КулЛиб - Скачать fb2 - Читать онлайн - Отзывы
Всего книг - 424130 томов
Объем библиотеки - 577 Гб.
Всего авторов - 202033
Пользователей - 96179

Последние комментарии

Впечатления

poruchik_xyz про Крапивин: В ночь большого прилива (Детская фантастика)

Для всех, кто ищет "грязненькие" мысли в произведениях Крапивина: педофил - это не тот, кто детей любит, а тот, кто их трахает! Поэтому говорю всем любителям клубнички: не пачкайте, пожалуйста, своими грязными липкими ручками имя и произведения замечательного детского писателя! С детства зачитывался его произведениями и ни разу у меня не возникло таких гнилых мыслей. Не судите по себе, господа!

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Андрианов: Я — некромант. Часть 1 (Альтернативная история)

Отстой, кстати и стиль изложения такой же. Добила реакция ГГ на эльфов: "так и хочется подойти и зарядить в красивую дыню, чтоб сбить спесь. А чё? Россия, щедрая душа!"(с) Вот так просто. И довольно показательно. В общем,после прочтения около тридцати процентов книги, дальше ее читать пропало все желание. Стиль подачи событий просто раздражает.

Рейтинг: -1 ( 0 за, 1 против).
каркуша про ДжуВик: Мой любимый монстр (Любовная фантастика)

Аннотация производит такое впечатление, что книгу читать как-то стремно. Особенно поразила фраза "огонь из внутри"...

Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
владко про серию Неизвестный Нилус [В двух томах]

https://coollib.net/modules/bueditor/icons/bold.jpg

Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
ZYRA про Солнцева: Коридор в 1937-й год (Альтернативная история)

Оценку "отлично", в самолюбовании, наверное поставила сама автор. По мне, так бредятина. Ходит девка по городу 1937 года, катается на трамваях, видит тогдашние машины, как люди одеты, и никак не может понять, что здесь что-то не то! Она не понимает, что уже в прошлом. Да одно отсутствие рекламных баннеров должно насторожить!

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).
кирилл789 про Углицкая: Наследница Асторгрейна. Книга 1 (Фэнтези)

вот ещё утром женщина, которую ты 24 года считала родной матерью так дала тебе по голове, что ты потеряла сознание НА НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ! могла и убить, потому что "простая ссадина" в обморок на часы не отправляет. а перед тем, как долбануть (чем? ломиком надо, как минимум) тебе по башке, она объяснила, что ты - приёмыш, чужая, из рода завоевателей, поэтому отправишься вместо её родной дочери к этим завоевателям.
ну и описала причину войны: мол, была у короля завоевателей невеста, его нации, с их национальной бабской способностью - действовать жутко привлекательно на мужиков ихней нации.
и вот тебя сажают на посольский завоевательский корабль, предварительно определив в тебе "свою", и приглашая на ужин, говорят: мол, у нас только три амулета, помогающие нам не подвергаться "влиянию", так что общаться в пути ты и будешь с троими. и ты ДИКО УДИВЛЯЕШЬСЯ "что за "влияние"???
слушайте две дуры, ггня и афторша, вот это долбание по башке и рассказ БЫЛО УТРОМ! вот этого самого дня утром! и я читаю, что ггня "забыла" к вечеру??? да у неё за 24 тухлых года жизни растением: дом и кухня, вообще ничего встряхивающего не было! да этот удар по башке и известие, что ты - не только не родная дочь, ты - вообще принадлежишь к нации, которую ненавидят побеждённые, единственное, что в твоей тухлой жизни вообще случилось! и ТЫ ЗАБЫЛА???
я не буду читать два тома вот такого бреда, никому не советую, и хорошо, что бред этот заблокирован.

Рейтинг: +3 ( 3 за, 0 против).
кирилл789 про Ивановская: От любви до ненависти и обратно (Фэнтези)

это хорошо, что вот это заблокировано. потому что нечитаемо.

Рейтинг: +2 ( 2 за, 0 против).

Пожиратели душ (fb2)

- Пожиратели душ (пер. Наталья Исааковна Виленская) (а.с. Магистр-1) (и.с. Век Дракона) 746 Кб, 382с. (скачать fb2) - Селия Фридман

Настройки текста:



Селия Фридман Пожиратели душ

Полу Хофферу – за плодотворные усилия любви


Эта книга никогда бы не появилась на свет без участия одного необыкновенного человека. Не могу, к сожалению, назвать вам ее настоящее имя. У нее, видите ли, две разные жизни. Одна из них – та самая, которую собиралась изучить я, – полна тайн и до того отличается от моей, что одним чтением литературы я решила не ограничиваться. Мне требовалась реальная женщина, готовая вспомнить вместе со мной самые темные моменты своего прошлого и при этом способная понимать, как отразились эти моменты на ее дальнейшей судьбе.

Среди своих клиентов она известна как Анна.

С редкостной готовностью и великой щедростью она открыла мне свое сердце, поделилась воспоминаниями – хорошими и плохими, радостными и тревожными. Поделилась отчаянием, которое впервые побудило ее продать себя, и ощущением собственной силы, которое она обретала порой, несмотря ни на что. Благодаря ей я стала понимать, какие социальные и сексуальные факторы сформировали характер моей главной героини, и сумела сделать эту героиню реальной. Без помощи Анны я вряд ли осуществила бы свой проект.

Спасибо тебе, Анна, – ты помогла Камале родиться!

Благодарю также моего агента Расса Гейлена за его творческий вклад в эту работу; Дэвида Уолдона – самого тонкого моего критика и самого рьяного болельщика; Пола Хоффера и Карла Сипра – за ценные замечания в процессе работы. Без вас, ребята, я не справилась бы.

ПРОЛОГ

Проснувшись, Имнея поняла, что ее ждет Смерть. Имнея уже некоторое время чувствовала ее присутствие. В сквозняках, гулявших по дому, в тенях, не желавших перемещаться вместе со светом. В холоде, охватившем ее тело, когда она врачевала дочку Хардингов, и в дрожи, сотрясавшей ее еще долго после этого.

Зеркало, с другой стороны, почти ничего не показывало. Ведьмы старятся и умирают не так, как обычные люди. Они – словно печь, куда запихнули весь зимний запас дров сразу. Пламя полыхает ярче некуда, но и гаснет быстро, задушенное собственным пеплом и золой.

Как давно началось ее умирание? В юности, когда она открыла, что способна творить маленькие чудеса, или позже? Что заставило Смерть впервые обратить на нее внимание? Огненный танец, который она в бессознательном детском восторге отплясывала на подоконнике? Ох и доставалось ей за это от матери… Или осознание собственной духовной силы, которую мистики называют атрой, и подчинение этой силы себе? Когда был подписан их договор и что привело Смерть к решению расторгнуть его? Исцеление сына Аткинов? Дождь, который Имнея вызвала в засуху девяносто второго года? Очищение Дирума от гангрены, спасшее ему ногу?

Тридцатипятилетняя Имнея на вид казалась сорокапятилетней, а чувствовала себя так, будто ей все восемьдесят.

«Скоро, – прошелестела Смерть, словно падающие снежники. – Скоро».

Она со вздохом добавила в кухонную печь еще дров, попыталась разворошить гаснущие угли. Больше года она не пользовалась атрой, надеясь восстановить этим хоть часть своих жизненных сил. Какой бы внутренний источник ни питал атру, он должен помешать угасанию жизни, если перестать из него черпать. Но даже если и так, сколько сил уже растрачено безвозвратно? Каждый раз, исцеляя ребенка, изгоняя демона, заговаривая чье-то поле от нашествия саранчи, Имнея расходовала часть собственной жизни. Все ведьмы знают, что запас этот не безграничен. Не только тело со временем становится немощным – духовное пламя тоже начинает колебаться, коптит и, в конце концов, потухает.

Но как же это возможно – иметь целительскую силу и не пользоваться ею? Можно ли смотреть, как синеет от удушья дитя, и не вдохнуть в него жизнь, даже если это должно отнять от твоей собственной несколько драгоценных минут?

Поначалу эти минуты казались ей сущим пустяком. Что могут знать молодые о времени, особенно когда Сила распирает их изнутри, требуя выхода? А когда ты начинаешь понимать, что минуты складываются в часы, часы в дни, а дни в годы, Смерть уже стучится к тебе.

«Довольно, – пообещала себе Имнея год назад. – Не стану колдовать больше. Даже если мне отпущено совсем мало времени, я оставлю его для себя». Она дала односельчанам знать, что не может больше лечить их. Если они возненавидят ее за это, так тому и быть. Ненависть – плохая награда за долгие годы служения, но Имнею бы это не удивило. Люди становятся поразительно неблагодарными, когда ожидают, что кто-то будет жертвовать собой ради них.

И это уже началось. Она слышала, как шепчутся у нее за спиной. Если ребенок умирает от оспы, виной тому ее невмешательство. Если тяжелая рана приводит к смерти, виной тому ее черствость. Им нет дела до того, что болезни и раны – естественная часть существования и только чудо способно их одолеть. Нет дела, что она потратила на эти чудеса два десятка лет своей жизни. Нет дела, что Смерть дышит ей в затылок из-за этих самых чудес. Ее отказ творить чудеса далее – только это они и видят.

Люди есть люди.

Она придвинулась ближе к огню, стараясь прогнать из мыслей вопрос, который все ведьмы задают себе под конец: стоило ли оно того? Слишком они опасны – разговоры с самой собой. Ответишь «нет» – и проведешь остаток дней в сожалениях. Ответишь «да» – и будешь твердить себе, что сама виновата в своей ранней смерти.

Стук в дверь прервал ее думы. Кто может стучаться к ней теперь, когда все селение смотрит на нее как на парию? Открыв тяжелую дубовую дверь, она увидела при свете меркнущего зимнего дня две фигуры. Нет нужды спрашивать, зачем они явились сюда. У одной в руках маленький сверток, и можно не сомневаться, что это укутанный в одеяло ребенок. Горячая игла гнева, подкрепленного чувством вины, кольнула Имнею в самое сердце.

Мало им того, что она отказывает им на рыночной площади, в храме, на улице? Теперь они вознамерились приносить болящих прямо к ее порогу?

Она чуть не захлопнула дверь у них перед носом, но многолетнюю привычку к гостеприимству преодолеть оказалось не так-то просто. Имнея неохотно отступила и дала посетительницам войти. При тусклом свете огня из печки она рассмотрела их лучше: высокую изнуренную женщину – крестьянку, явно знававшую лучшие дни, и маленькую девочку, тоже отнюдь не цветущую здоровьем. Из тех, кому оказываешь посильную помощь и кого отправляешь домой, зная, что на будущий год Смерть все равно приберет их – с помощью голода, лишений и всего остального, против чего никакое чародейство не действует. По девочке видно, что она уже повидала гнилую изнанку этого мира и притерпелась к ее вони. В ее-то годы… А женщина – та просто отчаялась.

Первой заговорила как раз женщина:

– Прости, мать, что беспокоим тебя…

– Я больше не занимаюсь врачеванием, – отрезала Имнея. – Если хотите горячего чаю на дорогу, я вам налью. Хлеб тоже найдется, но это и все.

Она приготовилась к тому, что женщина начнет спорить. Не первый случай, видят боги, скорее уж сотый. Но та просто откинула уголок одеяла, и блестящая зеленая сыпь на воспаленном младенческом личике обо всем сказала без слов.

Зеленая чума. Имнея сталкивалась с ней только однажды, давно, когда болезнь выкосила половину деревни. Все целители тогда объединились – явление столь же редкое, как Охотничья Луна, светившая им в ту пору. Их целью было не только лечение, но и окончательное изгнание заразы за пределы общины. Говорили, что в давние времена зеленая чума убила две трети всего населения, но на сей раз дело обошлось куда меньшими жертвами. Быть может, чуму остановили целители, а быть может, боги, видя, как люди не щадят собственной жизни ради спасения других, решили оказать милосердие. Или же Смерть, слишком занятая в ту ночь сбором новой жатвы, не стала более утруждаться.

Имнея, даже не прикасаясь к мальчику, знала, что он весь горит и что его ожидает неминуемая мучительная смерть.

– Я больше не занимаюсь врачеванием. – Ее словам недоставало убежденности. Будь прокляты эти двое – с чего им вздумалось тащить ребенка к ней в дом?

– У тебя есть Сила. Говорят, ты уже имела дело с этой болезнью.

– Больше я этим не занимаюсь. Сожалею, но это так. – Каждое слово обжигало ей горло каленым железом. Неужели эта женщина не понимает, какой ценой дается лечение подобных болезней? Что дает ей право распоряжаться жизнью целительницы?

Скоро у мальчика начнутся судороги. Он будет кричать, страдая от жажды, но не сможет выпить ни глотка. Это будет длиться несколько дней, если родные не избавят его от мучений, а они этого ни за что не сделают. Они будут давать обеты и молить богов, чтобы их мальчик стал одним из немногих, переживших чуму. В конце концов от маленького страдальца останется только иссохшая оболочка – душа, так и не дождавшаяся последней милости, покинет его.

За ним последуют другие. Рано или поздно чума охватит все селение, а там и на Гансунг перекинуться может. Мало кто способен сдержать чуму, когда она вырывается на волю.

Мальчик пока еще в ранней стадии. Если заняться им незамедлительно и если он не успел никого заразить, деревню еще можно спасти.

Полено, добавленное Имнеей в огонь, не желало загораться – угли едва тлели.

– Прошу тебя, – прошептала мать.

Имнея заранее укрепила себя против посулов и угроз, но эта мольба была сильнее и тех, и других. Как бороться с совестью, вонзающей раскаленное лезвие прямо в сердце?

Дать бы нож самой матери и велеть ей прекратить страдания сына. Если не прикасаться после этого к телу, зараза может и не пойти дальше.

Имнея, вздохнув, снова повернулась лицом к матери с дочерью. Хотя бы это она должна для них сделать – посмотреть им в глаза, прежде чем лишить их всякой надежды. На этот раз ее взгляд остановился на девочке. Ясные глаза – слишком ясные для впалых глазниц и темных кругов, оставленных тяжкой жизнью. Зеленые, припорошенные золотой пылью. Но притягивают к ним не цвет и не чистота, а нечто другое… нечто, столь же неуместное в этой хижине, как сошедшая с неба звезда.

Какая глубина, необычайная в таком юном возрасте! Быть может, девочка обладает Силой? Имнея отогнала от себя эту мысль. Не время теперь размышлять о Силе и оценивать одаренность девчонки, которая скорее всего умрет от голода и холода на улицах Гансунга, так и не успев обрести наставника.

Возможно, именно эта мысль послужила последней каплей. Или память о собственных ученицах, о детях, которых она родила, о людях, обращавшихся к ней за помощью, за советом и просто за утешением. Возможно, именно Сила позволила ей услышать их голоса, просящие помочь бедной матери… или это Смерть играет с ней шутки. Торопит ее, чтобы не опоздать на встречу со следующей по списку колдуньей.

«Будь ты проклята, костлявая! Мою жизнь ты получишь, но этот мальчуган тебе пока не достанется».

– Дай его мне, – суровым, как зима, голосом сказала целительница.

Женщина безмолвно вручила ей сверток. Ребенок весил меньше, чем ему полагалось. Он и прежде был невелик, а болезнь совсем изглодала его хрупкие косточки. Имнея ощутила ломоту в собственных костях, взяв его на руки. «Бедное дитя! Одно утешение: если ты выживешь, чума, по крайней мере, станет тебе не страшна».

Имнея на миг закрыла глаза. Отдохнуть немного, собраться с духом, отогнать подальше боли и немощи своей преждевременной старости, чтобы разум мог выйти вперед. Этого боги ее пока еще не лишили.

Ей не хотелось бы пережить еще один чумной год. Одного такого ужаса для человека более чем довольно.

Она принялась тихо напевать, собирая в пучок волшебную Силу. Женщина с девочкой, чувствовала она, следили за ней как зачарованные. Если бы она только могла показать им, каково это! Если бы только могла разделить с кем бы то ни было боль, радость, страх и восторг своего чародейства! Пойми хоть один из них, что такое Сила и какой ужасной ценой за нее расплачиваются, это искупило бы все. Ибо тогда они поняли бы и всю огромность ее жертвы. Тогда ее любили бы за самоотречение, вместо того чтобы ненавидеть за неудачи.

Приготовив все: мелодию, комнату – и дитя, и мать, и время, и ночь за окном, – она углубилась в свою душу, где помещалось средоточие ее Силы. Душа порядком истощилась за последнее время – где тот яркий маяк, что светил Имнее в юности? Больше года она не протянула бы, убедилась ведьма, и весь этот год ей пришлось бы жить одиноко, окруженной ненавистью односельчан.

Ты уверена? – прошептала ей на ухо Смерть. Вполне уверена, Имнея? На сей раз пути назад для тебя не будет.

– Убирайся к дьяволу, – прошептала в ответ Имнея.

Тепло живой души наполнило тело, изгоняя холод зимней ночи, и стало струиться наружу, в тело мальчика. Чистый поток, животворный дар. Имнея снова закрыла глаза – ей не требовалось зрения, чтобы наблюдать, как крепнет дух ребенка, как наливается силой его атра. Мальчик громко закричал, ощутив огонь в своих жилах, но ни мать, ни девочка даже не поморщились.

Болезнь, крепко укоренившаяся в его теле, норовила выпить всю ее атру и высосать душу мальчика. Некоторые ведуньи говорят, что болезнь наделена собственной жизнью и борется, когда ты хочешь ее убить, но Имнея думала о ней как о тысяче или десятках тысяч живых существ, способных сражаться, прятаться, зарываться глубоко в плоть. Надо отыскать их всех, иначе болезнь вернется с новой силой. Сколько же жизненных соков ушло у нее, юной чародейки, на этот урок?

Полено в печи так и не занялось, огонь угасал. Холод проникал в хижину и в ее кости, но Имнея не препятствовала ему. Силы, оставшейся в ней, не могло хватить и на лечение мальчика, и на обогрев собственного тела. Ни одна разумная ведунья не стала бы тратить Силу на себя, пока в доме есть дрова. Сила слишком драгоценна, чтобы расходовать ее на подобные пустяки. Если бы она это знала на заре своего ведовства! Слеза скатилась у нее по щеке при мысли о множестве фокусов, сделанных напоказ или ради мелких удобств. Сколько бы они добавили ей, будь у нее возможность вернуть их обратно? Еще неделю, еще год?

Поздно, шепнула Смерть.

Итак, это все. Она умирает. Вот, значит, что ты испытываешь, когда угли твоей души гаснут окончательно. Последние огоньки атры слабо мерцали внутри. Так сколько же ей остается? Считанные минуты или час, чтобы успеть задуматься, правильно ли она поступила?

– Это все, – тихо сказала Имнея.

– Но он каким был, таким и остался, – усомнилась мать.

– Его душа очистилась, а сыпь пройдет через пару дней. После этого считай его излеченным.

«Но если ты, голубушка, заразилась от него, за помощью идти будет уже не к кому».

Имнея попыталась встать, чтобы проводить гостей, однако ноги не держали ее, а сердце… сердце трепыхалось так, будто барабанщик, задававший ему ритм тридцать пять лет, вдруг сбился и начал стучать как попало.

«Холодно. До чего же холодно!»

– Матушка?

Девочка смотрела на нее, не отрываясь. Какой глубокий, голодный взгляд… с какой жадностью он пьет знание. «Смотри, дитя, и постигай, что делает с человеком Сила». Но ни изумления, ни страха нет в этих зеленых глазах – только голод.

«Затверди этот урок хорошенько, дитя. Вспомни его, когда Сила тебя поманит. Вспомни о цене».

– Пойдем, дочка. – Имнея с трудом расслышала голос матери. Ее слух слабел. Мир наполнялся шорохом, пением ветра, тенью. – Пойдем отсюда.

Ты готова? – спросила шепотом Смерть.

Имнея подержалась за жизнь еще миг. Только миг, чтобы насладиться мечтами, которые вели ее за собой, и пожалеть о несбывшемся.

А потом она прошептала беззвучно: Да. Да, я готова.

Угли в печи погасли, и комната погрузилась во тьму.

ЧАСТЬ I. НАЧАЛО

Глава 1

Рынок на Королевской площади всегда был людным, но в этот день там собралось столько народу, что неосторожного покупателя могли задавить до смерти. Одни сказали бы, что в этом повинен славный ясный весенний денек, так и манящий прицениться к овощам и пощупать кур после долгой зимы в предвкушении большого летнего праздника. Другие сослались бы на хороший прошлогодний урожай – многие зажиточные крестьянки, распродав свой товар, и правда проталкивались с монетами в кулаке к чужестранным диковинкам.

Третьи, однако, назвали бы совсем другую причину.

Человек, чужой в этом городе, посмотрел на толпу опытным взглядом, прежде чем войти в нее самому. Ростом он был выше большинства местных жителей. Черные до плеч волосы, такие же черные глаза, орлиные черты лица и оливковая кожа говорили о дальних странах и смешанной крови. Не одна женщина оглядывалась на него, но к этому он давно привык. Высокий, гибкий и грациозный, он всегда нравился женщинам.

Одет он был просто, в черную рубашку и штаны. Многие приняли бы его за крестьянина в воскресном наряде или за дворянина, уставшего от пышных одежд, подобающих его званию. Впрочем, при одном взгляде на его безупречно чистые ногти о крестьянине можно было забыть. Швея могла бы обратить внимание на отменный покрой и тонкую ткань рубашки, но тут требовался острый глаз, присущий одним только мастерам. Крестьяне порой тоже одеваются в черное.

Кое-кто, как уже говорилось, мог бы сказать, что народ нынче собрался на рыночной площади не ради купли-продажи. Прошел слух, что сегодня во дворец прибудет магистр Аншасский со своей свитой, а площадь была ближайшим к дворцовым воротам местом, куда имели доступ люди простого звания.

Аншаса. Немало здешних мужчин принимали участие в войнах против этого южного государства, у многих женщин погибли на поле брани мужья, сыновья и отцы. Вопреки непрочному миру, длившемуся несколько лет, оба народа так и не примирились по-настоящему, и самые заядлые говоруны, усиленно обсуждавшие приезд магистра, терялись в загадках относительно причины его визита. Самоубийца он, что ли, хоть и магистр, – ехать в чужую страну, полагаясь на единственное хлипкое перемирие, выдавшееся за долгие века жестокой вражды?

Человек в черном смотрел на толпу, как на скопище невиданных ранее зверей, чьи повадки ему предстояло изучить. Девицы в передниках, явно служанки, так и стреляли глазками во все стороны. Он улыбнулся им, и они захихикали еще пуще. Зверушек этого рода он знал хорошо.

Он взял какой-то плод из повозки, увидел, что тот помят, и положил на место. Женщина позади него, как ни странно, нашла тот же плод совершенно целым.

Ветер дунул на огонь рыночной кузницы и наполнил дымом палатку. Как только незнакомец прошел, воздух очистился.

Обреченный на казнь цыпленок умер еще до того, как ему отрубили голову, избавившись таким образом от страха и боли.

Расстроенная мандолина уличного певца настроилась сама собой.

Мальчишка-карманник споткнулся и шлепнулся в грязь, рассыпав свою добычу всем напоказ.

Женщина, которая даже и не догадывалась, что у нее в груди зародилась смертельная опухоль, вернулась домой.

Избранная чужеземцем дорога привела его к палатке, стоящей в стороне от всех прочих. Развешенные на ней талисманы звенели, как колокольчики, а маленькая, но яркая вывеска приглашала всех желающих посоветоваться с «настоящей колдуньей». Человек в черном, помедлив немного, нагнулся, откинул полотнище и вошел. В устланном богатыми коврами шатре стоял густой аромат благовоний. Женщина сидела на подушках, вышитых лунами и звездами, перед столиком, покрытым такой же скатертью. Недурно устроилась, подумал вошедший. Перед ней лежали карты, шар из горного хрусталя с изъяном, горка рунических камней.

– Хотите услышать свою судьбу? – спросила она.

– Это зависит от того, настоящая ты колдунья или ярмарочная.

Она улыбнулась. Несмотря на кажущуюся молодость, один из ее передних зубов украшала золотая коронка.

– Это зависит от того, сколько вы мне заплатите, сударь.

Он достал из кармана горсть монет, даже не взглянув на них, и высыпал перед гадалкой. Золото сверкнуло при свете лампы и притянуло к себе солнце, льющееся в дверной проем. Женщина ахнула, вызвав улыбку на лице посетителя – обычно столь опытная мошенница скорей всего ведет себя куда сдержаннее.

– Ну что, довольно этого для настоящего волшебства? Она подняла на него глаза, словно ища понимания. В другое время он, возможно, дал бы ей поблажку, но сейчас остался тверд и принял меры против любого направленного на себя чародейства – пусть оно плавает поверху, как масло на воде.

– Что вы желаете знать, сударь? И на чем мне вам погадать?

Ах уж эти декорации… что это для нее – часть спектакля или искреннее заблуждение? Некоторые доморощенные ведьмы до того невежественны, что действительно полагаются на какие-то инструменты для пользования своим душевным огнем. Это не переставало его изумлять.

– На чем пожелаешь. А узнать я хочу вот что… – Он бросил взгляд наружу, где толпились и судачили горожане. – Этот город в самом деле готовится к приему высокого гостя или за торжественным фасадом таится нечто иное?

Гадалка, уже протянувшая руку за картами, откинулась назад и пристально посмотрела на посетителя:

– Вы же знаете, сударь, что я не могу на это ответить. Секреты короля защищены его магистрами, и никакие карты и хрустальные шары не пробьют такую защиту. Если бы я даже сумела это сделать и стала торговать подобными тайнами, долго бы я здесь, по-вашему, прожила? – Она отодвинула от себя монеты. – Сожалею. Возьмите ваши деньги назад.

От него не укрылось голодное выражение ее глаз. Она хотела знать правду, но не смела спросить. С ведьмами всегда так: они чуют нутром, кто он такой, но не доверяют собственному чутью.

– Умение хранить тайны тоже заслуживает награды, – сказал он тихо. – Оставь их себе.

Выходя из палатки, он был уверен, что она тотчас же схватится за карты и раскинет их, пытаясь узнать, кто он и что он. Что ж, на здоровье. Если она не прочь тратить на это драгоценные мгновения своей жизни, не ему ей мешать.

В дальнем конце площади торговать не разрешалось, и чужестранец, подойдя ближе, понял причину запрета. Оттуда был виден дворец – вернее сказать, из дворца было видно это место. Боже сохрани, если король Дантен, выглянув из окна, увидит копошащихся на рынке грязных простолюдинов! Пусть лучше здесь будет променад, где гуляет по утрам чистая публика. Кто-то из принцев, заметив среди гуляющих юную и прелестную особу, сможет спуститься вниз и предложить ей жить отныне в неге и роскоши. Можно не сомневаться, что все дурнушки, фланирующие об руку с неуклюжими юнцами, которые им даром не нужны, только об этом и мечтают.

Сегодня народ давился вдоль променада, пытаясь разглядеть дорогу, ведущую к дворцовым воротам. Именно по ней должен был проехать чужеземный магистр – в черных шелках, на черном коне, в сопровождении бог знает скольких вельмож. Ни одного визита аншасских государственных мужей в памяти горожан не сохранилось, и они не собирались упустить ничего, что касалось количества и пышности ожидаемой процессии.

Есть вещи, которые никогда не меняются.

Человек в черном подождал немного, не испытывая особого интереса. В конце концов, это только слухи, ведь официального объявления не было. Возможно, никакой процессии не появится вовсе. Простолюдинам с их врожденным почтением к роскоши это трудно понять, да и король Дантен никогда не упустит случая устроить блестящее зрелище… но так принято далеко не везде, и тому, кто распоряжается судьбами целых народов, парадные въезды просто скучны. Не говоря уж о том, как они утомительны в такие жаркие дни. Впрочем, магистр мог бы отправить вперед свой обоз, разукрасив его подобающим образом. Этим он развлек бы народ и нанес завуалированное оскорбление королю, принимающему его весьма неохотно.

Незнакомец, продолжая бродить без видимой цели, перешел через дорогу. Он утолил голод куском вяленой оленины и купил бутылку медовухи, чтобы запить свой обед. Эта скромная трапеза могла бы иметь самый изысканный вкус, но он редко баловал себя таким образом. Его наряд, хоть и черный, но успевший пропотеть и запылиться, теперь никто не принял бы за магистерское одеяние.

Он мог бы, конечно, почиститься, но не стал.

Он остановился на задах дворцовых земель, за оградой. Здесь начинались королевские леса, заслонявшие вид на дворец, и вокруг не было никого. Незнакомца это устраивало. Он вызвал к себе птицу. Откликнулся ястреб, сильный, в блестящих перьях. Человек шепотом дал ему указания, вручил свое серебряное кольцо и отпустил. Ястреб взмыл над деревьями и полетел ко дворцу.

Прождав полчаса, человек доел свою оленину и пожалел, что не купил бутылку побольше.

Наконец он почувствовал какую-то перемену в воздухе – мерцание, дрожь, всколыхнувшие его собственный душевный огонь. Когда колебания воздуха стали видны, он уже приготовился, а когда колеблющееся поле достаточно расширилось и устоялось, прошел сквозь него.

По ту сторону его ждал огромный сумрачный чертог, заполненный людьми в черных мантиях. Узкие, как щели, окна едва пропускали свет, а сводчатый потолок и стены из темного камня вбирали в себя огонь двух ламп, поставленных над большим камином.

Магистры стояли вокруг длинного темного стола, отодвинув стулья. Здесь были представлены все возрасты, все народности, все виды человеческих форм, и все до единого – мужчины. Природа женщин воспрещает им участвовать в подобных собраниях.

Новоприбывший оглядел всех поочередно. Его знакомцы кивали ему, но таких здесь было немного. Те, кто подвизался при дворе короля Дантена, не бывали в южных землях, а магистры южных земель редко отваживались посещать эти враждебные широты.

– Я Коливар, королевский магистр Аншасы, состоящий на службе у его величества Хасима Фараха Милосердного, победителя Татиса и правителя всех земель к югу от Моря Очей. – Северные слова выговаривались трудно после привычной напевности родного языка. Надо ли удивляться, что северяне в отличие от его соотечественников не жалуют поэзии – изволь-ка слагать гимны любви на столь корявом наречии.

– Ты прибыл чуть раньше срока, Коливар, однако добро пожаловать.

Говоривший избрал для себя облик седовласого мудреца, но вряд ли это свидетельствовало о его подлинном возрасте. Его длиннейшая белоснежная борода была холеной, как шерсть породистой кошки.

– Мой обоз придет вовремя.

Веселый ропот, не переходящий, однако, в смех, пробежал по залу, но взгляд старца остался холодным.

– Король может счесть это за обиду.

– Я не обещал устраивать зрелище ему на потеху, – пожал плечами Коливар.

– Мы тоже не обещали тебе ничего, кроме безопасного пути туда и обратно. Остерегайся вызвать гнев правителя здешних мест.

Искренний звонкий смех Коливара прокатился по залу, потревожив лежащую на подоконниках пыль.

– Так здесь правит король? Неужели? В таком случае ты, должно быть, кастрируешь своих магистров – я не знаю другого города, где мужи Силы мирились бы с таким положением дел.

– Тише, – сказал один из собравшихся, бросив взгляд на двойные дубовые двери. – У него, между прочим, есть уши.

– И слуги.

– И у всех у них умы поддаются лепке, как глина, – подхватил Коливар, – а гончары – это мы с вами.

– Быть может, и так, – согласился седовласый магистр, – но у нас на Севере ценится скромность.

– Вот как. – Коливар смахнул пыль с одного рукава рубашки, потом с другого. – Ты сам скажешь, зачем пригласил меня сюда вопреки всем политическим соображениям, или хочешь, чтобы я угадал? Знай, однако, – взгляд пришельца на миг стал жестким, – что мои отгадки могут тебе не понравиться.

Седобородый посмотрел на него и едва заметно кивнул.

– Быть может, дело несколько прояснится, когда я представлю тебе всех присутствующих. Я Рамирус, магистр короля Дантена. – Он назвал еще двоих, также служивших королю. – А это, – указал он на коренастого человека в черном бурнусе и тюрбане, – Севираль из Тарса.

Весь сарказм мигом слетел с Коливара.

– Тарсиец? Сколь долгое и тяжкое путешествие даже для того, кто распоряжается душевным огнем! Почитаю за честь знакомство с отважным землепроходцем.

– Это Дель с островов Полумесяца.

Коливар приподнял бровь и кивнул, воздавая должное и этому путешественнику.

– Сур-Алим из Хайлиса. Фадир из Коргштаата. Тир-стан из Гансунга.

Имена и страны сыпались как из рога изобилия. Даже Коливар, хорошо знавший карту мира, впервые слышал названия некоторых земель.

– Поистине избранное общество, – сказал он, когда Рамирус представил всех. Голос его утратил насмешливые интонации, и в нем появился холодок. – Никогда еще не видел, что столько наших собратьев со всего мира собрались вместе. Ведь мы не слишком-то доверяем друг другу, верно? Предполагаю, что дело и впрямь чрезвычайное, иначе наш брат Рамирус не созвал бы нас всех к себе.

– Если я скажу, что самое наше существование под угрозой, удовлетворит ли это тебя? – тихо промолвил Рамирус.

Коливар должным образом поразмыслил над сказанным и кивнул.

– Превосходно. В таком случае пойдем со мной, и ты сам все увидишь. – Не сказав более ни слова, Рамирус вышел из зала, и недоверчивый гость последовал за ним.

Глава 2

Итанус вспоминает

Кто бы ни был там, за дверью, так просто он не уйдет. Итанус старается не обращать внимания на стук, но неведомый гость всегда возвращается. Стучатся не настолько громко и часто, чтобы вызвать открытый гнев хозяина, – как будто посетитель хочет всего лишь напомнить о себе, ни на что больше не претендуя.

В конце концов он вздыхает, отрывается от шантонийских иероглифов, которые пытался расшифровать, и идет посмотреть, кто же это так назойливо добивается встречи с ним.

Итанус открывает дверь, и в его святилище врывается свежий, насыщенный цветочной пыльцой, полный жизни воздух. Надо было, пожалуй, сделать в доме побольше окон и меньше заботиться о том, чтобы не замерзнуть зимой.

На пороге стоит девушка. Уже не ребенок, но по-детски худенькая. Не требуется волшебства, чтобы увидеть, какой суровой была ее недолгая жизнь, – это читается на ее лице, даже в ее дыхании. Итанус видит также, что она отреклась от своей среды и вознамерилась добиться большего. Холодную решимость, которой сверкают ее глаза, поэт Бельзариус нарек когда-то «алмазным взором». Лицо и руки она отмыла дочиста не более часа назад, но все остальное явно не привыкло к частым омовениям. Из крестьян, определяет Итанус, росла в нужде, воспитания не получила, но старается вести себя вежливо. Любопытно.

Он подумывает даже прибегнуть к Силе, чтобы узнать о ней что-то еще. Но он давно утратил эту привычку, и искушение быстро проходит.

– Мастер Итанус, магистр Ульранский?

Он мрачнеет, и любопытство, которое он почувствовал к девушке, угасает мгновенно.

– Я давно уже не пользуюсь этим титулом, как и всеми прочими. – Голос его резок: каков вопрос, таков и ответ. Зачем эта фитюлька явилась к нему в дом, построенный в чаще леса именно для того, чтобы никто сюда не ходил? За приворотными чарами? Подумать только, ради чего ученого могут оторвать от занятий. – Найди ведьму, если тебе нужна помощь, – их в округе полным-полно.

Он собирается захлопнуть дверь и вернуться к своим трудам, но девушка ловко просовывает ногу в щель, и у него, к собственному удивлению, недостает духу прищемить эту ножку.

Он сердито смотрит ей в глаза. Поистине алмазный взор, ничего не скажешь.

– Я пришла поучиться у вас магии, сударь, – заявляет она и приседает в подобии реверанса.

– Я уже сказал, найди себе ведьму. Я никого не учу. Он снова пытается захлопнуть дверь в надежде, что она испугается и уберет ногу. Но девушка не шевелится, а калечить ее, чтобы потом лечить, ему совершенно не хочется. Вздохнув, он смиряется и решает довести разговор до конца.

– Я не хочу учиться у ведьмы, сударь. Я хочу изучать настоящую магию.

– Это невозможно, потому что ты женщина, – с тяжким вздохом говорит он. – Могу я теперь вернуться к моим занятиям?

Но девочка не трогается с места, и алмазный взор остается непоколебимым.

– Можно спросить, почему вы не учите женщин, сударь? – За учтивыми словами скрывается сталь: ясно, что абы каким ответом от нее не отвяжешься.

Итанус открывает дверь пошире и нагибается, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

– Потому что женщины не способны овладеть Силой, девочка. Это простая истина. Думаешь, другие до тебя не пытались? Ваша натура противоречит требованиям подлинной магии. Многие из вас пользуются волшебной силой как ведьмы и умирают как ведьмы, истощив свой запас. То же и с тобой будет, если вздумаешь идти этим путем. Забудь о волшебстве и будешь жить долго и счастливо. – Итанус выпрямляется. – Вот тебе мой совет.

– Но мужчины-маги долго живут.

– Мужчины – да. – Впрочем, многие мужчины, желавшие стать магистрами, тоже не поднялись выше уровня ведьм. Если заниматься этим в одиночку, провал почти неминуем. Это означает короткую жизнь в погоне за мечтой, которую удалось осуществить очень немногим, и преждевременное угасание душевного огня. В худших же случаях желанный успех приводит с собой безумие.

Сделаться магистром – одно. Понять во всей полноте, чем ты стал, и жить с этим – совсем другое.

– Что во мне мешает этому? – продолжает допрашивать девушка. – Если это какой-нибудь женский орган, я его удалю.

Ему делается смешно, но тон девушки смертельно серьезен.

– Воткнешь нож себе в живот и вырежешь? – поддразнивает он. – Если я тебе прикажу?

– Нет, – невозмутимо отвечает девушка, – я пойду к ведьме и попрошу об этом ее, чтобы – не умереть. Потом вернусь и покажусь вам. Если вы скажете, что осталось еще что-то лишнее, я и это вырежу. Пока во мне не останется только то, что и у мужчин есть, и вы не возьметесь меня учить.

Он отступает на шаг и обводит рукой свои стены.

– Взгляни на это, дитя. Видишь ты здесь какую-то магию? Есть ли здесь хоть один кирпич, уложенный на место душевной силой, есть ли мебель, сделанная чем-то, помимо обычного человеческого труда? Я сам строил этот дом – руками, ничем более. И ты хочешь учиться у такого, как я? Твоя настойчивость достойна восхищения, но ты пришла не туда. Ступай ко дворам Сельдена или Амариса – быть может, тамошние магистры прислушаются к твоим доводам. Итанус Ульранский больше не магистр и не принимает учеников – ни мальчиков, ни девочек, готовых искромсать себя и стать мальчиками.

– Вон там, – указывая на что-то, говорит девушка.

– Что «там»?

– Вы сказали, что здесь нет Силы, а там она есть. – Тонкий пальчик с каемкой грязи под ногтем, не поддавшейся воде и мылу, показывает в дальний угол.

Итанус оглядывается, готовый отрицать… и понимает, что малютка права. В том самом месте в год великих дождей… его мастерство каменщика оказалось бессильно против грунтовых вод, и он запечатал течь. В одном-единственном месте. Со всем остальным он управился без колдовства.

– И я не дитя, – добавляет девушка.

На этот раз он смотрит на нее более пристально, оценивая не только внешность, но и душевный огонь. Яркий, очень яркий. Ведьма с такой атрой может прожить много лет… и если бы мужчина, в равной степени одаренный, бросил вызов смерти и безумию, чтобы стать магистром, он мог бы добиться успеха.

Притом у нее есть Глаз, а это большая редкость.

– Не дитя? В чем же разница? Алмазный взор не мигает.

– Детей родители продают на улице, чтобы получить деньги и сделать новых детей. – Девушка мгновение молчит. – А взрослые продают себя сами.

Какой холод. Какая твердость. Что же ему открылось на самом деле – Сила или больная душа, которая сломается при первом же испытании?

– За этим ты и пришла? – спрашивает он. – Чтобы продать себя?

– Если понадобится, – спокойно отвечает она. Если бы он мог вообразить себе женщину, годную в магистры, способную вынести Переход и его последствия, она была бы как раз такой.

Итанус снова нагибается, ища в ее глазах то, что скрывает плоть, – то, что мужчина может искать годами и все-таки не увидеть.

– Ты когда-нибудь плясала огненный танец на подоконнике? – спрашивает он тихо. – Приманивала на ладонь светлячка в летнюю ночь? Сбывалось ли когда-нибудь то, чего ты желала? Случалось ли, что люди, причинившие тебе вред, исчезали без всякой причины?

– Нет, сударь. – Ни намека на слабость в алмазном взоре. – От всего этого умереть можно, а я умирать не хочу.

Да. Это именно то, что надо. Жажда жизни любой ценой. Основа основ – всем прочим можно и пренебречь.

– А если я скажу, что обмануть Смерть можно, только слившись с ней воедино? Что ты на это ответишь?

Лукавая улыбка пробегает у нее по губам и пропадает.

– Когда всю жизнь промышляешь на улице, такие сделки становятся для тебя привычными.

Да, пожалуй.

Он снова разгибается, замечая, что она больше не заклинивает ногой дверь – нужда в этом отпала. Она заинтересовала его и знает об этом. Городской магистр, у которого полно своих дел, скорей всего отверг бы ее… но лесной отшельник, отказавшийся от всех магистерских дел до конца своих дней и не особенно знающий, чем эти дни занять… такой вполне способен взяться за обучение женщины. Просто так, ради самой невероятности и бесцельности подобной задачи.

Магистров женского рода в природе нет, не было и не будет.

Она ждет его решения молча. Добрый знак. Дисциплина – это всегда хорошо.

Допустим, что одна такая появится. Какой поднимется шум! Каким славным подвигом это станет!

– Как твое имя, дитя?

Ее глаза гневно сверкают при этом слове, которое он произнес намеренно, но голос остается ровным и вежливым.

– Камала, сударь.

– А если я откажу тебе, Камала? – столь же спокойно и учтиво произносит он. – Если скажу, что поклялся никогда больше не брать учеников – и это чистая правда; что есть причины, по которым ни одной женщине так и не удалось овладеть магией; что мне эти причины известны, что тебя они касаются точно так же, как и других, и что я не намерен тратить на тебя время, – если я скажу тебе все это и закрою перед тобой дверь, что тогда?

– Тогда я поселюсь у вашей двери. И буду служить вам чем только могу, пока вы не передумаете. Буду платить за обучение, как и пристало ученику. Рубить дрова, пропалывать огород, носить воду из ручья – все одними руками, без всякого колдовства, хотя кое-что мне и доступно, пока вы не научите меня, как пользоваться Силой, не умирая. Вы каждый день будете видеть, как я работаю на вас, сознавать в глубине души, что я не сдамся, – и когда-нибудь дадите мне это знание.

Алмазный взор блещет упорством и вызовом.

Он медленно выпрямляется во весь свой рост, намного превышая ее, и поворачивается спиной. Ни шагов ему вслед, ни возражений. Хорошо. Он находит среди своих инструментов тяжелый топор, только крупному мужчине под силу, и возвращается к порогу. Она ждет по-прежнему молча – его это радует.

Он бросает топор ей под ноги и говорит:

– Поленница у задней стены.

Потом закрывает дверь, поскольку ее нога больше этому не препятствует, и садится за стол. Прибавляет огня в своей лампе, разворачивает очередной шантонийский свиток, прижимает края речными камнями.

Читать он начинает, только услышав, как она рубит дрова.

Глава 3

Дворец короля Дантена, построенный из древнего камня, внутри был увешан гобеленами – некогда, должно быть, яркими и нарядными, но давно поблекшими от времени и от солнца. Они либо имели немалую историческую ценность, либо его величество питал к ним сентиментальную слабость – для чего же иначе оставлять на стенах весь этот ужас?

Коливар остановился перед одним, изображавшим батальную сцену. Рамирус не возражал. На огромном ковре умещались сотни солдат. Знамена обеих армий выцвели, как и все остальное, но узнать их было легко.

– Битва при Колдорре, – произнес Коливар.

– Ваши ее, кажется, проиграли? Коливар на это не клюнул.

– Тогда они еще не были «моими». – Он потрогал проеденную молью дыру с выбившимися нитками. – Вы их не чините, потому что…

– Его величество желает, чтобы они оставались такими, как есть. Ему нравится «старина».

– Понимаю, – кивнул Коливар. – Теперь я знаю, что посоветовать королю Фараху, если он решит послать дары вашему государю. – Дождавшись, когда Рамирус отвернется, он коснулся поврежденного места пальцем, и дыра исчезла. «Это мой дар тебе, мастер Колдоррский».

В том крыле, куда наконец привел его Рамирус, было несколько веселее. Окна, как им и положено, пропускали солнце, но выходили они во двор, и это позволяло предположить, что во внешних стенах осторожный Дантен таких больших отверстий не допускает. Весь дворец представлял собой странную помесь великосветского особняка и укрепленного замка, точно его строители так и не решили, для чего он, собственно, строится. Возможно, однако, что существовал он так долго и использовался для таких разных целей, что теперь эти самые цели наросли толстым слоем и одну от другой отличить уже трудно. В этом дворец похож на своего царственного владельца. Любопытно, какие меры безопасности приняты у главных ворот, которые Коливар с такой легкостью обошел.

Встречная девушка-служанка присела перед магистрами, не смея поднять глаза.

– Что угодно мастеру?

– Принц Андован у себя? – спросил Рамирус. Она кивнула.

– Он нынче хорошо себя чувствует?

Девушка, помедлив, кивнула опять.

– Мы хотели бы его повидать.

– Как прикажете доложить? – Девушка взглянула на Коливара.

– Скажи, что я привел гостя, ничего более. Принц меня ожидает.

Девушка, продолжая приседать, попятилась к двустворчатым дубовым дверям, приоткрыла одну створку и юркнула внутрь.

– Принц Андован еще молод, – сказал Рамирус. – Он третий по старшинству и потому вряд ли унаследует трон. Тем не менее его величество очень обеспокоен здоровьем принца. Он велел нам не щадить ни средств, ни усилий, чтобы выяснить причину болезни сына и найти лечение от нее. – В глазах магистра зажглись огоньки, не то веселые, не то презрительные. – Именно это распоряжение позволило заговорить о твоем приезде, и король не нашел повода отказать нам.

– Ты привел меня сюда, чтобы я вылечил сына моего врага? – поднял бровь Коливар.

