дэлзил еще раз! Вдруг она опять заметит Мауру!

На следующее утро Кирон шагал мимо надела Сэлливанов, собака мистера Фицджеральда бежала рядом.

– Его светлость вернулся и начинает наводить порядок! – крикнул он Мауре. Выцветшая голубая рубаха на нем была распахнута, штаны заправлены в высокие сапоги, доставшиеся ему от мистера Фицджеральда. – Он поднялся на рассвете, и теперь объезжает поля с управляющим. А потом собирается заглянуть сюда, в деревню. Скажи матери, пусть приготовится.

– Лорд Клэнмар приедет сюда, в деревню? – Маура не верила своим ушам. Она бросила полоть картофель и присела на корточки.

Кирон кивнул и хмыкнул от удовольствия, предвкушая представление.

– Мистер Фицджеральд говорит, что его светлость всегда так делает, когда возвращается домой. В этот раз его не было дольше обычного. Поэтому его интересует каждая мелочь, он хочет встретиться со всеми в деревне, даже с отпетыми пьянчугами.

Маура вспомнила О'Флаэрти и Мерфи, которые не просыхали от крепчайшего самогона. За свои восемь лет она ни разу не видела старика Мерфи трезвым и сомневалась, что лорду Клэнмару повезет больше.

– Пойду, скажу маме. – Маура встала. – Только, по-моему, она не обрадуется.

– Может, он не всех навестит, а может, и всех. Кто его знает, – произнес Кирон с надеждой, не подозревая, что этим еще больше расстраивает Мауру. – Мистер Фицджеральд говорит, что его светлость вчера даже остался на чай у отца Коннели.

«Святые угодники! – Маура представила лорда Клэнмара в их грязной лачуге и побледнела. – Господи, только бы он не вошел к нам! Каково будет маме, как она переживет такой позор, она ведь прислуживала его светлости в большом зале!»

Маура стремглав бросилась домой, не попрощавшись с Кироном. С ней такое случилось впервые. Даже мистер Фицджеральд никогда не заходил в деревенские лачуги. Желая отчитать кого-нибудь из работников, он просто подъезжал к хижине по загаженной свиньями дороге и вызывал провинившегося. Расправа совершалась прямо на месте – виноватый рвал на себе волосы, пытаясь разжалобить управляющего, и это всегда удавалось. По дороге домой Маура заметила, что новость о возможном приезде лорда Клэнмара уже разнеслась по всей деревне. Женщины озабоченно собирались на крылечках, а мужчины бросили работу и хмуро потянулись домой.

Не обращая на них внимания, Маура бежала по дороге к своей хижине, стоявшей чуть поодаль от остальных. Мать сидела на крылечке и латала юбку, уже давно представлявшую собой заплатку на заплатке. И Маура еще раз убедилась, что мама не похожа на других женщин в деревне. Никто из соседок не умел шить. Мама научилась этому от тетушки, знавшей английский, и как величайшую драгоценность берегла иголки, нитки, ножницы и лоскутки в память о работе в Дублинском замке. Мать в тревоге подняла глаза на Мауру.

– Что случилось? – забеспокоилась она. – Опять Кирон?

– Ничего не случилось, – запыхавшись после быстрого бега, ответила девочка. – Просто Кирон сказал, что лорд Клэнмар сейчас объезжает поля, а потом заедет сюда!

Известие подействовало на мать как гром среди ясного неба.

– Сюда? – растерянно повторила она, лицо ее побелело. – Он заедет сюда?

Маура кивнула. Не знай она, что мама добровольно отказалась от работы в Баллачармише, сейчас была бы на седьмом небе от счастья: ведь она увидит живого лорда Клэнмара. Но теперь девочка понимала, что в поместье мать обидели и что ей будет очень неловко в присутствии его светлости, это посещение не доставит ей радости.

– Это правда, Кирон узнал от самого мистера Фицджеральда. Еще Кирон сказал, что лорд Клэнмар задержался вчера на чаепитии у отца Коннели и здесь тоже может остаться на чай.

Глубоко вздохнув и стараясь справиться с охватившим ее волнением, мать закончила шитье и оторвала нитку.

– Значит, Кирон глуп, и его светлость тоже, – с вызовом произнесла она. – Чай, как же! Откуда здесь чай!

Мэри встала и вошла в их маленькую темную хижину.

– Самогон у старика Мерфи, вот и все угощение!

Стоя в дверях, Маура смотрела, как мать убирает иголки и нитки в большой деревянный сундук, доставшийся ей в наследство от тетушки. Другой мебели в доме не было. Мать старалась ничем не выдать своего волнения, но Маура заметила, что она очень расстроена. У нее дрожали руки, и она избегала смотреть на дочь. Склонившись над сундуком, она делала вид, что наводит в нем порядок.

– Давай уйдем куда-нибудь, когда он появится, – предложила Маура, пытаясь скрыть досаду.

Мать медленно убрала в сундук починенную одежду, поднялась и замерла. Когда Мэри повернулась к дочери, она уже окончательно справилась с волнением и успокоилась.

– Это – бегство, Маура, а нам незачем убегать. Сейчас же марш к бочке с водой и отмойся, а то его светлость примет тебя за одну из Мерфи.

Маура кинулась к бочке. Она все-таки увидит его светлость, и даже совсем близко, как иногда мистера Фицджеральда! Интересно, он приедет в Киллари в коляске или верхом, один или с внучкой? Господи, хоть бы он приехал с внучкой! А если он и вправду будет с внучкой, узнает ли она Мауру? А вдруг узнает и ужаснется или презрительно рассмеется?

Отдаленный шум прервал ее мысли. С мокрым лицом она выглянула из-за хижины на дорогу.

Ярдах в пятидесяти от нее у лачуги старика Мерфи остановился лорд Клэнмар, верхом на гнедом жеребце футов шести в холке. Рядом с ним на гнедой кобыле – управляющий Фицджеральд. За ними, чуть поодаль, стоял Кирон с собакой мистера Фицджеральда. А шумел Нед Мерфи, старейшина обширного семейства Мерфи.

– Конечно, милорд, я просто ждал, когда ваша светлость вернется, чтобы самому отдать плату.

Маура хмыкнула – все отлично знали, что никакими угрозами управляющему еще ни разу не удалось получить с Неда Мерфи деньги.

– Что ж, Нед, я здесь, – доброжелательно произнес лорд Клэнмар. – Давай порадуем мистера Фицджеральда и рассчитаемся.

– Конечно, милорд, – ответил Нед, не двигаясь с места. – Только, ваша светлость, мне бы еще недели две, уж больно неожиданно вы приехали.

– Это невозможно, – отозвался лорд Клэнмар по-прежнему дружелюбно. – Мистер Фицджеральд уведомил меня, что ты не платишь уже два года. В другом месте тебя бы уже давно выселили. Заплатишь до конца недели, Нед. В противном случае пеняй на себя.

– Иисус и Мария с Иосифом, вы суровый человек, ваша светлость! – заскулил Нед, тщетно ища глазами поддержки у соседей.

Маура не удивилась. Кирой говорил ей, что в голодные годы лорд Клэнмар отменил плату за землю и следил, чтобы в Киллари всегда хватало овса и картофеля. Зато потом крестьяне исправно вносили арендную плату, зная, что им нечего бояться выселения, как у других землевладельцев, которые избавлялись от лишних ртов.

Вторя Неду, заголосила жена, ее поддержали сыновья, дочери, зятья и невестки – вой набирал силу.

С невозмутимым спокойствием лорд Клэнмар спешился и прошелся по деревне, перемолвился с О'Флаэрти и Флиннами, которые толпились у своих лачуг. Из открытых дверей тянуло смрадом.

Маура бросилась к матери с криком:

– Мамочка, его светлость приехал! Он идет сюда!

Мэри медленно шагнула ей навстречу. Она стянула густые черные волосы узлом на затылке, на ней было платье, которое Маура никогда раньше не видела. Наверное, мама прятала его на дне сундука для торжественного случая, и такой случай, наконец, настал. Платье было темно-красное, чистое, без заплаток. От изумления Маура всплеснула руками.

– Мамочка, какая ты красивая, настоящая леди! – восхищенно проговорила она.

– Леди не ходят босиком, – оборвала ее мать.

В это мгновение длинная темная тень легла на пол.

– Миссис Сэлливан?

Это был управляющий. Мэри подошла к нему с гордо поднятой головой, словно принимала его не в лачуге, а во дворне.

– Вам отлично известно, что я не замужем, Лиам Фицджеральд, – насмешливо произнесла она, глядя, как он замешкался у входа. – Чем обязана такой чести?

Мать говорила по-английски, как всегда наедине с Маурой, и от этого Лиам Фицджеральд смутился еще больше.

Почти все жители Киллари немного говорили по-английски и вполне прилично понимали английскую речь, но ни у кого не было такого чистого произношения, как у Мэри.

Лиам Фицджеральд уже двенадцать лет управлял землями лорда Клэнмара. Он хорошо знал историю Мэри, знал, что она уехала девочкой из Киллари в Дублин к тетушке, что старалась узнать побольше, выучить английский и получила место горничной в Дублинском замке. Для девушки из Киллари Мэри добилась очень многого. Глядя на нее, Лиам Фицджеральд понимал, как ей это удалось. На него смотрели умные глаза, упрямый подбородок свидетельствовал об упорстве. Родись она в другом обществе, ее бы считали красавицей. Даже сейчас, после многих лет тяжелой деревенской жизни, в ней проглядывали следы былой, истинно кельтской красоты – светлая кожа, темные волосы, голубые глаза. Он вспомнил, какой была Мэри, когда прислуживала в Баллачармише, и, увидев ее в жалкой лачуге с земляным полом, не мог скрыть смущения.

– Его светлость желает поговорить с вами, – учтиво произнес управляющий. Ему пришлось низко наклониться при входе и выходе, чтобы не удариться о притолоку. На улице он зажмурился от яркого света.

Маура выжидательно смотрела на мать. Мышка прошмыгнула по полу. Зашуршала солома на крыше.

– Матерь Божья, дай мне силы! – вырвалось из груди Мэри. Она взяла дочь за руку и шагнула за порог.

Вблизи лорд Клэнмар оказался гораздо больше, чем показался Мауре издалека. Он был ростом с Кирона, седой как лунь, но сохранил хорошую осанку. Мистер Фицджеральд стоял рядом, упорно глядя на свои башмаки. Чуть поодаль крутился Кирон. Он открыто забавлялся происходящим.

Маура улыбнулась Кирону, она так и не успела рассказать ему о встрече с лордом Клэнмаром и его внучкой. Мать до боли сжала руку Мауры. Лицом к лицу с лордом Клэнмаром девочка почувствовала ту же растерянность, что и мать.

– Мистер Фицджеральд сообщил мне, что в прошлом году вы собрали хороший урожай овса и картофеля, миссис Сэлливан.

– Благодарю вас, милорд. – Голос матери звучал твердо, но Маура отметила, что мать не исправила лорда Клэнмара, когда он обратился к ней, как к замужней женщине.

Последовало неловкое молчание. Неожиданно острый взгляд лорда Клэнмара остановился на Мауре.

– Как вас зовут, юная леди?

Он говорил с матерью, с Недом Мерфи и остальными по-ирландски. Маура еще крепче сжала руку матери.

– Меня зовут Маура, – ответила девочка по-английски. Маура не поняла, у кого из окружающих – матери, лорда Клэнмара, мистера Фицджеральда или Кирона – вырвался возглас удивления, но девочка не смутилась. Они с мамой наедине всегда говорили по-английски, почему же ей нельзя говорить по-английски с его светлостью! Лорд Клэнмар расправил пальцами густые усы.

– Прошу простить, – почтительно, без тени насмешки произнес он по-английски, к вящему неудовольствию жителей Киллари которые стояли поблизости и ловили каждое слово. Теперь им приходилось напрягаться, чтобы разобрать чужую речь.

– Мама меня всему научила, – с жаром начала Маура, не обращая внимания на мать, что в отчаянии сжимала ей руку. – Я знаю сказки и умею писать свое имя, и шить умею, и…

– Хватит, Маура! Простите, милорд. Я…

– Не надо извиняться, миссис Сэлливан. Если дитя и вправду умеет писать свое имя и шить, ей действительно есть чем гордиться.

Он еще раз посмотрел на Мауру, и девочка стойко выдержала его взгляд.

Мистер Фицджеральд перевел глаза с башмаков куда-то за горизонт, у Кирона брови взметнулись вверх от изумления.

– Я бы хотел поговорить с вами еще кое о чем, миссис Сэлливан, в доме, если можно. – Лорд Клэнмар оглядел толпу любопытных соседей, жадно ловящих каждое слово.

Мать сжалась и через силу глухо ответила:

– Как скажете, милорд.

Вслед за Клэнмаром она вошла в единственную комнату своего дома. Свет и воздух проникали сюда только через дверной проем. Остолбеневшие соседи замерли с открытыми ртами. Удивление на лице Кирона сменилось озадаченностью, а мистер Фицджеральд начал усердно изучать свои ногти.

Маура стояла рядом с матерью, не веря своим глазам – лорд Клэнмар так близко, у нее дома!

– Моя внучка на год моложе вашей дочери, – начал лорд Клэнмар, стараясь не разглядывать соломенные тюфяки, земляной пол, простенькую кухонную утварь у очага. – Я бы хотел попросить вас об услуге. Эта услуга потребует большой жертвы с вашей стороны, но полагаю, вы согласитесь с тем, что для Мауры это будет благом.

Маура боялась дышать. Лорд Клэнмар просит маму об услуге! Да еще эта услуга связана с ней самой! Что скажет Кирон? Что скажут соседи, когда она поделится с ними этой новостью?

Мать молчала. Мауре показалось, что лорд Клэнмар и ее мать ведут немой разговор, и взглядами они сказали друг другу гораздо больше, чем прозвучало.

– Если это в моих силах, милорд. – Мать не сводила глаз с лорда Клэнмара.

– Думаю, что это в ваших силах. – Он опять посмотрел на Мауру. – Моей внучке нужна компаньонка, и я был бы рад, если бы этой компаньонкой стала ваша дочь.

Позднее Маура часто вспоминала это невероятное, волшебное мгновение, но одно так и осталось непонятным: мама согласилась сразу, будто ждала этого предложения всю жизнь, будто знала, что какой-нибудь аристократ обязательно обратится к ней с такой просьбой.

– Вы просите у меня очень много, милорд, – медленно начала мать. – Маура – все, что у меня есть, и я…

– И вы хотите дать ей образование, – мягко перебил ее лорд Клэнмар. – Вы хотите, чтобы у девочки было все, к чему вы стремились в молодости, ради чего столько работали, не так ли?

– Да, милорд, – ответила мать неуверенно. – Но Маура никогда не расставалась со мной, она не знает Баллачармиша…

– У нее будет подруга ее возраста, дети быстро привыкают к новому.

Все молчали. Маура подумала, что сейчас умрет. Потом почувствовала, как мать ласково погладила ее по голове.

– Если Маура не против, я не возражаю, милорд.

Мауре показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Происходит что-то необыкновенное, но что? Что значит «компаньонка»? Интересно, она будет жить в Баллачармише? Наверное, ей придется прислуживать леди Изабел.

Лорд Клэнмар серьезно посмотрел на девочку.

– Ты понимаешь, о чем я говорю? – спросил он.

– Да. Нет, – совсем растерялась Маура. – Я понимаю, что буду компаньонкой, милорд. В Баллачармише. Но, по правде сказать, я не знаю, что значит «компаньонка». Я буду работать на кухне или, как мама, в большом зале?

На мгновение в глазах у лорда промелькнула боль. Успокаивая девочку, он мягко сказал:

– Учение будет твоей единственной работой в Баллачармише. Ты сказала, что умеешь писать свое имя, но тебе надо еще очень многому научиться. Ты не будешь работать в Баллачармише. Он станет твоим домом.

С этими словами он откланялся и вышел.

ГЛАВА 2

Летом 1856 года в Нью-Йорке стояла невыносимая жара. Под лазурно-голубым небом было настоящее пекло. В курительной комнате дома Каролисов на Пятой авеню четырнадцатилетний Александр Каролис вытер пот с шеи платком из ирландского полотна. Он нетерпеливо ждал, когда отец закончит разговор с адвокатом и обратит внимание на него.

– Я прекрасно знаю, что думают о стоимости земли в районе, недавно вошедшем в городскую черту. Мой отец также был уверен, что фермы, которые он купил в 1825 году, станут частью города, – не терпящим возражений тоном говорил отец. Лиэл Кингстон кивнул. Он не стал настаивать на неразумности приобретения земель в необжитой северной части города. По землям, которые в 1825 году приобрел Сандор Каролис, сейчас проходит большая часть Бродвея, многие здания принадлежат Каролисам и приносят растущий с каждым годом доход. Да и рисковал Лиэл деньгами Виктора, а не своими. Даже если Виктор и ошибется, потеря будет просто каплей в море.

– Так ты все сделаешь, Лиэл? – спросил Виктор, заметив нетерпение сына. – Оформляй покупку. Фермы, леса, холмы. Я хочу получить эту землю со всеми потрохами, понятно?

Лиэл кивнул.

– Да, сэр. Займусь сделкой немедленно.

Он собрал бумаги, которые принес Виктору на подпись, и вышел. Виктор повернулся к Александру, своему единственному сыну.

– Ну, что на этот раз? Если ты хочешь спросить, может ли молодой Шермехон поехать с нами на лето в Гудзон-Вэлли, отвечу – да.

Александра, однако, интересовало совсем другое. Через две недели его троюродный брат и лучший друг собирался с матерью в Париж – там они намеревались пробыть до осени. А пока – предавайся блаженству, двери Колумбийского колледжа надежно закрыты до следующего семестра, отец уже плавает на яхте у побережья Флориды, мать вся в хлопотах по подготовке к путешествию, и Чарли Шермехон свободен, как птица. Он насладится этой свободой сполна, и Александр ему поможет.

– Чарли едет в Париж с матерью, – напомнил Александр отцу.

Отец насмешливо фыркнул. Кузина его жены неизменно отправлялась в Париж, когда муж в очередной раз пренебрегал ею. Виктор жалел, что она не осталась там навсегда, однако вслух этого не сказал.

– Ну и что? – отозвался он с легким раздражением. – Завтра утром мы едем в Тарну, до отъезда мне еще надо многих повидать.

– Я просто хотел спросить, можно я пока останусь здесь, а приеду через две недели? – Александр старался говорить равнодушно-деловым тоном, будто в его просьбе не было ничего необычного.

При других обстоятельствах он бы с не меньшей, чем отец, радостью отправился в их усадьбу. Расположенная высоко на холме, она гляделась в речку Тарну. Усадьбу построил его дед, венгр по происхождению, и назвал в память о реке, которая протекала мимо его родной деревни. Подобно всем венграм, Сандор страстно любил лошадей, и его племенная ферма была предметом зависти всех конезаводчиков. Виктора лошади не интересовали, он сохранял ферму только потому, что это было престижно и доходно. Александр всегда с нетерпением ожидал отъезда в Тарну, он часами с наслаждением скакал вдоль берега Гудзона и по окрестностям усадьбы. Только из-за соблазнительной возможности провести с Чарли две недели без присмотра Александр был готов добровольно сократить свое пребывание в Тарне. Отец Чарли отдыхает на яхте, его собственный вдовствующий отец едет в Тарну, так что никто не помешает им с Чарли посетить самые злачные места Нью-Йорка. Они уже наметили побывать на скачках в Лонг-Айленде, где делались сумасшедшие ставки, и испробовать еще много других удовольствий – посетить, например, если хватит духу, заведение мадам Жози Вудс. Она содержала самый дорогой бордель в городе, и его посетители знали, что могут рассчитывать на ее сдержанность. Бордель располагался неподалеку от дома Каролисов.

– Почему? – Отец пристально посмотрел на сына. Александр изо всех сил старался не выдать своего волнения. Он знал, что стоит отцу заподозрить истинную причину его желания задержаться в Ныо-Иорке – прощай свобода до совершеннолетия.

– Отметки у Чарли хуже некуда, его могут исключить из колледжа, если он не подтянется. Его мать даже берет в поездку репетитора. Она хочет, чтобы Чарли начал заниматься сейчас же, еще до отъезда. Он не в восторге, конечно, и я подумал, что если останусь, это его поддержит.

Александр сказал чистую правду. Отметки у Чарли и вправду были хуже некуда, и мать действительно наняла очередного репетитора. Но репетитору было немногим более двадцати, и Чарли без труда нашел с ним общий язык.

Виктор Каролис презрительно фыркнул. Слабая успеваемость Чарли Шермехона не удивляла его. Шермехоны занимали прочное положение в нью-йоркском обществе с 1636 года, но, по мнению Виктора, умом не блистали. Однако родня есть родня, и если уж Виктор женился на девушке из рода Шермехонов, то почему бы не использовать родственные связи сполна.

– Я поговорю с его матерью, – сказал он коротко. – Но пусть она ни дня сверх этого не задерживает тебя здесь. Боюсь, в этом году вспышка холеры будет сильнее прошлогодней. Я не хочу, чтобы ты был в городе, когда начнется эпидемия.

Александр кивнул. Летом всегда была холера, но обычно она не выходила за пределы районов, где жило простонародье. Александр никогда не бывал в этой части города.

– Благодарю вас, сэр. – Он с трудом скрывал ликование. – Можно я пойду, скажу Чарли?

Отец разрешил, и Александр постарался выйти как можно степеннее, хотя ему хотелось прыгать от радости.

* * *
Чарльз Эдуард Уильям Джейкоб Шермехон IV дал волю своей радости.

– Ну, все! В следующие две недели мир принадлежит нам! – Он хлопнул Александра по плечу. Александр ответил тем же, и уже через мгновение они, сцепившись, катались по полу желтой гостиной Шермехонов, колошматя друг друга.

Горничная в ужасе заглянула в комнату, но, увидев, что шумит хозяйский сынок, поспешила удалиться. Чуть позже вошел дворецкий и деликатно кашлянул.

– Ваша матушка желает поговорить с вами, сэр, – произнес он, с завидным хладнокровием глядя, как дрожат севрские вазы и фарфор династии Мин на полудюжине изящных столиков в стиле ампир.

Александр и Чарли замерли у его ног. Чарли посмотрел на дворецкого и, задыхаясь, сказал:

– Передай, я буду через пять минут, Ларсон.

– Хорошо, сэр, – произнес дворецкий с облегчением, видя, что молодые люди успокоились, поклонился и вышел.

Чарли сел, пригладил взъерошенные волосы и посмотрел на кузена.

– Ты думаешь, нам хватит смелости?

– На что? К матушке я с тобой не пойду. – Александр притворился, что не понимает Чарли.

– Да нет, пойти к Жози Вудс.

– Пойдем к ней или на Грин-стрит, – ответил Александр, растянувшись на полу.

– Нет уж, спасибо. – Чарли передернуло. – Там что угодно можно подцепить.

Александр медленно сел. Они с Чарли были троюродными братьями, но внешне совсем не походили друг на друга. Белокурый Чарли напоминал херувима, но это впечатление было обманчиво. Темноволосый Александр пошел в деда-мадьяра.

– Значит, к мадам Вудс. – Александр отбросил темную прядь со лба. – Если мы у нее что-нибудь подцепим, то, по крайней мере, хоть будем знать, что мы не исключение – все, кто к ней ходит, страдают тем же.

– Включая наших отцов, – усмехнулся Чарли.

Александр шутливо потрепал его за ухо.

– Если то, что я слышал о твоем отце, правда, Жози встретит нас с распростертыми объятиями. Разве не твой отец помог ей начать дело?

– Говорят, что он, – не обижаясь, отозвался Чарли. – Пойду узнаю, что нужно матушке. Ты подождешь?

– Нет. Мне и так две недели с тобой мучиться, хоть сегодня отдохну.

Они вышли в огромный круглый холл с мраморным полом.

– Поклонись от меня матушке, – сказал Александр, проходя мимо большой, в полный рост, статуи Ниобеи, оплакивающей своих детей.

– Спасибо. Кстати, она всегда называет тебя «бедным сироткой».

Лакей открыл массивную входную дверь.

– Сиротка – верно, но бедный – явный перебор, – усмехнулся Александр.

– Да матушка вряд ли понимает значение этого слова, – отозвался Чарли, не задумываясь, что, скорее всего, не понимает его и сам. – Почему не подали экипаж мистера Каролиса? – повернулся он к лакею.

– Потому что я пришел пешком и не хочу возвращаться в вашем экипаже, – объяснил Александр, прежде чем лакей успел ответить. – Мне нравится ходить пешком.

– Смотри, чтобы отец не узнал. А то решит, что сказались твои крестьянские корни, и лишит наследства, – закатил глаза Чарли.

– Мне-то что? – отмахнулся Александр, но пока он спускался по ступеням и пересекал мощеный двор, его охватила ярость. В их семьях никогда не упоминали о происхождении Каролисов. Даже в шутку. Каролисы разбогатели слишком недавно. Настолько недавно, что об этом еще не забыли.

Привратник поспешил открыть огромные кованые ворота, и Александр окунулся в сутолоку Пятой авеню.

Чарли, конечно, скрывать нечего. Предки Шермехонов были в числе первых голландских переселенцев, осевших в Новом Амстердаме. Они быстро прибрали к рукам обширные земли и через несколько поколений уже обладали огромным состоянием. Сейчас оно немного поубавилось, но Шермехоны по-прежнему принадлежали к сливкам нью-йоркского общества. У себя дома они могли творить что угодно: бить жен, изменять им, сходить с ума, но в низком происхождении их никто не мог упрекнуть. Шермехоны были не просто сливками общества, а самим обществом. Поэтому неудивительно, что Чарли даже не догадывался, как его слова оскорбили Александра.

Он шел по направлению к Вашиштон-сквер. Каролисы тоже принадлежали к сливкам общества, которое приняло их весьма благосклонно задолго до рождения Александра. Но он хорошо знал, какого труда стоило их семье достичь нынешнего положения. Чтобы войти в великосветские круги, отцу пришлось жениться на девушке из рода Шермехонов, представительнице одной из богатейших фамилий в Ныо-Иорке.

Мимо прогремела двуколка, следом – элегантный экипаж, запряженный четверкой лошадей. У Александра запершило в горле от поднятой пыли. В семье отец запрещал упоминать о происхождении деда. Виктор Каролис был наследником человека, у которого достало предвидения скупить огромные земли там, где сейчас стоит Нью-Йорк, когда на этом месте были сплошь болота и фермы. Человека, который никогда не продавал то, что однажды приобрел, который гениально разбирался в вопросах недвижимости и знал все о торговом флоте. А еще Виктор был сыном человека, родившегося в хибарке под соломенной крышей в неприметной деревушке, затерявшейся на равнинах Венгрии, и в этом позоре Виктор не хотел признаваться даже самому себе. Разбогатев, он сразу же позаботился выдумать генеалогическое древо, по которому фамилия Каролисов восходила к древнему дворянскому роду. А потом породнился с Шермехонами.

Александр прошел мимо позолоченных ворот, ведущих к красному кирпичному особняку Де Пейстеров. Их род был таким же старинным, как и род Шермехонов. Однажды, когда Александр был совсем маленьким и его мать была еще жива, он случайно услышал, как мать говорила отцу, что младшая Де Пейстер станет отличной партией. Александр усмехнулся, вспоминая ответ отца. «Младшая Де Пейстер! – презрительно повторил внук геоского батрака. – Александр будет самым богатым женихом штата, если не всей страны. Когда дойдет до женитьбы, нам потребуются потомки голландских переселенцев».

Отец хотел, чтобы в его внуках текла кровь английских аристократов. В двадцать один год Александру предстояло совершить большое турне по Европе для завершения образования. Он знал, что не должен вернуться холостяком. «Никаких испанских или итальянских дворянок, – предупреждал отец. – Они все католички». Отец при этом вздрогнул. Семьи, принадлежащие к высшей знати, ведут свои родословные от первых голландских переселенцев, все они протестанты. Высший свет не примет католичку, будь она хоть принцессой. Отец Виктора, католик по рождению, распорядился, чтобы его тайком похоронили по католическому обряду. Но об этом никто не знал, даже Александр. «Только дочь английского аристократа, – настаивал отец, – соглашайся не меньше, чем на дочь графа».

Александр послушно обещал, что его будущая невеста будет отвечать всем отцовским требованиям. Он поддал камень ногой в башмаке из телячьей кожи ручной работы. В этот миг он меньше всего думал о женитьбе. Его мучил вопрос, где лучше всего расстаться с тяготившей его невинностью.

Он ловко увернулся от омнибуса, переходя через улицу, осторожно обошел кучу лошадиного навоза посреди дороги.

Александр отшвырнул еще один камень на проезжую часть. Он что-нибудь придумает, недаром он Каролис.

Подойдя к дому, он увидел, что там все готово к приему гостей. Красная ковровая дорожка протянулась от ступеней крыльца через двор к воротам.

– Ожидают мистера Уильяма Гудзона и мисс Дженевру Гудзон, – ответил дворецкий на вопрос Александра, кто к ним пожалует.

Александр тут же потерял интерес к гостям. Уильям Гудзон недавно приехал в Нью-Йорк, он был владельцем железных дорог в Англии. Отец с ним еще не виделся. Александра удивила торжественная встреча, он знал, что у отца к Уильяму Гудзону чисто деловой интерес, и он не собирался сходиться с ним ближе. Александр прошел по дорожке в дом и вошел в большую гостиную.

– Хорошо, что ты явился. Я хочу, чтобы ты остался дом и познакомился с Гудзонами, – сказал отец тоном, не допускающим возражений.

Александр с трудом подавил стон. Надо было сразу подняться к себе, тогда не пришлось бы скучать в обществе гостей Но, вспомнив, что его ждут две недели свободы, он, как подобает послушному сыну, ответил:

– Хорошо, папа.

Мистер Гудзон оказался йоркширцем крепкого телосложения с роскошными бакенбардами. Его тринадцатилетняя дочь тихо, как мышка, сидела, сложив на коленях руки, и не принимала участия в беседе. Подали чай. Сразу же стало ясно, что Уильям Гудзон не станет тратить время на обмен светскими любезностями, и Александр подумал, что визит, пожалуй, будет не таким скучным, как он ожидал.

– Лондонские политики пристально следят за тем, что здесь происходит. – Мистер Гудзон сразу перешел к делу, и это покоробило Виктора. – Договор между Канзасом и Небраской может стать для Америки началом конца. Вы что, хотите позволить каждому штату самостоятельно решать, сохранять ли рабовладение? Если президент Линкольн не примет срочных мер, Америка разделится на два лагеря, и он станет последним президентом Соединенных Штатов.

– Иностранцам нелегко разобраться в тонкостях нашей внутренней политики, – отозвался Виктор неприязненно, скрывая под холодной вежливостью свое раздражение. – Согласно Конституции, ни один штат не может выйти из Союза Штатов. Все слухи об отделении рабовладельческих штатов не более чем слухи. Ничего из этого не выйдет.

– А когда срок президентства Линкольна закончится? – не сдавался гость из Йоркшира, не замечая, что его напористость становится неприличной. – Что, если к власти придут республиканцы? Их молодой лидер настроен категорически против этого договора, не так ли?

– У их молодого лидера нет никакой надежды победить на президентских выборах, – холодно возразил Виктор.

Уильям Гудзон улыбнулся.

– Я бы не был так уверен в этом, мистер Каролис. – Если высказывания политика становятся крылатыми, с ним лучше считаться. Я имею в виду его слова: «Если дом дал трещину, он развалится».

Виктор фыркнул. Александра забавляло раздражение отца, он сдержал улыбку. Разговор перешел с молодого Авраама Линкольна на более насущные дела. Отец и мистер Гудзон обсуждали, насколько выгодны будут специальные спальные вагоны, если их включать в составы дальнего следования. И только к концу визита разговор опять оживился.

– У вас, конечно, строительство железных дорог выгоднее. Полно ирландских эмигрантов, а это дешевая рабочая сила, – сказал мистер Гудзон, поднимаясь. – Насколько мне известно, они живут в жутких условиях и рады любой работе.

Виктор чуть заметно улыбнулся. Он стойко выслушал все бестактности Уильяма Гудзона, касающиеся политической стабильности страны, и не собирался унижаться до спора о положении ирландских эмигрантов.

– Я действительно не понимаю, почему отцы города не положат конец вымогательству, – продолжал Уильям Гудзон, по-прежнему не догадываясь, что непростительно нарушает светские приличия. – Все землевладельцы, сдающие свои владения в аренду, и те, кто застраивает свои земли, должны быть зарегистрированы. Тогда случаев заболевания холерой и желтой лихорадкой станет меньше. У нас в Лондоне, конечно, есть городское дно, но подобные рассадники заразы в такой молодой развивающейся стране, как Америка, воспринимаются как нечто предосудительное, ведь у нас они существуют с незапамятных времен.

Взгляд Александра случайно упал на Дженевру Гудзон. Она робко и смущенно улыбнулась ему, и он вдруг с удивлением осознал, что она прекрасно понимает бестактность своего отца. Впервые за время визита Александр обратил внимание на девочку и подумал, что она, пожалуй, нечто большее, нежели бесцветное обязательное приложение к своему отцу. Она по-прежнему казалась ему безнадежно некрасивой и похожей на остальных безжизненных молоденьких англичанок, с которыми он встречался, но в глазах девочки он прочел ум и горечь унижения. Александр подумал, что они могли бы подружиться.

Отец не ответил на последнее замечание Уильяма Гудзона и молча проводил его по ковровой дорожке к выходу.

Александр отлично чувствовал, что в душе отца бушует ярость. Именно в бедных кварталах его дед-венгр еще в молодости скупил обширные земли. Виктор часто публично заявлял, что это наиболее сомнительное приобретение отца. Каролиса не интересовало, что делали с землей арендаторы, несмотря на попытки отдельных филантропов привлечь общественное внимание к этому вопросу. Более неудачную для разговора тему в гостиной Каролисов трудно было выбрать.

Лакей в ливрее почтительно поклонился, провожая к карете Гудзона, пребывающего в блаженном неведении о своей бестактности, и дочь, страдающую от поведения своего отца. После отъезда гостей негодующий Виктор гневно приказал:

– Того, кто распорядился постелить дорожку, уволить!

Александр усмехнулся, глядя, как отец вне себя от ярости прошел в свой кабинет. Если мистер Гудзон надеялся, что визит к Виктору Каролису откроет ему двери в высшее нью-йоркское общество, его ждало горькое разочарование.

Двумя днями позже, прогуливаясь в толпе на ипподроме Лонг-Айленда, Чарли обеспокоено заметил:

– Не уверен, что это нам сойдет с рук, Алекс. Я думал, уважаемые люди здесь не бывают, а уже видел старика Генри Джея и командора Вандербилта.

– Вандербилт, положим, далеко не уважаемый, – небрежно отозвался Александр.

Когда его дед в молодости скупал земли, Корнелиус Вандербилт, будучи моложе деда, приобретал паромы и пароходы. Оба сколотили огромные состояния, но если Каролисы теперь считались старой гвардией, на Вандербилтов до сих пор смотрели как на нуворишей, особенно потомки его бывшего соперника.

– Но в лошадях разбирается, – сказал Чарли с невольным восхищением. – Неплохо бы узнать, на кого он ставит, и сделать так же.

Вандербилт был одет так, словно сам управлял экипажем на котором приехал. На нем были белый цилиндр, который он надевал, когда сидел на козлах, и кожаные перчатки. Очень хорошенькая, броско одетая и совсем молоденькая женщина с обожанием повисла у него на руке.

– Я больше полагаюсь на собственное суждение, благодарю вас, – заявил Александр. Предположение Чарли, что он разбирается в лошадях хуже Вандербилта, обидело Александра.

Чарли с готовностью извинился, но по его виду чувствовалось, что сомнения его не рассеялись. Он с сожалением посмотрел вслед командору. Александр тянул его в другую сторону. Об азарте Вандербилта ходили легенды. Было бы здорово посмотреть, на какую лошадь он поставит – и сколько.

– Тогда скажи, на кого ты будешь ставить. – У Чарли руки чесались от желания потратить деньги, оттопыривавшие внутренний карман его сюртука. – Поставишь на Пеструю Танцовщицу или…

Вдруг он увидел, что прямо на них движется его дядя, совершенно седой и с сигарой в зубах. Чарли побледнел.

– Господи! – вырвалось у него. – Это же дядя Генри!

Но было уже поздно – Александр не успел улизнуть. Когда он посторонился, чтобы пропустить двух «жучков», промышлявших сведениями о лошадях, Чарли во всю прыть пустился наутек, и внушительная фигура Генри Шермехона III нависла над Александром.

– А ты, юноша, что здесь делаешь? Почему ты не в Тарне с отцом? – возмутился его дальний родственник, раздосадованный тем, что юный отпрыск этого выскочки Виктора Каролиса застал его под руку с дамой весьма сомнительной репутации.

Александр оттянул тугой жесткий ворот накрахмаленной сорочки. Жара стояла удушающая. «Может, притвориться, что потерял сознание», – мелькнуло у пего в голове.

– Я… я… конюший отца думает купить Пеструю Танцовщицу, а я решил посмотреть, как она себя покажет, – выдавил он, наконец. – Я бы почел за большую честь, если бы вы оказали мне услугу. Могу я просить вас об одолжении – не сообщать отцу, что я был здесь. Он не одобряет моего интереса к лошадям.

Генри не сомневался в правдивости этого признания. Виктор Каролис ему никогда не нравился. Возможно, в обществе и предпочли забыть, что отец Виктора был батраком в затерянной деревушке где-то в Восточной Европе, но Генри Шермехон III помнил об этом. В глазах Генри нелюбовь Виктора к лошадям была совершенно естественна для человека такого низкого происхождения. Однако его сын, кажется, из другого теста.

Генри уже справился с досадой и с интересом рассматривал Александра, которого это весьма смущало. Хотя Сандор Каролис был вульгарен и отвратительно воспитан, он всегда втайне нравился Генри. Это был поразительно жизнелюбивый человек, которого нельзя было обвинить в равнодушии к лошадям.

Генри вспомнил, что говорили, когда Каролис купил Тарну Сандор, лихо скакал верхом без седла и босиком, как истинный мадьярский пастух, и общество приходило от этого в ужас. Генри помнил скандал на званом обеде у миссис Рузвельт, где собралось изысканное общество. Прислуживали лакеи в пудреных париках и шелковых панталонах. Стол ломился от яств. В разгар обеда Сандор Каролис извинился и удалился на кухню. Там и нашла его хозяйка, раньше никогда не бывавшая в этой части своего дома. В одной руке Сандор держал нож с инкрустированной ручкой, а в другой – батон салями. Ловкость, с которой он отрезал кусок за куском, не произвела на чопорную миссис Рузвельт ни малейшего впечатления. Больше Сандор никогда не переступал порога ее дома. Но Генри поймал себя на мысли, что его это мало заботит. Он вдруг подумал, что стоящий перед ним юноша больше похож на деда, чем на отца. Тот же беспечный взгляд, та же лихая удаль в черных глазах, то же врожденное обаяние. Генри нехотя признался себе, что испытывает к Александру такое же теплое чувство, что и к его деду.

– А я одобряю, мой мальчик, – наконец выговорил он. – Это спорт королей. Полагаю, в недалеком будущем в Ныо-Иорке появится американский жокей-клуб, достойный нашего города.

Он направился в сторону скакового поля, ожидая, что Александр последует за ним. Тот уже перевел дух и, радуясь, что все закончилось благополучно, с готовностью присоединился к Генри.

– Городу нужен ипподром, где можно было бы состязаться по джентльменским правилам, – продолжал Генри, обходя разносчика подозрительных пирожков. – Я уже обсуждал это с Августом Бельмонтом, Леонардом Джеромом и Уильямом Траверсом. Они хорошо знают, как поставлено дело в Европе, и поняли, чего я хочу.

Александр согласно кивнул. Леонард Джером был известный сибарит. Рассказывали, что своих любимых лошадей он держит в конюшнях, отделанных резными панелями орехового дерева и устланных коврами. Они с Траверсом были компаньонами, а вкупе с Бельмонтом знали о лошадях больше, чем весь остальной Нью-Иорк, вместе взятый. Стать членом клуба, во главе которого встанет эта троица, будет весьма почетно.

Пока они продвигались сквозь толпу к месту заезда, Александр заметил Чарли, державшегося неподалеку, и усмехнулся про себя. Если бы Генри поймал здесь среди «жучков» и дам легкого поведения не его, а юного Шермехона, он бы не отнесся к этому так снисходительно. Чарли лучше не попадаться на глаза дяде, если он не хочет получить серьезную взбучку.

– Пожалуй, ваш конюший прав относительно Пестрой Танцовщицы, – сказал Генри по-дружески. – Давай рискнем.

Через десять минут они уже возбужденно подсчитывали весьма приличный выигрыш, а Чарли чуть не плакал от досады.

Генри наслаждался атмосферой. Отпрыск Виктора оказался стоящим малым.

– Знаешь, мы с тобой обязательно должны побывать в Гарлем-Лейп, – предложил он, не задумываясь, что Александр еще слишком молод и побуждать его к посещению сомнительных мест, где собираются отбросы общества, не вполне педагогично.

– С удовольствием. – Александру все больше нравился старик Генри. Все остальные Шермехоны, которых он знал, были невыносимо чопорны. Генри этим не страдал. Под внушительной внешностью скрывался человек, с которым не соскучишься.

– Вы ведь никогда не были у нас в Тарне? – спросил он Генри. – Наша ферма – настоящий рай. Почему бы вам не погостить у нас несколько дней? Вы бы сами все посмотрели.

– Замечательно! – Морщинистое лицо Генри озарилось довольной улыбкой, которая тут же померкла. – Однако мы с твоим отцом не очень близки и…

– И лучше вам приехать, когда его не будет, – подхватил Александр. – Конечно, вы правы. Но это легко устроить. Отец постоянно в разъездах. Я дам вам знать, когда его не будет, и вы сможете погостить у нас. В конце концов, мы же одна семья, – добавил он с озорством.

В других обстоятельствах Генри бы покоробило упоминание с его родстве с выскочками Каролисами, но сейчас он вспомнил несравненных лошадей Тарны и согласно кивнул. Виктор Каролис не станет возражать против его визита – он никогда не перечил своим шермехонским родственникам. Генри полагал, что сможет выторговать в Тарне подешевле хорошую лошадь. Кажется, день прошел недаром. Краем глаза Александр заметил прячущегося позади Чарли – тот стоял с удрученным видом, засунув руки в карманы. Александр почувствовал угрызения совести.

– Мне пора, – с искренним сожалением сказал он. – Не забудьте про приглашение. Этих лошадей и рядом нельзя поставить с нашими.

Александр распрощался со своим новым другом и направился сквозь толпу к Чарли.

– Ты, однако, не спешил, – капризно начал Чарли, всерьез разобидевшись. – Ты что, не мог раньше смыться от этого зануды?

– Генри не зануда, – ответил Александр, забавляясь состоянием Чарли. – Ты просто слишком мал, чтобы оценить его.

Замечание это было настолько несерьезным, что Чарли просто пропустил его мимо ушей.

– Он рассердился, увидев тебя?

Александр перестал дразнить его.

– По-моему, его больше рассердило то, что я застал его здесь. Но потом он успокоился и отошел. Я же Каролис, а не ШермехоН, – добавил он, читая недоверие в глазах Чарли. – Тебе бы это так не сошло.

Чарли согласился.

– Давай найдем букмекера и сделаем ставки на следующий заезд, – сказал он, спеша заняться делом, ради которого они сюда приехали. – Дядя Генри тебе подсказал, кто фаворит? Он знает участников заезда? Ты почему мне не намекнул, что вы ставите на Пеструю Танцовщицу?

Александр слушал его вполуха. Скачки, конечно, волнуют кровь, но не так сильно, как предстоящее приключение. Как одолеть крепость мадам Жози? Вдруг она их выгонит? Или расскажет отцам? Что тогда? Вдруг у них ничего не получится, и их с позором выставят? В нем все напряглось. Он не собирался становиться мужчиной, тиская горничных по темным углам. Если Чарли это устраивает – что ж, пожалуйста. Но Александр считал, что если уж за что-то браться, то делать надо хорошо, а девочки мадам Жози считались лучшими в городе.

Он так увлекся, что забыл о скачках и даже не заметил, что лошадь, на которую он поставил, пришла последней. Но он ничуть не расстроился. Деньги для него не имели значения. Их было достаточно, чтобы возместить любые потери.

– Надеюсь, нас здесь не увидят и не узнают! – волновался Чарли вечером на следующий день, когда они подходили к неприметной двери заведения мадам Жози.

– Да полно тебе паниковать, Чарли. Если нас даже и увидят, мы всегда сможем сказать, что по ошибке приняли этот дом за особняк командора, – говорил Александр с преувеличенным хладнокровием, чувствуя, что Чарли вот-вот даст деру.

Чарли хихикнул. Особняк Корнелиуса Вандербилта действительно стоял по соседству.

– А вдруг она нас не примет! Говорят, мадам принимает новых посетителей только по рекомендациям постоянных клиентов.

– Не примет Шермехона и Каролиса? – Александр удивленно вскинул брови. – Не волнуйся, Чарли. Мадам Жози такой же сноб, как и все остальные.

У Чарли неприятно засосало под ложечкой. Было ясно, что Александр не собирается отступать. Пути назад нет. Пока Чарли мучительно соображал, под каким бы предлогом ретироваться, молоденькая девушка в элегантном платье горничной открыла им.

– Доложи, мистер Каролис и мистер Шермехон к мадам Вудс, – сказал Александр с уверенностью, которой отнюдь не чувствовал.

Горничная уставилась на них широко раскрытыми глазами. Они были ее возраста и раньше здесь не бывали. Однако имена громкие и хорошо известные, слишком известные, чтобы осмелиться не впустить этих юнцов.

– Пожалуйте сюда, – с сомнением сказала она, провожая их внутрь.

Александр глубоко вдохнул и последовал за девушкой, Чарли – за ним. Они шли по коридору, застланному красной ковровой дорожкой. Чарли с нескрываемым любопытством смотрел по сторонам. Обстановка совсем не соответствовала его представлениям о борделе.

Это вполне мог быть дом кого-нибудь из его родственников или друзей отца. Шелковые шторы на окнах, недурные картины на стенах, зеркала, массивная мебель темного дерева, богатые люстры. Вслед за элегантно одетой горничной они вошли в небольшую гостиную. Девушка пригласила их сесть и вышла.

– Не нравится мне все это, Александр. – Чарли беспокойно ерзал в хрупком маленьком кресле. – Все не так, слишком…

Он замолчал – дверь открылась, и в комнату королевской походкой вошла Жози Вудс в длинном шуршащем платье из тафты. Несколько мгновений она молча изучала посетителей, затем опустилась в кресло напротив.

– Слушаю вас, – начала она, – вы желаете что-то сообщить мне? Чем могу служить?

Раньше Александр видел мадам только издалека. Средних лет, Жози всегда выглядела величественно, на вызывающей благоговейный трепет груди у нее сияли нитки жемчуга. Вблизи она внушала еще больший трепет, чем издали. Александр услышал, как Чарли облегченно вздохнул, когда она тактично дала им повод уйти, не уронив своего достоинства. И прежде чем Чарли успел сочинить какую-то небылицу, он доверительно произнес, непринужденно пожав плечами:

– Мы здесь не для того, чтобы передать вам что-либо, миссис Вудс. Мы – ваши будущие клиенты.

В этом Жози Вудс не сомневалась. Своими вопросами она попросту тянула время. У себя в заведении она придерживалась неукоснительных правил и не занималась растлением малолетних. Однако, несмотря на то, что у мальчиков еще молоко на губах не обсохло, оба выглядели взрослыми. Жози Вудс отдавала себе отчет в том, что юный Шермехон отпрыск одного из наиболее уважаемых семейств старой гвардии и, если юный Каролис обладает хоть малой толикой деловых способностей деда и отца, в один прекрасный день он станет богаче всех ее состоятельных клиентов вкупе.

Она оправила тяжелые складки на юбке и любезно сказала:

– Джентльмены, здесь бордель, а не детская.

– Мы уже выросли из детской, – ничуть не смущаясь, отозвался Александр. – И мы уже доросли до того, что можно получить в вашем заведении.

Он неожиданно широко улыбнулся, и Жози, как и Генри Щермехон, почувствовала неотразимость его обаяния.

– Разве вы не желаете, чтобы мы получили то, что нам нужно, здесь, у вас, а не использовали своих горничных? – обезоруживающе улыбнулся Александр.

Жози хорошо знала многих в прошлом приличных девушек, чьи судьбы исковеркали хозяйские сынки. Александр Каролис, разумеется, прав. Пусть лучше набираются опыта здесь, ее девушки не пострадают.

– Мы принимаем ограниченное количество посетителей, – ответила она, обдумывая при этом, как бы устроить так, чтобы однажды молодой Шермехон и его отец не столкнулись лицом к лицу на широкой лестнице ее заведения. – Мои девочки получают пятьдесят долларов в час с каждого клиента, которого развлекают наедине. Вас это устраивает?

Чарли сглотнул слюну, не понимая, отчего у него ноги сделались ватными: то ли от страха, то ли от возбуждения. Александр просто кивнул. Он уже знал расценки, и сейчас его волновало, приведет ли мадам Жози девушек, чтобы они могли выбрать. Самому выбрать девушку, подобно шейху в гареме, было очень соблазнительно. Жози, с легкостью отгадав эти мысли, не собиралась потакать его фантазиям. Для своего возраста Александр держался слишком самоуверенно. Она позвонила в колокольчик и, когда вошла горничная, сказала на отличном английском;

– Пожалуйста, передай Элен и Кристабел, что их ждут клиенты.

Чарли Шермехон вытер рукавом пот со лба.

– Обычно джентльмены берут с собой наверх шампанское, – сжалилась над ним Жози. – «Вдова Клико» вас устроит?

Чарли с благодарностью кивнул, и Жози повернулась к Александру, выразительно изогнув красивые брови.

– Запишите на мой счет бутылку «Шато Бэль Эр Маркиз дАлигре», – непринужденно попросил Александр.

Изумление Жози возросло. Мальчик разбирался в винах и мог позволить себе хороший выбор. Обладая неотразимой внешностью, обольстительными манерами и огромным состоянием, он заставлял считаться с собой. И сознавал это.

Нежное воспоминание легкой улыбкой промелькнуло на лице мадам Жози. Ее старый друг. Сандор Каролис, гордился бы своим внуком.

ГЛАВА 3

Теплое летнее солнце освещало комнату, которую лорд Клэнмар отвел для занятий с Изабел и Маурой. Со временем мебель в комнате сменили. Первоначально здесь стояли два маленьких столика и большой стол для лорда, три удобных стула и скромный книжный шкаф. Комната располагалась в задней части дома и окнами выходила на огород, плавно переходивший в холмистый парк.

Очень скоро книжный шкаф перестал вмещать все необходимые девочкам книги, и вдоль стен установили стеллажи. Вид из окон тоже изменился. Дом в Англии, где жила бабушка Изабел, окружали розы, и девочка очень скучала по их красоте и аромату. Огород перенесли подальше от дома, и лорд Клэнмар с девочками с увлечением занялся разведением роз прямо под окнами. Это занятие доставляло им огромное удовольствие, они все делали сами, и только Кирон помогал копать землю. Теперь, девять лет спустя, их классная комната выходила окнами в чудесный цветник из роз, где бледно-кремовые «Боцари» состязались по красоте с дымчато-розовыми «Бель Изиз», бледно-румяные «Изафаны» из Персии теснили роскошные вишневые «Ла Рейн» из Прованса. «Мажента Тур де Малахов» с темно-пурпурными серединками густо покрывали солнечные часы. А плетистая роза, усеянная серебристо-жемчужными цветами, затянула всю стену дома и роняла на землю нежные лепестки.

Парк тоже постепенно преображался, он уже не был таким заброшенным, как прежде. Лорд Клэнмар научил девочек ездить верхом, и они быстро пересели с сонных пони на резвых английских охотничьих скакунов. А любимые пони мирно пощипывали травку в парке в компании лошадей, которых лорд Клэнмар время от времени приобретал для себя и для девочек.

Это были не единственные перемены. Девочки сменили свои столики на настоящие школьные парты с откидными крышками. Со временем лорду Клэнмару наскучило учить девочек, отделившись от них большим столом. Он распорядился, чтобы в классную комнату принесли легкое кресло для него и два мягких стула для девочек. Часто их занятия превращались в спокойную дружескую беседу, они сидели у раскрытых застекленных дверей, ведущих в розарий, за которым паслись пони.

– Все это не слишком доступно моему пониманию, – произнесла Изабел, имея в виду книгу «Происхождение видов» Дарвина, лежавшую у нее на коленях.

Уголки губ лорда Клэнмара дрогнули в едва заметной улыбке. Когда он прочел книгу в первый раз, он тоже мало что понял.

– Изабел, Дарвин хочет сказать, что в животном мире идет постоянная борьба за существование, – терпеливо объяснял он. – По Дарвину, путем естественного отбора выживают лишь те особи, которые благодаря особенностям своего строения легче добывают пищу. То есть они выживут, и будут размножаться, а поскольку потомство обычно наследует отличительные черты родителей, то эти особенности передаются из поколения в поколение. Слишком слабые не выдерживают борьбы за существование и гибнут, не оставив потомства. В конце концов, через тысячи поколений появятся новые виды.

– По-моему, я понимаю ход мыслей мистера Дарвина, – сказала Маура, стряхивая с юбки лепестки плетистой розы, – но я не согласна с его выводами.

Лорд Клэнмар поудобнее устроился в кресле в предвкушении интересного разговора. В том, что Маура не согласится с Чарльзом Дарвином, лорд Клэнмар ни на миг не сомневался. В ней с трудом можно было узнать босоногую замарашку, которую он взял к себе в дом девять лет назад. Одно только в Мауре осталось неизменным – преданность вере, в которой она родилась. Каждое воскресенье он с Изабел посещал утреннюю службу в англиканской церкви Рэтдрама, а Маура – мессу в местном костеле.

– Маура, недостаточно интуитивно чувствовать, что теория мистера Дарвина ошибочна, – мягко возразил он.

Девушка с любовью улыбнулась ему. Он научил ее искусству полемики, научил находить аргументы за и против самых разных теорий, таких, например, как «Теория вселенных» Платона и «Теория утилитаризма» Джереми Бенташа.

– Хорошо, – согласилась Маура. – Прежде всего, мне хотелось бы знать, где недостающие звенья между классами животных, например, между птицами и рептилиями. Откуда взялись крылья, их ведь не было вообще? Почему человек не способен вывести новый вид, если это удается природе?

Изабел захлопнула книгу.

– Хватит! Знаю я вас! Будете теперь спорить об этой несчастной теории до скончания века. Давайте поговорим о чем-нибудь поинтереснее, хотя бы о войне в Америке.

Ее деду хотелось еще поговорить о революционных взглядах Дарвина. Они с Маурой любили поспорить по любому вопросу, а Изабел, хоть и была всего на год моложе Мауры, не разделяла их увлеченности. Мысли лорда Клэнмара вернулись к будущему девушек. Еще два года, и Изабел начнет выезжать в лондонский свет под присмотром бабушки, встретит подходящего молодого человека из своего сословия и выйдет замуж. А что ожидает незаконнорожденную дочь простой ирландской крестьянки, какая судьба уготована ей?

Размышляя об этом, он вдруг почувствовал резкую боль и груди. Приступ случился не впервые, и лорд хорошо знал, что это признаки приближающегося конца. Он нахмурился. Лорд Клэпмар понимал, что после его смерти Маура останется без средств к существованию. Даже ее положение у него в доме никак не узаконено. Лорд Клэпмар подумал, что пора позаботиться о будущем девушки, и решил как можно быстрее связаться со своим дублинским стряпчим.

– Вы устали? – встревожилась Маура. – Давайте отложим разговор о войне до завтра.

Лорд покачал головой, с трудом собираясь с силами. Тревога омрачила взгляд Мауры. Несколько мгновений назад она уловила резкий вдох и беспокойство, промелькнувшее в глазах Клэнмара. Она подумала, что, может быть, ему стоит съездить Англию и показаться лондонскому доктору. В Рэтдраме и Дублине, конечно, тоже есть врачи, но лорд Клэпмар им не доверяет. Если у него что-нибудь серьезное, лучше быть в Лондоне, чем беспомощно сидеть в этой глуши.

Для Мауры он давно перестал быть лордом Клэнмаром, ее благодетелем. Он стал для нее гораздо большим – семьей и другом. Маура любила его не меньше матери.

Полуденный зной навевал дремоту, с розы на розу перепархивали бабочки, пчелы неумолчно гудели вокруг. Дремота медленно охватывала Мауру, мысли сбивались, ей припомнились первые дни в Баллачармише, изумление, не оставлявшее ее ни на минуту.

Вначале она чуть не умерла со страху, когда пришлось одной садиться в прибывшую за ней огромную карету. За ее вещами прислали повозку с осликом, но Кирон, управлявший повозкой, передал Мауре распоряжение лорда Клэнмара прибыть в Баллачармиш без вещей. Она должна была приехать соответственно положению, которое ей предстоит занять. Так же, как приехала в Баллачармиш Изабел. Молодая леди в карете Клэнмаров.

К большому недовольству Мэри, семейство Мерфи в полном составе высыпало на дорогу поглазеть на отъезд Мауры.

– Вонючий Мерфи! – не удержалась она, увидев, как старый Нед Мерфи, качаясь, вышел на дорогу, чтобы не пропустить невероятное событие. – Если бы здесь жили только Сэлливапы, а не Мерфи, воздух был бы намного чище.

Маура совсем ничего не соображала от волнения, ей было не до Мерфи. Огромная карета блестела на солнце. На дверцах сверкал герб Клэнмаров.

– Мамочка, неужели я поеду одна? – исполненная благоговейного страха, прошептала Маура. – Я думала, меня отвезет Кирон. Я думала…

Немало озадаченный лакей спустился с запяток и открыл перед Маурой дверцу.

Мать положила ладони на плечи Мауре и посмотрела ей прямо в глаза.

– Да, Маура Сэлливан, ты уезжаешь одна, – твердо произнесла она. – Ты навсегда покидаешь эту грязь и вонь. Мы будем видеться, но не здесь, понятно?

– А вдруг я не справлюсь? Что, если лорд Клэнмар передумает?

Такая боль прозвучала в голосе девочки, что лицо матери смягчилось.

– Ты обязательно справишься, – отозвалась мать уверенно, и Маура успокоилась, поверив ей.

Маура поцеловала мать, взяла с нее слово, что они скоро увидятся, и бочком уселась в карету. На ней было платье, над которым никто, во всяком случае, никто из глазевших Мерфи, не мог бы посмеяться. То самое темно-красное платье, в котором Мэри принимала лорда Клэнмара. Мать перешила его, укоротила подол, убрала в швах, и платье сидело на Мауре, словно специально для нее сшитое. Девочка гордо выпрямилась на кожаном сиденье и тщательно расправила складки платья.

Проводить Мауру собралась вся деревня, чтобы позабавиться, глядя, как одна из них поедет в карете. Но когда Маура уселась, почему-то никто не рассмеялся. Девочка выглядела так, словно никогда не была крестьянкой, одной из них. Да еще боялись, как бы лакей не доложил лорду Клэнмару, что над Маурой смеялись.

Карета медленно тронулась. Маура сложила руки на коленях. Наконец-то! Это не сон, она едет в Баллачармиш, и все не так, как ей грезилось, – она попадет в Баллачармиш не через задний ход для прислуги и торговцев. Она приедет в карете, через главные ворота к парадному крыльцу. Она войдет в дом так, как ей и не снилось в самых дерзких снах.

– Святые угодники, – набожно прошептала девочка, глаза у нее сияли. – Ну разве может быть что-нибудь лучше этого? Как будто ожила мамина сказка.

Поездка оказалась не такой уж приятной, как предполагала Маура. Карету трясло и качало, Мауру бросало с одного конца сиденья на другой. Когда лошади, наконец, остановились у огромных кованых ворот, девочка была чуть жива от страха. Если ей все это снится – значит, она сейчас проснется. Проснется и вернется в свой привычный мир.

Лакей спрыгнул и распахнул ворота. Карета медленно покатилась по парку, а лакей, затворив ворота, вернулся на запятки.

Маура с дрожью вздохнула. Она не проснулась, она не в темной душной лачуге – она в усадьбе. Это не сон! Это явь!

Еще издали она разглядела, что на крыльце выстроились слуги, чтобы встретить ее, как они встречали лорда Клэнмара и Изабел. Она смотрела на встречающих и не верила своим глазам – в высоком, седом как лунь человеке Маура узнала лорда Клэнмара. Он тоже пришел вместе с внучкой встретить ее.

От напряжения Маура сжала кулачки с такой силой, что ногти впились ей в ладошки.

– Иисус и Мария с Иосифом, – неистово шептала она. – Что мне говорить? Что я должна делать?

Ужас не покидал ее, пока карета не остановилась у ступеней. Лакей открыл дверцу, и в это мгновение лорд Клэнмар с внучкой сошли к ней с крыльца.

– Добро пожаловать в Баллачармиш, дорогая, – сказал лорд Клэнмар, делая вид, что не замечает ее босых ног. – Добро пожаловать в твой новый дом.

– Это ты помахала мне, когда мы приехали? – с интересом спросила маленькая девочка рядом с лордом Клэнмаром.

Маура хотела ответить и не смогла. Она только кивнула. Леди Изабел с восторженным возгласом шагнула к ней и по-дружески взяла за руку.

– Я так рада, что это ты! Я знала, что мы подружимся. Пойдем, я покажу твою комнату. Она рядом с моей и такая красивая! Из окна видно озеро Суир, горы Кидин и Лутнаквиллия, – весело щебетала она, поднимаясь с Маурой по ступеням в дом.

– …для меня это такая же загадка, как то, почему конфедераты не пошли на Вашингтон после победы при Буль-Рен, – говорил лорд Клэнмар задумчиво. – Если бы они двинулись на Вашингтон, их противники не оправились бы от такого удара. А теперь мирный договор кажется невозможным, да и надежды на победу нет ни у одной из сторон. В истории не было случая, чтобы страна размером с конфедерацию была б полностью покорена. Слишком много трудностей.

– Как у Наполеона в России, – вставила Маура с озорным блеском в глазах.

Бывший посол Британии в Санкт-Петербурге протестующе погрозил пальцем.

– В эту ловушку я не попадусь, милая. Конечно, я мог бы часами рассуждать о неудавшейся русской кампании Наполеона, но мы сейчас говорим о другом.

В три часа дня занятия закончились. Изабел пошла к себе отдохнуть, а Маура переоделась для верховой прогулки. Он обожала ездить верхом и договорилась с Кироном отправиться на дальний берег озера Суир, где теперь жила ее мать.

Мать покинула Киллари три месяца спустя после отъезда Maypы в Баллачармиш. К тому времени лорд Клэнмар уже принял твердое решение оставить Мауру у себя, и ему было больно думать, что девочке предстоит часто навещать мать в Киллари и видеть, в каких нечеловеческих условиях она живет. Когда на южном конце озера Суир освободился каменный домик фермера, лорд Клэнмар предложил Мэри перебраться туда. Они договорились, что расплачиваться Мэри будет работой: в Баллачармише некому было чинить белье, а Маура рассказала, что ее мама хорошо шьет. С тех пор каждую неделю повозка, запряженная осликом, привозила Мэри рваное белье, а починенное увозила назад. Это было очень удобно для всех. Вдали от сточных канав и свиных потрохов Мэри Сэлливан расцвела. У нее были свой сад и огород, где она выращивала фрукты и овощи. Лиам Фицджеральд постоянно заезжал к ней выразить свое почтение, и Маура не сомневалась, что дело идет к свадьбе. Но осенью 1859 года упавшее при рубке дерево насмерть придавило Лиама Фицджеральда, и глаза Мэри опять потухли. Собака Фицджеральда прибилась к Кирону, которого лорд Клэнмар вскоре назначил управляющим.

Сейчас Кирон ожидал Мауру верхом на гнедой кобыле.

– Ты что так долго? – спросил он с напускным нетерпением, когда девушка торопливо подбежала к конюшне. – Еще пять минут, и я бы с горя отправился в трактир.

Маура рассмеялась, усаживаясь на свою лошадь. Она отлично знала, что с тех пор, как Кирона назначили управляющим, он и близко не подходил к трактиру. В округе не помнили такого молодого управляющего – Кирону было всего двадцать пять, но он относился к работе очень серьезно и легко справлялся со своими обязанностями. Покойный Лиам не позволял себе распивать самогон, и в местном трактире в компании Флиннов и Мерфи, и, став управляющим, Кирон тоже не разрешал себе этого.

– Я рассуждала, какую тактику следует выбрать генералу Гранту, чтобы побыстрее закончить гражданскую войну в Америке.

– Жаль, что он на другой стороне Атлантики и не слышал тебя, – улыбнулся в ответ Кирон. Его всегда интересовало, что девушки обсуждают на своих занятиях с лордом Клэнмаром, хотя и озадачивало, что занятия все еще продолжались – Изабел уже исполнилось шестнадцать, а Мауре – семнадцать.

Наконец Маура уселась и взяла поводья. Под ней была английская охотничья лошадка, которую ей подарили к последнему дню рождения.

Прогулка по берегу озера Суир была довольно короткой, и Маура раздумывала, какой дорогой вернуться назад, чтобы дать лошади хорошую нагрузку.

– Давай вернемся назад через Глендалу, – предложила она, выезжая со двора.

Кирон помрачнел.

– Знаешь, скорее всего, у тебя на это не будет времени, – серьезно сказал он. – Полчаса назад мне передали, что твоей матери стало плохо.

Радость дня и удовольствие от предстоящей прогулки сразу померкли. Мать раньше никогда не болела.

– Кто тебе сказал? – встревожено спросила Маура. – Что передали?

– Молодой Эамон, как обычно, отвез ей белье, а вернулся пустой, сказал миссис Коннор, что миссис Сэлливан не починила белье, потому что плохо себя чувствует.

– Господи, почему же миссис Коннор мне ничего не сказала? – возмутилась Маура, намереваясь строго поговорить с экономкой по возвращении.

– Она не хотела мешать вашим занятиям, и потом, я сказал ей, что мы днем собираемся на озеро.

– А Эамон не сказал, может, нужен доктор? Миссис Коннор послала за доктором?

– Нет, не сказал, но я решил, что доктор не помешает, и уже послал в Рэтдрам за доктором Пирсом.

Они скакали через парк.

– Не нравится мне все это, – сказала Маура, и страшное предчувствие охватило ее. – Мама никогда не болела, – добавила она, пришпорила лошадь и галопом понеслась к озеру.

Если в душе Кирона и тлела надежда, что он, возможно напрасно послал за доктором Пирсом, то она погасла, как только они вошли в дом. Мэри Сэлливан лежала посреди кухни, рядом валялась корзинка с месивом из разбитых яиц.

– Что случилось, мамочка?! – вскрикнула Маура, подбегая к ней. – Ты упала? Потеряла сознание?

Мать попыталась что-то сказать, но ее лицо исказилось оп боли, она издавала лишь неясные, хриплые звуки.

– Давай отнесем ее на кровать. – Кирон поднял Мэри на руки. – Приготовь чай, Маура, может, ей станет легче.

Дрожащими руками Маура налила холодной воды из кувшина в котелок и поставила его на огонь. Ей не нужно было дожидаться приезда доктора Пирса, чтобы понять, что случилось с матерью. Предшественница миссис Коннор в Баллачармише умерла от апоплексического удара, и Маура узнала симптомы – потеря речи, посиневшие губы.