– Нет. Я хочу, чтобы ты сказал, чем он болен. – Рамирус помрачнел. – Если это то, что мы думаем, излечить его никому не под силу.

Дверь открылась, и служанка сказала:

– Его высочество готов принять вас, мастер Рамирус. – Коливар ступил вперед, но Рамирус удержал его за руку.

– Не хочешь ли сначала одеться подобающим образом?

– Разве это так важно?

– В вашей стране, быть может, и нет. – В тоне Рамируса явственно читался непроизнесенный эпитет «дикой». – Здесь – да.

Коливар пожал плечами. Его собственный покровитель не слишком заботился о том, как магистр одет, было бы дело сделано, но северные страны известны чопорностью и любовью к этикету. Со вздохом проведя рукой по своей одежде, он почистил ее, отгладил, а главное – придал выгоревшей ткани тот оттенок черного, которого можно добиться лишь волшебством. Гильдии красильщиков уже много веков пытаются получить такой цвет, но даже лучшие их произведения рано или поздно выгорают на солнце. Только магия способна противостоять природе.

Вот за такие дешевые трюки покупается и продается жизнь, подумал Коливар, оглядывая рубашку и штаны, чью черноту теперь даже полуденное солнце не могло посрамить. Кто заплатит на этот раз?

Молодой человек, встретивший их в своих покоях, казался не столько больным, сколько беспокойным и раздраженным. Белокурые волосы и красивые черты он унаследовал явно не от сурового крючконосого отца. До своей загадочной болезни принц определенно был крепким, подвижным юношей. Коливар отметил охотничьи гобелены на стенах, арбалеты, развешенные у большого окна, собрание звериных зубов и когтей над кроватью. Андован любит бывать на свежем воздухе, любит ветер в волосах, любит гоняться за какой-нибудь бедной тварью, собравшейся спокойно перекусить. Но если так, то очень уж он бледен даже для человека с северной кровью.

– Это и есть твой южанин? – Принц откинул со лба золотой локон – девушки от таких жестов с ума сходят. – Ты говорил, что хочешь его позвать, но я так и не понял зачем.

Рамирус слегка наклонил голову.

– Мастер Коливар – прославленный целитель, ваше высочество. Ваш отец разрешил мне пригласить его на консилиум.

– Казалось бы, магистру Фараха выгодней ускорить мою смерть, чем предотвратить.

– Ваше высочество, – с почтительнейшим поклоном промолвил Коливар, – теперь между нашими державами мир, и я прибыл сюда как мирный посланник.

– Да-да. – Принц отмахнулся от его слов, как от мухи. – Я не стал бы мешаться в ваши магистерские дела, но доверить тебе собственную персону, извини, не так-то легко. Многие твои соотечественники, как тебе хорошо известно, охотнее всадили бы нож мне в спину, чем стали щупать мой пульс.

«Как и я, – подумал Коливар, – но здесь у нас, как вы изволили выразиться, дело магистерское».

– Я не говорил ему ничего о самочувствии вашего высочества, – словно не слыша речей принца, молвил Рамирус, – чтобы не влиять на его суждение.

– Хорошо, хорошо. Отец доверяет вам. Он знает о магистрах больше моего, и я подчиняюсь. Итак… – Он взглянул на Коливара светло-голубыми глазами, слегка покрасневшие белки говорили о бессоннице. – Что вы собираетесь делать, магистр? Мять меня и выстукивать? Предупреждаю, вам трудновато будет выискать нечто новенькое.

– Сначала несколько вопросов. Можно? – Коливар указал на стул.

Он чувствовал, что Рамирус этим недоволен – ну и пусть его. Он, Коливар, не для того преодолел столько миль, чтобы изображать придворного перед сыном короля неприятельской державы. У Фараха он садился когда хотел, и незачем оказывать чужеземному принцу больше уважения, чем своему.

– Расскажите мне о симптомах вашей болезни, – сказал он, приготовясь слушать не только слова, но и теневую игру памяти за ними.

Молодой человек кивнул. Видно было, что он рассказывал об этом уже много раз и устал повторять.

– Это началось почти ровно год назад. Я только что вернулся с прогулки верхом. Внезапно на меня напала страшная слабость… точнее не могу описать. Раньше я ничего подобного не испытывал. Отец в большом огорчении вызвал ко мне мастера Рамируса, но к его появлению уже все прошло. Силы вернулись ко мне в полной мере, и магистр не нашел признаков какой-либо болезни.

– Опишите эту вашу слабость подробнее, – попросил Коливар.

Принц, вздохнув, прислонился к спинке стула.

– Я как будто очень устал. Не только телесно, но и душевно. Я не то что лишился сил – у меня просто пропало желание что-либо делать. Мой рассказ кажется странным, я знаю. Это трудно передать, особенно теперь, когда прошло столько времени. Но именно так я запомнил мои тогдашние ощущения. Слуга подал мне кувшин с элем. Я взял его в руки, но не смог поднести ко рту. Не из-за тяжести, а потому что это… было бессмысленно.

– Продолжайте, – сказал Коливар, становившийся все мрачнее.

– В тот первый раз больше ничего не случилось. Отец принес жертвы всем богам, которых я мог прогневить, и сказал, чтобы я больше не беспокоился.

– Но это повторилось опять.

Принц кивнул:

– Да. На второй раз и на третий я уже не так ужасался. И поправляюсь я теперь далеко не так быстро. Припадки слабости путаются с днями хорошего самочувствия, и мне уже трудно провести между ними границу. Порой в душе у меня светит солнце, и я чувствую, что мир хорош, порой же не могу подняться с постели. Быть может, настанет день, когда я с нее вовсе уже не встану.

Коливар чувствовал на себе взгляд Рамируса, но сам намеренно на него не смотрел.

– Говорят, это Угасание. – Принц произнес это спокойно, что свидетельствовало о недюжинном мужестве. Очень многие обмочились бы при одном упоминании этой страшной болезни.

– Возможно. – Собственные чувства Коливар закрыл на замок. – Или какая-то другая болезнь с чередованием приступов и выздоровлений. У нас в южных землях много таких.

– Потому-то я и пригласил к нам магистра Коливара, – вставил Рамирус.

Изящным движением рук, точно открывавшим гостю объятия, принц почти сумел скрыть обуревавший его страх. Почти – но не совсем.

– Что дальше, магистр?

Коливар протянул руки, и принц, поняв его, вложил в них свои.

Кожа теплая, кровоток в порядке, сердцебиение тоже, пульс слабый, но ровный… Коливар проникал в тело принца, пробовал на вкус его жизнь, оценивал здоровье смертной оболочки. Болезни нет и следа. Он подозревал, что ответ будет именно таким, но все-таки надеялся на ошибку.

Болезни поддаются лечению.

Коливар вложил в дело еще частицу своей Силы и проник глубже, ища хоть какую-нибудь материальную причину болезни: паразитов, заражение, новообразование, невидимое повреждение… Ничего, кроме давно зажившего перелома – от падения с лошади, как подсказывала память принца.

Лишь теперь магистр заглянул туда, куда заглядывать не хотел, за ответом, который не желал находить. В душу.

В столь молодом человеке она должна гореть ярко. Иного просто не может быть. Сказать, что ее огонь догорает, значит заявить, что этот юноша, этот славный принц – по сути своей дряхлый старец.

Однако дело обстояло именно так, и не было для этого никакой материальной причины.

Коливар взглянул на Рамируса, понимая теперь, отчего королевский магистр так подавлен.

– Ну как? – спросил принц. – Нашли что-нибудь? Коливар отпустил его руки. Теперь, зная, что нужно искать, он явственно видел в Андоване все признаки Угасания и прикладывал все усилия, чтобы принц не прочел этого по его лицу. Не ради больного, а ради себя самого. Неизвестно, как поступит принц, узнав о себе всю правду. Или что предпримет его отец.

«Ты ничего не преувеличил, Рамирус, сказав, что мы все под угрозой».

– Я должен посоветоваться с моим собратом, – медленно произнес Коливар. – На юге известны болезни со сходными симптомами… нам нужно обсудить это, прежде чем поставить диагноз.

Принц, излив свою досаду в нарочито шумном вздохе, согласился. С магистрами не спорят. Смелый, неугомонный, независимый, он напоминал Коливару молодого льва. Будь его врагом человек, принц встретил бы его как подобает льву, пустив в ход зубы и когти. Но болезнь – это противник из мира тайн и теней; он до сих пор не сумел ее победить, и видно, что это ранит не только его плоть, но и гордость.

«И если ответ таков, как я полагаю, мой принц, победы вам не одержать вовсе».

Коливар вышел вместе с Рамирусом, едва не забыв откланяться. Он закрыл за собой дверь и постоял немного, пытаясь освоиться с тем, что узнал, и размышляя о возможных последствиях.

– Сам видишь, – тихо сказал Рамирус.

– Он умирает.

– Да.

– И мы…

– Ш-ш. Погоди. – Сделав Коливару знак молчать, Рамирус повел его обратно той же дорогой. Приезжий магистр, погруженный в мрачные думы, не замечал теперь ни пыли, ни выцветших гобеленов.

Дойдя до места, где Андован и слуги не могли их подслушать, Рамирус сказал:

– Дантен подозревает, но полагается на меня, а я… еще ничего не объявлял вслух.

– Это Угасание, – без обиняков сказал Коливар. – Излечить от него невозможно.

– Да, – угрюмо кивнул Рамирус.

– И это значит, что принца убивает кто-то из нас. Из магистров.

– Да. – Рамирус сжал челюсти так, что выступили желваки. – Теперь ты понимаешь, зачем я всех вас собрал сюда.

– И когда Дантен узнает…

– Он не узнает, – отрезал Рамирус. – Не может узнать.

– Но если…

Королевский магистр предостерегающе вскинул руку:

– Не здесь, Коливар. Дело слишком секретное. Вернемся в мою палату, где приняты надежные меры от посторонних ушей. Магистры ждут твоего доклада.

– А ты? – с вызовом произнес Коливар. – Ты тоже ждешь моего доклада?

Рамирус взглянул на него непроницаемыми светло-серыми глазами.

– Я не позвал бы сюда неприятеля моего короля, если бы не ценил его мнения. – Узкие губы магистра дрогнули в мимолетном намеке на улыбку. – Но зазнаваться не стоит.

Глава 4

Итанус вспоминает

Она стоит на пороге, истая амальгама противоречий. Рыжие волосы огненной короной обрамляют призрачное лицо, отдавшее свою Силу ночи. Жилистая и крепкая, она теперь движется со старческой осмотрительностью. Обычная для нее кошачья гибкость уступила место скованности, как будто связь между ее телом и разумом внезапно оборвалась, каждый шаг стоит ей усилий. Труд, с которым ей дается самая обыкновенная жизнь, превратил молодую девушку в изможденную старуху-крестьянку, лакомый кусок для Смерти.

«Скоро, – думает он. – Уже скоро».

– Я смотрю в себя, как вы учили, – тихо говорит Камала, – но даже это мне теперь трудно.

– Что ты там видишь?

– Слабую, едва тлеющую искру. Он кивает.

– Вы гоните меня к смерти.

– Да. Это необходимо.

– Но не говорите ни слова о том, что меня ожидает.

– Опыт показывает, что преждевременное раскрытие тайн ничего не дает испытуемому, поэтому дальше ты будешь двигаться в полном неведении.

– Разве эти тайны не понадобятся мне, чтобы выжить? Алмазный взор – единственное, что осталось в ней неизменным. Итанус встречает его грубой откровенностью.

– Никакая наука не поможет тебе сейчас, Камала. Той частью твоей души, которой предстоит испытание, руководит инстинкт. Ему знание не нужно. Кое-кто полагает, что оно даже вредит делу, мешает сосредоточиться. Я подготовил тебя хорошо, как только мог. Дальше ты пойдешь одна – туда, где Смерть попытается завладеть тобой. Ты сама должна догадаться, как ее победить, иначе все твое учение окажется бесполезным. – Он делает паузу и продолжает: – Поверь мне. Магистры испробовали самые разные способы, и этот был признан наилучшим.

«И ни одна женщина, – думает он, – еще не выигрывала этот бой. Ни одна, по крайней мере, не возвращалась назад, когда узнавала, чего это ей будет стоить».

– Так бывает с каждым? – Да.

– И с вами так было?

Он пытается вспомнить то, что происходило давным-давно.

– И со мной. Но я был не столь упрямым учеником и, думается мне, раздражал своего наставника куда меньше.

От озорной улыбки ее лицо на миг снова становится молодым.

– Ну, дом-то ваш при мне сильно похорошел.

«Что ж, верно», – мысленно признает он, невольно усмехнувшись в ответ. Стремясь загрузить ее работой, он предоставил ей делать с домом все, что угодно. Стены теперь подрагивают от вложенной в них магической силы. Нельзя сказать, чтобы он полностью одобрял эти новшества, но его хижина перестала быть той незатейливой каменной коробкой, которую он когда-то возвел.

Если она умрет, ему придется рубить дрова самому, как прежде.

– Ни одна женщина после этого не выживала, – замечает девушка. В ее тоне слышится вопрос – впервые она осмелилась спросить о чем-то таком напрямую.

Он хочет ответить шуткой, но потом решает: нет. Она заслуживает правды. Заслуживает хотя бы такой малости, чтобы взять ее с собой в Переход.

– Ни одна женщина до сих пор не объявляла себя магистром. – Он тщательно выбирает слова, не желая говорить лишнего. – Опасность существует всегда. Ученик, узнавший истину, может повести себя… неправильно. В старину, когда принципы обучения были иными, некоторые, услышав рассказ мастера, бросались бежать. Один едва не ушел от своего магистра и готов был в приступе ложного человеколюбия выболтать бесценные тайны всему честному народу. Этот случай заставил магическое сообщество спохватиться, и теперь такой возможности больше никому не дают. Да, у нас принято говорить, что ни одна женщина не пережила Перехода, но я не уверен, что хоть кто-то знает это наверняка. Какое-то число новоиспеченных магистров во время испытания сходят с ума, и учителям приходится убивать их. Возможно, такое случалось и с женщинами. Никто не хочет рассказывать о своих неудачах.

– Почему они сходят с ума?

Итанус укоризненно цокает языком:

– Полно, Камала. Ты же знаешь, что этого я тебе не скажу.

– Это входит в список того, что я узнаю только на месте?

– Да.

«Скоро. Совсем уже скоро».

Она вздыхает, и рыжие прядки падают ей на глаза. Она откидывает их прочь – пусть лежат как хотят, лишь бы не мешали. Пренебрежение собственной внешностью, как ни странно, ничуть не лишает ее привлекательности. Природа капризна, и принцесса в своей башне из слоновой кости всю жизнь с помощью красок и щипцов для завивки тщится обрести красоту, которой та прихотливо одарила уличную девку крестьянской породы. Любитель ямочек на щеках не удостоит Камалу вниманием, но мужчина, ценящий в женщине огонь и независимый нрав, предпочитающий остроту томной прелести, лишится рассудка из-за нее.

Если она, конечно, снова появится среди живых, мрачно напоминает себе Итанус.

– Так что же задано мне на сегодня, мастер? Гонять облака туда-сюда, пока моя атра не истощится?

Он смотрит на нее с такой глубокой, обезоруживающей серьезностью, что ее робкая улыбка гаснет, как свеча на ветру.

– Да. Гонять облака.

Она вздрагивает, но больше не задает никаких вопросов. Это хорошо. Она все понимает.

Она выходит из дома, он следом. Синее вечернее небо, чернеющее по краям, мучительно прекрасно. Над самыми кронами деревьев висит полная луна, занавешенная легкими облаками. Превосходная ночь для предприятий такого рода.

Он смотрит, как девушка становится в середине поляны, лицом к луне. Сейчас она, чувствует он, погружается в себя, к источнику своей Силы – «выворачивает душу наизнанку», по ее выражению. Он видит, каких трудов ей это стоит на сей раз и как слаб результат. Ее жизненные силы почти на исходе – их сожгли годы магических упражнений, направленных на то, чтобы лишить душу природной мощи. Камала еще молода и крепка телом, но внутренний огонь, который поддерживает жизнь в человеке, в ней еле теплится. А в эту ночь погаснет последняя драгоценная искра. И если девушке посчастливится, если она будет сильна, если – прежде всего – не дрогнет ее решимость… тогда на пепелище родится нечто иное.

Сможет ли она жить с этим «нечто» – уже другой вопрос.

С грацией скорее призрачной, нежели человеческой, она воздевает руки к небесам, подчиняя облака своей воле. Он поставил перед ней нелегкую задачу. Ведьмы в засуху иногда показывают подобные фокусы, однако погодой управлять трудно. Нужно вложить душу в субстанцию земли и неба, чтобы она, твоя душа, отзывалась на свет каждой звезды и на каждое дуновение ветра. Тогда, и лишь тогда, человек способен изменить что-то, не затронув целого.

Она делает глубокий вдох – быть может, последний…

Он следит за ней только земными очами, не собираясь прибегать к более глубокому наблюдению. Но связь между мастером и учеником сильна даже при занятиях светскими науками – между теми же, кто делит тайны душевного огня, она сильнее тысячекратно. Он и без магистерского взгляда видит, как ее посыл устремляется в небеса, и блеск этой чистейшей струи на миг ослепляет его. Какой мощью наделена эта его неистовая худышка! Он с удовлетворением глядит, как она вплетает душу в материю ветра, отмечает, с каким искусством она подчиняет себе каждый слой небесной сферы; когда она приведет облака в движение, на месте не останется не единой прядки. Как хорошо овладела она мастерством чародея! Напрасно она не вняла доводам рассудка и не спаслась, пока еще было время.

Но срок, когда спасение было еще возможно, давно миновал, и мастер, едва успев подумать об этом, видит, что Камала слабеет. Поначалу не заметно ничего, кроме легкой дрожи, пробегающей по ее поднятым к небу рукам, но он знает: вся кровь в ее жилах сейчас превратилась в лед. Он помнит это по собственному Переходу. Помнит, какая паника охватывает человека, когда искра жизни, горевшая в нем от рождения, вдруг гаснет, словно свечка. Помнит молитвы – тщетные молитвы! Какой же бог, годами следивший за дерзостным чародеем, поверит его раскаянию в этот роковой миг? Сердце сжимается в груди, словно кулак, силясь удержать последние капли жизни. Поздно. Жизнь истрачена, и Смерть вырастает перед своей жертвой, выжидая, пока атра окончательно сменится тьмой…

Слышен крик Камалы. Этот звук издает не тело, но гибнущая в муках душа. В нем сплелись вызов, страх, решительность… и упрямство – самая сильная ее черта. Но даже всего этого теперь недостаточно. «Ты должна оставить позади свою прежнюю суть и стать чем-то столь темным и страшным, что люди шарахались бы в ужасе, если бы могли почувствовать твое присутствие. Должна решиться на это по собственной воле, без чьего-либо руководства. Должна захотеть этого так, чтобы отбросить все остальное».

Отбросить все остальное. Делает ли это мужчина? Женщина – поневоле должна. Она предназначена Природой давать и взращивать жизнь. Душа ее вылеплена для этой цели и в естественном своем состоянии не может совершить Переход и пережить последующее испытание. Способна ли Камала избавиться от всего, что по воле богов делает ее женщиной, способна ли возжаждать жизни до такой степени, чтобы чужая жизнь ничего не значила для нее? Мужчине это присуще от рождения, ибо его Природа предназначила для войны, – женщина же должна восстать против своего естества.

«Ты рождена, чтобы даровать жизнь, – теперь тебе придется ее отнять, чтобы выжить самой».

Камала стоит на коленях, сотрясаясь в предсмертных судорогах. Итанус слышит ее полные отчаяния вопли. Слышит, как она зовет его, моля открыть тайну, без которой ей не спастись, – слышит и безмолвствует. Каждый ученик, по традиции магистров, должен сам найти путь к истине. Если изменить этот порядок, недостаточно сильный искатель может благополучно совершить Переход, но с дальнейшим все едино не справится.

«Прости меня, потаскушка моя неистовая. И богов, определивших, что всякое рождение должно быть сопряжено с муками, тоже прости».

И вот…

Он чувствует, как она внезапно осознает нечто за пределами своего «Я». За пределами облаков, ветра и всего, чему дал имена человек. Источник Силы, и похожий, и не похожий на иссякающую в ее душе атру. Она хватается за него, но он ускользает. Нет! – кричит она. Я добьюсь своего! Огонек загорается вновь, и она сосредоточивает на нем свою волю, торопясь завладеть им, пока ее плоть еще жива. Итанус чувствует на вкус ее решимость, ее внезапно пришедшее понимание. Вот оно, то открытие, которое ей следовало совершить, – эта искра, которая не есть душевный огонь, но призвана занять его место. Почему Итанус не сказал ей этого сразу? Почему не научил, как укротить чужеродное пламя? Теперь она вынуждена бороться со Смертью, пытаясь в то же самое время соединиться с живительной искрой – соединиться так, чтобы ни человек, ни бог не могли разорвать эту связь.

Он раньше нее понимает, что она одержала победу. Понимает, потому что видел, как другие испускали дух именно в этот миг, на самом пороге бессмертия. Огонь в их душах угасал прежде, чем они успевали обрести эту новую Силу, и Смерть уносила их, горестно вопиющих, в небытие. Но лед, сковавший жилы Камалы, ломается… оцепеневшее сердце сызнова делает первый удар… остановившееся дыхание вновь пропускает воздух в легкие. Он понимает все это раньше нее, ибо знает, каких признаков следует ожидать. Сама она чувствует лишь, как посторонняя Сила начинает биться в ней, точно второе сердце, и ее плоть при каждом вздохе все больше свыкается с этим новым источником жизни.

Поняв, что сделанного не воротишь, девушка смотрит на Итануса. На глазах у нее слезы, кровавые слезы, выжатые недавними муками. Этого следовало ожидать. Свои слезы он вытер еще до того, как она их заметила. Ей незачем задумываться, какие чувства вызвали их.

– Я жива, – говорит она, и эти слова вмещают в себя целое море невысказанного, целое море вопросов.

– Да, – говорит он, отвечая этим на все.

– И теперь я… магистр?

Он чувствует к ней такую любовь, которую не чаял испытать никогда. Пусть она побудет невинной еще мгновение – сейчас он разрушит эту невинность навеки.

– Ты можешь пользоваться Силой по своему усмотрению, – говорит он тихо, – для всякой угодной тебе цели. Смерть тебе больше не грозит. Ты научилась черпать атру извне, и отныне так будет всегда. Когда один источник иссякнет, ты отыщешь другой. Это доступно любому магистру, который по-настоящему хочет жить.

– Что же тогда не так? Вы говорили об испытании – я прошла его?

Он смотрит на нее, запечатлевая в себе ее облик, прежде чем истина превратит ее в нечто иное. В легендарное существо, принимая во внимание ее пол. В порождение Тьмы, принимая во внимание ее выбор.

– Осталось еще кое-что, – говорит он. – Один последний урок.

Она ждет.

– Знай, Камала: лишь один источник атры во всей вселенной способен питать твою жизнь, и это – души живых людей.

Облака закрывают луну. Мрак и тишина опускаются на поляну.

– Вот теперь, – говорит он, – ты магистр.

Глава 5

– Итак, – голос Рамируса прокатился под сводами, как замогильный стон в склепе, – принц Андован умирает, и повинен в этом какой-то магистр. – Распростертыми руками он обвел зал и всех, кто присутствовал в нем. – Теперь вам ясно, для чего я собрал вас здесь.

Магистр по имени Дель издал нечто среднее между кашлем и смехом.

– Мне ясно, что боги сыграли жестокую шутку с твоим августейшим покровителем, Рамирус, – но чему же тут удивляться? Переход не различает ни страны, ни возраста, ни положения. Вполне понятно, что жребий рано или поздно должен был выпасть на члена королевской семьи. Меня удивляет лишь то, что этого не случилось раньше.

– Ты не понимаешь. – Голос Рамируса был тих, как предостерегающее рычание льва.

Коливар всеми силами сдерживал улыбку. Дело наисерьезнейшее, это так, но до чего же приятно видеть вражеского магистра посрамленным при стольких свидетелях. Хоть какая-то награда за долгое и пыльное путешествие.

– С твоего позволения… – Он с учтивостью придворного дождался кивка Рамируса. – Суть не в том, что Андован умирает, – до этого никому из нас дела нет; даже не в том, что умирает принц Дантеновой державы, – до этого дела нет большинству из нас; суть в том, какие последствия может иметь его смертельная хворь. Так ли?

– В точности так, – согласился Рамирус. Он махнул рукой в сторону двух ламп над камином, заставив их гореть ярче. Даже теперь они недостаточно заменяли солнечный свет, переставший проникать в зал сквозь узкие окна. Из-за обилия темного дерева и нетесаного камня казалось, будто ночь уже наступила, и Коливар не мог догадаться, который теперь час. – Все мы знаем, что такое Угасание. Все знаем, сколько трудов положили магистры, чтобы скрыть эту истину от непосвященных. Разве и мы с вами не способствовали этому на своем веку? Не наводили на больного лихорадку, чтобы представить болезнь естественной? Не наделяли его оспинами, гнойниками или чем-нибудь в этом роде?

Столетия подобных уловок убедили людей, что Угасание есть то самое, чем его называем мы, – изнурительная болезнь, и только. Даже лекари, сокрушаясь, что самые действенные их снадобья пользы не принесли, иной причины не ищут. Они расточают свое время, составляя новые зелья или бальзамы, могущие дать облегчение недужному. Мы же, зная истинную причину, знаем и то, что облегчения быть не может. Если уж душа магистра начала пить из человека его жизненные соки, иного исхода, кроме смерти, для жертвы нет.

– Есть еще вероятность, что магистр просто перестанет пить эти соки, – небрежно заметил Коливар, – но вряд ли кто-то из нас согласится на это лишь ради спасения чьей-то жизни.

– Совершенно верно, – кивнул Рамирус. – А ведь в этом случае речь идет не о крестьянине, умирающем в своей мазанке без ведома всего остального мира. Речь о принце крови. Его окружают лекари, желающие его спасти не менее рьяно, чем сам Дантен. Они испробуют на нем все известные средства и все запишут до мелочей. Сюда свезут всех известных свету целителей – не добром, так силой. Король уже заявил, что не пожалеет никаких денег и пойдет на все, лишь бы мальчик был жив… и в этом таится нешуточная угроза для нас.

– Магистерских секретов ни за какие деньги не купишь, – сухо вставил Келлам из Ангарры, – а без них они вряд ли доведаются правды.

– Ты так крепко в этом уверен? – возразил ему Рамирус. – За тысячи лет каких только сказок и суеверий не наросло вокруг этой болезни. Многие ведьмы на смертном одре были на волосок от прозрения. Невежды в подпитии высказывают домыслы, пугающе достоверные для ушей простолюдина. Кто поручится, что теперь, когда король готов платить за всякую досужую сплетню, никто не соберет эти россказни воедино и не захочет в них покопаться?

– В природе есть существа, которые питаются атрой, – заметил Дель. – Отчего подозрение непременно должно пасть на людей?

Рамирус сощурился. В сочетании с белыми бровями это придало ему до странности хищный вид, словно у старого филина, в чьи владения вторгся чужак.

– Ты недостаточно образован, брат. Известно лишь одно существо, которое питается таким образом, и на землях, населенных человеком, оно не встречается уже много веков. Все прочее – это сказки, придуманные нами самими, чтобы скрыть от людей наши мерзостные обычаи. Долго ли продержатся такие басни, когда владыка наподобие Дантена вложит все свое богатство и всю свою власть в раскрытие истины?

– Болезнь изнуряет тело, – промолвил Лазарот, – а магистр – душу. Любая ведьма, которая не зря ест свой хлеб, способна увидеть разницу… если найдет нужным до нее доискаться.

– Стало быть, надо убить принца и тем избавить себя от хлопот. – Коливар все-таки не сдержал улыбки. – К тому же время обеденное, – добавил он, взглянув на стену, где висели часы.

– Невозможно.

– Отчего так? – Коливар зловеще сощурился. – Он нужен королю? Нужен государству? Политические соображения магистру должны быть чужды, Рамирус.

– А твое предложение политики не касается? – вскинулся Рамирус. – Недурную награду ты получишь от своего короля, Коливар, приехав домой с вестью о смерти Андована. Особенно присовокупив, что сам ей поспособствовал.

– Господа, – вмешался Келлам. – Я никого не хочу обидеть, но опасность для нас действительно велика, не так ли? В сравнении с ней все прочее и плевка не стоит – и кто на каком троне сидит, и сколько у него сыновей. Пусть Коливар тебя раздражает, Рамирус, но значит ли это, что он не прав? Объясни нам, почему юноше нельзя умирать. Кстати, обед – не такая уж плохая мысль. Многие из нас с утра ничего не ели.

Сердитый Рамирус все же подчинился законам гостеприимства и позвонил в колокольчик. В дверь робко постучали, появился мальчик-слуга, явно опасавшийся входить в покои магистра.

– Холодный ужин моим гостям, – приказал Рамирус. – Позвони, когда он будет готов.

Глядя на Коливара, он поднял бровь, словно желая знать, доверяет ли тот местной пище и местным слугам. Тот ответил поклоном и суховатой улыбкой. В этом сквозила надменность – он как будто побуждал Рамируса нарушить долг гостеприимства и быть на том пойманным.

«Не подзадоривай меня стать твоим убийцей, – подумал Рамирус. – Против такого искушения мало кто устоит».

Когда дверь опять затворилась и шаги мальчика затихли, Рамирус заговорил снова.

– Дело вот в чем. Зло, причиненное принцу открыто или даже тайно, грозит нам разоблачением. Дантен уже обратился к ведьмам, и некоторые из них довольно сведущи. Трудно ли расследовать подобное деяние? Любой из нас на это способен, и есть возможность, что ведьма тоже сумеет – быть может, и не одна.

– Так убьем ведьм, – пожал плечами Коливар.

– Лучшего совета ты дать не можешь? – вспылил Рамирус. – Уморить всех – и кончено?

– Магистры, – вмешался Дель, – вы ведете себя неподобающим образом. Гость не должен говорить в таком тоне, брат, – укорил он Коливара.

– Южные манеры, – проворчал Рамирус.

– А ты, – напустился Дель на королевского магистра, – позволил делу зайти слишком далеко. Нам следовало собраться еще до того, как Дантен прибег к помощи ведьм. Тогда мы покончили бы с принцем без шума, приписав это несчастному случаю. Теперь же… – он переводил взгляд с Коливара на Рамируса, – теперь все значительно усложнилось.

– Вот именно, – подтвердил Коливар, поблескивая темными глазами при свете ламп.

– Послушайте-ка меня, – подал голос Фадир, смуглый, широкоплечий и мускулистый. Коливар предполагал, что до обретения Силы тот был воином. – В моих краях такого бы никогда не случилось. Нельзя забывать, что мы ходим по канату и всякое уклонение в сторону равносильно гибели. У нас каждый, кто грозит раскрыть секреты магистров, умирает. Таков Закон. Я согласен с моим братом, -сказал он, глядя прямо в глаза Рамирусу, – ты слишком долго тянул. Однако сделанного не воротишь, – обратился он уже к Коливару, – и мы должны принять существующее положение дел. Возможно, когда все останется позади, нам следует определить, как поступать в таких случаях далее, чтобы это больше не повторилось.

– Согласен, – сказал Коливар.

– Надо найти виновного, – высказался Анши.

– Быть может, он среди нас, – предположил Келлам.

– Нет, – решительно возразил Рамирус. – Помните – я, приглашая вас, спрашивал каждого, не брал ли он себе нового консорта последние два года? Даже если предположить, что кто-то солгал… – он улыбнулся углами губ, – никого из вас здесь и близко не было.

– Если уж лгать, так о более свежем союзе, – произнес Коливар.

– Вот-вот.

– Стало быть, среди нас его нет, – проворчал Фадир. – Что же тогда? Найти звено, выяснить, кто пожирает мальчишку? Вы знаете, что этого делать нельзя. Всякий, прикладывающий магию к консорту, рискует, что его самого съедят. Паскудный способ покидать этот мир, доложу я вам. Не так бы я желал завершить свои дни.

– А хоть бы мы его и нашли? – тихо промолвил Дель. – Я не стану убивать брата ради какого-то смертного.

– И я тоже. И я, – хором подхватили остальные.

– Для того-то я вас и созвал, господа, – твердо произнес Рамирус. – Для того, чтобы лучшие умы, когда-либо управлявшие атрой, поразмыслили вместе и нашли решение более мудрое, чем доступно одному-единственному магистру.

Где-то вдали, в каменных коридорах, зазвонил колокол.

– Вот и ужин готов. Предлагаю после трапезы отправиться на покой, а утром поделиться мыслями и вместе разрешить эту неприятную ситуацию.

– Быстрые же у вас слуги, – сказал Коливар. – Или на здешней кухне ведьмы работают?

Среди чувств, с которыми посмотрел на него Рамирус, явственнее всего проглядывала надменность.

– Я, разумеется, велел все приготовить заранее. Не нужно недооценивать меня, Коливар. Когда-нибудь дело может коснуться не ужина, а чего-то большего.


Ночь, теплая и влажная, не удручала, однако, духотой. Две луны на противоположных сторонах небосклона освещали рыночную площадь, которой до рассвета завладели гуляки и продажные девки. Обыкновенный человек не разглядел бы их из дворца, но магистр мог наблюдать за ними почти без труда.

Рамирус, стоя на крепостной стене, смотрел в ночь. Коливар поначалу следил за ним издали, скрытый тенью восточной башни, затем подошел, ступая намеренно громко. Седовласый магистр слегка кивнул, но не повернул головы.

Коливар, остановившись на приличном расстоянии, стал смотреть туда же, куда и он. В королевских лесах перемещались неясные тени, с площади доносились голоса. Густые запахи смоченной дождем зелени сбивали магистра с толку. На юге дождь выпадает редко, и каменные изваяния там привычнее дикой растительности. Коливар сам не знал, нравится ему здесь или нет.

Видя, что Рамирус не намерен нарушать молчание, он заговорил первым.

– Знаешь, что сказали бы о тебе на Юге? «Он кормит свою семью верблюжьим навозом».

Рамирус посмотрел на него.

– Я помню время, когда ты одевался в меха и проклинал обычаи северных жителей. – Взгляд старого магистра снова устремился на площадь. – Тогда ты был мне больше по вкусу.

– Бог хамелеонов наделил меня редкой способностью приспосабливаться ко всему.

– Бог этот переменчив, как подсказывает мне память.

– Он не требует особых почестей – надо лишь жить одним мгновением и не цепляться за прошлое. А вот ты, брат мой, никогда не меняешься. – Коливар издал тихий смешок. – Признаю, однако, что борода твоя во время стригущей чумы вселяла немалое почтение.

– И каждую ночь кто-то тратил несколько минут своей драгоценной жизни, чтобы я мог ее сохранить. – Рамирус погладил бороду любовно, точно молочно-белое плечо куртизанки. – Хочется думать, что это была женщина.

– Ты можешь в таких делах отличить мужчину от женщины? – встрепенулся Коливар.

– Мне нравится воображать, что могу, – пожал плечами Рамирус. – Природа мужчин и женщин столь различна, что их атра должна как-то отражать это. Но можно ли знать наверняка? Консорты безымянны для нас и в жизни, и в смерти. Наши догадки о них подтвердить нечем. Я порой задумываюсь, могли бы мы делать то, что делаем, будь все по-другому.

Его глаза на старом лице казались поразительно молодыми, и это тоже была ложь.

– Зачем ты пришел, Коливар?

Гость вместо ответа задал свой вопрос:

– Почему жизнь этого мальчугана так много для тебя значит?

– Я уже говорил тебе почему. При встрече.

– Верблюжье дерьмо.

Рамирус вздохнул, продолжая смотреть в темноту:

– Твои манеры просто невыносимы. Не знаю, как король Фарах тебя терпит.

– Ты же знаешь, что смерть мальчика – наилучший для нас исход. Никакие твои мудреные северные речи этого не изменят. В чем же дело? Для чего ты из кожи вон лезешь, чтобы убедить нас в обратном?

Рамирус молча стиснул зубы.

– Хочешь, угадаю?

– Если это тебя забавляет.

– Я думаю, ты боишься.

Рамирус помрачнел, но опять не сказал ни слова.

– Чего же, однако? Не телесного вреда, в этом я уверен. Слыханное ли дело, чтобы кто-то осмелился тронуть магистра? Нет, тут материя другая, потоньше. Политика, что ли? Но разве стал бы великий Рамирус мараться политическими дрязгами смертных…

– Ты переходишь все границы, Коливар, – процедил сквозь зубы седобородый.

– Кто? Я? – Южанин отвесил поклон – скорее насмешливый, чем почтительный. – Я всего лишь усталый путник, проделавший много миль в пыли, чтобы дать моим собратьям совет. Кое-кто сказал бы, что нехорошо звать человека в такую даль, а потом отделываться полуправдами и увертками.

– Кое-кому лучше вспомнить, где он находится, и не давать воли своему языку, чтобы не оскорбить кого-нибудь ненароком.

– Одно мое присутствие здесь уже оскорбительно, и ты это знаешь. Можно только догадываться, с какой пеной у рта Дантен встретил твое предложение.

Слабая, почти неприметная улыбка тронула губы Рамируса.

– Ну… не то чтобы с пеной у рта.

– Думаешь, я не слышу, как стражники шмыгают у моей двери крысиной побежкой, подслушивают и подглядывают? Я бы им показал представление, да не хочу сжигать нынешнего моего консорта до времени.

– Чего же ты ждал? Он король, а ты служишь его врагу. Удивляться нечему.

– Неужто он вправду ждет какой-то пользы от своих соглядатаев? Мало же он знает о нас, если хочет подкрасться к магистру незаметно.

– Быть может, я веду более тонкую игру, чем ты, хамелеон. Быть может, мои покровители в отличие от твоих видят только тень правды.

– Быть может.

– Магистра убить трудно, однако возможно. И я знал нескольких, к которым в самом деле «подкрались незаметно», когда они были чем-то отвлечены. – Рамирус снова взглянул на Коливара. – Короля Дантена тоже опасно недооценивать. Те, кто совершал такую ошибку, теперь кормят червей.

– И магистры в том числе?

– Нет, насколько я знаю. Но я видел, как он довел до гибели ведьму. Это… внушает тревогу.

– Должно быть, она была не очень искусна.

– Напротив, большая мастерица. Он ловко провел ее, побуждая видеть врагов в каждой тени, и она сожгла себя за пару недель, обороняясь от них, так и не поняв притом, кто все это затеял. – Рамирус помолчал и добавил задумчиво: – Не совершила ли она Переход вопреки своему полу? У нее достало бы духу на это. Достойно она отомстила бы Дантену в таком разе.

– Вряд ли свет когда-нибудь увидит подобное.

– Да, – согласился Рамирус. – Есть границы, которых Природа нарушать не дозволяет.

Сказав это, он устремил взгляд в чащу леса, давая понять, что разговор окончен.

– Так что же мальчик? – стоял на своем Коливар.

– Он принц, – вздохнул Рамирус, – и все наши затруднения проистекают из его титула. Только и всего.

Коливар больше из любопытства, чем по необходимости, протянул магическое щупальце, чтобы исследовать ложь другого магистра. Щупальце, как и следовало ожидать, тут же отскочило назад.

– Я думаю, ты боишься, – повторил он. – Боишься, что в случае смерти Андована тебя притянут к ответу. Не за то, что ты вызвал болезнь, а за то, что не сумел ее вылечить.

– Люди то и дело умирают от разных болезней. А Угасание, как все знают, излечить почти невозможно. Моей вины в этом никто не усмотрит.

– О да… особенно Дантен. Он как раз из тех, кто способен понять.

На лице Рамируса снова проступили желваки.

– А если бы Андован умер по другой причине? Ну, скажем, камень свалился бы с крыши ему на голову? Вина и в этом случае наверняка пала бы на тебя, разве нет? Кто же, как не королевский магистр, должен предвидеть и предотвращать удары судьбы! Вот почему ты не позволяешь нам действовать. Вот почему мы следуем этим опасным путем, рискуя, что наши тайны будут раскрыты.

– Допустим, он в самом деле меня обвинит – что из этого? Не в его силах причинить мне вред, что бы он там себе ни воображал.

– Может, и так, но с насиженного местечка тебя прогонят.

– Найду другое. Не бывало еще, чтобы магистр не нашел себе покровителя.

– После того, как ты вызовешь недовольство Дантена Аурелия, короля Высоких Земель? Его слово много значит, Рамирус, – и не только в пределах подвластных ему стран. Если он объявит тебя бездарностью – или, хуже того, изменником, – тебе куда как не скоро удастся найти столь же удобный насест. В пустыне, конечно, всегда отыщутся кочевые вожди, готовые взять к себе неудачливого магистра, только бы он держался подальше от их сыновей… и коз. По нраву ли тебе пустыня, Рамирус?

– Твой тон просто несносен, – пробормотал тот.

– Есть, правда, другое решение. Сначала убить мальчика, а затем, если отец начнет доставлять хлопоты, убить и его. Но тогда королевство отойдет к наследному принцу, напыщенному болвану Рюрику… что чревато революцией, вещью столь же нежелательной в послужном списке королевского магистра, подыскивающего себе новое место. – Коливар тихо, невесело рассмеялся. – Да, Рамирус, не хотел бы я сейчас быть в твоей шкуре. Твоя репутация грозит разлететься вдребезги, и все, что ты можешь сделать для ее спасения, – это уговорить два десятка магистров выследить еще одного. А потом что? Убить его? Посадить под замок, пока принц Андован не состарится и не умрет своей смертью? Или ты придумал нечто такое, чего братство еще не додумалось запретить?

– Я надеюсь, – Рамирус тщательно подбирал слова, словно боясь, что иначе они не достигнут цели, – что мы, отыскав виновного, сумеем разорвать связь между ним и принцем. Магистру тогда придется всего лишь взять себе другого консорта, Андован же будет свободен.

– Превосходно, Рамирус! – Коливар беззвучно похлопал в ладоши. – Мудрая мысль. Правда, раньше такого ни разу не делали…

– Вернее, ни разу не пытались сделать.

– Но тебе по-прежнему нужны союзники, чтобы убедить остальных. Так?

Седая бровь недоверчиво выгнулась.

– Ты предлагаешь себя? Верно ли я расслышал? Быть может, я перебрал меду за ужином, и это помутило мой разум?

– Все зависит от цены.

– Ага, – одобрительно кивнул Рамирус. – Все тот же старый стервятник.

– Все мы стервятники. Иначе никого из нас давно не было бы в живых.

– И то правда.

– Враг для тебя сейчас особенно ценен. Когда все увидят, что даже Коливар, имеющий веские причины желать тебе зла, на твоей стороне… это будет куда убедительней вялой поддержки друзей, разве нет?

При упоминании о друзьях Рамирус вздернул кверху уголок губ. Как будто между магистрами может существовать что-то, кроме честного соперничества. Это в лучшем случае – в худшем соперничество перестает быть честным, и борьба приобретает столь грозный характер, что смертным, не умеющим пользоваться душевным огнем, такое и во сне не привидится.

Чего не сделаешь, чтобы скоротать пару веков.

– Какова же твоя цена? – спросил Рамирус. – Назови ее.

– Она вполне разумна, – развел руками Коливар. – Какая-нибудь мелкая услуга, возможно. Слово, сказанное на ухо королю Дантену, когда он попросит совета.

– Сущий пустяк, – холодно признал Рамирус. – Ты, как я понимаю, подразумеваешь какой-то определенный совет?

Коливар огладил свою бородку – более обидчивый собеседник счел бы, что его передразнивают.

– Я подумываю об… Авремире. У Рамируса перехватило дыхание.

– Ты в самом деле перешел все границы.

– Прелестный порт, не находишь? Дантен явно думает именно так – я слышал, он замышляет войну с правителями этого города.

– Это задевает интересы твоего хозяина? Я не знал.

– Мой покровительне имеет к этому никакого касательства.

– Неужели? – поднял бровь Рамирус. – Значит, ты сам теперь подался в политику?

– Люди смертны, даже короли. Мудр тот, кто не зависит от воли одного-единственного монарха… и одного-единственного народа.

– Истинная правда, хотя и за рамками традиционной магистерской философии.

– Ты скоро узнаешь, что меня трудно вместить в какие-то рамки, – сумрачно усмехнулся Коливар.

– Начинаю это понимать. Так что же порт? Он нужен тебе самому?

– Ничего похожего. Он вполне устраивает меня таким, как есть, – маленький вольный город, окруженный врагами. Меня беспокоит одно: если кто-то из упомянутых врагов нарушит равновесие в тех местах…

– … то это дурно скажется на политике смертных.

– Вот именно.

– Кому-нибудь всегда надлежит печься о них. Коливар почтительно склонил голову:

– Теперь ты меня понимаешь.

– Я понимаю, как много ты просишь. Авремир – один из самых важных портов в Вольных Странах. Если Дантен положит глаз на такую жемчужину – я говорю «если», заметь, – отговорить его будет трудненько.

– Не труднее, чем спасти репутацию магистра, когда могущественный монарх вознамерился ее погубить, – развел руками Коливар. – Я прав?

Молчание затянулось надолго. В конце концов Рамирус повернулся спиной и к лесу, и к Коливару. Ветер раздул его черную мантию, как крылья летучей мыши.

– Я не считаю полезным для Дантена занимать Авремир сейчас. – Голос магистра не выдавал ни одного из чувств, которые излучала его аура. – Такой совет он от меня и получит. – С этими словами он сердито направился к башне, заранее приказав тяжелой двери открыться, чтобы не задерживаться ни на миг.

Коливар, в свою очередь, позаботился о том, чтобы Рамирус не услышал его смеха.

Глава 6

Итанус вспоминает

Трудно сосредоточиться на переводе древних рун в этот вечер. Как и на чем бы то ни было.

Она не находит себе места.

Иногда ему кажется, что он чувствует ее у себя в душе. Странное, беспокойное чувство. Он не привык к такой сокровенной близости. Быть может, это потому, что она женщина? Быть может, знак женственности, который носит вторая половина уравнения, делает узы между наставником и учеником совершенно иными? Или он просто ищет себе оправданий, ночь за ночью отгораживаясь от той простой истины, что она теперь магистр и скоро возжаждет всего, что сопряжено с этим званием. Это столь же неизбежно, как дождь летом и снег зимой.

– Мастер Итанус!

Он поднимает глаза и видит ее на пороге. Нынче она держится до странности спокойно, но при этом напряжена, будто ожидает чего-то. Такое же спокойствие он замечал в кошке, решавшей, съесть мышь или сперва поиграть с ней.