– Святая Мария, Матерь Божья, не дай ей умереть, – лихорадочно шептала Маура. – Пожалуйста, не дай мамочке умереть!

Когда она вошла в комнату со стаканом чая в руках, мать тихо лежала на высоких подушках. Маура поставила чай рядом, чтобы остыл, и взяла руку матери. Нежными, ласковыми словами она пыталась успокоить мать, говорила, что все будет хорошо, что доктор уже в пути, но ей самой становилось все страшнее.

– Выпей чаю, мамочка. – Она осторожно пыталась напоить мать из ложечки, но Мэри не могла глотать, и чай струйками стекал по подбородку на платье.

Маура повернулась к Кирону, у нее в глазах блестели слезы.

– Матерь Божья! Г де же доктор? Кирон, съезди в Рэтдрам, посмотри, доктор уже выехал?

Кирон направился было к выходу, но, открыв дверь, вздохнул с облегчением:

– Не нужно никуда ехать. Он уже здесь.

Мгновение спустя пожилой доктор уже был у постели Мэри. Маура не отходила от матери. Кирон отвернулся к окну. Ему показалось, что прошла целая вечность, прежде чем доктор Пирс отошел от больной и с сожалением произнес:

– Боюсь, я уже ничем не могу помочь. Это апоплексический удар. Она может полностью поправиться или остаться такой навсегда.

Маура с болью посмотрела на Кирона.

– Я побуду с мамой.

Кирон кивнул. Конечно, кому-то надо здесь остаться, но на сколько? Что, если Мэри не поправится и не сможет жить без посторонней помощи?

– Я поскачу в Баллачармиш, скажу его светлости, что случилось, – сказал он, размышляя, как воспримет лорд Клэнмар печальное известие. Он, без сомнения, не захочет, чтобы Маура покинула Баллачармиш и переехала к матери.

– Попроси его прислать сюда что-нибудь из моей одежды и книги.

Кирон расстроенно кивнул.

Услышав, что о случившемся сообщат лорду Клэнмару, доктор Пирс, уже собравшийся уходить, быстро передумал.

– Я побуду здесь, – сказал он в надежде, что его усердие будет замечено его светлостью.

Часом позже карета Клэнмаров с грохотом остановилась во дворе. Лорд Клэнмар с трудом вышел, про себя проклиная артрит, помешавший ему приехать верхом.

Доктор Пирс суетливо поспешил навстречу.

– Ваша светлость! Рад видеть вас в полном здравии! Суставы немного побаливают, да? Осмелюсь предложить…

– Я здесь в связи с состоянием миссис Сэлливан, а не по поводу своего здоровья, – произнес лорд Клэнмар с плохо скрываемым раздражением. – Как она себя чувствует?

Именно этот вопрос и мучил доктора Пирса. Все в Уиклоу знали, что его светлость отличный хозяин, но его забота об арендаторах переходила все разумные границы и давала повод к самым невероятным домыслам.

– Она может прожить еще много лет, – ответил он, мучительно соображая, какой ответ желает получить его светлость. – С другой стороны, миссис Сэлливан уже к вечеру может предстать перед Творцом.

Лорд Клэнмар с трудом сдержался. Пирс – болван, хотя и действует из лучших побуждений. Сразу нужно было догадаться, что спрашивать его бесполезно.

Он посмотрел на Кирона:

– Попроси сюда Мауру.

Кирон пошел за девушкой. Лорд Клэнмар стоял посередине чистой, просто обставленной комнаты. Он уже знал о намерении Мауры, но не одобрял его. Он не хотел, чтобы после девяти лет, проведенных в Баллачармише, Маура вернулась к нужде и стала сиделкой у постели своей беспомощной матери.

Когда Маура стремительно вошла в комнату, лорд Клэнмар увидел, что она плачет.

– Ну, ну, успокойся, милая, – начал он, обнимая Мауру больной рукой и не обращая внимания на изумленного доктора Пирса. – Я уже знаю о твоем решении, но не думаю, что твоя мать его одобрит.

– Одобрит! Я не могу ее покинуть. Я нужна ей…

– Ей нужно, чтобы ты вернулась в Баллачармиш, – мягко возразил он – Она всегда об этом мечтала, ей будет тяжело сознавать, что из-за нее тебе пришлось покинуть Баллачармиш.

Маура смотрела на него в растерянности. Лорд Клэнмар говорит правду, но что же можно сделать?

– Маме нужен уход, – настаивала Маура. – Никто не позаботится о ней лучше меня.

Лорд Клэнмар подвел девушку к стулу и усадил.

– Выслушай меня, – с нежностью начал он. – Это не самый удачный выбор. Оставшись здесь, ты только усугубишь душевные муки матери. Для нее лучшей сиделкой будут Элен или Китти, а ты сможешь навещать ее утром и вечером.

– Но как же в Баллачармише обойдутся без них? – неуверенно спросила Маура. Обе горничные прислуживали в поместье более двадцати лет, и Маура знала, что они – большое подспорье для миссис Коннор и хороший пример для молоденьких горничных.

– Обойдутся. – Лорда Клэнмара мало заботили возможные затруднения миссис Коннор. – Они работали в Баллачармише вместе с твоей мамой и хорошо знают друг друга. Их присутствие утешит ее. А если ты покинешь Баллачармиш, то окончательно разобьешь ей сердце.

Маура глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. Внутренний голос подсказывал ей, что она и только она должна ухаживать за матерью. Но и лорд Клэнмар прав. Если она останется, матери станет только хуже. Маура поднялась и печально сказала:

– Пойду, скажу маме, что вы решили.

Пожатием руки мать дала ей понять, что одобряет это решение. Лорд Клэнмар вышел из дома совсем расстроенным. Дела хуже некуда, Мэри нет и сорока, но вряд ли она протянет еще год. После ее смерти у Мауры никого из родных не останется, во всяком случае, никого, о ком она знает. Он с мрачным видом сел в карету. Он обязан обеспечить будущее Мауры. Надо немедленно написать стряпчему в Дублин.

– Целый день в Дублине! – радостно воскликнула Изабел. – Как чудесно!

– Я не смогу провести с вами весь день, – предупредил ее дедушка. – У меня дело к стряпчему. Однако мы пообедаем в «Метрополе» и, может быть, погуляем в Феникс-парке, мисс Марлоу любезно согласилась сопровождать вас по магазинам.

Изабел досадливо вздохнула. Мисс Марлоу вечно сопровождала их в Дублине, она жила там и была старинным другом лорда Клэнмара. Она всегда с радостью помогала ему, когда он просил об этом.

– Не думай, что я не люблю мисс Марлоу, – начала оправдываться Изабел, когда дедушка укоризненно посмотрел на нее. – Просто она такая болтушка.

– Ей не часто приходится бывать в обществе молодых людей, будь снисходительна. Мы выезжаем рано утром, поэтому не читайте допоздна.

Последнее замечание относилось скорее к Мауре, чем к Изабел, и девушка, озорно улыбнувшись, спросила:

– Если я пообещаю не читать допоздна, можно я возьму с собой в дорогу томик Теннисона?

– Только если позволишь мне прочесть «Возмездие», – добродушно согласился лорд Клэнмар, сопровождая слова широким театральным жестом.

Изабел притворно простонала, Маура хихикнула, а лорд Клэнмар рассмеялся, в тысячный раз поздравляя себя с удачей: в отличие от мисс Марлоу и многих других знакомых он не коротал век в одиночестве. За свою жизнь он принял два необычных решения, и оба раза не прогадал. Его окружала семья, и какая!

– Не уверен, что правильно понял вас, милорд, – озадаченно произнес стряпчий. – Вы желаете, чтобы я составил новое завещание, по которому ваша внучка не будет единственной наследницей?

– Я желаю, чтобы вы составили новое завещание, в котором обе мои внучки будут равноправными наследницами.

Молодой стряпчий отодвинулся от стола и в удивлении откинулся на спинку стула.

– Обе ваши внучки, милорд? Простите, не понимаю. Я думал…

– Изабел – моя законная внучка, дочь моего сына Себастьяна. Маура – моя незаконная внучка, его же дочь.

Стряпчий резко выпрямился и покраснел.

– Понимаю, милорд, и…

– И я желаю узаконить ее положение. – На мгновение лорд Клэнмар пожалел, что поспешил и не связался со своим лондонским стряпчим, который вел большинство его дел, но, вспомнив неприятную тяжесть в груди, которая редко оставляла его в последнее время, продолжил: – Я желаю официально признать ее как незаконную дочь моего покойного сына и завещать ей половину моего состояния.

– Понимаю, милорд, – медленно повторил стряпчий, с трудом соображая, что происходит. – А эта молодая леди носит имя отца?

– Нет. Ей не известно, кто ее отец.

– П-понимаю…

– У меня были причины, чтобы все это время скрывать от нее правду. – Лорд Клэнмар с трудом сдерживал раздражение, вызванное необходимостью очень длинно объяснять ситуацию человеку, годившемуся ему в сыновья. – Ее мать жива, она живет у меня в поместье. Для нас обоих было бы чрезвычайно затруднительно, если бы правда вышла наружу. Помимо этого, я считал, что до сего времени моя законная внучка была слишком мала, чтобы узнать правду о моральном облике своего отца.

– Да, да, конечно, вы правы, милорд. Но не считаете ли вы, что такое известие будет серьезным ударом для вашей законной внучки? Неожиданно узнать, что у нее есть сводная сестра, которую она никогда не видела, узнать об этом из завещания сразу после смерти вашей светлости…

Лорд Клэнмар посмотрел на него как на сумасшедшего.

– Не городите чепухи, молодой человек. Я считал, что вы понимаете меня. Я взял свою незаконнорожденную внучку к себе в дом, когда ей было восемь лет. Девочки выросли вместе. Для них будет счастьем узнать, что они сестры.

– П-понимаю, – в третий раз повторил стряпчий, по-прежнему мало что соображая. Увидев, что лорд Клэнмар нахмурился, он торопливо добавил: – Я немедленно займусь этим делом, милорд. Новое завещание будет представлено вам на подпись к концу недели.

– Отлично, – произнес лорд Клэнмар, поняв, наконец, почему так редко беспокоил молодого человека раньше. – Всего хорошего, – откланялся он.

Лорд Клэнмар чувствовал непривычную усталость, когда позже они с Маурой, Изабел и мисс Марлоу пили чай в гостиной «Метрополя». Девушки весело болтали о своих обновах. Никто не заметил, что лорд Клэнмар чувствует себя хуже обычного.

На обратном пути в Баллачармиш он понял, что не просто устал. Ему было совсем плохо. Стояло необычно жаркое для их мест лето, и даже в четыре часа пополудни зной еще не спадал, нечем было дышать. Лорд Клэнмар устроился поудобнее на сиденье, надеясь, что сон поможет справиться с подступающей тошнотой. Окраины Дублина остались позади, девушки тихонько разговаривали, стараясь не тревожить его, и ему припомнился тот ужасный день в 1846 году, когда Мэри Сэлливан сообщила ему, что больше не может оставаться у него в услужении.

Она была прелестной девушкой – гладкие блестящие черные волосы затянуты в тяжелый узел на затылке, широко посаженные живые голубые глаза в обрамлении густых ресниц. Маура унаследовала ее глаза, но если у дочери в них неизменно поблескивал озорной огонек, то глаза матери в тот день были заплаканы и потемнели от боли.

Она не сказала ему, почему хочет уйти, просто тихо и твердо повторила, что не может дольше оставаться в Баллачармише. Лорд Клэнмар понимал, что ее решение могло быть вызвано только чрезвычайными обстоятельствами. Он знал, что Мэри родилась в нищете, и восхищался упорством, с которым она стремилась выбраться из нее. Он восхищался ее чистым, правильным английским – редчайшим достижением для простой ирландской крестьянки, но еще больше его восхищали свобода и приятность ее речи. Получив место в Баллачармише, Мэри осуществила свою самую заветную мечту, а теперь по своей воле от всего отказывается. Почему? Куда она пойдет? Вернется в крошечную лачугу в Киллари? Но это бессмысленно, и лорд Клэнмар решил, что, даже если Мэри не раскроет ему причины своего ухода, он все равно узнает правду.

Искать пришлось недалеко. Его дворецкий служил в Баллачармише больше тридцати лет, между ними давно установились доверительные отношения. Какова бы ни была причина ухода Мэри, если Рендлешем знает ее, он обязательно расскажет.

Когда лорд Клэнмар заговорил с дворецким о Мэри, тот так обрадовался, что у его хозяина сразу зародилось нехорошее подозрение. Если Рендлешем так рад возможности открыть хозяину то, о чем не решался заговорить сам, значит, произошло что-то малоприятное.

– Полагаю, лучше всего поговорить об этом с мистером Себастьяном, милорд, – сказал Рендлешем, стараясь не выдать своего волнения.

Лорд Клэнмар пристально посмотрел на дворецкого. Рендлешем выдержал этот взгляд, но его радость быстро сменилась сочувствием. Все было сказано. Лорд Клэнмар повернулся и в гневе отправился на поиски сына.

Даже сейчас, семнадцать лет спустя, лорд Клэнмар проклинал себя, что не предвидел такого естественного поворота событий. Мэри Сэлливан была красавицей, Себастьян скучал в деревне, и в месяцы, оставшиеся до женитьбы, старался развеять скуку самым доступным способом. Поступок сына возмутил лорда Клэнмара до глубины души. Но не удивил. Себастьян всегда обращался с ирландцами так, как обращались с крепостными в России, он был их господином. Случившееся можно было предвидеть. Лорд Клэнмар знал, что никогда не простит себе, что был слеп и не заметил трагедии в собственном доме. О своем разговоре с сыном ему не хотелось вспоминать даже сейчас. Когда лорд Клэнмар спросил Себастьяна о его отношениях с Мэри, тот безразлично пожал плечами. Он заявил, что Мэри такая же потаскушка, как и другие деревенские девки. Он дал ей денег для поездки в Дублин, чтобы избавиться от ребенка. Считая, что он выполнил свой долг, Себастьян не понимал, почему отец так разошелся.

Карета тряслась и подпрыгивала на ухабах, постепенно поднимаясь по дороге к подножию Уиклоуских гор. Резкий толчок вернул лорда Клэнмара к действительности. Тошнота усиливалась, тяжесть снова сдавила ему грудь. Он старался заглушить боль мыслями о прошлом.

После разговора с сыном он пытался разыскать Мэри, чтобы поговорить о будущем ее и ребенка. Что ребенок родится, он ни мгновения не сомневался. Мэри Сэлливан очень набожна. Ни при каких обстоятельствах она не избавится от плода при помощи лекаря. Когда лорд Клэнмар выяснил, что Мэри покинула Баллачармиш сразу после разговора с ним и отправилась в Дублин, он все равно не верил, что она поехала туда избавиться от ребенка.

Несколько часов спустя после ее отъезда лорд Клэнмар получил предложение Пила занять должность британского посла в России и принял его. На него сразу навалились новые заботы и обязанности, боль от сознания, что огромное расстояние отделяет его от охваченной голодом родины и что Себастьян бросил людей на произвол судьбы.

Но после смерти сына с невесткой он наконец вернулся. Приняв решение о возвращении, он уже точно знал, что не оставит свою незаконную внучку. Девять лет он знал о ее существовании, с того самого момента, когда однажды в очередном письме Лиам Фицджеральд упомянул, что Мэри Сэлливан вернулась в Киллари с дочкой. Сидя за большим письменным столом с письмом в руках, лорд Клэнмар смотрел на замерзшую Неву. Именно тогда ему впервые пришла в голову мысль самому заняться воспитанием внучки. Не останься Изабел сиротой, возможно, это желание так и не осуществилось бы, но, решив стать опекуном Изабел, он понял, что у него появилась прекрасная возможность приблизить к себе и старшую внучку.

Он сразу же полюбил существо, которое увидел жарким июньским утром 1854 года. Он вспомнил ее приезд в Баллачармиш, ее перешитое платье – ни цвет, ни ткань не подходили для ребенка, – вспомнил ее босые ноги, сияющие от счастья глаза и улыбнулся, несмотря на усиливающуюся боль в груди. Он взял Мауру к себе, чтобы искупить перед Мэри вину за ее сломанную жизнь и притупить чувство собственной вины, что не предвидел такого развития событий. И еще он хотел, чтобы Маура и Изабел подружились. Но Маура подружилась не только с Изабел, она стала и его другом.

Сильная боль в груди исказила лицо лорда Клэнмара. Как поведет себя Маура, когда ей откроется правда? Может быть, он поступает несправедливо, позволяя внучкам узнать об их родстве только из его завещания. До сих пор он был совершенно уверен в правильности своего решения. Он всегда считал Изабел слишком юной, чтобы выдержать нелегкую правду об отце. Но сейчас? Может быть, уже пора? В шестнадцать лет она достаточно взрослая, чтобы узнать все. Как бы ни была тяжела истина, радость обретения сестры должна помочь ей пережить трудные минуты.

Он открыл глаза, улыбаясь девушкам, и в очередной раз удивился, как две дочери одного отца могут быть такими разными. Маура – вылитая мать, хотя ей присуща живость, которой не было у Мэри. Изабел унаследовала серо-зеленые глаза Себастьяна, его тонкие черты лица, но на этом сходство заканчивалось. У матери Изабел волосы были цвета спелой пшеницы, у дочери – совсем светлые и почти прозрачные в раннем детстве, сейчас они потемнели и приняли такой же оттенок. Волосы как вороново крыло – и цвета спелой пшеницы. Глаза – ярко-голубые – и цвета студеной морской волны. Две его внучки. Обе красавицы. Красота обеих равна их доброте и сердечности. Он так сильно любил их, что на глаза навернулись слезы.

– Дорогие мои, – начал он. – Я давно собираюсь вам сказать… – Лорд Клэнмар вдруг схватился рукой за сердце. Страх и мучительная боль отразились в его глазах, и он замертво упал к ногам девушек.

ГЛАВА 4

– Мне уже двадцать лет, в конце концов! – в ярости сказал отцу Александр. – Ты уже год держишь меня дома! Решай, или ты за Линкольна, или против, и, если за, ты обязан разрешить мне пойти в армию!

Виктор отодвинул кресло от огромного стола и вскочил вне себя от гнева.

– Меня вполне устраивает Линкольн, но это не значит, что я позволю тебе погибнуть в этой бойне! Существует призыв, наконец, только безмозглые юнцы идут добровольцами! Молодым людям из состоятельных семей нет нужды доказывать патриотизм, рискуя жизнью и здоровьем. Линкольн пользуется моей финансовой поддержкой, большего от нас не требуется. Если ему нужны люди, он всегда найдет сколько угодно среди голодранцев.

– Хорошие из них вояки! – отозвался Александр, лицо у него горело от бессильной ярости. – Они только ломовых лошадей и видели. Да их придется привязывать к седлам! Они же только месяц назад жгли дома и бунтовали против того, что их призывают, а таких, как я, – нет.

Он запустил руку в копну густых волос, стараясь сдержаться.

– Несмотря на все потери, Шайло для нас – крупная победа, папа. Юг уже стоит на коленях. Один последний удар, одно решающее сражение – и войне конец.

– Тогда твой порыв – полная бессмыслица. Уже ничего не изменишь – поздно.

Александр сжал кулаки с такой силой, что побелели суставы.

– Напротив, если я пойду добровольцем, это может иметь решающее значение. Когда Джон Джейкоб Астор III записаля в армию, ему сразу же присвоили высокий чин, а у него совсем не было опыта. Думаю, мне дадут не меньшее звание. Сейчас в армии некому возглавить кавалерийские полки, не хватает людей благородного происхождения. Ты не можешь отрицать, что в Тарне я получил отличную подготовку и, служа в кавалерии, смогу повлиять на события.

Отец сурово посмотрел на него.

– Нет, – отрезал он и вышел из комнаты.

Когда дверь захлопнулась, Александр со злостью стукнул кулаком по резной стене с позолотой, чуть не плача от ярости. Бежать за отцом и продолжать спор бесполезно. Он добьется только, что отец еще больше ограничит его и без того урезанную свободу или уменьшит ему содержание.

– Черт побери! – выругался в сердцах Александр. Все ждали, что к Рождеству война закончится и ему так и не удастся принять участие в боевых действиях. Господи, ну почему отец не хочет его понять? Почему не хочет отпустить его? Почему не позволяет жениться на Дженевре?

Прогулка всегда успокаивала его, с самого детства он любил пройтись в одиночку по Пятой авеню. В доме привыкли к его отлучкам, и им с Дженеврой это было на руку Они могли встречаться, не вызывая подозрений его отца. Но сама необходимость что-то скрывать приводила Александра в ярость. Почему отец отказывается понять, что он любит Дженевру и хочет на ней жениться, что больше ему никто не нужен? Почему не может принять то, что есть, и все еще настаивает, что его будущая невестка непременно должна быть особой из европейской знати? Выйдя из дома, Александр окунулся в августовское пекло. Он пересек пыльный, уставленный цветочными вазами и скульптурами двор. Отец поклялся, что, если Александр, достигнув совершеннолетия, женится на Дженевре без его согласия, он лишит его наследства. Александру было все равно. У него всегда будет Тарна, которую напрямую завещал ему дед, не видя смысла оставлять ее Виктору, безразличному к лошадям.

Привратник услужливо распахнул перед ним узорчатые ворота из железа и позолоченной бронзы, которые некогда украшали дворец Дориа и были выкованы во времена расцвета Флоренции. Александр вышел на Пятую авеню. Тарны ему вполне хватит. Они с Дженеврой будут там счастливы, вырастят в Тарне детей и внуков. Окунувшись в уличную суматоху, он в тысячный раз подумал: неужели отец и вправду лишит его наследства или только пугает? Мимо прогремела конка. Отца трудно понять. В одном Александр был уверен: получит он наследство или нет, Дженевра станет его женой.

Он направился на север. Гудзоны жили на углу Мэдисон-сквер и 26-й улицы с тех пор, как шесть лет назад приехали в город. Два года назад Леонард Джером, большой любитель лошадей и всяческих излишеств, построил по соседству особняк. Александр встретил Дженевру на балу, который давал Леонард Джером в честь своего новоселья. Он не узнал ее.

Когда он увидел ее впервые в гостиной у себя дома, Дженевра была робким невзрачным подростком. В свои тринадцать лет она была умна и наблюдательна, других достоинств Александр тогда не заметил. Здесь, на балу, в роскошном зале с фонтанами шампанского она предстала перед ним как прекрасное видение в белом кружевном платье с отделкой из бледно-розового атласа. Мягко блестели высоко поднятые русые волосы, мелкие локоны обрамляли лицо девушки.

Он смотрел на нее и не узнавал. Когда она рассмеялась кому-то в ответ, на щеках у нее появились ямочки. «Дуэньи» рядом с ней не было. Благодаря длительной дружбе со стариком Генри Александр был в хороших отношениях с Леонардом Джеромом, прекрасно знал его богемные привычки и не удивлялся, что среди гостей Леонарда всегда много молоденьких девушек из хороших семей без сопровождения. Улыбаясь Дженевре, Александр пересек переполненный гостями зал и подошел к ней.

– Вы меня не узнаете? – спросила она.

– Нет, – отозвался Александр, еще более заинтригованный, – по, по-моему, мы не знакомы.

Девушка повернулась к стоявшим рядом гостям и, слегка хлопнув одного из них веером по руке, сказала:

– Папа, посмотри, кто здесь. Это Александр Каролис, он совершенно забыл, что мы уже встречались.

Уильям Гудзон повернулся и удивленно приподнял густые брови. Извинившись перед собеседниками, он подошел к молодой паре и тепло пожал Александру руку.

– Рад снова вас видеть, молодой человек, – сказал он любезно. – Все это впечатляет, не правда ли? Мистер Джером построил собственный оперный театр, и совсем скоро мы будем иметь счастье слушать там несравненную Аделаиду Патти.

Александр растерянно подтвердил, что и дом, и бал действительно потрясают воображение. Он не мог прийти в себя. Когда Дженевра с отцом были у них с визитом, она показалась ему беспомощной и робкой. Здесь же, в компании молодых людей, она чувствовала себя совершенно свободно, в своей стихии, ей было хорошо и весело. Александр с трудом верил, что она с ним одного возраста или чуть моложе.

– Мне уже семнадцать, – шаловливо заметила она, без труда читая его мысли. – По-моему, мистер Джером поступает как истинно просвещенный человек, приглашая к себе молодых людей, а не дожидается, когда они начнут выезжать.

Александр улыбнулся.

– Ему, наверное, трудно удержаться, ведь божественной мисс Патти самой всего семнадцать лет. – Александр вовремя остановился и не добавил, что, если верить последним слухам, мисс Патти – последняя любовница хозяина дома.

Оркестр заиграл вальс. Когда Александр принял приглашение на бал по случаю новоселья Леонарда, он вовсе не собирался кружиться в вальсе вместе с Бревуртами, Шермехонами и Асторами. Александр согласился прийти потому, что ему нравился образ жизни Джерома, нравилась его бьющая через край жизнерадостность, и еще потому, что было любопытно посмотреть конюшню позади дома, где Леонард в неприличной роскоши содержал несколько кобылиц из Тарны. Он как во сне услышал свой голос:

– Разрешите вас пригласить.

Дженевра вопросительно посмотрела на отца, и тот радостно кивнул. Когда Александр положил руку на талию девушки, что-то шевельнулось в глубине его души, словно понял, что с этого мгновения уже никогда не будет таким, как прежде. Он едва не рассмеялся от ощущения невероятности происходящего. Он, Александр Каролис, который всегда держался не по годам свободно и уверенно, нарушил свою клятву. Он влюбился и влюбился бесповоротно.

Красота Дженевры превосходила самые невероятные фантазии, девушка была умна, об этом он знал и раньше, но самое главное – с ней было интересно. С ней было интереснее, чем с Чарли или с Генри, или с остальными его приятелями. Он перестал заглядывать к Жози Вудс. О близости с Дженеврой не могло быть и речи, поэтому в восемнадцать лет, когда молодая кровь буйствует, он повел целомудренную жизнь. Чарли считал, что Александр сошел с ума.

– Я не понимаю, какое это имеет значение? – твердил Чарли. – Если счастливые мужья ходят к проституткам, почему тебе нельзя? Дженевра ничего не узнает, жены никогда про это не знают.

– Буду знать я, – резко ответил Александр, еще больше озадачивая Чарли. – И потом, не думаю, что счастливые мужья ходят к проституткам. Я бы не пошел, будь я женат на Дженевре.

Александр пересек перекресток у 18-й улицы и посмотрел вверх на причудливые фигуры и башенки особняка Шермехонов. Чарли должен быть дома, но заходить к нему не хотелось. Александр по-прежнему был очень привязан к Чарли, однако былая близость между ними исчезла. Теперь, когда Александр начинал скучать, его тянуло к Дженевре.

Она сидела в саду, ожидая его.

– Что он сказал? Он понял тебя? – Она вскочила и бросилась ему навстречу.

– Нет, – односложно ответил Александр, подхватив и обняв девушку.

Дженевра с усилием подавила вздох облегчения, готовый вырваться у нее из груди.

– Мне очень жаль, – с сочувствием произнесла она, подставляя лицо для поцелуя.

Александр прильнул к се губам. Успокаиваясь, он почувствовал, как досада, раздражение и злость покидают его. Вначале они позволяли себе только робкие поцелуи украдкой и изредка пожимали друг другу руки. Но вот уже год, как они поняли, что не могут друг без друга и обязательно поженятся. С тех пор они начали целоваться страстно, забывая обо всем на свете. Сквозь шелк платья Александр почувствовал, как маняще прижалась к нему упругая грудь девушки. Дженевра отдалась поцелую целиком, и Александр невероятным усилием воли подавил желание повалить ее на траву и овладеть ею сейчас же. Наконец, прерывисто дыша, Дженевра оттолкнула от себя Александра.

– Что ты будешь делать? – спросила она, не убирая руку с его груди. – Если отец не отпустит тебя в армию, он никогда не согласится и на наш брак.

Александр взял ее руки в свои, его темные глаза горели.

– Мне все равно, согласится он или нет. Как только я вернусь из Европы, мы сразу же поженимся!

Дженевра знала, что Александр говорит серьезно, она хорошо представляла себе, от чего он отказывается. Ее не тревожила потеря огромного состояния Каролисов. Она сама была очень богата благодаря железнодорожной империи отца. Дженевра беспокоилась за Александра: он вырос в сказочной роскоши и не представлял другой жизни.

– Папа ждет нас к чаю, – произнесла она, неохотно отстраняясь от него и направляясь к дому. В который раз она ломала голову, как примирить Виктора Каролиса с тем, что она и Александр любят друг друга. Александр надеялся боевой доблестью смягчить сердце отца, его успехи на поле брани докажут, что он уже взрослый, и отец более благосклонно отнесется к женитьбе. Однако отец и слышать не хотел о том, чтобы отпустить Александра на войну, и Дженевра в глубине души радовалась этому. По крайней мере, не придется бояться, что его убьют или покалечат в бою.

– Итак, ваш отец категорически против, – начал Уильям Гудзон без всякого вступления, когда они вместе сидели за чаем. – Не скажу, что это меня удивляет. Слышал, он считает, что война закончится к Рождеству. Я во многом с вашим отцом не согласен, но думаю, здесь он прав.

Уильям Гудзон теперь редко произносил вслух имя Виктора Каролиса. Когда Александр попросил руки его дочери, он с радостью согласился – породниться с семьей, чья фамилия была олицетворением богатства от побережья до побережья, было весьма заманчиво. Но, услышав, что Виктор Каролис никогда не согласится на этот брак, Уильям потерял дар речи. Его собственное состояние было столь велико, что никто не мог обвинить Дженевру в охоте за богатым мужем. Какие еще препятствия могли быть у Каролиса? Вскоре Уильям это понял.

– Королевские династии Европы? – гремел он со своим оркширским акцентом. – Господи! Да кем он себя вообразил? Как ему это в голову пришло? Неужели он надеется, что кто-нибудь из семьи королевы Виктории хоть на минуту всерьез вознамерится породниться с сыном нувориша, венгерского иммигранта.

– Мистер Каролис не иммигрант, папа, – терпеливо успокаивала его Дженевра. – Иммигрантом был дед Александра, и, говоря о королевских династиях, думаю, он имеет в виду не самые именитые, а те, которые сейчас в опале.

– Тогда ему очень повезет, если он найдет невестку-протестантку, – раздраженно заявил ее отец. Он подумал о Бурбонах, Эстергази и еще полудюжине других королевских домов, которые исповедовали католическую веру.

– А что думает об этом Александр? Он что, готов отправиться в Европу за невестой из обедневшего королевского рода? Выставить себя на посмешище?

– Нет, папа, – терпеливо увещевала его Дженевра. – Просто отец Александра всегда мечтал женить сына на девушке из европейской знати, ему нелегко отказаться от этой мечты.

Виктор и не собирался отказываться. Уильям Гудзон не мог его понять. Неужели Виктор в своем высокомерии уверен, что благодаря богатству сможет купить знатную невестку чуть ли не королевской крови? Это просто смешно. Однако из-за своих амбиций он считает, что Дженевра недостаточно хороша для его сына, а это уж слишком.

Уильям с сомнением посмотрел через стол на Александра. Юноша всегда ему нравился. Но порой Уильям задумывался, не станет ли со временем Александр таким же высокомерным и безжалостным, как его отец. Было что-то в линиях его точеного рта, в разрезе темных глаз, что свидетельствовало о гордости, характере и страстной натуре.

Александр и Дженевра заговорили о войне, а Уильям задумался. Может, и лучше, если Дженевра расстанется с Александром. Уильям не хотел бы видеть ее замужем за человеком, который в один прекрасный день вдруг решит, что его отец был прав, и можно было бы жениться с большей выгодой для себя.

– Я теперь не пойду сестрой милосердия, – говорила Дженевра. – Я хотела этого только из-за тебя.

Через год Александру исполнится двадцать один, и он заявил, что женится на Дженевре, благословит его отец или нет. Чем больше Уильям думал об этом, тем меньше все это ему нравилось. Брак между Дженеврой и Александром был бы идеальным, приветствуй его Виктор Каролис так же, как Уильям. А так весь Нью-Йорк будет знать, что Виктор считает его дочь недостойной носить фамилию Каролисов, и свадьба не станет событием года в жизни общества, как могла бы, им придется обвенчаться чуть ли не тайком. И потом – деньги. Получив в наследство одну лишь Тарну, Александр не сможет обеспечить Дженевре достойную жизнь. Ей придется рассчитывать только на свое состояние. Уильям поджал губы. Еще хуже, если на ее состояние будет рассчитывать и Александр. Не для того он надрывался всю жизнь, чтобы нажитое спустил лишенный наследства сын одного из богатейших людей в стране.

– Большого турне по Европе не избежать, – обреченно говорил Александр. – Если бы у меня хватило ума, я бы поехал вместе с Чарли еще в шестидесятом году.

– Вы когда уезжаете? – спросил Уильям.

– В начале будущего года.

Они сидели с ее отцом, и Александр не мог взять Дженевру за руку. Не имея возможности успокоить ее пожатием руки, он старался успокоить ее взглядом. Обязательной поездки в Европу не избежать.

Откровенно говоря, Александру и не хотелось от нее отказываться. Но он уезжает почти на год, и ему будет очень недоставать Дженевры. Их глаза встретились, он понял, что они думают об одном. Когда он отправится в Европу, ему будет еще двадцать, а вот когда вернется – уже двадцать один, и радость того, что они смогут пожениться, заглушит боль вынужденной разлуки.

Уильям Гудзон нахмурился, глубоко задумавшись. Он знал, что такова традиция – богатые молодые американцы всегда заканчивают образование длительным путешествием по Европе, тому же Виктор Каролис хотел, чтобы для Александра это путешествие стало не только образовательным. Виктор надеялся, что Александр с толком использует время в Европе и подыщет себе подходящую невесту из знатной семьи.

– Такую возможность, конечно, нельзя упускать, – благожелательно произнес Уильям. – Париж, Рим, Флоренция, Вена. Это будет незабываемая поездка.

– А может, и нам в это же время поехать в Европу? – предложила Дженевра с надеждой. – Можно было бы встретиться с Александром в Париже или Риме.

– Может быть, – отозвался отец, не связывая себя обещанием. – Молодой человек, думаю, вам пора, уже поздно. Сегодня вечером Дженевра собирается на концерт с миссис Джером и ее дочерьми.

Александр неохотно поднялся. Он ценил деликатность Уильяма Гудзона, который, конечно, поступал против правил, разрешая ему встречаться с Дженеврой, хотя они даже не были помолвлены. Но виделись молодые люди не так часто, как им бы хотелось, и почти всегда в присутствии Уильяма, как сегодня. Для страстно влюбленного юноши двадцати лет это было большой помехой, и внутренне Александр проклинал твердость Уильяма.

Не относись его собственный отец так высокомерно к Дженевре и ее отцу, Александр попросил бы его пригласить их в Тарну. Он представил Дженевру в Тарне, и его до боли охватило желание близости с ней. В Тарне они бы сумели уединиться подальше от родительских глаз, нашли бы тихое местечко где-нибудь среди зелени, где бы их никто не потревожил. В Тарне они смогли бы, наконец, принадлежать друг другу.

– До свидания, сэр, – ответил Александр, откланиваясь. Желание обладать Дженеврой было столь мучительно, что он задумался, как долго еще сможет обойтись без удовольствий, которые привык получать у мадам Жози.

Дженевра стояла рядом с отцом, Александр взял ее руку чтобы попрощаться, и в этот миг понял, что найдет в себе силы не размениваться на дешевые удовольствия. В Дженевре – вся его жизнь, он не изменит ей до брака и тем более не собирается делать это после свадьбы.

– До свидания, – сказала она с любовью, – и, пожалуйста, не спорь с отцом, может быть, он еще передумает, если мы наберемся терпения.

Александр промолчал, зная, что этого не будет никогда. Отец был таким же упрямцем, как он сам. Если Виктор принял решение, он не изменит его.

– Я передумал насчет твоей поездки в Европу, – сказал ему отец два часа спустя, пригласив к себе в кабинет. – Репетитор, который сопровождал Чарли Шермехона, не сможет поехать с тобой в то время, что мы наметили. Придется перенести твой отъезд.

Александр стоял, облокотившись о косяк двери, небрежно сложив руки на груди и перекрестив ноги. Он отлично понимал, что решение отца не имеет никакого отношения к мягкотелому, безвольному репетитору, который уже согласился с датой отъезда. Александр с трудом представлял себе, как этот юноша заявляет отцу, что сроки поездки его не устраивают.

– Изменить? Каким образом? – поинтересовался Александр, хотя уже не сомневался в ответе.

Виктор посмотрел на сына поверх огромного письменного стола мореного дуба с кожаным верхом.

– Ты отплываешь через неделю на «Персии». – Его тон не допускал возражений. – Блокада может причинить неудобства, но, надеюсь, незначительные.

Несмотря на охватившее его отчаяние, Александр с трудом подавил усмешку. Когда речь шла о чужих неудобствах, они всегда были незначительными, неудобства же для себя отец расценивал как катастрофу.

– А как же моя адвокатская практика? – удивился Александр.

После окончания Колумбийского университета он проучился год на юридическом факультете Гарварда, затем отец договорился, что Александр еще один год будет стажировать его собственных адвокатов. Отец принял такое решение не потому, что хотел, чтобы сын стал юристом, он считал, что Александру следует научиться разбираться в тонкостях права, связанных с управлением огромной империей недвижимости Каролисов.

– К черту адвокатскую практику, – выразительно ответил отец, сомневаясь, что Александр серьезно относится к этой работе. Он бросил на стол папку. – Вот твой маршрут: Лондон, Амстердам, Брюссель, Париж, Берлин, Страсбург, Вена, Уотерфорд.

– Уотерфорд? – еще раз удивился Александр.

– Это на юге Ирландии. Ты погостишь в имении лорда Пауэрскота. Мы познакомились несколько месяцев назад, когда он приезжал сюда по делам. Он крупный землевладелец, кроме того, член Британской палаты лордов.

– Я полагал, что отправляюсь в образовательную поездку, а не в светскую, – язвительно отозвался Александр. Он шагнул к столу, взял папку и равнодушно перелистал. – Здесь что-то не видно ни Испании, ни Италии. Как же архитектурные шедевры Мадрида и Рима? Мне отказано в знакомстве с ними, потому что вероятность встретить аристократку-протестантку в католической стране ничтожно мала?

– Если посмотришь внимательно, то увидишь в маршруте и Рим, и Флоренцию, – холодно отозвался отец. – Что касается твоего последнего замечания, у меня ушло очень много времени, чтобы достать для тебя рекомендательные письма. Полагаю, ты воспользуешься ими наилучшим образом. В противном случае пеняй на себя.

Александр бросил папку назад отцу.

– О да, не сомневаюсь. – Он развернулся и вышел из кабинета.

Александр лежал на постели, уставившись в потолок. Он прекрасно понимал, почему отец приблизил сроки отъезда. Из-за Дженевры. Отец надеялся, что, разлучив их почти на год, он положит конец их чувствам.

Александр быстро сел на кровати. Он был уверен, что разлука не помешает их любви. Месяцы друг без друга будут тяжелы для обоих, но они давно знали об этой поездке, знали о грядущем испытании, когда Александр уедет в Европу, и мысленно готовились к нему. Приближая отъезд, отец наверняка хотел поскорее разлучить их.

Он подошел к окну и уселся на подоконник, поставив на него согнутую в колене ногу и свесив другую. Неужели отец всерьез думает, что его сын станет искать себе подходящую невесту в Англии, Голландии, Германии или другой протестантской стране? Что означает последняя угроза отца? Что отец лишит Александра наследства, если он женится на Дженевре или вернется из Европы без невесты? В любом случае его ждет не очень светлое будущее. Разве что в Тарне.

Только Тарну Александр считал своим настоящим домом, его всегда тянуло туда. Жаль, что до отъезда он уже не успеет съездить в Тарну. Наверное, пройдет не меньше года, прежде чем он вновь увидит коней, щиплющих траву по берегам медленно несущего свои воды Гудзона. То, что он не успеет побывать в Тарне перед отъездом, он тоже ставил в вину отцу. Но с Дженеврой он простится непременно. И простится с ней так, чтобы воспоминания служили им обоим утешением во время долгих месяцев разлуки и одиночества. Дженевра будет принадлежать ему до отъезда. Он знал, что должен обладать ею, но как и где? Где им встретиться наедине? Куда можно укрыться от любящих и зорких глаз ее отца? – Думай, Александр! Думай! – лихорадочно сказал он себе вслух. – Где Уильям Гудзон позволит находиться своей дочери, не беспокоясь о благопристойности и приличиях?

Ответ оказался таким очевидным, что Александр удивился, как он не додумался до него раньше. Он соскочил с подоконника. Без помощи Дженевры, конечно, ничего не получится, но Александр был уверен, что на нее можно рассчитывать. Она любила его так же сильно, как и он ее. Необходимо только поговорить с ней наедине, сообщить о скором отъезде и о своих планах, прежде чем пароход увезет его в Европу.

– Когда ты уезжаешь? – недоверчиво и изумленно переспросила побледневшая Дженевра.

– Через неделю. – Они стояли на улице у дома ее учителя пения. Коляска Гудзонов ожидала в нескольких ярдах, и Александр благодарил небо, что Уильяма Гудзона в ней нет.

– Мы должны увидеться наедине до моего отъезда, – быстро говорил Александр. Его уже узнали несколько прохожих и с нескрываемым любопытством рассматривали, с кем он так горячо говорит. – Слушай, что я придумал…

– Не могу поверить, что это оказалось так легко сделать. – Александр был опьянен успехом. Он лежал на постели Дженевры, положив руки под голову.

– Тише, нас могут услышать! – Дженевра не находила места от беспокойства. – Если только моя горничная обнаружит…

– Она сейчас развлекается, наверное, довольна, что получила неожиданный отдых.

– Но папа…

Александр оперся локтем о подушку и настороженно взглянул на Дженевру.

– Ты сказала, что отец никогда не беспокоит тебя, когда ты у себя. Перестань бояться. У нас мало времени. Я рисковал, когда шел сюда, не для того, чтобы смотреть, как ты стоишь у двери и заламываешь руки, словно плохая актриса в роли леди Макбет.

Дженевра перестала воздевать руки и сложила их на груди. Ей тоже хотелось побыть с ним наедине до отъезда, но когда они, наконец, оказались вдвоем и Александр прямо сказал, чего хочет, страх овладел ею.

Поняв ее состояние, Александр встал с кровати и подошел к ней.

– Не бойся, Джинни, – произнес он чуть хрипловато, нежно взяв ее за руки. – Я не сделаю тебе ничего плохого, тебе не будет больно. Я только хочу обнять тебя, любить тебя, хочу, чтобы ты стала моей.

Он почувствовал, как ее рука сжалась в его руке.

– Я тоже хочу этого, Александр, только…

– Никаких только, – нежно, но в то же время твердо оборвал он, подводя ее к постели. – Пройдет целый год, прежде чем мы снова увидимся, Джинни, я буду очень скучать по тебе, очень.

Его губы ласкали ее виски, лоб, уголки рта. Она прижалась к нему и не сопротивлялась, когда он бережно поднял ее и уложил на постель. Не сводя с нее глаз, он лег рядом. Александр понимал, что должен сдерживать сжигающее его нетерпение. Он ведь не у мадам Жози. Менее всего сейчас уместно демонстрировать свою опытность в любовных утехах. Ей нужны его ласка, нежность и самообладание. Он с нежностью провел кончиками пальцев по ее щеке, подбородку, выгнутой шее.

– Доверься мне, Джинни, – полушепотом сказал он, его рука медленно опускалась все ниже, и вот уже небольшая упругая грудь оказалась под его пальцами.

– Александр, я… – В ее глазах он прочитал тревогу, но когда провел пальцами по напрягшемуся соску, дрожь пробежала по ее телу, из глубины груди вырвался стон. – Александр! Я люблю тебя, люблю всем сердцем, люблю навсегда!

Медленно, не спуская с него глаз, она начала расстегивать платье непослушными, дрожащими пальцами.

Только потом, когда Александр крадучись пробирался по длинному коридору к черному ходу, он осознал, какой опасности подвергался. Дженевра спустилась по парадной лестнице немного раньше него и собрала на нижнем этаже всю прислугу под предлогом, что не может найти одно из своих украшений и просит их помощи. Как отвлечь отца, она так и не придумала. Уильям Гудзон сидел в своем кабинете, и, реши он вдруг пройти к ней или в свою спальню, последствия были бы самые плачевные. Александра отхлестали бы и Уильям, и отец, но самое главное, доброе имя Дженевры было бы втоптано в грязь.

Коридор, на счастье, был пуст, лестница тоже. Со вздохом облегчения он вышел через заднюю дверь и через минуту очутился в безопасной суматохе Пятой авеню.

Игра стоила свеч. Даже будь его план в тысячу раз опаснее, все равно стоило рискнуть. С той секунды, как Дженевра начала сама расстегивать платье, она отбросила всякий стыд. Они любили друг друга по-настоящему, так хорошо Александру еще никогда ни с кем не было. «Бедняга Чарли!» Он с сожалением подумал, что Чарли так и не узнал любви, принимая за нее платные услуги девушек из заведения мадам Жози.

Мимо оглушающе прогремел железными ободьями экипаж. Подумав о Чарли, Александр вдруг вспомнил, что еще не сказал ему о своем скором отъезде, и, раз уже он был на углу 18-й улицы, то решил сделать это, не откладывая.

– Бог мой! Вот уж правда, неожиданно! – воскликнул Чарли, растянувшись на софе. Александр опустился в кресло рядом, Чарли бросил ему сигару.

– Думаю, отец ускорил мой отъезд потому, что я заговорил с ним об армии. – Александр закурил и глубоко затянулся. – И еще из-за Дженевры.

– Из-за Дженевры? Ты женишься на ней, что бы ни случилось? – спросил Чарли с неподдельным интересом.

– Да.

Александр не стал вдаваться в подробности. Он любил Чарли, но никогда не говорил с ним о Дженевре. Она была не такая, как все. Если бы Александр обсуждал ее с Чарли, тем самым он приравнял бы ее к девочкам из заведения мадам Жози, о которых они болтали без умолку.

С той самой встречи на балу у Леонарда Джерома он знал, что никогда и ни с кем не будет обсуждать Дженевру. Ни с Чарли, ни с кем другим. Он слишком высоко ценит свои отношения с ней, они для него святы.

Чарли выпустил колечко дыма, стараясь не выказать своей досады из-за сдержанности Александра.

– Ты думаешь, она будет ждать тебя? – не сдавался он. – Десять месяцев – долгий срок. Матушка как-то заметила, что Уильям Гудзон проявляет непонятное спокойствие, хотя его дочери уже почти двадцать, а она еще не замужем. Держу пари, как только ты исчезнешь, Уильям Гудзон перестанет ждать, когда твой отец смилуется, и постарается поймать в свои сети очередного свекра-миллионера.

– Возможно, – безмятежно ответил Александр, ничуть не задетый словами Чарли. – Только он напрасно потеряет время. Дженевра не выйдет ни за кого, кроме меня.

Произнеся вслух ее имя, Александр вспомнил их недавнее тайное свидание. Он почувствовал, что не хочет долее оставаться с Чарли. Его тянуло побыть одному, чтобы еще раз все вспомнить. Он загасил сигару о мраморную пепельницу и поднялся.

– Мне пора, столько дел до отъезда.

– Но ты же только пришел! – Чарли с недовольным видом уселся на софе. – Я собирался рассказать тебе, какая у Жози новая девочка…

Александр, весь еще во власти ощущений, которые только что пережил с Дженеврой, просто не мог слушать скабрезные откровения Чарли.

– Извини, Чарли, мне пора, – твердо повторил он.

Чарли постарался не выдать своего разочарования.

– Bon voyage! – произнес он с деланным энтузиазмом, заранее зная, что без Александра будет скучать гораздо больше, чем Александр без него. – Передавай привет девочкам в Европе.

– Я думал, ты уже сам это сделал, – отозвался Александр и, вдруг расчувствовавшись, обнял старого друга. Чарли попробовал придать своему лицу постное выражение, но не сумел, и они оба расхохотались.

– Прощай, Чарли. – Александр шутливо похлопал его по плечу и опять обнял. – До встречи через год.

– Прощай, – ответил Чарли, на этот раз с искренним сожалением.

Александр очень удивился и расстроился, когда узнал, что Уильям Гудзон запретил Дженевре проводить его. Александр стоял на палубе, глубоко засунув руки в карманы коричневого бархатного сюртука. Ему было бы гораздо легче, если бы Дженевра провожала его сейчас на берегу. Он отвернулся, чтобы не видеть, как отъезжающие посылают последние приветствия друзьям и родным. Дженевра! Как прожить долгие месяцы с ней в разлуке? Зачем он только согласился на эту поездку?

«Персия» медленно выходила в большую сияющую бухту, дул легкий бриз. Мысль о будущей женитьбе на Дженевре приносила утешение. Когда Александр вернется, война уже наверняка закончится, закончится победой Линкольна, разумеется. Они с Дженеврой поженятся и будут круглый год жить в Тарне. Именно о таком будущем мечтал Александр. Воспрянув духом, он посмотрел вдаль, где лежала Европа, темноволосый, красивый, стройный молодой человек, уверенный в счастливом будущем.

ГЛАВА 5

Маура знала, что никогда не сможет забыть то страшное возвращение домой. Когда лорд Клэнмар упал, схватившись за сердце, они с Изабел в ужасе закричали и вскочили, пытаясь помочь ему.

Неожиданный шум напугал лошадей, они понесли. Кучеру не сразу удалось усмирить их. В те мгновения, пока карета мчалась и прыгала по ухабам, девушки стояли на коленях по обе стороны от распластавшегося тела.

– Дедушка! Дедушка! Очнись, пожалуйста! – кричала в истерике Изабел. – Пожалуйста, открой глаза! Пожалуйста, скажи нам что-нибудь!

Но лорд Клэнмар оставался неподвижным, не открыл глаза, не издал ни звука.

Когда ошалевший кучер успокоил, наконец, перепуганных животных, Маура попросила его ехать быстрее. Он быстро обернулся, увидел, что произошло, и в тревоге стегнул лошадей.

До самого дома Маура держала голову лорда Клэнмара у себя на коленях, Изабел не переставая плакала.

– Он умер, да? – переспрашивала она, всхлипывая. – Может, это из-за жары? Может, лучше велеть кучеру повернуть и отвезти дедушку в Дублин к доктору? Или отвезти его к доктору Пирсу в Рэтдрам? Что нам делать, Маура? Что нам делать?

Первым побуждением Мауры было поскорее вернуться домой. Она понимала, что лорд Клэнмар упал замертво, но ее сознание отказывалось верить в ужас случившегося.

– Вели кучеру проехать мимо дома доктора Пирса. Если он там, мы захватим его с собой в Баллачармиш. Если нет, ему передадут, что мы его ждем.

Доктора Пирса дома не было. Лошади чуть не падали от усталости. Карета мчалась в Киллари. Маура почти не замечала лачуг и провожающих их испуганных взглядов, когда они неслись по деревне, поднимая клубы пыли. Когда карета остановилась у высоких белых стен Баллачармиша, лошади были в мыле.

– Слава Богу! – вырвалось у Изабел, она продолжала крепко сжимать руки деда. – Мы уже дома, дедушка! Все будет хорошо!

Репдлешему хватило лишь одного взгляда на посеревшее лицо лорда Клэнмара, чтобы понять, что случилось. Он тут же бросился за помощью. Мгновение спустя перепуганный лакей и еще кто-то из дворовых уже вносили тело лорда Клэнмара в дом.

Только теперь, когда его уложили на ближайший шезлонг, Маура, наконец, перестала себя обманывать – лорд Клэнмар был мертв. Как во сне она распорядилась, чтобы о случившемся сообщили Кирону, чтобы горничная принесла Изабел нюхательную соль, чтобы заложили свежих лошадей и немедленно послали за доктором Пирсом.

За все это время она не проронила ни слезинки. Неожиданно свалившееся на них горе ошеломило ее. Последние недели она подозревала, что лорд Клэнмар чувствует себя неважно, но ей и в голову не приходило, что все настолько серьезно. Он умер, его больше нет, она не почувствует больше его любви и нежности, его доброго и понимающего, никогда больше не будет рядом.

В кресле тихо плакала Изабел. Кирой уже приехал, и, пощупав пульс у лорда Клэнмара, хотел было накрыть его лицо платком. Но Рендлешем остановил его, показав глазами на Изабел. До прихода доктора Пирса, казалось, прошла целая вечность. Доктор сам накрыл платком лицо умершего.

С Изабел сделалась истерика. Забота о ней несколько успокоила Мауру. Они, но крайней мере, вместе, а значит, не до конца осиротели. Первые семена тревоги посеял в ее душе Кирон.

– Изабел известно что-нибудь об условиях завещания лорда Клэнмара? – спросил он утром в день похорон.

Маура покачала головой, ей было слишком тяжело, чтобы думать о постороннем.

– Значит, она не знает, кого лорд Клэнмар назначил ее опекуном?

– Нет. А разве нужен опекун? – Маура с удивлением посмотрела на Кирона.

Теперь Кирон недоуменно смотрел на Мауру.

– Конечно. Только не говори мне, что вам это не приходило в голову, и вы не знали, что не сможете жить здесь, как раньше. Изабел только недавно исполнилось шестнадцать – у нее, разумеется, должен быть опекун.

Крошечные зернышки страха дали первые ростки.

– Но у Изабел никого нет. Ее бабушка по матери слишком стара и больна, да она и не захочет покинуть свой дом в Англии, чтобы переехать в Баллачармиш.

Она не договорила, увидев выражение глаз Кирона.

– Боже правый! – воскликнула она с побелевшим лицом, наконец-то начиная понимать, что все это для них значит.

Они стояли в саду. Кирон нежно взял ее за руку, подвел к чугунной, выкрашенной в белый цвет скамейке и усадил.

– Я не верю, не могу поверить, – слабым голосом произнесла она. – Ты хочешь сказать, Изабел придется покинуть Баллачармиш?

Он утвердительно кивнул, его выразительное, с крупными чертами лицо было печально.

– Не одной Изабел, – медленно произнес он. – Ты никогда не думала, какие распоряжения лорд Клэнмар может оставить в отношении тебя?

Маура покачала головой, не спуская с него глаз. До нее, наконец, дошло, о чем говорит Кирон, и она ужаснулась. Кирон понял состояние Мауры и попытался ее успокоить:

– Не бойся, дорогая. Лорд Клэнмар знал, как сильно вы с Изабел любите Баллачармиш. Я уверен, он оставил соответствующие распоряжения.

– А если нет?

– Тогда наше с тобой будущее покрыто мраком неизвестности.

У Мауры округлились глаза.

– Но ты, надеюсь, останешься здесь управляющим? Новому лорду Клэнмару, кто бы он ни был, все равно потребуется управляющий.

– Кто знает? – Кирон едва заметно пожал плечами. – Он запросто может назначить нового управляющего, а может вообще продать и дом, и поместье.

Маура молчала. Она была не в состоянии вымолвить ни слова.

– …и вышеупомянутый новый лорд Клэнмар назначается опекуном леди Дэлзил. – Дублинский стряпчий с видимым облегчением закончил читать завещание.

Изабел и Маура растерянно посмотрели через стол друг на друга.

– А лорд… – нерешительно начала Изабел, ей было невыносимо трудно называть этим привычным именем не дедушку, а его кузена, к которому по наследству перешел титул. – А лорд Клэнмар захочет переехать сюда, в Баллачармиш?

Стряпчий смутился. Вскрытие завещания в отсутствие законного наследника всегда было весьма щекотливым делом.

– Не могу сказать, леди Дэлзил. Как вам известно, новый лорд Клэнмар не отличается завидным здоровьем, он и сегодня не смог присутствовать на чтении завещания из-за неважного самочувствия. Что касается вас, он передал распоряжение, чтобы вы в сопровождении друга вашего дедушки, мисс Марлоу, приехали к нему в Лондон.

– А Маура? – с дрожью в голосе спросила Изабел. – Маура тоже поедет с нами?

Стряпчий избегал взгляда Изабел, он хорошо помнил последний разговор с покойным лордом Клэнмаром, после которого составил по его просьбе новое завещание, так и оставшееся неподписанным.

– Этого я сказать не могу, леди Дэлзил. Конечно, нового лорда Клэнмара известили о ваших обстоятельствах… что у вас есть компаньонка…

Он не смог продолжать. Компаньонка Изабел – ее сводная сестра, а девушки не знают об этом. Он – единственный человек, которому известно, что их связывают родственные узы. Внезапная смерть лорда Клэнмара поставила его в затруднительное положение. Если он промолчит, девушки так и не узнают о своем родстве. Но как им сказать об этом? У него нет доказательств, нет никаких документов. После мучительных раздумий молодой человек пришел к заключению, что лучше всего промолчать. У покойного лорда Клэнмара было более чем достаточно времени рассказать девушкам об их родстве. Он этого не сделал, значит, так тому и быть. Его, стряпчего, это не касается. Немного успокоившись, он продолжил:

– Я еще не получил никаких указаний относительно мисс Сэлливан, но постараюсь выяснить намерения его светлости.

Позже, когда они уже в сумерках приближались к небольшому семейному кладбищу, где похоронили лорда Клэнмара, Маура обреченно сказала:

– Даже если бы новый лорд Клэнмар и распорядился, чтобы я сопровождала тебя в Лондон, я все равно не смогла бы, Изабел. Я не могу оставить маму.

Они одновременно подумали об Элен и Китти, которые столько времени ухаживали за больной Мэри, и о том, что теперь, очевидно, этому пришел конец. Девушки молчали. У них не было сил обсуждать это вслух. Китти и Элен получат распоряжение вернуться в Баллачармиш, возврата к прошлому не будет. Баллачармиш перестал быть для них родным домом. Но еще тяжелее была мысль о том, что их разлучают. Они нарезали по букету роз, чтобы положить их на могильный холмик вместо искусственных восковых лилий, которыми украсили его в день похорон. Девушки вспоминали счастливые, беззаботные дни, когда они втроем сажали эти розы, а Кирон им помогал. Ничего этого больше не будет. Не будет споров о теории Дарвина или о гражданской войне в Америке. Не будет увлекательных прогулок к подножию гор Кидин и Лугнаквиллия. Девушки с нежностью поцеловали розы, положили их на могильный холмик и повернули в сторону Баллачармиша. Багряно-красное солнце опускалось за озеро Суир.

– Я должна уехать через две недели, – сказала Изабел дрожащим голосом, читая письмо, украшенное гербом Клэнмаров. – Мисс Марлоу останется с нами до отъезда, она же поедет со мной в Лондон.

Изабел лежала, ей принесли завтрак в постель. Маура подошла к окну. Она только что вернулась со своей ежедневной верховой прогулки по утрам. Подол ее юбки намок от росы. Маура смотрела на луга и пастбища, понимая, что сейчас услышит известие, которого так страшилась. Маура не хотела, чтобы Изабел увидела ее глаза в этот миг.

За спиной Мауры Изабел положила письмо на поднос с завтраком и испуганно сказала:

– Баллачармиш закроют. Новый лорд Клэнмар пишет, что недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы жить здесь, и не испытывает ни малейшего желания приезжать сюда. – Безудержные слезы хлынули у нее из глаз. – Я не вынесу этого. Почему нельзя, чтобы Баллачармиш был мой? Почему он должен принадлежать человеку, который никогда его не видел, и видеть не хочет? Почему дедушка не предупредил нас о том, что может случиться после его смерти?

– Потому что не знал, – ответила Маура. Боль в сердце была так сильна, что девушка не знала, как с ней справиться. – Возможно, его наследник все же решит поселиться в Баллачармише, и мы будем жить здесь, как прежде.

– Может быть, когда мне исполнится двадцать один год, лорд Клэнмар разрешит мне сюда вернуться? – Изабел вдруг загорелась надеждой. – Тогда мы снова будем вместе, и твоя мама сможет жить с нами, и Кирон опять будет управляющим.

Кирон. Маура еще крепче сжала руки. Новый управляющий уже назначен, Кирон собирается на юг, в Уотерфорд, управляющим к лорду Байсестеру. Когда Изабел уедет в Лондон, у Мауры не останется никого, кроме матери.

Спустя два дня Кирон примчался верхом в Баллачармиш с известием, которого он сам давно уже ожидал и боялся. Ночью умерла Мэри Сэлливан.

– Неправда! Ей же стало лучше! Вчера она совсем отчетливо произнесла мое имя. – Маура смотрела на него, не веря его словам.

– Мне очень жаль, – неловко сказал Кирон, его лицо, покрытое бронзовым загаром, осунулось. – Элен говорит, что она умерла, не мучаясь. Просто заснула и не проснулась.

– Боже правый! – Маура закрыла лицо руками. – Обними меня, Кирон, обними покрепче!

Он с готовностью прижал девушку к своей широкой груди, и впервые за всю страшную неделю Маура разрыдалась. Она оплакивала лорда Клэнмара, свою мать, Баллачармиш. Она плакала и плакала, сердце у нее разрывалось. Кирон прижимал Мауру к себе и гладил по голове большой сильной рукой.

– Во всяком случае, у тебя теперь есть будущее, – заговорил он, когда Маура немного утихла. – Ты можешь поехать с Изабел в Лондон. Ты не останешься одна.

– Ты прав, – согласилась Маура с последними словами Кирона. Она отерла рукой слезы с лица и посмотрела на юношу. Маура была очень бледна, глаза так потемнели от горя, что зрачков не было видно. – Кирон, ты свяжешься со священником, поможешь с похоронами?

Он кивнул, все еще прижимая ее к себе, и вдруг его охватило желание наклониться и поцеловать Мауру в губы. Он медленно отпустил девушку, потрясенный неожиданно возникшим у него чувством. Как это случилось? Когда Маура успела превратиться из маленькой жизнерадостной девчушки в такую соблазнительную и красивую девушку? Всю жизнь он считал ее младшей сестренкой. Но сейчас понял, что Маура навсегда перестала быть для него сестрой.

– Надо сказать Изабел, – произнесла, наконец, Маура севшим от плача голосом. Она повернулась и пошла прочь.

Кирон смотрел ей вслед, не в состоянии пошевельнуться. Боже правый, до чего же не вовремя он понял, что испытывает к Мауре не братские чувства, как прежде, а самое настоящее желание. Лорда Клэнмара только что похоронили, тело матери Мауры еще не остыло, а сам он собирается на новое место в Уотерфорд.

– Святые угодники! – вырвалось у него. – Что теперь будет? Что будет?

Мэри хоронили на церковном кладбище Рэтдрама. Маура думала, что народу будет совсем мало, но, кроме нее самой, Изабел и Кирона, пришли доктор Пирс и все, кто служил в Баллачармише. Рендлешем, сразу постаревший и осунувшийся, получил уведомление об увольнении, как и все остальные слуги. Маура не знала, что он собирается делать – будет ли он искать новую должность или спокойно заживет на щедрую пенсию, которую назначил ему лорд Клэнмар в своем завещании. Миссис Коннор тоже пришла, она молчала, поджав губы. На край могилы она положила букет из шпорника и водосбора. Китти и Элен тоже положили по букетику душистого горошка, который собрали утром.

К полнейшему изумлению Мауры, пришел даже старик Нед Мерфи, трезвый, в грязно-полосатых брюках, изменивших его до неузнаваемости. Мауре показалось, что эти брюки она раньше видела на Рендлешеме, и решила, что это Кирон раздобыл их для Неда. Даже несгибаемая протестантка мисс Марлоу решилась прийти в костел, хотя и чувствовала себя неуютно среди чуждых ей католических святынь. «Conquiescat in pace… dei gratia…»

Маура окинула прощальным взглядом костел, в котором молилась всю жизнь. Через несколько дней они с Изабел уезжают в Лондон. Одна глава ее жизни окончилась. Начинается следующая. Ради матери Маура сделает все возможное, чтобы не вернуться к той жизни, которую оставила когда-то в Киллари. Как порадовалась бы мать, узнав, что Маура вместе с Изабел едет в огромный город! Но только на несколько лет. Когда Изабел станет совершеннолетней и вступит в права наследства, новый лорд Клэнмар конечно, не будет возражать против того, чтобы она вернулась в Баллачармиш. Пять лет. Пока они вместе, можно все вынести, даже пять лет разлуки с Баллачармишем.

– Кто она? – в изумлении переспросил новый лорд Клэнмар своего молодого секретаря. Они сидели в лондонском клубе лорда.

– Дочь одного из арендаторов, ваша светлость, – ответил секретарь, явно забавляясь. – По словам местного доктора, прежний лорд Клэнмар считал, что при соответствующем образовании дочь крестьянина невозможно отличить от дочери пэра. Он попытался доказать это на практике и сделал девочку компаньонкой леди Дэлзил.

– Дочь ирландского крестьянина не отличить от дочери английского пэра? – недоверчиво повторил лорд Клэнмар. – Что за чепуха? Полнейшая чепуха! Ей здесь делать нечего. Если моей подопечной нужна компаньонка, она у нее будет, но соответственно ее положению, а не босая невежественная крестьянка. Немедленно сообщите, что эта девица не может сопровождать леди Дэлзил, как было оговорено раньше.

– Слушаюсь, сэр, – послушно отозвался немного огорченный секретарь. Если бы не решение лорда Клэнмара, мужичка приехала бы с леди Дэлзил, и они могли бы отлично позабавиться на ее счет. Разочарованный, что мишени для острот и розыгрышей не будет, он написал письмо мисс Марлоу, уведомляя ее о решении своего господина.

* * *
– Не может быть! – воскликнула Изабел с полными от ужаса глазами. – Мы с Маурой вместе уже девять лет. Дедушка не хотел, чтобы мы разлучались. Необходимо немедленно написать лорду Клэнмару, объяснить все.

Мисс Марлоу беспомощно всплеснула руками в старческой гречке.

– Изабел, я не могу этого сделать. Я сочувствую тебе, моя дорогая, сочувствую всем сердцем, но твой опекун принял решение, и мы ничего не можем поделать.

– Но можно ведь что-то придумать! – не сдавалась Изабел в отчаянии. – Я отказываюсь ехать в Лондон без Мауры!

Мисс Марлоу боялась, что вот-вот лишится чувств, она уже было подумала послать за доктором Пирсом. Не в ее силах изменить что-либо. Она не понимала, почему ее старинный друг умер, не оставив завещания, в котором прояснил бы положение Мауры. И о родителях Мауры он никогда ничего не говорил. Много лет она сопровождала девушек, когда они приезжали в Дублин за покупками, и все эти годы не сомневалась в благородном происхождении Мауры. Мисс Марлоу не могла оправиться от потрясения, узнав, что Маура крестьянская дочь.

– Неужели лорд Клэнмар не понимает, как одиноко мне будет в Лондоне? – спросила Изабел, меняя тактику, теперь она говорила мягко и вкрадчиво. – Я никого там не знаю, даже самого лорда Клэнмара.

– Я уверена, его светлость быстро подберет тебе компаньонку и…

– Но если у меня будет компаньонка, то почему ею не может быть Маура? – не сдержавшись, закричала Изабел. – Я уверена, дедушка не хотел, чтобы мы вот так расстались. Как я буду жить в чужом доме, с незнакомыми людьми, в большом городе, где ничего не знаю?

– Прекрасно! – оборвала ее мисс Марлоу с такой неожиданной твердостью, что Изабел изумленно замолчала. Мисс Марлоу и сама удивилась своей вспышке: она никогда в жизни ни с одним человеком так резко не говорила, и только тревога за будущее Мауры вывела ее из равновесия.

Что будет с Маурой? В завещании лорд Клэнмар не упомянул ее совсем. Мать у нее умерла, других родных не было. Мисс Марлоу сомневалась, что новый лорд Клэнмар разрешит Мауре занять домик, где жила ее мать. Против переезда Мауры в Киллари он, конечно, возражать не будет, но как можно жить в такой нищете после стольких лет беззаботной жизни в Баллачармише?

Мисс Марлоу принялась за вышивание в надежде, что работа успокоит ее. Благодаря причудам лорда Клэнмара Маура получила исключительно хорошее образование. Будь она немного старше, она бы без труда нашла место гувернантки. Но ей всего семнадцать. Вряд ли кому-то захочется иметь гувернанткой девушку – почти ровесницу своим детям.

– Я сама напишу своему опекуну, – решительно заявила Изабел, поняв, что мисс Марлоу не станет просить лорда Клэнмара за Мауру.

Мисс Марлоу мрачно посмотрела на Изабел:

– Уже поздно, дорогая. Мы уезжаем в пятницу.

Кровь отлила от лица девушки.

– Тогда я поговорю с ним о Мауре, как только приеду.

Мисс Марлоу согласно кивнула. Это можно попробовать, но в душе она была уверена, что все бесполезно.

Маура отправилась на верховую прогулку по окрестностям озера Суир. В то самое мгновение, когда мисс Марлоу с грустью прочитала распоряжение лорда Клэнмара относительно Мауры, девушка ясно осознала, что означает его решение для ее будущего. Она оставалась совсем одна и рассчитывать могла только на себя. За душой у нее не было ни гроша.

Маура соскользнула с седла, привязала пони к дереву, ослабила у него подпругу. Оставив его пастись, она направилась к пустынному берегу.

Как могло так случиться? Лорд Клэнмар всегда относился к ней как к родной, почему же он не упомянул ее в завещании? С тяжелым сердцем Маура опустилась на большой валун и устремила взгляд на тихую гладь озера, окруженного горами. Или он был твердо уверен, что проживет еще много-много лет и у него впереди достаточно времени для нового завещания? Может быть, он собирался позаботиться об ее будущем, когда ей исполнится восемнадцать лет? А может, считал, что, дав Мауре хорошее образование и прекрасный дом, уже достаточно для нее сделал?

Пустельга пронеслась над самой водой, сверкнув спинкой в лучах заходящего солнца. Все было спокойно вокруг – ни звука, ни шороха. Маура сидела неподвижно, она пыталась понять, почему лорд Клэнмар позаботился в завещании о Рендлешеме, об остальных слугах, но не вспомнил о ней. Или он вовсе не был так привязан к ней, как казалось? Маура не сомневалась, что, как только в Киллари и Рэтдраме станет известно о содержании завещания, сплетням и домыслам не будет конца.

Тишину потревожила пара зябликов, они что-то не поделили и подняли страшный шум в кустах можжевельника неподалеку от Мауры. Маура вдруг почувствовала, как из глубины ее души поднимается уверенность. Сплетники разочаруются. Лорд Клэнмар любил ее, любил ее так же сильно, как она его. То, что он не упомянул ее в завещании, – недосмотр, случайность. Она поднялась с валуна, совершенно успокоившись. Не надо больше ломать голову над завещанием. Сейчас важно только будущее. Наверное, многие в Киллари убеждены, что ей ничего не остается, как только вернуться в лачугу, которая когда-то была ей домом, ждут не дождутся, чтобы слететься к ней, как слетаются стервятники к добыче, и позлорадствовать над такой переменой ее судьбы. Маура невесело улыбнулась – они просчитаются. У нее есть выбор – можно попытаться найти место в Дублине.

Погруженная в невеселые мысли, Маура направилась к своему пони. Если она поселится в Дублине, это всего в восемнадцати милях от усадьбы. Но где взять силы не думать о Баллачармише, не возвращаться к его запертым на все замки дверям и забитым окнам?

Пони тихонько заржал от радости, увидев хозяйку, и она потрепала его за холку. «Но я этого не сделаю», – решительно сказала Маура вслух. А что делать? Она посмотрела вдаль, за озеро, и ответ вдруг пришел ей в голову, такой простой и ясный, что Маура споткнулась и едва не упала. Она начнет новую жизнь далеко отсюда. Она сделает то, что до нее уже сделали тысячи. Она уедет в Америку.

* * *
– В Америку?! – От неожиданности Изабел выронила щетку для волос в серебряной оправе, которой расчесывала волосы за туалетным столиком, и повернулась лицом к Мауре.

– А почему бы и нет? Для меня нет будущего в Ирландии. Самое большее, на что я могу рассчитывать, это место гувернантки.

– Но я думала… Я думала, ты останешься здесь, пока мне не исполнится восемнадцать, – растерянно говорила Изабел. – Ты могла бы пожить в домике своей мамы…

– Мама не платила за дом, – мягко прервала ее Маура. – Неужели ты думаешь, мне позволят занять его бесплатно? А денег на аренду у меня нет.

Изабел в ужасе смотрела на Мауру, только сейчас она осознала всю безысходность ее положения.

– Но должен же быть какой-то выход…

– Никакого выхода нет, – ответила Маура с бесконечной грустью. Она пересекла комнату и села рядом с Изабел. – Для меня нет будущего в Ирландии, Изабел. Я не смогу быть гувернанткой в Дублине и все время помнить, как мучительно близко от меня Баллачармиш. Я вовсе не хочу быть гувернанткой, а в Америке мне, быть может, удастся заняться чем-нибудь иным.

Изабел сжала руки Мауры.

– Других путей нет? Маура покачала головой.

– Боже правый! Мне была невыносима мысль, что нас будет разделять Северное море, но Атлантический океан! – побледнев, воскликнула Изабел.

– Чтобы пересечь его, нужно чуть больше десяти дней, – отозвалась Маура так, словно это какой-то пустяк.

– Но как ты уедешь? – Изабел с беспокойством посмотрела на нее. – У тебя же нет денег, а я не знаю, какое содержание назначит мне лорд Клэнмар, да и когда это еще будет?

– Успокойся, – нежно произнесла Маура. Она была рада, что Изабел приняла ее предложение без истерики. – Я что-нибудь придумаю.

– Но что? Каюта стоит не меньше двадцати гиней…

– Четвертый класс! Маура, но это невозможно. Там так грязно и тесно…

– Десять дней можно потерпеть.

– Но у нас и восьми гиней нет, может, мисс Марлоу…

– Я не собираюсь просить денег у мисс Марлоу, – ответила Маура, с ходу отметая такое предложение. – Я продам свои платья и наберу денег.

Кровь отхлынула от лица Изабел.

– Продашь свои платья?! Но как же ты будешь без них?

– Обойдусь, – ответила Маура с равнодушием, которого Изабел не могла понять. – Миссис Коннор с радостью купит мои шелковые платья, а Китти и Элен – муслиновые. Мисс Марлоу возьмет мои перчатки и зонтики от солнца, а Рендлешем и Кирон будут счастливы приобрести мои книги.

Голос у нее дрогнул, когда она произнесла имя Кирона. Он оказался прав в своем предположении – новый лорд Клэнмар назначил своего управляющего. Эта новость стала известна сразу после оглашения завещания.

– Когда уезжает Кирон? – спросила Изабел расстроенно, не представляя, как она будет жить без Мауры, без Кирона, без всего, что было ей так дорого.

– Послезавтра.

Девушки избегали смотреть друг на друга, они не могли вымолвить ни слова, понимая, что могут никогда больше не увидеть Кирона.

Они сидели, прижавшись друг к другу, на изгороди большого выпаса. Маура была в амазонке из темно-зеленого бархата и мягких сапожках для верховой езды. Она надела этот костюм и сапожки в последний раз. На них уже нашлись покупатели, да и на остальные платья тоже.

– В Америку? – Кирон удивленно приподнял брови. – Конечно, там возможностей побольше, чем в Дублине.

Он тоже собрался в дорогу – через плечо был небрежно перекинут сюртук, который он придерживал одним пальцем, видавшая виды дорожная сумка стояла у его ног. Он почти не спал накануне. Кирон никак не мог решить, делать ли Мауре предложение, чтобы потом увезти ее в Уотерфорд. По характеру он не был семейным человеком, но эта мысль весьма привлекала его. Кирон вдруг понял, что знает Мауру всю ее жизнь.

Ему было семь лет, когда Мэри Сэлливан вернулась в Киллари с Маурой на руках. С тех пор он не оставлял их, помогая во всем. А когда Маура поселилась в Баллачармише, и Кирон стал управляющим, они сблизились еще больше, катались верхом почти каждый день, обсуждали ее занятия, его работу в поместье, им было легко и весело вместе, их связывало общее прошлое. И вот предстоит расставание. Если Маура действительно уедет в Америку, как задумала, он, скорее всего, никогда ее больше не увидит. Он спросил быстро, как бы между прочим:

– Если бы у тебя был выбор, ты бы осталась в Ирландии, Маура?

– Нет, – не задумываясь, отозвалась девушка. – Нет. Я бы осталась только в Баллачармише.

Баллачармиш. Кирон мог предложить Мауре многое. Как управляющему лорда Байсестера ему полагался хороший каменный дом, он будет уважаемым человеком. Но предложить ей ничего похожего на Баллачармиш он не может. А Кирону вовсе не хотелось, чтобы его жена тосковала по дому и жизни, которые он ей никогда не сможет обеспечить. Но не только это мешало ему заговорить о свадьбе. Семейная жизнь – дело хлопотное. Пойдут дети, возрастет ответственность, а ему всего двадцать пять лет, перед ним вся жизнь, и он собирается насладиться ею сполна, так зачем связывать себя!

Слова, чуть не сорвавшиеся у него с языка, так и остались невысказанными. Кирон знал, он никогда не забудет это мгновение и однажды горько раскается, что промолчал.

– Напиши, как доберешься до Нью-Йорка, – отрывисто сказал он. Кирон больше не надеялся на свою выдержку. Он соскочил с изгороди, неожиданно по-взрослому поцеловал Мауру в губы, подхватил сумку и зашагал прочь.

Несколько минут Маура соображала, что произошло. В голове у нее все поплыло, и она крепко ухватилась руками за изгородь; чтобы не упасть. Может быть, надо побежать за ним, сказать, что она передумала? Что она не представляет жизни без него и что, возможно, в Уотерфорде или соседнем от Килкенни найдется место и для нее?

Кирон был уже ярдах в ста. Проклиная свою нерешительность, Маура наблюдала, как он бросил сумку в поджидавшую его повозку, как запрыгнул в нее и уселся рядом с дворовым мальчиком-возницей, который должен был довезти его до вокзала в Рэтдраме.

– Кирон! – Маура спрыгнула с изгороди и побежала. – Кирон!

Но было слишком поздно, дул встречный ветер, Кирон не расслышал ее слов.

– Кирон! – крикнула она еще раз, не останавливаясь. Повозка подпрыгивала по пыльной дороге на Киллари и вскоре скрылась за поворотом.

Маура остановилась, от бега закололо в боку. Чувства и мысли ее смешались. А может, и лучше, что он не услышал ее? Может быть, приняв его предложение, она бы стала ему обузой, а не другом? И поцелуй, возможно, ничего не значит. Кирон, наверное, всех горничных поцеловал на прощание точно так же. Она крепко обхватила себя руками, дыхание стало ровнее.

Значит, судьбе угодно, чтобы Кирон не услышал ее, чтобы ушел из ее жизни навсегда, как ушли лорд Клэнмар и мама. Что ж, она смирится и с этой потерей, перенесет ее так же, как и прощание с Изабел.

Изабел наотрез отказалась покинуть Баллачармиш до отплытия Мауры. Раздосадованная мисс Марлоу телеграфировала лорду Клэнмару, что они смогут прибыть в Лондон только тремя днями позже оговоренного срока. Она весьма неохотно согласилась сопровождать девушек в нелегкой поездке по железной дороге до порта Квинстаун. Она понимала, что, если откажется, Изабел отправится в поездку одна. Когда выехали из усадьбы, Маура ни разу не посмотрела назад. Она знала – стоит ей оглянуться, и она не сможет с собой справиться. Она уселась в экипаж с одной небольшой сумкой, побелевшим лицом и полными горя глазами.

Когда проезжали через Киллари, деревушка, казалось, вымерла, и Маура благодарила небо за это. Изабел держала ее под руку, ей вспомнился тот давний день, когда она впервые ехала в Баллачармиш, и крошечная детская фигурка с высокого косогора радостно махала ей рукой.

В Квинстауне они быстро доехали от вокзала до порта на извозчике. Когда они поравнялись с вереницей экипажей, выстроившихся в очередь к трапу первого класса, извозчик, извиняясь, сказал:

– Мадам, я не могу подъехать ближе к вашему трапу. К трапу четвертого класса нет подъезда.

На причале стояли невообразимые суматоха и шум. Справа oт них, ближе к носовой части корабля, устремлялся вверх трап первого класса. По нему поднимались хорошо одетые пассажиры, сновали носильщики с багажом. Слева от них бедно одетые люди плотной толпой проталкивались к трапу, ведущему в чрево корабля.

Видя растерянность мисс Марлоу, извозчик объяснил:

– Трап для пассажиров четвертого класса слева, мадам.

Мисс Марлоу бросила один только взгляд на напирающую толпу полуголодных оборванных ирландцев с котомками в руках и сказала почти без чувств:

– Все, дальше нельзя. – Она повернулась к Мауре. – Моя дорогая, мы должны проститься здесь. Спаси тебя Бог.

Маура поцеловала ее в щеку, пытаясь сдержать сдруг нахлынувшие слезы. Она сошла вниз, Изабел – за ней.

– Изабел, сейчас же вернись! – испуганно потребовала мисс Марлоу. – Это опасно, Изабел! Изабел!

– Я пойду с Маурой, – невозмутимо ответила девушка, пропуская мимо ушей призывы мисс Марлоу. Она взяла Мауру под руку, и они направились сквозь толпу отчаявшихся людей к трапу.

– Трап для благородных на носу! – крикнул один из матросов, увидев в толпе черный шелковый кринолин Изабел.

Мауре было проще. Чтобы собрать денег на проезд, она продала все, что имела, включая траурное платье, которое не снимала после смерти лорда Клэнмара. Оставила себе одно-единственное платье с высоким воротничком, прочное, из плотного ситца цвета черники, почти траурное. Из вещей у нее в сумке лежали только шаль, несколько нижних сорочек и ночная рубашка.

– Для благородных трап на носу! – опять повторил матрос.

Маура искренне сожалела, что не может внять его словам. Терпкий запах пота и здесь был почти невыносим, а она знала, что в трюме будет еще хуже. Завидуя тем, у которых будут отдельные каюты и относительные удобства, она плотнее прижала сумку к груди и продолжила свой путь сквозь толпу.

Впервые в жизни Изабел так близко видела бедняков.

– Это ужасно! – вырвалось у нее, когда они пробились ктрапу, – Как ты поедешь с ними? У них же вши! Блохи!

У Мауры чуть не сорвалось, что, если она и подцепит вшей, это будет не впервые в ее жизни, у нее часто были вши в детстве, когда она жила в Киллари. Толпа немытых, вонючих тел напирала на девушек, и Мауру вдруг захлестнула волна сочувствия к этим людям. Когда-то она была такой же грязной, как они. Как и Маура, они вынужденно покидали страну, которую любили. Каждый из них надеялся начать новую жизнь в Америке, и она тоже надеялась, что сумеет использовать полученное образование с пользой для себя. У них очень много общего, гораздо больше, чем думает Изабел.

Матрос у трапа попросил Мауру предъявить билет, мысли о попутчиках вылетели у нее из головы, и она в ужасе сказала:

– Изабел, здесь мы попрощаемся. Дальше тебе нельзя.

Изабел плакала навзрыд.

– Пиши мне, пиши каждую неделю, слышишь?

– Непременно. – Маура поставила сумку и, не заботясь о ней, в последний раз обняла Изабел.

– Проходите, проходите, – поторопил Мауру матрос. – За вами еще полторы сотни людей, проходите же!

Как во сне Маура подняла сумку и ступила на трап. Толпа сразу же поглотила Изабел. Маура спустилась в трюм, там было почти темно, и стоял нестерпимый смрад.

Все отъезжающие отчаянно старались протиснуться к борту и помахать на прощание родным и друзьям. Когда Мауре это. наконец, удалось, корабль уже снялся с якоря и направлялся в открытое море.

Ни Изабел, ни мисс Марлоу не было видно. Вдали за доками и теснящимися крышами города сияли в синеве зеленые и серебристые горы. Ирландия! Может, Маура видит ее в последний раз.

– Я не забуду, – шептала она, порывы морского ветра развевали ее темные локоны. – Я не забуду никогда.

ГЛАВА 6

Виктор Каролис сидел у себя в кабинете, отделанном резным деревом, и удовлетворенно улыбался. Александр пробудет в Европе почти год. Этого времени хватит, чтобы привести план в действие и насладиться удачей. Виктор посмотрел через окно на суматошную Пятую авеню и развернулся на стуле в сторону двери.

– Пригласи ко мне мисс Берридж, – приказал Викто, секретарю.

Вошедшая девушка явно пыталась скрыть волнение под маской излишней самоуверенности. На ней были дешевые пальто и платье, до блеска начищенные прочные туфли, которые обычно носят горничные.

– Садитесь, пожалуйста, – начал Виктор и сразу перешел к делу: – Вам сообщили, почему я захотел встретиться с вами?

Девушка беспокойно сидела на краешке стула с высокой жесткой спинкой и не сводила глаз с Виктора.

– Да, сэр. Мне сообщили, что мое нынешнее место позволяет оказать вам услугу, которая будет хорошо оплачена.

Виктор внимательно изучал девушку. С такой простенькой внешностью ей, конечно, не приходится рассчитывать на серьезные дополнительные заработки. А стало быть, ее не будут мучить угрызения совести. Видно, что девушка сообразительна. Это хорошо. Какая-нибудь дура, скорее навредила бы ему, чем помогла.

Когда девушка вошла, Виктор еще колебался. Теперь он принял решение. Сомкнув руки, положил их на огромный старинный стол и спросил:

– Вы служите у мисс Дженевры Гудзон личной горничной.

– Да, сэр, – почтительно ответила девушка.

Она насторожилась.

– И прислуживаете ей уже давно, три месяца, кажется, или шесть?

– Три месяца, сэр.

Виктор хорошо знал, как давно она служит в доме у Гудзонов, но ответ порадовал его. Людям, которых он использовал в своих целях, часто приходилось обманывать, но Виктор любил, чтобы ему говорили только правду.

– Достаточно долго, чтобы привязаться к мисс Гудзон?

– Моя привязанность к мисс Гудзон проистекает из моих обязанностей, сэр.

Виктор сдержал улыбку. Кажется, девушка хорошо понимает, зачем ее сюда пригласили. Наверное, ей уже не раз приходилось подрабатывать подобным образом в семьях, где она служила раньше. Он протянул ей лист бумаги, покрытый крупным, уверенным почерком Александра.

– Мисс Гудзон скоро начнет переписку с моим сыном. Вот образец его почерка. Из Европы будут приходить письма на ее имя. Я был бы очень признателен, если бы вы перехватывали эти письма и приносили мне.

Девушка кивнула, необычная просьба нисколько не смутила ее.

– Кто отправляет письма в доме Гудзонов? – поинтересовался Виктор, уверенный, что перехватить их не составит труда.

– Письма складывают на поднос в передней, а затем лакей относит их на почту.

– Тогда, пожалуйста, изымайте все письма мисс Гудзон в Европу до того, как их отнесут на почту.

– Хорошо, сэр, и затем я должна приносить их вам?

– Да.

– А вознаграждение?

Виктор поднялся из-за стола.

– Пятьдесят долларов за каждое принесенное письмо.

Столько же получали девочки у мадам Жози с каждого клиента, которого развлекали, но его план стоит таких денег. За эти деньги девушка не проболтается и вылезет вон из кожи, чтобы не пропустить ни одного письма и заработать побольше.

Первое письмо Александр отправил из Саутгемптона, сразу-же как сошел на берег.

Он писал ярко-синими чернилами:

«Атлантика – простая мельничная запруда, совершенно ничего интересного. Завтра к вечеру я уже буду у Гэсси Шермехон в Лондоне. Говорят, что она – более чем в дружеских отношениях с принцем Уэльским, надеюсь, в ближайшие несколько недель мне будет весело. Люблю тебя и скучаю»

Второе письмо пришло следом.

«Дорогая, любимая Джинни! Осматриваю Лондон в компании с Гэсси Шермехон и ее друзей. Гэсси совсем не похожа на отца Чарли. Вот Чарли удивится! Знаешь, здесь никто не сидит на месте. Каждую субботу и воскресенье Гэсси у кого-нибудь гостит. На этой неделе мы приглашены в Чатворт, по-моему, это недалеко от Йоркшира. В качестве почетных гостей прибудут Его Величество и принцесса Александра. Интересно посмотреть на них вблизи. Пиши мне на лондонский адрес Гэсси. Я пробуду у нее до отъезда в Уотерфорд. Безумно скучаю без тебя, но каждый день приближает нашу встречу. Джинни, люби меня крепко. Я буду любить тебя до самого конца».

Третье письмо Александра звучало уже иначе:

«Дорогая, любимая Джинни!

Почему я не получаю твоих писем? Я схожу с ума. Ты сердишься на меня за то, что я здесь развлекаюсь? Но ты же хорошо меня знаешь. Разве мне может быть весело по-настоящему без тебя? Наша разлука скоро кончится, Джинни. И тогда мы всю жизнь будем вместе. Я люблю тебя больше, чем могу выразить словами, не могу написать, как сильно я люблю тебя. Только тебя, Джинни. Навсегда».

Виктор был очень доволен тем, как он уладил дело с письмами. Ясно, что горничная Дженевры слов на ветер не бросает, и что Александр вращается среди высшей английской знати, как того и хотел Виктор. Теперь нужно дождаться, когда Александр обидится на Дженевру за то, что та не отвечает на его письма, и влюбится в знатную англичанку, хорошо бы, графскую дочь.

Писем Дженевры Виктор не читал. Он понял: перед отъездом Александр предупредил Дженевру, что остановится в Лондоне у Гэсси Шермехон. Поэтому все свои письма Дженевра посылала на адрес ее дома, который Гэсси снимала на Гросвснор-сквер. Виктор никогда не страдал болезненным любопытством к чужим делам, поэтому он бросал письма в огонь нераспечатанными. Еще немного и Дженевре надоест писать. Правильно говорят: с глаз долой – из сердца вон! Каждый день Виктор надеялся услышать, что Дженевра забыла Александра и увлеклась другим.

Дженевра поначалу испытывала легкое разочарование от того, что письма от Александра идут так долго, но проходили дни, недели, писем все не было, и ее разочарование сменилось срахом, а затем горечью.

Она написала с надеждой в конце ноября:

«Любовь моя!

Не понимаю, почему ты ни разу не написал. Ты, наверное, так занят, что не заметил, как много времени пролетело. Я боюсь, что не вынесу разлуки. Напиши мне, пожалуйста. Мне надо сообщить тебе нечто очень важное».

Сколько раз она пыталась выразить на бумаге свои чувства – и не могла. Было бы намного проще, если бы Александр часто писал ей о своей любви, но писем от него не было, и Дженевра терялась в догадках.

«Пожалуйста, напиши мне, – шептала она, запечатывая очередное письмо. – Александр, любимый, пожалуйста, напиши!»

Уже дважды у нее не было месячных, и дальше обманывать себя ни к чему. Это не простуда и не чрезмерная усталость. У нее будет ребенок. Ребенок от Александра. Чувства Дженевры так смешались, что она сама не понимала, как относится к случившемуся. Сначала она пришла в ужас. Она не знала, как сказать об этом отцу. Но еще хуже – как сообщить о ребенке отцу Александра? Потом ужас сменился радостным возбуждением. У них с Александром будет ребенок! Неужели это правда? Как чудесно! Затем Дженевра принялась строить планы на будущее. Александру, конечно, придется прервать поездку, чтобы они смогли пожениться. У них будет тихая свадьба, не настолько тихая, конечно, чтобы вызвать пересуды. После свадьбы будет неплохо вернуться в Европу вдвоем и остаться там до рождения ребенка. Они могут провести это время в их йоркширском поместье. Мысль, что ее ребенок родится в той же комнате, где родилась она сама, наполнила Дженевру такой нежностью, что она боялась умереть от счастья.

Но от Александра по-прежнему не было ни строчки. Поначалу Дженевра объясняла его молчание ненадежностью почтовой связи между Европой и Америкой. Позже решила, что светские удовольствия так захватили Александра, что на письма у него не остается времени. Но когда пошел третий месяц со дня его отъезда, а писем все не было, Дженевра испугалась, что Александр забыл ее, и справиться с этим страхом не могла.

Она не знала, что делать. Обязательно надо сообщить Александру о ребенке, он должен вернуться и жениться на ней. Дрожащей рукой она писала письмо за письмом, сообщая о своем положении, но все эти письма отправлялись нераспечатанными в огонь.

Письма от Александра к Дженевре текли в особняк Каролисов нескончаемым потоком. С каждым письмом Виктор злился все больше. По его расчетам, Александр давно должен был обидеться на молчание Дженевры. Но судя по письмам, время в Лондоне потрачено напрасно. Виктор тщетно перечитывал письма сына в надежде встретить имя хоть одной знатной девушки Александр называл много имен, но ни в одном письме не было и намека на романтический интерес. Александра волновало только одно – почему молчит Дженевра. Может быть, ее отец запрещает ей писать? А вдруг она заболела? Почему она не свяжется с Чарли, она могла бы попросить его написать Александру от ее имени? Через неделю Александр уезжает в Ирландию, если он так и не получит от нее письма, то прервет поездку и вернется домой, вместо того чтобы гулять по Германии и Италии. Он отчаянно любит ее и сходит с ума от беспокойства.

Виктор плотно сжал губы, когда прочитал о намерении Александра прервать поездку и вернуться, если он не получит письма от Дженевры. «Только через мой труп», – проворчал он. Он прищурил глаза, чувства сына оказались сильнее, чем он предполагал. Придется еще кое-что предпринять, чтобы раз и навсегда положить конец этим отношениям. В Ирландии Александр остановится у лорда Пауэрскота, отца двух дочерей на выданье. Генеалогическое древо этой семьи вело начало от английского короля Джона. На фоне этой фамимилии все нью-йоркские Шермехоны, Бревурты и Рузвельты глядят просто выскочками. Любая из дочерей лорда устраивала Виктора в качестве невесты.

Он все еще обдумывал, что предпринять, чтобы Александр всегда выбросил из головы Дженевру, когда ему принесли телеграмму от лорда Пауэрскота:

«СОЖАЛЕНИЕМ СООБЩАЮ АЛЕКСАНДР СЕРЬЕЗНО БОЛЕН УПАЛ С ЛОШАДИ НА ОХОТЕ ПОДРОБНОСТИ ПИСЬМОМ».

Поначалу Виктор очень обеспокоился. Он засыпал лорда телеграммами, требуя подробностей. Ему сообщили, что во время юты лошадь под Александром оступилась, упала и перекатилась через него. У Александра повреждены мышцы и сухожилия, потребуется много месяцев, прежде чем он сможет встать на ноги. Убедившись, что Александр не останется навсегда калекой, Виктор понял, что судьба дает ему в руки козырную карту. Нужно только найти другую причину, по которой Александр задерживается в Ротерфорде так надолго. Теперь можно не опасаться, что он внезапно вернется и узнает всю правду. А когда вернется, возможно, еще и спасибо скажет. Или уже забудет обо всем.

– …Вот я и подумал, что должен сам сообщить вам эту новость, – спокойно закончил Виктор.

Уильям Гудзон был взбешен.

– Помолвка! – ревел он. – Помолвка! Вам не хуже моего известно об отношениях наших детей, сэр! Только из-за ваших необъяснимых возражений они еще не поженились. Я не поверю в это, пока не услышу все от самого Александра!

Виктор не без труда придал лицу выражение величайшего смущения.

– Если бы мой сын хотел связаться с вами или мисс Гудзон, он давно бы это сделал. Однако он поручил мне известить вас. Свадьба состоится совсем скоро, молодые останутся в Ирландии на неопределенный срок.

За последнее время Уильям Гудзон пришел к выводу, что отношения Александра с его дочерью все же не отвечают его интересам, но сейчас не вспоминал об этом. Он забыл, что сам собирался положить конец их отношениям.

Лакей проводил незваного гостя к выходу, а Уильям подумал, что Александр и Дженевра не скрывали своих чувств, многие знают об их намерениях пожениться. Александр насмеялся над его дочерью. Уильяма трясло от гнева, лицо его горело. Большего унижения представить невозможно. Уильям глубоко раскаивался, что поощрял отношения Александра и Дженевры. Каким посмешищем он стал для всех! Он представил, какие насмешки и сплетни разнесутся по светским гостиным Нью-Йорка, и, перепрыгивая через ступеньки, бросился в комнату Дженевры.

– Я не верю этому, – твердо сказала Дженевра, ее лицо посерело. – Это ложь! Это не может быть правдой!

– Это правда! – ревел Уильям, его трясло от ярости. Он представил, как в это самое мгновение во всех светских салонах и на званых обедах перемывают косточки его дочери. – Он бросил тебя! Весь город знает о ваших отношениях! Он резко сжал руку в кулак. – Мы уезжаем. Я не желаю, чтобы каждый встречным показывал на тебя пальцем! Мы вернемся в Англию, там у людей есть твердые убеждения. Мы уезжаем сейчас же!

– Папа, я не поеду. Я не могу уехать отсюда.

– Чепуха, – отрезал отец, он не мог простить собственной глупости. Как он только поверил, что этот брак состоится! Виктор Каролис с самого начала был против. Как можно было оставаться таким слепым?! Не замечать, что его дочь просто используют! Конечно, Август Бельмонт и Леонард Джером приняли его, они стали друзьями. Однако ни Бельмонт, ни Джером не принадлежали к высшей нью-йоркской знати, а Каролис вошел в этот кpyг только благодаря жене. И он ясно дал понять, что мистер Уильям Гудзон из Йоркшира ему неровня.

– Мы отплываем первым же пароходом, – сказал он, впервые понимая, каким глупцом считают его в обществе. – Чем скорее мы избавимся от всех этих снобов, тем лучше!

Дженевра сидела за письменным столом, но после слов отца встала и посмотрела на него. В ее лице не было ни кровинки.

– Я не уеду, папа. Не уеду, пока не получу ответа от Александра.

– Уедешь, – коротко бросил отец. Довольно, он и так слишком долго потакал ей, а теперь пожинает плоды – он уничтожен, он больше не может появиться в обществе! Он очень любит свою дочь, но всему есть предел.

Дженевре показалось, что она сейчас умрет. Ей и вправду было очень плохо – шумело в голове, грудь сдавило словно железным обручем, она едва дышала. Она знала, что сейчас скажет отцу правду, и эта правда навсегда уничтожит его любовь к ней. Никогда больше он не назовет ее своей кошечкой, крошкой, душечкой.

– Папа, у меня будет ребенок, – произнесла она, не понимая, как могла подумать, что отец обрадуется этому известию.

Пять дней спустя они покинули Ныо-Иорк на борту «Адриатики». Уильям Гудзон не прощался с городом, стоя на палубе. Он оставался в каюте, в одночасье постаревший и разбитый. Слова дочери едва не стоили ему жизни. Когда первое потрясение прошло, он ясно понял одно – ни один человек в Нью-Иорке никогда не узнает об этом. Ни Виктор Каролис, никто другой. Сплетен не будет ни в Америке, ни в Англии. До рождения ребенка Дженевра останется в монастыре, а он переждет это время где-нибудь в Суссексе или Гэмпшире. После рождения ребенка отдадут в приют. А до тех пор никто из его родных и друзей не узнает, что он с дочерью вернулся в Англию.

Корабль выходил в открытое море. Уильям провел рукой по глазам. Какое бы будущее ни ожидало их, прежнего не вернешь. Александр Каролис разрушил их жизнь, и Уильям всем сердцем желал, чтобы судьба наказала Александра, чтобы она послала ему такие же страдания, какие сейчас испытывали он и его дочь.

Дженевра стояла на палубе, намертво вцепившись в поручни затянутыми в лайковые перчатки руками – она боялась упасть. Все кончено. Ей не суждено больше увидеть Александра, не суждено стать его женой, жить вместе с ним в Тарне. Но у нее будет от него ребенок. Ее руки еще крепче сжали ледяной поручень. Что бы ни собирался предпринять отец, она сохранит ребенка и никому его не отдаст.

– Никто не отнимет тебя у меня, – горячо прошептала она своему еще не родившемуся младенцу. Заснеженные шпили нью-йоркских церквей растворялись вдали. – Что бы ни случилось, нас никто никогда не разлучит. Никогда!


Александр медленно приходил в себя, с трудом превозмогая боль. Нужно многое сделать. Написать письма.

– Надо написать Чарли, – с трудом произнес он, обращаясь к высокому человеку в темном платье, стоявшему у его кровати.

– В вашем состоянии писать затруднительно, – разумно заметил хозяин дома. – Я уже написал подробное письмо вашему отцу, а вас ждет послание от него. Если пожелаете, я прочту его вам.

Александр покачал головой, но чуть не вскрикнул от боли.

– Нет, – выдохнул он, его совершенно не интересовали, о чем пишет отец. – Надо написать Чарли.

Сейчас более чем раньше ему недоставало Дженевры. В Ныо-Иорке происходит что-то непонятное, в чем он никак не разберется. Но Чарли ему поможет. Чарли разузнает, почему молчит Дженевра. Чарли расскажет ей, что случилось с Александром и как он без нее страдает.

– Мой секретарь побудет с вами, и вы сможете продиктовать ему все письма, – сказал лорд Пауэрскот, ему не хотелось, чтобы Александр волновался или печалился. – Ваш отец устроил, что вас будет лечить сэр Ральф Финнз-Бортон, он прибудет завтра рано утром. Это лондонский доктор с отличной репутацией. Вы сможете полностью положиться на него.

Александра обрадовало это известие. Дублинские доктора, которых спешно созвали, когда он упал, единодушно высказались, что при надлежащем уходе паралич ему не грозит. Но отец, конечно, пригласил известнейшего в своей области специалиста. Александр не допускал мысли, что диагноз лондонского доктора будет отличаться от заключения дублинских лекарей. Нет, это невозможно. Страшно подумать. Но Дженевра останется с ним, что бы ни случилось, она не бросит его. Сосредоточившись на Дженевре, Александр обратился к лорду Пауэрскоту:

– Не могли бы вы прислать ко мне вашего секретаря, сэр? Я должен срочно отправить письмо Чарли Шермехону.

«…что до моего падения, здешние доктора считают, что оно пройдет без последствий (если только лондонский специалист не посчитает иначе), но мне придется прервать поездку и провести в Ирландии еще несколько месяцев. Ты должен обязательно связаться с Дженеврой. Я не получил от нее ни одного письма. Выясни, не больна ли она. Может быть, ее отец передумал и теперь возражает против нашего брака? Возможно, он не разрешает Джинни писать мне? Скажи ей, что я вернусь в Нью-Йорк, как только поправлюсь. Передай, что я люблю ее, жду от нее письма. Если она не имеет возможности написать мне, пусть сделает это через тебя. Я должен узнать, что случилось.

Спасибо. Алекс».

Секретарь с изумлением подал ему письмо, чтобы Александр подписался. За все время службы ему еще ни разу не приходилось писать такого необычного письма. «Интересно, – подумал он, – ответит ли через Чарли Шермехона IV эта юная леди? Если ответит, то мне придется писать под диктовку любовные письма мистера Каролиса».

Сэр Ральф Финнз-Бортон не привык все свое внимание уделять только одному пациенту, исключение он делал лишь для членов королевской семьи. Однако за этого пациента предлагали поистине королевское вознаграждение, а рыбалка в поместье лорда Пауэрскота была отличная. Он использует свободное время, которого будет в избытке, чтобы написать, наконец, давно задуманную монографию. Очень довольный такой возможностью, доктор стоял у постели Александра, его внушительная фигура и аккуратно подстриженная белая бородка придавали ему замечательное сходство с принцем Уэльским.

– Какое-то время придется полежать неподвижно, чтобы восстановились функции нервных окончаний и сухожилий. – Доктор задумался: куда лучше отправиться ловить рыбу – на озеро Суир или Блэкуотер. – Выздоровление будет протекать медленно…

Александр сверкнул глазами. Это он уже знал. Сейчас его волновало, сможет ли он снова ходить.

– Я буду ходить? – спросил он взвинченно.

– Всему свое время. Опасности полного паралича нет…

– А ездить верхом?

Сэр Ральф не привык, чтобы его постоянно перебивали. Однако он вспомнил размер вознаграждения и отличную рыбалку и решил не выказывать своего неудовольствия.

– И ездить верхом, – добродушно подтвердил он, удивляясь про себя, почему человек, так серьезно покалеченный лошадью, мечтает снова на нее взобраться.

Александр облегченно вздохнул. Все будет хорошо. Он вернется к Дженевре здоровый. Теперь надо выяснить, что происходит в Ныо-Иорке, успокоить Дженевру относительно его состояния, сказать ей, как сильно он ее любит.

Чарли разглядывал письмо Александра в полнейшем недоумении. Что он хочет сказать? С чего это его так волнует Дженевра, если он помолвлен с девушкой из знатной английской емьи? Что-то здесь не сходится. Чарли всегда туго соображал, но даже он почувствовал неладное. Он расстроился, прочитав о болезни Александра. Еще бы, когда на тебя упадет лошадь, не до смеха. Чарли стало жаль лошади, он надеялся, что она пострадала не настолько сильно, что ее пришлось пристрелить, потом опять подумал о Дженевре.

– В обществе все знают, что Александр помолвлен с дочерью английского графа, – заявил дядя Генри, когда Чарли показал ему письмо. – Каролис везде только об этом и твердит. Особенно если поблизости Уильям Гудзон.

Они стояли посреди заснеженной Пятой авеню. Закутанный шарфом до подбородка Генри в каракулевой шубе с тяжелым бобровым воротником надвинул цилиндр на самые уши. Чарли утопал в волчьей шубе, которая придавала ему необычный вид. Он притопывал ногами, чтобы согреться.

– Это объясняет, почему Дженевра не пишет ему сейчас, но почему же она не писала раньше? – недоумевал Чарли.

Генри пожал плечами. Он и раньше не понимал, почему Александр так торопится жениться, он ведь только закончил образование. Он, Генри, считал ошибкой оба возможных брака. Но это не означало, что он одобрил бы попытки Виктора Каролиса, вздумай тот предотвратить их.

Генри нахмурился, похлопывая рукой об руку, чтобы согреть их. Виктор, разумеется, не обрадуется, если брак Александра с дочерью графа сорвется, но что касается Дженевры – тут двух мнений быть не может: Виктор пойдет на все, чтобы этот брак не состоялся. А раз так, Виктор вполне мог воспользоваться отсутствием Александра и разрушить их отношения с Дженеврой.

Генри никак не мог согреть руки, ему вовсе не хотелось подхватить воспаление легких, стоя на морозе.

– Поговори с мисс Гудзон, – сказал он, поклонился и зашагал прочь. Генри прошел несколько метров, остановился и крикнул через плечо: – А если она все это время писала Александру, то поговори с Виктором!

Это был разумный совет, конечно, надо поговорить с Дженеврой. Чарли поднял воротник шубы и забрался в поджидавший его экипаж, закрытый и теплый.

– На угол Двадцать четвертой улицы! – крикнул он высунувшемуся и тут же исчезнувшему кучеру.

Десять минут спустя он уже в полном недоумении смотрел на горничную в доме Гудзонов.

– Уехали? – повторил он растерянно. – Что значит – уехали? Куда уехали?

– В Англию, сэр, – ответила горничная почтительно, она прекрасно разбиралась в людях и даже необычная шуба не помешала ей понять, кто стоит перед ней.

Чарли совсем растерялся.

– А секретарь мистера Гудзона дома? Могу я поговорить с ним?

– Дома никого нет. Здесь больше никто не живет. Мистер и мисс Гудзон уехали в Англию.

– Тогда мне нужен их английский адрес…

– Они не оставили адреса, сэр.

– Не может быть!

– Простите, сэр, но это так, – подчеркнуто твердо ответила горничная и закрыла дверь.

Чарли покачал головой, соображая, что произошло. Он медленно спустился по массивной, засыпанной снегом от самой двери лестнице во двор. В доме – никого. Адреса не оставили. Александр, наверное, не придает никакого значения ухаживанию за дочерью английского графа, но Дженевра с отцом думает иначе. Он остановился посреди двора, обернулся и посмотрел на дом. Крыша укрыта пушистым снежным одеялом, все ставни плотно закрыты. Дом словно вымер. Чарли угрюмо вернулся в кипаж. Что же теперь делать? Написать Александру, что Дженевра сбежала? Поговорить с Виктором? Но о чем? Чарли не понял, что хотел сказать Генри, когда упомянул о письмах, которые Дженевра то ли писала, то ли нет.

Когда он вернулся на Пятую авеню, затруднение разрешись само собой. У роскошного мраморного парадного входа гостиницы на Пятой авеню стояла карета с серо-голубым гербом Виктора Каролиса, хорошо известным Чарли.

– К гостинице! – крикнул он промерзшему кучеру. Если Виктор сейчас здесь обедает, Чарли не составит особого труда поболтать с ним. Они встретятся как бы совершенно случайно, Чарли поинтересуется, как поживают Александр и молодая леди, на которой он собирается жениться. Выходя из кареты, Чарли задумался, стал бы Александр утруждать себя из-за него, и, стряхнув снег с сапог, прошел через портик с колоннами в роскошный холл.

Несмотря на отвратительную погоду, холл был полон народу. Ни одного свободного места, все мягкие глубокие диваны заняты, но Виктора Каролиса нигде не видно. Чарли отправился в нижнюю гостиную, где часто собирались лидеры ресиубликанцев, чтобы обсудить ход боевых действий и выработать стратегию, которая должна привести к победоносному завершению войны. Как только стало ясно, что политику определяет Линкольн и что на войне можно хорошо нажиться, Виктор сделался заядлым республиканцем. В гостиной выступал кто-то из сенаторов-республиканцев, но среди одобрительно шумевшей публики Виктора не было.

Оставив политиков с их дискуссиями, Чарли на лифте поднялся в обеденный зал. Виктор в одиночестве сидел за столиком посреди зала. Всем своим видом он показывал, что не желает, чтобы его тревожили. Чарли со вздохом подошел к нему по мягкому пушистому ковру. Он никогда не понимал до конца, кем приходится Виктору. С Александром они троюродные братья, следовательно, Виктор ему что-то вроде дяди. Чарли обрадовался – можно почтительно обратиться к Виктору как к дяде, так он и поступил.

– Добрый день, дядя Виктор, – начал Чарли с напускной развязностью. – Давненько не виделись. Как поживаете?

Виктор не считал себя ничьим дядей и явно не приветствовал подобное обращение, особенно со стороны тупицы Чарли. Он с удивлением оторвался от тарелки и окинул Чарли ледяным взглядом, не предлагая сесть. Чарли, тем не менее, присел.

– Я вчера получил письмо от Александра. Ужасная новость. Что говорят доктора?

Виктор перестал есть и отложил вилку. Если Александр написал Чарли, то наверняка попросил его связаться с Джепеврой. Скорее всего, Чарли уже попытался это сделать, а теперь хочет разузнать что-нибудь у Виктора. Он, верно, озадачен не угасающим даже после объявленной помолвки интересом Александра к Дженевре.

– Александр поправится без последствий, – произнес Виктор, прикладывая салфетку к уголкам губ.

Чарли так обрадовался этому известию, что чуть не забыл, зачем искал Виктора. Виктор отодвинул стул, собираясь встать. Надо было что-то предпринять, и Чарли выпалил:

– А свадьба? В юнион-клубе все говорят, что он собирается жениться в Ирландии. Свадьбу теперь отложат или она все же состоится?

Виктор подумал, что Гудзоны, слава Богу, уехали и, может быть, пора положить конец слухам, которые он сам же распустил. Он поглядел через стол на Чарли. Нет, неизвестно, с кем еще общается этот дурак, пожалуй, еще рано. Дженевра вполне могла написать Чарли. Придется и в доме Шермехонов так же следить за перепиской, как у Гудзонов. Но одно письмо Чарли все же должен отправить. Виктор должен подтвердить, что женитьба Александра – дело решенное.

– Свадьба несколько откладывается, но ненадолго. – Виктор поднялся.

– Вы уверены? – спросил на всякий случай Чарли, чувствуя себя последним идиотом. – Вы уверены, что не ошибаетесь, может, никакой свадьбы не будет, да и невесты никакой нет?

Виктор едва заметно улыбнулся уголками тонких губ.

– Никакой ошибки нет. Александр женится на старшей дочери лорда Пауэрскота. Всего хорошего, Чарли.

Чарли все еще пребывал в полной растерянности. Может быть, Александр надеялся, что ему удастся и жениться на знатной особе, и сохранить отношения с Дженеврой? Что ж, в этом он ошибся. Поведение Дженевры и ее отца в обществе считали довольно эксцентричным, но не до такой степени. Александр жестоко просчитался. Чарли жестом подозвал официанта, попросил принести ему бумагу и перо и начал писать Александру, о чем только что узнал.

Александр навсегда запомнил это письмо Чарли. Сначала он подумал, что Чарли просто глупо шутит. Потом решил, что он был тросто пьян, когда его писал. Или не в себе. Но, перечитывая письмо снова и снова, Александр с ужасом понял, что Чарли не мутит. Он здоров и трезв как стеклышко. Чарли изложил Александру факты, но сам так и не понял, что произошло.

«Как только отец огласил твою помолвку с одной из дочерей лорда Пауэрскота, Гудзоны сразу же уехали в Англию. Я узнал об этом от Леонарда Джерома, а он услышал в юнион-клубе. Здесь никто не понимает, почему твой отец благословил ваш брак и дал согласие на свадьбу в Ирландии, почему не захотел устроить пышное торжество в Нью-Йорке. Я хотел поговорить с Дженеврой, но дома у них была одна горничная. Они не оставили адреса. Я их понимаю. Старик Гудзон, конечно, несколько либеральничал, позволяя вам с Дженеврой встречаться, он ведь знал, что твой отец не одобряет отношений, но даже он не допустил бы, чтобы, женившись, ты продолжал видеться с его дочерью. Рад, что лечение тебе на пользу и что ты скоро вернешься. Пиши.

Чарли».

У Александра перехватило дыхание, казалось, огромный камень на его груди капля за каплей выдавливает из него жизнь. Он понял, что сделал отец, и с какой целью. Невероятно, но Дженевра и ее отец поверили этой лжи. Он сжал кулаки с такой силой, что побелели суставы. Дженевра поверила, что он ей изменил. Он прерывисто дышал. Поверила, что он ее бросил! Это непостижимо. Если бы можно было связаться с ней! Но адреса нет. Ничего, кроме известия, что они вернулись в Англию. Ярость охватила Александра, она пожирала его как пламя. «Я найду Дженевру. Как только смогу ходить, разыщу ее, даже если придется обойти всю Англию вдоль и поперек. Расскажу ей, как жестоко и подло поступил мой отец. А потом мы поженимся и вернемся в Америку. И я рассчитаюсь с отцом», – думал Александр.

ГЛАВА 7

Настоятельница монастыря, который выбрал Уильям Гудзон в восточном Эссексе, невозмутимо-спокойно восприняла его просьбу дать пристанище Дженевре до рождения ее незаконного ребенка. При монастыре имелся сиротский приют, такое случалось и раньше. Семья пострадавшей девушки делала щедрое пожертвование монастырю, ребенка после рождения помещали в приют, поручая заботам няни и монахинь.

– Я надеюсь, вы понимаете, что, хотя наши двери открыты, посещения нежелательны, – сказала настоятельница, под непроницаемой маской скрывая радость, вызванную размерами пожертвования.

– Конечно, понимаю.

Обычно грубовато-добродушный голос Уильяма Гудзона был таким же холодно-вежливым, как и бледное лицо настоятельницы в апостольнике. Он и не собирался навещать Дженевру. Он не хотел видеть, как растет и округляется ее чрево с ребенком Александра Каролиса. Он не хотел встречаться с Дженеврой до родов, а потом можно будет забрать ее из монастыря и забыть все, что случилось, как кошмарный сон.

Прощаясь с дочерью, Уильям избегал встречаться с ней взглядом.

– Это лучшее, что можно придумать, – сказал он угрюмо, глядя мимо нее на большой, укрытый снегом монастырский сад.

– Да. – Голос Дженевры звучал настолько тихо, что он с большим трудом расслышал ее.

– Мне пора.

Он по-прежнему избегал ее взгляда. Когда Дженевра посмотрела в его родное и такое несчастное лицо, сердце у нее сжалось от боли. Господи, что они с Александром наделали! Но все произошло неумышленно. Просто Виктор Каролис не дал сыну благословения и не разрешил жениться на ней. Александр уезжал в путешествие по Европе, они расставались почти на год и так любили друг друга. Дженевра протянула руку в перчатке и дотронулась до щеки отца.

– Я люблю тебя, папа, – мягко сказала она.

Он обнял дочь, крепко прижал к себе, но не ответил на ее порыв. Слова любви, которые были готовы сорваться у него с языка, так и остались невысказанными. Она ведь так и не раскаялась в своем поступке. С непривычно округлившимся животом Дженевра уже не была для него той дочерью, которую он так любил, и никогда уже ею не будет. С подозрительно заблестевшими глазами он отстранил се, крепко сжал се руки, повернулся и зашагал прочь.

Дженевра осталась в саду. Стоял конец января, щеки у нее замерзли. Ребенок родится летом. Тогда она скажет отцу то, во что он отказывается верить, – что она не покинет монастырь без ребенка, что она никогда не расстанется со своим малышом. Дженевра понимала, что отец лишит ее всего, что она больше его не увидит, и это переполняло ее душу печалью.

Она повернулась и пошла по мерзлой траве к монастырю. Знай она, что Александр любит ее, было бы не так больно. Дженевра неожиданно остановилась, глядя невидящими главами на красные кирпичные стены обители, на хмурое зимнее небо. Александр любит ее. Дженевра вдруг почувствовала, что знает это точно, что может поклясться в этом своей жизнью. Александр никогда не говорил ей, что разлюбил, что у него есть другая, что он собирается жениться и не хочет больше видеть Дженевру. Пока она не услышит все это от него самого, она никому не поверит. Дженевра подобрала юбку и побежала в свою комнатку-клетку, которая будет теперь ее домом. Она напишет Чарли Шермехону. Он должен переписываться с Александром. Он знает, почему Александр ей не пишет. Он наверняка знает, что скрывается за словами Виктора Каролиса, будто бы Александр собирается жениться на дочери английского графа. Чарли сообщит Александру о ребенке.

Все последующие недели, когда Дженевра ожидала, пока ее письмо дойдет до особняка Шермехонов и ответ Чарли – до нее в восточный Эссекс, она старалась чем-то занять себя. Девушка помогала монахине следить за садом. Дженевра хотела ухаживать за детьми в приюте, но настоятельница запретила ей это. Дженевре разрешили работать на кухне, в прачечной и в саду, но не в приюте, куда однажды поместят ее ребенка.

Наступил февраль, холода понемногу отпустили. Монахиня, ухаживающая за садом, приняла помощь Дженевры с благодарностью, и на теплом весеннем солнышке они часами подстригали только что высаженные персики и нектарины, очищали стволы ото мха и лишайника, промывали дупла деревьев жидким дегтем.

Дженевра с удовольствием занималась физическим трудом. Работа в саду помогала ей отвлечься, не думать о письме, которое уже в пути, в чем она была уверена.

Весь февраль она с надеждой ждала. Ребенок уже шевелился, Дженевра часами писала имена, подбирая подходящее – Кэролайн, Кристина, Дэвид, Роберт, Бенджамен. Ни одно из них ей не нравилось. Дженевре очень хотелось добавить к списку мужских имен Александр или Уильям, но она понимала, что только приведет в ярость отца, если назовет ребенка его именем. Понимала, какую боль причинит отцу, в открытую назвав ребенка в честь Александра. Вдруг Дженевра вспомнила, как Александр рассказывал, что дед всегда называл его Саша. Ее отец не догадается, что Саша – уменьшительное от Александра. Ей нравилось это имя, казалось куда более интересным, чем Дэвид, Роберт или Бенджамен.

Кончился февраль, начался март, а письма все не было. Наступил апрель.

Знай Виктор Каролис, как долго и терпеливо она ждет, он бы удивился. Сразу после разговора с Чарли в гостинице на Пятой авеню один из его помощников с легкостью подкупил лакея Шермехонов, чтобы тот перехватывал его письма, как это делала мисс Берридж в доме Гудзонов. Лакей должен был изымать письма Дженевры и Александра, а также письма Чарли к ним обоим, за исключением двух первых. Одно письмо от Дженевры должно было дойти до Чарли, и одно ответное письмо от Чарли Дженевра должна была получить без помех. Таким образом, Виктор мог быть уверен, что Чарли подтвердит сказанное им самим Уильяму Гудзону, а именно – что Александр женится на дочери английского лорда, у которого гостит.

Лакей Шермехонов оказался не таким сообразительным, как мисс Берридж. Оговорка насчет двух первых писем его запутала, и он просто отдал письмо Дженевры Виктору Каролису. Письмо, в котором Дженевра просила Чарли сообщить Александру о ребенке, попало в огонь нераспечатанным, как и все предыдущие.

Дженевра в отчаянии писала письмо за письмом. Ответа не было. Приходили только полные печали письма от ее отца.

Сад постепенно оживал, расцветая красками, ярко желтели нарциссы, на солнце пестрели анютины глазки. Боль прочно поселилась в сердце Джепевры. Она больше не сомневалась в своем будущем. Ей придется поднимать ребенка одной. Не приходилось рассчитывать ни на отца, ни на кого-либо другого. Выбора у Джепевры не было, но она не собиралась сдаваться. Она заработает на жизнь шитьем или уроками. И однажды Александр увидит своего ребенка, зачатого в миг безрассудной страсти и, по крайней мерс с ее стороны, – любви.

Когда начались схватки, Дженевру перевели из ее по-спартански обставленной кельи в помещение для рожениц и оставили на попечение монахини, выполнявшей обязанности повивальной бабки. Сестра Мария Луиза была пожилой, несуетливой и по-матерински заботливой женщиной.

– Пойдем со мной, милая, ложись вот сюда, на кровать, – сказала она радушно, откинула одеяло и взбила подушки.

Дженевра в свободной монастырской рубахе из грубого полотна присела на край кровати и с любопытством спросила:

– Как вы думаете, сестра Мария Луиза, мой ребенок скоро появится на свет?

– Этого никто не знает, милая, – ответила Мария Луиза, поднимая ноги Дженевры и помогая ей улечься. – Первенец обычно не спешит увидеть свет Божий. Наберись терпения.

Схватки повторились, Дженевра вцепилась руками в края узкой кровати, ожидая, когда боль отпустит. Мария Луиза одобрительно улыбнулась.

– Все хорошо, милая. Так и должно быть. Если вначале схватки сильные, роды обычно проходят быстро, без осложнений. Держись за прутья спинки у тебя в изголовье, а не за края кровати, будет легче.

Дженевра закинула руки за голову и нащупала металлические прутья. Боль отпустила, она расслабилась и опять полюбопытствовала:

– Сколько младенцев родилось в этой комнате, сестра Мария Луиза?

– Не спрашивай, милая. Матушка-настоятельница запрещает говорить о малютках, что здесь родились.

– Я спрашиваю только о детях, а не о матерях. – Говоря это, Дженевра кривила душой. Ей хотелось разузнать о женщинах, рожавших здесь до нее, о девушках из знатных семей, которые попали в такое же положение, что и она. Забирал ли кто-нибудь из них новорожденных с собой, покидая монастырь, и если да, то как сложилась их судьба за его стенами. Вместо этого она спросила: – Сколько родов вы приняли, сестра Мария Луиза? Все младенцы были здоровы?

Доброе лицо Марии Луизы озарилось теплой улыбкой.

– Благослови тебя Господь, милая. Конечно, младенцы были здоровы. Разве у сестры Иммакулаты могло быть иначе?

Дженевра с трудом улыбнулась.

– Кто такая сестра Иммакулата? Я не встречала ее здесь.

Мария Луиза продолжала что-то делать, тихо передвигаясь по комнате.

– Не встречала, потому что она уже год как умерла, мир праху ее. Последний младенец, которого она приняла, был сыном… – Она оборвала себя на полуслове, поняв, что едва не проговорилась, и чуть было не назвала имя знатной молодой женщины-матери. – Последний младенец, которого она приняла, был мальчиком, – закончила сестра, ее здоровый румянец стал ярче обычного.

Дженевра чуть не задохнулась, когда начались очередные схватки. Она ухватилась за прутья над головой, как посоветовала Мария Луиза. Когда боль отпустила, Дженевра глубоко вздохнула и спросила:

– Сестра Иммакулата принимала здесь все роды?

Мария Луиза с трудом наклонилась и поставила на пол в изножье кровати большой фарфоровый таз.

– Все без исключения. – Она приложила скрюченную руку к пояснице. – По велению сестры Иммакулаты наш монастырь начал принимать матерей, чьи младенцы потом оставались в приюте.

Дженевра озадаченно сдвинула брови.

– И вы всегда помогали сестре Иммакулате при родах?

– Вначале нет. – Сестра Мария Луиза пододвинула поближе к кровати небольшой стул и опустилась на него. Она была рада возможности посплетничать на дозволенные темы теперь, когда все было готово к родам. – Матушка-настоятельница считала неприличным, чтобы при родах присутствовали посторонние, но сестра Иммакулата сказала, что я была бы ей большим подспорьем, так оно и вышло.

Дженевра верила ей. Это была добрая душа, ее присутствие, должно быть, утешало женщин в тяжелых обстоятельствах. Опять начались схватки, прошло несколько минут, прежде чем Дженевра смогла задать вопрос, особенно волновавший ее.

– Сколько родов вы приняли, сестра Мария Луиза, после смерти сестры Иммакулаты?

– Сейчас вспомню. В конце прошлого лета привезли совсем молоденькую испанку. Ну и шум устроила здесь эта мисс! После нее в октябре – леди немного постарше, ее привезли за две недели до родов, и сразу же после родов за ней приехала карета. – Сестра Мария Луиза наклонилась к Дженевре и, доверительно понизив голос, добавила: – По-моему, эта леди была замужем, но младенца все равно оставила в приюте.

Еще несколько часов назад Дженевра очень заинтересовалась бы этим откровением, но сейчас она ужаснулась тому, что у сестры Марии Луизы совсем нет опыта, и еще ее очень тревожили учащающиеся схватки, которые становились сильнее и сильнее.

Схватки продолжались весь день и весь вечер. Когда вечер сменился ночью, сестра Мария Луиза поудобнее устроилась в кресле.

– Постарайся уснуть, милая, – сказала она Дженевре. – Если выспишься, утром у тебя будет больше сил.

– Утром! – в ужасе повторила Дженевра. Каждая последующая схватка была все сильнее и продолжительнее, боль сводила ее с ума. Дженевра измучилась, ее лицо покрылось капельками пота, руки болели от напряжения, так как она непрерывно держалась за спинку кровати.

Когда начались роды, Дженевра поверила, что сильные и частые схватки означают, что все пройдет быстро и легко. Она терпеливо сносила боль, надеясь, что все быстро кончится. Но прошло уже очень много времени, а признаков того, что дело идет к концу, не было. Она попыталась заглушить боль счастливыми воспоминаниями. Вспомнила бал у Леонарда Джерома, встречу с Александром, их первый вальс.

Боль накатила опять. Дженевра зажала рот тыльной стороной ладони, чтобы сдержать крик. Она знала, что роды – дело нелегкое, но почему никто ее не предупредил, что будет так тяжело?

Сестра Мария Луиза спокойно похрапывала в кресле. Слабо мерцала свеча в подсвечнике. Боль накатывала волнами, но характер ее не менялся, не было никаких признаков, что ребенок скоро появится на свет.

Когда забрезжил рассвет, Дженевра больше не могла сдерживаться, казаться мужественной уже не было сил.

– Почему ребенок не выходит? – кричала она сестре Марии Луизе в отчаянии, обливаясь, слезами.

Сестра Мария Луиза почувствовала неладное, она больше не улыбалась. Ей и раньше приходилось принимать затяжные роды, но еще ни разу не было случая, чтобы схватки были бы столь частыми и болезненными, а ребенок не выходил.

– Уже скоро, потерпи еще немного, милая, – сказала она бодро, но голос ее звучал не очень уверенно, а на морщинистом лице проступила тревога.

В середине дня она все же решилась на из ряда вон выходящий поступок – оставила Дженсвру и поспешила к настоятельнице.

– Я знаю, это против правил, матушка, – начала она, задыхаясь, – но головка никак не показывается, необходимо пригласить доктора.

Настоятельница окинула ее ледяным взглядом.

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что роды, которые здесь время от времени принимают, должны оставаться в полной тайне, сестра Мария Луиза. Пригласить доктора – означает подвести семью, оказавшую нам доверие.

– Да, матушка, – ответила сестра Мария Луиза, горестно сложив узловатые руки, – но если не пригласить доктора – дитя умрет…

Лицо настоятельницы не дрогнуло. Она знала, что смерть ребенка будет безразлична мистеру Гудзону.

– …и мать тоже умрет от слабости, – закончила сестра Мария Луиза.

Настоятельница поджала губы. Это в корне меняет дело. Мистер Гудзон произвел впечатление любящего отца, кто знает, как подобный исход может подействовать на него. Вдруг он потребует вернуть назад свое щедрое пожертвование? Рисковать нельзя. Сестра Мария Луиза права. Надо немедленно послать за доктором.

– Возвращайтесь к своей подопечной, сестра, – сухо произнесла она. – Я приму меры.

Местный доктор прибыл поздно вечером. Когда он вошел, Дженевра всхлипнула от радости – наконец-то хоть кто-то сможет ей помочь. Наконец она в надежных и умелых руках.

Доктор подошел к ней, высокий, с роскошными бакенбардами, в сюртуке и цилиндре. Он поставил свой саквояж на пол у кровати, осмотрел зрачки роженицы и измерил пульс. Опять начались схватки. Дженевра корчилась от боли, кричала, впадала в забытье. Доктор сбросил мятую, мокрую от пота простыню, прикрывавшую ее живот и ноги, и откинул рубашку.

Сестра Мария Луиза протестующе закудахтала, бросилась поднимать простыню, чтобы прикрыть Дженевру. Доктор повернулся и смерил ее таким взглядом, что сестра застыла с простыней в руках.

– Как можно принимать роды, не видя, что происходит? – возмутился доктор, он не мог поверить, что эта ветхая неумелая старуха выполняет обязанности акушерки. – Как можно быть уверенным, что все идет нормально, если не видеть промежность!

Он снял цилиндр и бросил его в кресло, за цилиндром последовал сюртук.

– Мне нужны горячая вода и карболовое мыло, разорвите эту простыню на полоски и сплетите из них жгут, – жара в комнате была невыносимая, доктор взглянул на закрытое окно, – и откройте окно.

Сестра Мария Луиза поспешила выполнить все распоряжения доктора, а он обратился к Дженевре:

– Возможно, ребенок лежит неправильно, поэтому и не выходит. Сейчас я рукой попробую определить его положение. Будет больно, но постарайтесь расслабиться, чтобы помочь мне. Возьмите жгут и закусите его, будет легче.

Дженевре было безразлично, что он сделает, лишь бы помог ребенку выйти и избавил ее от боли. Теперь боль не отпускала ни на миг, то ослабевая, то вновь усиливаясь, заставляя Дженевру выгибаться дугой. Она с ужасом слушала свой крик.

Доктор закатал рукава рубашки. Видя это, сестра дрожащим голосом спросила:

– Что вы собираетесь делать? Кесарево сечение? Девушка умрет?

Доктор опустил руки по локоть в таз с водой и намылил их карболовым мылом.

– Мои дальнейшие действия будут зависеть от того, что я обнаружу при осмотре. На всякий случай я захватил эфир, если потребуется операция.

Сестра Мария Луиза побледнела и ухватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. Все, с нее хватит, это последние роды, которые она принимает. Теперь она хорошо знает, что роды не всегда проходят так легко, как ей казалось, когда она помогала сестре Иммакулате.

Доктор подошел к кровати.

– Когда начнутся схватки, я попробую определить положение ребенка, – сказал он уже теряющей сознание Дженевре. Эн протянул ей жгут из простыни. – Вот, закуси его и подтяни колени к животу.

Дженевра почти бессознательно закусила жгут.

– Вы не дадите умереть моему ребенку, правда? – выдохнула она. – Не дайте ему умереть!

Доктор не ответил. Одну руку он прижал к ее раздувшемуся животу, другую держал наготове у влагалища.

Сестра Мария Луиза застонала и опять схватилась за спинку кресла, уронив на пол цилиндр доктора. Она придерживалась твердого убеждения, что было бы гораздо более по-христиански позволить Дженевре умереть, чем подвергать такому позору и унижению. Когда сестра Иммакулата принимала роды, роженица всегда была пристойно прикрыта просторной рубашкой. Если сестра Иммакулата хотела посмотреть, как продвигается дело, или принять ребенка, когда он, наконец, появлялся на свет, она всегда заглядывала под рубашку. Она никогда не обнажала ноги и живот роженицы, это считалось верхом неприличия.

Дженевра уже больше не стеснялась. Она не чувствовала ничего, кроме нечеловеческой боли во всем теле. Эта боль превосходила границы возможного. Но когда доктор ввел руку в шейку матки, Дженевра закричала зверем.

Сестра Мария Луиза упала в кресло, закрыла глаза и начала молиться.

Дженевре казалось, что ее раздирают, разрывают на части, выворачивают наизнанку. Когда доктор вынул руку, Дженевра, как во сне, увидела, что она вся в крови. Пытаясь не потерять сознание, она не отрывала глаз от доктора. Она видела, как он что-то сказал сестре, как достал из баула блестящий металлический предмет, как опять подошел к ней.

Сестра Мария Луиза трясущейся рукой прижала к ее лицу эфирную маску, и это было последнее, что видела и чувствовала Дженевра. Потом сознание ненадолго вернулось к ней. Дженевра услышала крик младенца, она с трудом повернула голову, чтобы разглядеть его, и почувствовала, как горячая волна захлестнула ее. Она поняла, что умирает, что ей не суждено не только вырастить своего ребенка, но даже взять его на руки, уже никогда, ни при каких обстоятельствах не суждено встретиться с Александром. Понимание это было страшно. Из последних сил Дженевра приподнялась на подушках и обреченно позвала:

– Александр! Александр!

Потом спокойно и четко произнесла:

– Саша, назовите мальчика Сашей!

– Хирургическое вмешательство было неизбежно. Иначе умерли бы оба – и ваша дочь, и ребенок. – Настоятельница произнесла эти слова с явным неудовольствием. Случившееся было настоящей катастрофой. Из-за каприза доктора открыли окно, нечеловеческие крики Дженевры Гудзон разносились далеко вокруг, их слышали и в трапезной, и в приюте, слышали и последнее имя, которое она выкрикнула перед смертью. Сестра Мария Луиза наивно решила, что Дженевра хотела, чтобы одним из имен ребенка было имя Александр. Настоятельница не стала разубеждать ее, но сама не разделяла этого мнения. Дженевра Гудзон перед смертью выкрикнула имя любовника, это было непростительным нарушением приличий.