Неужто он настал, этот день?

Она, как всегда, ждет его ответа – служанка в той же степени, что и ученица. Он, свернув лежащий перед ним свиток, встает и потягивается. На дворе сумерки, луна уже вышла, и легкая прохлада, прикрываясь летним теплом, дает знать, что осень близка.

– Пойдем прогуляемся, – говорит он.

Ее длинные ноги без труда приспосабливаются к его шагам. Бок о бок они идут по тропинке, протоптанной ими в лесу за столько прежних ночей, мимо беззаботно пасущихся оленей. Камала часто их кормит – странное милосердие в той, что теперь питается жизнью себе подобных, – и они при виде нее вздергивают головы, точно спрашивая, что вкусного она на этот раз принесла.

Но сегодня она занята другим. Он чувствует, как вопросы теснятся в ней, точно споря, которому выйти наружу первым.

У тропинки, на склоне каменистого холма, есть выступ, с которого открывается великолепный вид на небо и лес вокруг. На нем мастер часто давал Камале уроки. Теперь он снова ведет ее туда, и они становятся рядом. Дневные обитатели леса, шурша в траве, уступают место ночным.

Стоя молча на гранитном выступе, они любуются наступающей ночью.

– Почему вы покинули Ульран? – наконец спрашивает Камала.

Он тяжело вздыхает.

– Если вы не хотите, я не стану допытываться.

– Не в этом дело. Ты имеешь право знать. Он снова вздыхает и потирает лоб.

– Король Ульрана, Амбулис Четвертый, хотел, чтобы я занялся фейерверком. Ты знаешь эту потеху, которую смертные устраивают с помощью черного пороха. Но королю одного пороха было мало. Он хотел не просто разноцветных огней, но волшебства, которому дивились бы его подданные. Хотел, чтобы смертные догадались, что к этому приложил руку магистр, покорный его королевской воле… – Итанус умолкает.

– И вы отказали ему? – спрашивает Камала.

– Нет. Не отказал. Не так это просто – отказать королю, когда служишь магистром у него при дворе. Ты привыкаешь к роскошной и легкой жизни, к власти, привыкаешь управлять людьми… но все это обязывает тебя выполнять королевскую волю, любую волю, если она не противоречит напрямую Закону Магистров.

Закон, конечно, ограничивает нас кое в чем. Ни один смертный не должен узнать, откуда мы черпаем нашу Силу: узнав это, они восстали бы против нас во всем своем множестве и пропитали бы своей кровью землю. Поэтому мы всеми мерами стараемся не привлекать внимания к нашей тайне, а смерть слишком многих консортов за одну ночь как раз и вызвала бы такое внимание. Мы сами определяем границы, в которых можно использовать Силу, а королям называем ложные причины. Забавно, не правда ли? Не будь Закона, мы могли бы одним взмахом руки исполнять любые свои желания и не имели бы нужды в королях.

Итанус качает головой, вспоминая давно прошедшую ночь.

– Я мог бы сказать «нет», но не сделал этого. Я потребовал собрать все, что нужно для устройства такого зрелища без применения волшебства. Король разгневался, решив, что я не желаю выполнять его приказание, я же просто хотел обойтись сколько возможно естественными средствами, не платя слишком дорогую цену. В итоге он предоставил мне петарды, изготовленные наилучшими мастерами, не переставая жаловаться, что отдал за них слишком много.

За невозможностью сказать ему, что золото – ничтожная плата по сравнению с человеческими жизнями, я прибегал к отговоркам: не в обычаях, дескать, магистров делать за королей вещи, на которые те сами способны.

Он гневался, а я притворялся и все гадал, правильно ли я поступил, стоит ли платить так дорого за какую ни на есть услугу, которую мог оказать нам король.

И вот роковой день настал. Праздновали какую-то победу на поле брани, и на улицах столицы толпился народ. Крыши домов едва выдерживали зевак, и я, признаться, не одну из них спас от обрушения. Магистры, прибывшие из соседних стран, развлекали придворных, пока я готовился. Я краем глаза следил за ними как ястреб, зная, что любой тотчас же займет мое место, стоит мне оплошать, – всего лишь ради забавы, быть может.

– Ради забавы? – повторяет Камала.

Она редко прерывает его таким образом. За ее вопросом чувствуется жгучее желание понять то, что называется обществом магистров. Само это название содержит в себе противоречие, предполагая единство тех, кто смотрит друг на друга с величайшим подозрением. Их сплачивает одно: необходимость хранить великую тайну.

«Скоро, скоро она покинет меня», – думает Итанус.

– Вне наших рядов у нас нет противников, достойных упоминания, – говорит он. – Смертные по самой своей природе не могут быть опасны для нас, но способны создавать… мелкие неудобства. Магистр, которому противостоит смертный, только и должен, что ждать. Выжди лет сто, и смерть сделает все за тебя. Какой в этом интерес? Какой прок начинать поединок, исход которого заранее предрешен?

Так минуют века, и все это время мы сознаем, что могли бы иметь все, что пожелаем, если б не наша страшная тайна, а наши консорты все умирают и умирают. Это делает нас бесчеловечными, ведь избыток человечности губит магистpa. В конце концов все утрачивает для нас значение, кроме тех, кто делит с нами тайну, кто владеет той же Силой, кого снедает тот же непокой.

И я, видя их, моих братьев, моих соперников, хорошо понимал, что каждый из них сместит меня при малейшей возможности, потому лишь, что это было бы занимательно. Они, разумеется, знали, какую задачу передо мной поставили, – все королевство об этом знало. Они окружали меня, как голодные стервятники, и ждали… ждали.

Итанус потряс головой, точно пытаясь отогнать эти воспоминания.

– И вот начался праздник. Солнце закатилось, настала темная, безлунная ночь… король намеренно выбрал такую. На большой площади и за ее пределами собралось столько хмельных гуляк, что можно было опьянеть от одного их дыхания. Развеселые горожане в нарядных одеждах клубились вокруг приезжих магистров, словно мотыльки… король же рядом со мной был пьян своей властью, предвкушением грядущего зрелища и славой, которую оно сулило ему.

Сперва в темное небо взвились обычные пороховые ракеты. При всем их великолепии этого королю было мало – он хотел не просто отпраздновать победу, но заставить всех дивиться его чародейскому искусству. И я через некоторое время сделал фейерверк вдесятеро ярче, роскошнее и живее. Я наполнил небо легким туманом, отражавшим каждую вспышку, устроил настоящее северное сияние. Огни постоянно менялись, складываясь то в женскую улыбку, то в солдатскую алебарду, то в королевский герб. Я обратил ночь в день, но и самый красивый закат вряд ли мог бы соперничать с моим мастерством. Даже хмельные мотыльки перестали хлопать крыльями и разинули рты, глядя на потеху, которую затеял для них король.

Потом… потом случилось то, чего я и ожидал. Небо преображается дорогой ценой. Это большой риск даже с молодым и здоровым консортом. Я истратил больше атры, чем было у моего тогдашнего, и его смерть пронзила меня ледяным копьем, нарушив мою сосредоточенность.

Обычно это происходит не с такой внезапностью, но в разгаре крупного чародейства такое событие поистине ужасно. Настолько ужасно, что магистры всемерно стараются выдоить истощенного консорта заранее, не отваживаясь на новый Переход посреди колдовства. Я к таким убийствам не прибегал никогда и теперь за это расплачивался.

Я утратил власть над небом и чуть было не лишился жизни. В отчаянии моя душа устремилась в небо – ставшее темным, когда мои чары оборвались, – ища новый источник атры. В этот страшный миг все мои соперники поняли, что случилось. Еще бы! Они ведь ждали этого, затаивая дыхание при каждом новом огненном чуде, они на это надеялись. Только в такое мгновение у магистра возможно отнять жизнь… или совершить нечто худшее.

Не знаю, какие чары они применили против меня. Вероятно, такие, что лишь оставляют в душе зацепки с расчетом на будущие покушения, наносят увечья, смертным невидимые. Мы, магистры, жестокосердны, и ничто так не разжигает нашу жестокость, как беспомощность противника. Смертные между тем оставались слепы – их занимало только, почему угасли прекрасные огни и когда те зажгутся вновь.

В конце концов, я, почти бездыханный, соединился с новым консортом, припал к нему, как к роднику в пустыне, и отогнал чары, обступившие меня в темноте. Я был уверен, что победил, но как знать? Быть может, с того раза во мне осталось нечто чуждое, нечто, связующее меня с одним из соперников. Не зря же мы опасаемся присутствия других магистров, когда меняем консортов… и не зря все магистры стремятся присутствовать при чужом Переходе.

Для того-то они все и явились. Услышав о нашем представлении, они сразу смекнули, чего это мне будет стоить.

Кое-как очнувшись, я увидел над собой короля Амбулиса с пылающими гневом глазами.

«Ты подвел меня, магистр! – Он говорил тихо, чтобы не слышал народ, но я-то знал, что другие магистры его слышат. – В небе темно, а я не давал такого приказа!»

Я с усилием встал и опять занялся фейерверком. Бледные лица магистров внизу следили за мной, пьяная толпа требовала продолжения. У меня раскалывалась голова – падая, я ударился о перила помоста, – а в желудке змеем свернулся страх. Я спрашивал себя, что сотворили со мной магистры в миг Перехода и что будет в следующий такой миг, если Амбулис доведет меня до крайности и мне понадобится свежая атра?

«Итак?» – вопрошал мой король. И я, черпая жизнь из нового консорта, зажег ночь его душевным огнем. Зрелищем распоряжалась сама Смерть, хотя это понимали одни лишь магистры.

И ради этого кто-то умирает, говорил я себе, расцвечивая небо огнями. Не ради победы над врагом, не ради того, чтобы я остался в веках, даже не ради какой-то моей прихоти. Кто-то умирает, чтобы потешить гордость этого человека. Стоит ли оно того?

Наутро я уехал, ни разу не оглянувшись назад, – помолчав, завершает рассказ Итанус.

– И обрели покой здесь? – тихо спрашивает Камала.

Он долго смотрит в ночь, прежде чем ответить.

– Где же и найти его, как не в лесу? Нужды мои немногочисленны. Мои консорты, как правило, умирают от старости… чуть раньше, чем естественным порядком, но не столь рано, чтобы люди обращали на это внимание. И хищники в черных одеждах не окружают меня, карауля миг моей слабости. Да, я полагаю, что обрел покой, насколько магистр способен об этом судить.

Теперь, в свой черед, замолкает она. Ему не нужно смотреть на нее, чтобы знать, о чем она думает, – этим насыщен воздух вокруг нее.

– Тебе этого мало, не так ли? Она молчит.

– Мне в дни моей молодости было бы мало.

Алмазные глаза, не мигая, глядят во мрак.

– Последнее время мне снятся странные сны. – Она закусывает губу. – Я думаю, они… о моем консорте.

– Это невозможно, – цепенеет Итанус.

– Да, вы говорили.

– Что ты видишь? Почему думаешь, что тебе снится он?

– Лица я не вижу. Ничего такого. Просто… чувствую чье-то присутствие. И связь между нами. Я знаю, что он такое, но не могу узнать, кто он. – Она поднимает глаза на учителя. – Есть ли способ сделать эти сны более ясными? Я пытаюсь каждую ночь, но у меня ничего не выходит.

– Не надо ничего выяснять, – шепчет он.

Она не спорит с ним – она никогда не спорит, – но ее глаза блещут вызовом, слишком хорошо знакомым ему.

– Камала… послушай меня. – Он берет ее за плечи, поворачивает к себе. – Это смерть, понимаешь? Боги в милосердии своем обрекли наших консортов на безымянность, даровав нам неведение. Будь по-другому, как могли бы мы делать то, что делаем?

– Я хочу знать, – шепчет в ответ она. – Разве вы никогда не думали о тех, кто поддерживает ваше существование? По-моему, такое любопытство только естественно.

– Камала… – Он подбирает слова, зная ее железное упорство. Если он не поможет ей понять все магистерские «как» и «почему», вряд ли она будет уважать их обычаи. – Мы больше не люди в понимании смертных. Мы крадем чужую Силу, разжигая собственную, давно охладевшую жизнь. Если ты хоть на миг усомнишься в своем праве, пожалеешь о своем деянии… связь прервется, и ты умрешь. Не доведывайся о его имени. Не пытайся разглядеть во сне его лицо. Поверь мне, этого нельзя делать.

– По-вашему, эти сны правдивы? – не уступает она. – Значит, если я все-таки увижу его лицо, оно будет настоящим, а не измышлением спящего разума?

Итанус качает головой, его губы сжаты.

– Я не знаю. Говорят, будто некоторые магистры пытались получить сведения о своих консортах путем волшебства, но все их попытки проваливались. Ни одному магистру еще не удалось узнать, с кем он связан… ни одному мужчине. – Его голос звучит не громче ночного бриза, но зарядом не уступает молнии. – Ты же – нечто такое, чего еще не бывало. Может быть, женщине свойственно такое желание – узнать имя того, чьей жизнью она пользуется, но это не значит, что ее желание разумно.

– Может быть, именно поэтому они умирали. Другие женщины. Вы говорили, что некоторые из них совершали Переход, но потом умирали.

– Я говорил просто так, без задней мысли.

– Я умирать не собираюсь, – с мрачной решимостью произносит она.

– Тогда не пытайся узнать.

– Я и так уже далеко зашла. Если я увижу его лицо, меня это не убьет.

– Камала…

Ее глаза сверкают холодным огнем.

– Вы сомневаетесь во мне, мастер? Вы думаете, что я откажусь от этой жизни – вечной жизни – из страха погубить одного человека? Думаете, что я настолько слаба?

Он снова ищет слова, чтобы убедить ее в своей правоте.

– Преступникам не напрасно закрывают лица перед повешением. Человека, которого ты не знаешь, легче убить.

– Палач, отказываясь совершить казнь, лишается только платы, магистр же теряет жизнь. Я хорошо понимаю, в чем разница.

Как дерзновенна она! Как самоуверенна! Он видел в ней это с самого начала. В ранней юности она пережила множество бедствий и теперь не верит, что хоть что-то способно ее победить. До сих пор упрямство служило ей броней против всех испытаний… но доспехи эти с изъяном. Тот, кто не верит в опасность, никогда не будет готов достойно встретить ее.

«Ты еще не показала себя как магистр, – думает он. – Не померилась силами с равными тебе. Пока этого не случилось, ты остаешься всего лишь диковинкой, рискованным опытом… и одни боги знают, что станется с тобой, когда другие проведают о твоем существовании».

– Я больше не твой учитель. – Эти слова тяжким грузом ложатся на его совесть, но их нужно произнести. – Теперь я могу только советовать, ничего более. Прошу тебя, поверь мне, как верила прежде. Ты едва ступила на новый путь, и ни ты, ни я не знаем, куда он приведет. Не губи свою душу в самом начале. Держись испытанной, торной дороги. Для дерзаний у тебя еще будет время.

Молчание и сверкающий взор служат ему ответом. Он тяжело вздыхает. При всем ученическом послушании она в основе своей остается все той же, какой впервые пришла к нему: сердитым, обиженным судьбой ребенком, который намерен схватить этот мир за волосы и силой вырвать желаемое. Теперь это в ее власти.

– Подожди хоть немного, – просит Итанус. – Обещай мне.

Она молчит долго, очень долго. До ее Перехода он знал бы, как она ответит, но теперь она совершенно непредсказуема.

– Хорошо, я подожду, – говорит она наконец. Итанус знает, что слово ее твердо, но огонь в глазах ясно свидетельствует о том, что долго ждать она не намерена.

Оставив его, она поворачивается и сходит по каменистому склону в лес.

Он молча провожает ее взглядом.

Глава 7

Когда рынок уже закрывался, поднялся ветер, и амулеты на шатре гадалки зазвенели, нестройным хором встречая ночь.

Гадалка Ракель сочла немногие монеты в своем кошельке и вздохнула. Мало она сегодня выручила, но иного и ждать нечего. Когда людям хорошо живется, они не обращаются за предсказаниями, а местные жители куда как довольны хорошей погодой после недавних дождей. Надежды растут вместе с зелеными всходами – какая же тут нужда к гадалке ходить? Даже болезни, обычные в летнюю пору, в нынешнем году обходят город стороной, точно сама Природа вознамерилась оставить здешних ведьм без работы.

Тем удачнее, что к ней недавно заглянул чужеземный магистр. Благодаря его щедрости она как-нибудь переживет трудные времена… хотя при каждом прикосновении к его монетам ее пробирает дрожь. То недоброе, что связано с ними, недоступно глазам простых смертных, но она от рождения способна видеть то, чего не видят другие, и ее не обманешь. Но что же это – зло, заключенное в нем самом, или качество, присущее ему как магистру? Она никого из магистров не знала достаточно близко, чтобы судить об этом, а после получения денег от давешнего надеялась, что и впредь не будет иметь с ними дела. Уж очень страшное это золото… словно и не людское.

Полотнище у входа шевельнулось явно не от ветра, и гадалка поспешно упрятала деньги поглубже.

– Кто там?

– Ты сегодня больше не принимаешь? – спросил мужской голос, густой и бархатистый, словно добрый эль.

– Отчего же? Пожалуйте.

Она встала навстречу гостю и расправила вышитую юбку.

Мужчина слегка нагнулся при входе. Высокий, с лицом, говорящим о красоте не только внешней, но и внутренней, он двигался с грацией, присущей молодости. Ракель заметила, что его одежда хоть и проста, но отменно скроена. Золота он тоже не носил, но Глаз показал ей следы прежних украшений.

Побуждаемая любопытством, она позволила себе толику магии, чтобы узнать, кто он такой. От узнанного дух у нее захватило, колени подкосились, и она отвесила вошедшему земной поклон.

– Ваше высочество…

– Не надо этого. Пожалуйста, встань.

Она повиновалась, и легкая улыбка у него на лице приободрила ее, хотя Глаз не преминул увидеть таящийся за этой улыбкой мрак.

– Так ты знаешь, кто я? – спросил он.

– Да, принц.

– Андован. Меня зовут Андован.

С бешено бьющимся сердцем она кивнула:

– Мой принц оказывает мне великую честь. Чем я могу служить вашему высочеству?

Принц огляделся. Такой клиент не чета простым посетителям, его расшитыми шелками да талисманами не проймешь – в шелках он ходил с детства, а вместо мраморных шариков играл, поди, дорогими каменьями. Однако он как будто остался доволен, и при новом его взгляде Ракель затрепетала не столько от различия между ними, сколько от его мужской привлекательности.

– Тебя зовут Ракель, не так ли? – Он показал на подушки, предназначенные для гостей. – Можно присесть?

– О да, мой принц, разумеется. – С чего она так оторопела? Клиент как клиент. Заслонив рукой глаза, она попыталась вернуть себе приличествующие колдунье манеры, но сердце билось все так же часто. Сперва магистр, потом принц. Что замышляют боги, посылая к ней столь важных персон?

Раскрыть тайну было в ее власти, но работа это сложная, и цена за нее высока. Одно дело потерять мгновение жизни, чтобы узнать чье-то имя, другое – отдать годы за малую толику знания.

«Тот магистр мог бы узнать, – подумалось ей. – Если найти его и попросить, он, возможно, согласился бы мне помочь».

Но тогда она станет его должницей, а если ведьм и учат чему-то с колыбели, так это никогда не одалживаться у магистров.

– Ничего, если я буду называть тебя по имени?

Слегка покраснев, она опустилась на подушку напротив него, по ту сторону столика с шелковой скатертью.

– Конечно, ваше высочество. Хотя меня удивляет, что оно вам известно.

– В городе о тебе ходит громкая слава. Говорят, у тебя подлинный дар, чем немногие могут похвалиться.

«Точь-в-точь как магистр пару дней назад».

– У меня есть Глаз, мой принц. И даже больше того, коли будет нужда.

– Тогда ты в самом деле можешь мне услужить. – Принц больше не улыбался и говорил так, будто остерегался чего-то. – Согласна ты посмотреть для меня, Ракель? Как ведьмы смотрят?

– Само собой, мой принц, да только… Разве магистры…

– К моим услугам королевский магистр, и еще куча его собратьев к нам понаехала – ты хочешь спросить, почему же я к ним-то не обращаюсь?

Ракель, прикусив губу, молча кивнула.

Он опустил глаза – не иначе, думает, можно ли говорить о таком простолюдинке, хотя бы и ведьме, – и, наконец, сказал:

– Королевский магистр служит, прежде всего, моему отцу и говорит ему то, что отец хочет слышать. Что до остальных, я их не знаю, а их господа соперничают с моим отцом. – Глаза у принца были голубые, как небо поутру. – Могу ли я доверять им, Ракель? И кто из них даст мне правдивый ответ?

– Да, понимаю, – прошептала она.

– Но ты… – Голубые глаза завораживали, она не могла бы отвести взгляд, даже если бы попыталась. – Ты скажешь мне правду, ведь верно? Даже если подумаешь, что мне не захочется ее слышать? Я заплачу тебе, сколько ты скажешь, Ракель. Обеспечу тебя на всю жизнь, если ты меня не обманешь.

Прежде чем ответить, она постаралась как-то сладить с сердцем и с голосом, не желая выдавать своего страха.

– Конечно, мой принц. Служить вам – честь для меня.

Что же это за правда, которую скрывают от него столь могущественные люди? И что будет с ней, если она вмешается в дела магистров? Она спрятала дрожащие руки в складках юбки, надеясь, что принц этого не заметит, и спросила шепотом:

– Что же вам угодно?

Голубые глаза смотрели на нее испытующе. В таких глазах женщине легко утонуть… если она не ведьма, а мужчина не принц, пришедший к ней с крайне опасным и таинственным делом.

– Последнее время я недомогаю, – тихо заговорил он. – Магистры объявили, что бессильны меня вылечить, но я знаю, что никто из них даже и непытался. Вопрос, почему это так пугает их, как оленей – звук охотничьего рога. Судя по их глазам, Ракель, они знают больше, нежели говорят. Принцы умеют распознавать такие вещи. – Он оперся на столик. – Скажи, что со мной. Назови, чем я болен, и я клянусь наградить тебя за честность, будь это даже Дьяволов Сон.

Стук сердца помешал ей ответить. Сколько же здесь ловушек, сколько тайных ям, способных поглотить ведьму!

Затем она вспомнила о необходимости дышать и о том, что перед нею не Дантен. Король, как известно, готов изничтожить тех, кто приносит ему дурные вести… но Андован? Она никогда не слыхала, чтобы он поступал жестоко или несправедливо. Женщины, говоря о нем, все больше хихикали, а мужчины хмурились и делали вид, будто его вовсе на свете нет.

Она прибегла к волшебству, чтобы узнать о его истинных намерениях. Все верно: он хочет знать правду. Хочет так страстно, что она чувствует это на вкус.

– Я не магистр, но сделаю для вас все, что возможно, – пообещала она.

Принц кивнул. Она протянула ему руки, он вложил в них свои. Она повернула их ладонями вверх и некоторое время просто разглядывала знаки на них, мозоли и царапины – приметы лучника и охотника, не придворного щеголя.

Разглядев все это, она заглянула глубже и тут же ощутила слабость, проникшую в тело принца. Странную слабость, не имеющую как будто источника, но разлитую повсюду. Кровь струилась вяло, как ручей, обычно бурный, но обессиленный летней засухой. Ракель, однако, не находила ничего, что препятствовало бы ее течению. Сердце стучало глухо, но и этому никаких причин не было. Самим мышцам недоставало юношеской упругости, но не обнаружилось ни болезней, ни зловредных паразитов, ни врожденных пороков, которые могли бы все объяснить.

Ракель посмотрела на душевный огонь – и ахнула.

Едва тлеет! Словно догорающий костер, где последние угли присыпаны пеплом. Вот где зло, вот где затаилась болезнь, чье имя она теперь уже знала.

Между ведьмами говорится, что нельзя смотреть слишком пристально на чужой душевный огонь, иначе он испепелит твою собственную душу. Но не смотреть она не могла. Ей доводилось слышать, что огонь души может угаснуть до срока, однако сама она с этим не сталкивалась ни разу. Можно ли исцелить атру, как плоть, устранив причину ее болезни? Сумеет ли она вылечить принца, если докопается до этой причины? Говорят, что ведьмы лечат лучше магистров, что их натура больше подходит для целительского искусства. Неужто она добьется успеха там, где потерпели неудачу все королевские лекари?

Вся дрожа, она сосредоточила свои особые чувства вокруг умирающего огня. Глубоко внутри таилась жаркая искра, способная, возможно, воспламенить весь костер заново, но по краям лежали тени и пахло Смертью. Можно было подумать, что Андован умирает от старости, оставаясь наружно молодым. Но должна же быть хоть какая-то причина! Без причины люди не умирают.

Собрав всю свою волю, Ракель проникла еще глубже. Туда, куда посторонним входить опасно, – в самую сердцевину души, где рождается жизненная сила…

Там-то она и нащупала то, что искала. Нечто, укоренившееся в ослабевшей душе принца, вело куда-то вне ее. За все свои колдовские годы она не испытывала ничего подобного, даже слыхом об этом не слыхивала. Душевный огонь замкнут в себе и у смертных никогда не выходит за пределы плоти, здесь же он явно уходил… но куда? Ракель пустила в ход всю свою волшебную силу, чтобы пройти по этому нематериальному каналу, узнать его имя…

Внезапно сокрушительный удар обрушился на нее со всех сторон сразу, выдавив воздух из легких. Она тут же попыталась уйти из души принца – и не смогла, точно что-то незримое удерживало ее на месте. Принц, даже умей он распоряжаться атрой, не мог бы этого сделать – это делало нечто другое, некто другой, связанный с ним, и теперь это нечто оплетало саму Ракель. Магические щупальца, как голодные змеи, буравили плоть и стремились к огражденной ею душе.

У ведьмы вырвался крик, жуткий даже для ее собственного слуха. Как ответил на него Андован – заметался или просто застыл в изумлении? Она больше не владела своими чувствами настолько, чтобы за ним наблюдать. Что-то вцепилось в ее душу и тянуло ее прочь из тела, оставляя за собой пустой футляр плоти. Ракель боролась, но тщетно: душа, словно рыба, попавшая в невод, беспомощно трепыхалась, увлекаемая в губительную для нее среду. Черные звезды плясали перед внутренним взором Ракели. Она закричала снова и не сумела издать ни звука.

– Ракель? – Она слышала издали голос и не могла ответить. Кто зовет ее – Андован или приятели с рынка? На ее крик должен был сбежаться народ. – Ракель, что с тобой?

Вокруг сгущался мрак, сопротивление Ракели слабело. Страшное чуждое начало высасывало из тела огонь, помогавший ей бороться. Оно терзало ее душу, будто изголодавшийся зверь. Она чувствовала, как ее кровь утекает в ночь, в холодный, вечный мрак Смерти.

На краю гибели она прекратила борьбу. Она рванулась вперед, желая узнать, что губит ее, – и узнала.

– Это она тебя убивает! – хрипло прошептала Ракель. Сумела ли она выговорить это вслух? Перед собой она видела молодую женщину с волосами как огненная корона вокруг бледного лица. Она попыталась передать ее образ Андовану, но так и не поняла, удалось это ей или нет.

В ушах стоял рев – остатки атры утекали прочь, в ту же ненасытную прорву, что пожирала жизнь Андована. У нее не осталось больше сил, чтобы сопротивляться. Веки медленно сомкнулись, последний земной свет погас. Душа догорала, трепетала, меркла.

– Прости, – беззвучно пролепетала Ракель. – Прости. За что она просит прощения – ведь не по своей же вине она умирает?

Последние угольки догорели, и наступила Тьма.

Глава 8

– «Это она тебя убивает», – проговорил Рамирус и повторил с силой: – ОНА.

Слова упали в настороженную тишину большого чертога.

– Возможно, виновница – какая-нибудь ведьма, – сказал наконец Дель. – Это скорей всего и хотела сказать гадалка.

– Причуда магии могла бы позволить даже простой ведьме… – поддержал его Фадир.

– Позволить – что? Питаться чужим душевным огнем? – мрачно перебил Лазарот. – Если так, ваша ведьма по праву должна называться магистром. Разве не это служит нашим отличительным признаком?

– Быть может, он все же страдает не Угасанием, – настаивал Фадир. – Быть может, это нечто похожее, но проистекающее из другого источника.

Рамирус впился в него темными прищуренными глазами.

– Андован болен Угасанием. В этом сомнения нет.

– Да, – голос Коливара в кои веки звучал задумчиво, а не насмешливо, – это, безусловно, Угасание. Я сам осматривал принца.

– Значит, здесь замешан магистр? И мы опять упираемся в ту же стену?

– Женщина могла быть первопричиной…

– В каком смысле? – фыркнул Севираль. – Ты подразумеваешь, что некая женщина уговорила магистра взять Андована консортом? Стало быть, она превосходит любого из нас. Мне еще не доводилось слышать о магистре, способном выбрать себе консорта… или хотя бы определить, кто он, уже совершив Переход.

– Что же нам остается? Магистр женского пола? – процедил Лазарот. – По мне, эта мысль еще безумнее.

– Согласен! – подхватил другой, а третий сказал:

– Невозможно!

– Будь такое возможно, мы бы знали, – кивнул Фадир.

– Вероятностей много, – ровным голосом произнес Рамирус. – Ведьма, гадавшая Андовану, могла попросту ошибаться. Или какая-то другая женщина желает зла принцу, и ведьма, увидев эти злые намерения, приняла их за причину болезни, в то время как они не имеют ничего общего с его нынешним… состоянием. – Рамирус вздохнул, и на миг стало заметно, как он устал. – Будь это даже так, вред уже причинен. Дантен знает о гадалке, и половина дворцовых сплетников тоже знает… стало быть, слух того и гляди разойдется по городу. У Андована Угасание, и болезнь вызвана ведьмой… это возбудит нежелательные мысли в народе, даже если подробности неверно изложены.

– Но ведь кто-то уже пытался провести женщину через Переход? – спросил Келлам. – Я что-то слышал об этом.

– Кто-то постоянно пытается, – ответил ему Коли-вар. – Когда думает, что нашел подходящую женщину или новый способ обучения… или просто скучает. Да только зря все это. – Магистр невесело усмехнулся. – В женщинах, как видно, отсутствует то, что требуется для пожирания человеческих душ.

– А та, в Вольных Странах? – сказал Севираль. – Как бишь ее… Королева-колдунья?

– В Санкаре, – уточнил Рамирус, с внезапным подозрением посмотрев на Коливара.

«Неужели он только теперь смекнул, – подумал южанин, – что Санкара граничит с Авремиром и я, не пуская Дантена в этот город, защищаю тем самым Санкару? Если так, то болезнь Андована прискорбным образом повлияла на разум королевского магистра. Прежний Рамирус нипочем бы такого не упустил».

– Она всего лишь ведьма, – пожал плечами Коливар. – Сильная, честолюбивая, опасная, как сто чертей… но все-таки ведьма.

– Ты ее знаешь. – В тоне Рамируса слышалось обвинение.

Снова пожатие плеч.

– Она приглашает в гости всех, кто посещает ее владения. Разве ты сам не бывал у нее, Рамирус? – Коливар насмешливо-неодобрительно покачал головой. – Тебе следует чаще путешествовать.

– Я бывал, – с сухой улыбкой заметил Келлам. – Она хотела со мной переспать.

– И ты отказался?

– Я слышал, отказаться не так-то легко, – вставил Телас. – С помощью зелий она будто бы делает с мужчинами все, что хочет.

– А мне говорили, что она оставляет себе на память яйца магистров.

«И все вы скорей всего побывали когда-то ее любовниками, – подумал Коливар, – только признаться в этом не хотите». Из всех магистров в этой части света разве только Рамирус не имел плотских сношений с правительницей Санкары. Понимает ли он, что остальные болтают просто так, для отвода глаз, или в самом деле не знает, сколько его собратьев связано с Санкарой нежными узами? Последнее маловероятно, но и времена нынче необычные.

– Братья, – резко заметил Лазарот, – вам не кажется, что мы несколько отвлеклись от обсуждаемого нами предмета?

– Разве? – Рамирус не сводил глаз с Коливара. – Я не уверен.

Коливар с совершенно непроницаемым лицом еще раз пожал плечами.

– Займись ею, если хочешь. Я, к примеру, не вижу, какая ей выгода может быть от болезни младшего сына Дантена. Вряд ли он унаследует что-то существенное, пока Рюрик здравствует, но учинить следствие тебе ничто не мешает.

– Тебе это все равно? – вкрадчиво осведомился Рамирус. – Тебя не заботит, что это следствие может ей повредить?

Черные, как безлунная ночь, глаза Коливара смотрели жестко и холодно.

– Сидерея Аминестас – смертная, – отрезал он. – Жизнь ее по сравнению с нашими – что мгновение ока, что легкий ветерок. Кому есть дело до его дуновения перед лицом раздуваемых нами бурь?

– И мы пока не знаем, виновна она или нет, – указал Келлам. – Просто для смертной она достаточно сильна, чтобы привлечь к себе наше внимание.

– Честолюбивые замыслы Дантена тоже устремлены к ней, – напомнил Фадир. – И нам об этом не следует забывать. Мы, чужестранцы, – обратился он к Рамирусу, – неплохо осведомлены о намерениях вашего короля. Санкара украсила бы собой корону любого завоевателя. Скажу за себя: мне не хочется ввязываться в следствие, истинная цель которого – опорочить смертную соперницу вашего королевского дома.

Косматые белые брови грозно сдвинулись.

– По-твоему, я использую наше братство в целях политики смертных?

– Прошу вас! – воздел руки Лазарот. – Мы все здесь не дети и не дураки. Нет на свете ни единого магистра, который когда-нибудь не использовал других магистров ради каких-нибудь земных благ. Не будем терять время, делая вид, будто это не так.

– Да уж, – сказал Севираль. – Не будь смертных с их политическими играми, нам пришлось бы иметь дело только друг с другом. Не знаю, кто как, а я бы от такой жизни спятил.

– Недолюбливаем мы друг друга, что верно, то верно, – блеснул глазами Коливар.

Из темного угла подал голос Сур-Алим:

– Предпринималось ли что-то для розысков этой таинственной женщины?

– Ты подразумеваешь магию? Сур-Алим кивнул.

– Слишком опасно, – ответил Келлам. – Если Андован страдает от Угасания, как уверяет наш любезный хозяин, любая попытка выяснить причину магическим путем была бы фатальной. Ведьма, с которой принц советовался, узнала это на себе.

– Ведьмы часто умирают во время ворожбы, поскольку именно она их и убивает, – заметил Коливар. – Знает ли кто-нибудь в точности, от чего умерла эта? Или все только предполагают? – Над столом повисло молчание. – Ну что ж. Вот случай наконец-то заняться делом.

– Ты предлагаешь свои услуги? – спросил Рамирус. Черные глаза сверкнули при свете ламп.

– Зачем мне браться за то, что вполне по силам тебе? Некоторые магистры сочли бы это оскорблением, я же отнюдь не хочу никого оскорблять.

– Есть меры, которые можно принять без ненужного риска. – Сур-Алим говорил с более заметным акцентом, чем остальные, и его напевная речь вызывала в уме золотые закаты над бескрайними песками пустыни. – Рассмотреть жизнь принца, узнать о его прошлых знакомствах… если эта женщина что-то значила для него, она будет найдена. Ничего опасного в этом нет, если не заниматься напрямую связью с консортом.

– Это задача для тебя, Рамирус, – веско провозгласил Лазарот. – Полагаю, ты не откажешься от нее?

В зале на миг стало совсем тихо. Коливар боролся с противоречивыми желаниями – подзадорить Рамируса и прийти к нему на подмогу. Первое было бы лишним, второе не в его характере. Он просто ждал, что само по себе уже было вызовом.

– Я попытаюсь, – произнес наконец седовласый магистр. Он говорил тихо, но смотрел на Лазарота убийственным взглядом.

Коливар подавил улыбку. Это верно, такие сведения можно добыть, не боясь быть втянутым в канал, связующий магистра с консортом, но Рамирус никогда не был сторонником новшеств и вряд ли изобретет нечто из ряда вон. Когда он пробьется над этим несколько ночей кряду, Коливар, возможно, предложит ему кое-что… Не задаром, конечно.

А игра-то становится все занимательнее!

– Значит, решено. – Лазарот отодвинул стул, скрежетнув им по каменному полу. – Не обижайтесь, но я не вижу повода возвращаться к обсуждению, пока королевский магистр не закончит свое расследование. Надеюсь, что в итоге он представит нам нечто существенное, а не просто сказки о вымышленных существах. – Он окинул взглядом всех остальных, неприязненно кривя губы. – Не могу назвать здешнее общество особливо приятным.

Поклонившись Рамирусу не ниже и не сердечнее, чем того требовал этикет, он вышел из зала. Миг спустя за ним с таким же поклоном последовал Фадир. Затем Келлам. Затем Телас.

Под конец в зале остались только Рамирус и Коливар. Южанин вольготно развалился на стуле под стальным взглядом Рамируса.

– Если я узнаю, что в этом замешан ты, – сказал седобородый, – или что за этим стоит твоя королева-колдунья, а ты знал об этом или хотя бы подозревал… тогда – да помогут мне боги, я не посмотрю на Закон и расправлюсь с тобой. Ты понял меня, Коливар?

– Я пребываю в таких же потемках, как и ты. И точно так же хочу отыскать ответ. Мы все под угрозой, не так ли?

Рамирус долго смотрел на Коливара, пытаясь, возможно, разгадать его намерения колдовским путем. Пусть его – Коливар позаботился о защите. Никто не ходит на встречу с магистрами, не облачив прежде свой разум в броню.

Любопытно, сколько присутствующих пытались сегодня проникнуть в чужие секреты, говоря совсем о другом. Что за волшебный ковер ткался здесь в этот вечер, соединяя всех липкими нитями паутины! Коливар почти сожалел, что сам не вступил в столь увлекательную игру. Но он предпочитал способы более тонкие… способы смертных, как могли бы сказать иные… и никогда не снисходил до топорного колдовства в обществе равных себе. В теории все магистры должны соблюдать мир, но он не поставил бы свою жизнь на то, сколько продержится этот мир, случись кому-то из них застать его в беспомощном состоянии Перехода. Магистра, ищущего соединения с новым консортом, можно оплести тысячью чар – недоставало еще рисковать этим в окружении самых завзятых своих недругов.

«Ах если б мы в самом деле могли управлять этой связью, – думал он. – Если б магистр мог отпускать своего консорта, не истощив его атру окончательно, а затем выбирать надлежащее время и место для следующего Перехода. Оставляли бы мы им жизнь, будь это так? Или просто выбирали бы мгновение, удобное нам, не думая о тех, кого губим? Не будь у нас больше необходимости убивать консортов, чтобы остаться самим в живых, продолжали бы мы это делать просто так, по привычке? Дали бы себе по крайней мере труд над этим задуматься?»

Эти вопросы как-то странно встревожили Коливара. Но они были для него внове, а новое в жизни магистра всегда желанно. Когда ты живешь так долго, отдаленный от обычного порядка человеческой жизни, то понимаешь, что самая большая опасность – это не предательство твоих соперников и даже не чародейские неудачи, а скука и те каверзы, которые подстраивает самому себе человеческий разум, будучи лишен внешних отвлечений.

«Теперь можно этого не бояться», – сухо заметил про себя Коливар.

Глава 9

Увидев поленницу, Итанус все понял.

Камала воздвигла ее вдвое выше обыкновенного, с необычайной даже для себя аккуратностью. Поленья лежали прямо-таки художественно, как камни в стене, сооруженной ими когда-то вокруг дома, с выровненными по невидимому шаблону торцами.

Сознает ли она, что сегодня работала не так, как всегда? Знает ли почему?

Он-то знал. Хорошо знал.

Она ждала его в доме, опрятная, как ее поленница, с приглаженными против обычного волосами, в чисто отстиранной после трудов одежде. Ее глаза были устремлены на вошедшего Итануса. Он мельком подумал, как красивы они и как ему будет недоставать их. Даже ногти у нее безупречно чисты. Этому он научил ее первым делом, когда взял в ученицы.

– Мастер Итанус… – начала она. Он остановил ее жестом.

– Мне что-то пить захотелось, Камала, а тебе? День нынче жаркий.

Он прошел мимо нее к очагу, где грелся чайник. Сейчас лучше сосредоточиться на чем-то другом, не вызывающем никаких чувств. Подняв крышку, он увидел, что от воды идет пар, и удовлетворенно кивнул. Поставил рядом две глиняные чашки, достал с полки коробку, где хранил травяной чай. Бросил щепотку в каждую чашку, убрал коробку, снял чайник с огня. Долил кипяток, глядя, как кружатся в струе чаинки.

Все это молча, стараясь не думать. Не чувствовать ничего.

Завершив обряд, он подал Камале ее чашку. Вода постепенно наливалась цветом, аромат трав наполнял маленький дом.

– Итак, тебе пора уходить, – тихо промолвил он. В его тоне не было вопроса.

Она на миг прикусила губу, глядя в чашку, потом кивнула.

– Я многому научилась у вас, мастер Итанус. Многое узнала в этом лесу. Но есть вещи, которым я здесь не могу научиться.

Он проворчал что-то и отпил глоток чая. Молчать было безопаснее.

– Вы могли бы пойти со мной, – предложила она. Они оба знали ответ, поэтому он опять ограничился молчанием, продолжая пить чай.

Почему это так тяжело? Всех своих прочих учеников он сам готов был выгнать из дома еще до того, как они собрались уходить. Почему же теперь все по-другому?

Камала, допив чай, встряхнула чашку и стала смотреть, как легли чаинки на дне. Гадает, точно простая ведьма. Итанус со своего места увидел в чашке ровный круг. Колесо судьбы. Время идет. Все меняется. Всему свое время.

– Сила полыхает во мне, как огонь, – сказала она. – Ночами мне порой кажется, что она сожжет меня, если не найдет выхода.

– Ты знаешь, чем это грозит. Она кивнула.

– Если не будешь повелевать душевным огнем, станешь его рабом.

Солнце понемногу закатывалось. Случайный луч, проникший в окно, зажег волосы Камалы и пропал. Эфемерная, слишком буйная, чтобы назвать ее ангельской, слишком совершенная, чтобы назвать как-то еще.

– Ты дитя городских улиц, – заговорил он, – дитя озлобленных толп, повседневного насилия, горючих слез, ропота доведенных до отчаяния людей. Ты ушла от них, чтобы приобрести власть и жить, когда они все умрут. Теперь ты ее получила… и вполне понятно, что ты хочешь вернуться. Испытать себя.

Она снова кивнула.

– Боюсь, что очень мало дал тебе в этом отношении. – Он отставил чашку. Чаинки лежали на дне невыразительной грудой. – Возможно, тебе следовало поискать учителя получше, чем старый отшельник.

Она опустилась перед ним на колени, взяла его руки в свои, теплые и нежные. Тонкие длинные пальцы обросли мозолями от работы, которую она из гордости продолжала выполнять. Теперь она может избавиться от этих мозолей в любой миг.

– Вы дали мне жизнь, и Силу, и жадность познать все, что только есть на свете. Чего еще я могла бы ждать от учителя?

– Я не подготовил тебя для мира.

– Спросите лучше, готов ли мир для встречи со мной.

Он улыбнулся помимо воли:

– Магистры не будут рады тебе.

В ее глазах играли озорные чертики.

– Мне уже доводилось втираться к мужчинам, которые не выражали радости при виде меня. Ведь так?

Он со вздохом сжал ее пальцы.

– Ты их недооцениваешь, Камала. Мужчины, живущие в мирке, где женщинам места нет, не потерпят вторжения. Не говоря уж о том, что самое твое существование опровергает то, чему их учили… а гордецы не любят, когда их уличают в ошибках.

Глаза Камалы сверкнули вызовом.

– Вы предлагаете мне скрываться от них?

– Тебе? Где уж там. – Уголки его губ приподнялись в улыбке. – Просто… будь осторожна. Веди себя скромно. Ты ведь способна на это, не так ли? Притворись ведьмой – хотя бы на время, пока не освоишься. Не давай им понять, что в мир пришло нечто новое, пока не будешь готова объявить об этом на своих условиях. – Она молчала, и он спросил: – Обещаешь?

– Насколько судьба позволит.

– Они подвергнут тебя испытаниям, как только узнают. Попытаются тебя провалить. Пустят кровь из твоей души. – Итанус теперь смотрел ей прямо в глаза. – Им очень нужно, чтобы ты провалилась, пойми это. Твое существование оскорбляет известный им порядок вещей. Признав тебя магистром, они не смогут больше покушаться на твою жизнь – это против правил, но все остальное считается у них честной игрой. Если же они найдут доказательства того, что ты не настоящий магистр, а самозванка, ведьма с манией величия и парой трюков в запасе… тогда они станут травить тебя всерьез, чисто для забавы.

Алмазные глаза Камалы сузились, голос стал серьезным.

– Учитель… Меня продавали на улице, когда еще не все мои молочные зубы выпали, и я это пережила. Я потеряла мать, умершую от заразной болезни, потеряла дом, но и это пережила. Я прошла через такое, о чем и говорить не хочу, испытала на себе самые низменные человеческие пороки и выжила. – Мозолистый палец погладил щеку Итануса, губы дрогнули в улыбке. – Отчего же вы думаете, что я не справлюсь с шайкой магистров? То ли я стану для них забавой, то ли они для меня.

Он еще крепче сжал ее руку. В ее глазах таилось что-то неуловимое, приковывающее к себе взгляд. На миг – всего на миг – он увидел перед собой женщину, и все преграды, поставленные им между собой, учителем, и ею, ученицей, рухнули. Он остро, как никогда прежде, ощутил тепло ее руки, легкий запах сосны от ее пальцев, ее дыхание – а в ее глазах читался вопрос, невысказанный, но от того не менее настоятельный.

Нет, не вопрос. Призыв.

«Запомни меня такой, какой я была для тебя, – говорили эти глаза. – И не только такой».

Медленно, осторожно он отпустил ее руку. Его ладонь увлажнилась от ее пота. Он подавил желание поднести ее к лицу, втянуть в себя запах. Ему казалось, что присутствие Камалы уже понемногу выветривается из дома, и его одолевала нужда окунуться в этот запах, чтобы никогда ее не забыть.

Но мгновение прошло, как всегда проходят такие мгновения, и он тряхнул головой, дав ответ и ей, и себе.

– Ты была самой одаренной и самой трудной из моих учеников. Такой я и буду тебя вспоминать.