– Я хочу видеть дочь, – глухо сказал Уильям Гудзон. Комнату тщательно отмыли. Запах эфира полностью выветрился, но в воздухе еще витал слабый запах карболки.

Дженевра лежала на той же кровати, где умерла и которая теперь служила ей смертным одром. На ней был надет ситцевый саван, руки набожно сложены на груди. Сестра Мария Луиза попросила разрешения срезать в саду розу и вложила ее в скрещенные руки Дженевры.

Уильям посмотрел на дочь. При их последней встрече она нежно коснулась его лица и сказала, что любит его. А он промолчал в ответ. Не сказал, что, несмотря на весь позор, который она навлекла на них обоих, он любил ее так же, как прежде. Он не назвал ее тогда ни своей душенькой, ни своей кошечкой. А теперь поздно. Ее убил ублюдок Александра Каролиса.

– Вы хотите видеть ребенка? – спросила настоятельница позже, когда они вернулись к ней в приемную и закончили обсуждать все вопросы, связанные с перевозкой тела и захоронением его на семейном кладбище Гудзонов в Йоркшире. Уильям глубоко вдохнул, кровь отхлынула от его лица. Не дожидаясь ответа, настоятельница позвонила в колокольчик. Она прекрасно знала, что он не хочет видеть ребенка, но, в конце концов, это же его внук. Поскольку случившееся причинило ей немало неудобств, она считала, что и он вполне может пережить несколько неприятных мгновений.

– Нет, не хочу, черт побери! – рявкнул Уильям, но было уже поздно. Сестра Мария Луиза уже появилась в дверях с ребенком на руках.

Настоятельница стояла за столом, длинные рукава ее одеяния скрывали сложенные на животе руки.

Услышав богохульство Уильяма Гудзона, она возмущенно всплеснула руками. Потом, опершись широко расставленными пальцами о стол и обретя равновесие, она, не скрывая злорадного удовлетворения, произнесла:

– Ваш внук, мистер Гудзон.

Уильям Гудзон резко развернулся, его ноздри гневно раздулись, глаза горели. Сестра Мария Луиза прислонилась к косяку и замерла, напуганная его гневом. Ребенок у нее на руках был завернут в белую шерстяную шаль, он спал. Уильям заметил хохолок черных блестящих волос, таких же, как у Александра Каролиса, не английских, а среднеевропейских. Несколько невыносимо долгих секунд Уильям стоял неподвижно, словно прирос к полу, затем грубо оттолкнул сестру Марию Луизу с ее ношей и выскочил в коридор, стараясь как можно быстрее и подальше уйти от своего незаконнорожденного внука.

Минутой позже сестра Мария Луиза и настоятельница услышали, как захлопнулась за ним тяжелая входная дверь. Настоятельница облегченно вздохнула и опять спрятала руки в просторные рукава своего одеяния.

– Отнесите младенца в приют, – ровным голосом сказала она все еще не пришедшей в себя сестре Марии Луизе. – Я сомневаюсь, что мистер Гудзон вернется, но на усыновление пока не отдавать, на всякий случай.

ГЛАВА 8

Месяцы, что Александр вынужденно гостил у лорда Пауэрскота, казались ему самыми долгими, самыми нудными и пустыми в жизни. Отец давно отозвал его компаньона и репетитора, не видя смысла платить ему жалованье за то время, пока Александр прикован к постели и не в состоянии бродить по музеям Европы. Лорд Пауэрскот не задерживался надолго в своем ирландском поместье, он наезжал сюда, только чтобы отдохнуть и расслабиться. Зиму он проводил у себя в лондонском доме, заседал в палате лордов, наслаждался уютом своего клуба и оперой.

Ранней весной на несколько недель приехала леди Пауэрскот с двумя дочерьми, которые немного развлекли Александра. Но время пролетело очень быстро. Он опять остался в компании доктора, снова потекли тоскливые дни и недели.

Иногда Александр думал, что, поправившись, первым делом придушит сэра Ральфа Финнз-Бортона. Этот пожилой человек и пальцем не пошевелил, чтобы как-то скрасить одиночество Александра. Каждое утро он торжественно входил в комнату своего пациента, бегло осматривал его и сразу же отправлялся на озеро Блэкуотер, где самозабвенно, в любую погоду, предавался рыбалке. Вечерами он работал над монографией.

Иногда, чтобы не умереть от скуки, Александр усаживался играть в карты с дворецким лорда Пауэрскота. Но чаще он лежал, растянувшись на постели в ожидании, когда заживут мышцы и сухожилия, и думал о Дженевре.

Лорд Пауэрскот узнал для него йоркширский адрес Гудзонов и навел справки о Дженевре. В начале марта он прислал Александру записку на бланке палаты лордов «Уильям Гудзон с начала года находится в Англии, но он приехал без мисс Гудзон. Насколько я понял, она сейчас путешевствует по Италии в сопровождении тетушки. Извините, что удалось узнать так мало».

Александр был благодарен лорду Пауэрскоту: он сделал все, что мог, и даже намного больше, чем сделал бы любой другой на его месте. Теперь надо дождаться, когда Дженевра вернется из Италии, а он поправится и восстановит силы.

В начале мая Александр сделал первые осторожные шаги. Сэр Ральф Финнз-Бортон, радостно потирая руки, заявил, что это результат его неустанных забот. Он поспешил тут же отправить письмо Виктору Каролису, а Александр опять обратился к лорду Пауэрскоту с просьбой выяснить, не вернулась ли Дженевра.

В середине мая Александр уже выходил из дома на костылях. Отец потребовал, чтобы он вернулся домой, как только окрепнет. Пришло известие от лорда Пауэрскота. Он писал, что Дженевра, кажется, в Лондоне с той же тетушкой, которая сопровождала ее в поездке по Италии.

Александр перечитывал письмо снова и снова, он сгорал от нетерпения, радость переполняла его. Всего несколько недель – он сможет ходить без посторонней помощи. Через несколько недель Александр покинет Ирландию, отправится в Йоркшир, и если придется, под дулом пистолета выбьет из Уильяма лондонский адрес Дженевры. А потом еще несколько часов – и они уедут вместе. Дженевра вернется в Нью-Йорк его невестой.

Час за часом, день за днем он упорно тренировал руки и ноги, восстанавливая их силу и подвижность.

– Друг мой, я так рад вашим успехам, – от души порадовался за него лорд Пауэрскот, когда в середине июня привез на пару недель своих друзей порыбачить. – Финнз-Бортон отлично потрудился.

Александр чуть заметно улыбнулся и ничего не сказал. Он-то хорошо знал, что Финнз-Бортон почти не имеет отношения к его выздоровлению. Это случилось только благодаря его собственной настойчивости и воле. Он поставил перед собой цель – поправиться, чтобы найти Дженевру.

– Через несколько дней я покину вас, сэр, – сообщил Александр лорду Пауэрскоту, когда они дружески беседовали, сидя в плетеных креслах в саду у дома в ожидании возвращения друзей лорда с рыбалки.

Лорд Пауэрскот чуть заметно нахмурился.

– Вы уверены, что не торопите события? Возможно, вам действительно немного лучше, но до полного выздоровления еще далеко. Почему бы вам не подождать до конца лета?

Александр вздрогнул при одной мысли, что может задержаться в Ирландии хотя бы на один день дольше, чем необходимо.

– Нет, сэр, – ответил он твердо. – Я высоко ценю ваше гостеприимство и доброту, но вполне могу завершить выздоровление в нашем поместье, условия там такие же.

– Или в Йоркшире? – Лорд Пауэрскот вопросительно поднял бровь.

Александр рассмеялся.

– Или в Йоркшире, – подтвердил он, чувствуя радостную легкость во всем теле от того, что совсем скоро сожмет Дженевру в своих объятиях.

На следующее утро Александр завтракал рано, когда друзья лорда Пауэрскота еще спали. В субботу он уезжает. Он доберется поездом до Дандолка и дальше морем из Дандолка в Холихед. Оттуда по железной дороге – в Иорк, а там оставшиеся пятнадцать миль до дома Гудзонов в Эйсгарте проделает на извозчике.

Покончив с блюдом из почек с пряностями и беконом, он принялся за подрумяненный хлебец с джемом. Ему потребуется еще один день, чтобы добраться до Лондона. На следующей неделе они с Дженеврой уже будут вместе. Он открыл свежую газету, которая лежала рядом с его тарелкой, и заметил, что от нетерпения у него дрожат руки. Всего несколько дней отделяют его от Дженевры, всего несколько десятков часов.

«Таймс» специально доставляли из Лондона в Уотерфорд для лорда Пауэрскота. Александр без всякого интереса перевернул первую страницу с частными объявлениями, пробежал глазами заголовки в поисках сообщений о войне в Америке, но с раздражением увидел, что все страницы заняты куда менее важными новостями: договором между Британией, Францией и Россией, по которому Ионические острова отходили к Греции. Он уже было перевернул очередную страницу, как вдруг в колонке «Некрологи» фамилия «Гудзон» привлекла его внимание.

Александр отодвинул тарелку и поудобнее разложил газету на столе. У него мелькнула мысль, что умерший, возможно, был родственником Дженевры, а может, умер сам Уильям Гудзон. Лакей убрал тарелку, другой лакей налил ему горячего кофе. Александр поднял чашку, сделал небольшой глоток и начал читать некролог. Он ничего не понял. Его охватило жуткое ощущение нереальности происходящего. Как будто он опять читал письмо Чарли. Александр вглядывался в слова, но их смысл был слишком ужасен, недоступен для понимания, разум отказывался верить прочитанному.

«Мисс Дженевра Гудзон… двадцати лет… единственная горячо любимая дочь железнодорожного короля мистера Уильяма Гудзона скоропостижно скончалась от лихорадки… разносторонне образованная… последние годы жила в Нью-Йорке… была украшением общества…»

Комната поплыла у него перед глазами, руки вдруг ослабели, чашка полетела вниз, горячий кофе вылился на брюки. Александр несколько раз перечитал некролог, ему стало душно, он не замечал, как засуетились вокруг лакеи, один из них попытался промокнуть пролитый кофе с его брюк, другой побежал сообщить лорду Пауэрскоту, что их гостю стало плохо.

Умерла! Джинни умерла! Невозможно! Не может быть! Напечатанное в газете наплывало на него со всей непреложностью и необратимостью. «Дженевра Гудзон… единственная горячо любимая дочь… скоропостижно скончалась от лихорадки…» Она умерла, и он уже никогда больше не увидит ее, никогда не прижмет к своей груди, никогда не поцелует, никогда не будет любить ее. Это неправда! Слишком чудовищно! Чувство ужасного, непоправимого несчастья овладело всем его существом.

Лорд Пауэрскот влетел в комнату, едва успев накинуть шелковый халат.

– Что случилось, друг мой? – спросил он с тревогой. – Вам нехорошо? Лакей сказал, вы чуть не задохнулись.

Александр оторвал взгляд от газеты и посмотрел на него.

– Она умерла, – глухо проговорил он, – Джинни умерла.

Лицо его посерело.

– Дорогой мой… – Лорд Пауэрскот подошел к столу, прочитал некролог, затем повернулся к слугам и велел оставить их одних. – Дорогой мой… – повторил он, сочувственно положив руку Александру на плечо, – мне очень жаль. Очень, очень жаль.

Александр повернулся и, уткнувшись лицом в его грудь, словно лорд Пауэрскот приходился ему отцом, разрыдался как ребенок.

Вечером того же дня, уже в сумерках, Александр сидел в одиночестве на свежем воздухе, глядя на восток, где вдалеке переливалось море. Случившееся было столь чудовищно, что с трудом укладывалось у него в голове. Она умерла пять дней назад. Когда он с лордом Пауэрскотом грелся под лучами теплого июньского солнца и тот предложил Александру задержаться у него до полного выздоровления, Дженевра уже была мертва. Когда он упражнялся, восстанавливая мышцы рук и ног, и предвкушал радость от встречи с любимой, она уже была мертва. Она умерла, а он даже не знал о ее болезни. Он до боли в суставах сжал подлокотники кресла. Она умерла, будучи уверенной, что Александр ее бросил.

Сумерки незаметно перешли в ночь. Бриз, дующий с Ирландского моря, принес прохладу. Александр все сидел, устремив невидящий взгляд в темноту, он понимал, что уже никогда не станет прежним. Умри Дженевра его женой или невестой, его горе было бы безмерно, но он все же остался бы человеком, которого она любила. Но она умерла, не став ему ни женой, ни невестой. По прихоти его отца она умерла с мыслью, что Александр разлюбил ее. Он представлял, какую боль она испытывала, и терял рассудок.

Ненависть к отцу душила его. Не важно, что писали газеты, он твердо знал, что его отец был истинной причиной смерти Дженевры. Она умерла с разбитым сердцем, а ему с разбитым сердцем предстоит жить. И все только из-за амбиций его отца. Видите ли, Дженевра была недостойна стать его невестой. Чтобы помешать им, отец пошел на ложь и обман.

Когда небо на востоке озарилось первыми лучами рассветного солнца, Александр медленно поднялся с кресла. Он отомстит за смерть Дженевры. Отец дорого заплатит за причиненное зло. И в память о Дженевре он никогда никого не полюбит. Ни-ког-да!

В тот же день, когда лорд Пауэрскот уезжал в Англию, Александр покинул его гостеприимное поместье и направился в порт, откуда отплывали пароходы в Америку. Лорд Пауэрскот настойчиво рекомендовал ему воспользоваться в путешествии услугами одного из своих камердинеров, и Александр с благодарностью согласился. В то время, как камердинер в последний раз проверял, все ли уложено, лорд Пауэрскот с беспокойством обратился к Александру:

– Вы уверены, что сможете перенести столь длительное путешествие, друг мой? Может быть, все-таки немного повремените с возвращением в Америку и съездите со мной в Лондон? Обещаю, скучать не придется, если захотите – осмотрите красоты нашей столицы. Побываете в Солсбери и Стратфорде.

Александр покачал головой. Он был тронут отеческой заботой лорда Пауэрскота, но не мог дольше злоупотреблять его гостеприимством. Не мог, да и не хотел. Его снедало желание лично сообщить отцу о смерти Дженевры. Александр хотел увидеть лицо отца в то мгновение, когда объявит, что никогда не простит его; что разрушит его жизнь, так же как отец разрушил их с Дженеврой жизни; когда скажет отцу, что заставит его заплатить за причиненное зло.

– Нет, сэр, благодарю вас, но я уже принял решение.

Лорд Пауэрскот понял, что настаивать бесполезно. Александр и так уже вынужденно прогостил у него шесть месяцев, а для молодого человека двадцати одного года это бесконечно длинный срок. Неудивительно, что Александр стремится вернуться домой к семье и друзьям.

Открытая коляска уже поджидала лорда Пауэрскота, который искренне привязался к Александру.

– Bon voyage, друг мой, – сказал он ласково. – Кланяйтесь отцу.

Отец!

От напряжения у Александра заиграли желваки. Он, конечно, передаст отцу поклон, но только из уважения к лорду Пауэрскоту. А затем выплеснет ему в лицо все свое презрение, горечь и ненависть.

Сорок миль от Уотерфорда до Квинстауна Александр проделал поездом. Он угрюмо смотрел в окно: пейзаж был на редкость однообразный – одна трава. Изредка это однообразие нарушала кучка прибившихся друг к другу глинобитных лачуг с полуголыми ребятишками у дверей. Квипстаун оказался еще хуже. Александр нанял извозчика, чтобы доехать от вокзала до порта, хотя они находились совсем рядом. Грязные, заваленные отбросами улицы привели его в ужас.

Лорд Пауэрскот заказал ему каюту на «Скотий», судне компании «Кунард». Александр знал, что плывет первым классом в каюте-люкс. Новостью оказалось то, что этим же пароходом в Америку отправлялись бедняки-эмигранты, разумеется, в трюме – как можно дальше от пассажиров первого класса.

– Боже! – недовольно вырвалось у Александра, когда женщина в лохмотьях с хнычущим ребенком на руках прошла совсем близко от него и оставила на рукаве его морской куртки сопливый след. Тиль, его новый камердинер, тут же бросился к нему и ловко привел куртку в порядок.

– Сожалею, сэр, они не должны бы пускать сюда эмигрантов. Но на борту обычно мало джентльменов, поэтому и условий нет.

Это Александр видел. На причале стоял всего лишь один элегантный экипаж, в котором сидела пожилая дама и смотрела на толчею и грязь вокруг с таким же ужасом, как и Александр. Впереди одинокий джентльмен с камердинером поднимался по трапу первого класса. Основную же массу отплывающих составляли оборванные, грязные ирландцы. Они путешествовали четвертым классом и поэтому поднимались по отдельному трапу.

– Голодранцы, сэр, – с презрением отозвался камердинер Тиль, поправляя на своем плече дорожную сумку Александра. Сам Тиль был англичанином. – Но на борту они вас не потревожат. Вы их не увидите и не услышите, сэр.

Это обрадовало Александра. Когда они направлялись к своему трапу, Александр заметил, как сквозь толпу эмигрантов протискивается белокурая девушка. Ее черное траурное шелковое платье с кринолином резко выделялось на фоне домотканых платков и изношенной одежды окружающих. Когда она пробегала мимо Александра к поджидавшему ее экипажу с пожилой дамой, он успел рассмотреть заплаканное лицо девушки.

«Интересно, – подумал Александр, – она плачет из-за недавней потери или потому, что очутилась среди этих оборванцев?»

– За их проезд часто платят землевладельцы, сэр, – произнес Тиль, стараясь угадать, о чем думает хозяин. – Так легче всего от них избавиться.

Александр кивнул. Лорд Пауэрскот рассказывал ему, как трудно отделаться от этой рвани, чтобы освободить земли для разведения овец – куда более прибыльного занятия.

Девушка в черном платье уже уселась в экипаж, и хотя ее лица не было видно, Александр понял, что пожилая дама успокаивает ее, а девушка все еще плачет.

– Слава Богу, добрались, сэр, – сказал Тиль с облегчением, когда они подошли к трапу. – Я подготовлю вашу каюту и прослежу за остальным багажом, сэр.

Александр с удовольствием ухватился за поручни трапа – еще не окрепшая после травмы нога побаливала. Сэр Ральф Финнз-Бортон советовал Александру некоторое время пользоваться тростью, пока нога полностью не оправится, но гордость помешала юноше последовать совету доктора. Теперь он очень сожалел об этом.

– Как вы себя чувствуете, сэр? – с участием спросил Гиль.

Александр кивнул и отпустил поручни. Он поднимался по трапу, чуть прихрамывая. Это было признаком физической слабости, с которой Александр твердо решил расстаться за время путешествия. Он проведет в море десять дней, и все это время будет напряженно упражняться. Он хотел предстать перед отцом в отличной форме, без каких-либо признаковувечья. Отец! У Александра непроизвольно сжались кулаки, и в который раз подумал о том, что скажет ему, как отомстит.

Прошло уже несколько дней, а Александр никак не мог придумать, как отомстить отцу. Все способы, приходившие в голову, были несоизмеримы со злом, которое причинил ему отец. Дженевра умерла в уверенности, что Александр ее разлюбил, что он никогда не любил ее по-настоящему. Часами Александр стоял на палубе, устремив взгляд на вздымающиеся светло-зеленые воды океана, слезы катились у него по лицу. Что он делал в то мгновение, когда Дженевра умирала? Разговаривал с лордом Пауэрскотом? Играл с ним в шахматы? Ел, пил или даже смеялся? Но хуже этих страданий было другое – Александр часто просыпался по утрам с чувством, что Дженевра жива, и с ужасом вспоминал, что ее больше нет.

Он ни с кем не общался, ел в своей каюте, сидел в одиночестве на палубе и сразу же уходил, засунув руки глубоко в карманы, как только кто-либо присаживался неподалеку.

Палуба первого класса была просторной, и он много ходил, тренируя ноги, чтобы не осталось и следов хромоты. Кормовая часть верхней палубы соседствовала с кормой нижней, отведенной для эмигрантов, и поэтому почти всегда была безлюдной. Александр попросту не замечал эмигрантов, а поскольку именно на корме можно было находиться в полном одиночестве, здесь он и проводил большую часть времени, устремив печальный взгляд на океан либо на крошечную часть нижней палубы, отведенную эмигрантам.

Мужчины и женщины в четвертом классе плыли раздельно. Мужчины томились от безделья, сбивались в группы, а на другой стороне, за перегородкой, женщины старались по возможности наладить быт, качали младенцев, готовили пищу из жалких запасов, взятых в дорогу, стирали в морской воде, которую ведрами поднимали на палубу, и развешивали выстиранное где только можно. Они ютились в такой тесноте, что Александр не понимал, как они вообще умудряются что-то делать. Тиль где-то разузнал и рассказал ему, что британское правительство разрешает пароходным компаниям брать на борт не более шестисот эмигрантов, но на «Скотий» их было не менее тысячи. Александр не сомневался в словах камердинера. Черный зев вел во чрево корабля, где в невообразимой грязи коротали время те, кто не смог выбраться на палубу.

Александр стоял на корме первого класса, а женщины снизу бросали на него украдкой любопытные взгляды, мужчины же смотрели с неприкрытой злобой. Но Александр не видел этой враждебности. Он был слишком поглощен своим горем, чтобы замечать происходящее вокруг, а если бы и заметил, отнесся бы к этому с высокомерным безразличием. Они были для него ирландской рванью, такой же, как ирландцы Нью-Йорка, чьи ряды эти эмигранты скоро пополнят. Александр воспринимал их не как человеческих особей, а наравне со скотом.

Океан становился все неспокойнее, брызги уже долетали до нижней палубы, и самые боязливые поспешили спуститься в душный тесный трюм, где все они жили и спали в страшной тесноте. Александр не двинулся с места. Он поднял ворот куртки, чтобы защититься от брызг, и погрузился в думы, которые мучили его днем и ночью. Как заставить отца заплатить за зло, которое он причинил, возомнив себя почти богом и уверовав, что может распоряжаться чужими судьбами Если просто убить, смерть прекратит его страдания. А он, Александр, обречен страдать из-за его подлости до конца дней. Нет, убийство – слишком легкий выход, слишком милосердный…

«Скотия» начала угрожающе переваливаться с боку на бок. Александр чуть было не упал. Палуба первого класса у него за спиной опустела, и только несколько человек из трюма остались внизу, непрерывно обдаваемые брызгами высоких волн. Одной из этих немногих была девушка, обращавшая так же мало внимания на высокие белогривые волны, как и Александр. Она стояла, устремив взор на бушующий океан, не замечая водопада брызг, и крепко обнимала вентиляционную трубу, чтобы удержаться на ногах.

Александр думал все о том же. Через восемь дней он вернется в Нью-Иорк, за это время он обязан найти решение. Преступление, которое совершил его отец, заслуживает не просто наказания. Он должен быть наказан самым изощренным образом. Отец считал, что Дженевра с ее воспитанием, красотой очарованием, с ее богатством не пара его сыну и не годится невестки Каролисам, он сделал все, чтобы помешать их браку. На что же теперь надеется отец, сидя в королевской роскоши на Пятой авеню в ожидании сына? Ждет ссоры, за которой последует временное отчуждение, а затем примирение и свадьба, в результате которой он заполучит, наконец, желанную родовитую невестку?

Александр плотнее сжал губы. Если отец надеется на такой исход, его ждет горькое разочарование. Примирения не будет, не будет никогда. Не видать отцу титулованной невестки, которая окончательно укрепит его положение среди нью-йоркской знати. Вместо этого он получит…

Огромная волна резко накренила пароход, Александра бросило на спину, и он покатился по палубе. Он задержался, ухватившись за поручни, ограждавшие корму верхней палубы, у него перехватило дыхание, когда брызги дождем окатили его. Девушка быстро повернулась к нему.

– Как вы?! – крикнула она ему, видя, с каким трудом он стоит.

Он кивнул в ответ, сознавая, что его чуть было не смыло за борт и что оставаться на палубе – чистое сумасшествие для них обоих.

– Вы сможете добраться до трюма?! – крикнул он девушке.

Она кивнула, и Александр разглядел ее блестящие черные волосы, живые голубые глаза, широко посаженные и опушенные густыми ресницами. На какое-то мгновение палуба выпрямилась. Не дожидаясь следующего крена, девушка отпустила спасительную трубу и с трудом побежала по скользкой палубе к трюму.

Корабль снова опасно накренился на бок. Александр не стал дожидаться, пока девушка скроется в люке, и направился к своей каюте.

– Минуточку, сэр! – крикнул ему офицер, осторожно, боком приближаясь к юноше.

Александр откровенно обрадовался его помощи.

– Неподходящая погода для прогулки, сэр, – произнес несколько укоризненно его спаситель. – Держитесь за меня покрепче, я отведу вас в каюту.

В этой ситуации не следовало высокомерно отказываться от помощи. Александр ухватился за офицера и с опозданием вспомнил, что не знаком со статистикой погибших пассажиров на кораблях компании «Кунард».

Корабль продолжало кидать с боку на бок. В относительной безопасности каюты Александр попытался вспомнить, какая мысль пришла ему в голову в то мгновение, когда волна швырнула его на спину и покатила по палубе.

Тогда он думал об отце, о его одержимости заполучить в невестки особу, родовитость которой навсегда бы стерла из памяти общества воспоминания о низком происхождении Сандора Каролиса. Александр смотрел в тот миг на нижнюю палубу, отведенную для эмигрантов.

Он чуть не задохнулся от радости, будто пелена спала с его глаз. Ну конечно! Это же так просто! Так очевидно! Решение было прямо перед ним. Отец надеялся, что сумеет разлучить егс с Дженеврой и навязать более подходящую, знатную невесту. А он, Александр, обеспечит отцу невестку прямо противоположную всем его устремлениям, амбициям и замыслам.

Александр радостно соскочил с кровати и погрозил кулаком невидимому противнику. Он отплатит отцу его же монетой. Он женится на такой девушке, рядом с которой Дженевра показалась бы отцу английской принцессой, на девушке, брак с которой навсегда закроет перед отцом двери общества и его не cnacyт никакие миллионы. Александр усмехнулся, потом расхохотался. Он женится на девушке, которая воплощает собой все, что презирает нью-йоркская знать. Прежде всего, надо убедиться, что девушка католичка. Одно это послужит прочной гарантией того, что двери общества, состоящего из потомков голландских переселенцев-протестантов, закроются перед ним. Он женится на девушке без образования и воспитания, национальность которой – синоним нищеты и батрачества. Он женится на девушке из тех, кого его камердинер назвал «рванью», на одной из ирландских девушек, которые плывут на «Скотий».

К вечеру ветер утих, океан немного успокоился. Александр был вне себя от радости, что придумал, как отомстить отцу. Он даже принял приглашение капитана отобедать с ним, которое до сих пор отклонял.

– Часто ли вам приходится совершать во время плавания свадебные обряды? – спросил он капитана за обедом.

– Раз или два в год, – ответил капитан Нейлз, не проявляя интереса к теме. – Дамы находят это очень романтичным.

– А приходилось ли вам сочетать браком пассажиров не только по протестантскому, но и по католическому обряду?

Капитан усмехнулся.

– Нет. Католики предпочитают, чтобы их венчал католический священник.

Александр отпил немного вина и спросил:

– На «Скотий» есть священнослужитель-католик?

Наконец капитан Нейлз понял, что Александр задает вопросы не из праздного любопытства.

– В первом классе нет. В четвертом, возможно. Почему вас это интересует, мистер Каролис?

Александр, наследник богатейшего человека в Нью-Йорке и самый завидный жених в Америке, безмятежно улыбнулся ему:

– Потому что во время плавания я собираюсь жениться на католичке. Если вы поручите своему помощнику выяснить, есть ли на борту католический священник, буду вам очень признателен.

На следующее утро Александр медленно прогуливался на корме, откуда было видно забитую эмигрантами нижнюю палубу. Одна из этих вшивых девиц скоро переживет потрясение, которое ей никогда не забыть. Он преобразит все ее будущее, потому что даже после того, как она выполнит свою роль и приведет его отца в состояние столбняка, после того, как Александр расстанется с ней навсегда, она все равно останется миссис Александр Каролис, и какое бы скромное содержание Александр ей ни назначил, оно превзойдет все ее самые дерзкие мечты.

Океан совсем успокоился, и крошечное пространство на нижней палубе опять заполнилось пассажирами. Прошедшие четыре дня Александр подолгу смотрел вниз, не различая лиц. Теперь он придирчиво всматривался в каждую женщину. Они представляли жалкое зрелище. Стоял июль, но от воды тянуло холодом. Ни на одной из женщин не было теплых вещей. Они спасались от холода, кутаясь в домотканые платки, но и платки были далеко не у всех. Несмотря на нескончаемую стирку в ведрах с морской водой, вид у женщин был до отвращения грязный и запущенный. Александр вспомнил, каким смрадом тянуло от них, когда они оказались рядом в порту, и содрогнулся. Если он выбрал такую месть для отца, это должен быть не фиктивный брак, который отец мог бы легко аннулировать, а самый настоящий, с брачными отношениями. Такая перспектива ужаснула Александра.

Он заскрежетал зубами и еще раз посмотрел на измученные лица, выискивая хоть одну молодую женщину без ребенка на руках, которую он мог, пусть с натяжкой, представить рядом с собой в постели. Множество женских лиц было перед ним обветренных, истощенных, с желтыми гнилыми зубами и жидкими волосами.

– О Боже, – пробормотал Александр, – должна же быть хоть одна…

Он вспомнил девушку, оставшуюся накануне на палубе во время шторма, и воспрянул духом. Она тоже из эмигрантов, но, по крайней мере, чистая и опрятная. Он вспомнил ее блестящие черные волосы, собранные в тяжелый узел на затылке, голубые глаза в оправе пушистых ресниц, нежную кожу. Он поискал ее глазами, но не увидел. Александр прождал еще почти час в надежде, что она появится из трюмного люка. Он уже было решил, что придется самому спуститься вниз и войти в загон, отделявший пассажиров четвертого класса от остальной части корабля. Он оттягивал это неприятное мгновение, моля Бога, чтобы девушка появилась, зная, что уже через пять минут пребывания в трюме не сможет справиться с тошнотой. Когда он уже совсем отчаялся и собрался с духом, чтобы поискать ее в трюме, она поднялась на палубу с ребенком на руках.

Александр был безмерно разочарован. Он следил, как она пробивалась сквозь толпу попутчиков в поисках свободного места. Ее темно-синее, почти черное платье было вполне прилично, нигде не порвано, а ребенок у нее на руках был одет в какие-то жалкие лохмотья. Александр воспрянул духом. По ее виду можно уверенно сказать, что она не стала бы заботиться сначала о себе, а потом о ребенке, будь она его матерью. Скорее всего, это не ее ребенок. С ожившей надеждой он наблюдал, как она нашла, наконец, свободное место и села. Вокруг была такая теснота, что он видел только ее затылок.

Он закусил губу и задумался, что предпринять дальше. Девушка находилась слишком далеко от него, чтобы ее можно было окликнуть, и, даже сиди она ближе, он не смог бы этого сделать, поскольку не знал, как ее зовут. Оставалось одно – спуститься к ней на нижнюю палубу. Он наклонился над перилами, соображая, как это сделать. Расстояние между палубами было не менее двадцати футов. Александр решил спуститься, соскользнув по стойке, поддерживающей верхнюю палубу. Стойка оказалась неподалеку. Александр ухватился за поручни, ловко перекинул тело и повис на руках, ногами нащупывая стойку. Он висел спиной к нижней палубе, но по раздавшимся крикам понял, что все взгляды устремились на него.

Александр волновался, зная, что полагаться на больную ногу еще рано, и поэтому под свист и улюлюканье толпы с осторожностью спустился на палубу. На дальней ее стороне за перегородкой шумели мужчины:

– Что он себе позволяет! Смотрите, залез к женщинам! Позовите кого-нибудь из команды, пусть его вышвырнут!

Злобные крики звучали у него в ушах, пока он оправлял одежду и взглядом искал девушку.

– Что делает в наших краях такой щеголь? – нахально спросила молодая женщина с кривыми черными зубами, положив руку на бедро и рисуясь перед Александром.

Александр сделал вид, что не заметил ни женщины, ни резкого, пронзительного, неприятного смеха, вызванного этим вопросом.

– Извините, – сухо произнес он. Ему не хотелось проталкиваться сквозь толпу: он понимал, что вши здесь у всех.

Какое-то время никто не двигался, затем, из привычного почтения к человеку его класса, женщины расступились, а мужчины все призывали, чтобы кто-нибудь из команды вывел Александра с женской половины.

Хотя толпа заслоняла его от девушки, он точно знал, где она сидит, и безошибочно направился в ее сторону. Когда последние разделявшие их женщины расступились, Александр увидел, что девушка поднялась и смотрит на него встревоженно и озадаченно.

Все время, пока юноша продвигался к девушке, толпа сразу же смыкалась за его спиной. Сейчас он стоял перед ней в окружении возмущенно перешептывающихся женщин. Александр внимательно рассмотрел девушку и сделал два открытия: во-первых, она была очень опрятна, во-вторых, оказалась гораздо моложе, чем он вначале предполагал.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказал он властно. Когда она подняла на него глаза, он не увидел в них ни удивления от того, что выделили именно ее, ни естественного почтения к человеку его положения, которое он ожидал встретить.

Не желая задерживаться на нижней палубе ни секундой дольше, он без всяких объяснений спросил:

– Разрешите узнать, это ваш ребенок?

– Постыдился бы! – сказала какая-то старуха, возмущенно толкая его локтем, ее тут же энергично поддержали окружающие.

– Простите, я не понимаю, – озадаченно ответила девушка. – Я думала, вы – пассажир. Вы из команды? Почему вы спрашиваете об этом?

Младенец у нее на руках смотрел на Александра широко раскрытыми глазами, нижняя губа его дрожала. Александр молил Бога, чтобы он не расплакался. С нарастающим нетерпением юноша продолжил:

– Не могли бы вы сказать, вы замужем или нет?

Девушка посмотрела на него, как на сумасшедшего, потом ответила:

– Я не замужем.

Александр с облегчением вздохнул и провел рукой по лбу.

– А ребенок?

– Его мать нездорова. Ее укачало.

– В таком случае мне надо поговорить с вами. Не могли бы вы ненадолго оставить ребенка с кем-нибудь и поговорить со мной у перегородки?

Александр понимал, что вернуться на свою палубу тем же путем, каким он попал сюда, не сможет, а потому придется пробираться к трапу через стадо там, внизу. Не дожидаясь ответа, он повернулся и пошел к трюму.

Александр даже не обернулся, чтобы убедиться, что девушка следует за ним. Он отдал распоряжение и не допускал мысли, что оно может быть не выполнено. Александр спустился по ступенькам, ведущим в глубь трюма, где в смраде, исходившем от скопившихся вплотную друг к другу грязных тел, теснились сотни людей. Шуточки и колкости сразу же обрушились на него с новой силой.

– Спаси Господь, уж не сам ли принц Альберт пожаловал к нам!

– Иисус и Мария с Иосифом! Я сплю, что ли? Это мне снится?

– Ага, это эмигрант шестьдесят первого года домой съездил, а теперь возвращается. Еще пара месяцев – и мы все такими будем!

Александр не обращал на насмешки ни малейшего внимания. Кругом на полу стояли кухонная утварь и ведра, заполненные помоями и рвотной массой. Было трудно пройти, чтобы не наступить на подстилки для сна.

– Какого черта… – властно прозвучал из темноты незнакомый голос. Голос принадлежал здоровенному матросу. Когда он разглядел Александра, брови у него удивленно поползли вверх. – Господь всемогущий, сэр! Как вы сюда попали?

Александр не счел нужным вступать в объяснения.

– Выведите меня отсюда как можно быстрее, пожалуйста, – быстро проговорил он, боясь, что еще минута пребывания в этом аду – и его желудок не выдержит.

– Дорогу! Дорогу джентльмену! – закричал матрос и повел Александра сквозь толпу к трапу, ведущему в отсек второго класса.

– Минуточку, – остановил его Александр, когда они подошли к перегородке, разделявшей пассажиров третьего и четвертого классов. – Я хочу поговорить с молодой женщиной, которая шла за мной. Кажется, она отстала. Посмотрите, пожалуйста, может быть, ей требуется помощь?

– Молодая леди из первого класса? – уточнил матрос, серьезно встревожившись. – Что же вы сразу не сказали, сэр, четвертый класс не место…

– Она – пассажирка четвертого класса, – раздраженно пояснил Александр. – Темноволосая, в темно-синем платье.

Матрос исчез, а Александр, оставшись один, поднялся по трапу во второй класс и с благодарностью вдохнул свежий воздух. Самое трудное позади. Он выработал план и нашел более-менее подходящую простолюдинку, которая поможет ему выполнить задуманное. Что-то в ней подсознательно смущало Александра, но он не мог понять, что именно, и отбросил сомнения, все еще ощущая радость от чистого воздуха и уединения.

– Вы об этой леди говорили, сэр? – спросил матрос, поднимаясь по трапу. Девушка с озадаченным видом следовала за ним.

Александр утвердительно кивнул.

– Я не уверен… – осторожно начал матрос. Александр не стал терять время на выяснение, в чем не уверен матрос. Он вынул из внутреннего кармана куртки бумажник, достал пять долларов и положил в протянутую руку.

– Благодарю вас, сэр. Всегда к вашим услугам, сэр. Я еще нужен вам, сэр?

Александр не хотел, чтобы матрос слышал, о чем он будет говорить со своей будущей невестой, но, с другой стороны, ему еще предстояло добраться до каюты, а это совсем непросто – в лабиринте проходов легко заблудиться. И все же он решил рискнуть. Ему наверняка встретятся другие матросы и помогут добраться до каюты.

– Нет, – коротко ответил он и впервые задумался, а как, собственно говоря, начать этот странный разговор с будущей миссис Александр Каролис. Скорее всего, надо вначале оговорить размер вознаграждения за услугу. Александр не собирался растолковывать этой девице мотивы своих действий. Чтобы объяснить все, надо обязательно рассказать о Дженевре, а Александр не собирался оскорблять ее память разговорами с ирландской оборванкой.

– Слушаю вас, – произнесла девушка. Она вопросительно сдвинула брови и с тревогой посмотрела на него, словно он был болен, а она решала, как лучше всего помочь ему.

Он откашлялся. В их распоряжении оставалось целых семь дней. Если на борту есть католический священник, времени для свадьбы вполне достаточно. Если же священника нет, придется предпринять меры к тому, чтобы свадьба состоялась сразу же по прибытии в Нью-Йорк.

– Вы эмигрантка? – начал Александр, с трудом подбирая слова для своей необычной просьбы.

Она кивнула, еще более озадаченная.

– Ирландка?

– Я родилась в графстве Уиклоу, но не понимаю, какое это имеет отношение к…

– Католичка?

Ее озадаченность сменилась нескрываемым испугом.

– Вы эмиграционный чиновник? Что-нибудь случилось? У меня все бумаги в порядке. Я оплатила проезд, меня не разыскивает полиция…

Александр прервал ее сбивчивое объяснение нетерпеливым текстом.

– Я не чиновник. Меня завут Александр Каролис. У меня к вам деловое предложение…

Девушка мгновенно все поняла, лицо ее запылало.

– Сэр, вы глубоко заблуждаетесь! – возмущенно прервала она его, затем быстро повернулась и пошла по проходу к трюму.

Какое-то мгновение Александр ошарашенно смотрел ей вслед, затем сообразил, что, как только она скроется в трюме, ему опять придется спускаться туда за ней. Он бросился за девушкой и схватил ее за руку.

– Вы не поняли меня! – выдохнул он, заставляя ее повернуться лицом к себе. – Я не собираюсь делать вам непристойное предложение. Я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж.

Ее глаза округлились. Некоторое время девушка пристально смотрела на него, наконец, ей показалось, что она поняла, в чем дело.

– Думаю, вы нездоровы. Море кого угодно может выбить из колеи…

И опять что-то в ее словах смутило Александра, хотя что именно, он никак не мог понять, по не стал ломать голову. Однако было ясно, что просто предложить ей денег без всяких объяснений не удастся.

Александр сухо заговорил:

– Мне двадцать один год, я богат и наследую огромное состояние. Отец отправил меня в длительное турне по Европе с наказом вернуться домой с женой. Но я так и не женился. Поэтому делаю вам сейчас предложение, чтобы мой отец… – Александр запнулся, судорожно соображая, как вызвать сочувствие девушки и пробудить в ней желание помочь ему, – …чтобы мой отец мог спокойно умереть.

Александр видел, что девушка необычайно взволнована.

– Простите, но я ничем не могу вам помочь…

Он продолжал держать ее за руку. Девушка с надеждой посмотрела вверх, словно в ожидании спасителя.

Александр торопливо заговорил, чувствуя, что она вот-вот позовет на помощь.

– Капитан подтвердит все, что я вам сказал. Я предлагаю вам начать новую жизнь, – Александр вспомнил глиняные лачуги вдоль железной дороги и отвратительно грязный Квинстаун, – жизнь, которая вам и не снилась. Вы уверены, что у вас будет работа в Америке? У вас там есть родственники?

Она отрицательно покачала головой.

– Улицы Нью-Йорка выложены далеко не золотом, даже если вам и говорили обратное. Там сотни тысяч эмигрантов, и все они отчаянно стараются преуспеть, однако это мало кому удается. Выйдя замуж за меня, вы обретете престиж, положение… – Он замолчал. Бесполезно произносить слова, значения которых она не понимает. – В день, когда мы поженимся, вы получите наличными десять тысяч долларов и еще двадцать тысяч после визита к моему отцу. Потом я назначу вам месячное содержание…

– Пожалуйста, довольно. – Она вырвала свою руку. – Вы совершили ужасную ошибку, мистер Каролис. Если вы подыскиваете себе жену, полагаю, вам, прежде всего, нужно влюбиться. Жена – не товар, который можно купить, как чай или муку. Прощайте. – С этими словами она повернулась и быстро пошла к трюму.

На этот раз он не последовал за ней. Она хорошо разыграла эту сцену, он был уверен, что это именно игра. Ирландская эмигрантка, путешествующая одна, в Америке ее не ждут ни семья, ни работа – разве может она позволить себе пренебречь его предложением? Быть может, она просто пытается набить себе цену? Маловероятно, но все же не исключено. Лорд Пауэрскот и его гости часто говорили о непредсказуемости мышления своих взбалмошных, не всегда верно оценивающих обстановку арендаторов.

Александр направился к каютам третьего класса. Пусть она пока подумает над его предложением, позже он поговорит с ней еще раз. Можно, конечно, увеличить сумму вознаграждения. Тридцать тысяч долларов – это меньше, чем он заплатил за последнюю племенную кобылицу.

Когда Александр наконец встретил офицера, он обратился к нему:

– Не могли бы вы отвести меня к капитану? Я хотел бы переговорить с ним.

– Сожалею, сэр, – начал офицер, полагая, что перед ним пассажир второго класса.

– Мое имя Каролис. Александр Каролис.

– Разумеется, сэр. Пройдемте, сэр.

Александр отнесся к мгновенной перемене в поведении офицера, как к должному. Капитан Нейлз, наверное, уже выяснил, есть ли на борту католический священник. Если да, все можно подготовить очень быстро. А если девушка вдруг заупрямится, капитан подтвердит ей положение и состояние семейства Каролисов. Александр был уверен, что этого будет вполне достаточно, чтобы благополучно завершить дело.

– Священник на борту есть, он плывет четвертым классом, мистер Каролис, – сообщил Александру капитан с огорченным видом. – Однако я не думаю…

– Это все, что я хотел узнать, капитан. Буду вам очень признателен, если вы сообщите ему, что я хочу вступить в брак на борту корабля.

Немного подумав, Александр добавил:

– Пожалуйста, сообщите ему, что моя невеста – католичка, а я – нет.

Капитан Нейлз был уже не просто огорчен, а явно расстроен.

– Мистер Каролис, извините, что вмешиваюсь, но чувствую, что просто обязан сказать вам – свадьба на борту, безусловно, сильно огорчит вашу семью и…

– Моя личная жизнь не касается никого, кроме меня, – резко оборвал его Александр.

Капитан сделал глубокий вдох и плотно сжал губы. Успокоившись, он с видимым безразличием произнес:

– Отцу Малкехи нужно знать имя вашей невесты.

Александр растерянно посмотрел на него, соображая, что делать, и быстро сказал:

– Я сам сообщу отцу Малкехи ее имя, пусть оно будет для вас сюрпризом. Всего хорошего, капитан Нейлз, благодарю за помощь.

Пока Александр медленно шел по обшитому деревом коридору первого класса к своей каюте, он подумал о том, что надо выяснить имя девушки. Он молил Бога, чтобы у нее оказалось какое-нибудь ужасное имя, например, Бриджит. Александр представил себе крупные заголовки на страницах светских новостей в «Геральд», «Нью-Йорк таймс» и «Нью-Йорк пост»: МИСТЕР АЛЕКСАНДР КАРОЛИС ЖЕНИТСЯ НА БРИДЖИТ О'ФЛАЭРТИ, или О'КОННОР, или мисс Как Ее Там, – и широко улыбнулся сам себе. Одного этого будет вполне достаточно, чтобы отца хватил удар.

Он вошел в каюту и устало упал на койку. Утро выдалось напряженное, но, кажется, он неплохо потрудился. Сегодня вторник. Александр не сомневался, что к концу недели станет женатым человеком.

ГЛАВА 9

Маура быстро шла по проходу, уверенная, что Александр в любой момент может опять остановить ее. Однако она не услышала за собой быстрых, уверенных шагов. Девушка с облегчением спустилась в трюм и сразу же оказалась в плотном окружении женщин, с любопытством рассматривающих ее.

– Так он предложил забрать тебя отсюда, милашка? – кто-то бойко выкрикнул из толпы. Это было настолько близко к истине, что Маура залилась краской.

– Не обращай на нее внимания, это она от зависти – сказала товарка кричавшей.

Маура молча проталкивалась к женщине, с которой на время оставила ребенка.

Джеймси О'Хара ревел. Ему нравилось быть с Маурой, у нее ласковый голос и от нее так приятно пахло. Временная нянька постоянно дергала его за уши, и пахло от нее дурно.

Маура взяла малыша на руки, и он сразу же успокоился. Ей хотелось найти тихий уголок, где можно было бы спокойно все обдумать.

– По-моему, этот джентльмен уж очень возомнил о себе, – знающим тоном произнесла пожилая женщина рядом с Маурой. – Знаешь, на твоем месте я бы не стала с ним связываться. Ничего хорошего из этого не выйдет, уж поверь мне.

Маура улыбнулась и молча отошла. Ей необходимо обдумать случившееся, найти хоть какое-то подобие уединения, где можно спокойно разобраться в своих чувствах.

Молодая мать Джеймси неуверенно приблизилась к Мауре.

– Спасибо за помощь, – с благодарностью сказала она. – Мне уже чуть лучше.

Женщина протянула руки, чтобы взять малыша, и Маура, стараясь не выдать облегчения, спросила:

– Вы уверены, мне не трудно…

– Нет-нет, я пришла в себя. Мне уже лучше.

Вид у нее был неважный, но Маура не стала настаивать. Она передала малыша матери и протиснулась сквозь любопытную толпу к трапу. Она должна хорошенько подумать. За последние четыре дня она не раз возвращалась мыслями к этому молодому человеку, и теперь, когда он внезапно обратился к ней с совершенно невероятным предложением, просто не знала, что и подумать. С большим трудом ей удалось протиснуться к борту и ухватиться за поручни. Здесь можно спокойно во всем разобраться. Маура устремила взор на вздымающиеся серо-зеленые волны океана.

Может, он просто сумасшедший? Хотя внешность у него вполне нормальная. Но это было единственное объяснение, приходившее сейчас ей в голову.

Маура задумалась и не заметила, что несколько человек с большим интересом рассматривают ее. Она не видела и не слышала ничего вокруг. Она вспоминала, как впервые увидела Александра.

Это случилось, когда «Скотия» вышла из гавани в пролив Святого Георгия. Горы Ирландии постепенно таяли вдали, Маура отвернулась и опустила руку в карман за носовым платком, чтобы вытереть слезы. Наверху, слева, на корме первого класса, стоял высокий молодой человек. Он напряженно всматривался в удаляющийся берег.

Она отметила про себя, что он красив до умопомрачения. Потом опять посмотрела в сторону земли – она думала об Изабел, Баллачармише и обо всем, что оставила в Ирландии.

После первой ночи, проведенной в трюме, где все спали вповалку, тесно прижавшись друг к другу, Маура вышла утром на палубу буквально задыхаясь. Молодой человек уже стоял на том же месте, устремив в море печальный взор. Мауре показалось, что он так же несчастен, как и она. Девушка решила, что он, наверное, тоже оставил в Ирландии любимый дом и близких друзей.

На второй день она уже заметила, что молодой человек появляется на корме в определенное время. Обычно он стоял в одиночестве наверху рано утром после прогулки по палубе. Затем появлялся днем. Иногда его взор был устремлен в море, иногда он смотрел отсутствующим взглядом на нижнюю палубу, не замечая тесноты и давки.

Ее первое мимолетное впечатление укрепилось – он был необыкновенно красив: с темными, почти как у нее, волосами, с высокими славянскими скулами. У него был нос с небольшой горбинкой и точеный рот. На таком расстоянии она не могла рассмотреть цвет его глаз, но решила, что они такие же темные, как и волосы. Он был высок и строен, а одет с тщательно продуманной небрежностью, которую Маура находила очень привлекательной.

На третий день она поняла, что ждет его появления, и мысленно отругала себя. Чем это она занимается? Думает о молодом человеке, которого раньше не встречала и скорее всего никогда не встретит в будущем. Как будто ей больше не о чем думать! О Нью-Йорке, например, и о том, что она там будет делать, когда приедет. Об Изабел, Кироне, матери, лорде Клэнмаре.

Ей очень хотелось, чтобы Изабел не чувствовала себя в Лондоне одиноко, чтобы она сполна предавалась развлечениям, которые предоставляет этот город, – ходила на концерты, в картинные галереи. За Кирона она не волновалась. Кирон не пропадет. Он сумеет позаботиться о себе, а как только она найдет пристанище в Нью-Йорке, то напишет ему. Он ее друг и всегда им останется. Она знала, что он обязательно ответит ей.

Необъяснимое внутреннее чувство подсказало ей повернуть голову и посмотреть вверх. Молодой человек опять стоял там с высоко поднятым воротником дорогой морской куртки – дул прохладный ветер. Он стоял в напряженной позе, с печальным лицом. Маура не знала, каким образом, но с первого взгляда определила, что он американец. Он не был похож на англичанина и разительно отличался от других пассажиров. И хотя бесшабашным выражением лица он напоминал ей ирландца, она сразу поняла, что он не ее соплеменник. Его корни явно шли с востока.

От вынужденного безделья дни на корабле тянулись медленно, у Мауры оставалось много времени на размышления и воспоминания. Много раз она вспоминала прощание с Кироном. Интересно, взял бы он ее с собой, если бы услышал ее крик? И тот прощальный поцелуй. Был ли он бесхитростно братским или чем-то иным?

Она вдруг задумалась о том, как повела бы себя, поцелуй ее таинственный незнакомец в губы? От этой мысли Маура зарделась и поняла, что подобная фантазия достойна героини дешевого и далеко не назидательного романа. Нужно думать о трудностях, которые ожидают ее и которые придется преодолевать. Например, как она собирается зарабатывать на жизнь? Самое естественное, конечно, пойти в гувернантки, но Маура понимала, что без рекомендаций ей будет трудно найти место. Возраст – тоже серьезная помеха. К счастью, она умеет шить – можно устроиться швеей, как мама.

Тут Маура подумала, что ее мать не одобрила бы такого решения, и отбросила его сразу. Она получила слишком хорошее образование, чтобы заниматься делом, для которого ее знания не нужны. В Нью-Йорке обязательно должны быть бюро по трудоустройству, где ей подберут подходящую, интересную работу.

Маура задумалась над тем, где будет жить, пока не найдет места. Почти все деньги, вырученные ею от продажи своих вещей и одежды, ушли на оплату проезда. Осталась самая малость. Маура храбрилась перед Изабел, чтобы не расстраивать ее, но на самом деле была так же бедна, как ее попутчики.

Когда лорд Клэнмар обсуждал с девушками гражданскую войну в Америке, он много рассказывал им о Нью-Йорке, так что Маура имела представление о печально известных Бауэри и Файв-Пойнтс – нищенских кварталах, где ютились эмигранты из Ирландии. Ее охватила дрожь от одной мысли, в каких ужасных условиях ей придется жить, еще худших, чем у бедняков Квинстауна или Киллари. Сможет ли она вынести такую жизнь? В присутствии Изабел Маура старалась не падать духом, но в глубине души страшилась жизни бок о бок с людьми, которые не имели представления о горячей ванне и не видели мыла.

Слишком долго она жила в роскоши. Но больше, чем грязь, Мауру пугала невозможность уединиться. Она с трудом представляла, что каждый ее шаг, каждое действие будут на виду. Именно такая жизнь ждала ее в Бауэри или Файв-Пойнтс. Чем бы она ни занялась, ей не по карману будет снять отдельную комнату, а из того, что она слышала о Бауэри и Файв-Пойнтс, она поняла, что в каждой комнате живут по нескольку семей и даже спят поочередно.

Маура решительно вскинула подбородок – ничего, некоторое время она потерпит. Но жить так всегда не собирается. Она придумает, как наилучшим образом использовать полученное образование, и обязательно придет день, когда у нее будет свой дом, такой же удобный, уютный и приветливый, как в Баллачармише.

На следующее утро, когда Маура пыталась найти на палубе свободное местечко, появился матрос, который накануне по просьбе Александра Каролиса проводил ее туда, где они смогли поговорить наедине.

– Прошу прощения, мисс, – почтительно обратился он к Мауре, – мистер Каролис опять хочет поговорить с вами.

К большой досаде Мауры, румянец смущения залил се щеки.

– Передайте мистеру Каролису, что я не могу с ним встретиться. – Маура старалась говорить твердо и с холодностью, которой не чувствовала.

Матрос удивленно посмотрел на нее. Она, конечно, бедная, но сразу видно – леди. Он не мог взять в толк, почему она путешествует четвертым классом. Соверены, полученные от Александра, мягко звенели у него в кармане.

– Мисс, это займет у вас не более минуты, – настаивал он.

– Сожалею, – твердо ответила Маура. – Нет.

Матрос не сдавался. Девица капризничает как ребенок, а жаль – он понял, что мог бы неплохо заработать за время рейса, выступив в роли посредника. Он мучительно соображал, как бы уговорить ее. В это время какая-то молодая женщина, расталкивая толпу, пробилась к борту. Не в состоянии больше сдерживаться, она перегнулась через борт, и ее начало долго и мучительно рвать. Босоногий малыш, игравший рядом с ними, помочился прямо на палубу.

Матрос увидел, как изменилось лицо девушки, и понял, что у него все же есть надежда.

– На палубе второго класса в тихом, спокойном месте вы могли бы поговорить. Там есть даже стулья.

Стулья! Маура не видела их с тех пор, как покинула Баллачармиш. Она сказала чуть любезнее:

– Пассажирам четвертого класса категорически запрещается появляться где-либо, я уверена, вам это хорошо известно.

Матрос, конечно, знал об этом, и при других обстоятельствах никогда бы не предложил подобного. Любого трюмного пассажира сразу же распознали бы на палубе второго класса, но не эту девушку. Она отличалась от всех своих попутчиков. Ее темно-синее платье цвета черники сшито из добротной материи, на ногах у нее хорошая обувь. Заметно, что ее мягкие, нежные руки не знали черной работы. Если бы это зависело от него, он незамедлительно и с радостью перевел бы ее в каюту второго класса.

– Я знаю правила, мисс. Но есть люди, которые могут их нарушать.

– Такие, как мистер Каролис? – полюбопытствовала она.

– Мистер Каролис очень богатый молодой человек. – Матрос откашлялся и увещевающе добавил: – Думаю, я смог бы принести вам свежего кофе, пока вы будете разговаривать.

Маура приподняла подол юбки, чтобы пропустить ползущего прямо на нее малыша. Молодую женщину у борта все еще рвало. Слева от них раскапризничался ребенок, он кричал во весь голос.

– А потом вы проводите меня назад? – спросила она, чувствуя, что, несмотря на все усилия, стойкость изменяет ей.

Он кивнул, радостно перебирая монеты в кармане.

– Разумеется, мисс. Сюда, пожалуйста. – Он пошел к трапу. – Мистер Каролис ждет вас у перегородки, как вчера.

С бешено бьющимся сердцем Маура последовала за матросом в трюм и дальше сквозь людской муравейник. Это просто сумасшествие. Мистер Каролис, очевидно, не совсем здоров, а она вместо того, чтобы раз и навсегда покончить с этим, по своей воле опять встречается с ним. «Интересно, о чем он собирается поговорить со мной? – подумала Маура, когда они поднялись наверх. – Может быть, хочет извиниться за свое странное поведение вчера? Или повторит не менее странное предложение выйти за него замуж, чтобы выполнить волю престарелого отца и вернуться в Америку с женой? Неужели то, что он сказал об отце, – правда? Почему отец так настаивает на женитьбе? И почему его сын, такой красивый и богатый, пусть даже из самых лучших побуждений, стремясь угодить отцу, делает предложение девушке, которую совсем не знает?»

Маура издали увидела Александра. Он понуро стоял, прислонившись к стене, у дальнего края перегородки, отделяющей третий класс от четвертого, с руками, засунутыми глубоко в карманы куртки. Молодой человек не сразу увидел их. За эти секунды Маура успела заметить выражение глубокого горя на его лице, и чувство искреннего сострадания охватило девушку.

– Сэр, я подумал, что молодой леди будет удобнее разговаривать с вами во втором классе, – надеясь, что мистер Каролис не выставит его дураком, отклонив это предложение, сказал матрос. – Я мог бы принести вам кофе, сэр.

Александр отвлекся от мыслей о Дженевре.

– Хорошо, – отозвался он, отрываясь от стены.

Маура шла рядом со своим хмурым спутником. Она не испытывала ни малейшего смущения или неловкости. В своем он уме или нет, одно совершенно ясно – он глубоко несчастен и нуждается в поддержке. А ей очень хотелось поддержать его, стать ему другом. Она призналась себе, что в сокровенных тайниках своей души хотела стать его другом с того самого мгновения, как впервые увидела.

– Сюда, пожалуйста, сэр. – Матрос привел их в тихое, спокойное место. – Сейчас принесу вам кофе, глазом мигнуть не успеете.

Александр пропустил его развязность мимо ушей и не обратил внимания на стулья. Маура с удовольствием села, наслаждаясь тишиной, покоем и уединением.

– Надеюсь, вы тщательно обдумали предложение, которое я вам вчера сделал, и оценили преимущества, которые оно вам дает, – сказал Александр.

Он разговаривал с ней как адвокат, и, несмотря на опасения, что он не совсем в своем уме, это ее несколько успокоило. Она произнесла как можно спокойнее и миролюбиво:

– Если вы хотите жениться, чтобы ублажить своего отца, вам следует подыскать невесту из своего круга, мистер Каролис.

Александр посмотрел на нее, и Маура почувствовала, как у нее на щеках выступает румянец. Он был действительно необыкновенно хорош собой. Его блестящие иссиня-черные волосы спадали низко на лоб, а глаза оказались не такими темными, как она думала. Они были дымчато-серыми, с густыми, как у женщины, ресницами. Выделяя слова, будто он говорил с отсталым ребенком, Александр сказал:

– Кажется, вы не понимаете своего положения, мисс…

– Маура Сэлливан.

– …мисс Сэлливан. Вы сами признались, что у вас нет ни семьи, ни друзей в Америке. За последние двадцать лет сотни тысяч таких, как вы, заполонили Америку. Нью-Йорк вот-вот лопнет по швам, столько в нем безработных ирландцев. В кварталах, где они живут, свирепствуют холера и желтая лихорадка. На женщину без спутника едва ли не все смотрят как на особу легкого поведения и относятся к ней соответственно. Вот такая жизнь ожидает вас, мисс Сэлливан. Но у вас есть выбор. Вы можете выйти за меня замуж.

Маура посмотрела на него. Он говорил совершенно серьезно. Над ними пронзительно кричали чайки, ныряя за отбросами, которые швыряли с камбуза. Матрос принес на подносе кофе и печенье. Он поставил поднос неподалеку и довольный положил в карман хорошие чаевые. Маура наблюдала, как он уходит, и вдруг подумала: «Как бы ко всему этому отнеслась Изабел? Что сказал бы Кирон?»

Александр говорил, опершись на борт, в нескольких футах от нее, потом подошел к ней, встал рядом с ее стулом, так близко, что она почувствовала тонкий лимонный запах его туалетной воды, и посмотрел на нее сверху вниз. Он стоял молча, закусив губу и глядя ей прямо в глаза, а затем вдруг произнес с обезоруживающей искренностью:

– Пожалуйста, помогите мне, мисс Сэлливан. Мне очень нужно, чтобы вы вышли за меня замуж.

Маура смотрела на него, не отводя глаз, и непонятное ощущение охватило ее. На мгновение ей показалось, что она стоит на краю головокружительной пропасти. Она понимала, что самое разумное сейчас – уйти, спуститься в трюм.

Но она не сделала этого.

В голове у нее стучало. Она не представляла раньше, что можно испытывать к незнакомому человеку такое неожиданное и неудержимое влечение. Она была готова на все, о чем бы он ни попросил. Она хотела стать ему другом, хотела, чтобы он стал ее другом. Она желала помочь ему, была готова сделать все возможное, чтобы боль навсегда покинула его. И вместо того чтобы отказаться, она согласилась, бросаясь в омут неизвестности.

– Да, – услышала она свой дрожащий голос, – если это поможет вам, мистер Каролис, и если…

– Хорошо! – Казалось, он сбросил с себя тяжелию ношу. – На борту есть священник, он согласился совершить церемонию. Я свяжусь с вами, чтобы сообщить время и место.

Он чуть заметно поклонился, повернулся и пошел по проходу.

– На борту… – но она говорила в пустоту. До сих пор Мауре не приходило в голову, что он хочет, чтобы свадьба состоялась немедленно. Она бросилась вслед за ним.

– Мистер Каролис, пожалуйста, подождите! Минуточку…

Он резко остановился и повернулся к ней, от удивления брови у него взметнулись вверх.

– Вы не объясните мне… Я хочу сказать… я полагала, что свадьба состоится в Нью-Йорке.

– Если мы поженимся на борту, вы избежите унизительной таможенной процедуры.

Маура старалась успокоиться, ей не хватало воздуха, она задыхалась, словно от долгого бега. Она совсем забыла об иммиграционном контроле, о бесконечных досмотрах и унижениях, которым подвергают эмигрантов, прежде чем позволят им сойти на землю Америки.

– Но есть еще кое-что… – торопливо заговорила она, не зная, с какого вопроса начать. Почему он выбрал ее? Он так спешит со свадьбой, потому что умирает отец? Есть ли у него братья и сестры, и если есть, как они отнесутся к его неожиданной женитьбе? Испытывает ли он такое же внезапное влечение к ней, как она к нему?

– Вы получите деньги, как было договорено. Самое надежное, если они до конца плавания будут храниться у капитана. С вашего позволения, я попрошу его об этой услуге.

– Да, но…

Деньги волновали Мауру меньше всего. Она и не думала о них, но сейчас, когда он заговорил о деньгах, Маура вдруг поняла, что ничего не возьмет у него, поскольку согласилась принять это странное предложение не ради денег, а потому что поняла: она нужна ему. Маура согласилась, потому что, ничего о нем не зная, полюбила его с первого взгляда, отчаянно и навсегда.

Но объяснять, что ей не нужны деньги, было поздно. Александр уже удалялся, а услужливый матрос был рядом. Пока он провожал Мауру назад на палубу, девушка думала не о своем внезапном замужестве и даже не о таинственном женихе. Она корила себя за то, что так и не притронулась к кофе.

* * *
В ту ночь Маура не могла уснуть. Но не только ей не спалось. Плакали младенцы, шептались, сплетничая, женщины. Многие не переносили ни малейшей качки, их непрерывно рвало.

Маура лежала, уставившись в скрипящие балки над головой. Что бы сказал лорд Клэнмар, если бы мог предвидеть такое? Она думала об Александре. В его серых глазах она разглядела острый ум, по манере держаться сразу было видно, что он получил хорошее воспитание. Лорд Клэнмар одобрил бы его. А мама? Маура улыбнулась в темноте. Маму восхитило бы его тщательно продуманное небрежное изящество. Изящество, которое ничуть не умаляло его целеустремленности. Маме понравилось бы, что у него есть средства путешествовать первым классом.

Маура повернулась на бок, пытаясь уснуть. Она вдруг подумала об отце Александра. Интересно, какой он? Понравится ли она ему? Будет ли их семейная жизнь в Нью-Йорке, так неожиданно и волшебно свалившаяся на нее, похожа на жизнь, которую она вела в Баллачармише?

На следующее утро, когда Маура пыталась заставить себя проглотить малоаппетитный завтрак, в трюм спустился офицер. Он разыскивал Мауру.

– Мисс Сэлливан?

Она кивнула. Впервые за все время плавания она увидела, чтобы офицер спустился в трюм, а по его брезгливому выражению догадалась, что он и правда раньше здесь не бывал.

– Капитан Нейлз желает переговорить с вами, мисс Сэлливан.

Женщина слева от Мауры от удивления уронила ложку в миску, а соседка справа поперхнулась чаем.

Маура поднялась, она почувствовала, что слово «капитан» мгновенно разнеслось по всему трюму.

– Капитан Нейлз просил передать, чтобы вы взяли с собой свои вещи, мисс Сэлливан.

Маура стояла в нерешительности, оглядывая своих попутчиков. Все они знали, что Маура отличается от них. Ее платье, ее речь – все было другое, но они относились к ней вполне дружелюбно. Сейчас они видели, что Мауру выделяют из них, предлагают ей лучшие условия. Эти люди не сомневались в том, что она продает себя. И вдруг Маура поняла, что ей далеко не безразлично, что думают о ней эти бедняки. Для нее это стало очень важным.

– Я бы предпочла пока оставить свои вещи здесь, – тихо, но твердо сказала Маура.

Офицер посмотрел на нее с беспокойством, но Маура и не думала менять решение. Она начала плавание в четвертом классе, и чутье подсказывало, что здесь она его должна и закончить, что бы ни случилось.

Маура последовала за офицером наверх, зная, что ее репутация трещит по швам. Интересно, что они скажут, когда она сообщит, что выходит замуж? Поверит ли ей хоть один из попутчиков?

Мауре показалось, что они прошли весь корабль, пока, наконец, добрались до каюты, в которой уже находились Александр, капитан Нейлз и растерянный священник. Все поднялись, когда Маура вошла, а Александр шагнул ей навстречу.

Он не взял ее за руку, он вообще не дотронулся до нее, просто встал рядом, лицом к остальным, и коротко сказал:

– Мисс Сэлливан, господа, моя невеста.

Маура поняла, что, пока жива, не забудет этого необычайного мгновения.

Капитан вышел из-за огромного стола и пожал ей руку. Он в изумлении смотрел на Мауру, как на привидение.

– Отец Малкехи, он совершит обряд. – Капитан указал на священника. Рядом с Александром, который, хотя и не был плотного сложения, но выглядел ловким и излучал сдержанную силу, и с капитаном, большим и крепким, священник казался совсем крошечным. Он нерешительно пожал Мауре руку, памятуя о толстой пачке полученных денег. Эти деньги церковь истратит на благое дело помощи беднякам Нью-Йорка.

– Благослови тебя Господь, дитя мое, – с чувством произнес он, не понимая, как и когда мистер Каролис и его невеста могли познакомиться. Он не понимал, почему она путешествует с эмигрантами четвертым классом, почему они так спешат со свадьбой. – Я уже объяснил вашему будущему мужу, что, поскольку он не принадлежит к римской католической церкви, ему надлежит дать торжественное обещание, что все дети, рожденные от вашего брака, будут воспитываться в католической вере.

От капитана Нейлза не ускользнуло, как Маура в удивлении повернула голову. Он поморщился – она даже не знает, что ее будущий муж не католик. Капитан был готов поспорить на свое годовое жалованье, что не ошибся.

Упоминание о детях настолько смутило Мауру, что она довольно спокойно отнеслась к тому, что Александр – протестант. До нее только сейчас дошло, в какие отношения она впоследствии может вступить с этим человеком. Ведь когда она станет женой этого незнакомца, ей придется разделить с ним брачное ложе. Как она решится на это? Она же ничего о нем не знает. Они обменялись лишь несколькими ничего не значащими фразами.

Маура глубоко вздохнула. Она уже была готова извиниться и, сгорая от стыда, вылететь из каюты. Но в этот момент Александр сказал:

– Отец Малкехи любезно согласился совершить обряд завтра в десять утра здесь, в каюте капитана.

Маура посмотрела на Александра, и ей показалось, что она вот-вот упадет. Она вспомнила выражение его глаз, когда он смотрел на нее, умоляя о помощи. Вспомнила, как срывался от волнения его низкий, приятный голос, когда он объяснял, что ему очень нужно, чтобы она вышла за него замуж. Если разделить с ним брачное ложе означает касаться его, ласкать и обнимать, она, не раздумывая, пойдет на это. Когда он подошел к ней несколько минут назад, повернулся и представил остальным, ее охватило разочарование от того, что он не взял ее за руку. Она хотела прикоснуться к нему, жаждала его прикосновения. Прежде Маура никогда не испьггывала желания близости с мужчиной, но с того самого мгновения, как впервые увидела Александра, это желание сжигало ее.

– Хорошо, – сказала она.

От волнения у нее пересохло во рту. И для того чтобы у ее будущего мужа не создалось впечатление, что она путешествует четвертым классом с грудой багажа, добавила: – У меня с собой ничего нет, только вот это платье.

Капитан Нейлз замер, уверенный, что теперь, как сказал великий бард из Стратфорда, «жди беды». Наверное, есть какое-то объяснение тому, что она путешествует в трюме вместе с эмигрантами, но ему ничего подходящего в голову не приходило. А вот то, что у нее нет с собой багажа, никак объяснить нельзя, во всяком случае, если она леди.

Священник был явно не в своей тарелке, жених же, напротив, сохранял невозмутимое спокойствие. С равнодушием, которое потрясло даже священника, он сказал:

– Ваше платье вполне подходит.

На помощь пришел капитан Нейлз:

– Я постараюсь выяснить у дам, не сможет ли кто-нибудь из них одолжить вам более подходящее для такого случая платье, мисс Сэлливан.

Смущаясь все более, Маура поблагодарила его. «Интересно, – подумала она, – что скажет Александр Каролис капитану об их отношениях? Знает ли капитан, что они только накануне впервые заговорили друг с другом? Понимает ли необычность того, что должно произойти? А отец Малкехи? Как согласился священник на этот брак, не выяснив предварительно, нет ли к нему каких-нибудь препятствий, и на церемонию, которая соединит священными брачными узами католичку и протестанта?»

– Мисс Сэлливан, для вас подготовлена каюта первого класса, – сказал капитан. – Стюард проследит, чтобы ваши вещи перенесли туда.

Избегая смотреть в глаза Александру, Маура вежливо ответила:

– Благодарю вас, капитан, но в этом нет необходимости. Я закончу плавание там, где начала.

Три пары изумленных глаз уставились на нее. Смутное беспокойство, которое Александр ощутил накануне, вдруг нахлынуло на него. Девушка держится слишком уверенно, у нее слишком правильная речь. Он вспомнил, с какой легкостью в разговоре с ним накануне она употребила слова и выражения – «заблуждаетесь», «выбить из колеи». Александр вспомнил, что лорд Пауэрскот с друзьями смеялись над тем, как ирландские крестьяне подражают речи своих хозяев. «Прирожденные имитаторы», – сказал о них лорд Пауэрскот. Способность к подражанию – качество нередкое, и хотя оно смущало Александра, но все же не могло служить препятствием использовать Мауру в своих целях.

На время отбросив вновь охватившие его сомнения, он раздраженно сказал:

– Было бы намного удобнее…

– Я предпочитаю остаться там, где сейчас путешествую, – резко прервала его Маура низким, хорошо поставленным голосом.

Происходящее начинало забавлять капитана Нейлза. «Интересно, когда последний раз противоречили Александру Каролису? – подумал он. – Что он теперь будет делать?»

Капитан посмотрел на Александра и увидел, что его лицо напряглось, но все же он равнодушно пожал плечами и холодно произнес:

– Как вам угодно. Жду вас здесь завтра в десять утра.

Александр дал понять, что встреча окончена. Более сухого и краткого прощания с невестой накануне свадьбы капитан Нейлз еще не видел. Даже Маура выглядела несколько обескураженно, и опять капитан пришел ей на помощь. Он любезно сказал:

– Лейтенант Харрингуэй проводит вас назад, мисс Сэлливан.

– Благодарю вас. – Маура выжидательно посмотрела на Александра.

Наверное, он захочет переговорить с ней наедине хотя бы недолго? Александр стоял неподвижно, не глядя на нее. Он смотрел в иллюминатор за капитанским столом с выражением нескрываемой боли в глазах. и полностью погрузившись в свои мысли. Маура растерянно попрощалась.

– До свидания, капитан. До свидания, отец Малкехи.

Маура вновь посмотрела на Александра. Она не могла обратиться к нему по имени: «До свидания, Александр». Она не могла также сказать в присутствии человека, который помог устроить их свадьбу, и священника, который соединит их узами брака: «До свидания, мистер Каролис».

Совершенно подавленная, Маура повернулась и вышла. Когда же они поговорят друг с другом? Неужели ему не интересно, кто она, откуда, что собой представляет? Может быть, он пойдет сейчас за ней, и они смогут обо всем поговорить на палубе второго класса, как накануне?

Но дверь за ее спиной не хлопнула, никто не шел следом. Она постаралась подавить свое разочарование, обвиняя во всем только себя. Александр захотел, чтобы она перешла в каюту первого класса. Согласись она на это, они имели бы возможность поговорить на палубе или в салоне первого класса. А теперь, когда она предпочла остаться в трюме, это невозможно.

Молчание, которым встретили Мауру попутчики, становилось все более тяжелым и враждебным. Эмигрантов не приглашают запросто «переговорить» с капитаном. Пассажиры из благородных не съезжают по стойкам на трюмную палубу, чтобы выразить почтение кому-то из эмигрантов. В трюме уловили, что происходит что-то странное, но никак не могли понять, что именно, и поэтому на всякий случай сторонились Мауры. Так подсказывал им многовековой опыт.

Весь день Маура просидела в одиночестве. Нелепость положения была очевидна: из чувства солидарности она предпочла общество своих случайных попутчиков уединению в каюте первого класса. Но, сидя одна в трюме, видела, что ее солидарность не нашла понимания среди соотечественников. Маура пожалела, что легкомысленно и без всякого серьезного основания отказалась от блаженного покоя и уединения.

Только когда рано утром следующего дня снова появился лейтенант Харрингуэй с шелковым платьем нежнейшего голубого цвета, переброшенным через руку, и с букетиком искусственных цветов, обстановка переменилась.

– Господь спаси и сохрани, что происходит? – вырвалось у кого-то. В этом вопросе выразилось всеобщее изумление.

Офицер торопливо передал Мауре платье и цветы и поспешил покинуть трюм. Женщины окружили девушку, отпуская недвусмысленные колкости. Все были уверены, что Маура продает себя, а цветы и платье – плата за оказанные услуги.

– Стыд-то какой! Греховница! Вот срам-то! – выкрикнула по-ирландски какая-то женщина.

Маура покачала головой. Она не допустит, чтобы самый чудесный, самый необыкновенный день в ее жизни был омрачен таким подозрением. Все мгновенно затихли, удивленные не столько самим известием, сколько ее чистейшим ирландским языком.

– А жених-то кто? – осторожно спросил кто-то, когда улеглось первое изумление.

– Ха, капитан, конечно, кто же еще-то! – нашелся кто-то. Все облегченно рассмеялись, и Маура объяснила, сама почти не веря в чудо:

– Я выхожу замуж за того молодого человека, что спустился по стойке к нам на палубу.

Вокруг разом зашумели.

– Я говорила тебе, – неслось от женщины к женщине.

Мауру окружили плотным кольцом, всем хотелось получше разглядеть сказочное платье и цветы.

– Так вы сбежали с ним, что ли? – спросила одна из женщин рядом с Маурой.

Маура понимала, что это единственное объяснение, которое поймут и примут ее попутчицы. Только так они объясняют ее безупречный английский язык и эту свадьбу с благородным пассажиром первого класса.

– Да, – подтвердила она, зная, что ей никто не поверит, расскажи она, как все обстоит на самом деле.

Сразу же со всех сторон на Мауру посыпались поздравления, пожелания счастья и благополучия. Свадебное платье вызывало у всех благоговейный трепет. Мауре негде было уединиться, чтобы переодеться, но это не имело значения. Женщины тут же помогли ей снять темно-синее платье и надеть свадебное, из голубого шелка.

Маура затаила дыхание от волнения, пока надевала его – а вдруг не подойдет? Вдруг талия окажется слишком низкой? Что, если ее добровольные помощницы испачкают платье?

Зеркала, конечно, не было, но как только Маура надела платье, она поняла, что оно сидит на ней превосходно. Правда, лейтенант категорически отказался нести в трюм громоздкий кринолин, но, к счастью, оказалось, что нижняя юбка была жестко накрахмалена и голубой шелк поверх нее спускался до пола большим колоколом. Широкие вверху рукава плотно облегали руки ниже локтей. Вырез был глубокий, по тогдашней моде, но не шокирующий. Маура расчесала волосы, но не стянула их узлом на затылке. Вместо этого она зачесала их высоко наверх на французский манер.

– Он будет гордиться тобой, Маура, – с восхищением сказала Рози О'Хара.

– Гляньте, она же прямо принцесса! – воскликнула одна из женщин с такой гордостью, будто это не Маура, а она сама походила на принцессу.

Букетик был из белых роз и гардений. Маура выдернула один цветок и воткнула его в высоко поднятые волосы.

Выждав некоторое время, чтобы Маура успела переодеться в одолженное роскошное платье, лейтенант появился вновь. Ему было поручено препроводить девушку в капитанскую каюту, где ее уже ожидали капитан, отец Малкехи и жених. Лейтенант плавал по Атлантике уже почти десять лет, но никогда еще ему не приходилось выполнять такие необычные поручения. Свадьбы на борту случались и раньше, и в первом классе, и в трюме, но чтобы между пассажиром первого класса и эмигранткой из трюма – такое на его памяти происходило впервые. В это было трудно поверить, просто чудеса какие-то! Особенно если учесть, что пассажир первого класса – человек, чье имя – символ сказочного богатства.

Лейтенант взглянул на Мауру и застыл. Может быть, она и эмигрантка, но уж точно непростая. Как и капитан Нейлз, лейтенант был уверен, что за этой свадьбой кроется какая-то тайна. Он торжественно предложил Мауре руку – рукав его кителя был расшит золотыми шевронами, – и Маура с царственным достоинством подала ему свою. Вокруг них в тусклом свете стоял невообразимый смрад, и, словно существа из другого мира, они прошли через эту грязь, оставив ее позади.

Пока они шли по коридору, лейтенант не проронил ни слова, он просто не знал, что сказать.

Маура тоже молчала, сердце у нее лихорадочно билось, его удары отдавались в самых кончиках пальцев. Нужели это она? Она сейчас выйдет замуж за человека, о котором совершенно ничего не знает. Маура вспомнила боль в его глазах. Боль, которую она поможет унять. Маура была уверена в этом. Ее рука чуть крепче сжала рукав лейтенанта. Если бы Изабел была сейчас с ней! Если бы рядом был Кирон как посаженый отец! А еше лучше – если бы посаженым отцом был лорд Клэнмар!

Они подошли к двери, на которой была прикреплена табличка с выгравированным золотыми буквами именем капитана Нейлза. А вдруг Александра там нет, а капитан ждет, чтобы сообщить, что свадьба не состоится, что все это – просто недоразумение, что Александр нездоров и не отвечает за свои поступки? Лейтенант постучал. Дверь открыл капитан. За ним, в глубине каюты, Маура увидела отца Малкехи с большим крестом на груди. И Александра.

Он обернулся, когда она вошла в каюту. Выражение его лица в один миг наполнило Мауру безграничным, головокружительным счастьем. Александр ожидал чего угодно, только не того, что увидел – невесту в переливающемся шелковом платье нежнейшего голубого цвета, невесту с букетом белых роз в руках и гарденией в прическе. В один короткий, бесценный для Мауры миг в его глазах она увидела отражение своей красоты. Он потерял дар речи. Он был ослеплен. И сразу же тень пробежала по его лицу, погасли глаза. Александр отвернулся от нее и обратился к отцу Малкехи.

У Мауры шумело в ушах, сердце бешено билось в груди, когда она заняла свое место рядом с ним с твердой уверенностью, что сделает все, чтобы он полюбил ее так же сильно, как она уже любит его.

ГЛАВА 10

Александр с каменным выражением наблюдал за священником, стараясь ничем не выдать своего волнения. Он женится. Сейчас он произнесет все клятвы, которые давно решил дать только Дженевре. Он думал, что большего горя, чем смерть любимой, он уже не испытает, но ошибся. Когда священник начал читать по-латыни молитву, Александру показалось, что его подвергают распятию. Почему рядом с ним не Дженевра? Дженевра, с ее веселыми искорками в глазах и мягким смехом. Дженевра, которая была половиной его самого.

Перейдя на английский, отец Малкехи объявил:

– Соединяю вас священными узами брака во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

У Александра заиграли желваки на скулах. Рядом с ним не Дженевра, она мертва. Но Александр сделал ради нее единственное, что мог, и теперь он заставит отца заплатить за свою жестокость. В который раз он задумался, как могла она поверить в ложь, пущенную его отцом. Непроизвольно руки Александра сжались в кулаки с такой силой, что он почувствовал боль от впившихся в ладони ногтей. Она поверила, потому что об этом только и сплетничали в свете. По словам Чарли, Леонард Джером узнал о его предполагаемом браке с одной из дочерей лорда Пауэрскота в юнион-клубе, а Дженевра поверила этим слухам, потому что не получила от Александра ни единой строчки, опровергающей их.

Отец Малкехи окропил их святой водой.

Александр был уверен, что отец наверняка перехватывал их почту, вскрывал и читал все письма. Интересно, сохранились ли они? Если письма целы, есть надежда прочесть их. При одной только мысли, что он сможет прочесть письма Дженевры, написанные после его отъезда из Нью-Йорка, когда до нее дошли слухи о его помолвке, кровь ударила ему в голову. Как вынести все это? Как без нее жить?

Священник держал в руках молитвенник, а капитан положил на него золотое кольцо и серебряный шиллинг.

Александр не решался посмотреть на девушку, стоящую рядом. Когда она вошла в каюту, сомнения, зародившиеся у него при первой встрече с ней, охватили его с новой силой. Они так окрепли, что ему пришлось напрячь всю волю, чтобы не отменить церемонию. Она и в прежнем темно-синем платье нисколько не походила на своих попутчиц из трюма. Именно поэтому он и выделил ее сразу. Однако в новом, очевидно, одолженном у кого-то шелковом платье она походила на крестьянку не больше, чем Дженевра. А это было не совсем то, что нужно.

Выполняя указания отца Малкехи, он предложил ей золото и серебро и глухо произнес:

– Этим кольцом я беру тебя в жены, это серебро и злато отдаю тебе, я предан тебе всем телом и отдаю тебе все, что имею.

Почему он не отменил эту свадьбу? Он и сам не знал. Может быть, потому что у него не было сил начинать все заново, с другой. Александр вспомнил постоянный смрад в трюме и почувствовал дурноту. Настоящая причина заключалась в том, что Александр не мог представить себя на брачном ложе с женщиной, от которой несет потом и торфом. Девушка рядом с ним хотя бы опрятна. И она совсем не похожа на своих попутчиц.

Александр поочередно надел кольцо на каждый палец левой руки Мауры, начиная с большого – так велел сделать священник. У девушки были красивые руки, длинные тонкие пальцы с удлиненными ухоженными ногтями. Ее руки явно не знали грубой работы. Первый раз с начала церемонии он посмотрел на нее. Она не просто отличалась от женщин в трюме. Хотя его невеста высоко зачесала и уложила волосы, было видно, что они очень длинные, тяжелые и блестящие. Александр невольно поймал себя на мысли, что ему интересно, насколько они длинны. У девушки был профиль греческой камеи. Густые и длинные черные ресницы подчеркивали белизну кожи. Александр увидел мягкие пухлые губы. Он знал, что ни одна женщина уже никогда больше не вызовет в нем такого желания, как Дженевра, но все же против воли вынужден был признать, что его невеста – красавица.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, – повторил Александр за священником. С последним «аминь» Александр надел обручальное кольцо на палец девушки.

Она отвечала священнику красивым грудным голосом. Только сейчас, слушая ее ответы, Александр впервые задумался, откуда у нее такая правильная речь. Вся прислуга в доме лорда Пауэрскота состояла из англичан, поэтому Александру не довелось услышать той ужасной смеси английского с ирландским, которую так часто высмеивали гости лорда Пауэрскота. Речь его невесты безупречна, смеяться было не над чем. Легкий, почти неуловимый акцент придавал ее произношению особое очарование, не делая звучание грубым или резким. Александр вспомнил выкрики, сопровождавшие его первое появление на трюмной палубе. Тогда Александр понял далеко не все из того, что там прозвучало. «Интересно, – подумал он, – почему она говорит по-другому? Может быть, в разных частях Ирландии говорят по-разному, так же, как в Америке – на Севере совсем не так, как на Юге, образованные – иначе, чем необразованные…»

– Вы можете поцеловать невесту, – этими словами отец Малкехи неожиданно прервал размышления Александра, который непонимающе посмотрел на священника.

– Вы можете поцеловать невесту, – повторил отец Малкехи, сомневаясь, что Александр слышал что-либо из церемонии и что у него все в порядке с головой.

Целовать невесту Александр не собирался.

– Благодарю вас, – холодно сказал он священнику и пожал ему руку. Он по-прежнему избегал смотреть в глаза девушки, стоявшей рядом. Александр попытался вспомнить ее имя. Мойра? Маура?

Капитан Нейлз поздравил молодоженов, Александр обменялся с ним рукопожатием. Он спешил как можно скорее закрыться у себя в каюте и отметить событие, разделив свое одиночество только с бутылкой бренди.

– Примите мои поздравления, – сказал лейтенант. – Цветы и шампанское уже послали к вам в каюту. Если вам и миссис Каролис понадобится еще что-нибудь…

Капитан уже открыл бутылку шампанского и с веселым видом разливал его в заранее подготовленные бокалы.

Лейтенант протянул Александру руку, и тот пожал ее, с ужасом осознавая, чего ждут от него дальше. В его каюте все подготовлено для двоих. И эта девушка, которая берет протянутый ей капитаном бокал шампанского, думает, что сейчас отправится с ним в его каюту. Конец уединению, конец многомесячной целомудренной жизни.

Пригубив шампанское, он заметил, что его невеста отчаянно пытается встретиться с ним взглядом. Александр заскрежетал зубами. Что ж, они разделят брачное ложе, и чем скорее он исполнит супружеский долг, тем быстрее избавится от нее.

Александр повернулся к девушке как раз в то мгновение, когда капитан поднял свой бокал и радостно произнес:

– Желаю вам долгой и счастливой семейной жизни!

– И деток, – добавил с почтением отец Малкехи.

Александр увидел, как покраснела его невеста. В ее глазах он прочел растерянность и тревогу и понял, что она хочет ему что-то сказать, но без посторонних, наедине. Александр решил, что это касается денег, которые он пообещал девушке за услугу, и, обдумывая, какое прилагательное наиболее точно соответствует удивительной голубизне ее глаз, попросил капитана Нейлза:

– Будьте добры, капитан, откройте сейф и выньте шкатулку, которую я поместил туда для моей жены.

– Разумеется, мистер Каролис. – Капитан вынул ключ из внутреннего кармана и подошел к сейфу.

Александр все еще думал о цвете глаз своей жены. Он никак не мог решить, какое сравнение точнее – с гиацинтом или горечавкой. Александр вновь посмотрел на нее. Лицо девушки стало пунцовым. Он предположил, что это от возбуждения. Пожалуй, все же горечавка точнее, хотя порой, когда свет падает, как сейчас, глаза у нее цвета дымчатого кварца.

Капитан поставил шкатулку на стол и широким жестом протянул Мауре ключ.

– Нет… Я…

– Не надо смущаться, миссис Каролис, – просто произнес капитан. – Свадебные подарки не должны вызывать смущения.

К вящему неудовольствию Александра, девушка не сдвинулась с места и не сделала никакой попытки вставить маленький ключик в замок шкатулки. Жестом, выдающим его нетерпение, он взял у Мауры ключик и сам открыл шкатулку.

Лейтенант и отец Малкехи ожидали увидеть одно или даже несколько ювелирных украшений, но внутри была только толстая пачка денег. От удивления у них округлились глаза. С какой стати богатейший наследник в Америке дарит своей невесте деньги? Особенно сумму, которая хоть и могла бы составить счастье любого обычного человека, но все же была каплей в море богатства Каролисов.

– Соизвольте пересчитать, – попросил девушку Александр.

Отец Малкехи закатил глаза к потолку, окончательно уверовав, что Александр не в себе. Капитан Нейлз плотно поджал губы. Он с самого начала догадывался, что с этой свадьбой что-то не так. Теперь его догадки полностью подтвердились и переросли в уверенность. Это просто вынужденный брак. Александр Каролис заплатил девушке, чтобы она вышла за него замуж. Но почему? Он же один из богатейших молодых людей в мире. Что вынудило его прибегнуть к такому странному шагу? Загадка не поддавалась объяснению.

Лейтенант нахмурился. Он тоже склонялся к мысли, что брачная церемония, свидетелем которой он только что стал, оказалась даже более странной, чем он предполагал. Для него с самого начала было загадкой, почему молодая леди, несомненно, хорошо воспитанная и образованная, путешествует четвертым классом и без всякого багажа. Еще одна загадка мучила его – когда и как она познакомилась с Александром Каролисом. Внезапно его озарило, что познакомились они уже на борту «Скотий», а раньше не знали друг друга. Но даже если предположить, что это – любовь с первого взгляда, почему они так спешили пожениться? Почему Александр решил преподнести невесте деньги, когда мог бросить к ее ногам любые дары, куда более подходящие для новобрачной?

Вернувшись к действительности, лейтенант понял, что капитан Нейлз выжидательно смотрит на него. Мгновенно вспомнив о своих обязанностях, он любезно произнес:

– Позвольте сопроводить вас в вашу каюту, мистер и миссис Каролис.

– Нет!

Это вырвалось у Мауры так неожиданно, что Александр пристально и с удивлением посмотрел на нее. Хотя она и не притронулась к деньгам, даже не подошла к столу, на котором они лежали, краска все еще заливала ее лицо. Капитан Нейлз и лейтенант тоже смотрели на нее с возрастающим интересом.

Маура переводила глаза с одного на другого.

– Я… Я обещала устроить праздник для своих попутчиков… в честь моей свадьбы, мои друзья ждут меня.

У капитана Нейлза брови взлетели вверх от удивления. Праздник в трюме был для него полнейшей неожиданностью. Интересно, как ее попутчики собираются отмечать его?

Александр ухватился за эту спасительную соломинку и торопливо сказал:

– Да-да, разумеется, я совсем забыл. – Он шагнул к девушке, взял ее под руку, как положено жениху. – Благодарю вас за добрые пожелания, капитан Нейлз.

Александр быстро повел Мауру к двери, которую лейтенант уже открыл для них. На пороге Александр обернулся, пожелал капитану Нейлзу и отцу Малкехи всего хорошего и с облегчением покинул каюту.

Когда дверь за ними закрылась, Александр глубоко вздохнул. Слава Богу, все позади. Он женат на невежественной крестьянке, все мечты и устремления отца разбиты в прах.

– Я надеюсь, вы не будете возражать… Я предпочитаю закончить плавание, как и начала, в четвертом классе.

Александр не возражал. Он испытывал такую огромную благодарность к ней, что почувствовал нечто похожее на нежность.

– Да, так будет лучше для всех, – согласился он с облегчением и подивился, как эмигранты собираются отпраздновать это событие. Со своей стороны, он может хотя бы прислать им угощение для праздника, который его невеста так решительно настроена провести.

– Я распоряжусь, чтобы вниз спустили вино и угощение на всех. – Александр сделал широкий жест. Он, однако, не знал, какое именно угощение следует прислать. Пиво с ветчиной? Сидр с печеньем? К черту! Он пошлет вниз ящики шампанского – праздник так праздник!

Маура все еще с глубоким беспокойством смотрела на него. Александр едва заметно сжал ее руку, успокаивая. На этот раз он точно угадал ее мысли.

– У нас будет много времени узнать друг друга поближе, когда мы прибудем в Нью-Йорк.

Он еще не успел договорить эти слова, а уже сам удивился тому, что сказал. В Ныо-Иорке от него потребуется всего лишь исполнить супружеские обязанности и уладить финансовые обязательства перед ней. Александру и в голову не приходило, они могут говорить на какие-то другие темы.

Маура благодарно улыбнулась в ответ, взгляд ее потеплел, и Александр предложил ей шампанского, чтобы отметить важнейшее событие в их жизни.

– Это было бы великолепно, – отозвалась Маура мягким грудным голосом с чуть заметным акцентом, который начинал ему даже нравиться.

Уже не в первый раз он ловил себя на том, что рассматривает Мауру. Согласно его плану, она должна была быть совсем непривлекательна, невежественна, груба и совершенно теряться в незнакомой обстановке.

– Вы ведь ирландка, не так ли? – спросил Александр с едва заметным сомнением в голосе.

Девушка весело рассмеялась, и этот смех на какое-то мгновение объединил их невидимыми узами.

– Да. Я рассказывала вам. Я родилась в графстве Уиклоу.

– Где именно?

Дверь у них за спинами открылась, появились капитан Нейлз, лейтенант Харрингуэй и отец Малкехи. Все трое постарались не показать своего удивления, увидев, что молодожены мирно беседуют в коридоре. Маура и Александр не обратили на них ни малейшего внимания.

– В Киллари. Это деревня в имении Клэнмаров.

– Вы имеете в виду лорда Клэнмара? Маура утвердительно кивнула, ей было приятно, что Александру знакомо это имя.

– Да. Вы знали его?

– Он умер?

Маура кивнула, и глаза у нее подозрительно заблестели.

– Мы не были знакомы, но я слышал это имя. – Александр старался вспомнить лекции о политическом устройстве Европы. – Он занимал какой-то важный пост в правительстве Пиля, кажется?

Маура кивнула еще раз, и Александр спросил с подлинным интересом:

– Лорд Клэнмар был вашим землевладельцем?

– Да, он еще был… – Маура не знала, как продолжить. Александр хорошо представлял, что она скажет дальше. Он мог сколько угодно восхищаться лордом Клэнмаром, но его арендаторы скорее всего придерживались о нем другого мнения. Лорд Пауэрскот очень красочно рассказывал Александру, какую ненависть испытывает большинство ирландских крестьян к своим хозяевам, чью землю они обрабатывают. Желая вернуться к предмету разговора и выяснить обстоятельства рождения девушки, Александр спросил:

– Ваши родители арендовали у него землю? Вы родились на ферме?

Это в какой-то степени объяснило бы, почему ее речь и манеры так не похожи на речь и поведение ее попутчиков. Фермеры, очевидно, занимали более высокое положение по сравнению с простыми крестьянами. Маура озорно улыбнулась, ее улыбка напомнила Александру Дженевру. Боль, такая острая, что Александр едва сдержался, пронзила его. Маура чуть вскинула голову, их глаза встретились.

– Нет. Я родилась в крохотной глинобитной лачуге. Я незаконнорожденная.

Александр изо всех сил старался не думать о Дженевре. Если он сейчас вспомнит о ней, то потеряет самообладание. Он вдруг задумался, приходилось ли когда-нибудь Чарли или другому мужчине на свете плакать столько, сколько плакал он с тех пор, как прочел сообщение о смерти Дженевры?

Маура не сводила с него глаз, ожидая с некоторым вызовом, как воспримет он ее слова.

– Незаконнорожденная? – Александр постарался сосредоточиться. Незаконнорожденная. Это даже лучше, чем он ожидал. Когда отец узнает, с ним будет удар. Александр неожиданно улыбнулся, предвкушая это событие. – Это не имеет значения. Люди не несут ответственности за обстоятельства своего рождения.

Бог знает, где и когда он слышал эту фразу, но на его невесту она произвела огромное впечатление. Все сомнения и тревоги разом покинули Мауру, и она счастливо улыбнулась Александру.

– Я очень рада, что вы так к этому относитесь. Потому что воспитание я получила замечательное, по желанию…

Но Александра не интересовало ее воспитание. Он представлял, какой шум поднимется, как только он с молодой женой сойдет с корабля. Ступив на землю, он постарается сообщить всем репортерам о своем прибытии и изложит подробности биографии своей жены. Александр хотел, чтобы новость о его женитьбе заполнила первые полосы всех газет. Если повезет, газетчики будут встречать их в порту, и тогда ему и Мауре придется сойти на берег вместе.

– Я понимаю, вы чувствуете себя лучше в кругу своих друзей. Понимаю ваше желание остаться с ними до конца плавания, но нам придется покинуть корабль вместе, – прервал Мaypy Александр. – Иначе вам придется проходить иммиграционный контроль со всеми остальными.

Маура согласно кивнула – это было разумное предложение.

– Утром, в день прибытия, попросите кого-нибудь из команды проводить вас в мою каюту, и пусть вас не удивляет шум, который поднимут вокруг нас газетчики, как только мы сойдем на берег. Я уже оповестил многих о своей женитьбе и уверен, они поспешат в порт, чтобы встретить нас.

По коридору в их сторону шел стюард. Едва заметным жестом Александр подозвал его.

– Пожалуйста, проводите… – Он опять забыл ее имя. – Пожалуйста, проводите миссис Каролис в трюм.

Стюард смотрел на него как на помешанного.

– Миссис Каролис, сэр? В трюм?

Маура чуть не подавилась от смеха, стоя рядом с ним. Стюард бросил на нее встревоженный взгляд и увидел, что она изо всех сил старается не рассмеяться. Александр оценил нелепость положения.

– Да, пожалуйста, в трюм, – подтвердил он, широко улыбаясь, чувство юмора вернулось к нему. Александру вдруг пришло в голову, что Дженевра тоже бы рассмеялась при виде изумленного и охваченного ужасом стюарда.

– Всего хорошего, – пожелала ему жена. – До встречи в день прибытия.

– До свидания. – Александр все еще продолжал улыбаться, ему вдруг стало удивительно легко и спокойно.

Он смотрел вслед уходящей в сопровождении стюарда Мауре, и еще одна интересная мысль мелькнула у него в голове. Мысль эта была настолько неожиданная, что Александр замер, словно прирос к полу. Эта ни в чем не повинная девушка, которую он избрал орудием мести и на которой он только что женился, поправилась бы Дженевре. Открытие заинтересовало Александра. Дженевра получила безупречное образование, с пеленок воспитывалась в довольстве и холе. Девушка, которую Александр взял в жены, родилась в беспросветной бедности и уже одним своим рождением была обречена на жалкую жизнь. И все же чем больше он думал об этом, тем больше убеждался, что Маура и Дженевра могли бы подружиться, если бы их свели обстоятельства.

Александр засунул руки в карманы и направился к себе в каюту. Он уже не улыбался, напротив, сердито насупил брови. Мысль, которая только что пришла ему в голову, казалась крамольной, невозможной – он понял, что они с Маурой обязательно станут друзьями. А ведь ему от нее нужно совсем не это. Кроме того, Александру хотелось избежать ненужных осложнений.

Впервые за последние сутки Маура испытывала ничем не омраченное счастье. Последние опасения покинули ее, когда она услышала, как Александр Каролис отнесся к обстоятельствам ее рождения. Она влюбилась в него не потому, что он был необыкновенно хорош собой. В Александре Каролисе она почувствовала глубокую натуру, ее притягивало к нему, как никогда раньше не тянуло ни к кому другому – ни к Изабел, ни к Кирону. Когда они сойдут на берег в Нью-Йорке, то смогут наговориться вдоволь. Она расскажет Александру о Баллачармише, о смерти матери и лорда Клэнмара, а он поведает ей, чем вызвана его глубокая печаль.

Стюард вел Мауру по коридору второго класса, когда ее внезапно охватило счастливое предчувствие – все будет хорошо. Они помогут друг другу преодолеть все, что произошло с ними в прошлом. Они станут семьей и вместе справятся с любыми трудностями.

Маура вспомнила предупреждение Александра о шумной встрече, которую им готовят в порту. Кого он имел в виду? Своих родителей? Братьев или сестер?

Стюард в нерешительности остановился у перегородки, отделяющей третий класс от четвертого, ему не хотелось идти дальше. Маура, казалось, не заметила этого. Когда она сообщила, что возвращается к себе, чтобы устроить праздник, она просто сказала первое, что пришло ей в голову. Ей хотелось избавить Александра и себя от необходимости вместе идти в его каюту, подобно царственным средневековым новобрачным, которых торжественно провожали до брачного ложа. Прежде она не думала устраивать праздник, но сейчас эта мысль ей понравилась.

Маура рассталась со стюардом и уже начала спускаться в трюм, когда услышала за спиной чьи-то тяжелые шаги. Она обернулась и увидела не меньше дюжины матросов, несущих на плечах ящики «Вдовы Клико» и корзины с различной снедью. За ними еще двое несли складные столы.

– Миссис Каролис? Где желаете поставить столы, мэм?

Маура пожалела, что не сообразила пригласить Александра присоединиться к ним. Будет весело. Ее попутчики никогда не пробовали шампанского, они пили только домашний самогон. В корзинах лежали пирожки, булочки, большие куски холодной отварной говядины, ветчина. Такой праздник для пассажиров четвертого класса устраивался впервые. И Мауре впервые в жизни предстояло принимать гостей, которые как дети обрадуются этому празднику.

– Следуйте за мной, господа, – сказала она, жалея, что рядом нет Александра, и она не может обнять его и отблагодарить за щедрость.

Маура и матросы спустились в тускло освещенный, мрачный трюм, где эмигранты ели, жили и спали. Все взоры разом устремились на них, разговоры смолкли. Когда Маура встала на ящик, чтобы обратиться к своим попутчикам, стало так тихо, что был слышен плеск воды за бортом.

– Я говорила вам, что выхожу замуж, – сказала Маура звонким от счастья голосом. – Теперь я уже обвенчана, и мне хочется пригласить вас всех отметить это событие.

Раздался взрыв одобрительных возгласов, матросы начали расставлять принесенные столы.

– Вино и угощение прислал мой муж, Александр Каролис, – громко сказала Маура, чтобы ее услышали в одобрительном гуле возбужденных радостных голосов.

– Благослови его Господь! – выкрикнула Рози О'Хара.

Маура чуть не оглохла от подобных пожеланий, пока ее спутники поглощали еду, с таким старанием приготовленную для пассажиров первого класса и расставленную теперь на ничем не покрытых столах.

Кто-то прокричал:

– Трижды ура в честь мистера и миссис Александр Каролис! Гип-гип ура! Гип-гип ура! Гип-гип ура!

Кирону этот праздник наверняка бы очень понравился. Замужество Мауры отмечали до рассвета следующего дня. Никогда раньше она не чувствовала себя плоть от плоти своего народа, не сознавала с такой остротой своего происхождения, как на этом празднике. Какое бы будущее ни уготовила ей судьба, она знала, что никогда не забудет нищеты, в которой родилась. Да и человек, вытащивший ее из этой нищеты, не хотел, чтобы Маура о ней забыла.

При мысле о лорде Клэнмаре слезы, которые Маура сдержала, когда говорила о нем с Александром, хлынули из ее глаз потоком. Другие землевладельцы бросали своих крестьян в голодные годы, но только не лорд Клэнмар. Когда он уехал в Россию, то оставил имение на сына, а, узнав, что тот не справляется с возложенными на него обязанностями, нашел управляющего мистера Фицджеральда. В имение завезли достаточное количество овса и картофеля для семей арендаторов, и ни один из них не умер от голода. Лорд Клэнмар не согнал со своих земель ни одной семьи, чтобы разводить более прибыльных овец. Он не считал, что обстоятельства появления человека на свет определяют его будущее раз и навсегда. Лорд Клэнмар верил, что любого, даже самого невежественного крестьянина, можно обучить грамоте, что благодаря упорному труду он может преуспеть и многого достичь в жизни. Такую возможность он дал Кирону. Такую же возможность он предоставил и ей.

Когда Александр посмотрел на нее с высоты своего роста и, небрежно пожав плечами, сказал, что родителей не выбирают, сердце Мауры радостно забилось, она приняла Александра полностью и навсегда. Александр говорил теми же словами, что и лорд Клэнмар. «Интересно, в чем еще совпадают их точки зрения, на что они еще могли бы смотреть одинаково?» – подумала Маура. Она не знала, зачем Александр приезжал в Ирландию. Возможно, навещал родных или друзей. Когда праздник закончился, и она, уставшая и счастливая, наконец, легла спать, она вновь вспомнила об Александре: Понравилась ли ему Ирландия? Захочет ли он когда-нибудь вернуться туда?

На следующее утро убрали пустые бутылки, ящики и складные столы, но праздничное настроение осталось. Желудки, полные вкусной еды, и общее веселье от огромного количества дорого шампанского объединили эмигрантов в одну большую, полную оптимизма семью. Они плывут к Земле Обетованной, где бедняк, проснувшись однажды утром, становится богачом, где все возможно, где сбываются самые невероятные мечты, что подтвердил их неожиданный праздник. С Маурой делились самыми сокровенными надеждами. У некоторых эмигрантов уже были родственники в Америке, и они гордостью рассказывали ей, какие прекрасные дома их ждут в Бауэри и Файв-Пойнтс. Все надеялись найти хорошую работу, мечтали стать свободными, не зависеть больше от землевладельцев, имеющих право согнать их в любой момент с земли, которая была для крестьян единственным источником существования. В оставшиеся дни Маура старалась как можно больше времени проводить на палубе, и если раньше она с трудом находила юбодный клочок, чтобы посидеть или постоять на свежем воздухе, то теперь ей с радостью уступали место. Как только Маура поднималась из трюма на палубу, она сразу же смотрела в сторону палубы первого класса, но, к ее глубокому разочарованию, Александра там не было. Девушка не понимала почему, но решила, что, скорее всего, это объясняется тем, что, появись Александр на палубе, его встретил бы взрыв благодарности и добрых пожеланий. Возможно, Александр догадывался об этом, и старался не попадаться на глаза попутчикам Мауры. Еще вечером, накануне прибытия в Нью-Йорк, Маура попрощалась со своими новыми друзьями.

– Маура, заходи к нам в гости в Бауэри! – выкрикнул го-то из толпы, и сейчас же подобные приглашения посыпались на нее со всех сторон. – И к нам в Файв-Пойнтс, мы такую вечеринку для тебя закатим, правда, девочки?

– Точно! Вот увидишь!

В последнюю ночь Маура не сомкнула глаз. Что ожидает ее завтра? Александр сказал ей, что, скорее всего, их будут встречать. Что скажет его родня, когда он представит ее как свою жену? Понравятся ли они ей? Где они с Александром будут жить? Как сложится их семейная жизнь?

Вопросы теснились в голове у Мауры. Она вспомнила, когда в последний раз вот так же не могла сомкнуть глаз от радостного ожидания. Ей было тогда восемь лет, а постелью служил старый соломенный тюфяк на полу их лачуги в Киллари. В ту ночь она тоже лежала с открытыми глазами, думая, как сложится ее жизнь в Баллачармише, и все ее самые заветные мечты не могли сравниться с чудесной былью. А сейчас? Неужели повторяется то же самое? Какое будущее ее ждет?

Маура улыбнулась собственной наивности. Нью-Йорк, конечно, огромный и незнакомый город, но все же представить его можно, как и жизнь, которая ждет ее. Александр получил хорошее образование и воспитание, это видно сразу. Он, наверное, готовится стать банкиром или адвокатом. Они будут жить, не зная нужды, хотя, конечно, не в такой роскоши, к которой она привыкла в Баллачармише.

Когда Маура, наконец, погрузилась в сон, последнее, о чем она вспомнила, был их сад с розами в Баллачармише, а приснились ей Александр и покойный лорд Клэнмар – они сидели на террасе и обсуждали тактику мистера Линкольна в Гражданской войне.

На следующее утро Маура тщательно расчесала волосы, собрала их в плотный узел и, поскольку день обещал быть ветреным, уложила в шелковую сетку. Затем она расправила складки на своем темно-синем платье, взяла шаль и дорожную сумку. Еще немного, и она увидит Александра, начнется ее новая жизнь. Маура последний раз посмотрела вокруг. Все еще спали, чей-то ребенок хныкал во сне. Маура поклялась себе, что обязательно выполнит обещания и навестит всех, кто оставил ей адреса. Она поднялась на палубу.

Никто не остановил ее, когда она шла по коридорам третьего, второго и, наконец, первого класса. Она подошла к стюарду, и тот почтительно проводил ее в каюту Александра.

Александр уже полностью оделся. На нем была кремового цвета полотняная рубашка с расстегнутым воротом, поверх рубашки – темно-коричневый бархатный сюртук, брюки в бело-коричневую клетку дополняли этот щегольской ансамбль. Александр приветливо улыбнулся Мауре, его темно-серые глаза радостно блестели. «Наверное, он счастлив, что возвращается домой», – решила Маура.

– Я рад, что вы пришли рано. Я хочу быть на палубе, когда мы будем входить в гавань, – приветствовал он Мауру.

На одном из стульев Маура увидела номер «Таймс», на маленьком столике стоял поднос с остатками завтрака, состоявшего из кофе и круассана. Газета была примерно двухнедельной давности. «Странно, зачем он хранит эту старую газету?» – удивилась Маура. Запах свежего ароматного кофе напомнил ей, что она не завтракала. Но, судя по всему, завтрак ей не грозил.

– Пойдемте. Не будем терять времени, – сказал он, подходя к двери и открывая ее. – Я впервые возвращаюсь в Нью-Йорк морем. Мне хочется увидеть побольше, ничего не пропустить.

Мауре очень хотелось разделить с ним радость возвращения домой, она мгновенно забыла о кофе. Вместе с Александром они прошли по красиво обшитому деревом коридору и поднялись на палубу первого класса. Оттуда сквозь легкую предрассветную дымку Маура увидела раскинувшийся перед ними во всей красе Нью-Йорк.

– Вон Сэнди-Хук! – возбужденно говорил Александр, быстро переходя по палубе с места на место. Встречный ветер трепал его волосы, но он не замечал этого. – А это Кони-Айленд, а вот сейчас мы приближаемся ко входу в бухту.

Маура смотрела на все в полном изумлении. Она никогда не видела города больше Дублина, а Ныо-Иорк с лесом церковных шпилей, сверкающих в лучах утреннего солнца, выглядел огромным.

– Там Бруклин, – показывал Александр, когда корабль входил в гавань. – А вон там Джерси-Сити и Хобокен…

Когда Александр проснулся, его охватило возбуждение от того, что до встречи с отцом оставалось совсем немного. Сейчас он был возбужден просто от радости, что возвращается домой. Нью-Йорк! Есть ли в мире другой такой город? Александр сомневался. Уж конечно, это не Лондон, который оставил его равнодушным, хотя Александр неплохо провел там время. И не патриархальный Дублин. Нью-Йорк – город, полный Жизненных сил и молодого напора. Это его город.

– А это шпиль церкви Святой Троицы, – продолжал он, указывая на один из многочисленных шпилей. – А там шпиль церкви Святого Фомы.

Александр вел себя так, будто забыл, что девушка рядом с ним не Дженевра. Он делился с ней планами на ближайшее будущее: во-первых, он навестит кузена Чарли, во-вторых, непременно съездит на бега в Лонг-Айленд, в-третьих, посидит за столиком у Шерри и Дельмонико. Александр, опершись о перила, упивался видом города, к которому корабль подходил все ближе и ближе.

Оставалось только сойти на берег. Камердинер, которого лорд Пауэрскот так предупредительно предоставил Александру, уже все сложил и должен был проследить за выгрузкой багажа. О таможенных формальностях волноваться не приходилось – все, что надо, уже было сделано в каюте. Капитан Нейлз уверил Александра, что самые большие газеты города, такие как «Геральд», «Нью-Йорк тайме», «Глоб» и «Нью-Йорк пост», будут срочно извещены по прибытии о свадьбе Александра Каролиса на борту «Скотий». Теперь Александру оставалось только дождаться репортеров.

Маура, словно зачарованная, смотрела, как сходят на берег пассажиры первого и второго классов. В порту стоял оглушительный шум и суматоха. Воздух был полон запахов, которые мало чем отличались от запахов Квинстауна.

К ним подошел офицер и негромко кашлянул, привлекая внимание Александра.

– Пресса ждет вас, сэр, – негромко произнес он.

Александр чуть заметно кивнул, показывая, что слышит. Вот и настал миг, которого он ждал с таким нетерпением. Еще не поздно передумать, можно промолчать, ничего не сообщать о свадьбе, состоявшейся на борту во время плавания. Еще не поздно заплатить девушке, обеспечить молчание капитана Нейлза, подарив ему кругленькую сумму, и никто никогда ни о чем не узнает и не вспомнит. Если он когда-нибудь женится, его брак будет незаконным, но его будущей жене знать об этом необязательно, и, кроме того, Александр не собирался придавать этому событию особенного значения.

– Пойдемте, – сказал он, поворачиваясь к Мауре, которая не слышала тихих слов подошедшего офицера.

Впервые он подал Мауре руку как положено. Маура зарделась, они спустились с палубы, и пошли по коридору.

– А как же ваш багаж? – спросила девушка с беспокойством. – Разве он не должен быть при вас?

Александр покачал головой. Только трап отделял их от толпы охочих до сенсаций репортеров с блокнотами в руках.

– Нет, мой камердинер уже отправил багаж на берег, – ответил Александр.

Маура споткнулась и наверняка упала бы, не поддержи ее сильная рука Александра.

– Ваш камердинер? – удивилась она. Хотя Александр и плыл первым классом, ей не пришло в голову, что его сопровождает камердинер.

– Мистер Каролис, мистер Каролис, сэр! – Толпа у подножия трапа нахлынула на них. – Правда, что вы женились во время плавания, мистер Каролис? Правда, что ваша жена – одна из дочерей лорда Пауэрскота?

Для Мауры все это оказалось настолько неожиданным, что она не понимала и половины вопросов. Господи, как все эти люди узнали об их свадьбе? Кто они? Где же семья, которая, по словам Александра, должна встречать их?

Александр крепче сжал локоть Мауры.

– Господа, позвольте представить вам мою жену.

Сразу стало тихо. Александр насладился этим вниманием сполна. В это мгновение он думал только о Дженевре. Он думал о том, как она покидала Америку, уверенная, что Александр разлюбил ее. Он думал о том, что Дженевра умерла, уверенная в его неверности.

– Моя жена, – повторил он с наслаждением, – урожденная мисс Маура Сэлливан из Киллари, графство Уиклоу.

ГЛАВА 11

– Сэлливан? – дружно переспросили около полудюжины репортеров с озадаченными лицами. Никто из них не слышал о герцоге или о графе Сэлливанском. Но один репортер посмышленее все же вспомнил, что у английской аристократии фамилия и титул не всегда совпадают. Он-то и спросил:

– Сэлливан – это фамилия герцога Пауэрскота?

Александр добродушно улыбнулся.

– Моя жена не связана родственными узами с герцогом Пауэрскотом.

Поодаль от толпы газетчиков их ожидала карета, украшенная гербами Каролисов, которые придумал Виктор. Посланники капитана Нейлза действовали очень быстро.

– У моей жены вообще нет родственников, – уточнил Александр, не переставая улыбаться и прокладывая себе и Мауре путь сквозь осаждающую их толпу.

Когда они, наконец, достигли экипажа, Александр подал Мауре руку, помогая взойти туда, затем повернулся к напиравшим со всех сторон репортерам и нанес последний решающий удар:

– Моя жена – ирландка и принадлежит к римской католической церкви. Кроме того, она – незаконнорожденная. Всего хорошего, господа.

Ему поверили не больше, чем если бы он сказал, что его жена – гном о двух головах. Как только репортеры пришли в себя от недоверия, смешанного с изумлением, все страшно разозлились. Все до единого были убеждены, что Александр просто дурачит их. Конечно, у его жены не может быть фамилии Сэлливан. Это же фамилия ирландских голодранцев.

– Мы не в состоянии оценить ваш юмор, мистер Каролис! – выкрикнул кто-то, когда кучер дернул поводья и экипаж тронулся.

Лицо Александра расплылось в довольной улыбке. Сейчас они бросятся к капитану Нейлзу, и тогда им придется поверить во все, что он сказал.

Маура в ужасе смотрела на Александра.

– Зачем вы это сделали? Зачем вы сказали им все это?

Александр продолжал улыбаться.

– А что, собственно, произошло? Я же сказал правду, не так ли?

Щеки Мауры слегка покраснели, потом она залилась румянцем. Когда она услышала, что сказал о ней Александр, ей стало нехорошо. Она не могла поверить в то, что он сделал. Но теперь она испытывала только гнев.

– Да, но остальным до этого нет никакого дела. Вы первый человек, которому я об этом рассказала…

– Так что же, об этом совсем никто не знал? – Александр посмотрел на Мауру с неподдельным интересом.

Они уже покинули порт и ехали по направлению к городу.

– Почему же?! В Киллари знали. И лорд Клэнмар знал, и Изабел, и Кирон.

Александр хотел было спросить, кто такие Изабел и Кирон, но Маура не дала ему такой возможности.

– А кто все эти люди? Почему их так интересует наша свадьба? Почему они решили, что я – одна из дочерей лорда Пауэрскота?

– Это репортеры, – небрежно ответил Александр, отмечая про себя, как красиво переливаются волосы Мауры, уложенные в шелковую сетку.

– Но зачем?..

– Посмотрите вон туда. В этом доме живет бабушка Чарли Шермехона.

Огромным усилием воли Маура взяла себя в руки и посмотрела туда, куда указывал Александр. Любопытство пересилило обиду и возмущение.

– Кто такой Чарли?

– Мой троюродный брат. А вон ресторан, там мы отмечали его девятнадцатилетие. – Александр вел себя, как ребенок на Рождество, его неподдельная радость была заразительна. – А в этом театре пела Аделина Патти, когда впервые приехала в город. А это ресторан Пэрри, здесь готовят самую вкусную утку.

Только когда они свернули на Пятую авеню и Александр сказал, что они уже почти приехали, Маура заподозрила неладное.

По обеим сторонам улицы стояли роскошные особняки, выстроенные в самых различных стилях, их объединяло лишь изобилие архитектурных излишеств и вычурность. Некоторые были отделаны мрамором и отдаленно напоминали итальянские палаццо, другие были украшены башенками и шпилями, подобно французским средневековым замкам. Купола и минареты, тосканские арки и готические шпили в изобилии виднелись повсюду. За огромными коваными воротами проглядывали дворы с фонтанами и огромные портики с колоннами. Мауре, привыкшей к чистым классическим линиям Баллачармиша, все эти особняки казались лишенными вкуса и пропорций.

Рядом с ней Александр сжимал и разжимал пальцы в лихорадочном нетерпении. Он почти дома. Отец, конечно, уже знает о его возвращении. Еще немного, и они встретятся лицом к лицу. Александр не знал, известно ли отцу о смерти Дженевры, не мог угадать, как он поведет себя – попытается ли оправдать свою чудовищную ложь? Шевельнется ли в нем совесть? Будет ли раскаиваться в содеянном?

Александр сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Еще не было случая, чтобы отец в чем-нибудь раскаялся, глупо надеяться, что это произойдет теперь, но Александр его заставит.

Он посмотрел на Мауру и с раздражением понял, что она выглядит гораздо лучше, чем надо было бы для его плана. Откуда у нее шелковая сетка для волос? А платье, которое сидит так, будто сшито именно для нее отличной портнихой? Александр не знал, следует ли предупредить Мауру о том, что ее ожидает через несколько мгновений, но решил все-таки не делать этого. Вдруг, если он предупредит ее, девушка откажется участвовать в спектакле? Нет, нельзя допустить, чтобы его план сорвался именно сейчас, в самом конце, когда месть уже так близка.

– Мы приехали.

Маура зачарованно разглядывала поток элегантных экипажей в конце улицы. Услышав слова Александра, она повернула голову и от изумления потеряла дар речи. Карета в ожидании остановилась перед огромными металлическими воротами, украшенными позолоченными листьями. Два негритенка в серо-голубых ливреях проворно бросились открывать их. За воротами виднелся двор, достойный дворца Медичи.

– Вы ничего не сказали мне… – начала она, глядя на особняк, похожий на белоснежный дворец эпохи Возрождения. Его поколь был выложен белым мрамором и окружен ярко-красными розами. – Я не представляла…

– Это не имеет значения, – резко ответил Александр, было заметно, что он волнуется. Успел ли кто-нибудь рассказать отцу о Мауре? Если да, он, как и репортеры, скорее всего, уверен, что она – одна из дочерей лорда Пауэрскота. Вдруг совсем неожиданная мысль пришла в голову Александру, он едва не поперхнулся. Если отец еще не знает о смерти Дженевры, он вполне может решить, что она и есть жена Александра.

– Вы хорошо себя чувствуете? – Маура с тревогой смотрела на Александра. Под ярким нью-йоркским солнцем ее платье выглядело необычайно изысканно, темно-синий цвет еще более подчеркивал голубизну ее глаз.

– Да.

Он не подал ей руки, чтобы помочь выйти из кареты, он не хотел к ней прикасаться. На ее месте должна была быть Дженевра. Александр так страстно хотел, чтобы на ее месте была Дженевра, что не понимал, как справиться с этим желанием. Ему казалось невозможным вынести такую боль и остаться в живых.

Маура почувствовала, что Александр переживает необычное состояние. Она видела, что он возбужден сверх меры, и поэтому не придала значения его небрежному отношению к себе. Она самостоятельно вышла из кареты и встала рядом с ним.

Огромные входные двери распахнулись перед ними, по лестнице, украшенной по сторонам фигурами львов, к ним навстречу спешил дворецкий Гейне.

– Добро пожаловать домой, мистер Александр. Добро пожаловать! – радостно приветствовал он молодого Каролиса.

Александр не собирался терять времени на обмен любезностями с прислугой.

– Отец у себя? – отрывисто спросил он, перепрыгивая через ступеньки.

– Да, сэр, – после вопроса Александра радости в голосе Гейнса заметно убавилось. – Полчаса назад ему сообщили о вашем прибытии на борту «Скотий». Он ожидает вас в Китайской гостиной.

Маура поднималась по лестнице следом за Александром. Дворецкий пытался сопровождать их обоих одновременно, торопливо перебегая вниз к Мауре и опять поднимаясь вверх к Александру.

Александр не обращал внимания на его усилия. На верхней площадке лестницы он остановился, нетерпеливо поджидая Мауру. За его спиной от открытых входных дверей во всю длину передней по обе стороны спешно выстроилась прислуга, чтобы приветствовать возвращение Александра.

Эту возможность он не собирался упускать. Когда растерявшаяся Маура, наконец, поравнялась с ним, он ослепительно улыбнулся горничным и лакеям и объявил:

– Позвольте представить вам мою жену – миссис Александр Каролис.

Тридцать пар глаз чуть не повылезали из орбит. Маура вспомнила Баллачармиш и едва не рассмеялась. Что ж, пусть глазеют. Так же точно глазели бы миссис Коннор, Элен и Китти, вернись домой сын лорда Клэнмара и представь он им свою жену в простом ситцевом платье и без всяких украшений.

Когда поклоны и реверансы закончились, Александр направился в Китайскую гостиную, где его ожидал отец. Тревогу Мауры перед встречей со свекром, о котором она ничего не знала, усиливала невероятная, почти невообразимая роскошь внутреннего убранства дома. Просторная передняя с куполообразным потолком была выложена желтым мрамором и увешана хрустальными многоярусными люстрами, в каждой из которых было не менее тысячи подвесок. Огромное окно заполнял витраж, изображающий королей Англии и Франции на Золотом поле, вполне достойный украсить любой собор.

Сразу за передней начиналась анфилада гостиных, стены которых были отделаны красным деревом и украшены дорогими гобеленами. В каждой комнате стояли мраморные скульптуры и, похоже, подлинные камины эпохи Возрождения. Маура разглядела темную столовую, отделанную красным мрамором, с галереей для музыкантов; библиотеку, стены и потолок которой занимали фрески с изображением нимф и резвящихся сатиров. Маура представила себе жизнь среди этих излишеств и безвкусицы. Если поначалу все увиденное просто забавляло ее, то теперь она с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться. В каждой комнате боролись друг с другом барокко, рококо и готика. Все, что можно, украшали позолота, лепнина, декор.

Лакеи открывали перед ними вереницу дверей. Маура успела заметить картину, как ей показалось, венецианской школы и еще одну, словно сошедшую со стен Сикстинской капеллы. Когда они прошли очередную гостиную, Александр жестом остановил лакеев, поспешивших распахнуть двери. Он хотел, чтобы двери открылись, когда они с Маурой будут уже на пороге. Он хотел появиться у отца совершенно неожиданно, как чертик из табакерки.

Они остановились у дверей, на створках которых были вырезаны китайские львы, стоящие на задних лапах, и огнедышащие драконы. Александр взял Мауру под руку. Вот он, миг, когда Александр раз и навсегда положит конец всем мечтам и устремлениям отца. Александр не собирается разбавлять кровь Каролисов аристократической кровью, чтобы навсегда стереть память о крестьянских корнях, положивших начало их роду. Отец лгал и обманывал, чтобы заполучить в невестки девушку более благородного происхождения, чем Дженевра. Ну что ж, сейчас он узнает, чего добился обманом и ложью. Александр крепко сжал руку Мауры.

– Вы готовы? – спросил он, смахивая свободной рукой со лба невидимый волосок.

Маура кивнула, не понимая, почему Александр так взволнован. Его отец пожелал, чтобы сын вернулся домой женатым человеком, и Александр выполнил это его желание. Что, кроме одобрения, может ожидать его?

Александр чуть заметно кивнул лакеям. Двери распахнулись. Они шагнули вперед. Александр по-прежнему крепко сжимал ее руку. Первое, что бросилось в глаза Мауре, было море бело-голубого фарфора и китайский пушистый ковер нежнейшей расцветки и тонкого рисунка. Красота и изящество этой комнаты мгновенно искупили всю чудовищную безвкусицу остального дома. А затем Маура увидела, что ее свекор очень мало похож на человека, которого она представляла в своем воображении.

Она думала, что он стар и немощен, поэтому очень хочет, чтобы его сын женился, пока он сам еще жив. Но отец Александра даже отдаленно не походил на дряхлого старика, на вид она дала бы ему лет сорок пять, от силы пятьдесят. Александр дошел до середины комнаты и остановился. Отец поднялся с изящного резного стула черного дерева. Он не сделал ни шага в их сторону. Мауру охватило нехорошее предчувствие. Эта сцена напомнила ей стычку между Недом Мерфи и мистером Фицджеральдом в Киллари, невольной свидетельницей которой ей однажды пришлось стать. С той самой минуты, как Александр заговорил с ней, Маура не знала, чего ожидать от него в следующее мгновение. Вот и сейчас она не знала, что последует. Она думала, что Александр представит ее отцу как свою жену. Но вместо этого он произнес голосом, который она едва узнала:

– Она умерла. Дженевра умерла.

Виктор Каролис смотрел на сына, не мигая. Смерть Дженевры была для него новостью, и его первой реакцией стало раздражение, что информаторы подвели его.

Александр чувствовал, что, подойди он к отцу еще хоть на шаг, самообладание изменит ему и он не выдержит. Ему безумно хотелось вцепиться отцу в горло и придушить. Александр дрожал, ноздри у него раздувались, в голосе звучали ненависть и боль. С трудом сдерживая гнев, он твердо сказал:

– Это твоих рук дело! Ты сделал все, чтобы она не получила ни одного моего письма! И чтобы я не получил ни одного письма от нее! А потом ты выдумал, что я помолвлен с одной из дочерей лорда Пауэрскота. Ты по всему городу пустил об этом слух.

Виктор по-прежнему сохранял спокойствие, ничто не изменилось в его лице. Он давно ждал этой сцены и был готов к ней.

– Я сделал это для твоего же блага, – ответил он невозмутимо. – О вашем браке можно было бы только сожалеть.

После этих слов Александра прорвало. По-звериному зарычав, он бросился на отца. Под его тяжестью Виктор пошатнулся и отступил назад. Стул был отброшен в сторону. Полетели на пол китайские вазы.

– Ты убил ее! – рычал Александр, сжимая изо всех сил отцовское горло. – Ты убил ее, будь ты проклят!

Виктор сопротивлялся, пытаясь освободиться от мертвой хватки Александра. Потеряв равновесие, они упали на пол и покатились по осколкам фарфора.

Растерявшаяся от неожиданности Маура пришла в себя и кинулась к двери. Она с усилием открыла ее и начала звать на помощь. Лакеи уставились на сцепленные, катающиеся по полу тела, не понимая, что происходит, где жертва и где нападающий. Что с ними будет, если они вмешаются – их поблагодарят или уволят за самовольство? Они развернулись и побежали сообщить о происходящем дворецкому.

Плача от собственного бессилия, Маура вбежала назад в гостиную. Александр сидел верхом на извивающемся отце, еще крепче вцепившись руками ему в горло.

– Она была для тебя недостаточно хороша, да? Ты хотел невестку с титулом? Европейскую аристократку! С именем из Готского альманаха?!

Маура опустилась на колени рядом с ними и старалась оторвать руку Александра от горла отца. Виктор побагровел, у него уже вываливался язык, глаза вылезали из орбит.

– Так смотри, чего ты добился ложью и обманом!

Мауре казалось, что она раздвоилась. Одна часть ее существа боролась с Александром, другая – слышала все ужасные слова, которые тот бросал в лицо задыхающемуся отцу. Ее так же жестоко обманули, как, очевидно, и Александра. Она поняла, он женился на ней не для того, чтобы порадовать умирающего отца, или потому, что нуждался в ней или же влюбился в нее. Нет, он женился на ней из жажды мести, из ненависти к отцу. Но сейчас не это главное. Главное – разжать руки Александра, заставить его отпустить отца.

– Так получай! – кричал Александр. – Вот твоя невестка! Ирландская крестьянка.

С каждым словом он все крепче сжимал отцу горло.

– Незаконнорожденная… неграмотная… католичка… крестьянка!

Маура, не раздумывая, наклонилась к руке Александра и впилась в нее зубами с такой силой, что почувствовала во рту вкус крови.

В следующее мгновение примчался дворецкий Гейне со взводом лакеев в серо-голубых ливреях. Они толпой ворвались в комнату и бросились к дерущимся.

Виктор наконец освободился – Александр разомкнул руки. Когда до Александра дошло, что своим поступком Маура спасла отцу жизнь, он сильно ударил ее по все еще склоненной голове. Маура отлетела в сторону и растянулась на полу, едва не лишившись сознания.

Полдюжины лакеев тут же поспешили ей на помощь, приподняли голову и плечи, поднесли воды, тонким платком стерли с лица кровь.

Маура как в тумане видела, что отец Александра, хватаясь руками за горло и жадно глотая воздух открытым ртом, пытается встать.

Дворецкий Гейне и несколько лакеев держали Александра за руки. Они старались вывести его из комнаты.

– Отдай мне письма Джинни! – кричал Александр, вырываясь из цепких рук лакеев. Его руки сжались в кулаки, из раны от укуса Мауры на светлый ковер капала кровь.

Отец медленно добрался до своего стула и бессильно упал на него.

– Их сожгли, – хрипло ответил он, – уничтожили.

Лакей подал ему стакан бренди, другой бросился суетливо собирать осколки бесценного китайского фарфора. По голосу Александр понял, что на этот раз отец говорит правду, что уже никогда не суждено узнать, о чем писала ему Дженевра, даже почерк ее он уже никогда не увидит. Ярость покгагула Александра, сменившись горем, и не оставила места для других чувств. Не стесняясь и больше не сдерживаясь, Александр горько заплакал.

Чувствуя, что он уже не опасен, дворецкий и лакеи осторожно отпустили его.

Отец с трудом проглотил бренди – болело горло и, указав на Мауру презрительным жестом, спросил:

– Это твоя жена? На этой шлюхе ты женился?

Несмотря на звенящую боль в голове, Маура в гневе вскочила на ноги. О ее происхождении здесь говорили так, будто для них это тяжелейшее из всех возможных оскорблений, на весь город раструбили, что она незаконнорожденная, над ее религией глумились, ее обвиняли в невежестве, а она ничуть не сомневалась, что образованием ни в чем не уступает Александру. И в довершение ко всему назвали шлюхой.

– Как вы смеете так со мной разговаривать! – гневно бросила она Виктору Каролису. Глаза Мауры горели, грудь вздымалась. – Вам кажется, что нет никого хуже ирландцев? Позвольте вам заметить, у самых невежественных ирландских крестьян манеры куда лучше, чем у вас!

В первый раз Виктор внимательно посмотрел на нее и мгновенно понял, какую непоправимую ошибку совершил его сын. Он с наслаждением глубоко вдохнул и перевел взгляд на Александра, который пытался перевязать носовым платком руку в том месте, куда укусила его Маура.

– Ты думал, что так отомстишь мне? – раздраженно спросил Виктор. – Ты думал, что женишься на голодранке и опозоришь меня? А потом расплатишься с ней и забудешь навсегда? Открой глаза, Александр, Бога ради! Посмотри на нее. Думаешь, она такая дура, что возьмет деньги и отстанет от тебя?

Виктор Каролис не часто смеялся, но сейчас не смог сдержать горький смех.

Александр посмотрел на Мауру. Ее тяжелые черные волосы были по-прежнему аккуратно уложены в шелковую сетку. Темно-синее платье с высоким воротом сейчас смотрелось даже элегантнее, чем на «Скотий». Она до кончиков пальцев выглядела как леди. Только сейчас Александр с удивлением понял, что она и есть настоящая леди. Это невероятное открытие причинило ему почти физическую боль. От неожиданности Александр на время даже забыл об отце.

– Кто вы? – резко спросил он, с трудом переводя дыхание, и все смутные сомнения разом вернулись к нему. – Почему вы плыли с эмигрантами? Какого черта согласились выйти за меня замуж?! Вы же ничего не знаете обо мне!

Лакеи только успевали переводить глаза с Александра на Мауру, изумленно раскрыв рты. В ярости от того, что они и так уже слышали и видели больше положенного, Виктор набросился на Гейнса.

– Вон! – прошипел он.

Гейнс, с трудом сохраняя на лице выражение полнейшей невозмутимости, вывел подчиненных ему лакеев из гостиной.