– Это не в традициях магистров, – тихо заметила она.

– Нет, – согласился он и снял с пальца тонкое серебряное кольцо, подаренное ему много лет назад, – одно из немногих украшений, которые он сохранил после отъезда из Ульрана. Итанус вложил кольцо в руку Камалы и согнул ее пальцы. – Оно позволит тебе поговорить со мной, когда будет нужда, и даже перенестись ко мне, не выжимая атру из целой толпы.

– Разве мы с вами не соперники? Не противники? – Он не знал, чему верить – задорным глазам или голосу с нотками неуверенности. – Разве не так заведено у магистров?

– Так, – признал он. – И смертным жилось бы куда лучше, будь оно по-другому. – Он встал, и встряхнул обе чашки – посмотреть, не покажут ли чаинки еще чего-нибудь напоследок. – Но поскольку мой образ жизни и самое твое существование уже делают нас исключением, нарушение еще пары правил ничего не изменит. А хоть бы и изменило, – он вскинул бровь, – тебе-то какая печаль?

Она усмехнулась в ответ, и краденый жар ее души опахнул его.

«Да, – подумал он с болью в сердце, – пора тебе уходить. Такой огонь способен спалить любой дом, в котором его развели… И да помогут боги магистрам, если они сделают тебя своим врагом».

Глава 10

Настала полночь.

Ветер улегся, во дворах замка еще стояла накопленная за день жара. Часовые сменились под обвисшими знаменами, перекинувшись парой слов.

На самом верху – там, где позволялось бывать только королевской семье, – возникла чья-то фигура. Часовые не заметили ее, поскольку вверх не смотрели – в их обязанности входило следить за тем, чтобы враг не проник во дворец снизу. Враг, впрочем, едва ли мог преодолеть высокие крепостные стены, и капитан ночной стражи вздыхал, предчувствуя, как снова будет гонять из темных закоулков влюбленные парочки.

Таинственная фигура между тем вышла на самый край парапета. Взглянув наверх, капитан мог бы при свете двух почти полных лун разглядеть прядь белокурых волос и узнать полуночника. Только у одного человека из всей королевской семьи были такие волосы.

Но он не взглянул, а любитель ночных прогулок двигался бесшумно, словно призрак. Он явно того и добивался, чтобы никто его не заметил, – недаром же был одет во все темное. Появившись неведомо откуда, будто прорисованный лунным светом из мрака, он взобрался к одной из четырех надстроек для лучников на северной башне, бывших наивысшими точками замка.

Там, на высоте, он постоял немного, будто размышляя о чем-то. Потом широко раскинул руки, обнимая ночь. Случайный свидетель, оказавшийся рядом, заметил бы, как по его лицу пробежала мимолетная тень страха.

Миг спустя человек прыгнул.

После долгого падения он грянулся о камень внизу, и к нему со всех сторон бросились часовые. В числе первых к телу подоспел капитан. Как бы король не подумал, что он плохо исполняет свой долг! Дантена капитан боялся пуще всякого неприятеля, но благодаря многолетней выучке действовал четко, без промедления. Поднять тревогу. Обыскать местность. Тело явно упало сверху, то есть из замка. Удостовериться, что враг не проник внутрь. Не допустить нового злодеяния.

Один из солдат перевернул мертвого, и капитан похолодел, увидев то, что теперь едва ли могло называться лицом. Этого было довольно, чтобы узнать погибшего.

Андован.

В замке, услышав тревогу, зашевелились. В узких окнах замелькали огни, послышались голоса, отдающие приказания. На южной башне зазвонил большой колокол. Кому-то при звуках набата полагалось вооружиться, кому-то – покрепче запереть двери своих комнат.

Капитан, стоя над телом принца, с содроганием воображал себе гнев Дантена. Служба в королевской гвардии угрожала оборваться самым нехорошим для него образом.

– Капитан!

Начальник стражи, моргнув, обернулся к одному из своих солдат.

– Там, в руке, что-то есть.

Капитан, присмотревшись, тоже увидел клочок бумаги, покрытый знаками. Записка?

– Взять это у него, капитан?

– Нет, – ответил тот с покорностью человека, знающего, что ближайший час сулит одни только неприятности. – Дождемся его величества.

Рамирус сейчас должен проверить, нет ли в замке чужих: магистры это умеют. Если посторонний сыщется, магистр сам управится с ним.

Может, правда, статься и так, что злодеем окажется кто-то из иноземных магистров, – тогда времени понадобится больше обычного. Капитана давно уже беспокоило присутствие во дворце стольких чужестранцев, да еще таких, что способны пройти сквозь стену и одной только мыслью удушить человека.

Лишь по завершении этого розыска откроют ворота, и король, прозываемый Дантеном Свирепым, Дантеном Жестоким и Дантеном Беспощадным, выйдет посмотреть на окровавленные останки своего сына. Выйдет – и распорядится, что делать дальше.


Дорогой отец!

Прости меня.

Я знаю, какая у меня болезнь, хотя никто не произносит этого вслух. Знаю, какая смерть меня ждет. Я буду слабеть все больше и больше, и спасения от этого нет. Знаю, что протяну едва ли несколько лет, пока мой душевный огонь не угаснет совсем и от меня не останется одна шелуха.

Прости мне, отец, что нынче ночью я выбрал более быструю смерть. Прости за то, что решил остаться в твоей памяти полным сил принцем, а не прикованной к постели развалиной. Прости еще и за то, прежде всего, что я не спросил твоего совета. Я знал, что ты ни за что не дашь согласия на такой шаг, и цеплялся за надежду на исцеление, сколько мог.

Больше надежды нет. Ни один человек за тысячу поколений не сумел излечиться от этой болезни, и все магистры, которых ты собрал сюда, ничего не смогли поделать.

Прощай же, отец! Вспоминай меня таким, каким я был до болезни, и утешайся мыслью о славном времени, которое мы провели вместе.

Боги положили конец всему этому, и негоже человеку восставать против их воли.

Андован.


Король Дантен и в лучшие свои времена не слыл добродушным – теперь же, с лицом, искаженным горем и гневом, он вполне сошел бы за демона из тех, что стерегут врата преисподней. Самим демонам, пожалуй, стоило бы опасаться его.

Ни один смертный не смел подойти к нему, ни один не решался вымолвить ни слова. Даже магистры держались поодаль, напоминая любопытствующих стервятников – некоторые на всякий случай и впрямь придали себе птичий облик.

Рамирус и тот молчал. Величайший магистр величайшего из земных королевств стоял на коленях рядом с принцем, пытаясь разгадать причину траведии. Задача весьма опасная – ведь принц и мертвый оставался консортом. В душе Андована, насколько Рамирус знал, должны были сохраниться следы этой связи, и непрошеный сыщик, напав на такой след, сам мог стать пищей для неведомого магистра.

Объяснить все это Дантену не представлялось возможным. Король хотел одного: покарать виновных.

– Кто это сделал? – осведомился он. – Кто сотворил это с моей плотью и кровью? Отрубить ему голову!

– Я не вижу никаких знаков насильственного деяния, государь, – заговорил Рамирус. Он надеялся, что его спокойная речь поможет королю опомниться, но не был уверен в успехе. – Все указывает на то, что принц совершил это сам. Большего, увы, я сказать не могу. Мы в своих исканиях опираемся на жизненную силу, и трудно что-либо разгадать, когда она покидает тело.

Дантен издал горловой рык, как предостерегающий противника лев.

– Оправдания мне не нужны, магистр. Только ответы. Рамирус, сжав зубы, еще раз осмотрел тело. Он знал, что ни один его ответ Дантена не удовлетворит, но молчать было еще опаснее.

– Отчаяние окутывает его, как саван, – вымолвил он наконец. – Не сиюминутное – такое уже рассеялось бы к этому времени, – а куда более глубокое. – Рамирус умолк. К чему говорить то, что и так ясно?

– Мой сын был сильным мужчиной, – страдальчески (или гневно?) выдохнул Дантен. – Не каким-нибудь трусом. Он никогда не спасовал бы перед болезнью.

«Мог бы, если б знал, откуда эта болезнь взялась, – подумал Рамирус. – Если б знал, что какой-то магистр доит его, как корову».

– О чем говорится в его письме, ваше величество? Дантен, глядя на Рамируса с нескрываемой ненавистью, молча сунул ему листок.

Рамирус читал с каменным лицом, зная, что за ним наблюдает не только Дантен, но и другие магистры – враги, выражаясь иначе.

Закончив, он глубоко вздохнул и перечитал все еще раз. Нужно было разобраться, кто написал это и для чего, вникнуть в звучание слов, проверить, насколько они правдивы.

Все собравшиеся во дворе словно оцепенели – и люди, и птицы.

– Это писал не мой сын, – не выдержав, заявил Дантен.

– Увы, ваше величество, – шепотом ответил Рамирус. – Письмо написано им.

– Значит, его принудили. И сделал это кто-то из ваших. Вон вас сколько здесь собралось, и далеко не всех можно назвать друзьями моего государства. Уверен ли ты в том, что это не их работа? Можешь ли ты это знать?

Рамирус перевел дух, прежде чем ответить. Все в этом письме – правда, но Дантен эту правду принять не готов.

– Следов чужого вмешательства на бумаге нет. Слова идут от чистого сердца, принцу их никто не внушал, и написаны они его собственной рукой. Других причин, помимо желания самого принца, я здесь не вижу. Прошу прощения, ваше величество, но это так.

Король с ревом выхватил у него письмо.

– Я приказал тебе его вылечить, а ты? Я приказал тебе оберегать принца, и что же? Это ли ты обещал, поступая ко мне на службу?

– Ваше величество…

– МОЛЧАТЬ! – Король уставился на магистров, обернувшихся птицами, так, словно знал, кто из них кто и что у них на уме. Один даже попятился под его взглядом – движение, свойственное скорее человеку, чем птице. – Чтоб духу вашего не было в моем королевстве! Поняли? Ишь, слетелись полюбоваться страданиями моего сына! Посмеивались, поди, втихомолку, пока он угасал? А то и подталкивали его к отчаянию? Будет о чем доложить вашим хозяевам. Как же, сына самого Дантена уморили! – Бешеный взгляд короля снова уперся в Рамируса. – А созвал их не кто иной, как ты. Ты показывал им моего сына, как урода на ярмарке, чтобы они донесли о его слабости у себя дома, а сам сидел сложа руки и смотрел, как он умирает. Слушай же, Рамирус! Я изгоняю тебя навеки. Я дам тебе столько времени, сколько нужно смертному, чтобы дойти пешком до ближней границы. Если после этого ты хотя бы ногой ступишь на мою землю, пусть боги смилуются над твоей зловредной душой.

Король отвел глаза от коленопреклоненного магистра, показывая, что знать его больше не желает, и посмотрел на капитана:

– Возьмите моего сына и отнесите его во дворец. Стражники бросились выполнять приказ, а Дантен сказал магистрам:

– К рассвету вас здесь быть не должно. И да помогут боги тем, кто замешкается.


Полночь уже миновала, но рассвет еще не настал.

Свет заходящих лун едва проникал в густой лес, окружавший город. Потайной фонарь на земле светил чуть поярче, но на лесной поляне можно было различить разве что тени и силуэты. Человек сидит на камне, не шевелясь, словно он и сам каменный. Посох в его руке. Привязанная к дереву лошадь. Дорожная котомка из холста с кожей, скатанные одеяла при ней.

В лесу послышался шорох. Почти всякий счел бы, что это ветер или мелкий ночной зверек, но человек на камне решил иначе. Одной рукой он поднял фонарь, другой достал висящий на поясе охотничий нож.

На поляну вышла фигура в черном, с длинными, блестящими, как агат, волосами. Легкий жест руки отвел в сторону луч фонаря.

– Сегодня вы осторожны, – заметил пришелец.

– Как же иначе? – Андован снова поставил фонарь. – Ты по-прежнему остаешься врагом моего отца, Коливар. Этого не отменишь.

– От смерти вашего высочества я не получаю никакой выгоды.

– Не называй меня так. Принц Андован умер. Да почиет он в мире.

– Воля ваша.

Андован встал, вскинул на плечо дорожный мешок.

– Все ли прошло, как задумано?

– В точности.

– Я сам присмотрю, чтобы родные того человека получили обещанные им деньги.

– Об этом уже позаботились.

– Ты точен во всем, что касается смерти, – резко сказал принц.

– Как и во всем остальном.

Принц глубоко вдохнул лесной воздух.

– Итак, теперь я волен отправиться в путь, чего отец никогда бы мне не позволил. Волен идти по следам, которые мне пошлют боги. Волен искать твою ведьму.

– Вряд ли ее можно назвать моей, ваше… Андован.

– Отец поубивал бы их всех до одной в надежде, что та самая тоже окажется среди них. Он такой.

– Вы же знаете – нельзя поручиться, что она находится в пределах этого королевства.

– Он бы все равно это сделал, – тяжело вздохнул Андован. – Не удивлюсь, если он и теперь, еще до рассвета, найдет виновного и обезглавит его.

– Потому-то соседние правители и относятся к нему с таким уважением.

– Поосторожней, магистр, – помрачнел Андован. – Он все-таки мой отец.

– Да, разумеется. Виноват.

– Он поверил? Не усомнился?

– В чем ему было сомневаться? Крестьянина, сыгравшего вашу роль, я сделал точным вашим подобием. На смерть он пошел по доброй воле, соблазнившись деньгами, которые вы посулили его семье. Предсмертное послание написано вашей рукой, и мысли в нем подлинные. Даже магистр не заметил бы никакого подвоха.

– Да, это так. Я готов скорее покончить с собой, чем угасать немощным калекой на пышном ложе.

– Однако вы избрали опасный путь. Слабость станет расти и порой захватывать вас без предупреждения. Чем дальше, тем меньше будет у вас оставаться хороших дней.

– Я не хочу умирать в постели, – повторил, стиснув зубы, принц. – Сколько мне отпущено времени?

– Боюсь, предсказать это невозможно, но при наличии столь явных признаков… как правило, остается немного.

– Несколько лет?

Черные глаза Коливара сверкнули ониксом.

– Самое большее.

– Хорошо. – Андован был одет скромно, в темные тона, как простолюдин.

«Может, что и получится», – думал Коливар. Он сделал для принца что мог. Наложил чары, долженствующие привести его к загадочной женщине. Таких попыток, по правде сказать, никто еще не предпринимал, и следовало опасаться, как бы магическая цепь, связующая этих двоих, не притянула самого Коливара. И, конечно, нельзя было объяснять принцу истинную подоплеку этого дела. Андован – почтовый голубь, ничего более. Стрелка, указывающая путь Коливару.

Волшебница столь могущественная стоит того, чтобы ее отыскать. Даже если эта задача сопряжена с риском.

– К рассвету ты должен покинуть эту страну, – предостерег принц. – Не испытывай отцовского терпения. Ему уже доводилось убивать чародеев.

– Мне это известно… Андован, – почтительно поклонился магистр, – однако благодарю за беспокойство.

– Больше не Андован. Надо придумать что-то другое, верно? Не странно ли – покинуть прежнюю жизнь оказалось проще, чем отказаться от старого имени.

– Изменить имя значит изменить жизнь.

– Вот-вот, – тихо согласился принц. Не сказав больше ничего, он сел на коня и поехал на запад.

«Счастливой охоты, – мысленно произнес Коливар. – Хотя отныне ты не охотник, а просто приманка».

Когда всадник скрылся в лесу, у Коливара выросли длинные черные крылья. Чародей поднялся в воздух и полетел.

Пока еще не домой – вслед за принцем.

Где-то далеко, неведомый, безымянный, терял силы его собственный консорт.

Еще немного – и обе луны закатились.

ЧАСТЬ II. ПЕРЕМЕНЫ

Глава 11

– Мама? – Мальчик, моргая, смотрел на пустую улицу. Пахло на ней как всегда – копотью, помоями, пролитым пивом и блевотиной у харчевни, – но вокруг не было ни души. – Мама, ты тут? – Кое-как подстриженная светлая прядка упала мальчику на левый глаз, и он отвел ее грязной рукой. – Эй! Есть тут кто-нибудь?

Днем он удрал из дома, спасаясь от бешено орущего отца, и до вечера играл на выгоне – строил крепости из грязи и командовал травяными солдатиками. Они выступили в поход, чтобы освободить принцессу от людоеда. Людоед постоянно бил ее, но младший брат принцессы убежал, набрал войско и собрался мстить за сестру. Они победили людоеда, и солдаты затоптали его насмерть. К закату на поле боя образовался большой круг вытоптанной травы, и мальчику немного полегчало – совсем чуть-чуть.

Теперь отец, должно быть, ушел или валяется пьяный, подумал он, а мать лечит синяки всему семейству. Не попробовать ли вернуться – уж очень есть хочется. В доме найдется разве что черствый хлеб с засохшим сыром, но и это сгодится. Мать поругает его за то, что он убежал, но не сильно. Она и сама бы сбежала, если б могла.

– Эй!..

Тишина на улице пугала его. Пусть даже все попрятались по домам, что само по себе уже странно, но ведь ни единого звука из окон не слышно. Мальчика снедала тревога, для которой у него не было слов. Он чувствовал себя как собака, которая, чуя нечто сверхъестественное, поджимает хвост и стремглав бежит прочь.

Он шел по улице, выкликая дрожащим голосом знакомые имена, и волосы шевелились у него на затылке. Он старался быть храбрым. Днем он струсил и теперь, подходя к дому, стыдился этого. Не станет он убегать снова из-за какой-то тишины, пускай и самой таинственной.

Должен же кто-то здесь быть!

Пугливо, будто кролик, мальчик пробирался по улице. Хоть бы собака живая – так нет, никого.

Вот конские яблоки, довольно свежие, и мухи на них кишат. Увидев их, мальчик почему-то так испугался, что чуть не дал стрекача – но удержался. От одного дерьма и мух вреда не будет. Но что же это за страх такой, медленно сжимающий холодными пальцами его сердце?

Он прошел мимо маленькой харчевни их городка. Заведение не из важных, но для многих мужчин – что дом родной. Пиво дешевое, еда тоже. Крестьяне часто заходят сюда поесть. Помои хозяин выливает в проулке между домами, а не на улице, как делают почти все. Куча мусора опять привлекла внимание мальчика, и животное чувство чего-то неладного вновь пробрало его. Но он снова удержался от бегства и стал смекать, с чего он так обмирает при виде всякой дряни.

Еще немного – и он понял, в чем дело.

На улице не было крыс.

Он оглянулся. Нигде ни одной, а ведь они ввечеру всегда вылезают из своих нор на кормежку. Какой же город без крыс? Женщины ругаются, а мужчины давно смирились – все равно с этой напастью ничего поделать нельзя.

А теперь вот их нет – ни на улице, ни в темноте у домов, ни на помойке.

Мальчик попятился и вступил в кучу навоза. Мухи скатились с нее на землю, словно маленькие черные шарики. Дохлые мухи.

– Мама!

Ужас стиснул его сердечко, и он побежал – не из города, как требовало все его нутро, а по улице, к раскиданным в грязи лачугам, каждая со своей мусорной кучей без крыс и без мух.

– Мама-а!

И птицы ведь тоже не поют, сообразил он, остановившись перед своим домом. И комары не зудят. Неладно дело, ох, неладно!

Он забарабанил в дверь, и она отворилась. На его крики никто не отвечал. Заливаясь слезами, он опрокинул табуретку, но никто не отскочил в сторону и не обругал его.

Мать сидела у грубо сколоченного стола, уронив голову рядом с краюхой хлеба. Лицо у нее было почти мирным, если не замечать свежих синяков. Не наделай мальчик столько шума, что и мертвые бы проснулись, он подумал бы, что она просто спит. Сестренка свалилась с лавки и лежала, как сломанная кукла, на полу. Хлеб, выпавший из ее руки, откатился к очагу. Вокруг него сгрудились неподвижные тараканы.

Мальчику стало трудно дышать – казалось, будто гнетущая тишина в доме высасывает из него жизнь. Одной лишь силой воли он заставил себя заглянуть во все углы, где могли спрятаться ребятишки, и нашел самого младшего брата, совсем еще малыша. Младенец наконец-то угомонился – при жизни он все время вопил, требуя пищи и ласки. То, что умертвило жителей этого дома, подкралось так тихо, что шагов Смерти никто не услышал.

Неужели во всем городе то же самое? И каждый дом набит мертвецами?

Мальчик почувствовал, что его сейчас вырвет, и по привычке бросился к двери – отец побьет его, если он напачкает в доме. Но тень, промелькнувшая снаружи, так его удивила, что тошнота унялась, а с нею и страх.

Там что-то движется! Значит, живые все-таки есть?

Он боялся, как бы это живое не исчезло – но когда добрался до двери, что-то наподобие птицы повисло прямо перед ним, хлопая яркими крыльями в меркнущем свете дня.

Издали он принял бы это создание за стрекозу из-за длинного тонкого туловища и прозрачных крылышек. Но для стрекозы и для любого другого насекомого оно было слишком велико, а голова больше подошла бы ящерице или змее. Густо-синее тело отражало лучи заката и колебалось в такт со взмахами крыльев, удерживая существо перед самым лицом мальчика. Крылья переливались всеми цветами радуги, завораживая его своей красотой и своим движением. Он не мог оторваться от них, хотя и боялся. Ему мерещилось, что издали за ним следят чьи-то черные глаза – заглянув в них, он снова поддался бы ужасу, ибо в их глубине таился непостижимый разум. Но он смотрел только на крылья, на трепещущий в них свет.

Он, кажется, чего-то боялся? Память об этом ускользала, словно пойманный рукой угорь. Как она красива, эта стрекоза, – есть ли у нее имя? А если нет? Вдруг он первый, кто ее видит? Если мать, когда он ей расскажет, тоже не будет знать, как она называется, – сможет он тогда назвать ее сам? И согласятся ли люди с таким названием?

Мать…

В темной памяти шевельнулось что-то. Всего на миг, но он успел отшатнуться.

Летучее существо, трепеща крылышками, последовало за ним через порог, в темный дом.

Мама…

Продолжая пятиться, он налетел на лавку и чуть не упал. Ухватился за стол, и все, что было на нем, посыпалось на пол. Шум вывел мальчика из транса, и в глаза ему бросилось сползшее вниз тело матери.

– НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!

Прикрывая голову руками, он бросился мимо диковинной стрекозы, парившей между ним и дверью. Смотреть на нее он больше не смел. Вдруг она сейчас кинется на него? Вдруг у нее есть зубы, как у настоящей змеи? Но она пропустила его, и он вылетел на улицу – так быстро он еще в жизни не бегал. Теперь повсюду в наползающем сумраке чувствовалось движение и блеск крыльев, но он не смотрел туда. Мальчик знал, что они заберут его, если он остановится. Как забрали мать, и сестренку, и всех жителей его городка.

Остановился он, только пробежав добрую милю, и то лишь из-за боли в ногах. К этому времени стало уже темно, и мальчику, упавшему наземь, мерещились в сумраке парящие, мерцающие насекомые. Заслоняя согнутой рукой глаза, он плакал, глотал ртом воздух и пытался вспомнить, какую молитву надо прочесть, чтобы боги тебя защитили. Это стрекоза, наверное, украла у него голос, чтобы помешать ему молиться.

Ночь надвигалась медленно и неумолимо.

Глава 12

Гансунг был меньше, чем запомнилось Камале, и грязнее. Пахло здесь гнилью, чего она ни разу не замечала ребенком – а может быть, тогда это ее просто не беспокоило. Теперь этот гнилостный смрад пропитывал одежду, еду, даже в кожу въедался. Камала постоянно очищала себя с помощью магии, но избавиться от него не могла. Вероятно, свойства, изначально присущие тому или иному месту, неподвластны даже магистрам, и волшебство против них бессильно. Если отнять у города его запах, не исчезнет ли сам город?

Все годы, проведенные ею с Итанусом, ей снился один только Гансунг. Снилось, как она возвращается – уже не жалкой девчонкой-подростком, а колдуньей высшего порядка, для которой решить судьбу города – что другому позавтракать. Но теперь, в самом деле вернувшись сюда магистром, она понимала: не так-то это легко. Судьба города – непростая задача, по сложности напоминающая разгон облаков. Все в ней связано, словно части огромной головоломки. Переложишь один кусочек, и это отразится на тысяче других судеб, уберешь другой, и нечто худшее займет его место.

Можно, конечно, уничтожить все целиком. От сознания, что она сможет это сделать, если захочет, сладостный трепет, идущий из глубины души, пронизал Камалу до кончиков пальцев. Стоит ей захотеть, и от этих грязных улиц вместе с ворами и сводниками останется лишь куча зловонного щебня. Это будет стоить жизни многим консортам, но ведь и под обломками погибнет немало народу – их поглотит та самая гниль, которой они кормились. Подобные деяния измеряются в жертвах.

Это было бы справедливое возмездие.

На узких улицах рано темнело. Высокие дома из ветхого дерева, с облупленной штукатуркой, задолго до заката гасили солнечный свет. В преждевременных сумерках начинали копошиться городские стервятники крысиной и человечьей породы. Нищие, кишевшие повсюду в дневные часы, уползали в подвалы подсчитывать выручку, уступая место ворам и шлюхам, а те становились на проезжих улицах и у трактиров, поджидая, как волки, свою добычу – самых слабых, которых можно отбить от стаи и сожрать.

«Я больше не волчица и не добыча, – думала Камала – я нечто другое. Нечто новое. Сторонний наблюдатель, чье сердце не трогают ни слезы, ни кровь».

Она по-прежнему носила ту же одежду, что и в доме Итануса, приличную скорее мальчику, чем состоятельной горожанке. Черный цвет ее высоких сапог и кожаной куртки густотой уступал колдовскому, однако наводил на мысль о темных делах. С упрятанными под шапку рыжими волосами она могла на первый взгляд показаться мальчишкой, но взгляд более пристальный заставил бы прохожего усомниться. Это ее устраивало как нельзя лучше. Женскую одежду она терпеть не могла, при жизни матери они часто из-за этого спорили. Юбки вечно путались у нее в ногах и волочились по земле, собирая всю городскую грязь. Как-то раз она обрезала запачканный подол столовым ножом, превратив платье в нечто вроде туники. Мать поколотила ее за это, но дело того стоило.

Ее мать пришла с детьми в город вскоре после того, как брат Камалы оправился после чумы, – здесь она надеялась заработать больше, чем в их деревушке. Город ее разжевал и выплюнул, но прежде заставил продать обоих детей тем, кто соглашался купить. Камала не питала к ней ненависти, но и простить ничего не простила. Вместо чувств в ней поселилась какая-то пустота. Как бы она обошлась с матерью, встретив ее в каком-нибудь переулке, – признала в ней родную кровь или с отвращением прошла бы мимо? Но что толку в пустых фантазиях. Эта женщина давно умерла, подцепив какую-то заразу в трущобах, а Камала… Камала избрала новый путь, который, надо надеяться, приведет ее в лучшее место. Или, по крайности, в более чистое.

Она шла по городу своей юности, словно призрак, ничего не касаясь и все замечая. Жители уступали ей дорогу. Порой она видела постаревшие лица тех, кого знала когда-то, но они не узнавали ее. Да и кто мог бы связать нынешнюю Камалу с поколением ее сверстниц? Девушки, стоявшие с ней тогда на углах, ежась от зимнего холода – приходилось ведь обнажать все, что только возможно, чтобы завлечь мужчин, – раньше срока превратились в морщинистых старух. Сломленные духом, лишенные всякой надежды, они походили на ее мать.

Однако мужчины по-прежнему платят им, мрачно отметила про себя Камала. Такова природа продажной любви. Суть ее не в удовольствии, а в сознании своей власти, в возможности купить человека и какое-то время всласть поизмываться над ним. Знатные господа с Холма, предпочитающие утонченных дам и дорогих куртизанок, не мыслят себе ухаживаний без музыки и ароматных курений, но здесь, в бедных кварталах, все обстоит много проще. Здесь найдутся любители и на малых детей.

Ею овладел гнев, а с ним испытанное когда-то отчаяние. «Все уже позади, – сказала она себе. – Ни один мужчина больше тебя не обидит». Ей захотелось заступиться за тех, кто все еще вынужден торговать собой, но это желание быстро прошло. Слишком много таких на свете, чтобы один-единственный магистр мог исправить зло. И потом… нехорошо как-то тратить жизнь одних смертных, чтобы наказать других.

Магистерская мораль полна противоречий, говорил Итанус, и сегодня она впервые поняла смысл этих слов.

Настала ночь, улицы окутались зловонными испарениями. Камале захотелось есть, и она по давно забытой привычке нашарила кошелек. У нее еще сохранилось несколько монет с тех времен, когда она бежала из города в поисках лучшей доли. Теперь они праздно лежали в кошельке, привешенном к поясу, чтобы казаться такой, как все. Магистру деньги не нужны.

Миновав несколько харчевен, она нашла ту, где запах пива и стряпни пересиливал вонь застарелого пота. Это было не так-то просто. Харчевни помещались обычно в первых этажах узких домов, но в этой, угловой, воздуха было побольше, и дурные запахи хотя бы не застаивались внутри.

(Как хорошо пахло в лесу, как сладко… Особенно после дождя, когда букашки пьют влагу с чисто вымытых листьев.)

У двери торчал нищий, но она прошла мимо, даже не посмотрев. Она часто видела, как нищие считают свои доходы в конце дня, избавившись от фальшивых язв и мнимых увечий. Пожалеть можно только обряженных в лохмотья детей – у них-то рубцы и синяки зачастую подлинные: родители и глаз своему чаду способны выдавить, лишь бы подавали щедрее. Но взрослые сами выбирают свою судьбу, и нищие, как правило, не голодают.

На миг ей вспомнился брат. Мать снова и снова расковыривала следы от зеленой чумы у него на лице, он так и остался обезображенным… Давно уснувшие темные воспоминания зашевелились в Камале, как ядовитые змеи.

– Обедать будешь, парень? Еще малость, и опоздал бы.

Она вздрогнула. В харчевне было темно, и тот, кто к ней обращался, разглядел только мужской наряд.

– Да… спасибо. – Может, ей и впрямь удастся сойти за парня, если она и голос изменит. У нее даже пальцы на ногах поджались, так захватила ее эта игра. – Я возьму все, что есть. – Она побренчала монетами в кошельке, давая понять, что может себе это позволить.

Здесь сидели в основном мужчины, которые весь день работали… или бездельничали. Руки грязные, ногти черные – Итанус их нипочем бы к себе не пустил. Она улыбнулась, вспомнив, какой чумазой сама бегала в детстве. Почти все жители Гансунга полагают, что частое мытье вредно для здоровья. Если принять во внимание, что Низ строился на болоте и вода в его канавах не только грязная, но и соленая, то это, в общем, резонно.

Она села в самом дальнем и темном углу, спиной к стене. Вскоре ей принесли деревянную тарелку и кружку с коричневой пенной жидкостью. На тарелке лежал жирный мясной пирог, где лук и чеснок преобладали над мясом. Камала достала монету, напитала ее чарами и протянула хозяину. Пока тот рассматривал плату при тусклом свете, она ждала, затаив дыхание. Но вот он кивнул, отсчитал сдачу и сунул монету в карман. Отлично. Когда чары рассеются и станет ясно, что это всего лишь полушка, она уже перемешается с другими монетами.

Камала перевела дух, тиски, сжимавшие ее сердце, разжались. Она уже прибегала к волшебству после ухода от Итануса, но только наедине с собой. Впервые она пустила в ход магию, чтобы одурачить кого-то.

«Умами манипулировать легче, чем преобразовывать материю, – учил ее Итанус. – Овладей искусством иллюзии, и риск несвоевременного Перехода уменьшится».

Откинувшись назад, она отпила из кружки. Ничего, терпимо. Да и пирог, пусть и не первой свежести, тоже съедобен. Из своего темного угла она следила за посетителями.

Они толкались и перебранивались у дощатых столов, а Камала вспоминала, как боялась раньше таких мужчин. Грубые, здоровенные, они пугали ее своей силой. Теперь сила на ее стороне.

«Но какой ценой? – подумалось ей. – Кто оплачивает мое мошенничество? Кто отдает свою жизнь за этот мой жалкий обед?»

Она потрясла головой, отгоняя непрошеную мысль. Итанус предупреждал ее о вреде таких размышлений. Нельзя магистру страдать из-за своего консорта, учил он. Как только он усомнится в праве пользоваться чужой жизнью ради собственных нужд, связь оборвется, и магистр станет тем, чем и должен был стать в мгновение своего первого Перехода, – пустой, безжизненной оболочкой. Трупом.

«Я и не страдаю, – упрямо сказала себе Камала. – Просто мне… любопытно».

Ее внимание привлек внезапно усилившийся шум. Двое, как видно, перебрали и теперь лезли в драку, как все пьяные мужики. Повздорили они, похоже, из-за служанки, но судя по ее испуганным глазам и растерзанной рубахе, которой она поспешно прикрыла грудь, служанка бы только порадовалась, если бы оба забыли о ней навсегда.

«Не помочь ли ей?» – подумала Камала. То, что она может выбирать в таком деле, само по себе было ново. Раньше она могла лишь смотреть, как обижают женщин, и пылать бессильным гневом. Но если она сейчас вмешается, что это изменит? Положим, утихомирит она этих двух забияк, но кто поручится, что к девушке не привяжутся другие? Колдовством, да еще за одну ночь, ничего не поправишь. Все дело в бедности, в горькой нужде. В том, что кровь, бросаясь мужчине в пах, отливает от мозга. Эти забулдыги думают, что они, взяв на грош эля, вправе лапать любую подвернувшуюся им женщину.

«Так было и в Первый Век Королей, – угрюмо думала Камала. – Так будет всегда».

Эти хотя бы друг с другом дерутся, забыв на время про женщину. Камала поморщилась от грохота перевернутого стола – такого обшарпанного, что с ним подобное явно случалось каждый вечер, – и решила, что уже сыта. Другие тоже вступили в драку. Надо же как-то развлечься, раз больше заняться нечем. Камала поднялась, прикидывая, как бы половчее пробраться к выходу. Кое-кто даже ставки делал – не на победителя, очень уж это просто, а на то, кого сильней поколотят.

Она ненавидела их всех. Их – и мир, из которого они вышли, эти трущобы и смрадные переулки, ненавидела этот город и его обитателей. Ненавидела так, что Сила шевельнулась в ней, и Камала не без труда уложила ее на место, чтобы она не вырвалась и не поглотила всех, кто был в харчевне.

Выйдя в теплую ночь, она испытала боль от мысли, что сама к этому миру больше не принадлежит. Не то чтобы мерзкий город Гансунг был чем-то ей дорог, нет – она теперь, можно сказать, перестала быть человеком, и со шлюхами и ворами Низа у нее было меньше общего, чем у тех с городскими крысами… но ее угнетало внезапное ощущение собственной отверженности. Здесь, как и в мирных лесах Итануса, она чужая. В ней поселилось что-то, для чего у нее пока не было имени, что-то сотканное из волшебной силы и боли, слишком огромное для простой среды вроде леса и городских улиц. Она жаждала, сама не зная, чего жаждет. Что она могла бы назвать теперь домом? Какие люди в ее преображенном состоянии могли бы стать для нее своими?

Дверь харчевни распахнулась, и на улицу вывалилась куча народу. От волны пота и перегара, сопровождавшей это событие, Камалу чуть не стошнило. То ли она в юности совсем не ощущала этих запахов, то ли привыкла к ним как к неотъемлемому свойству мужчин. Истратив толику атры, чтобы преодолеть дурноту, она пошла прочь, желая оказаться как можно дальше от этого места. Но тут кто-то сгреб ее за плечо и развернул. Пуговицы посыпались наземь, куртка и рубашка на груди распахнулись.

– Видали? – Схвативший ее человек пьяно махнул рукой остальным. От него попахивало мочой. Не иначе сукновал, который работает по локоть в этой жидкости в тех редких промежутках, когда не пьет. – Говорил я вам, это девчонка!

Магическая змея шевельнулась снова. Опасно, очень опасно. Им невдомек, что они играют с огнем.

Призвав на помощь всю свою выдержку, Камала протянула руку, и пуговицы, оторванные от ее куртки, вернулись обратно. Двое-трое уставилась на нее, раскрыв рты, но прочие так напились, что не соображали уже ничего и не вняли ее предупреждению. Мясистая лапа снова вцепилась в нее, да так, что она чуть с ног не свалилась.

– В чем дело, ведьма? Мы для тебя недостаточно хороши?

Они окружали ее, ухмыляясь – одни сознательно, другие в хмельном тумане.

– Не, ребята, – забормотал один, не совсем еще, видно, пропивший мозги, – с ведьмой сношаться негоже.

– Черта с два! Не слыхал ты разве, откуда Сила берется?

– Я слыхал, они могут поджарить человеку его стручок.

– Ни хрена подобного. Станут они жизнь на такое тратить! Так, что ли, ворожейка? – Камала отпихнула грязную руку, схватившую ее за подбородок. – По мелочам-то колдовать – одно дело, а по-крупному – и окочуриться можно, так ведь? – Допросчик показал полный рот сломанных зубов. – Пожить-то еще охота, поди, а?

Кто-то другой обхватил ее сзади и норовил повалить. Хорошо помня, как это бывает, она напряглась, а змея внутри между тем рвалась на свободу.

«Держи Силу в узде, – вспомнила Камала. – Не позволяй ей собой управлять».

Третий ухватил ее за руку. Она вырвалась, но еще миг, и было бы поздно. Четвертый, дыша пивом и гнилыми зубами, тянулся к вороту куртки. Слишком их много. Не успевала она отогнать одного, на его место лез новый. Попробуй сосредоточься, когда тебя обступили со всех сторон. Вал ухмыляющихся вонючих самцов грозил сокрушить ее… но Сила мощной струей вырвалась-таки наружу.

Дикий огонь взревел, обжигая ее страхом, ненавистью и вызовом. Из нее кипящей лавой излилось все, что копилось двадцать лет. Ужас ребенка. Страдания юной девушки. Ярость женщины. Камала, сотрясаясь всем телом, утратила власть над этим мощным потоком. Извержение атры ослепляло ее, делало весь мир кроваво-красным, и вдали ей чудился стук сердца, питающего эту струю. Оно билось все реже: жизнь уходила из ее консорта, как кровь из раны. Никто не может потерять столько атры, не ощутив этого на себе. Неужели этот человек умирает? Неужели Переход застанет ее здесь, на грязной улице, в кольце врагов? В первый раз после разлуки с Итанусом она испытала страх. Сколько нужно, чтобы атра кончилась насовсем? На сколько подобных доз рассчитана жизнь человека?

Потом, целую вечность спустя, ревущее пламя утихло, узел в груди развязался, и Камала снова обрела способность дышать. Моргая, она прогнала застилавшую глаза красную пелену. Сделала она что-то вещественное или просто издала магическое подобие вопля ярости?

На улице было тихо, окружавшие ее мужчины исчезли. В глазах еще не совсем прояснилось.

На земле лежало что-то наподобие человеческих фигур – магия, должно быть, посшибала насильников с ног.

Услышав позади вздох, Камала оглянулась. На нее расширенными от ужаса глазами смотрел маленький мальчик. Как только она повернулась к нему, он, спотыкаясь, побежал прочь.

Озадаченная, она наконец прозрела – и увидела.

Тела. Части тел. Сломанные куклы, побывавшие в руках злобного великана. Один, обгоревший, как головешка, разинул рот в навсегда прервавшемся крике, другого скрутило винтом.

«Не позволяй Силе управлять собой», – предупреждал Итанус.

Она бросилась бежать куда глаза глядят – лишь бы подальше от этого страшного места. Всю ее кровь, еще недавно пылавшую огнем, сковал ужас. «Что я наделала!» – стучало у нее в голове. Мысли путались. Значение имело только одно: оставить эту бойню как можно дальше. Оказаться там, где стены не забрызганы кровью и не разит смертью пополам с пивом. Смерть чувствовалась особенно остро теперь, когда жаждавшая ее змея угомонилась.

Обессилев, Камала остановилась. Дрожащие ноги подкашивались. Она присела на корточки, пытаясь осмыслить случившееся. Изуродованные тела преследовали ее, даже когда она закрывала глаза. Кто же она такая, если способна творить подобные вещи? Она знала, как ответил бы на это Итанус… но, представляя себе его спокойный голос, она понимала эти слова так, как никогда прежде.

«Ты магистр».

Дрожащая, измученная, она закрыла лицо руками и сделала то, чего ни разу не позволила себе за все годы, прожитые ею в этом городе, – разрыдалась.

Глава 13

Темный ненастный день как нельзя лучше отвечал настроению короля Дантена. Монарх был мрачен с тех самых пор, как вышвырнул Рамируса и всех его черных стервятников вон из страны. Солнце еще порой пробивалось сквозь тучи и светило в узкие окна замка, но в душе короля царил непроглядный мрак.

Сейчас мрак, несмотря на середину дня, стоял и за окнами, а налетающий порывами дождь сводил короля с ума. Еще один раздражитель в длинном списке всех прочих. Подати из Кориалуса запоздали на несколько дней, что породило новые слухи о восстании… гарнизон замка поразила какая-то кишечная хворь… предъявленное Инаморандом обвинение в неверности сулит смуту на всей западной границе… продолжать можно без конца.

А ведь все это обернулось бы сущими пустяками, будь у него магистр!

Он беседовал уже с пятерыми, намереваясь подобрать замену Рамирусу. На должность придворного магистра ни один не сгодился, хотя трех он взял на службу в отдаленные области. Одного умения колдовать для королевского советника мало – он должен разбираться в политике, следить за приливами и отливами воинственных настроений, управлять человеческими страстями, но, прежде всего – разделять стремления, мечты и надежды своего короля. Пока что не находилось никого, кто подходил бы под эту мерку, и досада Дантена росла с каждым днем. Кто бы мог подумать, что предатель Рамирус окажется столь незаменим!

Разогнать магистров просто, а вот обходиться без них день за днем не так-то легко. Дантен познавал это на собственном опыте. Хочешь отправить письмо на дальнюю границу – изволь снаряжать верхового, каким бы важным и срочным ни было послание. А нет, так уповай, что безмозглая птица доставит его кому следует и что письмо не попадет в руки врагов. Так же обстояло дело и с другими удобствами, которые обеспечивал королю Рамирус и которые Дантен принимал как должное. Можно подумать, что снова настали Темные Века, когда королю приходилось полагаться только на собственные телесные силы и на мощь собственного голоса.

Все бы ничего, если бы его недруги страдали от тех же лишений, но это, конечно, не так. Самые ничтожные из его соседей держат на службе магистров, и те, как ни плохи, все-таки лучше тех, которыми теперь располагает он сам. Ни на войну выступить, ни вассалов призвать к порядку, ни даже погрозить королевским кулаком… поскольку он знает, что уступает даже слабейшим своим противникам, и его подданные это тоже знают. Рано или поздно кто-то этим воспользуется и выступит против него самого.

Проклятие богам Первого Века Королей, а с ними и всем магистрам! Неужели и тогда правитель государства сталкивался с теми же трудностями?

– Ваше величество…

– Что там еще? – прогремел король, сдвинув брови.

– Человек, назвавшийся Костасом, – доложил слуга, – полагает, что вашему величеству угодно будет принять его.

– Костас? Не знаю такого.

– Он одет в черное, ваше величество, – сообщил слуга.

– Магистр?

– Вероятно.

Любопытно. Возможно, буря пригнала к его порогу что-то полезное.

– Хорошо. Проводи его в аудиенц-зал.

Этот Костас, должно быть, издалека, раз король ни разу не слышал о нем. Дантен гордился тем, что знает всех местных магистров и их особенности. Не исключено, что Костас – имя вымышленное, взятое неким чародеем, который задумал уйти от прежнего господина. Если так, Дантен не станет пока требовать настоящего имени. Магистры твоих врагов стоят того, чтобы с ними обращались уважительно.

Аудиенц-зал представлял собой холодный, неприветливый чертог со стенами из грубого камня, казавшийся сырым даже в самый солнечный день. Он наводил оторопь и на смертных, и на магистров, хотя и по-разному. На простых смертных, приходивших с прошениями, король взирал со своего трона, словно коршун на добычу. Удивительно, сколько всего можно узнать о человеке при таких обстоятельствах! Что до магистров, то почти все они, входя сюда, начинали ворожить – кто тайно, кто явно. Один из них – подумать только! – посмел наколдовать себе стул, чтобы сесть против короля. Этим они, видимо, хотели угодить государю или – в случае последнего – показать, что не видят особой разницы между магистром и коронованной особой. Нет бы подумать о том, каких отношений между ними желает сам Дантен.

У него оставалась всего минута, чтобы занять трон, предназначенный для приемов. Это сооружение вытесали из дерева в начале Второго Века, но многочисленные слои краски и позолоты полностью скрыли от глаз первозданную древесину. Как только король воссел на трон, двери распахнулись, и вошел человек в черном.

Он сразу же вызвал в Дантене интерес. Магистры способны менять облик по своему желанию и поэтому внешний вид чародея может много сказать о нем. Большинство выбирают нечто эффектное или хотя бы запоминающееся. Одни предпочитают молодые лица, не затронутые обычными для людей испытаниями. Другие, напротив, предстают морщинистыми старцами, выходцами из минувших веков. Третьи принимают чудовищную личину, давая понять, что магия сделала их отличными от обыкновенных людей. Четвертые превращают себя в неземных красавцев, которым и сами боги бы позавидовали.

А у этого вид совершенно заурядный, что само по себе интересно.

Он тонок, как трость, и облегающее черное одеяние подчеркивает его стройность. Угловат – кости торчат везде, где только возможно. Из-за выступающих скул магистр кажется голодным, сухожилия на шее туго натянуты, руки – словно перчатки, напяленные поверх проволочного каркаса. Он напоминал Дантену северного рыбака с лицом, выдубленным ветрами и солью. Морщин тоже хватает, и не похоже, что они были прорезаны искусственно, а не возникли с годами сами собой, как это бывает у каждого человека.

Сделав несколько шагов вперед, магистр обвел взглядом зал. Дантен приметил глаза цвета ненастного неба и волосы столь неопределенного цвета, что он вполне мог быть естественным. Они падали до плеч, неровно подрезанные – к моде незнакомец, как видно, был равнодушен. Всего занятнее королю показались шрамы у него на лице – явно старые и зажившие без вмешательства лекаря. Несколько параллельных, наподобие следов от когтей, на щеке, один глубокий на челюсти, еще один у самых волос. Магистр нарочно заплел в косу белые жесткие пряди, которые росли у него в том месте. Шрамы опять-таки походят на подлинные, но зачем человеку, способному исцелить любую рану, носить на себе такие отметины?