Когда двери за ними закрылись, Маура поочередно посмотрела на отца и сына. Затем с удивительным достоинством произнесла:

– Меня зовут Маура Сэлливан. Я родилась в Киллари, графство Уиклоу.

– И вы католичка? – уточнил Виктор, продолжая растирать пальцами горло, на котором уже начали проявляться синяки.

– Да, я принадлежу к римской католической церкви, и я – незаконнорожденная.

– Но вы знаете грамоту?

Это было настолько очевидно, что Маура даже не сочла нужным ответить. Вместо этого она ледяным тоном сказала:

– Когда мне было восемь лет, меня взял к себе в дом лорд Клэнмар, чтобы я стала компаньонкой его внучки. Лорд Клэнмар сам занимался с нами до своей смерти два месяца назад.

Она повернулась к Александру и посмотрела ему прямо в глаза:

– Я плыла четвертым классом, потому что после внезапной смерти лорда Клэнмара я осталась без средств к существованию. И вышла замуж за вас… потому что…

Голос Мауры впервые дрогнул. Она не могла сказать, что вышла замуж за Александра потому, что полюбила его страстно с первого взгляда, почувствовав, как между ними сразу же установилась незримая связь, потому что была нужна ему и всем сердцем хотела помочь. Вместо этого Маура сказала:

– …потому что это казалось мне самым разумным в моем положении.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, и вдруг Александр расхохотался. Это был не тот горький, невеселый смех, которым недавно смеялся его отец. Александр смеялся искренне, от всего сердца. Он попался. Влип. Но это уже не имеет значения. Все равно он уничтожил отца. Никакое образование не изменит прошлого его жены – она из крестьянской семьи, католичка и незаконнорожденная.

Александр протянул руку к Мауре, его не волновало, что вряд ли удастся избавиться от нее так легко, как он надеялся. Она умна, очень красива и нравится ему. Когда Маура взяла его за руку, он вспомнил, что обязательно должен разделить с ней брачное ложе, чтобы их брак нельзя было признать недействительным. И неожиданно для себя отметил, что он даже хочет этого, что это наверняка будет очень приятно.

Когда они с Маурой подошли к двери, Александр обернулся к отцу и, презрительно посмотрев на него, сказал:

– Мы сейчас примем ванну, переоденемся и уедем в Тарну. Я не желаю больше тебя видеть. Никогда!

Виктор не отрываясь смотрел на Александра, понимая, что сын не шутит. Он узнавал в сыне себя, свою несгибаемую волю. Виктор не думал, что сын откажется от него, и сейчас испытывал нечто, похожее на панику.

– Я пошел на это ради тебя, – прохрипел он. Для Виктора это была почти мольба, а он не привык умолять. – Я пошел на это потому, что мечтал объединить богатство Каролисов с голубой кровью! Я хотел, чтобы ты стал некоронованным королем общества!

Уже в открытых дверях Александр на миг задержался, посмотрел на отца и с болью в голосе произнес:

– А я не хотел быть королем. Я хотел только жениться на Дженевре.

Снаружи лакеи старались выглядеть так, будто ничего не произошло. Александр продолжал держать Мауру за руку. Странно, но это успокаивало его.

– Вы по праву должны занять комнату моей матери, но она расположена в противоположном крыле дома. Вы не будете возражать, если вас разместят в гостевой комнате рядом с моими апартаментами?

Маура согласно кивнула головой. После двух недель смрада и вшей в трюме горячая ванна казалась ей неземным блаженством. Какая разница, где она расположена!

Внизу, у подножия изогнутой, с позолотой парадной лестницы, Александр обратился к Гейнсу, который еще явно не оправился от пережитого:

– Моей жене нужны горячая ванна и горничная. Она займет гостевую комнату рядом с моими покоями.

– Слушаюсь, мистер Александр, сию минуту.

– Ей потребуется одежда, она сама пока не сможет выбрать новый гардероб. Пожалуйста, проследите, чтобы все было сделано.

Гейнс на глазок попытался определить, какого размера платья носит молодая миссис Каролис, не рассматривая ее слишком откровенно. Поскольку она прибыла только с одной дорожной сумкой, он понял, что новый гардероб потребуется к тому времени, когда миссис Каролис закончит принимать ванну.

Гейнс почтительно кивнул Александру и поспешно удалился на поиски горничной для молодой миссис Каролис. Он сразу же послал девушку с фигурой, похожей на фигуру молодой хозяйки, в ближайший магазин дамской одежды с распоряжением подобрать и купить как можно больше всего необходимого. Другую направил в шляпный салон за французскими шляпами, кашемировыми шалями и перчатками.

Тем временем Александр с Маурой поднимались наверх по широкой, устланной красной ковровой дорожкой лестнице. Теперь, когда столь долгожданная сцена с отцом осталась позади, он чувствовал себя измученным и опустошенным. Он пока не знал, как отец перехватывал письма, как сумел добиться, чтобы Александр не получил ни одного письма от Дженевры, а Дженевра – ни одного его письма. Но догадаться было нетрудно Скорее всего кто-то из прислуги Гудзонов не устоял против подкупа, а отец, разумеется, не поскупился. Да, наверное, много и не пришлось давать. Но эта сумма, какой бы она ни была, разрушила его жизнь. Джинни умерла в одиночестве, без него Она умерла, уверенная, что он ее бросил.

Маура сразу почувствовала перемену в настроении Александра. Сейчас у него на лице было то же выражение печали и боли, которое она увидела, когда он стоял на палубе, глядя отсутствующим взглядом на океан. Почти две недели она гадала, чем вызвана его печаль. Теперь она знала, но не могла решить, что предпринять. Не было времени привести свои мысли в порядок. Только что она считала себя счастливой невесткой, которую радостно примет новая семья, и вот оказалась лицом к лицу с такой чудовищной правдой, что не представляла, как поступить, что делать, как себя вести в этом страшном положении. Они шли по коридору, увешанному гобеленами, сотканными по рисункам Буше, и остановились у дверей, у которых неотлучно стояли лакеи в шелковых панталонах.

– Это гостевые покои, смежные с моими, – объяснил Александр. – Здесь часто живет Чарли.

Александр неожиданно для себя заметил, что он до сих пор держит Мауру под руку. Он отпустил ее и почувствовал, как краснеет. Теперь она знает, почему он женился на ней, что думал о ней, предлагая этот брак. Совсем смешавшись, что вообще было ему несвойственно, Александр сказал:

– Простите меня за все, что произошло в Китайской гостиной, за то, что я сказал… за то, что сказал отец…

Маура не стала успокаивать его, говоря, что все в порядке, что это не имеет значения – это было бы ложью. Напротив, все случившееся значило для нее очень много. Маура гордилась тем, что она ирландка. Никогда раньше никто не попрекал ее этим. И тайна ее рождения, кроме нее самой, никого не должна была интересовать. Маура рассказала Александру об этом только потому, что он должен был стать ее мужем, и, как она считала, имел право знать правду. Но больше это никого не касалось.

Оскорбительные слова, брошенные ей в лицо отцом Александра, затрагивали ее честь. Маура задумалась – как бы Изабел отнеслась к тому, если бы ее назвали шлюхой? Что сделал бы Кирон, если бы одну из них назвали так в его присутствии? Чуть заметная улыбка тронула ее губы. Окажись Кирон тогда в Китайской гостиной, там бы произошла не попытка убийства, а нечто большее – самое настоящее убийство.

Александр успел заметить улыбку Мауры, и его вдруг охватила уверенность, что все будет хорошо – они с Маурой поймут друг друга и придут к дружескому соглашению. Пусть отец думает, что хочет. Затруднений у них с Маурой не будет. Она будет вести себя разумно, Александр твердо поверил в это.

– Я зайду к вам через час, – сказал он, чувствуя, что огромная тяжесть свалилась у него с плеч. – Передайте своей горничной, что мы здесь не задержимся и уедем в Тарну как можно быстрее.

Большая спальня, в которую вошла Маура, была отделана розовым деревом и перламутром. Огромная кровать стояла на возвышении под кружевным шелковым пологом. Павлиньи хвосты украшали стену вокруг большого зеркала и туалетного столика в стиле Людовика XIV.

Молоденькая горничная присела в изящном реверансе, задыхаясь от быстрого подъема по лестнице.

– Меня зовут Мириам, мадам. Я уже пустила воду.

– Пустила воду? – Маура никогда не слышала этого выражения. Не было видно столь привычной для нее круглой высокой ванны, вереница горничных не сновала с кувшинами горячей воды из кухни и обратно.

Из приоткрытой двери в смежную комнату шел пар и слышался звук льющейся воды. Заинтригованная, Маура подошла к двери и заглянула туда – увиденное поразило ее. Посреди комнаты на четырех позолоченных львиных лапах стояла огромная ванна из белого фарфора. В дальнем конце ванны находились два позолоченных крана, из одного из них текла горячая вода, наполняя помещение паром.

Маура не могла скрыть изумления. Баллачармиш был обставлен великолепно и со вкусом, но похвастаться горячей водой из крана не мог. Мириам подошла к ванной и вылила в нее душистое масло.

– Помочь вам раздеться, мадам? – почтительно спросила она.

Маура с готовностью кивнула – еще никогда в жизни ей не хотелось поскорее сбросить с себя одежду. Наконец она освободилась от платья, которое не снимала ни днем, ни ночью с тех пор, как покинула Баллачармиш.

Мириам брезгливо подняла его.

– Выбросить это платье, мадам?

Маура посмотрела на него. Сколько раз на борту «Скотия» детей рвало прямо у нее на руках, и какая только грязь не прилипала к подолу! Маура старательно отмывала и отчищала рвоту и грязь, но пятна все же остались, и самое разумное было бы сжечь платье.

– Нет, – ответила она, вспоминая, когда она носила его в Баллачармише. В этом платье она иногда работала в саду, надевая его в те дни, когда они с Изабел собирали малину и ежевику.

Мириам посмотрела на Мауру с нескрываемым изумлением, и Маура мягко объяснила:

– С этим платьем у меня связано много счастливых воспоминаний. Будьте добры, приведите его в порядок и пришлите в Тарну.

Мириам кивнула и подумала, что молодая миссис Каролис, скорее всего, просто не знает, где находится Тарна. Мириам не понимала, какие счастливые воспоминания могут быть связаны с таким грязным и старым платьем.

Следующие полчаса Маура нежилась в горячей душистой воде, не позволяя себе думать о происшедшем. Она поразмышляет обо всем потом, после разговора с Александром. А сейчас ей хотелось насладиться состоянием неги и чистоты, которых она так долго была лишена.

Мириам вымыла ей волосы и вытерла их почти насухо. Часом позже, благоухая французской туалетной водой с нежнейшим ароматом, Маура, наконец, покинула ванную и вернулась в спальню, которая полностью преобразилась в ее отсутствие. Огромная кровать была завалена ворохом одежды, на всех столах и стульях лежали бесчисленные шляпки, шали и перчатки. С самого детства Маура не пользовалась любимым ирландским восклицанием, но сейчас оно невольно вырвалось у нее.

– Иисус и святые угодники! – воскликнула Маура, в изумлении глядя на это чудо.

Мириам улыбнулась за ее спиной. Ей начинала нравиться молодая миссис Александр Каролис. Ни одна американская леди не позволила бы себе такого выражения, но, несмотря на отсутствие багажа, было совершенно очевидно, что новая миссис Каролис – леди.

Вместе со шляпками, шалями, перчатками и платьями для Мауры доставили тончайшее кружевное белье. С огромным и нескрываемым удовольствием с помощью горничной Маура начала одеваться. Она еще до конца не осознала, каким тяжелым испытанием для нее оказалось плавание в трюме «Скотий». В Баллачармише Маура привыкла к удобствам, от которых нелегко было отказаться. И вот она вновь вернулась к прежней жизни, и не просто прежней, а неприлично роскошной.

Пока Мириам шнуровала и затягивала Мауре корсет, Маура вспомнила своих попутчиков. Как они? Наверное, проходят сейчас таможенный контроль, подвергаются унизительной процедуре медицинского осмотра. Надо выяснить у Александра, сколько времени это длится, и потом навестить всех тех, кто успел дать ей свои нью-йоркские адреса. Им, конечно, повезло, что в городе у них есть родные, у которых можно остановиться. Но Маура хорошо представляла, в какой тесноте и бедности им придется жить. Она обязательно поможет им. Как миссис Каролис она сумеет сделать это.

В дверь громко и уверенно постучали, и Мириам поспешно протянула Мауре воздушный пеньюар.

– Открыть дверь, мадам? – неуверенно спросила горничная, помогая Мауре попасть в рукава.

– Но я не одета… – начала Маура, понимая, что стучит Александр, но остановилась на полуслове, вспомнив, что он – ее муж. Досадуя на себя за невольный румянец, она взволнованно попросила Мириам:

– Пожалуйста, передайте мистеру Каролису, что мне нужно еще десять минут.

Горничная открыла дверь и хотела было передать просьбу молодой хозяйки, но Александр не привык разговаривать с женской прислугой в доме. Он шагнул мимо Мириам так же, как если бы зашел навестить Чарли.

Маура быстро села на стул розового дерева у туалетного столика, волосы свободно спадали у нее по спине, до платьев было не дотянуться.

Увидев Мауру, Александр остановился как вкопанный. Маура еще на «Скотий» привлекла его внимание. Она поразила его красотой в Китайской гостиной. Но сейчас она была больше чем красива – она вызывала желание. Александр почувствовал, как напряглось все его нутро, как желание овладеть ею стало еще сильнее. Он собирался исполнить свой супружеский долг в Тарне, но до Тарны еще несколько часов добираться пароходом, а потом на лошадях.

Вместо того чтобы попросить Мауру быть готовой через полчаса, как он собирался, Александр хрипло произнес:

– Думаю, нам надо поговорить.

– Да.

Ему начинал нравиться мягкий грудной голос Мауры и не только голос, она магнитом притягивала Александра. Он жестом отпустил горничную и, когда двери за ней закрылись, сказал:

– Мне следовало поговорить с вами еще на борту.

Маура согласно кивнула. Ее смущало, что на ней под прозрачным пеньюаром почти ничего нет, и в то же время она сознавала, что как муж Александр теперь имеет право видеть ее вообще без всякой одежды, и это в порядке вещей.

– С чего я должен начать? – Александр видел сквозь кружево пеньюара высокую нежную грудь, мягкую округлость ее бедер.

Их глаза встретились. Маура прочла в глазах Александра огонь желания, и сердце у нее бешено забилось, его биение отдавалось в самых кончиках пальцев.

Александр подошел к ней, Маура медленно встала. Он взял ее руки в свои, и она негромко попросила:

– Пожалуйста, расскажите мне о Дженевре.

ГЛАВА 12

– Я любил ее, любил всем сердцем, – сказал он просто.

Маура молчала, ожидая продолжения и чутьем понимая, что он никогда раньше ни с кем не говорил так откровенно. Прядь упала ему на лоб, он отпустил руки Мауры и откинул волосы назад жестом, к которому Маура уже начала привыкать.

– Она была англичанкой, – наконец продолжил Александр. Он отвернулся от Мауры и подошел к окну в обрамлении золотистых портьер. – Ее отцом был Уильям Гудзон, английский железнодорожный король. Мы познакомились, когда ей было всего тринадцать лет. Когда ей исполнилось семнадцать, я в нее влюбился.

Александр смотрел на ухоженный газон во дворе, голос выдавал его волнение. Он вспомнил, какой была Дженевра на балу в честь новоселья Леонарда Джерома, чарующе красивая в белом кружевном платье, вспомнил блеск каштановых волос, зачесанных кверху, смешинки, искрящиеся у нее в глазах. Руки у него сжались в кулаки.

– Мы хотели пожениться, собирались пожениться… – Александр внезапно повернулся к Мауре и отошел от окна, боль и гнев вновь охватили его. – Только вот мой отец считал, что она недостаточно хороша для меня. Он хотел, чтобы я через жену породнился с какой-нибудь знатной европейской фамилией.

– Но как могла быть Дженевра недостаточно хороша для вас? – спросила Маура недоуменно. – Уильям Гудзон ведь не только миллионер, он очень умный человек. В Англии он…

– Мой прадед был венгерским крестьянином. Никакие миллионы моего деда не заставили нью-йоркский свет забыть об этом. Чтобы войти в общество, отцу пришлось жениться на девушке из рода Шермехонов. – Маура с прежним недоумением смотрела на Александра, и он продолжил объяснение: – Нью-йоркская знать признает только старые фамилии, которые носили голландцы, управлявшие городом, когда Нью-Йорк еще звался Новым Амстердамом. Женитьба на одной из Шермехонов придала отцу вес в обществе и открыла перед ним двери в высший свет. Но в Нью-Йорке у людей хорошая память. Для того чтобы имя Каролисов встало в один ряд с такими именами, как Шермехоны, Стейвесанты или Де Пейстеры, я тоже должен был жениться на девушке из очень знатного рода.

Теперь Маура все поняла. Подобная обособленность и замкнутость царили и в англо-ирландском высшем обществе, а с ним Маура была знакома.

– В конце прошлого лета я отправился в большое турне по Европе. Я знал, что оно мне предстоит, все молодые люди из состоятельных семей так заканчивают свое образование. Мы с Джинни относились к этому спокойно, поскольку решили пожениться сразу после моего возвращения, независимо от того, что скажет или сделает отец. – Александр резко развернулся и снова подошел к окну. Маура видела, в каком он состоянии. – Я не получил от Джинни ни строчки. Она не ответила ни на одно мое письмо. Я встревожился, решил прервать поездку и вернуться домой, чтобы выяснить, в чем дело, но тут произошел несчастный случай – я упал с лошади и сильно разбился. Я встал на ноги только через полгода. За это время мне и удалось выяснить, почему я не получил от Дженевры ни строчки. – На лице Александра заиграли желваки. Он опять повернулся к Мауре и продолжил, не сводя с нее глаз: – Отец сообщил ей, что я обручился с одной из дочерей лорда Пауэрскота. Он рассказывал об этом буквально на каждом углу, и только один Бог знает, как об этой гнусной лжи не узнал лорд Пауэрскот. Отец позаботился, чтобы ни одно из моих писем не попало к Дженевре, а я не получил ни одного ее письма.

– Но как? Я не понимаю…

– Он подкупил кого-то из слуг, – с презрением произнес Александр, он не заблуждался относительно своего отца – для достижения цели он ничем не гнушался, для него все средства были хороши. – О своей мнимой помолвке я узнал из письма Чарли. Как только я понял, что натворил отец, то телеграфировал Чарли и попросил его немедленно поговорить с Дженеврой и объяснить, что происходит.

Боль исказила красивое лицо Александра, он продолжал:

– Когда по моей просьбе Чарли пришел к Гудзонам, он обнаружил, что Джинни и ее отец отправились в Англию. Я попросил лорда Пауэрскота разыскать ее, но Уильям Гудзон вернулся домой в Йоркшир один, без дочери. Ходили слухи, что Джинни где-то путешествует с тетушкой.

Александр стоял спиной к окну, лицом к Мауре, но смотрел он на нее невидящими глазами.

– Я собирался вернуться в Англию, как только вновь буду на ногах. Я не сомневался, что найду Дженевру, был совершенно в этом уверен, уверен, что до конца жизни нас уже никто и ничто не разлучит. – Голос его срывался, и Маура с трудом сдерживала желание подойти к нему, обнять и успокоить. – Она умерла. Когда я прочел о ее смерти в «Тайме», она уже пять дней была мертва, – сказал он с убийственной простотой, его глаза потемнели от невыразимой муки. – Она умерла, уверенная, что я ее разлюбил, что я ее бросил.

Александр продолжал стоять у окна, не разжимая кулаков. Маура не представляла, как можно облегчить его страдания, уменьшить боль потери.

– Как ужасно! – вырвалось у нее из самого сердца. Маура понимала, что говорит избитые слова и ненавидела себя за это. – Как ужасно… Теперь я понимаю, почему вы вели себя с отцом подобным образом.

Александр стоял опустошенный и поникший. Но когда Маура ненароком напомнила ему об отце, он выпрямился.

– Я не желаю его больше видеть, никогда, – гневно сказал он. – Поэтому мы уезжаем как можно скорее. Когда вы будете готовы?

Маура посмотрела на груду одежды. Мириам понадобится не один час, чтобы уложить все это.

– Через полчаса, – ответила Маура, решив, что призовет на помощь Мириам всех свободных горничных, а то, что не успеют уложить, пусть остается.

Александр кивнул. Когда он вошел в спальню Мауры, его охватило почти непреодолимое желание овладеть ею немедленно, но это было до того, как он начал говорить о Джинни. А потом она, как живая, встала между ним и Маурой. Александр подошел к двери и, обернувшись, сказал:

– Буду ждать вас через тридцать минут внизу у выхода.

Мауре показалось, что с его уходом она что-то потеряла. Она не хотела разлучаться с ним ни на мгновение. Маура обхватила себя руками, ей хотелось сделать его таким же счастливым, каким он был с Дженеврой, чтобы он полюбил ее так же сильно, как любил Дженевру.

Когда Мириам вошла в спальню, Маура уже натягивала дневное платье из нежно-розового шелка.

– Через полчаса я должна быть готова к отъезду в Тарну, – сказала она, оправляя платье. – Пожалуйста, соберите всех свободных горничных, пусть они помогут уложить вещи.

Мириам чуть не потеряла сознание – за тридцать минут она должна одеть хозяйку, привести в порядок ее волосы и проследить за тем, чтобы уложили весь ее гардероб. Если молодая миссис Каролис всегда будет торопиться, забывая о своем достоинстве, может, и к лучшему, что она уезжает в Тарну. С другой стороны, с такой хозяйкой не соскучишься. Гейне рассказал ей, что камердинер, которого мистер Александр привез из Ирландии, будет сопровождать его в Тарну. Мириам подумала, что, может быть, миссис Каролис захочет, чтобы и она поехала с ней в поместье, но не знала, как предложить свои услуги.

Маура повернулась спиной к горничной, и та начала застегивать крошечные, обтянутые шелком пуговки, которые спускались от шеи до талии.

– Я надеюсь, вы не сочтете дерзостью мою просьбу, мадам, – начала Мириам взволнованно, ловко застегивая пуговка за пуговкой, – но у вас нет горничной, а я бы с радостью уехала с вами в Тарну. Маура сразу поняла, что ей предлагают не просто услуги, прежде всего дружбу.

– Я буду очень рада, если вы станете моей постоянной горничной, – сказала она с благодарностью, поворачиваясь к риам. – С кем я должна поговорить об этом?

– Вам ни с кем не надо говорить, мадам, – ответила Мириам, сияя от счастья. – Я скажу Гейнсу о вашем желании, он распорядится, чтобы я поехала в Тарну с камердинером мистера Каролиса и багажом.

Горничные уже сбегались в спальню, и Мириам охватила икота, когда она представила, сколько еще должна сделать.

– Найдите заколки, я сама приведу волосы в порядок, – дложила Маура, видя растерянность девушки.

Мириам с облегчением улыбнулась и достала из сумки, которую принесла с собой, коралловые заколки. Она положила их туалетный столик и в замешательстве спросила:

– Вы уверены, мадам?..

– Вполне, – твердо ответила Маура. – Проследите за сборами и поговорите с Гейнсом.

Охваченные любопытством горничные под руководством Мириам спешно укладывали вещи. Тем временем Маура занялась ими волосами. Привычными движениями она зачесала их вверх, связала аккуратным тутам узлом и скрепила прелестными заколками из черного коралла, которые Мириам подала ей. Вокруг суетились горничные. Маура посмотрела на свое отражение в зеркале. На ней было платье с открытым вырезом, узкие, стягивающие рукава заканчивались рюшами, которые изящно облагали тонкие запястья. Было еще довольно рано, и Маура с сомнением посмотрела на открытый вырез. Она не знала, что в этом случае диктует последняя нью-йоркская мода. Словно отгадав ее мысли, Мириам поспешила к ней с элегантным кружевным жабо в одной руке и браслетом в другой.

– Вы обязательно должны надеть какое-нибудь украшение, мадам, – сказала она, увидев, что Маура нахмурилась при виде браслета. – На этикетке в коробочке написано, что это – этрусское золото.

Несколько секунд спустя кружева заполнили вырез платья, а браслет соблазнительно поблескивал на запястье Мауры.

Горничная с удовлетворением оглядела ее и на всякий случай, если хозяйка думает, что не хватает чего-то еще, сказала:

– Для шали слишком жарко, вам потребуется кружевной зонтик, мадам.

Маура с тревогой подняла глаза на большие французские настенные часы.

– Боюсь, что искать зонтик уже некогда, Мириам. Пора сносить багаж вниз, к выходу.

Мириам бросилась отдавать распоряжения лакеям. Вскоре она вернулась с победным видом, держа в руке зонтик, который разыскала в одном из огромных чемоданов. Это был белый кружевной зонтик с ручкой из черепаховой кости, инкрустированной золотом, красивее которого Маура в жизни не видела. Она взяла его с трепетом и пожалела, что рядом нет Изабел.

При мысли об Изабел она чуть было не расплакалась и быстро-быстро заморгала, чтобы остановить навернувшиеся слезы. Сейчас они далеко друг от друга и не могут делить радости и огорчения, но настанет день, и они опять будут вместе. Как только Изабел достигнет совершеннолетия, она приедет к ним в Нью-Йорк, а когда Изабел вернется в Баллачармиш, они с Александром смогут гостить там месяцами. Будут ездить верхом к озеру Глендалу, ловить рыбу в озере Суир, делать все, что они делали с лордом Клэнмаром и Кироном, и это будет замечательно.

Стук в дверь прервал ее мечты. Мириам открыла дверь, и Маура услышала, как лакей сообщил, что Александр ожидает ее внизу.

горничная еще не успела повернуться и передать ей это, когда лакей уставился на нее вытаращенными глазами. Его не было среди слуг в Китайской гостиной, когда Гейнс прибежал на помощь, поэтому он увидел Мауру впервые. Но ему уже насплетничали обо всем, что произошло. Он уже знал, что мистер Каролис-старший назвал молодую миссис Каролис презренной нищей ирландской эмигранткой. Эта новость мгновенно разлетелась по всему дому.

– Передайте моему мужу, что я уже спускаюсь, – обратилась к нему Маура, натягивая перчатки из того же кружева, что и зонтик.

Лакей судорожно сглотнул, кивнул и бросился вниз в полном смятении. Он ничего не понимал: если молодая миссис Каролис – презренная эмигрантка, то он – голландец!

– Не беспокойтесь, мадам. Я за всем прослежу, – сказала Мириам, увидев, что почти вся домашняя челядь выстроилась вдоль коридора и на лестнице, сгорая от любопытства. Всем хотелось хоть одним глазком взглянуть на молодую хозяйку.

Маура отправилась вслед за лакеем, она видела устремленные на нее любопытные взгляды. Будь она простой крестьянкой, как решил поначалу Александр, это стало бы для нее настоящим испытанием. По величественной лестнице Маура начала спускаться к выходу. Простая крестьянка, конечно, растерялась бы от окружающего великолепия, не зная, как подобает вести себя в подобной обстановке. Что бы тогда сделал Александр?

Еще одна мысль внезапно пришла Мауре в голову. Она даже споткнулась и была вынуждена ухватиться за перила. Может, Александр и вправду предпочел бы, чтобы она была невежественной крестьянкой? А если он разочарован, что Маура хорошо воспитана и образована? Маура продолжала спускаться чуть медленнее. Наверняка он разочарован. Александр хотел, чтобы его жена стала полным позором для отца. Однако единственное, чего мог в ней стыдиться Виктор Каролис, это ее национальность и ее религия.

И вдруг Маура вспомнила еще одно, от чего в ужасе замерла на лестнице. Виктор Каролис обвинил Александра в том, что он собирался заплатить Мауре за согласие на брак, и Александр не отрицал этого. Нет-нет! Ведь если это правда, значит, Александр надругался над священным таинством брака. Такого она представить себе не могла. И еще это означает, что Александр не собирается делать Мауру своей настоящей женой.

Она стояла, словно окаменев, глядя на алую ковровую дорожку, устилавшую ступени лестницы, на мраморный пол круглой передней, где ожидал ее Александр. Но она – уже его жена. Брачный обряд был совершен священником по всем канонам римской католической церкви. Они соединены узами брака до самой смерти.

У Мауры перехватило дыхание. С лестницы она видела макушку Александра, его широкие плечи. Во время церемонии она была уверена, что Александр повторяет все клятвы и обязательства за священником так же серьезно и искренне, как и она сама. А если нет? Сейчас, глядя сверху на шапку его блестящих черных волос, Маура поняла, что хочет близости с ним, хочет страстно и безумно и не знает, как справиться с этим нахлынувшим желанием. Пусть Александр притворялся, давая клятвы, это уже не важно, перед Богом они все равно муж и жена. Она никогда не нарушит клятвы, которые дала, ни за какие деньги в мире.

С твердой решимостью так и поступить, с бьющиеся от волнения сердцем Маура спустилась наконец вниз. Александр повернулся к ней и замер в изумлении. Модное шелковое платье выгодно подчеркивало ее тонкую талию, чувственные линии ее высокой груди и бедер. Но даже больше ее красоты его изумили самообладание и абсолютная естественность, с которой держалась Маура. Она чувствовала себя совершенно свободно и спокойно среди поистине королевской роскоши дома Каролисов.

– Пойдемте, – произнес он бесцеремонно. У ворот их уже ожидала свора репортеров – Александр собирался продемонстрировать им невежественную, грубую, ошарашенную невероятным богатством деревенщину, а появился с девушкой, которая держалась с подлинным аристократизмом.

Александр помог ей сесть в открытую коляску, запряженную четверкой гнедых и с двумя выездными лакеями на запятках.

– Быстро поезжай мимо толпы у ворот, не останавливайся, – приказал Александр кучеру.

Как только коляска выехала за ворота, Маура увидела лес блокнотов и карандашей над толпой.

– В Тарне тоже будут газетчики? – спросила она с тревогой.

– Нет, если их не пригласят. Тарна слишком далеко от Нью-Йорка, она не представляет для них интереса.

Мауру едва не оглушили вопросы, которые выкрикивали в толпе. Репортеры хотели знать о ней все: ее девичью фамилию, место рождения, где и как она познакомилась с Александром.

– Как далеко отсюда Тарна? – спросила Маура, повышая голос, чтобы Александр смог услышать ее.

– Около сотни миль.

– Мы поедем в экипаже?

Удивление Мауры было настолько искренне, ее брови взметнулись так высоко, а глаза стали такими большими, что раздражение Александра из-за невозможности продемонстрировать репортерам неотесанную крестьянку тут же испарилось. В конце концов, у каждой монеты две стороны. Александр понял, что везет в Тарну не грубую, неотесанную крестьянку. Ирландку – да, незаконнорожденную – да, католичку – да. А этого уже вполне достаточно для достижения цели. Девушка хорошо воспитана и очень красива, так что обязанность разделить с ней брачное ложе будет для него не тягостна, а наоборот – приятна. В целом все ее качества удачно сочетались, и Александр начинал приходить к мысли, что ему, скорее всего, повезло.

– Нет, – ответил он вполне любезно. – Мы поплывем. Тарна расположена на берегах Гудзона.

Предстоящая поездка еще более заинтересовала Мауру. Плавание на «Скотий» было малоприятным, но путешествие по реке наверняка доставит ей удовольствие.

Внезапно на лице Александра промелькнула зловещая улыбка, и он сказал:

– История нашей свадьбы появится завтра во всех газетах. Я уверен, у моих шермехонских родственников начнутся сердечные припадки. Думаю, даже Чарли рассердится, когда прочтет, что вы католичка, ирландка, да еще незаконнорожденная.

Удовольствие, на которое Маура уже было настроилась, после такого замечания сразу улетучилось. Она посмотрела на Александра, удивляясь его полнейшей бесчувственности. Стараясь говорить как можно спокойнее, она спросила:

– Вы так и не изменили своего решения опубликовать все это?

На этот раз удивился Александр и со злорадным удовольствием ответил:

– Разумеется. Даже если я захочу остановить их, уже поздно. «Геральд» и «Таймс» – независимые газеты, они не послушают даже Каролисов.

Маура отвернулась. Отсутствующим взглядом она смотрела на огромные здания, выстроившиеся вдоль улицы. Александр рассказал ей достаточно, она понимала теперь его поступки, его откровенность с прессой. Начни она сейчас расспрашивать, как они будут жить в обществе, которое знает о ней все подробности, он может наговорить такого, чего ей совсем не захочется слушать. Он может сказать, что никогда не собирался делать ее своей женой. Может быть, даже предложит обсудить сумму отступного, на это намекал его отец. Маура с трудом заставила себя промолчать, только крепче сжала руки на коленях. Настаивать на продолжении разговора сейчас просто глупо. Чем дольше они пробудут вместе как друзья, тем вероятнее, что вопрос об отступном просто отпадет.

Посмотрев в ту же сторону, что и Маура, Александр объяснил:

– Это будет один из красивейших соборов в западном полушарии, – и широко улыбнулся: – Вам должно быть интересно – это будет католический собор.

– Была бы рада, если бы он занял весь квартал, – колко отозвалась Маура.

Александр рассмеялся. Ему вдруг захотелось ненадолго отложить поездку в Тарну и заглянуть к Чарли. Александру не терпелось увидеть, как Чарли отнесся к его мести. Но он не поддался соблазну. Вполне возможно, что отец как раз сейчас предупреждает свою шермехонскую родню о том, что появится завтра во всех газетах, и пытается как-то уменьшить урон, который нанес Александр его общественному положению. Нет, сейчас заезжать к Чарли не стоит. Ему придется самому приехать к Александру в Тарну.

При мысли, что через несколько часов он будет в своей любимой Тарне, сердце его учащенно забилось.

Как он соскучился по поместью! Интересно, сколько жеребят родилось? Время появления молодняка как раз заканчивается, и если каждый жеребец-производитель покрывает в среднем сорок кобылиц, а каждая кобыла приносит не менее одного жеребенка, значит, на выгонах полно молодняка.

Александр откинулся на шелковую спинку сиденья. Он был несчастен. Без Джинни он уже никогда не будет счастлив. Но сцена с отцом в Китайской гостиной, предстоящее исполнение супружеских обязанностей и возвращение в Тарну, по крайней мере, делали жизнь вполне сносной.

Александр вынул карманные часы и прикинул, как быстро его личный пароход дойдет до Тарны. Тиль с Мириам и багажом Мауры ехали следом за ними, не отставая. Александру не хотелось задерживаться у причала, дожидаясь их. Он жаждал отплыть сразу же, как только ступит на борт.

Маура заметила перемену к лучшему в его настроении, и ее собственная обида улеглась. Раз Тарна находится в ста милях от Нью-Йорка, значит, это загородное поместье Каролисов. Может быть, Тарна даже похожа на Баллачармиш, отстоявший от ближайших соседей на десятки миль и находившийся в окружении лесов, гор и озер.

Они подъезжали к реке, и Маура с удовольствием вдохнула прохладу, которой тянуло от воды. Полуденное солнце припекало, такую жару Маура испытывала впервые в жизни, пот ручейками стекал у нее по спине. «Интересно, – подумала она, – долгое ли в Нью-Йорке лето и сколько мы пробудем в Тарне? Если Тарна расположена высоко в горах, там, конечно, намного прохладнее и куда приятнее».

Внимание Мауры привлек великолепный белый с золотом пароход, на котором им предстояло плыть. Она в замешательстве рассматривала судно, поскольку на борту не было видно пассажиров и никто не толпился в ожидании посадки на причале.

– Нам придется ждать остальных пассажиров? – спросила Маура, когда экипаж остановился у трапа. Ей совсем не хотелось задерживаться.

Александр рассмеялся, помогая ей подняться по трапу на борт.

– Нет, – ответил он. – «Росетта» принадлежала моему деду, а теперь – мне.

Вычурное великолепие особняка Каролисов на Пятой авеню не произвело на Мауру никакого впечатления. Зато «Росетта» ей понравилась сразу. Это был красивый небольшой двухпалубный пароход, украшенный где только можно позолотой, настоящий плавучий дворец. «Интересно, какая Тарна?» – подумала Маура, поднимаясь на борт парохода.

– Тарна в горах? – с любопытством спросила она, когда они вошли в главный салон. С потолка на них смотрели купидоны, пол закрывал пушистый ковер, а на окнах висели портьеры нежно-лимонного цвета.

– Сама Тарна – нет, но горы рядом. Их подножия – отличное место для верховых прогулок.

– Вы любите кататься верхом? – спросила Маура с возрастающим интересом.

Александр опять рассмеялся:

– Можно сказать – да. Ведь Тарна – конезавод.

– О! – Маура не смогла скрыть своего восторга. – Почему вы мне раньше не сказали? Я ведь выросла среди лошадей в Баллачармише. В Ирландии разводят лучших лошадей в мире.

– Уточняю, – улыбнулся Александр, – лучших в мире лошадей разводят в Тарне.

Маура просто светилась от радости. Она не будет с ним спорить – в Тарне так в Тарне. Главное, что в Тарне она будет в своей стихии.

Когда «Росетта» отчалила и направилась на середину реки, Маура вышла на палубу. Им торопливо уступали дорогу самые разные лодки, лодчонки, рыбачьи плоскодонки, парусные суденышки. Были на реке суда размером побольше – шхуны и паровые пакетботы, а на берегу в доках кипела работа.

Маура подставила лицо свежему ветру, довольная, что скоро городская духота сменится прохладой горного воздуха. Немного спустя к ней присоединился Александр и стал рассказывать о местах, мимо которых они проплывали.

– Вон там Йонкерс, – Александр показал на восточный берег, – теперь мы пойдем быстрее.

Местность по берегам ничем не напоминала Ирландию. Не было нежных серо-голубых гор вдали, не было уснувших темных озер, глинобитных, крытых соломой лачуг. Все выглядело как через увеличительное стекло – больше, крупнее, рельефнее. Даже небо казалось выше и гораздо ярче.

После обеда в столовой, такой же роскошной, что и главный салон, они вернулись на палубу. Пейзаж на берегу постепенно менялся – вдали показались горы.

– Это горы Кэтскилз, – пояснил Александр, услышав восторженное восклицание Мауры. – Здесь река сужается. Через час мы будем в Тарне.

Берега поросли густым лесом, за которым взмывали ввысь темно-пурпурные горы, четко вырисовывающиеся на фоне голубого неба. Голос Александра выдавал его волнение, оно передалось и Мауре. Ей стало ясно, что именно Тарну он считает своим настоящим домом, а не чудовищно безвкусный особняк на Пятой авеню. Его дом – Тарна, Тарна, где разводят и выращивают лошадей.

Пароход уже разворачивался к причалу на западном берегу. Там поджидали коляска и двуколка. Узкая дорога скрывалась в лесу.

Заинтригованная, Маура спустилась на берег.

Рядом с двуколкой стоял молодой человек, но коляска была без кучера.

Александр помог Мауре подняться в нее и сам взял вожжи.

– Это лучшее время года в Тарне. Все кобылы и жеребцы на выпасах, – сказал он, натягивая вожжи. – Через десять минут вы сами увидите, это сразу за лесом.

Маура сгорала от нетерпения. Вскоре деревья поредели. Дорога свернула, и взору Мауры предстала Тарна. От восторга у Мауры перехватило дыхание, она не могла вымолвить ни слова. Она смотрела и боялась поверить своим глазам.

Среди лугов и выпасов стоял белый дом постройки прошлого века, почти весь увитый плющом, с длинными узкими окнами, с классическим портиком с колоннами. Не было ни излишних украшений, ни вызывающих невольную улыбку бесчисленных завитушек, ни безвкусной вычурности, которые так портили впечатление от особняка на Пятой авеню. Вдали виднелись поросшие лесом горы, вокруг, среди лютиков и асфоделей, паслись жеребцы и кобылицы. Это был настоящий рай – американский Баллачармиш. Мауре казалось, что все это ей снится, что она опять стала восьмилетней девочкой, которая, сидя в карете Клэнмаров, в восторге разглядывает дом, в котором отныне ей предстояло жить. Тогда она стояла на пороге новой жизни, и сейчас – тоже, но еще более удивительной и неизвестной.

– Скорее, пожалуйста, скорее! – шептала Маура приземистым лошадкам. Ей не терпелось, чтобы ее новая, захватывающая жизнь поскорее началась. – Пожалуйста, скорее!

ГЛАВА 13

Александр спрыгнул на землю, забыв о еще не окрепшей ноге. Он вернулся домой и больше никогда не хотел видеть Европу.

– Рад вас видеть, Доуз, – полным искренней радости голосом приветствовал он дворецкого, встретившего их на крыльце.

– С возвращением, сэр, – ответил Доуз так же искренне, стараясь не выдать своего любопытства к спутнице Александра.

– Моя жена, – коротко представил Мауру Александр.

Доузу стоило огромного труда сохранить невозмутимое выражение.

– Добро пожаловать в Тарну, мадам, – произнес он, почтительно склоняя голову.

– Благодарю вас, Доуз.

Хоть Александр и смирился, что Маура вовсе не неотесанная деревенщина, за которую он принял ее вначале, его все же кольнула досада. Каким образом она вызовет бурю в гостиных и салонах Шермехонов и Де Пейстеров, если держится так свободно и естественно, с таким достоинством? Ответ, возможно, заключался в следующем: его жену просто не пригласят в эти гостиные и салоны из-за ее национальности и веры, этим ему и придется довольствоваться.

– Сообщите Иеланду, что я желаю его видеть, – распорядился Александр и, насколько позволяла неокрепшая нога, быстро поднялся по ступенькам и вошел в дом.

Маура следовала за ним, с облегчением глядя вокруг. Большой, просторный вестибюль ничем не напоминал чудовищный городской дом Каролисов. На стенах висели картины с изображениями лошадей. Выложенный красно-коричневой плиткой пол украшало изображение фамильного герба. Маура вспомнила, что прадед Александра был простым венгерским крестьянином, происхождение герба оставалось загадкой. «Возможно, это фамильный герб Шермехонов», – решила Маура. Она невольно улыбнулась, сообразив, что теперь это и ее герб.

– Кто такой Иеланд? – поинтересовалась Маура, когда они шли к парадной лестнице, где в ожидании господских распоряжений собралось уже человек двадцать челяди.

– Он был главным конюшим деда, а после его смерти служит у меня управляющим. Он великолепно разбирается в лошадях.

Маура промолчала, но не удивилась, поскольку Иеланд – ирландское имя. Челядь кланялась и приседала, пока Александр представлял Мауру. Он опять делал это с оскорбительной небрежностью. Но Маура подавила досаду. По крайней мере, Александр не стал распространяться о том, что она – ирландка, католичка и незаконнорожденная. Так что улучшения в его отношении налицо, пусть даже незначительные.

Комната, которую отвели Мауре, оказалась очень уютной, с красивыми портьерами и тончайшей работы лоскутным одеялом. Единственными признаками роскоши здесь были дверные ручки из серебра, серебряные же тазик для умывания и кувшин на туалетном столике. В этой комнате Маура почувствовала себя удивительно хорошо и спокойно, будто она всегда здесь жила. Маура подошла к одному из трех больших окон, выходивших на выгоны, луга и видневшиеся вдали горы. Александр рассказывал, что дед построил Тарну лично для себя, а не для того, чтобы демонстрировать свое богатство. Для этой цели служил особняк на Пятой авеню.

– Когда дед приезжал в Тарну, ему казалось, что он возвращается в Венгрию, – сказал Александр, когда они поднимались по лестнице. – В Тарне поклонялись не богатству, а лошадям.

Александр неожиданно улыбнулся и добавил, глядя на Мауру сверху вниз:

– Здесь до сих пор поклоняются лошадям.

После этих слов Маура вошла в отведенную ей комнату с легким сердцем. Ей хотелось петь от радости. Александр улыбнулся ей тепло, как друг. Какой бы странной ни была свадьба, у их брака прочное основание – они нравятся друг другу, у них много общих интересов. Александр сказал, что хочет встретиться со своим управляющим и осмотреть молодняк.

– Можно мне с вами? – спросила тогда Маура.

Несмотря на усталость, накопившуюся за этот бесконечно длинный день, она умирала от желания посмотреть на лошадей. Александр удивленно поднял брови.

– Но вам понадобится шаль или накидка, через несколько минут начнет темнеть. – Он посмотрел на ее изящные светло-кремовые ботиночки, которые Мириам подобрала к розовому платью. – И на ноги надо что-нибудь попроще.

В дверь постучали. Маура неохотно оторвалась от созерцания величественного вида и повернулась к двери. Вошла Мириам, она немного запыхалась.

– Ваш багаж сейчас принесут, мадам. Распорядиться насчет ванны?

– Нет, спасибо, Мириам. Я только умоюсь. Я собираюсь вместе с мистером Каролисом посмотреть лошадей. Подготовьте мне накидку и простые туфли, пожалуйста.

Мириам задержала дыхание, пытаясь успокоиться. Сначала – спешка в Нью-Йорке, теперь то же самое здесь. Откуда она возьмет накидку и обувь, когда чемоданы еще не распакованы, их даже не занесли в дом?

Маура налила в тазик воды из кувшина, а Мириам выскочила в коридор, чтобы поторопить лакеев с багажом миссис Каролис.

Чемодан за чемоданом вносились в спальню и ставились на середину комнаты, Мириам открывала их один за другим в поисках нужных вещей. Она быстро нашла накидку, а вот отыскать простые туфли оказалось гораздо сложнее.

– Горничная, которая покупала вещи, не думала, что вам понадобятся простые туфли, мадам, – сказала она, наконец, в отчаянии.

Маура набросила светло-коричневую накидку, которая выгодно подчеркивала ее тонкую талию спереди и свободно спадала сзади.

– Тогда дайте мне любые темные ботинки, – попросила Маура, ей не хотелось испачкать о солому или обо что-нибудь похуже изящные светлые ботиночки, что были на ней.

Наконец Мириам отыскала пару темно-коричневых элегантных ботинок, и с помощью рожка Маура надела их. Горничная опустилась на колени и быстрыми ловкими движениями, пользуясь специальным крючком, застегнула ботинки.

– А я сейчас примусь раскладывать вещи, мадам, – сказала Мириам, когда Маура буквально полетела к выходу, задержавшись лишь на долю секунды, чтобы поблагодарить горничную. Она вихрем пронеслась по широкому коридору и вниз по лестнице туда, где ждал ее муж.

В сгущающихся сумерках, как два приятеля, они переходили от денника к деннику. Поверх невысоких дверей на них вопросительно смотрели темные влажные глаза.

– Это Мечта Хальциона, – сказал Александр, доставая из кармана сюртука морковку. – А рядом жеребец по кличке Корнуолис.

Черные, мягкие как бархат губы ощупали его руку и забрали морковку. Александр похлопал коня по морде.

– Корнуолису уже семнадцать, стареет, но потомство от него – что надо.

Молодые конюхи сновали по конюшне, выполняя свою обычную работу и стараясь держаться на почтительном расстоянии от хозяина. Стук ведер с водой и кормом, запах соломы и лошадей был так знаком, что Мауре стоило лишь закрыть глаза, чтобы представить себя в конюшне Баллачармиша рядом с Кироном.

– А это Шейх Пустыни. Хотите посмотреть поближе?

Маура кивнула, она ничуть не боялась зайти в денник. Шейх Пустыни был еще совсем молодым жеребцом и встревожился, когда они вошли. Александр взялся за его уздечку и ласковыми словами успокоил его. Маура протянула руку и погладила жеребца.

– Какой красавец! – сказала она в восхищении. – Он здесь первый год?

– Да. Иеланд говорит, что он покрыл сорок пять кобылиц в прошлом году… – Александр оборвал себя, вспомнив, что разговаривает с молодой женщиной, а не с конюхом.

Они стояли по разные стороны от Шейха Пустыни, и над его мощной лоснящейся спиной их взгляды встретились. Александра бросило в жар. Он хотел овладеть Маурой еще утром, когда вошел к ней и застал почти раздетой, с распущенными волосами, в прозрачном пеньюаре. Черт побери! Это ведь его дом! Он должен овладеть Маурой, иначе их брак могут признать недействительным, отец вернет себе утраченное положение в обществе, и все старания Александра отомстить отцу окажутся напрасными. Их руки лежали на спине жеребца, Александр чуть подвинул свою и коснулся пальцами руки Мауры.

Сумерки быстро сгущались, в конюшне становилось темно. Жеребец беспокойно переставлял ноги. Маура поняла состояние Александра. Она так же хотела близости с ним, как он с ней. У нее учащенно забилось сердце. Только не здесь. Нельзя допустить, чтобы это произошло здесь, иначе всю жизнь потом он будет считать ее той деревенщиной, за которую принял вначале.

– Маура… – низким голосом начал Александр. Он взял ее руку в свою, в его глазах горели желание и решимость. Уже почти год Александр не был близок с женщиной и не собирался дальше сохранять свое целомудрие.

– Нет! – Маура вырвала руку, голос ее звенел, дыхание участилось.

Выражение глаз у Александра не изменилось. Отпустив повод, за который он держал Шейха Пустыни, Александр стал обходить его, приближаясь к Мауре.

Она вскрикнула и бросилась к выходу из денника, захлопнула за собой дверь и побежала через двор конюшни по тропинке, которая вела к дому.

Никто за ней не побежал. Маура поняла, что опасности нет, можно не бояться, что ею овладеют как доступной женщиной или цыганкой, но все же продолжала бежать. Ей хотелось спрятаться в своей комнате, прийти в себя и успокоиться, прежде чем снова встретиться с Александром.

Лакей открыл ей дверь, в изумлении глядя, как она стрелой пронеслась мимо. Маура даже не заметила его. Главное – добежать до своей спальни, а там она примет ванну, легко поужинает и ляжет спать.

Пока Маура бегом поднималась по парадной лестнице, она вдруг подумала о том, как отразится ее бегство на их дальнейших отношениях, не разрушит ли оно только что зародившуюся между ними близость. Может случиться так, что Александр теперь не придет к ней. Что тогда? Маура вбежала в спальню, расстегнула накидку и бросила ее на кровать.

Чемоданы из комнаты вынесли. В стенном шкафу Мириам аккуратно развесила ее платья, на полках ровными стопочками лежали шали, громоздились шляпные коробки. Маура потянула за шнурок ближайшего звонка и отрывисто сказала появившейся Мириам:

– Приготовьте, пожалуйста, ванну. Ужинать я буду здесь, у себя.

Мириам с интересом отметила ее раскрасневшееся от бега лицо и неровное дыхание. Неподходящее состояние для супруги, вернувшейся после спокойной вечерней прогулки с мужем. Мириам отправилась распорядиться насчет ванны. Ей ужасно хотелось знать, в каком состоянии вернулся домой с прогулки мистер Каролис.

Дрожащими руками Маура вынимала заколки из волос. В то мгновение, когда Александр взял ее руку в свою, она чуть не задохнулась от желания, ничего подобного ранее ей еще не приходилось испытывать. Ей хотелось подбежать к нему, крепко-крепко прижаться, но только не там, не в конюшне. Ей и сейчас хотелось этого так же сильно. Она его жена, какими бы необычными ни были обстоятельства, соединившие их, она хотела, чтобы Александр обращался с ней, как со своей женой. Маура мечтала, чтобы ее первая брачная ночь прошла так, как если бы она вышла замуж не на борту корабля посреди океана, а венчалась в соборе.

Мириам обошла комнату, зажигая лампы и задергивая портьеры. Горничные вереницей тянулись в комнату с кувшинами в руках, наполняя горячей водой белую фарфоровую ванну. Когда они ушли, Маура с наслаждением погрузилась в воду, смывая с себя остатки запахов конюшни и лошадей. Где сейчас Александр? Остался на конюшне? Ужинает один внизу? А может, уже отдает распоряжения, чтобы вернуться назад в Ныо-Иорк без нее?

– Ночную рубашку, пожалуйста, – обратилась Маура к Мириам расстроенным голосом.

Мириам подавила понимающую улыбку, подошла к кровати и достала из-под подушки ночную рубашку из тончайшего полотна, отделанную кружевами.

В дверь негромко постучали, Маура с надеждой повернулась к двери, сердце ее бешено колотилось, но это всего лишь горничная принесла ужин на подносе.

Маура старалась держаться спокойно и не выдавать волнения. Можно было догадаться, что это не Александр. Он не стал бы стучать так осторожно. Маура не сомневалась, что он вообще не стал бы стучать. Пожелай Александр войти к ней, он просто распахнул бы двери и вошел без всякого стука.

– Подготовить постель, мадам? – спросила Мириам, будто не замечая, что ложиться спать еще слишком рано.

Маура расстроенно поковыряла вилкой холодного цыпленка на подносе.

– Да… день был тяжелый, я устала.

Мириам старательно избегала встречаться с хозяйкой взглядом. Конечно, день был не простой, но и ночь предстояла не из легких, если она хоть что-нибудь понимает в людях.

Они одновременно услышали за дверью шаги приближающегося Александра, обе ужасно смутились и заговорили разом:

– Если это вес, мадам…

– Думаю, вы мне больше не понадобитесь сегодня, Мириам..

Двери распахнулись, и на пороге появился Александр. Он бегло посмотрел на Мауру, на Мириам, на поднос с ужином, к которому Маура едва притронулась, на приготовленную постель. На нем была белая рубашка в рюшах с распахнутым воротом, узкие черные брюки подчеркивали стройность его ног. Мириам не стала дожидаться, пока Маура договорит. Она пораснела, почтительно присела и, когда Александр шагнул в комнату, стремглав выбежала в коридор.

Маура тщетно искала глазами свой пеньюар. Хотя ночная рбашка была с закрытым воротом и длинными рукавами, ей казалось, что на ней ничего нет.

Александр стоял, прислонившись спиной к двери.

– Мы заключили договор, и теперь должны выполнить его, – сказал он.

Властный тон напомнил Мауре, что, несмотря на свою молодость, он привык к беспрекословному и немедленному подчинению. При свете ламп его взгляд казался дерзким, глаза почти черными, он не скрывал, что восхищен ею.

Мауру бросило в жар. Их брак действительно был договором – и дали обещание друг другу перед Богом. С незапамятных времен молодые жены были обязаны делить брачное ложе с мужьями, которых почти не знали. Ее первая брачная ночь, по крайней мере, отличается в лучшую сторону. Никто не заставлял ее давать согласие на брак с незнакомым человеком, она вышла замуж по своей воле, сама выбрала свою судьбу, потому что полюбила Александра с первой встречи, с первого взгляда.

Мауре казалось, что сердце сейчас выскочит у нее из груди.

– Там, в конюшне… Я убежала, потому что…

– Я знаю, почему вы убежали.

Александр медленно подошел к ней. Маура почувствовала запах свежей накрахмаленной рубашки, тонкий аромат его туалетной воды.

– Тогда вы понимаете… – У Мауры пересохло во рту, слова застревали в горле.

Александр взял ее за руки и медленно притянул к себе. Он понимал все, что хотел понять. Он понимал, что сейчас выполнит свои супружеские обязанности, после чего этот брак уже нельзя будет расторгнуть, что этот брак закроет ему двери в общество, а через него – и его отцу. Но он отомстит за единственную женщину, которую любил. Он нарушит, наконец, свое затянувшееся целомудрие.

– Я понимаю и не порицаю, – сказал он хрипло, легко поднимая ее на руки. – Перина, несомненно, удобнее соломы.

Маура непроизвольно обвила его шею руками. Она чувствовала, как бьется его сердце, совсем близко видела его ниспадавшие иссиня-черные волосы.

С Маурой на руках Александр подошел к кровати, опустил ее на благоухающие нежными духами простыни и посмотрел на нее сверху вниз. Его возбуждение достигло предела. Он слишком давно не был близок с женщинами. Теперь, начиная с этого дня, у него хотя бы будет женщина, которую, правда, он едва ли когда-нибудь сможет полюбить.

Александр не стал гасить свет, поскольку у мадам Жози привык развлекаться с девочками при свете. Ему и в голову не пришло погасить лампы. Прямо на глазах у Мауры он стянул ботинки, быстро скинул на пол у кровати рубашку и брюки.

Зрачки у Мауры расширились и стали черными, как ночь. Впервые в жизни она видела обнаженного мужчину, да еще так близко. Она не представляла себе, что это так красиво. Не могла даже подумать, что будет при этом испытывать благоговейный трепет. С немым восхищением она смотрела на обнаженного Александра.

Кровать скрипнула под тяжестью его тела. Александр медленно потянулся к Мауре, наслаждаясь мягкостью ее волос. Когда он притянул ее к себе и сквозь тонкое полотно ночной рубашки почувствовал, как она с готовностью прижалась к нему упругой грудью, стон удовольствия невольно вырвался у него.

Он поцеловал ее раз, другой, а затем начал целовать все более страстно. Ему было приятно делать это, она не вызывала у него ни малейшего чувства неприязни, его тянуло к ней. Руки ласкали ее тело, он чувствовал, как оно трепещет при его прикосновении. Он дотянулся до подола ее ночной рубашки и начал медленно поднимать ее вверх, обнажая вначале колени, затем живот и грудь.

Маура крепко, до боли в руках, обнимала Александра. Она чуть не задохнулась, когда ощущения, о которых она никогда не подозревала, нахлынули на нее. Его руки нежно ласкали ее обнаженный живот, грудь, ноги, бедра, легко и уверенно находили дразнящий треугольник темных упругих волос внизу живота, срывая последние покровы стыдливости.

Глубокое и восхитительное чувство охватило Мауру. Она страстно хотела, чтобы Александр касался самых интимных уголков ее тела, чтобы ласкал ее везде, прижимал к себе. Маура хотела слиться с ним в одно целое и никогда не разлучаться.

Александр сжал ее грудь, поглаживая большими пальцами нежно-розовые соски. Потом наклонил голову и нежно обхватил губами один сосок, возбуждая – и дразня языком. Словно в ответ сосок стал твердым и упругим. Александр наслаждался тем, как в его руках пробуждается тело Мауры, как отвечает на его ласки.

Маура застонала от наслаждения и изогнулась. Ее тело ждало его, оно хотело любви, звало его.

Александр поднял голову и посмотрел на нее с видом победителя. Маура не притворялась, не разыгрывала страсть, чем всегда грешили девочки у мадам Жози. Ее не сковывала стыдливость, которая по вполне понятным причинам мешала Дженевре. Страсть Мауры была неподдельной и глубокой. Александр видел это и возбуждался все больше.

Его губы с жадностью прильнули к ее губам, и они с готовностью откликнулись, их языки ласкали друг друга. Руки Мауры нежно касались его волос, плеч, спины, бедер, и он с наслаждением ощущал нежность этих прикосновений. Тело Мауры было готово принять его.

Александр не мог больше сдерживаться. Он вошел в ее мягкое, влажное лоно, на мгновение почувствовав преграду. Маура напряглась и вскрикнула от боли. Потом Александр снова и снова погружался в ее нежную плоть, и Маура стонала уже не от боли, а от наслаждения, охватившего ее. Александр двигался все быстрее и быстрее, тело Мауры извивалось под ним, принимая его и отвечая на каждое движение, и, наконец, они слились в порыве страсти и блаженства.

Потом они долго лежали рядом, их дыхание постепенно выравнивалось, а в мыслях был полный хаос, все смешалось.

Александр лежал на спине и смотрел на дрожащие тени на потолке. Когда он женился на Мауре, он знал, что ему придется вступить с ней в супружеские отношения, но собирался сделать это только один раз, по необходимости. Он думал, что потом больше до нее не дотронется. Позже он начал подозревать, что едва ли сможет придерживаться этого плана.

А сейчас, после близости с Маурой, Александр уже точно знал, что задуманное им невыполнимо. Александр не мог вспомнить, когда прежде ему было так хорошо.

Он повернулся на бок, оперся на локоть и начал внимательно рассматривать Мауру. Она лежала с закрытыми глазами. Длинные, густые, чуть дрожащие ресницы отбрасывали тени на все еще пылающие щеки. Маура уже рассказала ему о своем воспитании в доме английского лорда вместе с его внучкой. Однако то, что она оказалась девственницей, глубоко потрясло Александра.

Он полагал, что ее образование и умение держать себя не более чем внешний лоск, за которым скрывается простая деревенская шлюшка. И хотя Александр вполне допускал, что Маура может внешне сойти за леди, ему не приходило в голову, что она действительно леди. Ведь он считал, что она согласилась выйти за него замуж по единственной причине – из-за денег. Именно так повела бы себя грошовая шлюха. Никакой внешний лоск и никакие объяснения, которые приводила Маура, не могли изменить мнения Александра – он продолжал считать ее продажной женщиной. И все же… и все же… грошовая деревенская шлюха определенно не могла быть девственницей. Да, все это становилось довольно интересным. Александр давно решил, что как только все газеты на первых страницах раструбят о его женитьбе, Маура выполнит свою задачу и станет ему не нужна. Теперь у него появились другие мысли. Пока он остается с Маурой, унижение отца будет продолжаться. А это уже достаточно серьезная причина, чтобы держать ее при себе. Была и другая причина – Александр понял, что без Мауры ему будет очень одиноко. Он собирался пробыть в Тарне, пока его нога не окрепнет окончательно. После выздоровления он решил записаться в армию – война все еще продолжалась, и он хотел успеть принять участие в боевых действиях. Но одинокая жизнь в Тарне, безусловно, имеет свои недостатки. Здесь не было развлечений, по которым он так соскучился, – не было девочек мадам Жози и на все готовых от скуки молодых замужних дам.

Александр наблюдал, как в такт дыханию поднимается и опускается обнаженная грудь Мауры, и почувствовал, как новая волна желания близости охватывает его. Нет, решительно нет никаких серьезных оснований для того, чтобы бросить ее сейчас. Александр улыбнулся. Он был очень доволен исходом своих размышлений и снова потянулся к Мауре.

Она медленно открыла глаза и улыбнулась Александру. Она испытывала невыразимое удовлетворение. Подсознательное чувство, которое без рассуждений заставило ее принять предложение Александра, не подвело ее. Любовь с первого взгляда существует. И длится вечно.

– Александр, – нежно прошептала она, первый раз называя его по имени, как самого родного человека. Руки Мауры обвились вокруг него. – Александр… Александр!

Все время, которое они не проводили в постели, Маура и Александр посвящали прогулкам верхом. Часами они скакали вдоль берега Гудзона. Он рассказывал ей о дружбе с Чарли и о его дяде Генри, о бегах на Лонг-Айленде и Гарлем-Лейн, обещал, что они обязательно побывают там вместе, когда в конце концов вернутся в Нью-Йорк. Рассказал, как благородно, по-отечески относился лорд Пауэрскот к нему на протяжении тех долгих месяцев, пока Александр вынужденно гостил у него в ирландском поместье, дожидаясь, когда снова сможет ходить.

Маура рассказывала ему о Баллачармише. О старинном холмистом парке, который окружал дом, о роскошных розах из Прованса и Персии с необыкновенно сильным ароматом, о красоте озера Суир, о поросших вереском и утесником склонах гор Лугнаквиллия и Кидин, она рассказывала ему об Изабел, о том, что они были близки как сестры, о Кироне.

– Кирон из деревенских?

– Да, хотя слово «деревня» мало подходит к Киллари. Это просто кучка глинобитных лачуг среди картофельных наделов и торфяников.

Александр легко представил себе Киллари. Он видел не одно такое поселение вдоль железной дороги, пока добирался из поместья лорда Пауэрскота в Квинстаун.

– Лорд Клэнмар приблизил Кирона к себе так же, как тебя?

Они неторопливо ехали верхом по залитой солнцем старой дубраве. Маура звонко рассмеялась, наклонилась и похлопала свою лошадь по холке.

– Не совсем. Кирона нашел мистер Фицджеральд, управляющий лорда Клэнмара, когда подбирал толкового паренька для помощи по хозяйству в усадьбе. Мистер Фицджеральд нашел его в деревенской школе и быстро понял, что Кирон очень смышленый. Он доверял Кирону все больше дел, и потому лорд Клэнмар заинтересовался им.

Маура говорила о Кироне с нескрываемой гордостью. Александр с любопытством посмотрел на нее.

– Кирон – твой родственник? Дядя? Двоюродный брат?

– Дальний родственник. Наши матери были двоюродными сестрами. Так что мы с Кироном приходимся друг другу, очевидно, троюродными братом и сестрой. – Маура счастливо улыбнулась. – Мы с ним родня, а в Ирландии это главное.

Александр неопределенно хмыкнул. Из того, что рассказывал ему лорд Пауэрскот, он понял, что ирландцы очень почитают родственные связи, даже если родство весьма отдаленное.

– А где же смышленый и способный мистер Сэлливан сейчас?

Маура не заметила его язвительности.

– Он в Уотерфорде, – радостно отозвалась она, – служит управляющим у лорда Байсестера.

Александр с интересом посмотрел на Мауру. Имение лорда Байсестера находилось недалеко от имения лорда Пауэрскота.

– Надеюсь, он обязательно напишет мне, – продолжала Маура, пригибаясь, чтобы не удариться о низко нависшую ветку. – Я написала и ему, и Изабел о нашей свадьбе. – Она с трудом сдерживала смех. – Как бы мне хотелось превратиться в маленькую мушку и сидеть на стене у них в комнате, когда они будут читать мои письма. Изабел просто потеряет дар речи. А вот Кирон… – Маура замолчала, она вдруг задумалась, как Кирон отнесется к такой перемене в ее жизни, – …Кирон от радости начнет бросать в воздух кепку.

Голос ее звучал не так уверенно, как при упоминании Изабел, но Александр этого не заметил. Он ни на миг не сомневался, что Кирон будет бросать кепку в воздух от счастья, когда получит известие об их свадьбе. Александр был уверен, что просительные письма не заставят себя ждать. Его красивый точеный рот скривился. Родня он или нет, но Александр позаботится, чтобы Маура не ответила ему. Черта с два он превратит свой дом в приют для ирландских бездельников.

Первое письмо пришло в Тарну через Атлантику от Изабел.

«Милая моя Маура! Не могу поверить! Я щиплю себя, перечитывая твое письмо, и никак не могу поверить! То, что случилось с тобой, – удивительно невероятно! Как ты решилась на такой шаг? Что сказал бы дедушка? А как к этому отнесется Кирон? Поскорее ответь мне и расскажи все-все подробно. Он красив? Он должен быть красив, иначе как бы он увлек тебя с первого взгляда? Тарна такая же большая, как Баллачармиш? Ты пишешь, что семья Каролисов очень богата. Насколько богата? Богата как дедушка или как лорд Пальмерстон? Или как тот вульгарный мистер Вандербилт, о котором нам однажды рассказывал дедушка? Напиши скорее.

Лондон ужасно скучный город. Мне не разрешают никуда ходить одной, а новый лорд Клэнмар никак не может подобрать мне компаньонку! Как мне не хватает тебя! Как только освобожусь от опеки лорда Клэнмара, сразу же отправлюсь к тебе в Америку, и ты покажешь мне Нью-Йорк и Тарну. Я, наконец, увижу твоего необыкновенного Александра!

Люблю тебя нежно и все время думаю о тебе, Изабел».

Несколько дней спустя пришло письмо от Кирона. Он писал с любовью, часто переходя на ирландский.

«Привет, сестренка. Ну и шустрая ты, это точно. Не успела скрыться с глаз, а уже выскочила замуж за первого встречного. Надеюсь, он понимает, как ему повезло. Надеюсь также, что он обращается с тобой, как с королевой. Если нет – будет иметь дело со мной, а я не шучу. Дела по нашу сторону океана идут не очень. Байсестер не Клэнмар. Он выселяет всех подряд, чтобы получать с земли больше дохода. Я не хочу принимать участия в этом безобразии. Собираюсь попробовать счастья в Америке. В следуюущий раз, когда ты получишь от меня весточку, я буду уже в Нью-Йорке, если позволят Бог и иммиграционная служба».

Кирон в Нью-Йорке! Мауре показалось, что от радости сердце у нее вот-вот выскочит из груди. До сих пор она не разрешала себе даже думать о Нью-Йорке. Хотя Александр твердо заявил, что больше никогда не встретится с отцом, все же Маура поняла из его слов, что часть года он собирался проводить в городе. Маура страшилась этой перемены. Здесь, в Тарне, она была на вершине блаженства и с ужасом вспоминала чудовищный особняк на Пятой авеню. Но теперь этот переезд уже не пугал ее. Рядом будет Кирон. Кроме любящего мужа, у нее будет еще верный друг. Мауре казалось, что чаша ее счастья наполнена до краев, и словно чтобы сделать это счастье абсолютным, говорили, что Гражданская война заканчивается.

Спустя несколько дней после их приезда в Тарну по стране прокатилась весть о сокрушительной победе северян. Сражение произошло к западу от небольшого городка под названием Геттисберг и положило конец попыткам конфедератов проникнуть на Север. За этой победой последовали другие. На Юге после тяжелой осады, которая длилась с середины мая, северянам сдался Виксберг. А вслед за ним, ниже по Миссисипи, гарнизон Порт-Гудзона тоже сложил оружие. По всему Северу радостно благовестили колокола, оповещая о том, что вся Миссисипи освобождена от конфедератов.

– Война к Рождеству закончится, а я и пороху не понюхал! – возмущенно жаловался Александр Чарли.

Они лежали, растянувшись на чуть покатой лужайке. Там, где она заканчивалась, начинался выгон, на котором паслось множество кобылиц и жеребят. Чарли впервые приехал в Тарну после возвращения Александра из Европы, и уже три дня они с утра до вечера только и вспоминали прошлое и хохотали над шутками, смысл которых был недоступен Мауре.

Она сидела в удобном плетеном садовом кресле и, услышав слова Александра, удивленно спросила:

– Ты хотел пойти добровольцем?

Ее удивление было непритворным. За все неповторимые недели, что они провели вместе, Александр ни разу не заикнулся о такой возможности.

– Да, черт возьми! – Он откинул со лба прядь волос. – Я просто жду, пока нога окончательно заживет, а потом собираюсь записаться в кавалерию.

Чарли посмотрел на Мауру, и они дружно рассмеялись – Александр давным-давно уже перестал хромать.

– Да, собираюсь! Не вижу ничего смешного. – Александра обидело их недоверие. – Я из-за этого все время спорил с отцом перед отъездом в Европу. Сейчас объявили призыв, и я обязательно пойду.

Чарли улегся на спину, сдавленно посмеиваясь.

– Не верьте ему, Маура. Достаточно внести триста долларов – и он свободен.

– Но я хочу повоевать, пока война не закончилась.

Маура смотрела на него, она уже не смеялась. Она понимала желание Александра принять участие в войне, губительной для страны. Они много говорили о войне, и Маура знала, что Александру далеко не безразлично, что происходит. Почему же она раньше не почувствовала, что он собирается записаться добровольцем? Ответ был очевиден, и Мауре стало стыдно. Она не почувствовала, потому что подсознательно была уверена: богатство надежно защитит Александра от любых неприятностей.

Чарли сел и посмотрел на Александра.

– Если ты хотел записаться добровольцем, почему не сделал этого раньше? – спросил он хитро, прекрасно зная ответ.

Александр знал, что думает Чарли и что Чарли прав.

– Ты прекрасно знаешь почему. – Александр лукаво улыбнулся Чарли, чем весьма озадачил Мауру, которая не понимала, каким образом Чарли мог знать.

Чарли хмыкнул. Если бы ему так повезло, и он уединился с Маурой в Тарне, он тоже не очень спешил бы в добровольцы. Чарли не знал, сколько еще продлится идиллия его друга. Но своей женитьбой Александр уже добился всего, чего хотел. Двери в обществе закрывались перед Виктором Каролисом. Нью-йоркская знать единодушно решила, что вполне может обойтись на званых обедах и приемах без свекра ирландской эмигрантки.

Чарли еще раньше сказал Александру, что в свете его женитьба вызвала бурю возмущения, и когда Александр решит, что достаточно отомстил отцу и заплатит Мауре за помощь, ему будет нелегко восстановить свое положение в обществе. В ответ Александр только безразлично пожал плечами, и больше они к этому не возвращались. Чарли не винил Александра в равнодушии к мнению света. Если бы он, Чарли, каждую ночь делил постель с Маурой, ему бы тоже было наплевать на всех.

Чарли посмотрел на Мауру и вздрогнул, так резко изменилось выражение ее лица. Он нахмурился, не понимая, что могло вызвать такую перемену, и вдруг его осенило: Маура расстроилась из-за того, что Александр заговорил о желании записаться в добровольцы. Чарли стало искренне жаль Мауру. Конец ее отношениям с Александром рано или поздно наступит, и чем скорее она привыкнет к этой мысли, тем легче будет расставание. Но Чарли не знал, как Александр договорился расстаться с Маурой и собирается ли он официально расторгнуть брак.

Его размышления прервал лакей, подошедший со стороны дома. Александр поднялся и лениво пошел ему навстречу. Чарли с изумлением увидел, что, проходя мимо кресла Мауры, Александр протянул ей руку, и она с любовью прижалась к ней щекой. Он заметил, как Александр посмотрел на Мауру и улыбнулся.

Чарли поразился. Он знал, что Маура нравится Александру, что Александр получает удовольствие от ее общества, но ему в голову не приходило, что отношения между ними значительно глубже, чем простое увлечение и безрассудство со стороны его друга. Впервые он понял, что ошибается. Александр любит Мауру так же сильно, как и она его. Какой же он дурак, если не понял этого сразу, как приехал. Он дружит с Александром много лет, но впервые видит его таким беззаботным и спокойным. Ни разу, сколько Чарли гостит в Тарне, он не видел на лице Александра даже мимолетной грусти или беспокойства.

Но изумление быстро сменилось чувством радостного облегчения. Если Александр и правда любит Мауру, значит, она никуда неожиданно не исчезнет. Если Александр решит официально расторгнуть брак, а ему придется пойти на это, иначе высший свет отвернется от него, он оставит Мауру при себе любовницей, и Чарли сможет видеться с ней, они останутся друзьями.

Александр переговорил с лакеем и, слегка нахмурившись, вернулся к ним.

– Адвокат отца приехал из Нью-Йорка, хочет поговорить со мной. Пойду, послушаю, что он скажет.

Чарли поймал себя на мысли, что благодарен этому адвокату. Чем дольше он будет говорить с Александром, тем больше времени Чарли проведет наедине с Маурой.

– Когда ваш друг прибывает в Нью-Йорк? – спросил Чарли Мауру, ругая себя за нерешительность – ему так хотелось подвинуться к ней поближе.

Маура весело улыбнулась. За короткое время их знакомства она успела очень привязаться к Чарли.

– Не знаю, – с искренним сожалением ответила Маура – Кирон не написал, когда приезжает, и потом, он еще задержится на таможне, в иммиграционной службе.

– В иммиграционной службе? – не понял Чарли.

– Кирон – ирландец, он хочет эмигрировать сюда навсегда. Из того, что Александр рассказывал мне, когда мы плыли на «Скотий», я поняла, что иммиграционный контроль отнимает много времени.

Чарли не сомневался. Хотя Маура была ирландкой, ему не пришло в голову, что ее друг тоже ирландец. Александр рассказал ему, что Мауру воспитал и вырастил лорд Клэнмар, и Чарли почему-то решил, что друг Мауры – его родственник. Чарли надеялся, что этот знакомый будет хотя бы воспитанным человеком.

– Кирон – управляющий, – сказала, смеясь, Маура. Она прекрасно поняла, что подумал Чарли. – Он был лучшим управляющим во всем графстве Уиклоу.

Светлые брови Чарли взметнулись чуть ли не до самых волос.

– Управляющим? – выдавил он, наконец. – Я надеюсь, вы не собираетесь приглашать его гостить в Тарне, Маура?

– Не сомневайтесь, обязательно приглашу, – ответила Маура на родном ирландском.

Чарли с трудом понял ее. Он обеспокоенно покачал головой.

– На вашем месте я бы не делал этого, Маура. Александру это не…

– Вы ошибаетесь, Чарли. – Маура снова перешла на английский. В ее голосе звучали любовь и убежденность. – Александр не будет возражать. Он не такой сноб, как вам кажется.

То, что Александр не сноб, оказалось новостью для Чарли. Он хотел было сказать об этом Мауре, но она заговорила о другом.

– Как вы думаете, Чарли, когда конец войне? – спросила она встревоженно. – Она закончится, прежде чем Александр успеет записаться добровольцем?

– Бог ее знает, – искренне ответил Чарли. – Еще не взяты основные опорные пункты конфедератов. Мне кажется, именно туда и собирается повернуть генерал Грант.

Александр был уже совсем близко, и Чарли торопливо и с непритворной тревогой спросил:

– А что будет с вами, если Александр все-таки уйдет добровольцем в армию?

Маура растерянно посмотрела на него.

– Что будет со мной? Я вас не понимаю, Чарли. Вы хотите знать, последую ли я за Александром туда, куда его пошлют? Разве жены в Америке следуют за армией, чтобы оставаться с мужьями? Если да, я так и сделаю. Если нет, останусь здесь, в Тарне. Буду ждать его возвращения.

Теперь Чарли, не понимая, смотрел на нее.

– Но вы же не сможете оставаться здесь после того, как… после того, как…

Он хотел сказать «после того, как ваш брак признают недействительным», но слова застряли у него в горле. Она не догадывается о неизбежном расторжении брака. Чарли видел это по недоумевающему выражению ее глаз. Возможно, он ошибается, никакого развода и не будет. Возможно, Александр настолько сильно любит Мауру, что и не собирается разводиться, несмотря ни на что.

– После чего, Чарли? – с недоумением спросила она. Появление Александра избавило Чарли от необходимости отвечать. Они увидели, что он изменился в лице.

– Умер отец. Я немедленно возвращаюсь в Нью-Йорк.

ГЛАВА 14

– Как это произошло? – стараясь не отстать и запыхавшись, Чарли почти бежал за Александром. Они возвращались в дом.

– Его поезд сошел с рельсов. Отец был без сознания, когда его вытащили из-под обломков. Он умер, так и не приходя в сознание.

– Господи! – Это была первая смерть среди тех, кого знал Чарли. Он считал Виктора Каролиса пожилым, но Виктор не болел, чувствовал себя хорошо. Чарли было неприятно думать, что Виктор умер так неожиданно, без всякого предупреждения. Если такое случилось с Виктором, то может случиться с любым.

– Я еду с тобой, разумеется. – Чарли торопливо следовал за Александром.

– Как ты распорядишься насчет похорон? Твой отец ведь был самый богатый человек в Нью-Йорке. На похороны соберется весь город, можешь не сомневаться.

Маура спешила за ними, чтобы не отстать. В голове у нее теснилось множество вопросов. Придется ли ей сопровождать Александра в Нью-Йорк? Сожалеет ли он о сцене, которую устроил в Китайской гостиной, когда поссорился с отцом? Придет ли со смертью отца конец их счастливой, безмятежной жизни в Тарне?

– Я напишу тебе, – сказал Александр, отвечая на ее первый вопрос. – У меня сейчас будет много дел.

Маура кивнула. После смерти лорда Клэнмара она знала, что, когда человек неожиданно умирает, всегда возникает много проблем.

Адвокат ожидал Александра в холле, он был в черном фраке, с цилиндром в руке.

– Я сейчас присоединюсь к вам, Кингстон, – на ходу бросил Александр, направляясь к парадной лестнице.

В спальне Тиль уже подготовил подходящую для случая одежду. Маура смотрела, как Александр снимает костюм для верховой езды и надевает белую рубашку с жестким высоким воротничком, черный галстук и черный костюм. Он совершенно преобразился и выглядел как чопорный незнакомец. Будто читая ее мысли, он посмотрел на Мауру.

– Я ничего не чувствую, – сказал он.

Она поняла, что так откровенно он ни с кем не говорил, даже с Чарли.

– Из-за него умерла Дженевра, умерла одна, меня не было рядом. Я не могу простить его, Маура. Ни сейчас, ни потом, никогда.

Маура подошла к Александру, обняла его, и, не обращая внимания на Тиля, глядя ему в глаза, проникновенно сказала:

– Не надо ничего объяснять. Я все понимаю.

Александр обнял ее. Он знал, что Маура говорит правду, она всегда будет понимать его.

– Я должен ехать, – произнес он неохотно.

Только когда «Росетта» уже на всех парах неслась к Нью-Йорку, Александр понял свою ошибку. Они же муж и жена Маура должна была сопровождать его. Она должна присутствовать на похоронах, она не может не присутствовать.

– Черт возьми! – вырвалось у Александра. – Ну и идиот же я!

– Что случилось? Ты что-то забыл? – спросил Чарли, очнувшись от размышлений о возможных последствиях смерти Виктора Каролиса.

– Нет, просто кое-что вспомнил.

Чарли внимательно посмотрел на него. Он не привык видеть Александра в такой строгой одежде. В черном костюме Александр чем-то напоминал адвоката.

– А я все думал, когда ты, наконец, вспомнишь, – сказал он, уверенный, что Александр говорит о завещании отца. – Надеюсь, Кингстон ввел тебя в курс дела?

Александр тупо посмотрел на Чарли. Лиэл Кингстон, как и положено служащему, сидел в смежном салоне.

– О чем это ты? Я подумал о Мауре. Я сглупил, что не взял ее с собой.

Теперь настал черед Чарли тупо уставиться на друга. Всю свою жизнь он признавал превосходство Александра. Там, где Чарли медленно и туго соображал, Александр все схватывал мгновенно. Так было всегда, и когда они учились, и потом. Так, во всяком случае, считал Чарли. Но сейчас Чарли засомневался, не ошибается ли он.

– Завещание, – сказал Чарли. Он не мог поверить, что Александр сейчас в состоянии думать о чем-то другом. – Отец лишил тебя наследства или нет?

Александр резко и шумно выдохнул воздух. Невероятно, он даже не вспомнил о завещании, пока о нем не заговорил Чарли. Он с ужасом посмотрел на друга.

– Господи! Я не знаю! Он угрожал лишить меня наследства, если я женюсь на Джинни.

– Значит, он так и сделал, – мрачно заметил Чарли. – Если он хотел сделать это из-за Джинни, то уж, конечно, сделал из-за Мауры.

Точеное лицо Александра побелело.

– Но если бы он решился на это, наверное, предупредил бы меня.

– Как он мог предупредить тебя, если вы не разговаривали? – ответил Чарли, отказываясь верить в худшее.

Капельки пота выступили на лбу у Александра. Когда отец грозил лишить его наследства, если он женится на Джинни, Александр встретил его угрозу с презрением. У него будут Дженевра и Тарна, остальное не имеет значения.

Теперь все изменилось. Что бы ни чувствовал Александр, когда схватился с отцом после возвращения из Европы, он не мог допустить, чтобы его лишили богатства, начало которому положил его дед. Он же Каролис. Он должен быть богатым. Богатство принадлежит ему по праву.

– Господи! – повторил он, вскакивая на ноги. – Если Кингстон знает об этом, и не осмелился сказать мне…

– Но ты должен быть готов ко всему… – начал Чарли, удивленный тем, как подействовали на Александра его слова.

Однако Александр уже не слушал его. Он шел к Лиэлу Кингстону.

В Тарне Маура бесшумно бродила по опустевшим комнатам. Хотя прислуги в доме было много, без Александра он казался безлюдным. Маура боялась, что Александра мучает чувство вины, которое он не может подавить – отец умер, а они так и не помирились. Проживи Виктор немного дольше, примирение непременно бы наступило. Маура была уверена в этом. И Александру не пришлось бы жить с тяжелыми воспоминаниями о последней встрече с отцом.

Был ранний вечер, Маура вышла на крыльцо, посмотрела на раскинувшуюся перед домом лужайку, на выгоны за ней, на синеющие вдали горы. В том, что произошло в Китайской гостиной, Виктор Каролис был виноват сам. Его вмешательство в переписку Александра и Дженевры просто возмутительно. Он поступил так жестоко, солгав Дженевре и ее отцу о помолвке Александра и распустив эту ложь по всему городу, что Мауре становилось нехорошо, когда она начинала об этом думать.

Она спустилась по широким и низким каменным ступеням на подъездную аллею, пересекла ее и пошла через лужайку ближайшему выгону. В который раз она подумала о Дженевре Гудзон. Александр однажды сказал Мауре, что они с Дженеврой обязательно понравились бы друг другу. Из того, что Маура услышала от него о Дженевре, ей нетрудно было поверить в это. Но Дженевра умерла, убежденная, что Александр ее разлюбил. Маура знала, что она не была бы сейчас женой Александра, не умри Дженевра, и все же искренне жалела девушку. Дженевра любила Александра, а Маура хорошо знала, что это значит. «Интересно, Дженевра тоже забавлялась всякий раз, когда Александр начинал дуться, как ребенок?» – подумала Маура. Она улыбнулась при воспоминании, что с тех пор, как вернулся домой, Александр с чувством говорил о своем желании записаться добровольцем. Он явно переигрывал, будто заупрямившийся подросток. И Маура, и Чарли видели, что последнее время Александр вообще ни о чем не думал. Он был безмерно счастлив от того, что вернулся в Тарну, что рядом была Маура.

Любопытный жеребенок потянулся мордой к ее руке. Маура погладила его и пожалела, что не захватила с собой морковку или яблоко.

Были и другие мгновения, когда, например, однажды в спальне Александр посмотрел на нее и признался, что не может простить отца. Его вид вызвал тогда в Мауре почти материнскую нежность. Но чаще он пробуждал в ней далеко не материнские чувства.

При мысли о жарких ночах, которые они провели вместе, Мауре страстно захотелось, чтобы Александр был сейчас рядом. Ей нравилось прикасаться к нему, чувствовать его тело, она любила, когда он прикасался к ней. Любила блеск его черных кудрей, его широкоскулое славянское лицо, красиво очерченные губы. Ей нравилось в нем чувство собственника, с которым он обращался с ней в минуты близости. Маура вспомнила, как искусен Александр в любви, и ее охватило безумное желание, она жаждала, чтобы он овладел ею сейчас же. Когда они бывали вместе, они сливались в одно нераздельное целое, и это было ни с чем не сравнимое ощущение.

Жеребенок разочарованно отошел, не получив лакомства. Маура смотрела ему вслед, ей очень хотелось знать, как отразится ее беременность на их близости, но самое главное – как отнесется к этой новости Александр.

Она повернулась и медленно пошла назад к дому. Маура собиралась сказать Александру, что у них будет ребенок, сразу после отъезда Чарли. Ей хотелось, чтобы они были одни в это мгновение. Но Александр неожиданно уехал, и она не представала теперь, когда увидит его. Могут пройти дни, даже недели. Маура не допускала мысли, что разлука может затянуться надолго. Она была уверена, что после похорон Александр обязательно вернется в Тарну. Через год, в это же время, они уже будут настоящей семьей.

Когда Маура проснулась на следующее утро, пришло известие от Александра.

– Бедняга посыльный, наверное, всю ночь не спал, чтобы доставить письмо как можно быстрее, – сказала Мириам, протягивая ей конверт одной рукой, а кружевной пеньюар другой.

Маура не заметила пеньюара. Александр впервые писал ей. Впервые она увидела свое имя, написанное на конверте его крупным размашистым почерком. Не дожидаясь, пока Мириам подаст ей нож для вскрытия конверта, Маура сломала печать и открыла письмо. Это была всего лишь небольшая записка, написанная торопливо и даже без обращения:

«Я сглупил, что уехал без тебя. Приезжай немедленно, я хочу, чтобы ты была со мной. Александр».

Эта короткая бесценная записка сказала ей все, что она хотела знать.

– Мы возвращаемся в Нью-Йорк! – Маура в возбуждении спрыгнула с кровати, как девчонка, к большому неодобрению Мириам, которая считала, что леди не пристало так вести себя. – Не теряй времени на сборы. Мне нужно только траурное платье.

Мириам недовольно поморщилась. Среди одежды, купленной в Нью-Йорке, нужных вещей не оказалось. Сначала не оказалось простых туфель, а теперь – траурного платья.

– Придется надеть в дорогу темно-серое платье, мадам, – сказала Мириам, размышляя, успеет ли она отделать его черным бархатом, чтобы платье соответствовало случаю. – Как только мы вернемся в Нью-Йорк, я сразу же приглашу портниху.

Маура налила воду из кувшина в умывальный тазик. Несмотря на скорбную причину, по которой Александру пришлось уехать в Ныо-Иорк, несмотря на три смерти, случившиеся за последние месяцы, Маура чувствовала только радость. Александру плохо без нее. Она нужна ему. Уже вечером они опять будут вместе.

– Надо проследить, чтобы траурный гардероб был элегантным, мадам, – повторила Мириам, помогая Мауре надеть мрачное, еще ни разу не надеванное платье. – На похороны мистера Каролиса соберется вся нью-йоркская знать и вы, как миссис Александр Каролис, будете в центре внимания.

Маура посмотрела на себя в зеркало. В этом сером платье она была похожа на школьную учительницу. Она не знала, сколько ей, как невестке, положено носить траур. Но Александру, как сыну, придется соблюдать траур целый год. Маура надеялась, что на нее этот срок не распространяется. С ее стороны даже кратковременный траур будет лицемерием, поскольку она встречалась с Виктором Каролисом всего лишь раз в жизни и ничего о нем не знает.

– Я буду носить траур по маме и лорду Клэнмару, – вслух сказала она сама себе.

Маура вспомнила могилы любимых ею людей за тысячи миль отсюда, и радость от предстоящей встречи с Александром сменилась искренней печалью. Она даже не знала, кто ухаживает за их могилами, не знала, когда сможет навестить их и положить цветы.

– Я сложила все, что вам может понадобиться, мадам, – сказала Мириам. Она с интересом отметила про себя, что мать Мауры недавно умерла, но не знала, какие отношения связывали Мауру и лорда Клэнмара.

– Тогда поехали. – Маура опять неприлично спешила.

Чем скорее она уедет, тем скорее вернется сюда. Она привыкла к жизни в Тарне, успела полюбить ее. Нью-йоркская жизнь будет совсем непохожа на здешнюю, чутье подсказывало Мауре, что она будет совсем не такой приятной.

Назад в Нью-Йорк Мауру сопровождали только Мириам и молодой посыльный, который привез письмо Александра в Тарну.

– В Нью-Йорке просто кошмар, мэм, – сказал посыльный в ответ на вопрос, который Маура задала просто из вежливости, – большие беспорядки среди негров и ирландцев.

Мириам чуть не поперхнулась, когда он упомянул о соплеменниках Мауры. Прежде чем Мириам успела предупредить его, Маура быстро спросила:

– Беспорядки? Из-за чего?

– Из-за призыва, мэм, – ответил посыльный, польщенный тем, что такая светская дама разговаривает с ним, как с равным. – Ирландцы недовольны. Они говорят, что согласны воевать только ради спасения Союза, но воевать за освобождение рабов не хотят. Ведь эти рабы потом придут на Север и займут рабочие места, на которые рассчитывают ирландцы. На Чарльстон-стрит уже линчуют…

– Негров или ирландцев? – в ужасе перебила его Маура.

– Негров, – ответил посыльный неторопливо. – Ирландцы подожгли призывной пункт и разграбили склад с оружием. Просто кошмар.

– Беспорядки еще продолжаются? – встревоженно спросила Маура. Если волнения в городе не утихли, могут возникнуть осложнения с похоронами.

– Нет, мэм. Президент отозвал часть войск с Потомака, они быстро навели порядок, утихомирили рыжих.

– А ты не знаешь, к ним очень враждебно относятся? – поинтересовалась Маура, вспомнив женщин и детей, с которыми плыла на «Скотий». Она надеялась, что их не коснется волна враждебности, вызванная этими беспорядками.

– Да, мэм, еще как! – «успокоил» ее посыльный. – В городе все настроены против негров и католиков, но им некуда податься – нигде их не принимают, потому и выгнать их из города не так-то просто.

Мириам в отчаянии закрыла глаза. Господи, неужели он совсем ничего не знает? Неужели он не знает, что миссис Каролис ирландка и католичка? Мириам боялась, что Маура сейчас вспылит, но этого не произошло. Вместо того чтобы рассердиться, Маура спокойно сказала:

– Нью-Йорк – большой город, а Америка – большая страна. Я полагаю, что если здесь хватило места для голландцев, англичан и венгров, то найдется место и для негров с ирландцами.

– Конечно, мадам, – почтительно согласился паренек Он подумал, что новая миссис Каролис, наверное, немного не в себе. Поэтому и позволяет ему сидеть рядом с собой и разговаривает, как с равным. Поэтому и горничная так беспокоится. – А вот для конфедератов места нет, – улыбнулся он. – Их всех загонят в Союз, вот увидите.

Пока они ехали от причала к особняку Каролисов, Маура все время думала о своих соотечественниках. Люди, с которыми она подружилась на «Скотий», уже, наверное, устроились. Те немногие, у которых в Нью-Йорке были родственники, дали ей свои адреса. Она собиралась навестить их. Хотела предложить им деньги, если понадобится. Александр поможет с работой, если им до сих пор не удалось устроиться.

– Где в Ныо-Иорке Бауэри и Файв-Пойнтс? – спросила она Мириам, когда их украшенная гербом карета проезжала мимо особняка Стейвесантов, издали похожего на свадебный торт.

– Б…Б…Бауэри, мадам? – еле выговорила Мириам в ужасе от того, что еще вдруг спросит хозяйка. – Ну, это не то место, где можно встретить порядочных людей, мадам.

– Это я знаю, Мириам, – отозвалась Маура сухо. – Где это? Далеко от Пятой авеню?

– Нет, мадам. Это… Это… извините меня за нескромность, мадам, но позвольте спросить, почему это вас интересует?

– Я приплыла сюда из Ирландии с людьми, которые собирались остановиться у родственников в Бауэри и Файв-Пойнтс. Я хотела бы навестить их.

Этого Мириам и боялась. Она негромко произнесла:

– Файв-Пойнтс рядом с Ист-Ривер, у пересечения улиц Бэкстер и Парковой. Но вам туда никак нельзя, мадам. Там живут самые бедные и рабы, которые получили вольную. Там полно бандитов, воров и… – она повернулась и посмотрела, не слушает ли их посыльный, который сидел рядом с кучером на козлах и вполне мог услышать разговор. Нет, он не слушал. Но Мириам все равно перешла на шепот, – …и женщин легкого поведения, мадам.

– Тогда я попрошу мистера Каролиса сопровождать меня и служить защитой, – сказала Маура, вежливо улыбаясь кислой даме во встречном экипаже, которая бесцеремонно рассматривала ее.

Мириам стало не по себе. Бесполезно надеяться, что хозяйка шутит, Маура говорила совершенно серьезно. Миссис Каролис просто не понимала всех тонкостей жизни в Нью-Йорке, а объяснять ей их не входило в обязанности горничной. Мистер Каролис должен сделать это сам. Мириам не сомневалась, что он быстро растолкует все своей жене, как только она попросит его сопроводить ее в Бауэри или Файв-Пойнтс.

Не дождавшись ответной улыбки от дамы во встречном экипаже, Маура тут же забыла о ней и мысленно вернулась к своим соотечественникам. Из рассказов лорда Клэнмара она знала, что в Америке к ирландцам относятся не лучше, чем на родине к ним относятся тамошние землевладельцы.

Маура вспомнила, как однажды лорд Клэнмар с грустью сказал: «Ирландцам понадобится немало времени, чтобы вырваться из нищеты, в которой они прозябают. То, что они невежественны, вина землевладельцев, таких, как я. Единственное для них образование – бесплатные школы, да и то не для всех. В столь бедственном положении ирландцев во многом виноваты англичане».

Ирландцы, плывшие с ней на «Скотий», освободились от ига землевладельцев, но, кажется, битва за достойное существование продолжается. Сейчас, судя по словам паренька-посыльного, ирландцы выплеснули свой страх и неизвестность в завтрашнем дне на самый обездоленный слой общества, более бесправный, чем они сами, вызывая этим нарекания в свой адрес и разжигая антиирландские настроения.

Маура смотрела на роскошные особняки по сторонам. Нью-Йорк ничем не напоминает Дублин. Здесь сосредоточены огромные богатства. Богатства, которые можно использовать на благо иммигрантов. Деньги Каролисов могли бы обеспечить приличное жилье и образование всем ирландцам, которые прибыли с ней на «Скотий». Уже через поколение невежество осталось бы в прошлом. Появились бы ирландцы-полицейские, судьи и, кто знает, может, даже сенаторы. Даст Бог, не останется ирландцев, которым пришлось бы выходить на улицы, чтобы защитить то немногое, что у них есть.

Они подъехали к особняку Каролисов, карета свернула и через позолоченные ворота въехала во двор. Маура еще не разговаривала с Александром о своих планах в отношении соотечественников. Сейчас в Нью-Йорке она обязательно выберет подходящее время и поговорит с ним.

– Мистер Каролис ждет вас в Китайской гостиной, мадам, – с ледяной вежливостью доложил ей Гейнс, как только она вошла в дом.

Маура посмотрела вокруг. Когда она впервые вошла в дом, приехав из Европы, огромный вестибюль из желтого мрамора с высоким куполом напомнил ей мавзолей. Сейчас первое впечатление еще более укрепилось. И огромный витраж с изображением английского и французского королей не понравился ей ни тогда, ни сейчас. Пышное убранство не ласкало глаз, не создавало ощущения уюта, а неприветливость Гейнса только усиливала общее впечатление холодности.

Маура пристально посмотрела на Гейнса. Он был свидетелем ужасной ссоры между Александром и Виктором. Он знал от самого Виктора Каролиса о том, что она родилась от ирландской крестьянки, что она католичка и незаконнорожденная. Маура видела, что Гейнс относится к ней с таким же презрением, как и его старый хозяин. В Тарне домашняя челядь приняла ее сразу и безоговорочно, как жену Александра, их хозяина. Гейнс всем своим видом старался выказать ей неуважение, и, несомненно, его примеру последуют остальные слуги. Маура поняла – Гейнс надеется, что она забыла, как пройти в гостиную, и потеряет самообладание, поэтому она сухо приказала:

– Тогда проводите меня к нему.

Гейне даже побледнел от того, что эта иммигрантка распоряжается в доме, как хозяйка, и приказывает ему, но ослушаться не посмел.

– Миссис Каролис, сэр, – объявил он, когда лакеи отворили тяжелые резные двери гостиной.

Александр беседовал с Лиэлом Кингстоном. Он остановился на полуслове и быстро подошел к Мауре. Его немного осунувшееся смуглое лицо озарила такая счастливая улыбка, что даже Гейнс расчувствовался.

– Слава Богу, ты приехала, любовь моя! Не могу понять, как я мог уехать без тебя! Как я мог тебя оставить?

Не обращая внимания на присутствие Кингстона и Гейнса, обнял Мауру, наклонился и крепко поцеловал в губы. Господи, как она нужна ему!

Маура обняла Александра, и счастье заполнило все ее существо. Ничто больше не имеет значения – ни чудовищно безвкусный дом, ни враждебность прислуги. Главное, они с Александром снова вместе.

Когда Александр, наконец, оторвался от Мауры, дворецкий же тактично исчез, а Лиэл Кингстон делал вид, что внимательно рассматривает что-то за окном.

– Знаешь, я не мог заснуть без тебя прошлой ночью, было так странно, что тебя нет рядом, – ласково улыбаясь, сказал Александр.

Маура зарделась. С той самой первой ночи они всегда спали вместе. Маура еще раз крепко обняла Александра и прижалась к нему. Она пожалела, что Лиэл Кингстон находится в гостиной, иначе она сразу же рассказала бы Александру о ребенке.

Александр повернулся к Кингстону, одной рукой он все еще продолжал обнимать Мауру.

– Завещание будет зачитано сразу после похорон. Но Кингстон уже подробно изложил мне его суть.

Лиэл Кингстон оторвался от окна и посмотрел на Александра и Мауру. Миссис Александр Каролис по-прежнему оставалась для него загадкой. Виктор недвусмысленно предупредил его, что представляет собой Маура. «Незаконнорожденная, охотница за состоянием и шлюха. – Виктор тогда даже сплюнул от злости. – Вдобавок ирландка и католичка».

Он не стал объяснять, как случилось, что Александр женился на этой особе, но Лиэл хорошо знал Виктора, знал об отношениях Александра с Дженеврой Гудзон, поэтому без труда догадался о причинах женитьбы Александра.

Когда Лиэл вез весть о смерти Виктора в Тарну, он сгорал от желания собственными глазами увидеть, что там происходит. Возможно, Тарну уже превратили в бордель. Или Александр грустил там в одиночестве, а его жена, охотница за состоянием и шлюха, уже сбежала от сельской скуки. Чего он не ожидал увидеть, так это хорошо налаженную жизнь и послушную прислугу. Он видел миссис Каролис только мельком, но и этого оказалось достаточно, чтобы понять – Виктор глубоко ошибся в своей оценке. Вполне вероятно, что она действительно ирландка, незаконнорожденная и католичка, возможно, она и правда охотница за состоянием. Но никак не шлюха.

Глядя на Александра и Мауру, сияющих от счастья, он уже не считал их брак странным. Они дополняют друг друга, подобно Абеляру и Элоизе, Антонию и Клеопатре, Хетклиффу и Кейти, решил романтически настроенный Кингстон. Пухлые нежные губы Мауры свидетельствовали о ее сердечности и теплоте, что должно удачно уравновешивать известный в обществе эгоизм Каролисов. Кингстону нравились живость и жизнерадостность Мауры, которые прекрасно дополняли мужественную сдержанность Александра. Кингстону не хотелось, чтобы Александр раньше времени обсуждал столь деликатную тему, как завещание, но в то же время ему понравилось, что Александр говорит с женой так откровенно и с таким доверием.

– Я просто объяснил мистеру Каролису, что он может не волноваться по поводу завещания, – осторожно добавил Кингстон.

До этого мгновения Маура и не думала о завещании покойного Виктора Каролиса. Вначале она удивилась, что оно так волнует Александра, но, вспомнив, сколько неожиданностей принесла с собой внезапная смерть лорда Клэнмара для нее самой и для Изабел, поняла, что озабоченность Александра более чем оправданна.

Маура с благодарностью улыбнулась Кингстону за то, что он сделал ее участницей разговора, и промолчала. Завещание Виктора Каролиса ее не касается.

Лиэл Кингстон испытывал необыкновенное облегчение. Его первое впечатление о миссис Александр Каролис подтверждается. Она не охотится ни за чьим состоянием. Иначе она обязательно заинтересовалась бы завещанием, спросила о размерах наследства и кому оно завещано. Но в ее глазах не было ни малейшего любопытства, ее не волновало, унаследует ли Александр фамильное богатство. Виктор Каролис хорошо разбирался в людях и редко ошибался в своих суждениях. Но на этот раз он сильно ошибся, и Лиэл искренне сожалел об этом. У него было чувство, что, будь Виктор Каролис жив, он со временем не просто признал бы свою невестку, но и восхищался бы ею.

– Вы рассказали мне все, что я хотел знать, Лиэл. Спасибо – сказал Александр с теплотой, которая удивила Кингстона. Он не привык к такому обращению со стороны Каролисов. – Официальное чтение завещания состоится здесь сразу после похорон.

Лиэл кивнул и взял со стола свой цилиндр. Он понимал, что его присутствие уже мешает, но уходить очень не хотелось. Ему так понравилось общество миссис Каролис, что он с удовольствием остался бы здесь подольше. Ему хотелось услышать, насколько силен ее ирландский акцент и так ли соблазнительно звучит ее голос, как соблазнительна она сама.

Когда он, наконец, оставил их вдвоем, Александр с облегчением сказал:

– Отец не лишил меня наследства. Чарли был уверен, что он это сделает. Да и отец угрожал не раз. – Александр улыбнулся, притягивая к себе Мауру. – Интересно, почему он этого не сделал? Думал, наверное, что он бессмертен, всегда успеет переделать завещание.

Это было не очень-то почтительно, но Маура промолчала и улыбнулась. Александр прижал ее к себе так крепко, что она слышала, как бьется его сердце. Не поднимая глаз, она негромко сказала:

– Я должна тебе что-то сообщить. Я давно хотела сказать тебе.

Его губы ласкали волосы Мауры, он все еще думал о завещании. Просто невероятно! Почему все-таки отец не лишил его наследства? Александр унизил, опозорил его, разрушил самые заветные надежды отца. Но отец не стал мстить. Александр не верил, не мог поверить этому. Жажда мести была присуща всем Каролисам. Дед Александра никому не спускал даже самой незначительной обиды, а уж стремление Виктора к беспощадной мести стало притчей во языцех среди тех, кто имел несчастье досадить ему.

И несмотря ни на что Виктор не стал мстить Александру, сделавшему своей женой девушку, не вызывающую у него ничего, кроме ужаса. Не потому ли, что чувствовал себя виновником смерти Дженевры? Или потому, что поступил бы точно так же, как Александр, если бы его собственный отец повел себя, как Виктор? Гадать можно было сколько угодно. Но сейчас Александр испытывал только благодарность. Состояние Каролисов перешло к нему. Больше его ничто не тревожило.

– У нас будет ребенок. Я окончательно уверилась в этом, когда у нас гостил Чарли. Но я не хотела тебе говорить, когда он был с нами. Я ждала, когда мы останемся одни. – Она подняла к нему сияющее от счастья лицо. – Это просто замечательно, правда? По-моему, это самое лучшее на свете.

Александр непонимающе смотрел на нее, в висках у него стучало, множество ощущений раздирали его одновременно. Ребенок! Господи, у них будет ребенок! Его ребенок! Маура права, это действительно замечательно! Это больше чем замечательно, это потрясающе. Это значит, что род Каролисов продолжается, значит, есть для кого приумножать богатства Каролисов. У него будет ребенок, к которому он будет относиться так же, как к нему самому относился его дед. Теперь его брак нельзя объявить недействительным, они с Маурой связаны навсегда, уже никогда он не сможет забыть о ее существовании.

Улыбка тронула уголки его губ, становясь все шире, и вот Александр уже улыбался, как Чеширский Кот:

– Это не просто замечательно, любимая! Это совершенно потрясающе!

Александра больше не тревожили узы, которые связывали его теперь с Маурой. Он давно отказался от мысли заплатить ей и больше никогда к этому не возвращался. Маура добилась того, что Александр считал для себя уже невозможным – она наполнила его жизнь смыслом, сделала его вновь счастливым.

Он по-прежнему часто вспоминал Дженевру, и всегда будет помнить о ней. Дженевра была любовью всей его жизни. Она вошла в его плоть и кровь и будет с ним до самой смерти. Но Александр уже не думал о Дженевре каждую минуту, как раньше, она уже не стояла между ним и Маурой. Страсть и дружба, которые подарила ему Маура, уняли боль, оживили чувства, вдохнули в него желание жить и любить. Он был безмерно благодарен за это Мауре.

– Надо отметить это событие шампанским, – сказал Александр с радостью и воодушевлением, мало заботясь о том, что шампанское в доме, где лежит покойник, неуместно. – Интересно, что скажет Чарли, когда узнает? Он обязательно будет крестным отцом. – Александр колокольчиком вызвал лакея. – Я приглашу в крестные отцы и Генри Шермехона. А как мы назовем его? Надо обязательно придумать какое-нибудь венгерское имя. Винсент, Золтан или Ференц.

– А если будет девочка? – Маура с трудом сдерживала смех. – И почему обязательно венгерское имя, можно и ирландское. Патрик или Брендон, а если девочка – Бриди.

Но Александр не слушал. Он велел ошарашенному лакею принести два фужера и шампанское.

Похороны состоялись в церкви Святого Фомы. Александр хотел, чтобы они прошли как можно тише, в семейном кругу, но нью-йоркское общество рассудило по-своему. После женитьбы Александра Виктору пришлось вынести немало унижений и враждебности от членов старой гвардии, которые стремились сохранить чистоту высшей касты, оберегая ее от общения со свекром ирландской эмигрантки.

Теперь, после его смерти, они спешили успокоить свою совесть и выказать почтение одному из богатейших людей Америки. Кроме того, это был хороший повод взглянуть на эту самую эмигрантку.

Маура полностью положилась на Мириам в выборе траурного одеяния. Ее черное платье с длинными рукавами и высоким воротом было сшито из отличного крепа. Волосы она уложила высоко на затылке, прикрыв небольшой шляпкой с вуалью. Будь на месте Мауры другая женщина, она могла бы показаться простушкой в этом мрачном наряде. Но на Мауре черное платье лишь подчеркивало безупречную белизну кожи и удивительную голубизну ее глаз. Пока они ожидали Мириам, ушедшую за черной котиковой накидкой, Александр смотрел на жену, испытывая почти болезненное наслаждение. Маура прекрасна. Она гораздо красивее Дженевры.

– Все готово, можно трогаться, – скорбным голосом сказал Александру распорядитель похорон.

Александр кивнул. Настал самый тяжелый момент, и его охватило весьма странное чувство. С каждой минутой становилось все труднее поддерживать в себе ненависть к отцу, которого он мечтал уничтожить. Сейчас вспоминалось только хорошее. Как они с отцом ходили в зоопарк Фраскони смотреть на слонов, верблюдов и скачущих верхом на пони обезьянок, как катались на санях, как ходили плавать. Слезы стояли у него в глазах. Почему отец так заупрямился из-за Дженевры? Господи, почему они не смогли остаться друзьями!

Кортеж, казалось, никогда не достигнет церкви. Стояла невыносимая жара для последнего дня августа, и Александр испытывал огромное неудобство от высокого, сильно накрахмаленного воротничка. Он знал, что в следующей за ними карете так же страдает от жары Чарли. Остальная шермехонская родня ехала за каретой Чарли. Дядя Генри выглядел очень удрученным – слишком навязчиво ему напомнили о том, что человек смертен. Александр даже не знал, кем приходились отцу остальные Шермехоны. Если вначале он хотел, чтобы на похоронах присутствовало как можно меньше народу, то сейчас был искренне рад, что все приехали проводить отца. Родство с Шермехонами много значило для Виктора, и Александру было приятно, что все они пришли почтить его память.

Каролисы отсутствовали. Единственным Каролисом был сам Александр. Впервые в жизни он вспомнил, что где-то в Венгрии у него есть родня. Наверняка его двоюродные и троюродные братья и сестры живут все в той же деревушке, откуда много-много лет назад в поисках счастья уехал его дед. Мысль эта запала глубоко в душу Александра, Возможно, придет день, когда он побывает в Венгрии. Надо будет оставить там о деде хорошую память – построить школу или больницу его имени.

В такт шагу в ярком солнечном свете вскидывался траурный плюмаж на головах лошадей, которые, наконец, выехали на улицу, ведущую к церкви Святого Фомы. Александр никогда раньше не задумывался о том, чего удалось достичь отцу и деду, но сейчас его охватил благоговейный трепет. Дед родился в нищей, забытой Богом венгерской деревушке. Фамилия Каролисов никому ничего тогда не говорила. А теперь, менее чем через сто лет, она стала таким же символом богатства, как имя царя Соломона.

Вслед за гробом отца Александр вошел в церковь и огляделся. Ее заполняли родственники и знакомые. Здесь были Шермехоны, Бревурты, Стейвесанты, Де Пейстеры, Ван Ренселеры, Райнландеры, Ван Кортландты, Бикманы, Рузвельты, Джеи – некоронованные короли Америки, равные по своим богатствам европейским Габсбургам, Гогенцоллернам и Радзивиллам. Все они пришли почтить память отца, потому что, несмотря на отчуждение в последнее время, они не могли позволить себе не прийти. Фамилия Каролисов – синоним Нью-Йорка. Каролисам принадлежит почти весь город. Только Асторы могут сравниться с Каролисами по количеству принадлежащей им недвижимости.

Едва заметная улыбка громелькнула на лице Александра. Асторы тоже были здесь. Высокая, внушительная фигура Джона Джейкоба Астора III сразу бросалась в глаза, так же как и фигура его брата – Уильяма Бэкхауза Астора-младшего.

Уильям, как и отец Александра, женился на девушке из рода Шермехонов. «Хотя далеко не на самой миловидной представительнице нашего клана», – однажды ядовито заметил Генри Александру. Вспомнив это едкое замечание, Александр задумался о браке родителей. Без него Каролисы не смогли бы так быстро укрепить свое положение в высшем свете. Неужели отец женился на матери только по этой причине? И их брак был просто браком по расчету? Если да, то неудивительно, что отец встал на дыбы, когда Александр отказался сделать то же самое. С пониманием пришло глубокое, обжигающее раскаяние. Александр все равно вел бы себя точно так же, если бы понял мотивы поведения отца раньше. Он все равно настаивал бы на своем браке с Дженеврой, точно так же стремился бы отомстить отцу за смерть Джинни. Но они хотя бы поговорили, пришли к какому-то пониманию.

Все эти размышления и воспоминания так захватили Александра, что он не заметил, как закончилась заупокойная служба, и Мауре пришлось крепко сжать ему руку, чтобы он очнулся. Когда опускали гроб в могилу, Александр не мог и не старался сдержать слезы. Он ошибся, когда сказал Мауре, что никогда не простит отца. Он уже простил его, простил в это самое мгновение. Теперь Александр был твердо уверен: завещание отца означало, что отец тоже простил его.

Александр должен был бросить первую горсть земли в могилу. Он шагнул вперед, в душе у него царили мир и спокойствие, которых он не испытывал уже долгие месяцы. Когда родится его первенец, он назовет его Виктором в честь отца. А если будет девочка – ее назовут Виктория.

Александр надеялся, что Маура не будет возражать, если полное имя дочери будет Виктория Дженевра.

Его размышления о ребенке прервал подошедший Филипп Джей.

– Прошу извинить мою жену и меня, но мы не сможем присутствовать на поминках, Александр.

Александр удивленно посмотрел на него. Он ожидал, что чета Джеев среди прочих вернется с ними на Пятую авеню помянуть отца.

– В нынешних обстоятельствах, понимаешь… – Филипп не знал, как продолжить, – Елена, видишь ли…

Александр не понял, но выяснять не стал. Присутствующие выстроились в длинную очередь, чтобы пожать Александру руку и выразить свое соболезнование. И все как один выражали сожаление, что не смогут присутствовать на поминках.

На третьем рукопожатии до Александра вдруг дошло, что происходит. Нью-йоркское общество не желает иметь с ним ничего общего. Да, они пришли почтить память отца, но не принимают его брак, который, конечно же, стал вызовом не только отцу, но и всему обществу. До этого Александр был слишком занят своими мыслями, но сейчас он, наконец, увидел, что Мауру просто не замечают. Его охватила ярость. Как они смеют?! Она – его жена! Александр не мог поверить, что на его жену никто не обращает внимания, будто ее вообще нет рядом с ним.

Подошла очередь Генри Шермехона. Александр резко спросил:

– Вы тоже приносите извинения, Генри?

Генри не обратил внимания на резкий тон Александра. Он взял обтянутую перчаткой руку Мауры и что-то негромко сказал. Александр не расслышал слов. Затем Генри обратился к Александру, отвечая на его вопрос:

– Нет, мой мальчик. Одно из преимуществ моего холостяцкого положения в том и состоит, что мне не приходится мириться с женскими капризами.

Позже, когда они возвращались домой, Александр натянуто сказал Мауре:

– Это все из-за женщин, поверь мне, дорогая. Если бы не жены, все мужья обращались бы с тобой, как положено обращаться с моей женой. Но больше ты не подвергнешься такому унижению, обещаю тебе!

– Это не имеет значения, любимый. – Она взяла его под руку. Лицо Мауры было намного бледнее обычного.

– Это имеет очень большое значение! – Губы Александра сжались, заиграли желваки. – Подумать только, какие-то Ван Реиселеры выказали мне свое презрение!

Маура крепко сжала его руку.

– Но разве ты не ожидал этого? – спросила она, не понимая, почему Александр принимает случившееся так близко к сердцу, – Чарли ведь предупреждал тебя, что от твоего отца все отвернулись.

– Я сам хотел, чтобы все отвернулись от отца, – взорвался Александр. – Но отец умер! Неужели ты не понимаешь, что теперь они отвернулись и от меня, а я на это не рассчитывал.

Маура молчала, она не знала, что сказать. Александр противоречит сам себе и отказывается признаться в этом. И вряд ли обрадуется, если Маура укажет ему на это противоречие. Им вместе придется искать выход из создавшегося положения. Кто знает, может быть, пройдет немного времени, и общество примет ее? Возможно, рождение ребенка изменит все. Маура надеялась на это. Ее переполняла любовь к нему. Какие разные качества соединились в нем! Внешняя беспечность соседствовала с высокомерием, но внутренне он был на удивление раним. Ни за что Маура ие подумала бы, что отношение общества имеет для Александра какое-то значение, но он вновь удивил ее. Признание света много для него значило. Как оказалось, ему было далеко не все равно.

Когда они приехали домой и вошли в огромную переднюю, к Мауре подошел лакей с серебряным подносом в руках.

– Вам письмо, мадам, – почтительно произнес он. – Оно пришло через Тарну.

Маура узнала почерк Кирона. На конверте стоял нью-йоркский штемпель.

ГЛАВА 15

Сердце Мауры радостно забилось. Наконец-то она увидит Кирона, единственного родного ей человека, не считая Изабелл. С Кироном они вдоволь посмеются, вспомнят прошлое, Кирон соединит в одно целое две ее разные жизни – в Ирландии и в Америке. Сияя от радости, она повернулась к Александру, но тот был занят разговором с Гейнсом:

– Мистер Кингстон ожидает меня в Китайской гостиной?

– Да, сэр, – с почтением ответил Гейне.

– Тогда сообщите ему, что я сейчас приду. Как только прибудут мистер Чарли Шермехон и мистер Генри Шермехон, сразу же проводите их к нам. – Александр повернулся к Мауре и объяснил: – Поскольку Чарли и Генри мои дальние родственники, я полагаю, они должны присутствовать при вскрытии и оглашении завещания. Это будет справедливо.

Маура, которая так обрадовалась письму Кирона, что совсем забыла о завещании, кивнула. Она опустила письмо в карман платья. Сейчас неподходящее время для разговора о Кироне. Она поговорит о нем позже. Вспомнив о накрытых столах в столовой, Маура нерешительно спросила Александра:

– Мне остаться здесь встречать гостей?

– Сомневаюсь, что кто-либо приедет, а если и приедут, Гейнс позаботится о них, пока мы не освободимся, – хмуро ответил Александр.

Маура так и не поняла, что ей делать. Желает ли Александр, чтобы она пошла с ним в Китайскую гостиную? Ей не очень хотелось вспоминать ужас, который они с Изабел пережили при чтении завещания лорда Клэнмара, а удержаться от этих воспоминаний будет трудно. Кроме того, ее мало интересовали последние распоряжения и желания Виктора Каролиса, все-таки она его совсем не знала.

С улицы донесся звук подъезжающего экипажа, который остановился у крыльца.

– Это должны быть Генри и Чарли, – сказала Маура, вопросительно глядя на Александра. – Мне присоединиться к вам позже, в столовой?

– Нет. Ты – моя жена. Твое место рядом со мной. – Александр взял Мауру за руку и, не дожидаясь, пока Чарли и Генри войдут в дом, уверенно повел ее в Китайскую гостиную.

Не успели они усесться, как следом вошли Генри и Чарли. Чарли и в голову не пришло, что Александр пожелает, чтобы он присутствовал на вскрытии и чтении завещания – процедуре в высшей степени официальной и часто весьма затруднительной для присутствующих. Поэтому он чувствовал себя очень неуютно. Что, если Виктор все же лишил Александра наследства и тот остался без гроша в кармане? Что, если Виктор Каролис оставил все свое состояние любовнице или собачьему приюту? Что, если его завещание полно брани в адрес сына?

Генри подобные размышления не мучили. Виктор, конечно, был безжалостен и мстителен, но он вовсе не был дураком. Александр – его единственный прямой наследник, больше завещать состояние некому. Независимо от последних событий Генри не сомневался, что сказочное состояние Каролисов целиком перейдет к сыну Виктора. Генри задумался над тем, кому он оставит свое состояние, не такое огромное, как у Каролисов, но все-таки тоже немалое. Он устроился поудобнее на мягком диване и стал ждать, когда Лиэл Кингстон приступит к делу.

Кингстон начал без излишних театральных эффектов:

– Завещание покойного мистера Виктора Каролиса, несмотря на большой объем наследуемого имущества, по сути, очень простое, – сказал он, словно извиняясь.

Чарли сунул большие пальцы в кармашки жилета и уставился в потолок, он с большим трудом переносил подобные мероприятия. Генри тоже скучал, но, услышав слово «простое», чуть-чуть оживился. Слово «простое» у него плохо вязалось с Виктором Каролисом. Александр, отлично зная, что прозвучит дальше, нетерпеливо постукивал ногой по пушистому китайскому ковру с рисунком из вьющихся роз.

– В завещании нет никаких оговорок или дополнительных распоряжений, – продолжал Лиэл Кингстон, стараясь не выдать голосом своего потрясения.

Не было никаких дополнительных распоряжений даже относительно его самого. Когда Кингстон впервые ознакомился с текстом завещания, он чуть не поперхнулся от удивления. Самый богатый человек в штате Нью-Йорк, почти первый богач Америки, а возможно, и всего мира, не оставил ни цента ни одному своему служащему, ни одному благотворительному заведению. Кингстон никак не мог поверить в то, что прочел. Все, чем владел Виктор Каролис, переходило к его сыну.

Кингстон зачитывал текст завещания, стараясь придать голосу полнейшее равнодушие. Чарли с облегчением присвистнул. У Генри от раздражения раздулись ноздри. Он ошибся, считая Виктора Каролиса кем угодно, только не дураком. Только дурак мог ничего не пожертвовать на благотворительные цели города. Можно представить, какой шум поднимется в прессе по этому поводу. Виктор Каролис не построил ни одной больницы, не основал ни одной школы, ни одна публичная библиотека не носит его имени, ни одной картинной галерее он не пожертвовал ни одной картины, ни одного произведения искусства из своей коллекции. Это ляжет позорным пятном на все последующие поколения Каролисов. Их всегда будут обвинять в скупости, в отсутствии патриотизма, в неблагодарности к городу, который дал им так много.

Маура не ощущала ничего, кроме недоумения. Хотя ее имя по непонятным причинам не упоминалось в завещании лорда Клэнмара, он оставил множество распоряжений относительно тех, кто верой и правдой служил ему. Или Виктор был уверен, что Александр возьмет заботу обо всех этих людях на себя? А может быть, в Америке не принято зачитывать дополнительные распоряжения? Слава Богу, имя Мауры не упоминалось в завещании вообще, за это она была благодарна Виктору Каролису.

– Жду вас завтра в девять утра, – коротко сказал Александр Лиэлу Кингстону, когда чтение закончилось.

Лиэл кивнул. Чтобы оценить состояние Виктора Каролиса и ввести в курс дел его сына, понадобится не одно утро. Александр унаследовал огромную финансовую империю.

– Поскольку, кроме нас, здесь никого нет, думаю, мы можем обойтись без шерри и сразу перейти к кларету, не так ли, мой мальчик? – обратился Генри к Александру, поднимаясь с дивана. – По-моему, приличный кларет сейчас более уместен.

Александр полностью согласился с ним. Он вдруг почувствовал чрезвычайную усталость.

– Да, кларет и бренди будут очень кстати, – сказал он, направляясь не в подготовленную для гостей большую столовую, а в маленькую уютную комнату рядом с библиотекой. Александра нисколько не удивило, что Гейнс предусмотрительно накрыл там стол для них, и принял это как должное.

– Вот это мне нравится, – одобрил Генри. – Ненавижу все эти медоточивые соболезнования и приторные восхваления на поминках под шерри. Оказывается, лучше покойного не было человека на свете. Так, по-моему, куда как интеллигентнее – свои люди, самые близкие, никакого лицемерия. Обязательно распоряжусь, чтобы после моей смерти на поминках присутствовали только ближайшие родственники.

Чарли улыбнулся. Он никогда не понимал странной дружбы между Александром и дядей Генри, но сейчас, кажется, их дружба перестала быть для него загадкой. Со стороны Генри очень благородно вести себя так, будто брак между Александром и Маурой обычное дело. Его почтительное обращение с Маурой на кладбище у могилы Виктора разрядило взрывоопасную обстановку. В какое-то мгновение Чарли даже показалось, что Александр не выдержит и ударит Ван Ренселера. Когда же Чарли представил, какой фурор в свете вызвал бы этот поступок Александра, его улыбка стала еще шире, и он с удовольствием выпил глоток вина.

Когда с завещанием было покончено, Маура вернулась мыслями к письму Кирона, которое лежало у нее в кармане. Ей хотелось знать, где он остановился. У него не было в Нью-Йорке ни друзей, ни родных, кроме нее. Мауре не терпелось поскорее открыть конверт, узнать, нашел ли Кирон работу и, если да, то какую. Она была уверена, что управляющие в Нью-Йорке не требуются. А что еще умеет делать Кирон, Маура не знала. Но она вспомнила, какой он умница, как быстро осваивается в новой обстановке, и перестала волноваться. За что бы Кирон ни взялся, он обязательно добивался успеха. Конверт дразняще шуршал в кармане, пока Маура отвечала на вопросы Генри о жизни в Ирландии. В его вопросах чувствовался искренний интерес. Придется подождать, она прочтет письмо, как только Генри и Чарли покинут их. А завтра она уже будет принимать Кирона у себя.

* * *
– Маура, ради всего святого! Ты не можешь пригласить его к нам! – Александр отказался от помощи камердинера и теперь тщетно пытался сам отстегнуть воротничок рубашки.

– Но почему нет? – Маура опустила щетку для волос и с нескрываемым недоумением посмотрела на мужа.

Александр в ярости чертыхнулся, отстегнув, наконец, туго накрахмаленный воротничок, и со злостью швырнул его на кровать.

– Маура, он же нищий ирландец! Ты хочешь, чтобы над нами смеялся весь город?! Пойми, наконец, он не умеет вести себя… – Александр через голову стянул рубашку, – …не будет знать, что сказать…

Он швырнул измятую рубашку на пол и начал расстегивать ремень. Александр ждал этого мгновения весь день. Он даже раздевался сейчас не в своей гардеробной, а в спальне и отказался от помощи Тиля только потому, что начинал жалеть о каждой минуте, проведенной без Мауры. Он любил наблюдать, как она готовится ко сну. По его просьбе она часто отпускала Мириам и обходилась без ее помощи. Александру нравилось смотреть на прелестные округлости ее тела, когда она снимала одежду, нравилось наблюдать, как она расчесывает длинные черные волосы, ложится на высокую огромную кровать. А сейчас она испортила ему все настроение, он уже предвкушал их близость, а вместо этого она предлагает принять у них в доме какого-то нищего ирландца.

Маура сидела за туалетным столиком, не шевелясь.

– У Кирона прекрасные манеры, он всегда знает, что сказать… – сказала Маура угрожающе тихо.

Но Александр не заметил этого.

– Возможно, он и умеет вести себя и знает, что сказать на родине, в деревне, но уж, конечно, не в высшем обществе Нью-Йорка, не в моем доме!

– Ты шутишь! – вырвалось у Мауры.

Александр впервые заметил, что голос жены дрожит и не слушается ее.

– Ты просто устал и поэтому так говоришь. Вернемся к этому завтра.

Александр действительно устал, похороны измотали его душевно. Он долго не забудет унижения, которое испытал. Александр вскочил на ноги и пристально посмотрел на Мауру. При свете ламп его широкая грудь отливала золотом.

– Опомнись! Ты хочешь, чтобы наш ребенок стал изгоем?! Я завтра же поговорю с Джеймсом Гордоном Беннетом, объясню ему, что, когда мы вернулись в Нью-Йорк, я сказал репортерам неправду о твоем происхождении и национальности, просто пошутил, не подумав о последствиях, заставлю его напечатать в «Геральд» опровержение. Начиная с завтрашнего дня ты станешь англичанкой, протестанткой, и еще я попрошу Беннета придумать тебе подходящую биографию.

– Никогда! – Грудь Мауры вздымалась, глаза горели от гнева и возмущения. – Я ирландка и католичка и ничуть не стыжусь своей семьи и своего происхождения!

Александр обошел кровать и подошел к Мауре.

– Напрасно! Если ты будешь настаивать, свет тебя никогда не примет. Для всех ты останешься нищей иммигранткой, и твой ребенок тоже, пойми это!

Маура ударила Александра по лицу. Она вложила в эту пощечину всю свою силу.

Наступила тишина. Маура в ужасе смотрела, как на щеке у Александра проявляются отпечатки ее пальцев.

– Проклятие! – прохрипел Александр, его руки обхватили Мауру, а губы впились в ее губы с настойчивой требовательностью.

Маура не смогла бы сопротивляться его силе, даже если бы захотела, но она не хотела. Она хорошо понимала, почему Александр сказал эти обидные слова. Маура видела, как страдает он от того, что случилось сегодня на похоронах, от того, что свет отвергает его. С ее стороны было просто глупо надеяться, что Александр примет Кирона с распростертыми объятиями. Она хорошо понимала, что Александр не хочет с ней ссориться. Он хочет только любить ее, ласкать, целовать, обнимать. Именно этого жаждала и она сама.

Александр не стал просить прощения на следующее утро, да Маура и не ждала этого. Он уже попросил у нее прощения по-своему, как умел – он показал, как Маура нужна ему. Что касается Кирона, Александр между прочим бросил ей:

– Если у твоего знакомого будут сложности с работой, скажи мне. Я подыщу что-нибудь.

– Хорошо, – коротко ответила Маура.

Она полусидела-полулежала на постели среди многочисленных кружевных подушек, перед ней стоял поднос с завтраком. Александр, уже полностью одетый, со стаканом свежего апельсинового сока в руке, собирался на встречу с Лиэлом Кингстоном.

Маура с благодарностью улыбнулась ему. Она отлично понимала, чего стоило Александру предложить помощь Кирону. Для Александра это была огромная уступка ей, и Маура не собиралась начинать новую ссору. Она знала, что они могут поссориться, если она скажет Александру о своем намерении встретиться с Кироном. Лучше сделать это без его ведома. Можно договориться о встрече в одном из многочисленных ресторанов, которыми изобилует город, или на Юнион-плейс, или на углу Восточной 50-й улицы, где строится новый католический собор.

Александр допил сок, поставил стакан на поднос, наклонился и поцеловал Мауру.

– До свидания, – сказал он. Его рука скользнула по шелковой рубашке Мауры и замерла на еще совсем плоском животе.

Маура положила свою руку на руку Александра. Их ребенок. Интересно, какого цвета будут у него волосы – такие же иссиня-черные, как у Александра, или рыжеватые, как у всех ирландцев? Маура улыбнулась, она на мгновение представила, что будет, если их ребенок унаследует не только необузданный нрав Александра, но и ее ирландский характер.

Когда Александр наконец ушел, Маура перечитала письмо Кирона и написала ему ответ. Кирон остановился в доходном доме на улице, названия которой Маура никогда не слышала. Она сразу отбросила мысль встретиться с Кироном у него – вполне возможно, что посетителей женского пола там не жалуют.

В своем ответе она писала:

«Если сможешь встретиться со мной сегодня, буду ждать тебя на углу Пятой авеню и Восточной 50-й улицы в два часа. Если ты не сможешь прийти в это время, буду ждать тебя там в тот же час каждый день, пока мы не встретимся. Не дождусь встречи с тобой!

Очень люблю тебя, Маура».

Она отослала письмо на адрес Кирона с посыльным. Час спустя он вернулся с ответом. Кирон коротко написал:

«Конечно. А пока я буду ждать тебя, положу свой камень в стену собора Святого Патрика».

Маура звонко рассмеялась. Не успел Кирон приехать, а уже знает о том, что в городе строится католический собор, и сразу понял, почему Маура выбрала именно это место для встречи двух выходцев из Ирландии.

Маура попросила кучера высадить ее на Восточной 48-й улице. Она прекрасно знала, что Кирон лопнет от смеха при виде безвкусного, вычурного экипажа Каролисов с сомнительного происхождения гербами и с ливрейными лакеями на запятках.

– Не ждите меня, – коротко сказала Маура изумленному кучеру. – Я вернусь сама.

Она отвернулась от кареты и пошла по тротуару. Внезапно ее охватило неведомое до сих пор чувство свободы. Впервые с тех пор, как она ступила на землю Америки, ее никто не сопровождал. Маура подняла лицо к солнцу, наслаждаясь теплом его лучей. Она вдыхала запахи улицы, по спине струйкой стекал пот, пыль щекотала ноздри, экипажи беспорядочно проезжали взад и вперед. Эта улица с ее суматохой и была настоящим Ныо-Иорком.

Люди, проходившие мимо, казалось, собрались сюда из всех стран, какие только есть на земле. Маура видела черные лица, лица азиатов, выходцев с Востока. Только что мимо прошла женщина явно нордического типа со светлыми волосами, а вот следом за ней идет рыжеволосая веснушчатая шотландка.

Маура нигде не видела следов недавних волнений, о которых рассказывал паренек-посыльный, доставивший в Тарну письмо о Александра. Она совсем не боялась, что идет одна, без сопровождения. Казалось, весь город принадлежит ей. Любопытство переполняло ее. Ей хотелось знать, насколько велик парк, который она заметила, когда они с Александром ехали из порта к его отцу. Тогда парк показался ей очень большим. Мауре хотелось, чтобы в парке было озеро. Это немного напоминало бы ей озеро Суир.

Маура пересекла улицу и посмотрела вверх на растущие стены нового собора. Архитектурный стиль здания уже проглядывал сквозь незаконченные формы. Новая готика. Маура улыбнулась, вспомнив, что покойный лорд Клэнмар был решительно настроен против возрождения готического стиля в архитектуре, но даже он признал бы целесообразность подобных форм в соборе. На строительной площадке трудились десятки рабочих, и среди разноязычного шума голосов Маура с радостью узнала родной ирландский.

Ее улыбка стала шире. Правильно, так и должно быть. Город станет своим для ее соотечественников так же, как когда-то стал своим для голландцев и для всех последующих иммигрантов со всех концов света.

– О чем задумалась, любимая? Или мне и знать ни к чему? – внезапно раздался за спиной такой родной и веселый голос.

– Кирон! Кирон! – Маура обернулась, глаза ее сияли. Кирон улыбался, глядя на нее. Его кепка на копне густых упругих волос была сдвинута чуть набекрень, ворот выцветшей голубой рубахи распахнут, куртка висела через плечо на большом пальце – словно они никогда не расставались. Кирон выглядел точно так же, как при их прощании в Баллачармише.

– Кирон, если бы ты знал, как я соскучилась по тебе! – Маура не сдержала слез, она смеялась и плакала одновременно. Она обняла его и крепко прижалась, как будто не хотела никогда отпускать.

И хотя Кирон все еще улыбался, голос его стал странно глухим, когда он, крепко обнимая Мауру, сказал:

– Конечно, сестренка, я тоже скучал без тебя.

Наконец Маура отпустила Кирона, вытерла мокрое лицо и, глядя ему в глаза, сказала, улыбаясь:

– Не могу поверить, что мы расстались с тобой немногим более двух месяцев назад в Баллачармише. Столько всего случилось за это время, хватило бы на всю жизнь.