Серые глаза остановились на короле, и тот на миг замер, ощутив за ними огромную силу и глубину, недоступную даже самой долгой человеческой жизни.

– Государь мой Дантен, – поклонился пришелец, – до меня дошло, что вам при дворе нужен муж Силы…

– Прежний вызвал мое недовольство, – напрямик заявил король, – и я его прогнал.

Это был откровенный вызов. Очень многие правители боятся прогневить черных колдунов и всячески стараются ублажить своих придворных магистров.

Слабаки, одно слово. Король Дантен им не чета.

Кое-какие соискатели, с которыми он говорил, осмелились обсуждать его действия. Другие промолчали, но по глазам было видно, что им неприятно.

Костас, однако, только кивнул. «Это твое королевство, – говорил кивок, – и никому, даже магистру, не пристало указывать тебе, как управлять им».

Для начала недурно.

– Я беседовал со многими, – продолжал король. – Никто из них не понравился мне.

– Дураков на свете полным-полно, – заметил магистр. – Даже среди волшебников.

Король приподнял уголок губ в улыбке.

– Меня зовут Костас, но если вы предпочитаете называть меня как-то иначе, это можно уладить.

– Смирение у вашего брата не часто встречается.

– Смирен тот, кто уступает в чем-то для себя важном, – пожал плечами магистр. – Тот, кто уступает в малом, просто расчетлив.

– У какого короля ты служил последнее время?

– Мне, увы, еще не случалось занимать такой пост. – Серые глаза слегка потемнели, как небо перед грозой. – Это непременное условие?

– Нет. Однако я удивлен.

– Я не испытывал в этом нужды.

– А теперь испытал, выходит?

Костас снова вздернул вверх плечи, угловатые, как и все в его облике.

– Мои интересы изменились. Политика этой части света занимает меня. – Легкая улыбка сделала его лицо холодным и хищным. – Говорят, что для наблюдения за ней нет лучшего места, чем подле вашего высокого трона.

Дантен пропустил лесть мимо ушей.

– Наблюдать – это все, чего ты хочешь? Грозовые глаза блеснули.

– Таков обычай, не правда ли?

Хороший ответ. Те пятеро, что предшествовали ему, отвечали по-другому и провалились. Трое делали вид, что им дела нет до политики смертных, двое высказались честно, но места при дворе не снискал ни один.

Само собой разумеется, что каждый магистр, претендующий на такую должность, интересуется политикой. Само собой разумеется, что он хочет манипулировать своим государем, а через него – судьбами многих народов. Всякий, кто утверждает обратное, полагает, что Дантен попросту глуп. И совершает ошибку. Мужчины могут обзывать Дантена как угодно, а женщины плакать из-за него, но он не дурак.

Король начинал думать, что этот магистр, пожалуй, ему подойдет.

– Расскажи мне о моем королевстве, – предложил Дантен.

– Сердце у него львиное, но обширность делает его уязвимым. – Магистр склонил голову набок, как разглядывающий добычу ястреб. – С помощью магии порядок можно поддерживать без труда, но вы лишены этой помощи уже две недели, и ее отсутствие начинает сказываться.

Темные брови Дантена гневно сдвинулись.

– Каким образом?

– Зачем говорить то, что король и так уже знает? Ни для кого не секрет, что чем больше империя, тем труднее обезопасить ее границы. В наше время не столь уж важно, есть ли на границе горы или болота, препятствующие прохождению вражеских армий, – магия преодолевает подобные преграды с легкостью… но без вмешательства мага такие барьеры надежно разделяют народы и государства.

Долгий и пристальный взгляд Дантена так и не сумел прочесть, что на уме у магистра, хотя король хорошо умел разгадывать мысли.

Не достигнув своей цели, Дантен встал и повернулся спиной к посетителю, показывая этим, что их братии ничуть не боится. Взял с нижней полки шкафа один из тяжелых свитков, развязал скреплявшую пергамент ленту и расстелил его на столе.

Костас, бросив взгляд на прижатый по краям грузами свиток, мгновенно понял, в чем дело.

Это была карта громадных владений Дантена – единственной обширной империи Второго Века Королей, если верить утверждениям придворных историков. Дантен давно преодолел преграды, которые его предки почитали непреодолимыми – во всяком случае, для войск, – и сделал он это благодаря магистрам. Дантен Аурелий объединил народы, всегда прежде жившие розно, – и если удержать их вместе могла только сильная и порой жестокая рука, короля это не смущало.

Ведьмы, конечно, существовали и в Первом Веке, но убедить ведьму расстаться со всей своей жизненной силой ради единственной военной кампании – задача почти невозможная. Это и обеспечивало непроходимость всевозможных естественных преград. Король мог, конечно, согнать вместе сотню ведьм и под ножом заставить их всех служить его целям. Это могло помочь ему в чем-то одном, но в дальнейшем принуждать уже было бы некого.

Теперь все изменилось.

Нельзя, впрочем, сказать, что магистры распоряжаются своей Силой по усмотрению августейших покровителей. У них тоже есть пределы, известные только им самим, и Дантен не раз проклинал магистров, отказывавшихся исполнить какой-нибудь его замысел. При этом они ссылались на равновесие небесных сил, от которого-де зависит устойчивость всей вселенной… пропади они все пропадом. Дантен подозревал, что дело не только в этом, но ни одному смертному королю, как видно, эту тайну у них не выпытать.

Тощий магистр тем временем подошел к столу и стал рассматривать карту. В профиль он вылитая ящерица, заметил король, недостает только раздвоенного язычка, который служит этой твари для слуха и обоняния.

– Дефрист неспокоен, – размышлял вслух Костас, – и близлежащие провинции тоже. Кориалус на юге… но это вы знаете, я уверен. Здесь, – он указал на ряд западных провинций, из которых кое-какие добились частичной независимости, – тоже заметны волнения, но это не страшно. Они будут представлять угрозу, только если объединятся.

– Когда они попытались это сделать в последний раз, мой отец предал их города огню.

– Уверен, что они помнят об этом.

– А что бы посоветовал ты, заняв пост моего магистра? Как поступил бы, будь это все твоим?

Эти слова заключали в себе двойной вызов. Серые глаза сузились, изучая карту.

– Пошлите войско против Кориалуса, – сказал наконец магистр. – Находясь между вами и Вольными Странами, он помешает вам вторгнуться в эти государства, если не взять его в руки. Скоро кориалы начнут испытывать ваше терпение, пробуя, как далеко они могут зайти…

– Уже начали, – буркнул Дантен.

– Тогда нанесите им упреждающий удар и дайте понять, что пощады не будет.

– А Север?

– Отвлеките их. Пусть сосредоточатся на чем-то таком, для чего войска не требуется. – В свинцово-серых глазах стоял такой холод, что Дантен, встретившись с ними взглядом, невольно вздрогнул. – Я могу это сделать для вас, государь.

– Как?

– С помощью разных страстей. Сказок про демонов и прочие темные силы. Они примутся воевать с тенями, не заботясь о своей южной границе. Люди легко поддаются страху, ваше величество… а мы хорошо умеем пугать.

– Но мало кто из вас признается в этом столь откровенно.

– Да. – Холодная улыбка заиграла на лице Костаса. – Вы увидите, что я… не такой, как все прочие.

– Значит, ты одобряешь мои военные планы?

– Империи свойственно разрастаться, ваше величество.

– Не все мои советники согласны с тобой, – хмыкнул Дантен. – Кое-кто заявляет, что наше государство достигло своих «естественных пределов», что бы это ни означало. Власть, натянутая слишком тонко, рано или поздно порвется, уверяют они.

Серые глаза заблестели.

– Все когда-нибудь рвется, государь. Величайшая империя Первого Века тысячу лет спустя обратилась в прах. С величайшей империей Второго однажды произойдет то же самое. Политика, руководимая приливами и отливами людских желаний, подчиняется законам, общим для всей вселенной. У животных все обстоит сходным образом… только мы рядим свои нужды в красивое платье да иногда пускаем в ход слова вместо зубов и когтей. А иногда и нет.

В серых глазах, устремленных на Дантена, нарастала Сила. Человек более слабый дрогнул бы, но Дантен знал, как важно удержать позиции за собой, особенно в такой беседе; то, что будет сказано здесь в этот вечер, определит их с Костасом отношения, пока они оба живы.

– Продолжай, – бестрепетно глядя в глаза магистру, молвил король.

– Все мы звери по сути своей, хотя телесной мощью им уступаем. Мы играем в цивилизацию и гордимся тем, что сочиняем стихи и музыку, но натура у нас та же, что у волков. Самец-вожак, повинуясь велению природы, стремится расширять свои охотничьи угодья, распоряжаться добычей и умножать потомство. Один метит деревья, помеченные его соперником, другой посылает к соседу войско, но особой разницы между ними нет. То, что вы битый волк, видно из вашей истории. Ясно также и то, что вы способны действовать сообразно вашей натуре. Мало кто может похвалиться и тем, и другим.

– Мало кто из магистров выразил бы это такими словами.

– Я уже говорил, что не похож на других.

– Тех, кто похож, я отослал прочь.

– И поступили, быть может, мудро.

Король теперь вглядывался в магистра еще пристальнее, пытаясь постичь его суть. Дантен обладал даром читать в сердцах людей, даже одаренных неограниченной Силой. В этом сердце он чувствовал… голод. Такой же, как в королях, о которых тот говорил, или в кровожадных диких зверях. Опасное свойство… а истинные побуждения магистра король редко способен понять. Но Рамируса Дантен понимал достаточно, чтобы повелевать им, – и остался в живых, оскорбив пару дюжин других магистров, на что многие монархи никогда не отважились бы… значит, он и Костасом научится управлять. Что бы этот магистр ни испытал на своем веку, каким бы сильным ни сделала его магия, какие бы тайны ни нашептало ему бессмертие – в основе своей он все-таки человек. Дантен давно понял, что это и есть секрет магистров, который они прячут за легендами и умолчаниями. Лев, как бы могуч он ни был, остается всего лишь львом, не более. Так же и с людьми. Они могут менять свой облик, могут жить вечно, однако они все-таки люди.

Король вновь обратился к карте. Его палец уперся в границу с Кориалусом и повел, сверкая кроваво-красным рубином перстня, по реке Кест, в самое сердце этого беспокойного государства.

– Итак, – произнес Дантен, – послушаем, что посоветует нам королевский магистр.

Глава 14

Его окружают тени. Когда он пытается что-то в них различить, тени тают. Он видит темные деревья на ночном небе и женщину среди стволов. Она одета тьмой, закутана во тьму, рассмотреть ее невозможно. Лунные лучи, падающие сквозь еловые ветки, не достигают ее.

Он знает, что она следит за ним, все время следит, и ее неотвязный взгляд отдает смертью. Он кричит, выражая свое возмущение. Бессильный вопль вырывается изо рта, словно дым. Он стискивает зубы, но дым все идет, отнимая у него силы. Он хочет убежать, но не может.

Женщина ждет, безмолвная, бесконечно терпеливая. Дым льнет к ее протянутой бледной руке, как ласковая собака, и она вдыхает этот дым, поглощая его силу, его жизнь… а тени смотрят на это.


Андован проснулся в холодном поту и некоторое время лежал неподвижно, радуясь, что это всего лишь сон.

Эта женщина снится ему не впервые. По правде сказать, она является каждую ночь с тех пор, как Коливар наложил на него заклятие, долженствующее привести к истоку его болезни. К убийце.

Каждую ночь она снится ему, но он не видит ее лица.

Каждую ночь он что-то кричит ей, но не знает, к кому обращен его крик.

Сон каждый раз все страшнее, смерть чувствуется все явственнее. Значит ли это, что заклинание Коливара подействовало и он приближается к причине всех своих бед? Или это знак того, что жизнь уходит, будто песок в часах, и на розыски остается все меньше времени?

«Я найду ее, – твердит он, как утреннюю молитву. – Я отниму у нее свою жизнь, чего бы это ни стоило, и заставлю ее расплатиться за содеянное».

Он хотел встать, но внезапная резкая боль бросила его обратно. Руки и ноги точно налили свинцом, голова раскалывалась. Закрыв глаза, он попытался преодолеть боль. Откуда она, собственно, взялась? Он не мог вспомнить. Он открыл глаза и увидел над собой незнакомый потолок. Медленно-медленно повернув пульсирующую от жара голову, он убедился, что и все вокруг ему незнакомо. Он лежал в какой-то бревенчатой хижине со щелями, законопаченными соломой и глиной.

«Во имя богов, где я?»

Пульсация сменилась острой болью в виске, и он поднес туда свинцовую руку. Голова была туго забинтована – суровым полотном, как подсказывало ему осязание. Источник боли помещался на левом виске – при каждом прикосновении к нему голову пронзала огненная игла. В этом месте сквозь бинты просочилось что-то вязкое. Сперва он принял это за свернувшуюся кровь, но на пальцах, отнятых от повязки, остались частицы каких-то трав, пахнущие уксусом. Целебный бальзам скорее всего. Кто-то о нем позаботился… но кто? Где он находится и что с ним случилось?

Андован попытался сесть, но тело не повиновалось ему. Тогда он стал вспоминать. Чтобы помочь делу, он опустил веки и сразу ощутил облегчение. Даже здешний неяркий свет, проникавший в маленькие оконца хижины, резал ему глаза.


В желудке плещется кислый эль, и грубая крестьянская пища никак не желает перевариваться. Он поворачивает обратно к лесу. Лучше уж заночевать там, чем снова в лачуге, где воняет нечистотами и потными натруженными телами. От этого его стошнит скорей, чем от Угасания. В лесу же чисто, свежо, и он уже не раз ночевал там, когда охотился. Можно заложить два пальца в рот, чтобы освободиться от скверного ужина, и добыть что-нибудь на замену. Солнце еще не совсем закатилось – значит ночные звери скоро выйдут искать пропитание. Если повезет, он затравит оленя… охота приободрит его, и желудок будет ему благодарен.

Он идет к месту, где привязал свою лошадь… и в какой-то миг замечает шаги за собой. Он замирает сам, как олень, почуявший близость охотника, и делает вид, что поправляет на плече походный мешок. Шаги затихают, но он чувствует запах преследователей и слышит их дыхание – а им-то, глупым, и невдомек. Никто не умеет скрадывать дичь так тихо, как он, и чутье у него, как у волка. Эти ребята спугнули бы оленя еще с тридцати шагов, даже насморочный волк учуял бы их.

Он снова трогается с места, вслушиваясь в ложное эхо собственных шагов. Все верно, он не ошибся. Медленно, осторожно он берется правой рукой за рукоять охотничьего ножа у себя на поясе. Они, должно быть, идут за ним от самой окраины города, опасаясь свидетелей. Знают ли они, что где-то близко у него привязана лошадь? Будут ли ждать, когда он доберется до нее, или нет?

Быть может, это Коливар предал его? Выманил из замка, чтобы убить? Нет, вряд ли. Он не сделал магистру ничего плохого… и потом, Коливар мог с тем же успехом убить его в замке, когда они договорились разыграть его, Андована, мнимую смерть. Зачем прибегать к грубым одушевленным орудиям, если колдовством можно умертвить человека без всякого шума?

Кроме того, Коливару от него что-то нужно. Не вызывает сомнений, что это как-то связано с женщиной, которая убивает принца – магистр сам так сказал, – но можно биться об заклад, что тот о многом умалчивает. Магистры никогда не открывают смертным своих истинных целей – каждый принц, достойный своего титула, это знает. А все остальные теперь должны думать, что Андован мертв. Кто же тогда подослал к нему наемных убийц, да еще таких неуклюжих и дурно пахнущих?

Он медленно идет по дороге, насторожив все свои чувства. Неизвестные футах в десяти позади него, не больше. Если быстро обернуться и напасть, можно застать их врасплох. Так порой поступает затравленный вепрь, и это смертельно опасно. Один такой чуть не запорол принца в юности, преподав ему этот урок.

Он готовится повернуться, крепко сжимая костяную рукоять ножа… и тут дурнота одолевает его. Этот приступ и похож, и не похож на прежние. Не похож тем, что во сто крат сильнее. Ноги превращаются в студень, перед глазами все плывет, как в обезумевшем сне, даже дышать нет сил. Андован падает на четвереньки, выронив нож. Ох, только не сейчас! Такого с ним никогда еще не было. Только не здесь! Шаги приближаются. Он хочет подобрать нож, но рука не слушается – она точно мертвая. Он весь как будто заключен в скорлупу мертвой, бесчувственной плоти. Но нет, он не сдастся. Раньше он побеждал такие припадки одной силой воли, а вот теперь… Руки и ноги подламываются, в глазах темнеет. Какие-то фигуры окружают его, но он их больше не видит. Впервые за много лет ему по-настоящему страшно.

«Сейчас я умру, – в отчаянии сознает он. – Не от рогов или зубов дикого зверя, как подобает, а под ножами трусливых двуногих шакалов».

Чем он так прогневил богов, что они так жестоки к нему? Он завыл бы от негодования, но не может издатьни звука. Что-то свистит в воздухе рядом с его головой, но он не в силах увернуться от удара… ночь разлетается на тысячу звезд, остатки сознания вытекают из него, словно горячая кровь, оставляя его на милость убийц.


Вспомнив все это, Андован долго лежал неподвижно. Он не привык поддаваться страху, но теперь он сражался не с вепрем и даже не с разъяренным львом. Болезни все равно, смел он или труслив; ей нет дела до его планов, она наносит удар, когда он меньше всего готов. На этот раз ему посчастливилось. Хорошо одетый путник, лежащий без чувств у дороги, – приманка для воров, а то и для работорговцев. Но он жив, цепей на нем нет, и кто-то перевязал его раны – значит худшее позади. В следующий раз удача может от него отвернуться.

Если болезнь зашла так далеко, начатое путешествие, пожалуй, окажется ему не по силам.

Он стиснул зубы, подумав об этом, и рану на голове снова прошила боль. Ну нет!

Друзья порой говорили в шутку, что его отец вовсе не Дантен. Он не похож на короля ни цветом волос, ни лицом, и грубых замашек, которыми отличался спокон веку род Дантена, у него тоже нет. Андован, не обижаясь на шутки, посмеивался в ответ – но если он чем-то и пошел в отца, так это упрямством.

Он отправился в путь под чужим именем, с весьма ограниченными припасами, но полный упрямой решимости найти ту, что сделала его немощным, нащупать те неведомые чары, которые наведут его на ее след. Вопреки слабости, делавшей его временами беспомощным, как ребенка. Что же изменилось теперь? Дураку ясно, что признаки Угасания становятся сильнее, когда конец близок. Он, правда, не слышал, чтобы страдающие этой болезнью теряли сознание, как недавно он, но и это вполне объяснимо. Если это новый симптом, он с ним справится. Он сын Дантена и не откажется от своей цели из-за телесной немощи, какой бы изнурительной она ни была.

– Вы очнулись? – мягко и чуточку неуверенно спросил женский голос.

Принц попробовал приподняться на локтях, и это ему почти удалось. Вдоль неумело законопаченных стен были сложены дрова. Сам он лежал на одном из соломенных тюфяков у холодного очага – четыре такие же постели были пусты. Солнечные лучи, льющиеся в окошко, освещали развешанные на крюках нехитрые инструменты, стопку изношенных одеял, глиняные горшки, некогда ярко расписанные. Все здесь было бедно, но чисто, и от тростника на полу пахло свежестью. Хозяевам это делало честь.

Потом он увидел девушку – соврем еще девочку, но обещавшую с годами стать настоящей красавицей. Залатанное, но опрятное платьице, волосы причесаны волосок к волоску. В крестьянском доме такую нечасто встретишь.

Голубые глаза напомнили принцу о его матери. Может быть, в девушке есть северная кровь.

– Вам уже лучше? – спросила она.

Он кивнул, и голова у него – о чудо! – от этого не развалилась. Продолжая творить чудеса, он улыбнулся.

– Ну, раз я не умер, то, стало быть, лучше.

– Мои братья не чаяли, что вы останетесь живы.

– Боги были милостивы ко мне… а может, за мной хорошо ухаживали.

Она вспыхнула, подтверждая его догадку. «Знали бы вы, кого спасли, добрые люди!» Он отважился сесть. Девушка помогла ему, но даже эта маленькая победа над болью и слабостью взбодрила Андована.

– Как тебя звать, милая?

Она опустила глаза, поняв по его тону, что он знатного рода, – или просто из девичьей скромности. Она достаточно юна для этого, хотя дочери бедняков недолго остаются невинными. Слишком дорого она ценится, их невинность.

– Дея, мой господин.

– Дея… – Он улыбнулся, хотя это причиняло ему боль. – Пожалуйста, не называй меня господином. – Ее почтительность смущала его. Неужто он так разительно отличается от простого горожанина? Надо будет принять это к сведению, когда он снова отправится в путь, и притвориться получше, чтобы обезопасить себя от новых покушений. – Меня зовут… – он сделал усилие, чтобы вспомнить, – Талсин.

Девушка улыбнулась в ответ. Право же, она будет прехорошенькой, когда округлится… если жизнь не растопчет ее еще раньше, не отнимет у нее прелесть этой улыбки.

Андован, вздохнув, попробовал встать – и, как ни странно, сумел это сделать. Его тело, должно быть, согласилось пожить еще немного и перестало чинить ему препятствия.

– Где же твои братья? Это они спасли меня, да?

– Нашла вас я, а они принесли сюда. Они сказали… – Дея замялась, – сказали, что вы по виду из благородных и за вас может быть награда.

«Еще какая – если б знать, к кому за ней обратиться!»

– С чего они взяли? У меня вон и руки все в мозолях. – Он показал ей ладони, затвердевшие от верховой езды и охоты.

– Зато ногти чистые, – возразила она. – И подстрижены ровно, не поломаны.

– И то верно, – хмыкнул он.

«Стало быть, впредь надо их обгрызать. В былые времена воспитатели за такое шкуру с меня спустили бы. Забавно».

– Расскажи мне все, что ты знаешь. Долго ли я здесь лежу?

– Я нашла вас прошлой ночью, когда из города шла. Вы лежали ничком у самой дороги – неровен час наедет кто и задавит. Лицо все в крови, и вас… – девушка, слегка покраснев, опустила глаза, – вас наполовину раздели, будто искали что.

«Деньги, конечно. Хорошо еще, что одежду не унесли».

– А дальше?

– Я пошла за братом, за Виктором, а он привел остальных. Они думали, что вы не жилец, но я-то видела… видела, что вы сильный.

– Значит, я у вас пробыл всего одну ночь? Она кивнула.

Он ощупал себя. Все, что было при нем, конечно, пропало. Если воры и оставили что-то, это, вероятно, прибрали к рукам его благодетели.

– Вам правда лучше? – спросила девушка.

– Раз я стою на ногах и разговариваю – стало быть, да. – «Стою» было сказано несколько сильно, но об этом он умолчал. – Их, должно быть, и след простыл.

– Уж не собираетесь ли вы гнаться, за ними?

– А что такого?

– Так ведь вы ранены… вам отдохнуть надо…

– Если буду отлеживаться, то уж верно их не найду. И как же я вознагражу тебя с братьями, – добавил он, с улыбкой посмотрев ей в глаза, – коли меня ограбили дочиста?

Потрогав повязку на голове, Андован поморщился и размотал ее. Под бинтами запеклась кровь, но череп как будто не проломлен. Боль свелась к горячему биению позади левого глаза. С ним и не такое случалось.

Оглядевшись, он поднял с пола свернутую веревку и взял из очага железный брус, на котором висел котелок.

– Можно мне позаимствовать это? – спросил он. Девушка, глядя на него во все глаза, кивнула. – Пойдем – покажешь, где ты нашла меня.


Дорога, ведущая к единственному в округе постоялому двору, была вся изрыта колесами, копытами и ногами пешеходов. Как тут отыщешь нужные следы? Андован осмотрел кусты у обочины – вдруг грабители позабыли что-нибудь из его имущества? К примеру, нож. Да нет, где там!

Девушку он отослал домой, чтобы не подвергать ее опасности.

Неподалеку от дороги он привязал свою лошадь. Надежда, что воры не заметили ее за густой растительностью, не оправдалась – лошадь исчезла вместе с сумками, где хранились его припасы. Но наиболее ценные вещи он, к счастью, всегда прятал, уходя надолго с бивака, и тайник остался необнаруженным. Теперь у него появились кое-какие деньги, хотя он их все бы отдал за хороший нож. В другой раз он и оружие спрячет – на всякий случай.

«Ты уверен, что хочешь их выследить? – спросил он себя. – Их много, а ты один. Они вооружены, а у тебя только железка да пеньковая веревка. Они в полном здравии и хорошо отдохнули, а ты…»

Он стиснул зубы, совсем как Дантен. Он и чувствовал себя Дантеном – упрямым, холодным, решительным. В нем живет сила его отца… и матери.

«Ты же охотник. Ты бьешь дичь, когда она меньше всего этого ожидает. В этом твое преимущество».

А вот и след. Коня они вели в поводу – не сумели, видно, договориться, кто поедет верхом, – и на сырой земле остались четкие отпечатки подков. Направлены они в другую от ближнего городка сторону – значит воры не местные жители, а бродяги, промышляющие грабежом. Это хорошо. Андован быстро пошел по следу и наткнулся на лошадиный навоз, не такой уж свежий. Разбойники прошли здесь довольно давно – но когда его ограбили, начинало смеркаться. Авось они остановились поблизости на ночлег и теперь только начали шевелиться.

Он двигался бесшумно, будто призрак или сова в полете. Навыки, приобретенные в охоте на дичь, в охоте на людей пригодятся вдвойне. Так и должно быть. На их стороне оружие, численность, здоровье, а на его – одна только внезапность.

Увлеченный преследованием, он перестал замечать, болит ли у него голова. Как в тот день, когда вепрь пропорол ему бок. Мать была вне себя, но он не замечал хлещущей из раны крови, пока зверя не добили.

Почуяв запах костра, Андован понял, что настиг добычу. Он описал круг, держась так, чтобы ветер дул на него, и высматривая признаки лагеря. Они скорей всего сочли его мертвым и не ждали погони, но все-таки позаботились о том, чтобы их стоянку не было видно с дороги, а ночью, возможно, и караульного выставили. Вряд ли кто-то караулит теперь, когда все проснулись, но принц все-таки поискал дозорного.

Впереди он увидел место, которое выбрал бы сам: просвет в лесу, где густой кустарник обеспечивал хорошее прикрытие. Присев за толстым древесным стволом, он стал наблюдать. Ему казалось, что он слышит голоса, разговор занятых чем-то людей. Пахло застоявшимся дымом и человеком. Не замечая в кустах никакого движения – и догадываясь, что эти молодчики вряд ли способны стоять на часах смирно, как солдаты, – он стал осторожно красться вперед, не наступая на ветки и не производя никакого шума.

Сквозь листву он уже видел их всех – четырех мужчин и свою лошадь. Других коней не было, но на его деньги они смогут купить их в первом же городке. Такими он и представлял их себе. Грязный сброд, одеты, судя по всему, в краденое, под рубахами поблескивают золотые цепочки.

Двое как раз начали укладываться, еще двое гасили костер, на котором, как видно, стряпали завтрак. Это не закоренелые разбойники, определил Андован, – просто они убедились, что вчетвером могут завалить кого угодно, не особо напрягая мозги. Вот и хорошо. Такие вряд ли окажутся готовы к внезапному нападению.

Горячая пульсация в голове напомнила ему, что он еще слаб, но, нацелившись на добычу, Андован не обратил на это внимания. Приготовив веревку, он снова пополз вперед, замирая всякий раз, как в лагере становилось тихо. Впрочем, грабители не ждали беды – они обсуждали женщину, которой недавно попользовались совместно, после чего, видимо, и сочли за благо уйти подальше от места, где она проживала. Андован, стиснув зубы, следил за ними и ждал, когда придет его миг.

Миг, поскольку эти четверо только что позавтракали, должен был прийти и пришел. Самый высокий сказал какую-то гадость про женщин и удалился в кусты, возясь одной рукой со своими завязками. Андован понял, что надо действовать быстро. На его счастье, бандит вечером плотно поел, и одной малой нуждой дело не обошлось. Как только он присел, Андован кошкой бросился на него и согнутой рукой захватил за шею. Стукнуть железным брусом по голове было бы надежней, зато не так тихо. Мускулистая рука принца сдавила мужику гортань, не давая крикнуть, и запрокинула назад его голову. Когда-то Андован задушил так горного барса, сильно, однако, пострадав от его когтей; на этот раз он перехватил руку противника и помешал ему прибегнуть к оружию.

Разбойник оказался достаточно крепок, чтобы оказать сопротивление, но Андован держал его как в тисках, и слабые тычки с пинками не возымели успеха. Вскоре тот прекратил борьбу. Андован не ослабил хватки, пока обмякшее тело не сказало ему, что враг мертв. Тогда он как можно тише опустил его наземь.

Пока все было спокойно. Он отважился выглянуть из кустов, разведя ветви. Трое болтали между собой и не слышали ничего. Это давало ему краткую передышку. Он быстро обшарил труп и шепотом выругался, убедившись, что тот безоружен. Многое бы он отдал сейчас за нож! Он зажал в кулаке железку, занял намеченное загодя место и, чутко прислушиваясь, стал ждать.

– Томас! – окликнул наконец кто-то.

– Пора бы уж, – после недолгого молчания сказал другой голос.

– Томас? Тишина.

– От зараза, куда он там подевался?

– Может, его какой зверь задрал?

– А то б мы не услыхали!

– Уж ты-то услыхал бы за своей трескотней.

– Томас!

Андован испустил стон, который, как он надеялся, могли приписать кому угодно.

– Ах ты!

– Томас, ты ранен? – Молчание. – Говорил я тебе, паскуда: смотри, куда прешь. Опять, поди, на змею наступил.

– Может, теперь она его за хрен тяпнула.

Кто-то из трех с руганью полез в кусты рядом с Андованом, продолжая звать своего приятеля. Лучшего и ждать было нечего. Принц, укрывшись за деревом, пропустил его мимо себя и треснул железной палицей по затылку. Звук удара пронесся по лесу, заставив замолчать двух остальных. Принц того и хотел.

– Мать твою! – выругался один, и оба, схватив оружие, побежали на шум.

Андован заворочался, нашумев еще больше. Они сперва услышали его, а потом увидели и круто свернули к нему. Выбежав на открытое место, он оглянулся и притворился, что очень испуган.

Под ноги ни один из двоих не смотрел. Первый наткнулся на протянутую Андованом веревку и рухнул. Второй успел вовремя остановиться, но споткнулся об упавшего и повалился на него.

В бой принцу вступать не пришлось. Железный брусок, оказавшийся незаменимым оружием, мигом оглушил обоих. Хорошо было забыться в сражении, хотя бы и ненадолго, хорошо ощутить, что кровь мчится по жилам бурно, как в прежние времена. Угасание ослабило его, но за себя он пока еще мог постоять.

Глядя на окровавленные тела, Андован снова занес брусок – и усомнился. По одному хорошему удару на брата, и они будут избавлены от своей жалкой жизни, если этого уже не случилось. Многие поблагодарили бы его за то, что он изъял этих скотов из человеческого обихода.

Однако…

Убить хладнокровно – не то же самое, что убить в пылу сражения. Перерезать горло человеку не то же самое, что оленю, которого забиваешь ради мяса и шкуры. Андован никогда еще не чурался убийства – но и двое человек никогда еще не лежали у его ног, забрызганные кровью и беззащитные.

Они должны умереть. Они это заслужили. Они натворили достаточно зла, чтобы другие люди порадовались их смерти.

Андован долго стоял, раздумывая над этим.

«Я им не судья», – сказал он себе наконец. И опустил свой карающий жезл.

Он связал их, порвав их собственную одежду – на случай, если они все же очнутся, пока он здесь. После он их оставит на милость леса или, иными словами, на милость богов. Если божества этого леса хоть сколько-нибудь похожи на тех, что правят на дальнем севере, проживут эти двое недолго. В кустах уже шебуршились какие-то мелкие зверьки, привлеченные запахом свежей крови. Когда придут другие, побольше и пострашнее, разбойникам будет о чем побеспокоиться и помимо него.

Он забрал их припасы, отыскал те вещи, что отняли у него, сел на коня и выехал на дорогу, где его следы скоро смешались со всеми прочими.


Вернувшись к бревенчатой хижине, он застал там одного из братьев и девушку. При ярком солнечном свете стало заметно, что избушка была когда-то срублена на славу, но обветшала от времени и недостатка хозяйских забот. Эта семья, как он догадывался, не строила ее и не покупала, а просто поселилась тут по воле судьбы. Возможно, они даже убили прежних хозяев, чтобы занять их дом.

Недобрый огонек в глазах брата Деи говорил, что тот и сам при случае мог бы вступить в разбойничью шайку, чтобы грабить и насиловать вволю. Принц взялся за нож и стиснул челюсти, но заставил себя успокоиться.

– Я Талсин, – назвался он. – Думается мне, я многим тебе обязан.

У парня в глазах вспыхнула жадность, и он метнул взгляд на Дею. Та стояла отвернувшись – не из застенчивости, а желая что-то скрыть. Внутренности Андована завязались тугим узлом. Уж не побили ли они девушку за взятые им из дома брус и веревку? Не прячет ли она от него свежий синяк?

Ему стало тошно и захотелось поубивать всех ее братцев до одного.

– Вот. – Он снял с пояса тяжелый кошель, туго набитый награбленным добром. Монеты, драгоценности, даже расписной дамский веер. Богачами это братьев не сделает, но позволит жить безбедно долгие годы. – Прими мою благодарность.

Брат взвесил позвякивающий кошель на руке и ухмыльнулся.

– Всегда рад служить вашей милостей.

Андован попытался заглянуть в глаза девушке, но та по-прежнему стояла вполоборота, не показывая другой щеки.

«Ты не можешь ударить человека, спасшего тебе жизнь, – сказал он себе. – Как бы он того ни заслуживал».

Андован полез в собственный кошелек и достал пригоршню монет – немалую долю того, что взял с собой. Этот расход порядком затруднит его путешествие, но делать нечего.

Золотые он подержал на солнце, поворачивая туда-сюда – на одной стороне портрет Дантена, на другой Гвинофар. Любопытно, заметят ли они сходство.

– Я покупаю невинность этой девушки, – заявил он. – Я откажусь от своих прав, если она выйдет замуж, если же нет – ею буду распоряжаться я один. – Он протянул деньги брату, который заметно оробел. Вот и ладно. Последние слова принц невольно произнес, как выражался его отец, царственным тоном. Эти люди могут не знать, какой титул он носит, но не могут не почувствовать в нем врожденного сознания собственного превосходства. – Если вы продадите ее кому-то или позволите другому овладеть ею против ее желания, я вернусь и убью вас всех. Как убил давешних разбойников. Как убиваю зверей.

Он достал железный брусок и бросил его у порога. Тот воткнулся в землю торчком. За бруском последовала свернутая, запачканная кровью веревка.

– Помни, что я сказал.

С девушкой он хотел бы проститься иначе, куда более нежно, но чувствовал, что брат их наедине не оставит. Поэтому он лишь взглянул в ее голубые глаза – полные сомнения, изумления, восторженной благодарности – и кивнул, призывая ее воспользоваться его подарком как можно лучше. Больше он не вернется сюда, чтобы ей помочь.

Мир жесток, и люди в нем – точно звери, пожирающие друг друга.

С тяжелым сердцем и опять разболевшейся головой он повернул коня на запад и ускакал.

Глава 15

Королева Гвинофар была одета в черное.

Не в тот безупречный черный цвет, который наколдовывают магистры, а в обычную черную ткань, которую могла бы носить любая простолюдинка. Все ее многочисленные одежды были разорваны по обычаю Протекторатов, где женщины изливают свою скорбь в причитаниях. Она перебирала пальцами эти траурные лохмотья и молилась богам своей родины, сомневаясь, услышат ли они ее здесь. Порой Протектораты с их божествами казались ей столь далекими, будто она жила в совершенно ином мире. Быть может, они – только сон, от которого она никак не пробудится, и все ее воспоминания – пустая фантазия.

Она была хрупкой северянкой с белоснежной кожей, под которой просвечивали голубые жилки, и мягкими золотистыми волосами, колыхавшимися от самого легкого ветерка.

У себя дома она почиталась образцом воздушной красоты, но не секрет, что Дантен Аурелий предпочитал красоту более земную – об этом свидетельствовала внешность его многочисленных местных бастардов. Даже ее собственные сыновья, рожденные от сознания королевского долга, больше походили на Дантена. Она легко могла представить себе, как его напористое крючконосое семя распоряжается в ее чреве, формируя несчастный зародыш по своему подобию, а тот и пикнуть не смеет. Лишь один посмел настоять на своем и бросил вызов отцу, унаследовав бледные черты своей матери.

Тот, которого больше нет.

В Андоване она видела снежные поля и глубокие фьорды, поросшие соснами горы и Покровы Богов, мерцающие на вечернем небе, – зрелище, красота и ужас которого повергает на колени всякого человека. В его глазах ей являлось северное летнее небо, в тоске по которому она пролила столько слез. Он был ее дитя, единственное, что по-настоящему принадлежало ей, единственное, что послали ей древние боги, чтобы утешить в безрадостном изгнании.

Теперь его больше нет.

Тонкие белые пальцы снова впились в подол платья, терзая ткань.

Королеву окружали голубые сосны ее родины – их, не посмотрев на расходы, насадил здесь король. На деньги он не скупится, чего не скажешь о его чувствах. Стволы деревьев скрывали каменную стену королевского парка – если прищуриться, можно вообразить, что ты дома и свободно бродишь по горам, а не сидишь в плену у собственной безопасности.

Мастера, которых она привезла с собой, растили сосны, как принято в их отечестве. Из стволов изваяли подобия предков королевы, а когда кора зажила, стало казаться, что деревья сами такими выросли. По таким соснам можно узнать, благосклонны ли к тебе духи твоего рода, – но здесь, под жарким солнцем, на глинистой почве юга, они поневоле чахнут. Так говорила себе королева. Просто ужасно, если их хилые стволы в самом деле показывают, как относятся к ней ее пращуры.

Дантен… Он разве что мимоходом склоняет голову перед богами своей жены. Еще бы – в его краях не знают, что такое зима, не совершают обрядов в глубоком снегу перед Копьями Гнева. Подданным Дантена не внушали с детства, что, если пренебречь своим долгом хотя бы на одну ночь, все человеческие земли могут оказаться во власти новых Темных Веков, и Второй Век Королей вновь станет Первым – временем, которое люди знают лишь по ученым трудам да по песням менестрелей. Южане беззаботны со своей жизнью и со своими богами, им дела нет до древних традиций. Гвинофар такого легкомыслия не может себе позволить.

В середине двора она воздвигла круг высоких заостренных камней, торчащих из земли, словно чудовищные зубы. Любая упавшая на них капля должна немедля скатиться вниз по гладкой поверхности, несмотря на все разнообразие и причудливость их форм. Они наводили дрожь на всякого, кто вступал в круг. Дантен их на дух не выносил, но королева, дочь лорда-протектора, знала, какой долг накладывает на нее наследие предков. Здесь, в священном кругу Копий, она могла уколоть палец и пролить каплю своей крови в подтверждение древнего договора с теми, кто спас от гибели род человеческий. Кровь Первого Века Королей, текущая в ее жилах, сулила благоденствие Второму. Дантен это хорошо понимал. Он мог не верить в то, что лежало за пределами обыденного, но понимать это ему не мешало.

Она уже поднесла к пальцу острую костяную шпильку, когда услышала какой-то звук за спиной. Здесь это было редкостью. Стражники не любили приближаться к капищу и доверяли защиту королевы высоким стенам вокруг. Даже сыновья королевы чурались этого места – в детстве мать постоянно водила их к Копьям, но теперь они всячески этого избегали. Если им приходила нужда поговорить с матерью, они ждали, когда она совершит свой обряд и вернется. Только Андован бывал здесь без принуждения, признавая ее святыню своей. Она часто размышляла о том, почему тяжкое бремя своего наследия сознает он один. «Ты рожден от крови Заступников, – говорила она ему в былые годы, гладя его белокурые волосы. – Если время испытаний настанет снова, тебя призовут. Будь же готов к служению».

Теперь его больше нет, а другим ее сыновьям, гордым, словно павлины, до северных традиций нет дела. Она не сомневалась: если Гнев дрогнет и пожиратели душ снова явятся в мир, они запрутся в этом замке вместе с отцом и пошлют многие тысячи умирать за себя, а сами кровь проливать не пойдут. Так же, по преданию, поступили Первые Короли – все, кроме очень немногих. И заплатили за это страшную цену.

Снова шорох в соснах. Она обернулась, прочертив изорванным шелковым подолом по опавшей хвое. Из тени на лунный свет вышел мужчина – и она, изумленно вскрикнув, бросилась ему на шею.

– Рес! Я уж думала, ты совсем обо мне забыл.

– Ш-ш. Тише, сестричка. Ты же знаешь, что это неправда.

Она обнимала его со слезами, но эти слезы были вызваны скорее радостью, нежели горем, и он это знал. Наконец она отстранилась и вытерла одну щеку рукавом, предоставив другую его ласковым пальцам. Такие вольности она позволяла лишь очень немногим мужчинам.

– Ты приехал со свитой? – шепотом спросила она. Он кивнул.

– Иначе отец не отпустил бы меня. Я оставил их наедаться за столом Дантена.

Она вытерла влажным рукавом покрасневший нос.

– Как же это я ничего не слышала о твоем приезде?

– Дантен согласился сохранить это в тайне, чтобы тебя удивить. – Он наморщил бледный лоб, вглядываясь в ее лицо. – Видишь, он не такой уж бесчувственный. Он понимает, что не в его власти дать тебе то, в чем ты порой нуждаешься.

Она опять припала к нему и, пожалуй, снова всплакнула. Он не препятствовал ей.

Он был высок, красив, с волосами такими светлыми, что при луне они походили на снеговую шапку. В юности они вились, как у Гвинофар, но теперь он, по обычаю Хранителей Гнева, заплетал их в множество тонких косичек, ниспадавших на плечи. В косах, обрамлявших лицо, поблескивали снежинками знаки его сана и отличия. Бледностью он не уступал королеве, но крепкое сложение и широкие плечи говорили о том, что он родился от более сильной женщины, чем хрупкая мать Гвинофар. Не странно ли? Насколько Гвинофар знала, его мать была тоненькой девочкой, которая привлекла взор лорда-протектора в один зимний вечер и до рассвета согревала ему постель. Боги, однако, в ту ночь благословили ее чрево, а заодно и ее внебрачного сына, снискавшего расположение лорда, благосклонность его супруги и дружбу их дочери, златовласой Гвинофар.

Теперь Рес уже далеко не ребенок. Королева снова отстранила его от себя и окинула внимательным взглядом. Неужто он за время их разлуки так сильно вырос? Или она просто чувствует себя маленькой в этой чужой стране? Оба они стали порядком старше с тех пор, как играли, принося жертвы соснам в лесу, как будто тот лес принадлежал только им одним. Он, судя по одежде, значительно продвинулся в своем ордене, но она слишком мало смыслила в тайнах Хранителей, чтобы знать, какой именно пост он там занимает. Шрам, нанесенный ему при посвящении, из красного сделался мертвенно-белым и пересекал щеку, как боевая раскраска дикаря Темных Веков, привлекая взгляды к его высоким скулам и холодным серым глазам.

«В тебе, как и во мне, течет кровь Первых Королей, – думала Гвинофар. – Ты несешь то же бремя, что и лорд-протектор, – по крайней мере половину его. Если Гнев не защитит нас и мир окажется под угрозой, ты станешь на поле битвы рядом с Заступниками, пока отпрыски Дантена будут трястись в своих постелях, как испуганные щенки.

Если рассудить, твое бремя даже тяжелее нашего, ибо я появилась на свет по воле королей, а ты – по воле богов. У них на тебя свои виды, брат мой, и я молюсь за тебя еженощно, ведь прихоти северных богов редко ведут к добру».

– Ты приехал только затем, чтобы меня повидать? – спросила она.

– Повидать тебя, рассказать тебе наши новости и привезти назад вести о тебе. Отец обеспокоен, хотя и не хочет этого признавать. Он знает, как ты горюешь об Андоване. – Он приподнял с ее плеча клочок шелка и помолчал, словно молясь про себя. – Что же, собственно, произошло? Нам никто ничего не сказал толком, а меньше всех королевский гонец. «С прискорбием извещаем вас, что принц Андован из дома Аурелиев, сын королевы Гвинофар и внук лорда-протектора Стевана из дома Кердвинов, покончил с собой. Торжественные похороны у нас в таких случаях не устраиваются». Понимай как знаешь.

Вздохнув, она охватила себя руками. Ей не хотелось, чтобы в ее голосе слышались слезы.

– Он страдал Угасанием. Дантен не хотел признаваться, но все это знали. Король даже магистров созвал в надежде, что они найдут другую причину болезни. Но они не нашли ее, поскольку другой причины не было. И вот… Я рассказывала тебе, Рес, о его нраве. Он терпеть не мог сидеть и чего-то ждать, всегда стремился к действиям, к независимости. Болезнь съедала его заживо, он знал, что умрет немощным… и однажды ночью решил, что этому не бывать. – Королева вздрогнула и опустила глаза. Слеза повисла на ее светлых ресницах. – Он даже мне ничего не сказал. Не думала я, что он так поступит, но, может быть, он боялся, что я стану его отговаривать.

– А ты стала бы? – тихо спросил Рес. Она задумалась на мгновение.

– Не знаю. Какую надежду я могла бы ему дать? Угасание неизлечимо. Это ужасная смерть, особенно для юноши, который минуты не может посидеть смирно. И все же я думала, что мне он захочет сказать… хотя бы проститься.

В ночной тишине она отвернулась от Реса к Копьям.

– Ты не приехал с посольством отца, – прошептала она, – а я так на это надеялась.

– Меня задержали другие обязанности.

Она кивнула, принимая его ответ. Как бы ни хотела она видеть Реса после смерти Андована, участие побочного сына правителя в похоронном обряде могли бы истолковать неверно. Собственным бастардам Дантен поблажки не давал и ко двору их, вопреки обыкновениям многих других держав, не допускал. Если бы Рес прибыл с траурными посланниками лорда-протектора, король мог расценить это как оскорбление.

Частный же визит к единокровной сестре был приемлем. Дантен, возможно, даже порадовался, что королеву будет кому утешать. У него самого, боги свидетели, это получалось куда как плохо.

– Ну, рассказывай, что нового у нас дома. Хочу послушать хорошие новости.

По лицу Реса пробежала тень, и у Гвинофар замерло сердце. Он долго молчал и, наконец, вымолвил:

– Знамения предвещают недоброе. Я не хочу тебе лгать. Прости.

Гвинофар выпрямилась. Она дочь Заступника и должна встречать подобные вести во всеоружии.

– Отец намекал на это, но подробно не стал говорить. – Она положила руку на плечо брата. – Но ты будешь честен со мной, правда?

Его глаза при луне мерцали, как голубой лед, скрывающий под собой страшные тайны. Да, он сделался истинным Хранителем. Она видела, как он борется с собой, решая, что открыть ей, а о чем умолчать, противопоставляя один долг другому. Это яснее всего остального говорило, как близко подступила беда.

– Что бы ты сказала, услышав, что я прикасался к Копью? – наконец спросил он.

– Но если Хранители сочли это необходимым…

– Без Хранителей, Гвин. – Он положил руки ей на плечи. – Один. Рядом не было никого, чтобы укрепить меня или поддержать мою руку, – ни Хранителей, ни магистров.

– Но это попросту… невозможно, – ахнула она.

– Так нас учили, – признал он.

– Когда это произошло?

– Ранней весной. Я возвращался домой с границы запретных земель, предоставив коню самому выбирать дорогу. Животные лучше чувствуют власть богов, чем мы, и по собственной воле он никогда не повернул бы на север. Так я думал – но вот я поднял глаза, и на горизонте передо мной возник черный шпиль. Так близко, что я мог ясно видеть его очертания. Лошади не делают этого по своей воле, Гвин. Они боятся Гнева больше, чем сами демоны, и мы, приезжая к Копьям, часто оставляем коней позади, иначе они обезумели бы от ужаса. Но в тот раз… мой конь вел себя так, словно Копье было самой обычной скалой.

Сам я, хотя должен был уже ощутить его близость, тоже ничего не почувствовал. Я должен был слышать вопль, идущий от его основания, от ужасной раны в земле… должен был испытать слепое желание бежать оттуда как можно скорее, столь сильное, что даже смотреть в ту сторону больно. Не почувствовав ничего, я решил, что ошибся и принял за Копье обыкновенный утес.

Успокоенный этим простым объяснением, я направил туда коня, желая рассмотреть любопытную диковину поближе, – и тут ощутил то самое, что ожидал прежде. Боги коснулись моей души, но слабей, чем обычно. Слабей, чем следовало.

Не могу описать тебе страх, охвативший меня в то мгновение. Если это в самом деле Копье, чем объяснить недостаток его Силы? Я снова послал туда коня, и на этот раз он уперся. Мне пришлось спешиться, но все же… он бесновался не так, как полагалось бы животному рядом с Гневом. И это тоже был дурной знак.

Ступая по мерзлой земле, я наконец испытал Гнев Богов в полной мере. Ах, Гвин, ты не знаешь, что это такое – оказаться там без всякой чародейской поддержки! Самое малое понятие, которое я могу тебе дать, – это буря, да такая, что ты едва держишься на ногах. При каждом твоем шаге вперед тебя отбрасывает на два назад. Гнев по самой природе своей гонит от себя все живое. Но, несмотря на ужас, наполнивший мое сердце, я знал, что должен идти вперед, чтобы по мере сил разобраться во всем и доложить ордену.

Гвинофар кивнула как зачарованная. В юности она тоже пыталась приблизиться к древним скалам, но зловещая сила Гнева обратила ее в бегство, как испуганную лань. Позднее, участвуя в ежегодном жертвоприношении как дочь лорда-протектора, она в окружении магистров сумела продвинуться несколько дальше, но даже магические обряды не защищают полностью от мощи богов. Ей помнилось, как она дрожала, желая от всей души, чтобы ритуал поскорей завершился и можно было уйти.

Отправиться туда в одиночку да еще и коснуться одного из каменных монументов – этого она даже вообразить себе не могла.

– Противоборствуя буре, я подошел вплотную. Витой шпиль высился надо мной, как башни отцовского замка. Я думал, что боги раздавят меня, как букашку, за то, что я дерзнул подойти столь близко, но они не сделали этого. И, наконец, да смилуются они надо мной… я протянул руку и дотронулся до холодного камня. – Рес говорил теперь шепотом, глаза его блестели, как лед. – Я дотронулся до него, Гвин. И тогда я услышал все голоса, что молчали ранее. Крики бога земли, чью священную плоть ранило упавшее с неба Копье; вопли всех людей и животных, которых Гнев карал на протяжении многих веков; вой демонов, тщетно кидавшихся на этот неприступный барьер. Эти звуки влились в меня черным водоворотом, и я упал на колени. Не отведи я тогда руку, они захлестнули бы меня целиком, и я бы никогда не вернулся к тебе.

Гвинофар видела, как он дрожит, – и это было так не похоже на него, что она похолодела.

– Но ведь Хранители иногда прикасаются к Копьям, – тихо заметила она, – разве не так?

– Да, когда Копья грозят растрескаться от ветра и льда, мы подновляем их на зиму. В людях, которые этим занимаются, течет кровь Заступников, которых сами боги укрепили для такой цели, и они никогда не делают этого в одиночку. Я Заступник только наполовину и едва гожусь на то, чтобы приближаться к святилищу в числе прочих. – Он легонько коснулся рукой ее подбородка. – Ты, прекрасная королева, обладаешь тем, чего бедному бастарду недостает, и могла бы в случае нужды смотреть прямо в лик Гнева.

– Даже не поминай об этом, – содрогнулась она.

– Отчего же? Быть может, такое время скоро придет – и все, кто носит в себе дар Заступников, должны будут встать на защиту мира… чтобы Второй Век Королей не впал в пучину варварства и безумия, как это случилось с Первым.

– Ты в это веришь? – упавшим голосом спросила она. – Ты говоришь все это не для того, чтобы меня напугать? Ты в самом деле веришь, что Гнев может оставить нас без защиты?

– По воле богов он будет хранить нас вечно, – торжественно произнес Рес. – Мы разослали гонцов, чтобы осмотреть прочие Копья, но пройдут месяцы, прежде чем картина откроется нам полностью. Хорошо, что теперь лето, иначе они не могли бы отправиться в путь. Я, как бы там ни было, остаюсь Хранителем и должен быть готов к худшему. Как и ты, дитя лорда-протектора.

Чувствуя, что напряжение слишком сгустилось – а быть может, раскаиваясь, что отяготил такими мыслями скорбящую мать, – Рес оглянулся на замок.

– Что еще у вас слышно? Дантен все такой же самодур? Рюрик все тот же напыщенный осел?

Гвинофар не сдержала улыбки:

– Выбирай слова, Рес. В один прекрасный день Рюрик станет королем.

– Это верно, да помогут боги нам всем. – Он провел рукой по своим косам, и вплетенные в них амулеты зазвенели. – А что королевский магистр? Говорят, Рамируса сменил кто-то другой? Мне на глаза он еще не показывался.

Она изменилась в лице – непроизвольно, как приготовившаяся обороняться кошка, – и процедила:

– Костас. Да проклянут боги тот день, когда это злобное существо явилось в наш дом.

– А ты не боишься… – Он снова повернул голову к замку.

– Он сюда не ходит. Он презирает их, – она указала на камни, – а с ними – и наши «северные суеверия». Порой я удаляюсь сюда лишь с целью избавиться от него. Он, как волк, пометил весь замок – меня то и дело тянет выкупаться, чтобы очистить себя от этого смрада.

Рес удивленно моргнул.

– Я никогда не слышал, чтобы ты о ком-нибудь так говорила. Что он тебе сделал, чем заслужил твою ненависть?

Она гневно сверкнула глазами.

– Он поощряет худшее, что есть в моем муже. Рамирус был умеренным человеком и достойным советником короля, а Костас – змей. Хуже змея. Он как чума. Дантен, проведя с ним четверть часа, начинает яриться, как бык в охоте, и рвется забодать кого-то или покрыть. Рамирус умел его успокоить. Костас даже и не пытается – можно подумать, что буйство короля доставляет ему удовольствие.

– И это все?

– О чем ты? – удивилась она.

– Мы знаем друг друга много лет, Гвин. Хотя наши обязанности мешали нам видеться часто, я, мне думается, еще не разучился тебя понимать. Даже те резоны, которые ты привела, не объясняют столь лютой ненависти. Должна быть другая причина. Не так ли? – мягко добавил он, не услышав ответа.

Она со вздохом отвернулась и оперлась рукой на ближайший священный камень, словно взывая к богам о помощи.

– Сама не знаю. Сущность любого другого человека я могла бы выразить в нескольких словах, но в случае Костаса слова бессильны. При нем я испытываю какой-то животный ужас, словно мышь, на которую упала тень ястреба. Мне хочется бежать… или ударить его так, чтобы кровь потекла. Я вынуждена притворяться и отделываться придворными любезностями, в то время как все мое существо вопиет: гони его прочь из своего дома, прочь от твоей семьи! – Гвинофар помолчала, глядя во мрак, и сказала шепотом: – Порой мне снится, что я прихожу к нему, спящему, и режу ему горло или пронзаю сердце. Его кровь брызжет мне на руки, и это приводит меня в восторг. В этих снах он не магистр, а нечто другое, для чего у меня нет названия. То, что нужно истребить, чего бы мне это ни стоило. Даже когда я просыпаюсь, это чувство не оставляет меня. Я всеми силами скрываю это от него – но в том, что он настоящий магистр, можно не сомневаться. Он служит мужу не менее преданно, чем Рамирус, а если он временами бывает жесток, если использует темные страсти Дантена в своих целях или просто для развлечения… то ведь они, живущие на много веков дольше отпущенного нам срока, все таковы. За время своего замужества я повидала достаточно магистров, чтобы это понять. И мирюсь с этим, как все высокородные особы, вынужденные полагаться на их колдовство. – Дрожа, она снова обхватила себя руками. – Чем же этот отличается от всех остальных? Отчего я не могу примириться с ним, как с другими?

Рес, став позади, взял ее за плечи. Видя, что она не противится, он привлек ее к себе, и она уронила голову ему на грудь.

– В твоих жилах течет кровь Заступников. В ней заключена магия, которую мы не можем уразуметь, мы знаем лишь, что боги даровали нам ее для защиты. Положись на нее.

– Мы для них суеверные дикари. Прямо этого мне никто не высказывает, даже Дантен, но я слышу это в их молчании. Дикари, которые приносят кровавые жертвы, молятся камням и разговаривают с деревьями, как в Темные Века. Дантен ни за что не попросил бы моей руки, если б не боялся, что лорд-протектор посмотрит косо на его северные амбиции. В договоре, заключенном благодаря нашему браку, говорится: ешь кого вздумается, только Протектораты не трогай. Ради такого и на дикарке жениться можно, – негодующе фыркнула Гвинофар.

– Все королевские дома меняют своих дочерей на какие-то политические выгоды. Ты же знаешь.

Она вздрогнула, словно от холода, и он обнял ее еще крепче.

– Да. Я знаю.

Вздохнув, он поцеловал ее в голову.

– Ах, Гвин, хотелось бы мне остаться с тобой подольше. Ты нуждаешься в ком-то из своих еще сильнее, чем я полагал. Но я не могу.

– Я все понимаю. Мой долг Заступницы – быть проданной на чужбину за безопасность отцовских границ. Твой – следить за тем, чтобы Гнев всегда был на страже. Не ты ли сам сказал мне об этом, предвосхитив все мои просьбы и мольбы?

– Мы оба повинуемся долгу всю свою жизнь, правда? – Он тихо разжал объятия. – Вряд ли это доступно пониманию «просвещенного» короля.

Она ответила ему едва заметной, грустной улыбкой.

– Я попрошу отца прислать тебе из дома побольше слуг, – пообещал он. – Чтобы тебе было с кем поговорить на родном языке и вспомнить наши обычаи. Пусть тебя окружают те, чье молчание ничего за собой не скрывает.

– Я бы к нему с такой просьбой не обратилась.

– Знаю, сестричка. Слишком ты для этого горда и упряма. Поэтому я попрошу его за тебя.

Опустившись на колени, он подобрал с влажной хвои то, что обронила она, – белую костяную шпильку с фигурками давно забытых существ.

– Ты собиралась принести жертву.

– Да.

– Скажи, согласятся ли боги принять смешанную кровь?

Накрыв его руку своей, она заглянула ему в глаза – больше не таинственные, а родные и близкие.

– Они с радостью примут жертву Хранителя. Жертву брата.

При свете двух лун, в кругу пращуров дома Кердвинов, они оба уронили на камни по капле крови и помолились о том, чтобы мир не погиб вторично.

Глава 16

– Не вы ли будете та ведьма, что наделала переполоху в харчевне?

Камала обернулась на голос. Может, это городская стража явилась за ней? Она собралась прибегнуть к магии, чтобы отогнать их, но этот человек был один и оружия не носил. Места, где могли бы спрятаться стражники, поблизости тоже не было.

– Кто вы? – резко проговорила она. – И почему меня об этом спрашиваете?

Человек, по всему видно, чувствовал себя весьма неуверенно в темных переулках Низа. Он то и дело оглядывался через плечо, как будто ожидал нападения. Под его шерстяным плащом Камала заметила мерцание шелка, но незнакомец тут же запахнулся опять. День был теплый, и он весь вспотел.

– Хозяин послал меня за вами. «Ищи высокую девушку, одетую мальчиком, – сказал он, – с волосами как Охотничья Луна. – Так описывают ее те, кто там был».

– Кто он, твой хозяин? И почему думает, что женщина, о которой идет речь, – ведьма?

Незнакомец оттянул ворот плаща, чтобы поту было куда стекать, и опять оглянулся.

– Очевидцы говорят, будто она в одиночку уложила целую кучу мужчин. Стало быть, либо сама колдовать умеет, либо у нее сильный покровитель.

Камала мысленно выругалась. Она надеялась, что никому не придет в голову сложить два и два после происшествия у харчевни, но, как видно, надеялась зря. Сама виновата. Надо было предпринять какие-то шаги, чтобы себя оградить, а не убегать сломя голову с места событий. Теперь она расплачивается за свою поспешность.

Придется, как видно, покинуть город. Не то чтобы она боялась местных властей – вряд ли они станут марать шелковые башмаки, расследуя приключившуюся в Низу свалку. Просто ей не хотелось начинать с этого свою новую жизнь.

Можно, впрочем, на время одеться в женское платье – тогда ее никто не узнает.

Человек в теплом плаще молча ждал ее решения, и то, что ее столь смиренно дожидается слуга знатного господина, было на удивление приятно.

– Ты не ответил на мой первый вопрос.

– Да, верно. – Он опять бросил взгляд через плечо, убедившись, что никто не подкрадывается к нему сзади, и отвесил поклон. Точно благородной даме, подумать только! – Моего хозяина зовут Падман Рави. Вы, конечно же, слышали это имя. – Камала недоуменно молчала, и он продолжил: – Хозяин просил меня приветствовать славную волшебницу, очистившую этот город от некоторого количества гнусного сброда, и передать, что имеет к ней деловое предложение, если она соизволит его посетить.

Она никогда не слышала об этом Рави, но догадывалась, что это какой-нибудь честолюбивый купец – в городе таких что мух над навозной кучей. У многих из них есть в Низу собственность. Имя владельца возникает, как газ над болотом, всякий раз, когда в борделе рушится крыша или дом, поставленный в неуказанном месте, перегораживает сточные воды и наполняет округу зловонием.

С помощью магии она определила, что приглашение – насколько, конечно, известно посланцу – никаких дурных намерений не прикрывает.

– Что ему от меня нужно?

– В это я не посвящен, госпожа. – Посланец чуть-чуть помедлил, прежде чем титуловать ее госпожой, словно ему это претило, – и она получила извращенное удовольствие, услышав это слово из уст лакея, существующего среди мощеных дорожек и шелковых драпировок. – Если вы соизволите принять хозяйское приглашение, он сам вам все объяснит.

Она задумалась, прикусив губу. Весь детский опыт предостерегал ее против приглашений такого рода. Рави, даже пораженный ее Силой, все равно должен смотреть на нее как на грязь под ногами. Сословные различия не исчезают лишь оттого, что кто-то владеет магией, – но умный человек способен ловко обойти их, если это в его интересах.

И тут ее осенило.

Он не знает, кто она такая на самом деле. Не знает, какого она роду-племени. Ее прошлое – чистая грифельная доска, на которой она может написать все, что захочет.

Она взглянула на свои чистые руки. Грязь Низа, въевшаяся во все поры ее тела, отмыта давным-давно – Итанус об этом позаботился. Быть может, и другие признаки ее низкого происхождения стали теперь не видны? Этот неведомый Рави знает о ней лишь то, что она убила каких-то жителей Низа, ничего более.

Эта мысль кружила ей голову.

Ей вспомнилось пугающее открытие, которое она сделала у харчевни. Хотя мощь ее душевного пламени почти беспредельна, чародейство требует времени и сосредоточенности – и это означает, что она уязвима. Вспомнила она и предупреждения Итануса, особенно относительно Перехода: «Когда твой теперешний консорт умрет, ты должна будешь сосредоточиться на поисках другого и окажешься беззащитной. Это длится всего мгновение, но и его будет довольно, если оно застанет тебя среди врагов». Магистерская сила, возможно, спасет ее и тогда, но во всех ли случаях можно полагаться на магию?

Однако помнилось ей и другое – пронзившее ее насквозь чувство собственного могущества, которому ни один человек не в силах противостоять. Точно кто-то огромный раздувал тогда мехами огонь ее души, разжигал ее голод и желание испытать себя в схватке со всем миром.

Ей ли бояться какого-то Рави? Ничего не зная о ней, он едва ли сумеет подстроить ей западню.

Слуга все ждал – он прождал бы весь день, будь на то ее воля. Такой он, судя по всему, получил приказ.

Это в конце концов и решило дело.

– Веди, – со всей доступной ей властностью сказала она. – Я повидаюсь с твоим хозяином.


Раньше она бывала на Холме только раз, вместе с матерью – та искала, где бы повыгоднее продать дочкину невинность. Даже в те детские годы Камала остро чувствовала, что им там не место, что между ними и знатью стоит непреодолимая стена, и тем, кто находится по ту сторону, это видно не хуже, чем ей. На лицах мужчин, выслушивавших предложение матери, читалась брезгливость, словно она, прислуживая за столом, подала им тухлое мясо.

Весь тот день Камалу трясло от стыда и от страха. Когда мать наконец отказалась от своих притязаний и отвела ее обратно в Низ, в их убогую лачугу, девочка убежала в свой тайник на пристани, в клетушку, где только ребенок мог поместиться, и сидела там, пока голод не вынудил ее вернуться к людям.

Позже самое дорогое ее сокровище досталось темнокожему чужеземцу. От него пахло потом и мускусом, и блуд с маленькими девочками он почитал самым естественным делом. Могло быть и хуже. Она знала девочек, которые после этого топились, не снеся бесчестья и унижения. Так ли уж скверно им приходилось по сравнению с ней? Или они просто были слабее, не цеплялись с такой страстью за жизнь, не понимали, что лучшее завтра может наступить лишь для пережившего сегодняшний день?

Ни один мужчина не будет больше владеть ею таким образом.

Ни один человек, будь то мужчина или женщина, не наживется больше на продаже ее достоинства, и да поможет дьявол тому, кто думает по-другому.

Улицы на Холме были вымощены камнем – не по необходимости, поскольку Холм в отличие от прочего Гансунга стоял высоко над уровнем моря, а в противоположность грязным мостовым и деревянным дорожкам бедных кварталов. Самый воздух, который Камала вдыхала здесь, был чище и суше. Башни возмещали высотой ту малую площадь, которую занимали на дорогих земельных участках. Они соединялись мостиками, чтобы господа могли посещать соседей, не ступая ногой на землю; шелковые занавески порхали в многочисленных окнах, как пестрые птицы. Лавки, расположенные в нижних этажах, прельщали драгоценностями, кожаной сбруей, сверкающими ножами и тонкими, как паутина, шелками. Камале очень хотелось рассмотреть все как следует, потрогать все эти великолепные товары и насладиться ими, но у ее провожатого и в мыслях не было задерживаться ради таких пустяков. Он проходил мимо всего этого каждый день, спеша по куда более важным делам, – и Камала, уделяя слишком много внимания роскошным витринам, могла бы невольно приоткрыть тайну своего происхождения.

«Ты сможешь получить все это, если захочешь, – сказала она себе. – Расплатиться фальшивой монетой или вовсе взять даром. Как-нибудь потом, на досуге».

Тяжелая дубовая дверь в серой башне, на которой был вырезан герб, распахнулась перед ними, прежде чем ее спутник успел постучать. Слуги, видимо, знали, кто такая Камала, – а если нет, то получили предупреждение о прибытии важной гостьи. Следуя мимо них, она встречала потупленные взоры, где почти не улавливалось презрения по поводу ее скромного наряда.

Внутри было чисто. Очень чисто. В Низу такую чистоту навести нельзя, как ни старайся, – одна плесень сводит на нет все усилия. Стены сияли белизной, в большие окна лился солнечный свет. Нигде ни пылинки – слуги и теперь суетились, спеша убрать принесенную Камалой грязь, пока не заметил хозяин. Он, должно быть, жесток, раз они так боятся вызвать его недовольство. Или принадлежит к тем людям, которых любой беспорядок выводит из себя. А может быть, и то, и другое.

Он ждал ее в комнате, где запросто мог поместиться тот домишко, в котором она родилась. Почти весь этот простор пропадал зря – всю мебель составляли резной письменный стол и два кресла у очага на другом конце. Хозяин дома склонил голову перед Камалой – вежливо, но без подобострастия. По стенам, занимая всю их верхнюю треть, тянулись живописные фрески, и каждая представляла какой-нибудь миф: рождение Охотницы, победа над пожирателями душ, основание Гансунга. Фигуры, изображенные в натуральную величину, казались на удивление живыми, но больше всего поразило Камалу то, что стоящий перед ней человек присутствовал в то же время на каждой из стен – не как участник событий, а скорее как праздный наблюдатель. При этом он взирал не на происходящее, а на зрителя, превращая тем самым великие исторические сцены в фон для своей персоны. Богини могли рождаться, а пожиратели душ умирать сколько им угодно – передний план всегда занимал он.

Камала в жизни еще не встречала человека, вложившего такие деньги в прославление себя самого.

Выходит, они тратятся не только на шлюх.

Оригиналу настенных портретов было лет тридцать, и одевался он с тем же безупречным тщанием, которое отличало его жилище. Тяжелые шелка, золотые перстни на пальцах – сразу видно, что человек богат и хочет, чтобы все остальные об этом знали. Длинную мантию, украшенную каким-то узором – вероятно, фамильным гербом, – перехватывал ниже живота наборный пояс из золота и рубинов. Собой Рави был довольно пригож, хотя его длинные черные локоны происходили скорее от горячих щипцов, нежели от природы, а тщательно выровненные брови Камала сочла чуточку женственными. Впрочем, ей, коротко стриженной и одетой в мужское платье, вряд ли подобало высказывать суждение о таких вещах.

Они рассматривали друг друга довольно долго, и одна выщипанная бровь слегка выгнулась при виде запыленных сапог Камалы. Опасается, видно, как бы эта пыль не осела на его чистых полах. «Вот что бывает, когда зовешь к себе кого-то прямо из Низа, – сухо заметила про себя Камала. – Не нравится, так не зови». Она направилась к нему уверенным шагом, весело оставляя за собой воображаемый пыльный шлейф.

– Падман Рави, – представился он. Вблизи от него пахло духами – запах, немного приторный, напоминал о засахаренных фруктах. – Добро пожаловать в мой дом.

Она смело встретила его взгляд.

– Вы ведь даже имени моего не знаете.

Он слегка изогнул губы – возможно, это была улыбка.

– Вы не назвали его, когда пришли, если мои люди расслышали верно. – Падман Рави потянул за плетеный шнур, висящий позади него и уходящий куда-то вверх.

– Можете называть меня Камалой. – Ее тон предполагал, что это не полное имя, но открыть все целиком она еще не готова. Именно так, по ее мнению, поступила бы благородная дама.

– Как прикажете. – Вошел слуга с двумя серебряными кубками и таким же графином на подносе. Он поставил все это на стол и вышел, пятясь и кланяясь. Рави, ни разу на него не взглянувший, налил в оба кубка что-то густое, вроде сиропа, и жестом предложил Камале присесть. – Из виноградников Сераата. – Он поднял свой кубок. – За ваше… могущество, Камала.

Глядя на него, она пригубила незнакомый напиток. Жидкость, похожая на сироп как видом, так и вкусом, обволакивала язык. Призвав на помощь магию, она немного разбавила эту липкую сладость. Все это время она не сводила глаз с Рави, а он все так же, уголком губ, улыбался.

«Твое испытание было недостаточно строгим, Итанус. Магистром может считать себя только тот, кто тратит чужую жизнь на чашу вина».

– Ваш слуга сказал, что вы хотите со мной говорить.

– Да. Располагайтесь, прошу вас. – Падман опять указал ей на кресла, и она, помедлив, опустилась в одно из них.

Он сел напротив и сложил пальцы домиком, как бы раздумывая, с чего начать. Она нашла этот жест неискренним – наедине с собой он наверняка репетировал свою речь много раз.

– Я слышал о вашей битве в Низу, – вымолвил он наконец. – Поразительный пример волшебства.

Она молча пожала плечами.

– Ведьмы редко расходуют себя таким образом.

– Ведьмы не любят насильников, – ответила она коротко.

Рави весело ухмыльнулся. Камале стало противно, но она подавила в себе неприязнь. Не надо недооценивать этого человека. За видом и повадками павлина может скрываться волк… или скорее стервятник.

– Однако многие ведьмы нипочем бы не стали тратить свою драгоценную жизнь лишь на то, чтобы спастись от насилия. Я прав?

Камала хотела ответить отрицательно… и промолчала. А что, если он в самом деле прав? И самые могущественные в мире женщины готовы позволить, чтобы их валяли в грязи, как последних шлюх, лишь бы только не приближать свою смерть? Ей сделалось тошно, но в глубине души она понимала, что так оно и есть.

«По мне, уж лучше смерть, чем такая жизнь», – подумала она и по выражению, промелькнувшему в подрисованных глазах Рави, поняла, что он это знает.

– Продолжайте, – тихо произнесла Камала. Он подался вперед.

– Сила ваша огромна, вы способны на то, что большинству людей и не снилось… но взимаемая за это плата не дает вам распоряжаться миром, как делают это магистры, и даже своей судьбой вы управляете разве что в мелочах. Я догадываюсь, как вы недовольны этим. – Он снова откинулся назад, скрестив руки, приковывая ее к себе цепким взглядом. – Я прав?

– Вы не знаете, кто я и чего я хочу, – сказала она.

– Быть может. – Холодный ответ его не смутил. Рави отпил из кубка непринужденно, словно обедал со старым другом, – но и в этом движении она почувствовала что-то заученное. – Позвольте, однако, высказать то, что я хотел бы предложить женщине, обладающей вашей Силой, но желающей… чего-то иного. Поступай ко мне на службу, сказал бы я, – и я дам тебе все, что ты не смела получить с помощью волшебства. Одену тебя в шелка, осыплю драгоценностями. Тебе будут подавать самые изысканные яства и вина, приводить мужчин, женщин, мальчиков – кого пожелаешь. Назови любое желание, и мы сделаем все, чтобы исполнить его. Пророни шепотом слово, и мои слуги собьются с ног, чтобы тебе угадить.

– А взамен? – подняла бровь Камала.

– Взамен? Разные мелкие услуги, которые могут понадобиться время от времени деловому человеку вроде меня. Заставить кого-то передумать. Помочь заключить сделку. Обеспечить то, чего одной дипломатией не добьешься… или сделать так, чтобы соперник ошибся.

Камала дышала медленно, с осторожностью. Слова и чувства клубились в ней, затрудняя выбор правильного пути.

– Вы же знаете, что за все это мы расплачиваемся собственной жизнью.

– Да, знаю. И не стал бы платить так много, будь по-иному. – Он снова подался к ней, будто в дружеской беседе, но алчный взгляд выдавал его. – Подарите мне какой-нибудь час, и прочие женщины будут завидовать вам всю оставшуюся жизнь. А если это не соблазняет вас, назовите свою цену. Я на все готов.

Он предлагал ей договор, как магистру… хотя не знал, не мог знать, что она и есть магистр. Он видел в ней только ведьму, которая не дорожит собой и тратит свою Силу на что попало. Которая готова умереть молодой, лишь бы теперь пожить вволю.

Это его мнение о ней так противоречило истинной сути Камалы, что она на миг онемела.

– Вы так уверены, что у меня есть цена? – спросила она наконец.

Ответ она прочитала в его глазах. Он, как всякий купец, думал, что на все есть своя цена.

Она безмолвно встала и отвернулась, не желая, чтобы он видел ее лицо. Негодование вместе с отвращением пылали в ней чересчур ярко, чтобы их скрыть… но разве узнал бы он их, даже если б увидел? Разве понял бы причину столь бурных чувств? Он полагал, что ничего дурного не делает. Все та же игра, в которую богатые и сильные спокон веку играют с низшими. За деньги можно купить все, в том числе и человеческую жизнь. Почему бы и в этом случае не попробовать?

– Ты хочешь сделать меня своей шлюхой, – сказала она.

Какой-то миг оба молчали. Возможно, он расслышал в ее голосе острую сталь и начал остерегаться. Тем лучше. Ее так и подмывало выплеснуть все, что в ней накопилось, огненной колдовской струей. Таких, как он, дураков в мире, конечно, не счесть – но как сладко было бы воздать по заслугам хоть этому разрисованному павлину! Объяснить ему перед смертью, кого он вздумал купить, и увидеть ужас в его взоре.

Она с усилием закрыла глаза, перевела дух и подавила свое желание. «Ты говорил мне, Итанус, как трудно научиться управлять своей Силой, но не сказал, что труднее всего будет справляться с собой».

Неприглядная истина заключалась в том, что предложение Рави при всей его оскорбительности было очень заманчивым. Не по тем причинам, которые он назвал и которые мог понять. Но после драки в Низу Камале стало ясно, что она еще не готова жить сама по себе. Она не умеет управлять своей необузданной Силой… и душа ее не знает еще, чего хочет. Она остро чувствовала, какая пропасть разделяет богатых и бедных – иными словами, ее и Рави. Одним колдовством такую не одолеть. Она нуждается в опыте. В укрытии. Падман способен ей дать и то, и другое.

Магистров тоже следует взять в расчет. Они наверняка живут и в Гансунге, служат здешним вельможам. Рави для них не более как мелкий купец, недостаточно богатый и значительный, чтобы иметь советника-чародея – зачем бы иначе он гонялся за ведьмами? – но как человек честолюбивый он должен бывать в тех кругах, где имеют вес волшебники в черном. При мысли об этом Камала ощутила легкий трепет. Как приближенная Рави она сможет встречаться с магистрами, не открывая им, кто она есть на самом деле. Она изучит их, выберет нужное время и лишь тогда снимет маску. Лучшего и придумать нельзя.

Она медленно повернулась к Рави, не выдавая обуревающих ее чувств. Она никогда не позволит ему заглянуть в нее, не даст никакого рычага, который помог бы ему управлять ею.

– Ты будешь выполнять все, что бы я ни сказала, без ограничений и лишних вопросов. Введешь меня в общество, как если бы я была твоей родственницей. Твои слуги будут относиться ко мне с должным уважением и научат меня всему, что мне следует знать. Никто не должен подозревать, что я состою у тебя на службе, – я дама, которой ты оказываешь внимание, и только. Женщины будут завидовать мне, а мужчины недоумевать, но нашу тайну никто не раскроет.

– А взамен? – уже не скрывая жадности, спросил он.

– Взамен, – холодно улыбнулась она, – можешь просить меня о любой услуге. Я прикину, сколько она будет стоить, и решу, оказывать ее тебе или нет. Если решение будет благоприятным, ты получишь то, что хотел. Если нет, – она пожала плечами, – ты всегда можешь расторгнуть наш договор.

«Ты хочешь купить меня, – думала она, – но не знаешь, какую власть имеет продажная женщина. У нее есть то, чего хочет мужчина, и она заставляет его за это платить. А захочет, так швырнет в грязь деньги, на которые, как он думал, можно купить все на свете».

Он смотрел на нее долго, не говоря ничего. Она могла бы прочесть его мысли, но не хотела разменивать жизнь своего консорта на такую мелочь.

«Я – единственная дичь в этом городе. Плати или оставайся голодным».

– Хорошо, – сказал он наконец, давая понять, что недоволен ее условиями, но вынужден согласиться. – Будь по-твоему.

Он снова потянул за шнурок, чтобы вызвать слуг и представить их новой хозяйке.

Глава 17

Братья такого путешествия не вынесли бы, думал Андован.

Рюрик, само собой, даже носу не высунет из дворца без многочисленной свиты. Отчасти это разумно – враги на многое бы пошли, чтобы захватить в плен наследника короля Дантена, – но истинная причина в том, что Рюрик жить не может, не слыша, как им все восхищаются. Андовану вот, к примеру, ненавистно, когда вокруг суетятся слуги – каждое утро он заново объявлял им, что способен одеться сам, – а Рюрик чулка не натянет без оравы лакеев, которые должны еще и восторгаться совершенством его туалета.

Оставшись в лесу один, как сейчас Андован, он спятил бы, не в силах понять, отчего белки не поют ему хвалу.

Сальватор – иная статья. Второй сын короля, как кое-кто утверждает, всегда был не в своем уме. В том, как придворные носятся с Рюриком, видна отчаянная надежда, что империю Дантена унаследует именно он – не потому, что он достоин такого наследия, а потому, что другая возможность намного хуже. Сальватор уверяет, что с ним говорят боги, и уже несколько лет как удалился в монастырь, чтобы научиться лучше их слышать. Дантен, которому это пришлось сильно не по душе, от запретов, однако, воздержался. Принцам крови никогда не запрещалось поклоняться любым богам по своему выбору. Сальватор, правда, выбрал какого-то очень уж захудалого, занятого больше людскими грехами, чем собственными Любовями и победами, но чем бы дитя ни тешилось… Рюрик здоров, крепок и вот-вот сам станет отцом – вряд ли трон достанется их богомольному братцу.

В лесу Сальватору тоже пришлось бы несладко – в монастыре-то ему охотиться не надо, и так накормят. Впрочем, поститься он там попривык. И он не был бы так одинок, как Рюрик. Боги составили бы ему компанию и всласть бы потолковали о прегрешениях Сальватора, обрекших его на подобную участь. Андован, думая об этом, весело покрутил головой. Его самого учили верить в материнских богов, холодных и беспощадных, как их родной край, богов, чьи битвы и распри имеют прямое отношение к судьбам смертных. Трудно чтить того, кто скрупулезно подсчитывает провинности каждого грешника. Очень уж это… мелко.

Вальмар, самый младший из них четверых, несколько раз охотился с Андованом – но когда Андован предложил отделиться от всех прочих охотников, братец чуть в обморок не упал. Вальмар у них дамский угодник – скорей по манерам, чем по наружности. Он, как и все братья Андована, унаследовал отцовские ястребиные черты, не способствующие обольщению прекрасных дев. Но власть и высокое положение привлекают женщин не меньше, чем красота, и Вальмар эти козыри разыгрывает искусно.

Вальмара тоже всегда окружала свита, и не только по обычаю: король боялся, как бы распутство не довело сына до беды. Даже во время самых тайных его свиданий слуги караулили где-то поблизости… чаще всего оставаясь незамеченными для предмета своих наблюдений. В лесу, без дам, придворных и своих сторожевых псов, Вальмар и шагу бы ступить не сумел.

Андован же всегда любил и одиночество, и лес. Увидеть под сенью листвы непуганого оленя – одно это стоило всех удовольствий, которые сулил королевский двор. Когда жена Рюрика объявила о своей беременности и Рамирус подтвердил, что ожидаемый ребенок будет мальчиком, король наконец, хотя и неохотно, примирился с причудами Андована и разрешил ему скитаться по своим землям без сопровождающих. Относилось это, впрочем, только к лесам, куда доступ простолюдинам был запрещен. Андован никогда еще не знал свободы, какую обрел теперь: ехать куда хочешь, делать что хочешь, без всяких слуг и придворных. Чувство этой свободы, доселе неведомой, пьянило его.

Как он наслаждался бы ею, если б не умирал!

Оставив позади многолюдные города и тенистые леса восточных владений, он выехал на холмистые зеленые равнины Великого Плоскогорья. Здесь деревьев было мало, а селения встречались нечасто и строились из земли, словно кротовьи норы. Крестьяне – в отличие от восточных жителей, которые сперва стреляют в незнакомца, а потом уже задают вопросы, – вели себя гостеприимно. Он немало ночей провел под их кровом, рассказывая свежие сплетни и давая советы касательно укрощения необъезженных лошадей.

Ночью звездное небо над равниной внушало веру в то, что оно бесконечно, а не замкнуто сферой, как утверждают ученые. Человек под ним особенно сильно чувствовал свое ничтожество. Соотечественники матери Андована взросли на таких же просторах, хотя и гораздо более холодных, и поклонялись своим грозным богам под такими же сияющими небесами. Именно в таком месте боги благословили род матери, род Андована, поставив его выше всех остальных и одарив тайной Силой, чтобы он мог в случае нужды спасти этот мир.

Трудно думать о себе как о спасителе, когда Угасание высасывает из тебя последние силы. Трудно предаваться земным радостям, когда Смерть дышит тебе в затылок. Андован продолжал ехать на запад, ведомый своими неясными снами.

Что за чары наложил на него Коливар? Как они действуют? Магистр сказал лишь, что они "приведут Андована к его убийце. Но что это значит? Как эта женщина может быть связана с ним? Узнает ли он ее, даже если увидит? Эти вопросы в числе других досаждали принцу в его долгие одинокие часы. Он жалел, что Коливара нет рядом, и в то же время понимал, что чужестранцу нельзя доверять. Андован никогда бы не обратился за помощью к врагу своего отца, не будь у него уверенности, что всякий другой магистр тут же расскажет Дантену о намерениях сына. В этом он мог положиться только на Коливара.

Однако он видел жадный огонек в глазах магистра, когда они вместе обсуждали свой план. Шестое чувство, присущее только особам королевского рода, подсказывало ему, что Коливар не меньше его хочет узнать, кто эта женщина, и поэтому будет верно служить Андовану. Так, по словам короля Дантена, поступил бы на его месте любой магистр, имеющий собственную тайную цель.

Принцу снились темные, порой очень страшные сны. Демоны терзали его заживо, пожирали его плоть, суккубы упивались его мужской силой. Он просыпался весь дрожа, в холодном поту. Частью души он хотел, чтобы эти сны прекратились, но другая его часть, жаждущая ответов, продолжала перебирать их и наяву – так ребенок переворачивает камни на морском берегу, ища укрывшуюся под ними живность. Он искал, но не находил никакого смысла, кроме прямого отражения собственных страхов. Никаких подсказок, которые могли бы навести на виновницу его бед.

Травяные равнины сменились бесплодными, где извилистые овраги отмечали западную границу Дантеновых земель. Андован нанял проводника, чтобы не блуждать по кругу или не упереться в какое-нибудь глухое ущелье. Лишь переправившись через рубеж на усталом коне и отпустив своего вожатого, принц понял, где он находится.

На западе высились горы, красные в лучах вечернего солнца. Кровавый Кряж. Предположительно он назывался так из-за растущих на нем красных кленов – так, по крайней мере, говорили Андовану его наставники. Но местные жители объясняли это название совсем по-другому и поминали зверства вторгшихся сюда королевских войск. Эта граница прочерчена кровью, говорили они. Сами боги сделали клены красными, чтобы потомки убитых Дантеном людей никогда не забывали о прошлом.

Знай они, что Андован принадлежит к роду Дантена, на этих склонах могла бы пролиться и его кровь.

Стоя в тени огромного клена, чьи узкие листья напоминали красные пальцы, хватающие солнечный свет, он чувствовал изнеможение вкупе с почтительным трепетом. Здесь кончается отцовская власть и начинаются чуждые земли. Женщина, которую он ищет, живет там, где род Аурелиев не имеет силы. Быть может, она враг отцовского дома и задумала извести всех отпрысков Дантена? Зачем бы иначе она стала из такой дали наводить порчу на Андована? Если она и в самом деле ее навела.

Если в сны можно верить, она где-то там, и он отыщет ее.

Большой ястреб кружил, сверкая на солнце красными крыльями. Когда Андован обиходил коня, поел и улегся спать, ястреб уже улетел.

Этой ночью принцу приснилась та, кого он преследовал.


… На улицах темно. Узкие башни теснятся, загораживая солнце. Внизу скорчился маленький попрошайка, бледный, весь в коросте после недавней болезни, с голодными, налитыми кровью глазами. Стоящая рядом изможденная женщина просит милостыню у проходящих мимо людей. «У меня есть дочь-девственница!» – выкрикивает она. Может быть, похоть проймет этих не знающих жалости богачей? Картина меркнет, теперь на улице нет никого. Да и как могла очутиться грязная нищенка в таком богатом квартале?

Вот башня, где нет ни окон, ни дверей, разве что на самом верху. Под ней, словно вывод утят, вытягивает шеи дюжина башен пониже. В их окнах крыльями трепыхаются занавески. Дующий с запада ветер пахнет гниющей рыбой, водорослями, стоячим болотом. Ему тоже не место здесь, на чистых и сухих улицах.

Между башнями появляется женщина, и он сразу понимает: это та самая, кого он ищет. Он хочет крикнуть, чтобы она повернулась к нему лицом, хочет узнать ее имя… но слабость перехватывает ему горло, и он падает на булыжную мостовую.

Она оборачивается сама. «Зачем?» – мысленно вопрошает он, глядя на нее снизу. Но в глазах у него темнеет, Угасание овладевает им, и он не успевает разглядеть ее лица…


Проснувшись, Андован почувствовал себя таким же слабым, как и во сне, и ему стало страшно. Он встал, желая доказать себе, что сон не окончательно отнял у него силы. Когда он убедился, что подниматься ему не труднее, чем прошлой ночью, сердце понемногу унялось. Он стал дышать медленно, укрепляя свой дух.

«Это только сон, Андован. Дурной сон, но не последний из тех, что приснятся тебе в пути. Не так уж ты малодушен, чтобы лишиться мужества из-за какого-то сна».

Знает ли эта женщина, что он ее ищет? Сон как будто намекал на это, но Андовану не хотелось толковать его таким образом. Страшные сны чаще показывают спящему, чего он боится, чем пророчат будущее, и этот тоже из таких.

Однако диковинные башни, стоящие так тесно, определенно имеют какой-то смысл. Что означает та, без дверей? И этот навязчивый запах болота… И кто эта нищенка, явно чужая там и пропавшая, как только он взглянул на нее?

Он долго пытался разгадать загадку, но так ни к чему и не пришел. Потом отломил кусок сыра и съел, прогнав стоящий во рту вкус болотной гнили.

Это освежило его память.

Гансунг!

Город, построенный на болотах западной дельты, на сваях и деревянных переходах. Говорят, там есть и возвышенная часть, которую не заливает при наводнениях. На этом каменном взгорье, разумеется, обитает знать. Ребенком Андована учили, что всякий город – живое существо, и если ему нельзя расти в одну сторону, он будет расти в другую. Богатеи Гансунга не могут расти вширь без того, чтобы не оказаться в болоте, поэтому они строят башни, выше и красивей которых, как они говорят, нет на свете. То, что рассказывал ему когда-то учитель, теперь казалось Андовану малоправдоподобным. И все же… Гансунг, если он помнил верно, лежал строго на запад от него. Значит, он все время ехал туда. Быть может, это чары Коливара направляли его? И если он будет двигаться быстро, то сможет застать врасплох женщину, которая его убивает?

Гансунг расположен по ту сторону Кровавого Кряжа, вспомнил принц. Отсюда до него какой-нибудь день езды.

Чувствуя себя увереннее, чем за многие прошедшие дни, Андован достал из седельной сумки туго свернутые карты и при свете одинокой луны наметил дорогу в Гансунг.

Глава 18

– Входи, дорогая.

Изодранные шелка колыхались вокруг Гвинофар, как черные ангельские крылья. Ее ясные глаза разом увидели всю картину. Ее муж сидел на резном деревянном стуле, придав своему лицу, как он полагал, выражение нежной любви. Магистр Костас в тесно облегающих черных одеждах восседал напротив него, наблюдая за ней, как коршун. Позади них располагался очаг, холодный по летнему времени, над ним мерцало серебряное зеркало. В зеркале отражалась она сама, бледная, в запыленном платье – призрак по сравнению с властным, напористым человеком, который вызвал ее сюда.

Для нее, заметила она, стула не поставили. Так, несомненно, распорядился Костас. При виде него в ней, как всегда, поднялась желчь, но королева скрыла все за любезной улыбкой, делая реверанс им обоим. Затем, не удостоив Костаса взглядом, сама придвинула себе стул и села. Этим она рисковала вызвать неудовольствие мужа, но легкая улыбка на губах Дантена сказала ей, что она угадала верно. Ему нравилось, когда она проявляла присутствие духа, лишь бы это не было направлено против него. Кому-то другому это могло стоить жизни.

– Изволили звать, государь?

– Да. – Он наполнил третий кубок и подал ей. Она приняла вино с благодарностью и попыталась вместе с напитком проглотить комок, вызванный присутствием Костаса. На бесстрастном лице королевского магистра двигались только глаза – словно у паука, подумалось ей. Стоит тронуть неверную нить в его паутине, и паук тут как тут. – Костас хочет узнать подробнее о верованиях твоей родины, – продолжал король, – и я счел, что ты расскажешь об этом лучше, чем я.

Гвинофар благосклонно кивнула, как будто разговор с Костасом был для нее самым приятным занятием. Она знала, что думает Дантен о ее религии – «поклонении камням», как говорил он. Возможно, он полагал, что делает ей одолжение, предоставляя самой высказаться на этот предмет. Она никогда не скрывала от мужа своей нелюбви к Костасу, но он понятия не имел, как глубоко укоренилась в ней эта неприязнь, как тяжко ей находиться рядом с магистром даже самое короткое время.

Она заставила себя повернуться к Костасу и взглянуть ему прямо в глаза. Он не должен даже подозревать, как она ненавидит его и как боится. Нельзя показывать магистру свой страх.

– Что же вы желаете знать? – спросила она, принуждая себя говорить ровно и даже небрежно.