– Случилось больше с тобой, чем со мной. – Кирон старался говорить беспечно, он поднял руку Мауры с золотым обручальным кольцом на пальце. – Ты, наверное, ничегошеньки не знала о своем муже, когда выходила за него.

Кирон почти угадал, Маура покраснела.

– Знала, Кирон. Не в том смысле, что ты имеешь в виду. Но я знала о нем все, что мне нужно было знать, еще до того, как он со мной заговорил.

Ни один мускул не дрогнул на широком лице Кирона, только по его карим глазам Маура видела, что не убедила его.

– Тогда давай найдем местечко поспокойнее, чем этот перекресток, и ты меня убедишь, – сказал Кирон и взял Мауру под руку, как близкий друг. – Куда бы нам пойти? Или ты теперь ходишь только к Дельмонико и Шерри?

– Я еще не была у Дельмонико, а о Шерри вообще не слышала, – отозвалась Мауоа, на седьмом небе от счастья. – Как это ты знаешь о Нью-Йорке больше меня? Я здесь уже третий месяц, а ты всего несколько дней как приехал.

Кирон улыбнулся, крепкие белые зубы блеснули на бронзовом от загара и обветренном от работы на свежем воздухе лице.

– Может быть, ты и живешь в Америке третий месяц, но не в Ныо-Иорке. Расскажи мне о ферме.

– О ферме? – изумленно переспросила Маура. Какое-то время она смотрела на Кирона непонимающими глазами, потом до нее дошло. Она хихикнула. – Знаешь, Тарну трудно назвать фермой. Она очень похожа на Баллачармиш. Там чудесно. И местность очень красивая, такие горы…

– Но не как в Ирландии, – перебил ее Кирон, его лицо вдруг погрустнело.

– Нет, не как в Ирландии. – Маура замолчала и сжала ему руку.

Какое-то время они молчали, вспоминая Баллачармиш, ни с чем не сравнимое величие гор Кидин и Лугнаквиллия, прекрасное озеро Суир.

Потом Кирон повел Мауру сквозь людской поток в шумное, оживленное кафе.

– Правда, что лошади Каролисов одни из лучших в мире?

– Ты слышал о них?

Маура была уверена, что ничего не сообщала Кирону о лошадях. Она писала только об Александре.

Они сидели на скамье за длинным деревянным столом, поверхность которого совсем побелела от того, что его часто скребли.

– Каждому, кто хоть немного разбирается в лошадях, знакомо это имя. Меня удивляет, что ты не знала этого.

Маура подвинулась ближе к Кирону, рядом с ней сидел плотный коренастый мужчина, который, широко расставив локти, уплетал похлебку из моллюсков.

– Я никогда не связывала имя Каролисов ни с чем – ни с лошадьми, ни с Нью-Йорком…

– Ни с богатством? – Голос Кирона звучал так весело, что Маура опять рассмеялась.

– Нет, в этом меня никак нельзя обвинить. Я не охотилась за состоянием.

К ним подошла официантка и стояла в ожидании, пока они сделают заказ.

– Пиво, чай и два пирога с курятиной, – заказал Кирон с видом знатока.

– Я вижу, ты здесь чувствуешь себя как дома. Что это за пироги с курятиной? – спросила Маура.

– Это такая вкуснотища – пальчики оближешь. А теперь расскажи-ка мне о своем муже. Что ты нашла в нем такого особенного, не считая его огромного состояния, конечно? Почему ты выскочила за него так быстро? Вы даже не были знакомы.

Маура забыла о пироге с курятиной. Она не знала, как объяснить Кирону то, что произошло с ней, когда она впервые увидела Александра. Как объяснить, что ее привлекли красота Александра, исходившая от него уверенность, всепоглощающее желание, которое он в ней вызвал? Все это невозможно было объяснить, поэтому она коротко и просто сказала:

– Я захотела его, захотела, как только увидела.

– Господи, Маура! – Кирон быстро огляделся вокруг, не услышал ли кто-нибудь случайно ее слова.

– Извини, Кирон, но ты сам спросил меня об этом, а я не знаю, как еще объяснить, – краснея, сказала Маура.

Кирон не спеша отпил пива, чтобы прийти в себя от услышанного. Он по собственному опыту знал, что некоторые женщины чувственны не менее мужчин, но никак не ожидал такого откровенного признания от Мауры с ее безупречным воспитанием. Он смотрел на нее с нескрываемым удивлением. В ее лице, в повелении не было ничего дешевого или чувственного. Блестящие черные волосы зачесаны назад, закреплены черепаховыми гребнями и уложены красивым узлом в шелковую сетку. Скромное светло-сиреневое платье с высоким воротом и с узкими в запястьях рукавами удачно оттеняет голубизну ее глаз. Смотрит она на него прямо и искренне, как всегда.

Кирон поставил на стол кружку с пивом, ему стало стыдно за свои мысли. Он задал Мауре очень интимный вопрос, который не должен был задавать, и она ответила с предельной искренностью. И сразу же чувство стыда сменилось горьким и жгучим сожалением. Он ругал себя за то, что не осмелился сделать Мауре предложения при их последней встрече, когда так хотел этого. Он привез бы ее в Уотерфорд уже как свою жену. И сейчас в Ныо-Иорке они были бы мужем и женой, а не просто хорошими друзьями. Только сейчас, в это мгновение, он ясно понял, как когда-то Александр на «Скотий», что никогда больше не встретит другую женщину, которая бы так подходила ему, была бы создана для него. А он упустил ее по глупости! Он заговорил, стараясь не выдать бури, бушевавшей в его душе:

– Твоя жизнь, должно быть, очень изменилась. Лорд Клэнмар был, конечно, богат, но куда ему до Каролисов. Тебя не тяготит такое богатство, любовь моя?

Задай этот вопрос кто-нибудь другой, Маура сочла бы его странным. Но она прекрасно поняла, что он имеет в виду. Маура, так же как и Кирон, своими глазами видела, к какому моральному вырождению часто приводит богатство. Ирландские богачи-землевладельцы принесли стране лишь горе и кровопролитие. Во время голода мало кто из них заботился о своих арендаторах. До сих пор по их повелению бедняков выселяют из домов и отбирают у них землю, чтобы очистить ее для более прибыльного овцеводства. И все это делается, чтобы богатые стали еще богаче. Она ответила тихо, но уверенно:

– Александр не Байсестер. Он употребит свое богатство на то, чтобы изменить к лучшему жизнь тысяч и тысяч людей.

Кирон удивленно приподнял бровь.

– А он сказал тебе, как собирается это сделать?

– Нет, потому что до вчерашнего дня не был уверен, что миллионы отца перейдут к нему.

Бровь Кирона поднялась еще выше.

– Когда Александр полюбил одну девушку, отец угрожал лишить его наследства, если он на ней женится. Когда Александр женился на мне, он рисковал точно так же.

Принесли пироги с курятиной, и Кирон с аппетитом принялся за золотистую корочку. Проглотив кусок пирога, он заговорил с облегчением, которому сам удивился:

– Это объясняет то, что я не понимал. Правда, вкусный пирог? Ради него одного стоило приехать в Америку.

Они говорили об Изабел, о том, что, судя по письмам, ее совсем не радует жизнь в Лондоне. Вспоминали о Баллачармише, но ни Кирон, ни Маура не понимали, как мог новый владелец не приехать хотя бы взглянуть на свою унаследованную собственность. Еще они говорили о будущем Кирона, о работе, которую он искал.

– В Ныо-Иорке спрос на управляющих небольшой, – сказал он с грустной улыбкой. – Хочу попробовать поискать счастья в других местах.

Маура вспомнила ирландцев, занятых на постройке нового собора. Кирон вполне справился бы с такой работой, но он не хотел быть привязанным к душному многолюдному городу. Маура с сожалением подумала, что она и представить не может Кирона живущим в Нью-Йорке. Он так привык к свободе, привык вышагивать по многу миль в день с собакой, бегущей рядом. Работа и жизнь в Ныо-Иорке не для него, а жаль.

– Ты бы мог работать с лошадьми, управлять конезаводом? – осторожно предложила Маура.

Она подумала о Тарне и сразу же отбросила пришедшую в голову мысль. Александр ни за что не согласится взять Кирона в Тарну. Но не все потеряно, есть еще Генри. У него скаковые лошади. Маура не знала, где он их держит, но была уверена, что где-то неподалеку. Вполне возможно, у него тоже есть конезавод. Если еще нет – пора завести. Ему это по карману и доставит огромное удовольствие, а Кирон мог бы стать у него управляющим.

– Можно попытаться в Кентукки, – задумчиво сказал Кирон. – После Ирландии тамошние лошади лучшие в мире. Может, там мне повезет?

– Не спеши, успеешь уехать, – торопливо проговорила Маура. – Мне так не хочется тебя отпускать. Ты совсем недавно в городе, а знаешь его намного лучше меня. Я хочу, чтобы ты показал мне Нью-Йорк. Где ты живешь? Эторядом с Бауэри?

В карих глазах Кирона появилось странное выражение, он отодвинул от себя пустую тарелку.

– Рядом. А ты откуда знаешь о Бауэри? – удивление, спросил он.

– У меня там друзья. Мы вместе плыли на «Скотий». Некоторые дали мне свои адреса.

– Думаю, теперь тебе трудно будет дружить с ними, – сухо произнес Кирон. – Ты сама, наверное, не замечаешь, но даже здесь твой роскошный наряд вызывает недоумение и косые взгляды.

– Но на мне нет ничего роскошного, – попыталась оправдаться Маура. – Я намеренно не надела ни жемчуг, ни браслет, ни…

Ее слова позабавили Кирона.

– Может, и так, но твое шелковое платье, кружевные перчатки, ботинки, хоть я сейчас и не вижу их, из мягчайшей кожи…

Маура непроизвольно задвинула ноги поглубже под скамейку. Ботинки и в самом деле были не только из превосходной кожи, но и под цвет платья.

– И все же мне хотелось бы побывать в Бауэри, – повторила она упрямо. – Мои попутчики знают, что я вышла замуж за очень богатого человека. Там, на «Скотий», они не отвернулись от меня из-за этого. Я уверена, что и здесь, в Ныо-Иорке, мы останемся друзьями.

Кирон допил пиво, и некоторое время пристально смотрел на Мауру.

– Ты права, сестренка, – произнес он, наконец, и опять Мауре показалось, что большая часть его мыслей осталась невысказанной. – Тебе обязательно надо познакомиться с другими улицами. Ваша Пятая авеню еще не весь Нью-Йорк. Если хочешь посмотреть Бауэри, почему бы не сделать это прямо сейчас?

– С удовольствием, – ответила Маура с довольнои улыбкой.

Когда они вышли из кафе, Кирон не остановил извозчика, и Маура поняла, что предлагать этого не следует. С одной стороны, она сомневалась, что у Кирона хватит на извозчика денег, а с другой – понимала, почему он согласился показать ей Бауэри. Кирон хотел, чтобы она увидела, в каких условиях живут их соотечественники. Он хорошо представлял, какая роскошь окружает сейчас Мауру, и хотел, чтобы она не забывала своих корней, не теряла связи с реальной жизнью. Из окна кареты трудно разглядеть и почувствовать бедность.

Маура понимала, что Кирон желает показать ей нечто непривычное, удивить ее. Она представляла, что ее бедное деревенское детство не имеет ничего общего с ужасами жизни в городских трущобах. Но Маура считала себя готовой к тому, что может там увидеть. Лорд Клэнмар никогда не скрывал от них с Изабел изнанку жизни. Они знали о трущобах в Дублине, читали впечатления Чарльза Диккенса от посещения нью-йоркских трущоб почти двадцать лет назад.

И все-таки она оказалась совершенно не готова к тому, что Бауэри так близко. Еще мгновение назад мимо них проезжали роскошные экипажи, запряженные холеными лошадьми, и вот уже они идут по узкой грязной улочке, по обе стороны высятся многоэтажные дома с выбитыми окнами и пустыми дверными проемами. Запах человеческой мочи и испражнений был настолько силен, что Маура чуть не задохнулась. Полуголые ребятишки облепили мусорную кучу, дорогу перебежала жирная, отъевшаяся крыса. И все это в нескольких шагах от кричащей роскоши особняков на Пятой авеню, с выездными лакеями в ливреях на запятках золоченых карет и красными ковровыми дорожками на крыльце, чтобы случайно не запачкать дорогую обувь.

– Ты прав, я плохо представляю эту жизнь, – неуверенно сказала Маура. – Как подобные трущобы могут соседствовать с роскошью? Не понимаю, у меня просто в голове не укладывается.

– Да, такое соседство для здоровья рискованно, – хмуро ответил Кирон. – Каждый год здесь вспыхивают эпидемии холеры и желтой лихорадки, а богатые живут так близко – есть чего опасаться.

– Так почему же они ничего не сделают? – возмутилась Маура, приподнимая юбку, чтобы обойти особенно зловонную лужу. – Если бы здесь были нормальные сточные канавы, не было бы такой грязи!

– Богатые принимают меры, – проговорил Кирон.

Он взял Мауру под руку и повел к двери, у которой толпились чумазые ребятишки.

– Как только начинается эпидемия холеры или желтой лихорадки, они сразу же уезжают в загородные дома на берегах Гудзона.

Маура вспомнила Тарну и подумала, что Виктор Каролис тоже, наверное, скрывался там, как только в городе вспыхивала эпидемия.

Лестница, по которой они с Кироном поднимались, вся в дырах, подозрительно трещала под ногами.

– Ты здесь живешь? – в ужасе спросила Маура. – Это и есть тот самый доходный дом?

– Нет-нет. Я живу рядом с Бауэри, но не здесь. Ты ведь хотела увидеть Бауэри, а тут у меня есть знакомые, как и у тебя.

Они стояли в кромешной тьме на тесной лестничной площадке. Из-за закрытых дверей доносились детский плач, старческий кашель, звяканье кастрюль.

– Почему здесь нет света? Почему все окна забиты? – озадаченно спросила Маура.

– Здесь нет окон, – коротко ответил Кирон и постучал в одну из дверей.

Прежде чем Маура успела ответить, дверь распахнулась, и молодая женщина с облегчением увидела, что небольшие окна в комнате все же есть. При тусклом свете она разглядела девушку, почти свою ровесницу. Весь пол в комнате занимали соломенные тюфяки. На некоторых из них виднелись сидящие сгорбленные фигуры, на двух или трех тюфяках спали вповалку, прижавшись друг к другу, какие-то люди.

– Кирон! Как я рада тебя видеть! – радостно воскликнула девушка и вдруг заметила Мауру. Глаза девушки широко открылись от удивления, когда она разглядела шелковое платье и кружевные перчатки.

– Это моя родственница, – объяснил Кирон. – Она сумела встать на ноги в Нью-Йорке, но это не значит, что ты должна смотреть на нее с открытым ртом. Маура, познакомься, это Кейти О'Фаррелл. Кейти и ее семья арендовали землю у лорда Байсестера, пока он не согнал их, чтобы отдать землю под выпасы для овец, ведь это приносит больший доход.

– А мистер Сэлливан добился, чтобы его светлость заплатил за наш переезд в Америку, – радостно сообщила девушка, приглашая их войти в душную комнату.

Все пришло в движение. Спящих разбудили тычками. Те, кто сидел, поднялись, чтобы поздороваться с Кироном и поближе посмотреть на Мауру.

– Мои мама и папа, – сказала Кейти Мауре, подталкивая вперед раньше времени состарившихся женщину и мужчину. – А это мои сестры – Бриджит и Кейтлин.

Две девушки, чуть постарше Кейти, застенчиво вышли вперед, приседая перед Маурой в реверансе, как делали всегда в присутствии занимающих более высокое положение.

– Хватит кланяться, – раздался сердитый мужской голос. – Мы не в Ирландии, здесь Америка. Хватит унижаться и приседать перед всеми!

Несмотря на полумрак в комнате, Маура все же заметила, что девушки покраснели. Кирон положил руку Мауре на плечо и миролюбиво сказал:

– Конечно, Патрик. Мы все с тобой согласны.

Смягчившись, Патрик О'Фаррелл выступил вперед.

– Патрик О'Фаррелл, – представился он, пожимая Мауре руку с такой силой, что она чуть не вскрикнула. Это был высокий малый с рыжими волосами и повадками, напоминающими Кирона. – Мои сестры дуры, Господь сохрани их. Давайте-ка я представлю вас как положено. Нас, О'Фарреллов, здесь всего шестеро. С нами живут еще пять семей: Шонесси, О'Хара, О'Брайан, Пирс и Флаэрти.

– Я приплыла сюда на «Скотий» с молодой женщиной, которую звали Рози О'Хара, – сказала Маура, желая хоть как-то исправить положение и чувствуя, что на нее смотрят скорее почтительно, чем приветливо. – Она из Уэксфорда, у нее маленький сынишка Джеймси…

Поднялся невообразимый шум, и следующие несколько минут Маура не слышала даже своего голоса. Рози О'Хара, ее муж и сын оказались как раз теми самыми О'Хара, о которых говорил Патрик.

– Ее муж сейчас ушел искать работу, а Рози с сыном отправились подышать свежим воздухом, – объяснила молодая женщина, кормившая грудью младенца.

Все стали дружно выражать сожаление, что встреча Рози О'Хара и Мауры не состоялась. Маура очень обрадовалась, что так легко отыскала свою попутчицу, но ужаснулась тесноте, в какой жили в этой маленькой, темной и непроветриваемой комнате. Угадав ее мысли, Кирон пояснил:

– Во всем, что ты видишь, виноваты домовладельцы. Они ничего не хотят улучшать, ремонтировать, не хотят проводить воду. Стараются только пустить как можно больше жильцов и содрать побольше денег.

В углу комнаты Кейти заварила слабый чай, и тут же к ней потянулись с потрескавшимися кружками обитатели комнаты. Кружек на всех не хватало, поэтому Мауре и Кирону, как гостям, выделили по отдельной кружке, а О'Фарреллы с друзьями пили чай по очереди, передавая кружку друг другу.

Кейти и ее сестры не могли оторвать глаз от красивых, ухоженных волос Мауры, ее шелкового платья и элегантной обуви. Они смотрели на нее без зависти, только с восхищением и любопытством.

Но именно их любопытство и не спешил удовлетворить Кирон. Он ни разу не обмолвился о замужестве, которое таким волшебным образом изменило судьбу Мауры.

Мауре пришлось собрать все силы, чтобы дождаться конца визита. Несмотря на сентябрь, было по-прежнему жарко. В комнате стояла невыносимая духота. Когда они, наконец, вышли на воздух, Маура вдохнула полной грудью, не обращая внимания на вонь от нечистот, которые заполняли улицу.

– Это ужасно! Чудовищно! – Маура старалась держать себя в руках, но голос ее дрожал.

– В таких условиях живут здесь и все остальные, – мрачно отозвался Кирон. – О'Фарреллам еще во многом повезло. Им, по крайней мере, не приходится ютиться в подвале или в комнате, где окна закрывает новоя пристройка к дому. Здесь таких полно, их строят, чтобы выжать побольше денег с квадратною фута, а условия там еще хуже, чем у О Фарреллов.

– Но как же такое разрешают? – Маура так спешила выбраться на чистую широкую улицу, что почти бежала. – Как можно маленьким детям жить в таких жутких условиях? Кто отвечает за это безобразие?

Кирон шагал рядом.

– Патрик говорит, что его домовладельца зовут Белзелл, – сказал он, не отставая от Мауры.

– Его надо привлечь к суду. Надо заставить его улучшить условия жизни в принадлежащих ему домах. Почему такое безобразие сходит ему с рук?

– Дело посложнее, чем может показаться на первый взгляд. Он построил эти дома, это правда, но земля, на которой они стоят, ему не принадлежит. Когда срок аренды на землю истечет, ее владелец имеет право купить построенные на ней здания по себестоимости.

Маура замедлила шаг, сосредоточенно нахмурила брови.

– Но если дело в этом, если земля не принадлежит Бел-еллу, то у него нет никакого стимула что-либо изменять и улучшать. Ведь выигрывает не он, а владелец земли.

– Согласен, – коротко ответил Кирон.

От мысли, неожиданно пришедшей ей в голову, Маура внезапно остановилась.

– И много земли арендует Белзелл у землевладельца? Ведь это означает, что он несет ответственность за десятки и сотни судеб!

– Да, разумеется, – с готовностью согласился Кирон. Он тоже остановился и внимательно смотрел на Мауру.

Она стояла неподвижно. В глазах Кирона было то же самое странное выражение, которое она заметила раньше.

– А Патрик знает, как зовут их землевладельца? – спросила Маура.

Непонятное беспокойство охватило ее, сердце замерло, в висках застучало. Кирон кивнул, вечернее солнце отсвечивало в его густых кудрях, придавая им тускло-золотистый оттенок.

– До своей смерти им был Виктор Каролис. А теперь его сын, Александр.

ГЛАВА 16

Глядя прямо в мужественное, почти извиняющееся лицо Кирона, Маура поняла, что где-то в глубине души она подозревала это с самого начала. К ее ужасу не примешивалось удивление. Каждая богатая семья в Нью-Йорке, о которой она слышала, нажила или увеличила свое богатство благодаря недвижимости. Виктор Каролис ничем от них не отличался. Как и остальные, он приумножил свой капитал за счет бесчеловечных условий жизни сотен тысяч бедняков. Не спуская с Кирона глаз, Маура спокойно сказала:

– Александр теперь законный владелец земли, но он не отвечает за ужасные условия проживания. Виноваты его отец и те, кому он сдавал землю в аренду.

Кирон взял ее под руку, и они пошли по направлению к Пятой авеню.

– А как ты думаешь, что он сделает, когда ты расскажешь ему обо всем, увиденном сегодня в Бауэри? – спросил Кирон, дождавшись, пока стихнет шум от прогрохотавшей мимо них тележки со льдом.

– Он изменит условия жизни к лучшему. Проведет воду, проследит, чтобы во всех квартирах появились туалеты. Изменит сроки аренды, запретит сдавать подвалы под жилье, позаботится, чтобы в комнатах сделали окна, чтобы новые постройки перестали пристраивать вплотную к стенам старых домов, закрывая свет.

Они шли уже по другой улице. Ямы на тротуарах стали не такими глубокими, да и встречались реже. Среди повозок и телег стали попадаться фаэтоны и кареты.

– Ну, если он все это сделает, начало будет отличное, но это далеко не все, нужно гораздо больше, – отозвался Кирон, продолжая держать Мауру под руку. – Все эти кварталы необходимо просто снести, а на их месте построить новые дома, подальше друг от друга, чтобы было больше свежего воздуха. Нужны школы, может, даже Общество помощи детям…

Вскоре они вышли на Пятую авеню. Мимо проехал изящный экипаж, запряженный четверкой гнедых красавцев, на запятках стояли выездные лакеи. Маура опять остановилась. Она смотрела на роскошные особняки, украшенные башенками, подобно средневековым замкам, и сказочными куполами. Она увидела вдали особняк Каролисов. Это будет просто. Нужны только деньги, а денег у Александра полным-полно. Маура обернулась к Кирону и уверенно улыбнулась.

– Когда я уезжала из Ирландии, я не представляла, чем буду заниматься здесь, в Нью-Йорке. Теперь знаю и не могу дождаться, когда начну встречаться с архитекторами, со строителями…

Кирон смотрел на Мауру уже не так мрачно, как когда говорил о землевладельцах. В глазах у него появились озорные огоньки, так хорошо знакомые Мауре. Куртка все так же висела у него через плечо на большом пальце, он взял ее поудобнее и сказал с улыбкой:

– Сначала тебе придется поговорить со своим мужем, любовь моя.

– Знаю, – улыбнулась в ответ Маура.

Вечерело, Александр, наверное, уже вернулся домой после встречи с Лиэлом Кингстоном и недоумевает, где она пропадает. Несмотря на радость от встречи с Кироном, Маура заторопилась домой. При мысли об Александре ее охватило желание остаться с ним наедине, она хотела этого больше всего на свете.

– Мне пора домой, – сказала она. Ей совсем не показалось странным, что она называет похожий на мавзолей особняк Каролисов своим домом. Это действительно ее дом, раз Александр ждет ее там.

– Не пропадай, – попросил Кирон. Он произнес эти слова небрежно, но его карие глаза с золотыми искорками смотрели на нее очень серьезно.

– Хорошо, – ответила Маура.

Оба отлично понимали, что нет нужды просить ее об этом. Каким бы дальним ни было их родство, они были не только друзьями, но и родными людьми. Их объединяло общее происхождение, общее прошлое, они понимали друг друга с полуслова, как не понимал их никто другой. Ни лорд Клэнмар, ни даже Изабел.

Из шумного потока экипажей, спешащих в обе стороны по Пятой авеню, Маура безошибочно выделила серо-голубые с золотом ливреи. Маура помахала рукой, обтянутой кружевной перчаткой, кучеру, который высадил ее на углу улицы, и увидела, что он с облегчением смотрит на нее.

Маура направилась к экипажу, мучаясь угрызениями совести. Когда она попросила кучера высадить ее, то сказала, чтобы он не дожидался. Очевидно, он не поверил такой необычной просьбе и весь день ездил по улице туда и обратно, чтобы быть на месте, когда понадобится.

Когда карета остановилась рядом с ними, Кирон какое-то время не мог прийти в себя от изумления. Маура очень хорошо понимала его состояние. Одно дело сознавать умом, что богатство и хороший вкус не всегда идут рука об руку, и совсем другое дело увидеть подтверждение этому собственными глазами.

Сиденья и спинки кареты Каролисов были обтянуты бледно-голубым шелком и отделаны золотым шнуром. Широкие бапты из бледно-голубого бархата украшали каждый угол. Два маленьких негритенка в серо-голубых ливреях и напудренных париках стояли на запятках в качестве выездных лакеев. Герб, придуманный Виктором Каролисом, украшал обе дверцы кареты, а множество золотых завитушек сделало бы честь гербу любого императора.

– Иисус и Мария с Иосифом! – невольно вырвалось у изумленного Кирона. Он еще больше заломил кепку набок на своей непослушной шевелюре. – Каролисам никогда не объясняли разницы между личным и королевским выездом?

Не удержавшись, Маура рассмеялась, ее смех разрядил обстановку. С помощью лакея она поднялась в карету. Маура твердо решила поговорить с Александром об этих напудренных париках, вызывающих смех, и о том, чтобы обязательно убрать бархатные банты с кареты, прежде чем она воспользуется ею опять.

Кирон улыбнулся ей с тротуара.

– Жаль, что старик Мерфи не видит тебя сейчас, – произнес он насмешливо, не обращая внимания на любопытные взгляды, которыми окидывали его пешеходы и владельцы проезжающих мимо экипажей.

Мауре и в голову не приходило, что они весьма странно смотрятся вместе. Она в изысканном шелковом платье, в кружевных перчатках, сидящая в кричаще-роскошной карете Каролисов, и Кирон в выцветшей голубой рубашке с распахнутым воротом, в лихо сдвинутой набекрень кепке.

– Возможно, – с радостью переходя на язык своего детства, отозвалась Маура.

Кирон громко рассмеялся, какой-то прохожий в изумлении уставился на роскошный экипаж, не веря своим глазам. Потом и он, и Кирон скрылись из вида, а Мауру поглотила суматоха Пятой авеню.

– Где ты была? – переспросил Александр недоверчиво.

– В Бауэри. – Она сняла перчатки и положила их на маленький столик, украшенный позолоченной бронзой и тончайшим фарфором. Из ванной комнаты доносился шум льющейся зоды – это Тиль готовил вечернюю ванну для Александра.

– Где? – Александр не верил ушам, надеясь, что просто не расслышал.

– В Бауэри, – повторила Маура, вынимая заколки из прически. – Я была там вместе с Кироном, у него там живут друзья…

– Боже правый! – Александр побледнел от волнения. – Я же сказал тебе вчера, что не хочу, чтобы ты якшалась со своими ирландцами! – Маура видела, что он не притворяется, а действительно перепуган. – Ты хоть представляешь, что будут говорить, когда узнают о твоем походе в Бауэри? Ты отдаешь себе отчет в том, что наделала?

Они смотрели друг на друга через комнату, и оба понимали, что повторяется неприятная сцена: они опять ссорятся, как накануне вечером. Маура заговорила, осторожно подбирая слова. Она понимала, что сама виновата, не нужно было так сразу выкладывать новости:

– Кирон – мой дальний родственник, троюродный брат, как тебе Чарли. Мне нужно иногда с ним встречаться, я должна быть уверена, что у него все хорошо.

Маура говорила спокойно, она старалась, чтобы Александр понял се. Волосы упали ей на плечи. Маура выглядела очень соблазнительно, и непреодолимое желание вновь охватило Александра. Он взъерошил рукой волосы, его разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, Александр пришел в ярость от того, что Маура не послушалась и поступила ему наперекор, а с другой – был в ужасе от того, какой опасности она подвергалась, посещая Бауэри, и что ее могли там увидеть. При этом он восхищался ее смелостью, тем, что она вес таки решилась на этот шаг. Он боялся сплетен, которые вызовет в свете ее поступок, и одновременно предвкушал всеобщее удивление. Но все эти противоречивые чувства пересиливало жгучее желание близости с ней. Александр был не в силах совладать с этим желанием. Оц подошел к Мауре, нежно обнял ее и ласково отчитал:

– Не твоя вина, что ты пока не понимаешь, что можно делать, а что – нет, хотя я совершенно не понимаю, как у тебя хватило смелости отправиться в этот рассадник заразы, туда, где тебе совсем нечего делать.

Маура обняла его, крепко прижалась к широкой груди. Она была очень благодарна ему за желание избежать ссоры.

– Ты правильно сказал – это настоящий рассадник заразы. – Она немного отстранилась от Александра, чтобы видеть его лицо. – Ты сам был там когда-нибудь? Представляешь, как там живут люди?

Мысль эта показалась Александру настолько несуразной, что он рассмеялся.

– Нет, – ответил он, освобождаясь от Мауры и направляясь в ванную, чтобы отпустить Тиля. – Я никогда там не был.

Маура оставалась на месте, пока не услышала, как Тиль вышел из ванной через дверь, ведущую в коридор, и пока Александр не вернулся к ней.

– А зря, – тихо сказала она, глядя на Александра горящими глазами. – Условия там ужасные, намного ужаснее, чем можно себе представить.

Александр не для того отпустил Тиля и отложил ванну, чтобы обсуждать с Маурой условия жизни в трущобах. Он притянул ее к себе и умиротворяюще сказал:

– Тебе не надо было туда ходить. Неудивительно, что это на тебя так подействовало.

Александр говорил глухо, все сильнее прижимая к себе Мауру. Она почувствовала его желание, и ответное чувство охватило ее. Она захотела его так сильно, что едва устояла на ногах. Но все же прежде необходимо рассказать Александру о доходных домах. Она должна сказать ему, что это его собственность, собственность, которую он получил в наследство от отца, и за которую теперь несет ответственность.

– Люди живут по пятнадцать – двадцать человек в комнате, – взволнованно продолжала Маура. – Колонок с водой очень мало, туалеты на улице, за ними никто не следит. В комнатах нет света, нечем дышать, нет…

– Ради Бога! Это же трущобы! – Александра забавляла горячность Мауры. – На что ты рассчитывала, отправляясь туда? Увидеть дорогие ковры и столовое серебро?

– Я рассчитывала, что люди там живут не в таких скотских условиях, думала, что в Америке им будет лучше, чем на родине, в Ирландии, – резко ответила Маура. Ее акцент зазвучал намного сильнее обычного. – Никак не думала, что в одном из богатейших городов мира люди живут в худших условиях, чем в Дублине!

Александр старался сдержать нарастающее раздражение, он с безразличием проговорил:

– Дублин, Нью-Йорк! Какая разница? К нам это не имеет никакого отношения. Мы за других не отвечаем…

– Отвечаем! – Сердце у Мауры учащенно забилось. – Человека, которому принадлежат эти дома, зовут Белзелл…

Грудь у нее возбуждающе вздымалась, Александр уловил тонкий запах розы, исходящий от ее волос. Его совершенно не интересовало, как зовут владельца домов в Бауэри, он вообще не хотел ничего больше слышать об этих домах и их владельцах. Александр наклонил голову, коснулся губами волос, виска Мауры, уголка ее губ.

– …он выжимает из жильцов все до последнего цента, потому что земля, на которой стоят дома, ему не принадлежит, у него только краткосрочная аренда.

Он хотел ее так сильно, что испытывал почти физическую боль. Хотел почувствовать тепло ее тела, упругость груди, почувствовать, как страстно и сильно обвивают его ее ноги.

Дыхание Мауры становилось все прерывистее, она призвала на помощь все свое самообладание. Она уперлась ладонями ему в грудь и насильно отстранила от себя. Подняв голову и посмотрев ему прямо в глаза, она настойчиво потребовала:

– Александр, пожалуйста, выслушай меня! Человек, у которого Белзелл арендовал землю, – твой отец. Сейчас Белзелл арендует землю у тебя. Это твоя недвижимость, в том числе и дом, где я сегодня была. Ты отвечаешь за свою собственность. Только ты можешь что-то сделать для этих людей, изменить их жизнь.

Александр наклонился и поцеловал Мауру под подбородком в шею, потом посмотрел на нее, едва сдерживая сжигающее его желание.

– Господи! Откуда ты знаешь, что это моя земля? – спросил он с искренним недоумением. – Я даже не слышал раньше имени Белзелла. Я…

– Мне сказал об этом один из жильцов, его зовут Патрик О'Фаррелл и…

Александр слишком долго терпел. Он все утро слушал скучнейший отчет Лиэла Кингстона с перечислением всех разделов отцовского завещания, потом была такая же скучная встреча с финансовыми советниками отца. Он спешил домой, спешил остаться наедине с женой, весь день думал только об этом.

– Боже правый! Какое это имеет значение? – не выдержал Александр. – У меня полно недвижимости в Бауэри. Может быть, весь этот квартал принадлежит мне. Чем этот дом отличается от других? Если твоим друзьям не нравится, пусть поищут другое жилье.

Маура опять отстранилась от Александра, стараясь сдержать подступающее раздражение, но не смогла.

– Ты говоришь совсем как английские землевладельцы в Ирландии! Они тоже не интересуются своей собственностью. Они заставляют управляющих собирать рейту и выселять на улицу в любую погоду тех, кто не может заплатить за землю. Когда их упрекают в равнодушии к беднякам, они тоже говорят, что, если кому-то не нравится, пусть ищут другое жилье. Только бедняки не могут себе этого позволить. Им некуда уезжать. О'Фарреллы и те, кто живет с ними, не могут никуда переехать – им это не по карману!

– Пусть ищут работу, как те, что приехали раньше, – мрачно сказал Александр. – Мой дед прибыл сюда таким же бедным, как эти О'Фарреллы или Шонесси, только он не сидел сложа руки руки и не плакался. Начал работать и сколотил состояние. Посоветуй своим друзьям, пусть перестанут жалеть себя и пьют поменьше!

На этот раз Маура не ударила Александра, это было бы слишком просто. Побелевшими губами она сказала:

– Ты совершенно ничего не понял. Ты не знаешь, что значит быть бедным. Окажись ты на месте О'Фарреллов или Шонесси, ты бы понял, как трудно найти работу, не говоря уж о том, чтобы сколотить состояние. Сомневаюсь, что те, кого я посетила сегодня, пьют, но даже если это и так, ты им не судья. Думаю, ты тоже не удержался бы от бутылки, будь это твоя единственная отдушина.

Александр резко отвернулся от Мауры. В ярости он вызвал Тиля, а ей со злостью бросил:

– Никогда, слышишь, никогда больше не читай мне нравоучений. Трущобы, в которых ты была сегодня, потому и стали трущобами, что заселены ирландскими дикарями! Перестраивать и улучшать их – только деньги на ветер выбрасывать!

Он ушел в ванную и с шумом хлопнул дверью. Маура даже не попыталась пойти за ним. Александр не прав, но не отдает себе в этом отчета. Он так же неумолим и беспощаден, как лорд Байсестер, о котором рассказывал Кирон. Маура уселась на край высоченной кровати, не зная, что делать. Наверное, скоро ужин, значит, нужно вызвать Мириам, принять ванну и одеться. Но не было никакого желания вызывать Мириам. Маура никого не хотела видеть. Ей хотелось только одного: спокойно объяснить Александру, что такое бедность, что значит быть бедным, объяснить ему, что необходимо сделать, и больше всего хотелось, чтобы они опять стали друзьями.

Из-за закрытой двери ванной доносился голос Александра, он что-то сердито выговаривал Тилю. А вдруг он не захочет ужинать дома после их ссоры? Вдруг уйдет ужинать куда-нибудь в клуб или в ресторан и оставит ее одну с армией враждебно настроенной прислуги?

Маура вспомнила, что сказал Александр об ирландцах. Он назвал их дикарями. Сказал так, потому что ничего не знает об этих людях. Маура была уверена, что, кроме нее, Александр других ирландцев в жизни не встречал. Она понемногу успокаивалась. Маура хорошо понимала, что Александр вырос в холе и неге, защищенный от всех возможных неприятностей в жизни. Хотя он не сказал этого прямо, она поняла, что Александр никогда не бывал в городских трущобах. Если бы он хоть раз увидел своими глазами ужасающие условия, в которых там приходится жить, он бы думал по-другому.

В комнату нерешительно постучали, Маура встала, подошла к двери и открыла ее.

– Я вам нужна, мадам? Вы не звонили… – спросила Мириам, почтительно присев.

– Нет, я позвоню, когда будет нужно, Мириам.

Маура приняла решение. Несмотря на все, что Александр только что ей наговорил, она помирится с ним, и они опять будут друзьями. Если этого не сделать сейчас, трещина в их отношениях может превратиться в непреодолимую пропасть, и исправить положение уже не удастся. От одной мысли о возможном разладе между ними Мауре стало нехорошо. Если это случится, их любви и дружбы уже не вернешь. Не вернешь счастливых дней в Тарне, наполненных любовью и радостью. Этого нельзя допустить любой ценой. По характеру Александр вовсе не был равнодушным и безразличным к людям. Просто с детства его приучили не замечать чужой нужды, не обращать внимания на тысячи бедняков, живущих в нищете в домах, выстроенных на землях Каролисов, не нести за них никакой ответственности. Маура решила воспользоваться страстью, которая связывала их, чтобы сблизиться с Александром не только физически, но и духовно.

Ручка из нефрита на двери, ведущей в ванную, медленно повернулась. Маура лихорадочно начала расстегивать пуговицы на платье.

Александр вошел в комнату, его мокрые волосы блестели, полотенце прикрывало бедра.

Маура посмотрела ему в глаза. Платье соскользнуло с ее плеч на пол. Не говоря ни слова, она перешагнула через него.

У Александра перехватило дыхание, от удивления расширились зрачки, в глазах вспыхнуло желание. Маура начала быстро расстегивать нижнюю рубашку, а Александр громко, так, чтобы его услышал Тиль в гардеробной по другую сторону ванной, сказал:

– Ты мне больше не нужен, Тиль.

Через мгновение они услышали, как отворилась и тут же закрылась дверь, ведущая в коридор.

Рубашка мягко упала к ногам Мауры и обнажила грудь с мегкно-розовыми бархатистыми сосками. Александр сбросил половице на пол и быстрыми решительными шагами подошел к Мауре.

Ближе к вечеру их навестили Чарли и Генри. Чарли зашел, чтобы обсудить с Александром граничащее с нахальством приглашение, которое он только что получил. Он не сомневался, что и Александр получил подобное приглашение от этих выскочек-нуворишей Вандербилтов. Генри заглянул к ним, потому что беспокоился за Александра, боялся, что тот слишком близко к сердцу принял поведение столпов общества на похоронах отца.

– Приглашение на день рождения к Вандербилту, представляешь! – возмущенно воскликнул Чарли, из уважения к Мауре он не позволил себе растянуться как обычно на диване. – Какая наглость! Сколько лет он безуспешно пытается попасть в число гостей Шермехонов, а сейчас ведет себя так, будто он наш постоянный гость и присылает ответное приглашение!

– Да, времена меняются, – невесело протянул Генри. – К тому времени, когда закончится эта проклятая война, всех выскочек вроде Вандербилта уже не удержишь на должном расстоянии. Многие семьи из старой гвардии сейчас переживают нелегкие времена, а выскочки без роду, без племени богатеют на глазах. Боюсь, обществу никуда не деться от этого, хочешь не хочешь, а придется поступиться правилами и принимать всех этих нуворишей.

Из уст Генри эти слова прозвучали как настоящая ересь. Не веря своим ушам, Чарли уставился на него.

– Дядя Генри, неужели вы не шутите? Такие, как командор, – в гостиных у Шермехонов и Рузвельтов?

Генри кивнул, он видел: разговор принимает опасный поворот. Генри знал, что Чарли весьма туго соображает и способен сейчас вслух вспомнить, что Корнелиус Вандербилт – сын простого фермера, а от этого рукой подать до крестьянских корней Виктора Каролиса, и вечер будет безнадежно испорчен.

– Думаю, излишне говорить, что ни ты, ни Александр идти к Вандербилту не собираетесь, и, стало быть, мы можем поговорить о чем-нибудь другом, более интересном.

Генри никак не мог придумать, о чем можно поговорить с Маурой. Сразу видно, что она очень умна, но вряд ли можно ожидать, что девушка ее национальности знает что-нибудь о Гражданской войне в Америке или разбирается в политической жизни. Жаль, не удастся поговорить о самом интересном. Ничего лучше не придумав, он сказал:

– Знаете, моя самая лучшая охотничья лошадь из Ирландии. Я всегда говорил Александру, что ему нужно побывать на конезаводах в Ирландии. – Генри был уверен, что любой, в ком течет ирландская кровь, хорошо разбирается в лошадях.

Александр не слушал Генри. Он в ужасе смотрел на Чарли. Вандербилт рассылает приглашения на бал по случаю своего дня рождения, а он даже не включен в списки приглашенных. Невероятно! Если приглашены все, кто имеет вес в обществе, а со слов Чарли Александр понял, что дело обстоит именно так, – это означает одно: Вандербилт больше не считает, что Александр входит в элиту нью-йоркского общества. Господи, какой-то выскочка Вандербилт! Человек, который когда-то работал на ферме у его отца за сто долларов в год. Человек, которого в молодости не замечал даже Джон Джейкоб Астор.

Тошнота подступила к самому горлу Александра. Беспокойство отца за общественное положение Каролисов теперь не казалось ему пустым и необоснованным. Командор, которому уже за семьдесят, стал миллионером еще в молодости. Но, несмотря на это, такие, как Чарли и Генри, по-прежнему относятся к нему с высокомерным презрением. Даже третьему поколению Асторов до сих пор не прощали, что старый Джон Джейкоб ел когда-то горох ножом, и если бы не удачный брак, он так и не попал бы в высшее общество. Точно так же попал туда и Виктор Каролис. Только благодаря удачному семейному союзу с девушкой из высшего света перестали вспоминать его крестьянское происхождение, а теперь из-за женитьбы Александра об этом опять вспомнили.

Александр посмотрел на Мауру, один вид ее был для него спасательным кругом. Они только что были вместе, любили друг друга с жадностью, страстно, самозабвенно. Сейчас Маура светилась радостью, излучала счастье. На ней было платье из бледно-лимонного шелка, с низким по моде вырезом, волосы сияли отблеском бесчисленных люстр. Александр улыбнулся ей, он все еще слышал, как она кричала от восторга, лежа в его объятиях, как отвечала поцелуями на поцелуи, ласками на ласки. Маура была воплощением всего, о чем только мог мечтать мужчина. Она была страстной, волнующей, непредсказуемой, не знала ложного стыда. Он забыл о командоре и за весь вечер ни разу не вспомнил о Дженевре.

– Мне не нужны подачки богатых друзей твоего мужа, – резко ответил Кирон.

Они стояли на том же месте, где встречались всегда, – на углу Восточной 50-й улицы.

Несмотря на конец сентября, жара не спадала. Ребенок уже шевелился, и Маура чувствовала необычную усталость и беспокойство. Она стояла спиной к строящемуся собору.

– Это не подачка, Кирон, – сказала она со всем терпением, на которое была способна. – Генри Шермехону требуется управляющий для его нью-йоркской конюшни, ты для него просто находка. Он никого лучше не подберет.

Кирон отер лоб тыльной стороной ладони. Он насквозь промок от пота, его башмаки покрылись слоем пыли. Единственная работа, которую ему удалось найти, была на стройке, похожей на ту, возле которой они сейчас стояли. Через четверть часа ему надо было возвращаться.

– Старший конюх – это шаг назад после управляющего, – хмуро сказал Кирон.

– Я понимаю, – спокойно отозвалась Маура.

Она не обижалась на Кирона, на его кажущуюся неблагодарность. Меньше всего ей хотелось, чтобы Кирон благодарил ее за то, что она делает для него. Она понимала причину его огорчения. В Ирландии он привык к самостоятельности и ответственности. Арендаторы относились к нему с почтением. В их глазах он был важной персоной. Здесь, в Ныо-Иорке, его никто не уважал, он был одним из тысяч нищих ирландских эмигрантов, которые, как считалось, способны только на самую простую и тяжелую ручную работу.

– Тебе не придется долго работать на конюшне, – попыталась подбодрить его Маура.

– Почему ты так думаешь? – Кирон вопросительно посмотрел на нее.

– Генри всегда хотел заняться разведением лошадей, денег у него хватает. Я сказала, что пора перейти от слов к делу Когда он займется этим, а, по-моему, он собирается заняться конезаводом вплотную в самом ближайшем будущем, ему понадобится толковый управляющий.

– А с чего ты решила, что он возьмет меня? – спросил Кирон уже без прежней горечи, ему передалась уверенность Мауры.

– Как только начнешь у него работать, он сразу поймет, что ты для него просто находка. Я уже рассказала ему, что ты служил управляющим у двух крупнейших землевладельцев в Ирландии. Я рекомендовала тебя Генри, и он знает, что может полностью на тебя положиться, доверять тебе.

Кирон еще больше сдвинул кепку на копне своих густых, непослушных волос. Он не понимал, то ли благодарен Мауре за участие, то ли злится на нее. Меньше всего он хотел, чтобы кто-то оказывал ему услуги. Он надеялся пробиться сам, без посторонней помощи, не хотел быть никому обязанным, даже Мауре. И в то же время ему уже до чертиков успела надоесть работа на шумной и пыльной стройке. Если Генри Шермехон действительно возьмет его старшим конюхом на свою нью-йоркскую конюшню, его но крайней мере ожидает вполне сносная жизнь. А если он станет управляющим на конезаводе – о чем еще мечтать!

– Ты окажешь мне большую услугу, если примешь предложение Генри, – настаивала Маура, отлично понимая, что только гордость заставляет Кирона колебаться. – Я никого в Нью-Йорке не знаю, кроме тебя, О'Фарреллов и их друзей. Если ты уедешь отсюда, я буду очень скучать.

Маура говорила мягким грудным голосом с такой искренностью, что у Кирона в горле застрял ком. Неожиданно для него самого его охватило желание близости с ней. Черт побери, ему тоже будет плохо без нее. В тысячный раз Кирон подивился, как он мог не понять своего чувства к Мауре, когда они еще были в Ирландии. Как не заметил, что Маура превратилась из ребенка в ослепительно красивую и соблазнительную молодую женщину! Будь он хоть чуть-чуть умнее, он бы понял, что родственные узы, связывающие их, не настолько близки. Кирон избегал смотреть в глаза Мауре, он следил взглядом за проезжающими мимо экипажами. Он боялся, что она прочтет в его глазах все чувства, которые так внезапно нахльпгули на него.

– Ну ладно, согласен, – ответил он, не решаясь посмотреть на Мауру.

– Замечательно! – Маура радостно схватила его за рукав, ей очень хотелось рассказать ему, что Александр тоже предложил помочь найти ему работу. Но она знала, что только все испортит, и промолчала.

В ответ на просьбу Мауры заставить мистера Белзелла улучшить условия жизни в доходных домах Александр и пальцем не пошевелил. И Кирон знал об этом. Он ни за что на свете не принял бы помощи от Александра. Маура вполне допускала, что, узнай Кирон о ее просьбе к Александру помочь ему, он перестал бы видеться с ней.

– Мне пора возвращаться на работу, – сказал он, уверенный, что во всем городе вряд ли найдется другая женщина, которая в роскошном платье ухватилась бы за его грязный, покрытый строительной пылью рукав.

– Я немного провожу тебя, – сказала Маура.

– Чтобы это творение следовало за нами? – насмешливо спросил Кирон, кивая на карету.

Маура безнадежно посмотрела на ожидающий ее фамильный экипаж. Александр пришел в ужас, когда Маура сказала ему, что иногда может обходиться без кареты, и строго-настрого наказал кучеру всегда следовать за ней. Кучер сейчас так и делал, следуя за ней на почтительном расстоянии. С кареты убрали голубые бархатные банты и ленты, а с негритят на запятках сняли напудренные парики. Но даже на Пятой авеню карета по-прежнему выделялась своим роскошным видом, не говоря уже об улицах попроще, где привлекала всеобщее внимание.

– Да, – ответила Маура, решительно настроившись не обращать внимания на карету.

Они пошли вниз по улице.

– Ты ничего не слышала об Ассоциации горожан, которую недавно создали? – поинтересовался Кирон, его рука все еще горела от прикосновения Мауры.

– Нет, – ответила она и сразу же заинтересовалась: – Это объединение жильцов? Они хотят вынудить домовладельцев улучшить условия жизни?

– Сколько бы жильцов ни объединилось, никто не прислушается к их жалобам, – сухо ответил Кирон.

– Что же это тогда за ассоциация? – полюбопытствовала Маура.

– Группа уважаемых горожан. Похоже, кое-кто из них понял, что пора навести порядок в трущобах и избавиться от ежегодных эпидемий тифа и холеры.

– Значит, примут закон? – Маура боялась поверить.

– Возможно. Это зависит от порядочности членов ассоциации, – пояснил Кирон.

– Не понимаю. – Маура была явно озадачена. – Если они объединились в ассоциацию, чтобы навести порядок в трущобах, как можно ставить под сомнение их порядочность?

Они уже подходили к строительной площадке, где работал Кирон. Он остановился, чтобы не привлекать к Мауре излишнего любопытства и оградить от вульгарных замечаний тех, с кем работал.

– Имена некоторых организаторов не внушают доверия. Например, Франклин Делано, Джон Джейкоб Астор III.

– Астор? – удивилась Маура. – Но ему принадлежит не меньше земли, чем Александру!

– Да и хозяин он ничуть не лучше, – безжалостно добавил Кирон. – Думаю, он решил вступить в ассоциацию, чтобы не упустить своих интересов.

От его слов об Александре Маура сжалась, как от удара. Но ей не хотелось верить в худшее, и поэтому она сказала:

– А может, и нет. Возможно, он искренне заинтересован в улучшении, и тогда за ним будут вынуждены последовать другие.

Кирон посмотрел на Мауру. Ее тяжелые волосы были уложены сзади в шелковую сетку. Светлое платье с глубоким, отделанным кружевами вырезом украшал ряд жемчужных пуговок, спускающихся от края выреза до талии. Узкие рукава на тонких запястьях заканчивались оборками. Несмотря на исходящую от Мауры жизненную силу, в ней было что-то щемяще хрупкое, и Кирон уже ненавидел себя за то, что собирался сказать дальше.

– И Александр?

Маура не отвела глаз, не смутилась.

– Да, – уверенно ответила она.

Когда она выходила замуж, то надеялась, что Александр и Кирон станут друзьями. Однако они даже имена друг друга произносили с нескрываемой ненавистью. Александр возмущался ее продолжающимися встречами с Кироном, но у него не хватало духу запретить Мауре видеться с ним. В свою очередь, Кирон смотрел на Александра, как на угнетателя-богача, процветающего за счет бедняков, такого же бездушного, как землевладельцы в Ирландии.

Больше всего на свете Мауре хотелось доказать Кирону, что он не прав. Она горячо сказала:

– Александр обязательно захочет вступить в ассоциацию и не с той целью, что Астор. Ты не понимаешь, Кирон, Александр никогда не видел бедности. А когда увидит, не раздумывая примется за перемены и улучшения.

– И когда же это случится, дорогая? – спросил Кирон без особого энтузиазма. Он отлично знал, что Маура вот уже не одну неделю безуспешно пытается уговорить Александра посетить доходные дома. – На этой неделе? На следующей? Когда-нибудь? А может, никогда?

– Скоро, – твердо ответила Маура. – Обещаю, Кирон, скоро.

– Никогда! – взорвался Александр, когда Маура попросила его пойти с ней в Бауэри.

Это произошло вечером в понедельник, когда они собирались на концерт в консерваторию. Для Мауры это был первый выход в свет, и Александр подчеркивал важность события для них обоих.

– Им придется прийти в нашу ложу выразить тебе свое почтение, – жестко сказал Александр. – Они не посмеют не сделать этого. А после первого раза будет проще. Уверен, к концу месяца весь этот цирк с непризнанием закончится.

– Никогда! – повторил он, когда Тиль почтительно протянул ему накидку и цилиндр.

– Только один раз, Александр, прошу тебя, – не сдавалась Маура.

Она уже давно перестала стесняться Тиля и Мириам при разговорах с Александром. Александр всегда держался так, словно прислуги не существовало, и Маура быстро усвоила: если ей нужно поговорить с Александром, когда они куда-нибудь собираются, то лучше тоже никого не замечать, иначе поговорить вообще не удастся.

– Не обязательно идти в Бауэри. Мы могли бы побывать в Файв-Пойнтс…

– У нас везде недвижимость, назови любое место, не ошибешься!

Александр выхватил из рук Тиля цилиндр, и Маура увидела на шелковой подкладке вышитые инициалы мужа.

Александр сказал правду. Хотя ей не удалось уговорить его посетить доходные дома, он все же согласился уточнить, действительно ли Белзелл арендует его землю, а также затребовал у своего адвоката полный список принадлежащей ему недвижимости. Список получился очень длинный. Бесчисленные дома, тысячи квартир, гостиницы, офисы, собственность, растянувшаяся на многие мили вдоль побережья, сотни акров пустующих земель – все это принадлежало Каролисам.

Маура решила попробовать по-иному.

– Не нужно заниматься этим одному, если не хочешь. Ассоциация горожан сейчас как раз изучает состояние этих кварталов. Ты мог бы стать членом одного из их комитетов…

– Бога ради, Маура. Ты и святого выведешь из себя. Я не собираюсь осматривать свою недвижимость, не собираюсь вступать ни в какую ассоциацию, не буду работать ни в каком комитете. Если ты все поняла, можно отправляться на концерт.

Маура никогда раньше не видела Александра во фраке. Сейчас его красота поразила ее. Белоснежная накрахмаленная сорочка, отделанная тонкими кружевами, оттеняла смуглую кожу, а в свете люстр черные волосы отливали синевой.

Маура ждала этого вечера с той самой минуты, когда Александр впервые сказал, куда они идут. Мириам отнеслась к ее туалету с куда большим вниманием, чем обычно, отлично понимая важность события. Она завила волосы Мауры в локоны, зачесала их кверху и украсила бриллиантовой диадемой. Глубокий вырез белого кружевного платья обнажал плечи, а на талии Мириам приколола букетик маргариток. Она приготовила для Мауры венский веер из орлиных перьев и театральный бинокль, отделанный перламутром.

Маура чувствовала, что, если она немедленно не замолчит, вечер будет безнадежно испорчен. Обычно их размолвки заканчивались близостью, и страсть заставляла забыть обо всем, что вставало между ними. На этот раз такая развязка исключалась: Александр решил во что бы то ни стало быть на концерте, карета уже ожидала у подъезда.

– Франклин Делано вступил в ассоциацию и Джон Джейкоб Астор III тоже… – произнесла Маура.

У Александра окаменело лицо. Терпение никогда не входило в число его добродетелей, а в последние недели он был и так слишком терпелив. Один Бог знает, чего ему это стоило.

– Хватит, ни слова больше, – процедил он сквозь зубы.

У Мауры стучало в висках. Можно было промолчать, взять веер и бинокль. Через несколько минут они бы забыли о размолвке и наслаждались обществом друг друга.

– Я не могу молчать. Ты должен понять… – сказала Маура вместо этого.

Александр плотно сжал губы, бросил на Мауру убийственный взгляд и, резко развернувшись, вышел из комнаты.

Дверь несколько раз повернулась на петлях, прежде чем закрыться – так сильно Александр хлопнул ею.

Маура долго стояла неподвижно, потом медленно начала откалывать маргаритки от платья.

ГЛАВА 17

На протяжении последующих месяцев Мауре не раз казалось, что тупик в их с Александром отношениях очень похож на тупик, образовавшийся между силами янки и конфедератов. Обе противостоящие стороны были одинаково убеждены в правоте своего дела, полны решимости продолжать борьбу, ни одна из сторон не собиралась сдаваться.

Несколько дней после той памятной ссоры Александр почти не разговаривал с Маурой. И заговорил он, наконец, вовсе не для того, чтобы извиниться или сказать, что вступил в Ассоциацию горожан, или обрадовать Мауру тем, что вплотную занялся улучшением условий жизни в своих доходных домах или в домах, стоящих на принадлежащей ему земле.

Стоило Мауре затронуть эти вопросы, как тут же опять вспыхивала ссора, они опять отдалялись друг от друга, но это лишь усиливало их взаимное влечение и страсть. Беременность Мауры не способствовала близости, им приходилось быть осторожнее, да и вместе они уже не могли быть так часто, как прежде.

Временами ее одиночество становилось невыносимым. Александр чаще стал бывать в клубе, это вошло в моду, как в Англии. В клубы «Хоун», «Кент» и «Юнион» принимали только представителей старой гвардии, элиту общества. Александр с восемнадцати лет был членом всех трех клубов, и, хотя «Юнион» вежливо попросил всех членов, симпатизирующих конфедератам, написать заявления с просьбой об исключении, необычный брак Александра избавил его от необходимости поступить так. Женщины в эти мужские сообщества не допускались, и вопрос о том, признают Мауру или нет, даже не вставал. Это позволяло Александру хотя бы на короткое время сделать вид, что его положение в обществе не изменилось.

Когда Маура оставалась дома одна, не считая прислуги, время тянулось очень медленно. Она уже не могла встречаться с Кироном так часто, как ей этого хотелось. Теперь он работал у Генри, и Маура понимала, что, если их увидят вместе, это даст повод совсем ненужным сплетням. Может пострадать не только Кирон, но и Генри. А отношения между Маурой и Александром вконец испортятся.

Если бы не беременность, Маура могла бы развеяться, катаясь верхом в Центральном парке на одной из лошадей Каролисов. Но в ее положении она не могла позволить себе даже этого. Маура утешалась тем, что писала длинные письма Изабел и внимательно следила за ходом военных действий.

После успехов союзных сил в битвах при Геттисберге и Виксберге все были уверены, что в ходе войны наступил перелом и к Рождеству она закончится победой северян.

Однако вместо дальнейших побед наступило затишье, обе армии заняли оборону и окапывались, ничего не предпринимая. Затишье продлилось до сентября, когда конфедераты столкнулись с силами союза в Теннесси.

Сообщения о боевых действиях поступали очень подробные. Сражение состоялось в двенадцати милях к югу от Чаттануги у ручья под названием Чикамога. Когда стали поступать сообщения о сражении, Генри сказал Мауре:

– Даже название ручья должно было остановить генералов, ведь на языке индейцев-чероки оно означает «Река крови».

Генри уже давно понял, что Маура прекрасно разбирается в причинах и следствиях войны. Он проводил с Маурой куда больше времени, чем с Александром или своими ровесниками; он находил ее несравненно более интересной собеседницей.

– «Геральд» пишет, что сражение состоялось в густом лесу, к тому же заросшем кустарником, – сказала Маура, раскладывая карту Теннесси на низком столике перед собой. – Между солдатами и офицерами практически не было связи. Как можно в густом лесу проводить передислокацию большого числа войск и координировать их действия?

Генри наклонился вперед, указывая скрюченным пальцем на Чаттанугу.

– Конечно, это невозможно, – согласился он, разговор доставлял ему явное наслаждение. – Хотя совершенно ясно, почему северяне оказались именно там. – Генри обвел пальцем большую площадь на карте. – Если бы им удалось расколоть силы южан между Виргинией и Миссисипи, тогда стало бы возможно повторное наступление.

Маура получала от этих встреч не меньшее удовольствие, чем Генри. Они напоминали ей давнишние беседы в Баллачармише, когда они с Изабел и лордом Клэнмаром сидели среди роз, обсуждая все на свете, начиная с эволюционной теории Дарвина и кончая причинами поражения русских в сражении под Бородином.

19 ноября президент Линкольн торжественно открыл военное кладбище в Геттисберге. Когда Маура прочитала отчет о его выступлении на церемонии открытия, ей стало очень грустно, что рядом нет лорда Клэнмара – он бы по достоинству оценил эту речь. Призывая северян отдать все силы на завершение борьбы, которая уже унесла столько жизней. Линкольн просил собравшихся сделать все возможное, чтобы правительство народа и для народа не исчезло с лица земли.

– Это же самое настоящее определение демократии, – с восхищением сказала Маура, обращаясь к Генри.

Но к Рождеству, вместо того чтобы закончиться, война вступила в новую фазу. Северяне занялись превращением укрепленного пункта у Чаттануги в крупную армейскую базу, откуда можно было бы начать наступление на Атланту. Южане, и свою очередь, вновь заняли оборону.

– Мы проведем Рождество в Тарне, – сообщил Александр Мауре за обедом в столовой, напоминающей мрачную пещеру.

Только присутствие лакея за высокой спинкой мягкого стола помешало Мауре вскочить и броситься через всю комнату к противоположному концу длинного обеденного стола, где сидел Александр, и обнять его.

В Тарне тоже были огромные и роскошно отделанные комнаты, но там Маура чувствовала себя намного уютнее. Слуги относились к ней почтительно, без холодной враждебности, не так, как в городском особняке Каролисов на Пятой авеню. В Тарне она сможет вволю гулять, любоваться лошадьми. В Тарне они с Александром были счастливы.

У Александра сжалось сердце, когда он увидел, какая радость охватила Мауру. Ему так хотелось, чтобы она всегда была счастлива. Ну зачем ей эти бедняки, почему она так волнуется за них?

– Может быть, пригласить Чарли и Генри провести с нами Рождество? – спросил Александр, положив салфетку рядом с тарелкой и поднимаясь из-за стола.

Лакей, стоявший позади Александра, проворно отодвинул стул, два других уже были готовы распахнуть двойные двери, ведущие в смежную гостиную.

– Это будет замечательно! Можно поставить рождественскую елку, украсить комнаты бумажными гирляндами, остролистом и плющом…

– Знаешь, дорогая, я могу представить что угодно, только не Чарли и Генри за изготовлением бумажных гирлянд – рассмеялся Александр.

Он подошел к Мауре, подал ей руку и помог подняться со стула. Их пальцы переплелись, глаза встретились, и Александр прочел радостное ожидание в глазах жены.

Александр был нежен и осторожен с Маурой, боясь навредить ребенку. Они лежали на огромной кровати, приходя в себя. Они опять слились в одно целое, ничто не разделяло их сейчас. Александр с любовью провел рукой по уже заметно округлившемуся животу Мауры.

– Я говорил тебе, что попросил Генри бьггь крестным отцом? – спросил он. У него было удивительно спокойно на душе.

Маура положила свою руку на руку Александра, плотнее прижала ее к животу и довольно улыбнулась, чувствуя через его руку, как шевелится ребенок.

– А Чарли ты тоже пригласил? – спросила она, поворачиваясь к нему.

На шее у Александра блестели мелкие капельки пота, и Маура поцеловала его, слизывая их языком.

Он опять почувствовал желание и подвинулся, приподнимаясь на локте, чтобы посмотреть на Мауру сверху.

– Да, – ответил он с улыбкой, – хотя не могу представить Чарли в роли крестного отца. Крестные ведь должны следить за воспитанием своих крестников, наставлять их на праведный путь. Боюсь, что крестники Чарли начнут посещать бега раньше, чем научатся ходить, в этом я совершенно уверен.

Маура нежно провела рукой по груди и животу Александра.

– Думаю, к крестникам Генри это тоже относится, – тихо отозвалась она, читая желание в глазах мужа.

Он склонился над Маурой, целуя ее виски и уголки глаз.

– Тогда нам надо осторожно обрадовать его этой ответственностью, – мягко проговорил Александр, целуя ее в губы прежде, чем Маура успела ответить.

Александр ошибался, сказав, что Чарли и Генри вряд ли увлекутся изготовлением бумажных гирлянд. В первый же вечер они занялись этим с таким рвением, что даже он сам снизошел и помог им.

– Бирюзовые и серебряные цепочки мы развесим в передней и в столовой, а лимонные и зеленые – в гостиной, – сказала Маура. Она разрезала цветную бумагу на полоски и раздавала их добровольным помощникам.

– Мне нравится запах клея, – с обезоруживающей улыбкой заявил Чарли, – он пахнет гвоздикой.

– Значит, мы все будем пахнуть так же, если ты не перестанешь махать кисточкой для клея, – с напускной досадой сказал Генри. Он поднял полоску бирюзовой бумаги и приложил ее к лимонно-желтой полоске, внимательно посмотрел на них – так пристально он обычно рассматривал только скаковых лошадей. – Маура, а почему бы не сделать и такое сочетание? По-моему, очень красиво. Может, мне стоит переменить цвета моих скаковых лошадей на бирюзовый и лимонный?

Они сидели в гостиной вокруг большого низкого стола перед камином, в котором весело горел огонь. Александр дотянулся до бутылки виски и наполнил свой стакан.

– Может быть, сделать цепочки поменьше и украсить ими елку? – предложил он, не понимая, как такое детское занятие может интересовать взрослых людей.

– И мою спальню, – добавил Чарли, бумажные гирлянды были обмотаны у него вокруг шеи и спускались до самого пола. – Знаете, у Вилли Райнландера изголовье кровати украшает сделанный в полный рост павлин из бирюзы и изумрудов.

– Говорят, его сестра старается использовать траур, чтобы отомстить, – подхватил Генри. Он сосредоточенно сдвинул брови, соединяя желтое колечко с зеленым. – По-моему, балы для вдов – дурной тон, а бал, который дает Ариадна Райнландер, похоже, будет самым громким событием со времен празднеств, устраиваемых Марией-Антуанеттой в Версале.

– Бревурт, – поправил Чарли, увлеченно склеивая колечки. – Ариадна уже не Райнландер, она вышла замуж за Бревурта.

Генри с гордостью посмотрел на свое произведение – желто-зеленую цепочку. Впервые в жизни он сделал что-то своими руками, и это занятие доставило ему удивительное удовлетворение.

Он увлекся и не сразу заметил, что Александр и Маура не принимают участия в разговоре. Он отругал себя за бестактность. Генри заметил, что в последнее время Александр очень болезненно воспринимает любое упоминание о светской жизни, в которой для него теперь нет места. Чтобы как-то исправить неловкость, Генри положил свою цепочку на стол поверх груды уже готовых гирлянд и сказал с неподдельным интересом:

– Я и Чарли очень гордимся тем, что вы просите нас стать крестными отцами вашего ребенка. А кто будет крестной матерью?

Александр пожал плечами.

– Скорее всего, никто, нет подходящей кандидатуры…

– Есть, конечно, есть, – уверенно перебила его Маура.

Александр удивленно посмотрел на нее:

– О ком это ты? Во всем Нью-Йорке нет ни одной женщины, которая нанесла бы нам визит!

– Но ведь крестная не обязательно должна быть из Нью-Йорка, правда? – спросила Маура, деловито разматывая и снимая с Чарли пестрые гирлянды, цвета которых