Тихий шипящий голос самого магистра больше подошел бы змее или ящерице, а не человеку.

– Расскажите мне о лордах-протекторах. Гвинофар взглянула на Дантена. Тот кивнул.

– Они возглавляют семьи, призванные хранить Копья Богов, следить за тем, чтобы Гнев не ослаб, и выходить на битву первыми, если он все-таки ослабеет.

– Боги да избавят нас от женских рассказов, – вмешался Дантен. – Ты начинаешь с конца, между тем как он не знает начала. Поведай ему о войне… так ведь, Костас? – Магистр промолчал, глядя на королеву так пристально, что у нее мурашки поползли по коже. – Думаю, так будет лучше всего. Конец войны, явление Гнева – вот то, что ему нужно.

– Как скажете, государь.

Она набрала воздуха, стараясь держаться спокойно под взглядом Костаса.

– Давным-давно, в Темные Века, когда демоны свободно разгуливали по земле, пожирая человеческие души, собрались вместе сколько-то чародеек. Лишь они могли противиться власти демонов настолько, чтобы помнить Первый Век Королей. Лишь они верили, что человек сможет вернуть себе свои законные права, если эти злобные чудовища будут истреблены.

Решено было, что они разыщут последних воинов, у кого еще достанет духу сражаться – нелегкая задача, ибо магия демонов отнимала у людей всякое мужество, – а затем выйдут на решающий бой с врагом. Волшебницы не намеревались убивать демонов на занятых теми землях, бывших никогда Первыми Королевствами, ибо все прежние попытки неизменно терпели поражение. Они задумали иное – отогнать врага на дальний север, в край снега и льда, где нет места человеку. Ибо они верили, что тамошний холод подрывает силу демонов и это позволит людям одержать над ними победу.

– Какими они были, эти демоны? – Немигающие глаза Костаса смотрели холодно, как у ящерицы. Гвинофар не смела взглянуть в них, чтобы не выдать своего отвращения.

– Говорят, что они родились от злых людей, которые боялись уходить в страну Смерти, но в мире живых могли оставаться, лишь питаясь чужими душами. У них были огромные черные крылья, укрывавшие землю тенью всякий раз, как демоны пролетали над ней. Взгляд их обращал человека в камень, и ни один воин не мог устоять перед ними. Многие рати поначалу пытались сразиться с ними и все превратились в каменных истуканов.

– Но на этот раз вышло иначе? – предположил магистр.

– Да. – Королева посмотрела на Дантена. Она знала, что кое во что он верит, хотя и на свой лад. Его народ представлял себе демонов чем-то вроде страшных зверей и отмахивался от рассказов об их сверхъестественной силе. Но что-то ведь положило конец Первому Веку Королей и ввергло род человеческий во мрак на целых десять столетий, упрямо думала Гвинофар. В этом ни у кого нет сомнений. И что-то погубило захватчиков, положив начало Второму Веку. Это тоже бесспорно. Почему же история о чародейской войне менее достоверна, чем предположение, будто причиной всему были обыкновенные звери?

– На севере ходит много рассказов о том, как колдуньи пустились на поиски немногих уцелевших героев. Если почтенный магистр желает послушать… – Костас махнул костлявой рукой, дав понять, что не желает. – Кое-кто верит, что колдуньям помогли боги, ибо без помощи свыше они бы, конечно, ничего не добились. Наконец им удалось найти горстку бойцов, не поддавшихся демонам, – всего-навсего семь человек, которым предстояло собрать под свои знамена целое войско.

Она вспоминала сказания своего детства – их пели барды перед ревущим огнем темными зимними вечерами. Трудно было отрешиться от этих напевов, от этих полузабытых отрывков, трудно свести многовековой эпос к нескольким простым фразам для Костаса. В детстве ее занимали как раз поиски Семи Героев, всяческие связанные с этим чудеса… но Костас явно не это хотел услышать.

– Все колдуньи, существовавшие в те времена, присоединились к семи воинам. Боги посылали им сны о предстоящей великой битве, и они знали, что род людской должен либо победить в ней, либо погибнуть навеки. В жестокой войне, охватившей тогда всю землю, сражались не только земным оружием, но и колдовскими чарами. Там, где стояли некогда могучие королевства, лежали ныне тела – одни изодранные в клочья когтями демонов, другие целые, но с истерзанными душами, и призраки павших стенали в муках. Рядом с воинами лежали ведьмы, растратившие на колдовство всю свою жизнь. Весь мир обагрился кровью. Трусливые или немощные прятались в норах, как крысы, чтобы демоны не нашли их и не выпили из них жизнь и силу. Долго ли, коротко, но семеро военачальников все же оттеснили врага на север. Крылья демонов обледенели, и они лишились сил, как и предсказывали пророчицы. Но даже это не могло решить исход битвы. Кровь лилась рекой, и земля под ногами солдат сделалась красной. Лето уже уступало зиме, а битва все длилась, и люди знали, что одни они не одолеют врага до наступления зимней ночи.

Весной на родине Гвинофар девушки свивают венки из красных цветов, что растут на равнинах. Раньше эти цветы, по преданию, были белыми, но кровь героев обагрила их лепестки. Она до сих пор помнила лицо Дантена, когда он увидел ее в свадебном платье того же цвета. Что его так поразило? Разве цвет мужества и жертвы не годится для свадьбы?

– И вот колдуньи предложили принести последнюю жертву, – тихо продолжила она, – если боги даруют людям победу и освободят их от пожирателей душ. Боги услышали их и приняли жертву.

Костас, весь подобравшись, слушал ее внимательнее, чем прежде. Теперь он, длинноногий и длиннорукий, угловатый, с немигающим взглядом, казался ей изготовившимся к прыжку богомолом.

– Боги выковали из молний копья и сбросили их на землю одно за другим, в разгар битвы между людьми и демонами. Небесные копья пронзали заснеженную землю сплошной чертой, сколько хватал глаз. Кровь земли ударила из тех мест и застыла на морозе зубьями много выше человеческого роста. Так страшен был гнев богов, что ничто живое не могло ни приблизиться к этим зубьям, ни пройти между ними. Демоны, оказавшиеся за частоколом, на севере, завыли от ярости, ибо поняли, что побеждены. Ночное небо полыхнуло огнем, и кроваво-красные Покровы замигали от горизонта до горизонта. Воины перебили немногочисленных демонов, застрявших на южной стороне, а последние колдуньи, оставшиеся в живых, перешли Черту Гнева, чтобы расправиться с прочими. Они верили, что Север заморозит демонов окончательно и те больше не смогут биться.

Да разве чужой поймет, что значит родиться в краю, где до сих пор звучит эхо великой войны? Жрецы говорят, что демоны так и сидят там, за частоколом. Если Гнев уступит и битва возобновится, родичи Гвинофар станут в первых рядах. Даже женщины. Таков их долг.

Гвинофар думала о Ресе и других Хранителях. Они, рискуя собой, ездят от зубца к зубцу, осматривают монолиты застывшей земной крови, укрепляют их, если нужно, приносят жертвы воздвигнувшим их богам. Ведь если демоны вернутся, между ними и плодородными, изнеженными южными землями будет стоять только Гнев. Даже Дантен со всем своим войском не сможет отразить врага, если Гнев падет.

– Вот почему, – завершила она свой рассказ, – в начале Второго Века Королей не было ни единой колдуньи. Все, умевшие управлять душевным огнем, принесли себя в жертву.

– Перейдем теперь к семьям Заступников, – предложил Костас. – К той… Силе, которой они обладают. – Ни голос его, ни поведение нисколько не изменились… но этот вопрос пронзил душу королевы как нож. Она и раньше испытывала это, когда Рамирус пользовался магией, чтобы читать ее мысли. Вторжение в тайны ее души возмущало ее, как насилие, но она даже виду не подала, что знает о нем.

Она ненавидела Костаса – и не переставала гадать о подоплеке этого чувства, вспоминая то, что сказал ей Рес: «Те резоны, которые ты привела, не объясняют столь лютой ненависти».

«Королевские гончие, – подумала она, – тоже не любят нового магистра, но им не приходится объяснять, почему это так».

– Они произошли от уцелевших военачальников. Жрецы решили, что их потомки будут править Севером, – так с тех пор и повелось. – Гвинофар умолкла, пристально глядя на Костаса. – Что еще вы хотите знать?

– Боги одарили их чем-то, не так ли? Силой, которая позволит защитить мир от демонов, если те явятся вновь. Так по крайней мере говорят.

Гвинофар внутренне замерла, как лань, почуявшая охотника. С самого начала он только и ждал, чтобы задать ей этот вопрос. Для того ее сюда и позвали.

Она решила скрыть все, что только будет возможно.

– Мало ли о чем говорят люди, почтенный?

– Сказки все это, – фыркнул Дантен.

Она потупилась, надеясь сойти за женщину, смущенную мужским вольнодумством.

– Может быть, и сказки, ваше величество.

– Вы не ответили мне, – заметил Костас.

Она пожала плечами, делая вид, что этот предмет для нее мало что значит.

– Долг Заступников – забота о Копьях. Поэтому боги будто бы наделили их способностью подходить к ограде ближе всех остальных. Не знаю, можно ли назвать это даром, почтенный магистр. Гнев страшен, и только те, кто связан долгом, рискуют приближаться к нему.

– Говорят также, что в ваших жилах течет колдовская кровь.

Сердце Гвинофар дрогнуло, но она, дыша глубоко и медленно, сохранила спокойствие. Она не могла лгать, зная, что он видит ее насквозь, но и всей правды говорить не хотела.

– Не знаю, на какие предания вы ссылаетесь. Иногда рассказывают, что семь колдуний пережили битву. Они стали женами семи полководцев и родили им сыновей. Говорят также, что кровь всех погибших чародеек впиталась в землю и передалась первым Заступникам. Но все это было давным-давно, а магический дар не передается с отцовским именем и не зависит от сказок, которые мы слышим в детстве.

– Сама она точно не ведьма, если ты об этом допытываешься, – заявил Дантен. – Рамирус удостоверился в этом, прежде чем мы поженились.

– Магистр Рамирус? – Теперь Гвинофар смутилась по-настоящему.

– По моему приказу. – Дантен жестом пресек все ее возражения. – А ты как думала? Я бы не стал брать жену из рода колдунов, а про вас всякое болтали. Видно, боги пообещали дать Заступникам Силу, лишь когда в ней будет нужда. Боги ничего в простоте не делают, так ведь?

– Похоже на то, – тихо согласился магистр.

– Лорды-протекторы построили на таких побасенках недурную империю, и я за это их уважаю. Но чародейскую кровь поищи в другом месте, Костас. Жена моя – чистокровная Заступница, но Рамирус заверил меня, что от ведьмы в ней не больше, чем в любой другой знатной даме. Извини, дорогая, ты сама знаешь, что это правда.

Она молча кивнула – без слов чувствительная ко лжи магия Костаса не имела над ней власти.

– Удовлетворен ли почтенный магистр теперь? Или от меня еще что-то требуется?

Об этом нельзя было спросить, глядя в сторону, и ее пронизала дрожь. Серые глаза Костаса, светлые, почти как у самой Гвинофар, во всем остальном не были человеческими глазами. В их глубине ей мерещились темные тени, голодные твари, готовые всплыть наверх и пожрать ее душу. Или восторжествовать над ее слабостью, если она не выдержит взгляд магистра. Но Гвинофар выдержала, призвав на помощь все свои душевные силы. Целую вечность спустя, как ей показалось, Костас сказал:

– Нет. Я узнал достаточно.

Она, не слушая, что он говорит королю, вздохнула с тайным облегчением. Несмотря на свою наружную хрупкость, она была сильной женщиной, а принадлежность к Заступникам делала ее сильной вдвойне, но переглядеть магистра мало кто из людей способен.

Дантен осушил свой кубок до дна. Она не заметила, наполнял ли он его повторно во время ее рассказа. Если сегодня он пьет больше обыкновенного, это недобрый знак.

– Я говорил магистру, что в ваших преданиях мало толку, но он все-таки захотел послушать. Что, Костас, позабавили тебя сказки про демонов? Ты можешь идти, дорогая. – Поднимаясь и приседая, она увидела, что король уже думает о другом, и еще раз перевела дух.

Лишь покинув чертог и закрыв за собой дверь, она обмякла и прислонилась к прочному дубу. Для чего все это было устроено? Общение с Рамирусом убедило ее в том, что магистр ничего не делает просто так, и смертные редко догадываются о его намерениях.

Ей тоже, как она ни старалось, не удалось распутать замыслы Костаса, и она вернулась к себе. Здесь, по крайней мере, она могла отгородиться от королевского магистра и попытаться забыть о его нечистом проникновении в ее душу.


Дантен подлил в свой кубок вина и тихо проворчал:

– Ну так как, ты получил что хотел? – Костас медленно наклонил голову. – По мне, так это чушь несусветная. Предания сочиняются людьми, которые хотят занять место в истории. Все династии передают по наследству такие вот байки – или придумывают их сами.

– Вы, как я вижу, обходитесь без преданий. Дантен от души посмеялся.

– На свете, смею надеяться, есть такие места, где меня поминают как бога, хотя вряд ли благословляют. Мне это только на руку. Страх держит людей в повиновении. – Он выпил еще. – Только слабый правитель взывает к богам – без молитвы он и в нужник не ходит.

– А вы, значит, ходите? – усмехнулся магистр.

– Хожу и кладу на этих жалких людишек. И на их богов.

– За послушанием вашей жены таится мятежный дух, – заметил Костас.

– Ну так что же? – Король плеснул вина в кубок магистра. – Кобылка без норова хорошего жеребца не принесет, Костас.

– А у нее потомство хорошее, верно? Хотя в этом ей помогли.

– Как так? – выгнул темную бровь король.

– К вашему роду приложил руку Рамирус, не так ли?

– С чего ты взял? – потемнел Дантен.

– Полно, мой король. Четверо мальчиков подряд, без запинки, все здоровенькие, следом тем же порядком две пригожие, годные для нужных браков дочки… неужто вы верите, что все это получилось само собой? Природа редко бывает так добра к женщинам. И к королям тоже.

– Я Рамируса о помощи не просил.

– Я и не говорил, что вы просили. – Сделав легкое ударение на слове «вы», Костас отпил из кубка.

– Дом Аурелиев никогда не нуждался в помощи колдунов, чтобы продолжить свой род, – грозно нахмурился Дантен.

– Уверен, что не нуждался.

– Так ты думаешь, моя жена…

– Откуда мне знать? Это было еще до меня. Я хотел лишь сказать, что мужчина и женщина смотрят на такие вещи по-разному – это ведь она рискует жизнью, производя на свет дитя, а не он.

– Она знает, что я бы подобного вмешательства не одобрил.

– Я уверен, она ни в чем бы не пошла против вашей воли, – наклонил голову Костас. – Просто ей… посчастливилось. Случается и такое.

Дантен встал и приблизился к очагу. Он любил смотреть на пляску огня – это напоминало ему захваченный, пылающий с четырех сторон неприятельский город. Лето лишает человека этого маленького удовольствия.

– Рамирус без спроса ничего бы такого не сделал.

– Ваше величество знает его лучше, чем я.

– Он был моим слугой. Как и ты.

Не дождавшись от магистра никаких возражений, король вернулся на свое место, добавил себе вина и выпил так, словно хотел убрать дурной вкус изо рта.

– Мне вот что любопытно, – промолвил Костас.

– Да?

– Шестеро детей, по ребенку в год, превосходная королевская семья, а потом… как отрезало? Мне это кажется странным.

– Ничего странного, – фыркнул Дантен. – После рождения Тиресии она попросила меня освободить ее от супружеских обязанностей. Она хорошо потрудилась, и я удовлетворил ее просьбу.

– Значит, она… выставила вас из своей спальни?

– Осторожней, магистр! – вспылил Дантен. – Король может счесть такие слова оскорбительными.

– Я всего лишь пекусь о вашем благополучии. И о верности тех, кто вас окружает.

– Верность королевы не вызывает сомнений.

– Тем не менее это мой долг.

Дантен выпил, вытер рукой рот и шумно вздохнул.

– Очень уж она щуплая. Не за что ухватиться. Наш брак был заключен из династических соображений, не по любви, и она это знает. Она подарила мне четырех сыновей, которыми любой король может гордиться, а дочери помогли завязать нужные мне союзы. Любовников, насколько я знаю, у нее нет – это единственное, чего я не потерпел бы. Когда она сидит за столом подле меня, мои августейшие гости больше улыбаются и меньше злоумышляют. Как королева она безупречна. Не заговаривай больше об этом.

– Как будет угодно вашему величеству. – Магистр на миг опустил глаза.

– Если не считать этих ее камней, конечно. Но их она держит в собственном дворике. Пока она не орошает их ничьей кровью, кроме своей, мне сказать нечего. – Король вперил взор в кубок. – Что ты обо всем этом думаешь? Скажи правду.

Костас задумчиво сложил вместе кончики пальцев.

– Я бывал на Севере и видел эти «копья» своими глазами. Это всего лишь камни, которым придают устрашающую форму, чтобы держать народ в страхе и послушании. Что до так называемого Гнева, в тех местах определенно чувствуется некая Сила – но не в той степени, как говорит королева. Я бы назвал это недобрым предчувствием, возрастающим по мере приближения к таинственному рубежу. Поскольку Заступники, по слухам, происходят от ведьм, я приписываю это обыкновенному колдовству. Вот почему я расспрашивал королеву о ее предках. Мне думается, и жертвоприношения нужны только для того, чтобы укреплять веру в сердцах поселян. Ничего более этим добиться нельзя, уверяю вас.

– Там ведь тоже есть магистры? Они-то, уж верно, знают побольше нашего?

– Они не более расположены выдавать свои заветные тайны, чем я – ваши, мой король, – скривил губы Костас. – Однако выведывать что-то у других магистров – наше излюбленное занятие. Надо же нам развлекаться чем-то, пока наши покровители обдумывают новую кампанию.

Даитен был мрачен. То, что сказал Костас о его семье, сидело в нем как заноза.

– Есть какой-нибудь способ узнать наверняка? – спросил он.

– Что узнать, государь?

– О детях и Гвинофар. Естественным путем они родились или нет.

– Женщина скажет вам, что всякие роды противоестественны.

– Ты ведь понимаешь, о чем я. Магистр отставил кубок.

– Если вы говорите серьезно, я могу попытаться. Отпечаток Рамирусовой магии, возможно, еще сохранился на ней или на детях. Но с годами такие следы пропадают, и их отсутствие ничего не доказывает… разве только то, что магия – вещь ненадежная.

Дантен, явно недовольный таким ответом, снова уставился в кубок.

– Вы говорите, что она верна вам, что она никогда не обратилась бы к помощи Рамируса без вашего ведома. Разве вам мало этой уверенности?

– Ты прав. – Вино, как красное зеркало, отражало хмурое чело короля. – Я ей верю.

– Мужчинам не дано проникнуть в тайны деторождения. Для этого боги предназначили женщин, а в обмен на знание повелели им рожать в муках. Так, по крайней мере, жрецы говорят. Я нахожу мудрым обычай южных племен, где женщин детородного возраста держат подальше от мужчин и магистров. У них-то мужчина никак не может вмешаться в естественноепродолжение рода, согласны? Они, правда, не заключают с женщинами таких сделок, как вы заключили с ее величеством, но ведь мы намного просвещеннее их, однако, верно?

Дантен молчал.

Облако ненадолго заслонило солнце, это не убавило стоявшую в комнате влажную духоту. Жаркая погода делала короля еще более мрачным.

– Не твое дело, – процедил он. – Больше к этому возвращаться не будем.

– Разумеется, ваше величество. – Костас опять склонил голову, выражая покорность королевской воле, но тощая шея и резкие черты придали ему сходство с клюющим падаль стервятником.

Дантен, думавший о другом, этого не заметил. Когда думы короля дошли до некой поворотной точки, он поставил кубок на стол и вышел, не сказав больше ни слова и не оглянувшись.

Гримаса, которую состроил при этом Костас, на более человеческом лице могла бы называться улыбкой.

Глава 19

Господин Энтарес Саврези и Тандра, его супруга, имеют честь пригласить Васна праздник первых именин своего сына, имеющий быть в башне Саврезив Ночь Двух Лун.

Торжество начнется в шесть часов пополудни.


Камалу облачили в парадное платье, сооруженное из шелка с золотым шитьем и стоившее больше денег, чем она заработала за всю свою жизнь. Фасон носил труднопроизносимое название, что, как ее уверяли, делало платье еще более ценным. Цвет, в самом деле красивый, кобальтово-синий, очень шел к ее глазам – но ни к каким женским нарядам Камала не испытывала такой ненависти, как к парадным.

Весь предыдущий день она бесилась и ныла, но слуги твердили, что иначе нельзя, раз она собирается на торжество вместе с Рави. В конце концов она смирилась и позволила напялить на себя этот ужас. Она несколько раз наступила на шлейф, а широкие висячие рукава цеплялись за все на свете. Однако горничные в один голос утверждали, что выглядит она просто чудесно. Девочка, прибежавшая с кухни посмотреть на нее, выразила надежду, что вырастет такой же красивой. Дальнейшие жалобы были бы неуместны.

Парикмахерша, присланная Рави, битых два часа возилась с короткими волосами Камалы. Наконец она зачесала их назад, а поверх водрузила парик со свернутыми, унизанными жемчугом косами. Волосы настоящие, гордо заявила она, не какая-нибудь там овечья шерсть или конская грива. У Камалы свело живот при этих словах, а взгляд стал таким, что женщина невольно отпрянула. Что тут скажешь? Что она сама недавно принадлежала к людям, готовым распродать себя по частям за пару грошей? Что эти рыжие косы, так хорошо подходящие к ее собственным волосам, были гордостью какой-нибудь бедной девушки, которую остригли, как овцу, на потребу Камале? Камале, которая теперь поднялась высоко и носит волосы других женщин так же запросто, как Камала-потаскушка носила овечью шерсть.

Рави, зашедший за ней, подтвердил, что она прелестна. Ей показалось, что он говорит искренне – хотя будь она страшна, как зверь лесной, он бы наверняка сказал то же самое. Впервые мужчина делает ей столь изысканные комплименты. Ей, конечно, наплевать, что этот общипанный и напудренный дуралей о ней думает, но слышать почему-то приятно.

На празднике будут и магистры, предупредил Рави. Они необщительные создания, поэтому лучше держаться от них подальше. У нее сложилось впечатление, что он боится, как бы после разговора с одним из магистров Камала не расторгла их соглашение. Навряд ли такой разговор возможен, угрюмо рассудила она. Итанус не раз повторял, что магистры, как правило, презирают своих нежеланных сестер, смертных колдуний. Подобное самоубийственное соглашение скорей позабавит их, чем вызовет желание ее отговаривать.

«Они манипулируют смертными, чтобы скоротать долгие века, – говорил Итанус, – и не задумываясь сводят людей в могилу ради минутного развлечения».

Неужели и она со временем станет такой? И будет не только убивать, но и смаковать чью-то смерть, наслаждаться чужими страданиями так просто, от скуки? Итанус сказал, что это возможно, и глаза его сделались грустными, как будто он оплакивал эту грядущую перемену в ней. «Не желание ли сохранить свою убывающую человечность побудило его стать лесным отшельником?» – впервые подумалось ей. Спросить его об этом у Камалы не поворачивался язык, но однажды он сказал так: «Погляди в зеркало и спроси себя, нравится ли тебе то, что ты видишь. Если нет, пришло время пересмотреть свой выбор».

День был прохладный, со свежим восточным ветром, уносившим в море дурные запахи Низа, – славный, в общем, денек. Они с Рави еще утром отправились в путь между башнями и мостами. Будь Камала одна, она сразу бы заблудилась. У каждой башни они здоровались с хозяевами, обменивались сплетнями и подарками и присоединялись к уже собравшемуся здесь обществу. К середине дня их набралось человек тридцать – они шествовали по узким мостикам, словно райские птицы, с самыми богатыми и влиятельными персонами во главе. Камала, как и обещал Рави, шла рядом с ним. Видя, что эти богачи считают ее равной себе, она испытывала тайный трепет, но и гнев тоже – зачем ее вынуждают так притворяться? Будь она мужчиной, она просто оделась бы в черное, и весь мир относился бы к ней с должным почтением. Только женщина вынуждена притворяться кем-то и добиваться уважения обходным путем.

«Ты всегда можешь стать мужчиной, – напомнила она себе, – принять любой облик, какой пожелаешь». Всего только и нужно, что сделать себе мужское лицо, чуть прибавить росту и ширины плеч да облачиться в черную мантию. Ничего больше, если на ней будет это долгополое одеяние, менять не придется. Никому и в голову не придет задавать ей вопросы.

Но это значило бы уступить, а она не желала идти на уступки. Не для того она трудилась, как рабыня, столько лет и рисковала собой во время Первого Перехода, чтобы опускаться до такого жалкого маскарада. Магистры должны принять ее такой, какова она есть, – а нет, так она и без них проживет.

Рави и его спутники пришли с намеренным опозданием – сливки гансунгского общества любили слышать, восхищенный шепот большого собрания, когда будет объявлено об их прибытии. Сам Рави следовал почти что в хвосте. О Камале, шедшей об руку с ним, юноша в черной с золотом ливрее дома Саврези доложил как о госпоже Сидере. Пока они спускались по мраморной лестнице, на них оборачивались, и она слышала обсуждающие ее шепотом голоса, похожие на стрекот саранчи.

Огромный зал, забитый до отказа местными знаменитостями, занимал весь первый этаж башни Саврези, а его сводчатый потолок уходил куда-то во мглу. Оконные витражи днем, должно быть, были великолепны, но сейчас в окна проникал только свет горевших снаружи факелов, бросавший на пол дрожащие разноцветные тени. Один из концов чертога занимали длинные столы, уставленные роскошными яствами. Взгляд притягивали сласти, выпеченные в виде купеческих кораблей, замков, иноземных зверей. В другом конце музыканты на помосте наигрывали южную мелодию, говорившую сердцу о душистых садах с прекрасными танцовщицами. Ошеломленная Камала не знала, куда и смотреть, пока Рави знакомил ее с множеством каких-то людей.

Хорошо, что ее научили вести себя в обществе – битый час она только и делала, что отвечала этот урок. Все мужчины, сколько их было здесь, подходили поздороваться с Рави, все женщины пользовались случаем рассмотреть Камалу поближе. Она не нуждалась в магии, чтобы угадать желание в мужчинах, целовавших ей руки, и прочесть зависть на лицах женщин. Что так соблазняло этих магнатов? Ее высокая, тонкая фигура, закованная в шелковый панцирь, или новизна, таинственность, охота узнать, что за трофей умудрился отхватить Рави? Она достаточно хорошо изучила темную изнанку мужских желаний, чтобы не питать никаких иллюзий на этот счет. Ничто так не возбуждает мужчину, как женщина, ему недоступная.

Магистров она здесь пока что не видела. Ее взгляд скользил с жонглеров на глотателей огня, а с тех – на шестерых полунагих плясуний с какого-то далекого острова. В другое время она охотно посмотрела бы на них – раньше ведь ей не доводилось наслаждаться зрелищами с почетного места, – но сегодня Камале было не до того.

В конце концов она отыскала одного. Вернее, почувствовала. Его магия холодила ей затылок – такое бы всякий магистр заметил. В поисках источника она посмотрела вверх. По всей окружности зала тянулись балконы и галереи, соединенные лестницами. Верхние, маленькие и укрытые мраком, обеспечивали кое-какое уединение; она различала там влюбленные парочки, обсуждающих свои сделки купцов, говорящих о политике дворян – и необщительных субъектов, которые устроились наверху, не желая никому расточать улыбки.

Магистр тоже был там – неподвижный, как камень балкона, и темный, как сумрак вокруг. Взглянув в его сторону, Камала сразу поняла, что его глаза устремлены на нее. Он прощупывал ее, собирал сведения о ней, ее истории, ее намерениях. Холодную струю она отвела без труда – Итанус еще на первых порах обучил ее этому. Жаль только, что она не видела лица этого магистра и не могла судить, какой отклик в нем это вызвало. Слышал ли он, что она ведьма, или только сейчас понял, что она тоже умеет колдовать?

Она стала подниматься по одной из лестниц. Не к затаившемуся магистру – ясно было, что вторжения он не потерпит, – а чтобы самой найти укромное место и поискать других. Подобрав липнущие к ногам юбки чуть выше, чем полагалось бы даме, она взобралась на узкий балкон, где явно подвыпившие молодые люди предложили ей вместе поглазеть на тех, что внизу. Она улыбнулась как можно любезнее и полезла дальше. На глубокой, уставленной доспехами галерее она обрела желаемое – отсюда был виден весь зал вместе с балконами. Камала подтащила к перилам скамейку и стала на нее коленями, подоткнув под них шлейф – чего доброго, пойдет кто-нибудь мимо и споткнется.

Теперь, зная, что искать, она обнаружила всех. Магистры стояли по краям и следили за смертными, словно коршуны. Сверхъестественно черные одеяния делали их почти невидимыми в тени, но для Камалы они благодаря своей магии сияли, как маяки. Знатные гости обращались к ним с таким подобострастием, что у нее пальцы на ногах поджимались. Короли одеваются в шелка, украшаются дорогими камнями, им подчиняются армии… но подлинная власть сосредоточена в руках у магистров, и судьба человеческих империй зависит от их благого или недоброго расположения.

Всего она насчитала четверых. Один окружил себя защитными чарами так, что она едва нашла его, а разглядеть и совсем не смогла. Второй, молодой с виду, не чурался общества – это, напротив, гости его сторонились, – но держался не слишком приветливо и никому не позволял прикасаться к себе. Третий, тот самый, угнездился на балконе напротив Камалы, и его взгляд привел ее в дрожь. Глубокий, плохо заживший шрам на щеке обезображивал ему все лицо. Когда он наконец шевельнулся, его мантия заколыхалась, точно от ветра, хотя сквозняков в башне не было. «Магистра можно узнать по личине, которую он на себя надевает», – говорил ей Итанус. Что можно сказать о том, кто из всех возможных обликов выбрал внешность урода?

Четвертый имел вид дряхлого, еле живого старца. Это он нарочно, догадывалась Камала: показывает смертным, какой старый он маг. Он, как и его молодой собрат, стоял внизу и беседовал с гостями – но, как и тот, не позволял никаких вольностей, никому не подавал руки и не подставлял щеку для поцелуя. «Эти четверо играют по собственным правилам, как и я», – думала Камала. Ей ужасно хотелось познакомиться с ними, сделать так, чтобы они приняли ее как равную, но она не знала, с чего начать. Итанус избаловал ее, внушил ей бессознательную надежду, что и другие магистры окажутся такими же человечными. Между тем эти представлялись ей существами совсем иного рода, и она начинала понимать, как трудно будет взять верный тон, когда знакомство наконец состоится… и как скверно может все обернуться, если она оплошает.

«Не спеши, – сказала она себе. – Лет у тебя впереди столько, что ты вполне можешь не торопиться». Тщетно: разумные слова не убеждали душу, горевшую нетерпением, как у смертной.

«Недостаток терпения, – предостерегал ее Итанус, – для тебя опасней любого врага».

Веселая компания, поднимавшаяся по лестнице, угрожала нарушить ее покой. На соседнем балконе она заметила дверь, открывавшуюся наружу. Мысль о глотке свежего воздуха прельстила ее, и она поспешила туда.

Самой малой толики магии хватило, чтобы отпереть заветную дверь. На дворе смеркалось. Камала оказалась на узком мостике, предназначенном явно не для пышных процессий, а для более скромных нужд. Саврези, возможно, пользовались им для незаметных походов в хозяйственную пристройку. Как бы там ни было, этот уголок вдали от парадного входа сулил ей желанное одиночество.

Она притворила дверь за собой. На обоих концах моста, совершенно пустого, горели факелы. Камала в голубом сумраке дошла до середины и облокотилась на перила.

Она устала – не телом, а духом. Устала от незнакомых мужчин, целовавших ей руку, и женщин, чмокавших ее в щеку. Она поклялась, что никому больше не позволит прикоснуться к себе, а сегодня многократно нарушила свою клятву. Она улыбалась шуткам, которые не находила смешными, восхищалась драгоценностями, которые не находила красивыми, терпела намеки щеголей, чьи мозги явно помещались в штанах. А магистры тем временем наблюдали за этими игрищами, отчужденные и независимые. Она жаждала принадлежать к ним. Впрочем, нет – она и так уже к ним принадлежала, но хотела, чтобы они знали об этом.

«Рассчитай время верно, – говорил ей Итанус. – Магистры подчинены своим привычкам, ненавидят перемены пуще, чем смертные, и не примут к себе женщину без значительного сопротивления. Не позволяй им узнать, кто ты, пока не будешь уверена в приеме, который тебе окажут. Помни: если они не признают тебя настоящим магистром, их Закон тебе не защита».

Но как может она быть уверена? На один отчаянный миг ей захотелось обратно к Итанусу, в лес. Там хотя бы знаешь, по каким правилам жить.

– Скажи, ведьма… – Раздавшийся сзади голос напугал ее – она не слышала, как отворилась дверь башни. – Рави платит за твою жизнь деньгами? Или это теперь покупается за любовь?

С резким ответом на языке она обернулась – и замерла, как пораженная громом.

Магистр со шрамом.

Мантия все так же колыхалась вокруг него, чувственно и ненатурально. Подумать только, на что расходуется жизнь одного из смертных. Неужели и она, Камала, будет когда-нибудь тратить чью-то жизнь, чтобы пустить собеседнику пыль в глаза?

От пляшущего света факелов шрам на лице магистра казался багровым, совсем свежим.

– Ты не ответила мне, девушка. Она гневно вспыхнула, но сдержалась.

– Если ты, как тебе кажется, знаешь меня, сам и ответь.

– В башне ты вела себя более вежливо.

– Там со мной вежливо обращались.

– Смертные увиваются вокруг тебя, магистры наблюдают молча. На чье суждение следует полагаться?

Легкая улыбка заиграла у нее на губах.

– Возможно, я пришла не затем, чтобы меня судили.

– Возможно, выбор не за тобой.

Он подошел ближе, протянул руку к ее лицу. Камала, внутренне ощетинившись, отступила. Она не давала ему права трогать ее!

– Боишься? – холодно осведомился министр.

– Нет, – с тем же холодом отчеканила она.

Он снова протянул руку, и его колдовская власть удержала ее на месте. Он слегка потрепал ее по щеке – но тут она сама пустила в ход магию и попятилась, наступив на шлейф. Сердце так билось, что она слышала его стук. Может быть, и он тоже слышал?

– Не делай этого, – выдохнула она.

– Не делать чего? Не ласкать тебя по-мужски, как Рави ласкает? Но ты ведь к этому привыкла, не так ли? Ведьма и шлюха по сути своей одинаковы. Одна торгует телом, другая душой – вот и вся разница.

Первым ее побуждением был негодующий ответ, вторым, более разумным, – молчание. Рави не знает, что она была шлюхой, и магистрам тоже не удалось узнать ее прошлое. Этот бросается оскорблениями наугад, чтобы вывести ее из себя. Он ничего не знает о ней.

– Так что же? – Он смотрел насмешливо, но холодно, как рептилия, без искры человеческого веселья. – Ты всякий раз будешь мне отвечать колдовством или предпочтешь убежать?

– Я ни от кого не бегаю, – заявила Камала. «Знаю я таких, – думала она. – В юности ты бил всех, кто тебе перечил, и брал силой всех девушек, которые тебе нравились. Тебя боялись и ровесники, и родители, а возможно, и стражи порядка. Теперь, получив безграничную власть, ты думаешь, что весь мир будет тебя бояться. Только я-то не боюсь. Я не слабее тебя, а может быть, и сильнее – просто ты пока об этом не знаешь».

Подол его мантии внезапно перестал колыхаться. Собирается с силами для какой-то цели, поняла Камала, и ей стало холодно. Не хочет ли он позабавиться с ней, как со смертной? Если так, его ждет неприятный сюрприз.

«Не так бы тебе следовало начинать знакомство с магистрами», – прошептал голос глубоко внутри… но на поверхности уже катил волны гнев, вызванный многодневным притворством. Не для того она заплатила такую цену, чтобы этот ползучий гад издевался над ней, как над самой обычной шлюхой. Если хочет помериться с ней силами, пусть попробует. Получит такое, чего и вообразить не мог.

Он нанес удар – и она, бездыханная, ухватилась за перила. Ничего подобного она еще не испытывала. Мощный вихрь уносил прочь все ее защитные чары. Колдовские щупальца ползли вверх по ее ногам, отнимая силу у мышц. «Хочет бросить меня на колени», – в порыве ярости уяснила она. Не хитрыми чарами – защищаться от них Итанус ее научил, – а грубым натиском.

«НЕТ!»

Она призвала на помощь все, чем располагала, всю жизненную силу своего консорта. Краденая жизнь взбурлила в ее жилах. Камала придала ей нужную форму, заострила ее, одела в броню и выпустила наружу. Этот ураган больше отвечал ее огненной натуре, чем наставлениям осмотрительного Итануса. Вспышка, с которой он вырвался из нее, должна была ослепить любого смотревшего на это магистра. Однако даже такой ответ не смог полностью отразить чары недруга – лишь сломал тиски, в которые тот зажал ее плоть. Ее ноги разогнулись, мышцы обрели привычную силу. На случай, если магистр этого не заметит, Камала выпрямила спину, подняла голову и взглянула ему прямо в глаза, добавив:

– И на колени тоже не становлюсь.

Это не рассердило его, скорей позабавило. Камала опешила – но тут же, содрогнувшись, поняла, в чем дело. Он думает, что она ведьма, что защита от него стоит ей бесценных мгновений жизни. Он думает так и подзадоривает ее защищаться и посмеивается про себя, глядя, как она, попавшись на его удочку, приближает свою смерть. «Если и дальше будешь притворяться, что ты мне ровня, – словно бы говорит он, – то за гордость поплатишься жизнью».

Худшего насилия и представить себе невозможно. Пусть на самом деле она не ведьма – от этого все только хуже. Долго ли он намерен играть с нею, как кот с мышкой, ждать, когда ее гордый дух иссякнет у его ног? То, что этот миг никогда не настанет, а магистру и невдомек, для нее делало игру еще более отвратительной.

«Я не мышка, и на этом игре конец».

На этот раз она пустила в ход всю свою мощь. Не так, как в Низу, – там она действовала слепо, отчаянно, боясь собственной Силы. Теперь она хорошо рассчитала удар и направила его в самое средоточие мужской гордости. «Любишь подминать под себя других? Хорошо. Сейчас ты узнаешь, каково это – быть жертвой насилия».

Он то ли не ждал удара, то ли не успел принять мер. Мощный таран Камалы сокрушил его оборону, если таковая была, и двинул его прямо в пах. Магистра бросило на перила, и он, как всякий мужчина на его месте, начал ловить ртом воздух, борясь с болью и тошнотой. «Не на ту шлюху напал», – подумала Камала, расшатывая перила. Осколки камня посыпались вниз. Магистр постоял еще немного, пытаясь удержать равновесие, – и рухнул.

Камала вышла на край моста. Он, конечно, спасется, но как? Обернется птицей? Или кошкой, чтобы упасть на четыре лапы? Или просто замедлит падение? Все зависит от того, хочешь ли ты сохранить своего консорта или готов пожертвовать им ради красивого зрелища. В том, что предпочтет этот чародей, можно почти не сомневаться. Но как он поступит – сперва спасется, а потом уж посчитается с нею, или соединит вместе и то, и другое? Вот что самое главное.

Глядя, как он летит вниз, Камала готовилась продолжать поединок.

Магистр грохнулся оземь, да так, что между башнями прокатилось эхо. Похожий звук получается, если ударить человека железкой по голове, но этот был в десять раз громче и в сто раз страшнее. Он пронизал Камалу насквозь, скрутив узлом ее внутренности.

Она ждала, но магистр не шевелился.

Внизу загудели голоса – не одна она слышала этот грохот.

«Вставай же! Ответь мне!»

Он не вставал.

Перегнувшись через перила, она истратила немного магии, чтобы лучше его рассмотреть. В тени башен это было довольно трудно, но ей показалось, будто волшебная чернота его мантии стала уже не такой густой. Грудь упавшего не вздымалась, сердце, похоже, не билось. И шея не вывернулась бы под таким углом, будь он жив.

Камала попятилась, прижалась к стене. Магистр боится лишь одной смерти – слишком быстрой, не дающей ему принять ответных мер. Падение к таким не относится. Пока падаешь, вполне можно сотворить что-нибудь для спасения.

Если только магия тебя не подводит…

Если тебя не вынуждают к Переходу именно в этот миг.

Если новый консорт подворачивается вовремя.

Вокруг тела уже собирался народ. Слышались какие-то крики. Камала не разбирала их, как будто кричали на чужом языке.

Она убила магистра.

«Есть только один Закон, – говорил Итанус, – превыше всех остальных: магистр не должен убивать другого магистра».

Кто-то вышел из башни посмотреть, что за шум. Камала закуталась в сумрак, став невидимой. Ноги подкашивались. Она могла стоять, только прислонившись к стене.

Она преступила Закон.

Того и гляди кто-нибудь из магистров, присутствующих на празднике, тоже выйдет и увидит погибшего. Что будет, если он посмотрит наверх? Не разглядит ли он за зыбкими чарами бледную, дрожащую женщину? Вернуться в башню и сделать вид, будто ничего не случилось, ей уж точно не удастся. Любой чародей почует обман с первого взгляда.

Больше здесь оставаться нельзя.

При мысли об этом в ней вспыхнули ужас, отчаяние, ярость, сознание своего провала. Живой душе не дано вместить столько чувств сразу, и они вырвались вон. Камала издала вопль, обращенный и к небесам, и к преисподней. Она кричала, пока не охрипла. Чары препятствовали кому-то другому услышать ее, но сама-то она себя слышала и ужасалась тому, что этот звериный вой исходит из ее горла.

Из башни появлялись все новые фигуры, некоторые в черном. Всхлипнув напоследок, Камала почерпнула у своего консорта еще толику сил и приготовилась к преображению. Ее ослабевший дух страшился этих чар, относившихся к высшей степени волшебства, но страх перед разоблачением заставлял торопиться.

Миг спустя один человек в самом деле поглядел наверх, ища место, откуда упал магистр.

Волшебник в черном сделал то же самое, высматривая улики, недоступные взору смертного.

Оба не увидели ничего. Одинокая сова покружила в небе, нырнула вниз, полетела на юг и скрылась из глаз.

Глава 20

На закате Андовану померещились башни. Он стоял на вершине холма, глядя далеко в сторону запада. Горизонт пылал, словно сама земля занялась рыжим пламенем, и в этом огне ему виделся Гансунг – вернее, башни, стоящие так тесно, что солнце не могло пробиться сквозь них, черное пятно на оранжевом западе под пухлыми лиловыми облаками.

Ничем другим, кроме Гансунга, это быть не могло.

Далеко ли еще до него? Холмистая местность мешала определить расстояние. Какой-нибудь день езды, от силы – два.

Андован глубоко вздохнул, не в силах унять дрожь. С каждой ночью его сны становились живее и ярче. Эти башни прямо-таки впечатались ему в мозг. Просыпаясь утром, он все более убеждался в том, что видит во сне Гансунг, и вот заветный город уже показался вдали.

От этого и от других причин голова шла кругом.

Здоровье принца, как и предсказывали лекари с магистрами, ухудшалось медленно, но неотвратимо, будто невидимая змея, стиснув его своими кольцами, выдавливала из него жизнь. Порой он останавливался среди дня, не в силах ехать до темноты, что раньше давалось ему так легко. Утром, пробуждаясь от снов, он все с большим трудом заставлял себя встать и начать новый день. Располагаясь на ночлег, он ухаживал за конем ценой огромных усилий, одолевая желание рухнуть наземь и забыться.

Одна только воля поддерживала его в пути – воля и сладкая песнь надежды. Найдя виновницу своей болезни, выяснив, как и зачем она сводит его в могилу, он спасется. Даже если ради этого придется ее убить.

А в этот вечер его вдохновили башни. Луны, стоявшие высоко, светили ясно, конь его не слишком устал, и принц решил проехать еще немного вперед. Мало ли какой день выдастся завтра – надо пользоваться этим новым приливом сил, пока можно.

Закат сменился сумерками, небо налилось темной синевой. Принц больше не видел города, но чувствовал, что Гансунг ждет его там, впереди. И ее тоже чувствовал – или это только иллюзия? Неужели чары Коливара настолько сильны? Сможет ли он, когда приедет… черная ярость захлестнула его, раскаленной лавой вскипела ненависть…

Он обеими руками вцепился в луку седла… черная ненависть НЕ СТАНУ Я НА КОЛЕНИ! камень сыплется вниз сумерки оглашаются воплем…

Он задыхался. Пальцы разжимались помимо воли, голова кружилась. Конь, почуяв неладное, взвился на дыбы, и он стал падать… падать в кровавую тьму с осколками камня громко крича…

Он упал и успел откатиться из-под копыт, но плечо отозвалось резкой болью… грянулся оземь и застыл, сломанная кукла в черной мантии. ВСТАВАЙ! ОТВЕТЬ МНЕ!

Ловя ртом воздух, он с трудом удерживал ускользающее сознание. Таких приступов у него еще не бывало – если он поддастся, то никогда уже не очнется. На этот раз его одолела не только слабость. В голове бушевал ураган образов и чувств, переживаемых кем-то другим. Происходит все это на самом деле, или его слабеющим разумом овладели ночные кошмары? Не болезнь ли сводит его с ума?

Он видел, как рушатся башни Гансунга. Сперва начали медленно обваливаться верхние этажи с балконами, балюстрадами и загорающимися на лету шелковыми занавесками. Потом треснули широкие основания, и языки огня вырвались наружу. Точно он сам стоял рядом, завороженный – оцепеневший от ужаса, – и не мог убежать. Куски гранита, мрамора, дерева сыпались градом, и негде было укрыться. Земля вспучивалась под ногами, башни падали одна за другой… кроме одной, в середине, без окон и дверей. Лишь она стояла, как часовой, над развалинами.

Он вдруг понял с отчаянной ясностью, зачем ему послано это видение. Будь у него больше сил, он возопил бы к небесам, кляня богов за жестокость… но сейчас он мог только плакать. Картины разрушения меркли, оставляя его распростертым на земле, и он не знал, сможет ли двинуться с места.

Ее больше нет в Гансунге. Он ее потерял.

Последняя башня рухнула, и настала тьма.

Глава 21

Когда Гвинофар вернулась к себе после встречи с Дантеном и Костасом, ее ожидала ванна. Мериан, ее служанка, успела заметить, что королева нуждается в омовении каждый раз, повидавшись с магистром. В другое время это задело бы Гвинофар, дав понять, что не так уж хорошо маскирует она свои чувства, но сегодня она слишком устала, чтобы беспокоиться по мелочам. Словно мириады слизистых насекомых ползали по ее душе и телу, а вода и мыло, как показывал опыт, помогали справиться с этим ощущением. О полном исцелении оставалось пока только мечтать. Гнусное присутствие Костаса следует переварить, а затем исторгнуть из тела – лишь тогда она сможет освободиться.

Она благодарно улыбнулась служанке. Хорошо, что на этот раз можно не отдавать приказаний. Если старая Мериан и догадывается, как мерзок Костас ее госпоже, то никому об этом не скажет. Такая преданность при дворе редкость, но Мериан родилась и выросла в Протекторатах, а сюда приехала вместе с Гвинофар. Первый ее долг – служение потомкам лорда-протектора и богам Севера, а не живущим здесь нечестивцам, каким бы грозным ни был владыка дворца.

Сняв с помощью Мериан черное платье и рубашку, королева погрузилась в прохладную воду, смывающую изнурительный летний зной. Добавленные в купель розмарин и мята раскрывали поры, успокаивали ум. Гвинофар вдохнула аромат душистого мыла и принялась медленно водить им по коже. Ей вспоминался дом, запах горячего хлеба, детский смех. Здесь никто не смеется, кроме ее мужа, а его смех на многих наводит страх. Королева вздохнула и опустилась поглубже, утешаясь милыми сердцу воспоминаниями.

Эта тяга к очищению после свиданий с Костасом просто нелепа, но мерзость, которую она чувствует в нем, липнет к коже, как смрад вонючки. Пока от нее не избавишься, она так и будет бить в нос. Ах, если бы и душа отмывалась столь же легко, как и тело! Гвинофар подставила Мериан спину, приказав тереть покрепче – легкое поглаживание тут не поможет. Все это, если подумать, вздор и выдумки, но почему бы хоть в чем-то себя не побаловать. Ей не дано изгнать магистра из своей жизни, но сюда, в ее ванну, ему доступа нет.

«За что ты его так ненавидишь? – прошептал голос Реса. – Почему чувствуешь себя нечистой, поговорив с ним?»

«Не знаю, брат мой. Если бы знать».

– Голову тоже помыть? – спросила служанка.

Гвинофар кивнула, закрыла глаза. Мериан вынимала костяные шпильки из ее туго скрученных кос. Что за шум там, за дверью? Впрочем, невелика важность. Слуги знают, что королеву, когда та принимает ванну, беспокоить нельзя, и никого к ней не пустят.

Королева принялась расплетать косу, упавшую ей на плечо. Тут дверь распахнулась, Мериан ахнула, и на пороге вырос король Дантен.

– Государь?

Он вошел, как к себе, в ее убежище, куда ни разу еще не вторгался таким манером, и кивком указал Мериан на дверь. Та застыла на месте, как лань, в которую целит из арбалета охотник. Потом, с дрожью в руках, но не теряя достоинства, подала Гвинофар купальный халат.

Не было смысла отсылать Мериан, хотя непослушание грозило ей бедами: верная служанка ни за что не покинула бы сейчас свою госпожу. Гвинофар поднялась, решив даже в наготе не терять себя, и Мериан закутала ее в тонкое полотно, уронив одну полу в воду. «Ступай», – одними губами промолвила королева. Служанка медлила, но госпожа смотрела твердо. Мериан опустила глаза, низко присела и вышла. Дантен даже не взглянул на нее – он не сводил глаз с жены, что можно было считать добрым знаком для Мериан и зловещим для Гвинофар.

Королева, сотрясаемая внутренней дрожью, внешне сохраняла спокойствие. Король не давал обещаний не входить в ее спальню… он просто не делал этого уже много лет, после рождения дочерей. Хорошо. Теперь он явился, и она примет его как подобает. Она ни за что не покажет, как боится его буйного нрава… особенно в те мгновения, когда черная магия Костаса оплетает его душу и выводит наверх самое худшее, что в ней есть.

– Вы желаете говорить со мной, муж мой?

Он фыркнул и обвел взглядом всю комнату, задержавшись на прикроватном алтаре с северными амулетами и полудюжиной кроваво-красных свечей. Король знал, что она всегда молится на ночь в его отсутствие. Эти молитвы имели для него столько же смысла, как если бы она скакала вокруг кровати вприсядку, но он никогда не запрещал ей молиться, только видеть этого не желал.

Сегодня, однако, он смотрел на ее алтарь гневно, и она похолодела, гадая, зачем он пришел к ней сразу же после беседы с Костасом.

Магистр должен знать, как она его ненавидит. Трудно сохранить что-то в тайне от таких, как он.

– Странное время для купания, – промолвил король. Узел внутри нее завязался еще туже. Дантен – человек прямой, даже слишком, и то, что он начинает издалека, ничего доброго не сулит.

– Я не знала, что для этого установлены какие-то определенные часы, – ответила она. – Если это так, я готова следовать распорядку.

Он снова фыркнул, водя глазами туда-сюда. Так бывало всегда, когда он сердился – что его рассердило на этот раз? – но ее мягкий, ровный тон, казалось, обезоружил его и теперь. Она была его женой больше двадцати лет и своим спокойствием остановила не одну бурю.

Однако так было раньше, еще до Костаса. Тугой узел затягивался в животе, но лицо Гвинофар оставалось приветливым и безмятежным.

С алтаря взор Дантена перешел на кровать железного дерева, изделие северных резчиков, и на гобелены, где высились снежные горы, шла зимняя охота, мерцали Покровы Богов.

– С тех пор, как я был у тебя в последний раз, здесь воцарился Север.

– Просто раньше вы не уделяли такого внимания обстановке. – Это должно было вызвать у него улыбку, однако не вызвало.

Халат успел намокнуть и обрисовывал контуры тела, но Гвинофар держала себя в нем как в придворном платье. Король, подойдя к ней, ощупал край ткани, надрезанный бахромой в знак траура, провел пальцами по шее, по влажной выпуклости груди. Королеве почудился запах Костаса, и она сделала над собой громадное усилие, чтобы не отшатнуться.

– Тяжело это – потерять сына. У Гвинофар стиснуло горло.

– Очень тяжело, муж мой.

– Нелегко и королевству лишиться одного из наследников.

Она молча кивнула. Андован скорее бы отдал себя шакалам на растерзание, чем взвалил на плечи бремя королевских забот, но Дантену об этом незачем знать. Она и ее сын шептались о подобных вещах в саду – ее саду, где их слышали только боги. Даже после смерти Андована она не выдаст его секретов.

– Ты хорошо послужила мне. Четверо сыновей за четыре года. Поговаривают даже, что тут не без колдовства.

Тон короля был разве что чуть холоднее обычного, но Гвинофар вмиг ощутила этот холод. Узел в животе затянулся туго-натуго.

– Ваше величество?

Дантен пальцем приподнял ее подбородок, его темные глаза сузились.

– Мало кто из женщин добивался таких успехов. Даже те, у кого вся жизнь зависела от продолжения рода. – Он помолчал, дав ей время вспомнить о его отце, который казнил своих жен, недостаточно расторопно производивших на свет наследников. – Я благодарен богам за жену, столь искусную в родильных делах.

Она опустила глаза. Он держит палец на ее коже – только бы он не услышал, как часто стучит ее сердце.

– Это всего лишь милость богов, государь, за что я также возношу им смиренную благодарность.

– Да-да. – Она чувствовала, как в нем клубится едва сдерживаемая ярость. Чем это вызвано? Какими-то неизвестными ей вестями об Андоване? Или кто-то из других детей прогневил отца? Или в ее жизнь вмешался Костас, одни боги знают зачем?

«Он ненавидит меня не меньше, чем я его», – подумалось ей.

– Только ли богов должны мы благодарить? – продолжал король.

– Ваше величество…

Он схватил ее за плечи и привлек к себе, впившись пальцами в белую кожу.

– Кто еще, кроме меня, причастен к рождению наших детей?

Вопрос был до того неожиданным, что Гвинофар на миг онемела и лишь потом выговорила дрожащим голосом:

– Вы полагаете, что я была вам неверна?

С криком ярости он швырнул ее на кровать. Запах Костаса сгустился вокруг, и ей померещился его смех.

«Так это его рук дело? Он науськивает на меня Дантена?»

– Рога – это бы еще полбеды. Все мы люди. – Король одной рукой сжал ее тонкую шею. – Казнить публично виновника и жену-изменницу… как-нибудь по-страшнее, чтоб другим неповадно было… для короля это дело обычное, верно, милая? Мой отец не раз поступал именно так.

Не дав ей ответить, он другой рукой рванул на ней халат, обнажив грудь. Рукава так и остались у нее на руках.

– Но ты не так-то проста, верно? – Теперь он рычал, захлебываясь от ярости. – Ты всего лишь запятнала мой род колдовством, точно я сам не способен к зачатию!

Ей виделась магия Костаса, обволакивающая короля черным ореолом, пронизывающая огнем его жилы. Ужас этого видения не позволял ей выговорить ни слова. Какими же мощными должны быть чары злого магистра, если они явлены ей воочию!

Дантен, посчитавший ее молчание признанием вины, дергал и рвал собственную одежду. «Он хочет взять меня силой, – поняла вдруг она, – но это не просто его желание – его разжигают чары, засевшие у него в голове». Его мужской орган, разбухший не от одного возбуждения, наполнил ее ужасом. Вдохновленная северными богами, она видела, как струится по вздувшимся сосудам черное колдовство. От кого бы ни исходило это зло, от Костаса или кого-то другого, она не пустит его в себя.

Она сопротивлялась, но гнев придал королю нечеловеческую мощь – для борьбы с ним у нее недоставало ни сил, ни умения. Он раздвинул ей ноги коленом, заставив ее вскрикнуть от боли и ужаса, и вторгся в нее, вогнав глубоко свою ярость вместе с безымянной магией. Откуда она взялась, эта магия? Что ей нужно? К какой цели гонит она короля, оседлав его, как охотник своего скакуна? Гвинофар не находила ответов. Сейчас в ее вселенной не было ничего, кроме мощного ритма Дантена и отчаянного нежелания верить, что ее муж на такое способен.

Нет, это не он. Это кто-то другой. Дантен никогда не оскорбил бы ее насилием.

Внезапно все кончилось. Она съежилась на боку, рыдая, терзаемая стыдом и болью. Между ног горело огнем, душа корчилась в невыразимых муках. Жаль, что она в самом деле не ведьма и не может себя исцелить. Она чувствовала на себе взгляд Дантена – он ни разу еще не видел, чтобы она так рыдала, – но сама на него не смотрела. Сжавшись в комок, она ощутила бегущую по бедру струйку; густая пурпурная кровь поднималась из глубины, обличая насилие.

Король, презрительно фыркнув напоследок, оставил ее одну. Она слышала, как он прошел через комнату, как открылась и захлопнулась за ним дверь.

Вернувшаяся вскоре Мериан обняла свою госпожу и стала баюкать ее, шепча проклятия королю – они стоили бы ей жизни, если бы кто-то подслушал их. Гвинофар слишком ослабела, чтобы заставить ее молчать. Отведя душу, Мериан снова усадила королеву в ванну и стала мыть, ласково, как ребенка. Но мыло не помогало против скверны, которая теперь поселилась в ней. Гвинофар едва сдерживала рвоту, вспоминая плоть мужа, пронизанную черными жилами колдовства. Теперь это колдовство углубляется в нее, погоняя семя Дантена что есть мочи, – зачем бы иначе ей позволили увидеть его?

Поздно ночью, когда лунный свет омыл тело поруганной королевы, боги Заступников открыли ей правду. Много-много веков назад они послали дочерям своего избранного народа дар слышать их речи.

У тебя снова будет ребенок, стали нашептывать боги, как только сон смежил ей веки. Он уже растет в тебе, питаясь твоими соками. Чувствуешь ли ты его? Помнишь ли, что значит быть матерью?

«Что несет мне это дитя – добро или зло? – прошептала она во тьму. – Молю вас, ответьте!»

Но боги, как всегда, отвечали лишь по своему усмотрению – и этот вопрос обошли молчанием.

Глава 22

Два полумесяца на угольно-черном небе смотрели в разные стороны. Они алели, как только что пролитая кровь, и на всем небе, сколько хватал глаз, не было ни единой звезды. Темные сосны внизу блестели, как от росы, но росе выпадать было рано, и на иглах, словно застывшие слезы, висели льдинки.

Итанус, видя эту совершенно неестественную картину, рассудил, что она ему снится.

Из всех живущих на свете только одна могла послать ему сон. Он порадовался, что она так хорошо усвоила его уроки и выбрала сцену, долженствующую насторожить его, но его беспокоила подоплека этого сна. Особенно луны, похожие скорее на открытые раны, чем на светила. Мелочь, казалось бы, но мелочь тревожная. Сны всегда выражают самое сокровенное, что таится в душе их создателя, – и Камала, судя по этим приметам, чувствует себя не лучшим образом.

Из мрака между тем появилась фигура в длинном черном плаще с низко надвинутым капюшоном. Итанус на миг усомнился, верно ли он угадал сочинителя, – но фигура откинула капюшон, и ему открылось лицо Камалы.

Вид ужасный, словно она едва живая вышла из схватки со Смертью. Бледная, осунувшаяся, под глазами темные круги – то ли от изнурения, то ли от горя. Истрепанная одежда тоже указывает, что дело неладно.

– Камала!

Она ответила осипшим, словно от долгого плача, голосом. Неужели его отважная питомица способна плакать?

– Простите меня, учитель. – Она опустила глаза – ох, плохи дела, совсем плохи! – Я знаю, ученикам не полагается просить совета, когда они покидают наставника…

– Если б я соблюдал это правило, то не дал бы тебе своего кольца. – Он желал бы знать больше, но во сне мог видеть лишь то, что она хотела ему показать. – Что случилось?

Ее взгляд был страшен. Она остановила на нем свои налитые кровью глаза, словно собираясь с духом, и прошептала чуть слышно:

– Я преступила Закон.

– Что? – похолодел он.

– Я убила магистра.

Закрыв глаза, он прочел про себя молитву. Лишь обретя уверенность, что голос его не дрогнет, он спросил:

– Как?

– Это был несчастный случай. Он напал на меня, я стала защищаться, и он… упал. Падение было долгим, он успел бы спастись. – Она до крови прикусила губу. – Но он ничего не делал. Только падал.

Итанус глотнул воздуха.

– Переход?

– Не знаю. Он был… точно смертный. Совершенно беспомощный.

– Другие знают?

– Магистры? – поморщилась она.

– Да.

– Возможно. Поблизости было не меньше троих.

– Известно им, кто ты на самом деле?

– Не думаю.

Шумно вздохнув, он отвернулся и попытался собраться с мыслями. По Закону и обычаю он должен прогнать ее немедленно, навсегда. Согласно тому же Закону и обычаю, он даже разговаривать с ней не должен. Нельзя было давать ей кольцо, нельзя было, прежде всего, делать ее магистром. Он нарушил уже столько правил, считавшихся прежде священными…

Он снова повернулся к ней и был поражен, увидев слезы у нее на лице. Не думал он, что она может сломаться до такой степени. Проглотив комок в горле, он принудил себя говорить спокойно.

– Ты должна забрать все, что способно навести на твой след. Не только одежду и прочие вещи, но каждый свой волосок, каждый обрезок ногтя. Запах, оставленный на простынях, отпечатки на дверной ручке и столбике кровати… словом, все.

Она кивнула.

– Опасно то, что тебя могут поймать на этом, но если они не знают, что ты магистр, то вряд ли будут настороже. – Итанус задумчиво потер нос. – А имя твое им известно? Твое лицо?

– Нет, вряд ли.

– Если ты не уверена, лучше измени внешность.

– Хорошо.

Раньше он часто предлагал ей поменять облик, но она всегда с негодованием заявляла, что нe намерена отказываться от своего тела ради чьей-то прихоти. Ее теперешняя уступчивость говорила о многом.

– За мной будут охотиться? – тихо спросила она.

– Смертные знают о гибели этого магистра?

Она зажмурилась, припоминая. Обледеневшие сосны позвякивали на ветру.

– Да. Они толпились вокруг тела, когда я убегала.

– Тогда погони не избежать. Если бы его смерть осталась в тайне, дело другое, но раз смертные знают… магистры должны схватить и казнить преступницу как можно скорее, пока народ не пришел к мысли, что одного из них можно убить безнаказанно. Когда люди видят, что и мы тоже смертны, это уже достаточно худо.

Ее плечи дрогнули.

– Мастер Итанус, поверьте мне, я не хотела…

– Я знаю, Камала, – жестом остановил ее он. – Не забывай, что Закону научил тебя я. Нельзя покушаться на жизнь другого магистра – хотя бы из-за цены, которую тебе пришлось бы платить.

«Которую тебе придется платить теперь. Ах, необузданная моя красавица, рано ты восстановила против себя наше братство. Хоть год бы повременила, прежде чем сотрясать основы».

– Я сделаю все, что вы скажете, – прошептала она.

– Тогда поспеши уйти как можно дальше от них. Не пытайся направить их по ложному следу. У них в таких делах вековой опыт – запутывая следы, ты можешь дать им больше сведений, чем намеревалась.

Ее глаза сверкнули, как прежде, – даже в беде она не желала признать, что другие магистры способны превзойти ее в чем-то.

«Ах, Камала, неукротимый дух – и сила твоя, и величайшая слабость. Да сохранят тебя от него боги».

– Ни помощи, ни защиты я у вас не прошу.

– Нет, – подтвердил он. – Не просишь.

– И сюда я не вернусь, не доставлю вам хлопот. Можете не опасаться.

Сердце Итануса сжалось на миг.

– Возвращаться тебе нельзя.

«Ты теперь вне закона – такую судьбу не делят с другими».

Она почтительно склонила голову, и он вспомнил, как она пришла к нему в первый раз – пылкое дитя, полное решимости покорить мир. «Теперь ты его покорила. Стоило ли оно того? Не сожалеешь ли ты порой о пути, который избрала?»

Вопрос скорей риторический. Если она по-настоящему пожалеет, что стала магистром, ее душа утратит Силу, нужную для продления жизни, консорт порвет связующие их узы, и она умрет. То, что она еще ходит по земле, доказывает, что она намерена продолжать.

– Я сожалею и о том, что пришла к вам теперь. Вы нарушаете Закон уже тем, что говорите со мной…

– Нет. Не нарушаю.

Он встретил ее алмазный взгляд и вложил в голос всю доступную ему силу, чтобы укрепить ее дух.

– Мне снится сон, только и всего. Сны порой трудно отличить от яви. Диковинный сон: будто бы моя прежняя ученица явилась ко мне, призналась, что нарушила наш Закон, и попросила совета. Наяву бы она, конечно, не стала этого делать, ибо знает наши порядки. Да и я не стал бы ничего советовать той, что убила магистра.

Она кивнула. В ее глазах появился блеск, слезы высохли. Хорошо.

– Кроме того, луны во сне смотрели в разные стороны– продолжал он. – Как же это могло быть правдой?

– В самом деле – как? – прошептала она. Некоторое время она молчала. Сосны постанывали на ветру, одна льдинка со звоном разбилась о землю. Ему вдруг захотелось обнять ее за плечи, поцеловать в лоб, как ребенка. Утешить. Но это не в его духе… и не в ее.

– Спасибо. – Чуть слышно прошептав это слово, она снова надвинула капюшон и слилась с ночью, растаяла в ней. Итанус, отдаляя разлуку, стоял, пока она не пропала совсем. Увидятся ли они когда-нибудь наяву? Кроваво-красные луны побледнели, засеребрились, сосны стряхнули с себя ледяную броню – и мир опять стал таким, как всегда.

Но никакая явь не могла нанести его сердцу такую рану, как эта греза.

«Да пребудут с тобой боги, Камала!»

Глава 23

Дворец королевы-колдуньи на солнце сиял, как маяк. Его колоннада, видная за много миль, высилась на холме над морем и городом Санкарой на фоне пушистых облаков и густой бирюзы летнего неба. Каким мирным он всегда кажется, подумалось Коливару.

Ветра не было вот уже три дня, и гавань заполнили корабли, ожидающие погоды, чтобы пройти через Стремнину к восточным морям. Сверху они походили на стаю белых птиц, колыхавшихся на волнах. Кое-кто из капитанов, несомненно, располагает услугами ведьмы или магистра, способных вызывать ветер, – но либо этим чарам противостоят другие волшебники, желающие сохранения штиля, либо моряки просто не прочь подождать. Почему бы и нет? Этот прекрасный город веками служит мореходам, бросающим здесь якорь по пути на Восток. Есть много таких, которые отсутствие ветра почитают удачей.

Большинство магистров, посещающих этот дворец, передвигались с помощью крыльев, но Коливар предпочел проделать весь путь как простой смертный и к замку, мимо расположенных террасами садов, тоже поднимался верхом. Один из слуг, всегда встречавших гостей, тут же принял у него коня, другой побежал доложить о его приезде. Ничего, что он прибыл без предупреждения: женщина, прозываемая королевой-колдуньей, всегда готова принять магистра, отложив ради него все свои дела.

Девочка-служанка провела Коливара к своей госпоже. Ее шелка трепетали, как крылья бабочки, лицо пряталось под газовым покрывалом. Уроженка пустыни скорее всего. Сидерея держит у себя слуг со всего света и позволяет им одеваться по обычаю своих стран, что отличает ее двор от всех остальных. Эту девочку она послала за Коливаром не иначе, чтобы сделать ему приятное – ведь королева связывает его со знойными землями Аншасы. Будь ее сведения поновее, она отправила бы к нему белокурую, одетую в меха северянку.

Сидерея Аминестас ждала его в чертоге, отделанном в южном стиле, с низкими шелковыми диванами и большими подушками. Не будучи красавицей в общепринятом смысле, она заполняла собой любое пространство, где бы ни находилась. Теплая кофейная кожа, убранные самоцветами черные косы. Глаза, подведенные золотом, походили на кошачьи, и руку Коливару она тоже подала с томной кошачьей грацией.

– Коливар… Я как раз тебя вспоминала.

– Вы говорите это всем чародеям, – приложившись к ее руке, улыбнулся он.

– Врешь, только красивым. – Она села чуть попрямее, дав ему место подле себя. – И почему только они являются ко мне в таких ужасных телах? Казалось бы, мужчина, способный превратиться в кого угодно, мог бы сделать себя более привлекательным. Вот таким. – Она игриво намотала прядь волос Коливара себе на палец. – Это тело мне всегда нравилось.

– Оно хорошо послужило мне, – усмехнулся магистр. Другая служанка вошла и стала у двери, ожидая приказаний.

– У меня есть чудесная гранатовая наливка – тебе, думаю, понравится, – сказала королева. – Мне ее прислал один эскадорский поклонник. Принести?

– Могу ли я в чем-нибудь отказать вам? Служанка по кивку королевы бесшумно вышла.

– Знаешь, Коливар, ты большой льстец. Как только я начинаю думать, что магистры выше светских любезностей, являешься ты со своими придворными манерами и доказываешь, что я заблуждалась. Все прочие в сравнении с тобой просто варвары.

Он снова поднес к губам ее руку.

– А вы, госпожа моя, льстите всякому чародею столь тонко, что он забывает обо всех прочих.

– Уж не хочешь ли ты владеть мною безраздельно? – тихо рассмеялась она. – Будь так, я могла бы стать требовательной и попросить взамен верности.

– А этого допускать нельзя, – согласился он. Вернулась служанка, и оба умолкли. Девочка поставила серебряный поднос на столик, не поднимая глаз на господ – еще один обычай пустыни. Присуще это юной прислужнице от природы, или Сидерея наказала ей вести себя так в присутствии Коливара?

Она удалилась, и Коливар откинулся на подушки, глядя, как Сидерея разливает кроваво-красный напиток.

– Так о чем же нынче говорят варвары?

– Будто король Дантен обезумел и выгнал всех магистров из своего государства.

– Боюсь, это правда. – Коливар принял у нее кубок. – Незаурядная была сцена. Но безумие – это не новость.

– Еще говорят, что теперь он взял на службу некоего Костаса, о котором никто ничего не ведает.

– Никто из магистров не слышал этого имени, – пожал плечами Коливар, – и не знает облика, который он носит. Впрочем, само по себе это мало что значит. Мы способны менять имена и обличия с той же легкостью, как другие одежду.

– Однако поступаете так не слишком часто, верно? – Королева пригубила кубок и тоже облокотилась на подушки. Ее подол распахнулся, обнажив стройную бронзовую ногу. – Репутация магистра – его достояние.

– Как правило, да. – Коливар одобрительно кивнул, воздавая напитку должное. – Дантен, насколько я слышал, его привечает. Славный король был лишен разума еще в колыбели.

– Но безумие сделало его могущественным, а сила привлекает мужчин.

Он с улыбкой провел кубком по ее бедру.

– И женщин тоже?

– Я бы скорее легла в постель с большой ящерицей, – скривилась она.

– Любопытно – этого Костаса, по слухам, с нею и сравнивают. Возможно, тебе следует добавить его к своей коллекции.

– Так ты не считаешь его опасным?

– Все магистры опасны, моя госпожа.

– Я говорю о Дантене.

– А-а… – Коливар уставился в красную глубину кубка, обдумывая ответ. – Дантен всегда был опасен, – сказал он наконец, – особенно для тех, кто стоял у него на пути. Но дни его славы, сдается мне, на исходе. Рамирус долгие годы стерег его и усмирял его нрав. Королю еще предстоит доказать, что он способен вершить великие дела без такого советника. Никогда не понимал, что этот седобородый глупец в нем нашел – разве что нечто новенькое.

– Кориалус обеспокоен.

– У него, как и у всех соседей Дантена, есть немалые причины для беспокойства. Безумцы в своем падении увлекают за собою других. Но Санкаре, я уверен, ничего не грозит. Магистры присмотрят за этим, стоит тебе только пальчиком поманить.

Королева надула губы.

– Что это, комплимент или вызов?

– Возможно, и то, и другое, – загадочно улыбнулся он. «Тебе ничто не грозит, – думал он, – ибо нет на свете другого человека, который может предложить магистрам то, что предлагаешь ты. Ты наша вестовщица – навещая тебя, мы узнаём обо всех недавних событиях. Ты оберегаешь наши общие интересы, не вынуждая нас сознаваться, что и мы нуждаемся в союзниках. Такого наше братство еще не видывало. Кто заменит тебя, если Санкара падет?» Он осушил кубок до дна и отставил в сторону.

– О чем еще слышно, кроме магистров и ящериц?

– Говорят, будто какой-то магистр умер в Гансунге.

– Магистр? – опешил Коливар. – Ты уверена?

– Как можно быть уверенным в том, что происходит на другом краю света? Я передаю тебе то, что мне самой говорили. У тебя больше средств узнать правду, чем у меня.

– И то верно. Расскажи все, что слышала.

– Он будто бы упал – то ли с высокого моста, то ли с башни. Ничем себе не помог, грохнулся и погиб, как самый обыкновенный смертный.

– Но ведь это… – Коливар не мог найти подходящего слова. Магистр, конечно, может погибнуть от несчастного случая, но при условии, что это происходит внезапно и жертва не успевает себя защитить. У того, кто падает с высоты, времени достаточно – он может призвать на помощь с дюжину чар. Если покойный не сделал этого, должна быть какая-то причина. Возможно, он умер еще до того, как упал. Но почему?

– Не знаешь ли ты, отчего он упал?

– Кажется, он преследовал какую-то женщину, но вместе их не видели. Когда очевидцы додумались посмотреть, откуда он свалился, там уже никого не было. Та женщина, видимо, скрылась, и теперь ее разыскивают. Я ее понимаю, – вздохнула Сидерея. – Даже если она невиновна, обвинить во всем женщину проще всего.

– Известны тебе имена погибшего и той женщины? Она достала из-за корсажа сложенный листок бумаги.

– Я так и думала, что ты спросишь. Вот они, а также трое магистров, которые там присутствовали. Женщина появилась в городе недавно, и кроме имени, я пока ничего не знаю о ней.

– Тебе, как всегда, цены нет, прелесть моя.

Имя упавшего ни о чем Коливару не говорило, других он смутно припоминал по прошлым годам как ничем не выдающихся чародеев. Мог ли кто-то из них нарушить Закон? Опасная мысль, но вероятности в этом мало. Закон есть закон: каждый магистр понимает, что для сохранения собственной жизни должен блюсти его при любых обстоятельствах. Магистры никогда не убивали друг друга, не убивают и не должны убивать. Но без колдовства тут не обошлось, иначе покойный магистр был бы жив.

– Расскажи мне об этой женщине.

– Никто о ней ничего толком не знает. Это, кажется, ведьма, которую привел с собой местный купец. Очень будто бы хороша, но неприветлива. Не поэтому ли он за ней увязался? – Губы Сидереи тронула улыбка. – Магистры на Западе, как видно, изголодались по красоте.

– Несомненно, – рассеянно проговорил Коливар.

Та злополучная гадалка сказала Андовану, что его убивает женщина, и в смерти этого магистра тоже замешана женщина. Есть ли между ними какая-то связь? Разумное предположение – ведь по-настоящему сильные волшебницы встречаются на свете не столь уж часто.

Королева-колдунья, кстати, тоже из их числа. Он защищал ее перед другими магистрами, заявляя, что к болезни Андована она непричастна, – но сам не был полностью уверен в ее невиновности, просто не хотел, чтобы остальные преследовали ее. Чародеек, которые сумели бы высасывать силы из несчастного принца, можно по пальцам пересчитать, и Сидерея Аминестас – одна из них.

Если она втайне достигла бессмертия, стала магистром, признается ли она в этом? Или будет вести ту же игру, пользуясь неведением магистров-мужчин?

– Скажи… – Коливар придвинулся ближе и стал шептать ей в волосы, нежно, словно любовник, – что тебе известно о принце Андоване из рода Аурелиев?

– Отпрыск Дантена? – Она отодвинулась немного, чтобы видеть его лицо. – Тот, что покончил с собой?

– Да.

– После этого у меня поднялась настоящая суматоха – от гостей проходу не стало. Усаживать столько магистров за один стол – все равно, что держать нескольких волков в одной яме.

– Ну, раз уж они съехались сюда со всего света, – улыбнулся Коливар, – то не могли вернуться домой, не повидав легендарной чаровницы собственными глазами.

– Они сказали, что до болезни он был крепкий малый, заядлый охотник. Аурелий созвал магистров, чтобы те его вылечили, а когда они не смогли, пришел в ярость и всех прогнал. В том числе и своего собственного, с которым я, кстати, еще не встречалась.

– Рамирус не из твоих любимцев.

– Да разве у меня есть любимцы?

«Есть. Это магистры, которые целуют смертную без чувства, что прикасаются к мертвому телу. Таких еще поискать, моя королева».

– Право, не знаю, – сказал он вслух. – Что еще ты знаешь об Андоване?

Она с любопытством вскинула тонко выведенную бровь, но не стала спрашивать, зачем ему это нужно. Сидерея общалась с магистрами достаточно долго и близко и знала, что не все тайное становится явным. Пока она пересказывала дошедшие до Санкары придворные сплетни, Коливар с помощью магии исследовал то, что таилось в глубинах ее души.

Она не знала его, решил он в итоге, и у нее не было повода чинить ему вред. К его болезни она касательства не имеет.

При этой мысли он испытал облегчение – бремя, которого он даже не сознавал, внезапно свалилось с плеч.

– Ну, довольно с тебя? – спросила она, почувствовав, видимо, эту скрытую перемену.

Он кивнул.

Слишком много кусочков в этой головоломке, и картина складывается самая невразумительная. Он не впервые пожалел о том, что не может целиком довериться Сидерее – она, глядишь, и помогла бы докопаться до истины. Но она смертная, и сколько бы магистры ни обменивались слухами в ее садах, какие бы полезные сведения от нее ни получали, их от нее отделяет непреодолимый барьер.

На этот раз вошел слуга-мальчик, светлокожий и одетый как северянин. В руках он благоговейно нес ларец черного дерева с золотыми петлями. Он преклонил колени и подал ларец Сидерее, склонив голову, словно недостоин видеть его содержимое. Королева отперла замок спрятанным на груди золотым ключиком и достала одну из лежавших внутри бумаг.

– Это тебе. – Она заперла ларец, спрятала ключик на место и отпустила мальчика. – Оставлено Сулой. Он, кажется, твой ученик?

– Был когда-то. Не знал, что вы с ним знакомы.

– Рано или поздно я знакомлюсь со всеми – так, во всяком случае, говорят.

Письмо не было запечатано. Развернув его, Коливар узнал аккуратный почерк Сулы. «Свяжитесь со мной» и «С» вместо подписи, вот и все. Он провел пальцами по словам – магии как раз хватало для краткого общения с Сулой. Неплохо.

Он спрятал письмо.

– Хорошо ли я послужила тебе, мой чародей? – промурлыкала Сидерея.

– Как всегда, отменно. – Он погладил ее по щеке. – Что я могу для тебя сделать взамен?

– В этом нет нужды. Служить магистрам почетно для бедной женщины.

– Ну а я был бы рад отблагодарить бедную женщину за услугу.

– Что ж, не стану отнимать у тебя эту радость.

– Говори же. Сила бродит во мне – куда я мог бы ее излить?

Она прилегла рядом с ним, играя его волосами. От нее соблазнительно пахло сладким миндалем.

– Западные земли Кориалуса страдают от долгой засухи, урожай гибнет. Не согласишься ли ты помочь?

– Ты обещала им дождь? – усмехнулся он.

– Лорд Хадриан просил меня о помощи. Он знает, что я колдунья, – как я могла отказать?

– Странно, что он не просит о помощи своего короля. У них при дворе чародеев хватает.

– Думаю, он не хочет оказаться у короля в должниках. Любопытно, не правда ли?

– Щедро ли он намерен расплатиться за твое колдовство?

– Он заплатит, когда я потребую… а пока он будет в долгу у меня.

– В большом долгу – ведь он просит, чтобы ты истратила на него часть своей жизни.

– Однако годы идут, а я все живу, – весело засмеялась она. – Люди только диву даются. Пошли даже разговоры, что я магистр.

– Да, я слышал.

– А я всего лишь дружу с магистрами. – Она задела его губы своими. Этот дразнящий намек на поцелуй зажег Коливара сильнее, чем он ожидал. Обычно магистры стойко противятся искушению. Не потому, что они не способны к плотской любви, – просто когда ты можешь получить любую женщину или создать ее подобие на один вечер, игра теряет свою остроту.

Здесь, однако, все обстоит иначе.

Если есть на свете женщина, достойная быть магистром, то это Сидерея. Ни одна из них не была еще так близка их братству – осталось сделать только маленький заключительный шаг. Правда, в таком случае она, сохранив свои связи, стала бы самой опасной из ныне живущих магистров, и те, кто отказывался делить с ней ложе, могли бы объединится с целью свергнуть ее. Возможно, к ним примкнули бы и те, кто с ней спал. Волшебники в черном верны союзникам лишь до тех пор, пока в них нуждаются… или пока не сочтут, что кто-то представляет для них угрозу.

«Возблагодарим судьбу за то, что среди нас нет женщин, – думал Коливар. – Стоит им появиться, и наше сообщество разлетится вдребезги».

Его рука, ласкавшая ее щеку, переместилась ниже. Он поддался мгновению и тем удовольствиям, которые способна дарить смертная женщина.


С моря дул ночной бриз, пахнущий солью и водорослями. Он раздувал газовые занавески на окнах и шевелил шелковый полог кровати, предохраняющий от мошкары.

Коливар долго лежал без сна, читая вести, которые нес этот ветер. Назавтра посвежеет, и корабли смогут отплыть к Стремнине. В гавани станет пусто, Санкара приготовится к приему новых судов, ее правительница – к приему новых магистров, а те будут обмениваться слухами и оставлять известия друг для друга, а заодно отдыхать от махинаций своих монархов.

Мир без этой смертной станет темнее.

Когда же она покинет его?

Сидерея уже сорок лет правит Санкарой, и никто не знает, сколько ей было, когда это началось. Сама она, конечно, тоже не открывает своего возраста, предпочитая окружать себя тайной.

Другие смертные видят только одно: ее вечную молодость. Поначалу это не казалось таким уж странным – любая ведьма, готовая заплатить за это, может сделать себя молодой. Но годы идут, а она и не думает умирать преждевременно, как это бывает с ведьмами. Пережив самых здоровых своих ровесников, она до сих пор не выказывает ни малейшей слабости, и всем ясно, что одним ведовством такого не добьешься.

Догадываются ли ее слуги, что каждый бывающий здесь магистр вносит в эту молодость свою лепту, подправляя стареющую плоть королевы? Знают ли, что сама королева-колдунья не тратит на колдовство ни единого мгновения своей жизни? Неизвестно, занималась ли она вообще магией до того, как познакомилась с первым магистром, и вычислить это, не зная ее подлинного возраста, тоже нельзя.

«Однако ты все же смертная, моя королева, – подумал он, – и придет час, когда вся наша магия не сможет тебя спасти».

Коливар стал тихо гладить ее лицо там, где прорезались первые морщинки. Тоненькие «гусиные лапки» и черточки в углах рта разглаживались под его пальцами. Сидерея тихо вздохнула во сне и повернула голову на подушке, но не проснулась. Он взял от консорта еще немного сил и омыл все ее тело, даруя молодость коже. При этом его не покидало ощущение иронии происходящего: он убивает одного смертного, чтобы сделать добро другой. Не снится ли сейчас Сидерее кошмар, показывающий, откуда берется ее красота? Коливар, которого это всегда занимало, никогда ее об этом не спрашивал.

Омолодив ее внешне, он заглянул внутрь, ища не столь заметные признаки старости. Он подкреплял обмякшие мышцы, расчищал кровеносные сосуды. Сердце, немного сбившееся с ритма, он тоже наладил. Убрал опухоль, зародившуюся в ее женских органах, и позаботился, чтобы та больше не появилась.

Он, как и другие магистры, делал это для нее много раз. Делал он и другое, о чем умалчивал. Вот и теперь он проник в ее душу, к огню, который порождает и жизнь, и магию. Это единственное, чего ни один магистр не может поправить. Во всех живых существах огонь рано или поздно начинает колебаться и угасает.

Дойдя до этого животворного пламени, Коливар весь похолодел. Памятная ему ревущая печь горела намного умереннее. Даже самая неопытная ведьма поняла бы, что это значит.

Жизнь Сидереи близится к концу.

Скоро ли она почувствует, что ей чего-то недостает, и начнет сама доискиваться причины? У нее в запасе еще несколько лет – может быть, все десять, если магистры будут по-прежнему следить за ее здоровьем, – но в конце концов закон, которому повинуется все живое, возьмет свое. Жизненная сила начнет иссякать, и от всех магистерских фокусов толку больше не будет.

«Как ты поступишь, поняв, что умираешь? Смиришься с неизбежным, как все прочие смертные и все настоящие ведьмы, и умрешь достойно? Поднимешь хулу на богов, создавших тебя женщиной и тем отрезавших тебе путь к спасению? Проклянешь магистров, не сумевших тебе помочь?»

В любом случае ее смерть положит конец эпохе, которую он, Коливар, будет оплакивать.

Он снова лег, зарывшись лицом в ее косы, и дал прохладному бризу убаюкать себя.

Глава 24

Камала могла бы не воровать эту сохнущую на веревке шерстяную рубаху. Могла бы наколдовать себе что-нибудь не хуже.

Но роль воровки была ей знакома лучше, чем роль колдуньи. Смерть магистра со шрамом до сих пор преследовала ее. Ей снова и снова снилось, как он падает, как наполняются ужасом его глаза. Она чувствовала на губах его отчаяние, когда он осознавал, что магия, в которой он сейчас нуждался, как никогда, изменила ему.

Он ударялся оземь, и она просыпалась, дрожа всем телом.

Воровство, если вести себя осторожно, обходится гораздо дешевле. Она подрастеряла навыки, пока жила у Итануса, но недаром же говорят, что конокрадству, как и умению ездить верхом, разучиться нельзя. Всего одна ночь, проведенная под бельевыми веревками, снабдила ее крестьянской одежей – мужской, разумеется. Одинокой женщине на большой дороге лучше не появляться, да и в других местах тоже.

Изодрав эту последнюю рубашку на полосы, Камала перебинтовала себе грудь, волосы убрала под шапку и стала невзрачным пареньком в чиненой-перечиненной одежонке. Ей посчастливилось найти нож, воткнутый кем-то в поваленное дерево, а с подоконника она стащила остывавшую там ковригу. Хлеб показался ей вкуснее всех яств, что подавались в башне Саврези. Славная пища. Честно смолот, честно испечен, честно украден.

Магией она не пользовалась. Совсем. При одной мысли об этом ее кожа покрывалась мурашками. Любое чары способны снова бросить ее во мрак, и она умрет, если не найдет другого консорта. Итанус заверил ее, что после Первого Перехода это происходит как бы само собой – всякий магистр, не имеющий нужной для этого силы воли, не выжил бы в самом начале, – но в глубине души Камалы, там, где тараканами копошатся всякие страхи, таилось сомнение. Повторные Переходы, говорил Итанус, совершаются быстро и безболезненно по сравнению с первым. Но разве сам он не бросил пост королевского советника после того, что ему пришлось пережить? Разве не внушал ей, что лучше не доводить до Перехода, будучи окруженным врагами… и не добавлял, что выбрать удачное время почти невозможно?

Теперь она поняла это на собственном опыте – так, как никогда не усвоила бы с чужих слов. Переход по природе своей застает магистра в миг, когда тот нуждается в Силе больше всего. Чем сильнее нужда, чем больше расходуется атра, тем больше риск, что консорт иссякнет именно в это мгновение, оставив магистра беспомощным.

Она снова вздрогнула, вспомнив ужас в глазах падающего магистра.

Неудивительно, что многие чародеи распоряжаются атрой, будто скупцы. Неудивительно, что они ищут себе смертных покровителей, чтобы те обеспечивали их повседневные нужды в обмен на весьма экономные чары. Приворотное зелье для короля, который в награду выстроит тебе замок, требует куда меньших усилий, чем самостоятельная постройка такого замка… а значит, и риска меньше. Есть такие магистры, которые и вовсе живут отшельниками вне населенных человеком земель. Итанус тоже когда-то выбрал такую долю. Они меняют власть на покой и доят своих консортов нежно, мало-помалу… не потому, что дорожат их жизнью, а потому, что тщательно выбирают время для их умирания.

Слишком о многом надо подумать, слишком со многим освоиться. Проще пока не чародействовать и тем обойти этот опасный вопрос.

Подогнав по себе новую одежду, поглядевшись в пруд и оставшись довольна увиденным, она забралась в груженную тюками шерсти повозку – возница был сильно пьян и ничего не заметил. Расположившись на мягком, пахнущем овцами грузе не хуже, чем восточный паша на шелковых подушках, она доела краденый хлеб.

«А ведь и ты могла бы стать богатой, – вспомнилось ей. – Могла бы стать кем угодно, если б не боялась расходовать Силу».

Но об этом ей сейчас не хотелось думать. Хорошо бы отдохнуть, не засыпая, чтобы ничего не приснилось.


– Говорят, это Угасание.

Голос достиг ее слуха сквозь рыночный гам, и она замерла, отыскивая, от кого он исходит.

Повозка привезла ее на маленькую, но людную площадь, служившую, видимо, рынком для всех окрестных селений. Но как называется этот городок? Вопреки благим намерениям она проспала всю дорогу – попробуй теперь разберись, как долго они ехали и сколько раз поворачивали. Она едва успела незаметно вылезти из телеги.

Немного магии, и ты будешь знать, где находишься, – прошептал внутренний голос, но Камала не вняла ему.

Ее привлекло кое-что поважнее – слова, долетевшие до нее по теплому воздуху, точно ей и предназначались. Взгляд Камалы упал на двух женщин, одетых в грубую, но добротную шерсть, – они стояли у тележки фруктовщика. Голос одной из них походил на тот, что она слышала раньше, но речь ее Камала разбирала теперь с пятого на десятое. Девушка стала пробираться в ту сторону. Немного магии, и тебя никто не увидит, – прошептал тот же надоеда внутри. Камала насторожила слух, вылавливая их разговор среди общего шума.

– Ни один лекарь ей не может помочь, – говорила одна, бледная, с осунувшимся от горя лицом. – А дерут они за свои показные старания будь здоров.

– Толку-то, – отвечала другая. – Точно они из собственной задницы эти зелья цедят.

– Вот-вот. От последнего ей только хуже сделалось.

– А ведьм ты не пробовала?

До Камалы донесся тяжкий вздох.

– У нас столько денег нету, сколько они хотят. За жизнь платить надо, говорят они. И потом, если это Угасание, что они могут?

У Камалы часто забилось сердце. Угасание. Значит, та, о ком они говорят, консорт одного из магистров – быть может, ее консорт? Здравый смысл подсказывал, что вероятность этого очень мала… но в мире не так уж много магистров. Ничего невозможного тут нет.

Каково это – заглянуть в глаза человека, чью атру крадешь, узнать его в лицо и по имени? Эта мысль вызывала в ней странный трепет. Итанус предостерегал ее против таких попыток, но предостережения мастера зачастую отражали его собственные слабые стороны. Если же это не ее консорт, она обретет ключ к Силе другого магистра. Этим определенно стоит заняться.

Камала, набрав воздуха, приблизилась к женщинам и стала ждать, когда те заметят ее. Они заметили, и она, стараясь говорить мальчишеским голосом, сказала:

– Простите, я ненароком услышал, о чем вы тут говорили. Я мог бы помочь.

Женщины смерили недоверчивым взглядом ее пыльную шапку и залатанную рубашку. Какой помощи можно ждать от такого оборвыша?

– Ты что, парень, снадобьями торгуешь? – спросила одна.

– Нет.

– Уж не колдун ли ты? – нахмурилась другая. Ее сомнения были понятны: человек, умеющий колдовать, мог бы одеться получше.

– У меня есть Глаз, – сказала Камала. – Я смотрю на больного и могу сказать, чем он болен. – Тут она не лгала: этим скромным даром она обладала еще до Итануса. – Порой этого бывает достаточно, чтобы оказать помощь, а если нет, я способен и на большее.

Женщины переглянулись – Камала и без магии понимала, о чем они думают. «Откуда он взялся, этот парень? Ты его знаешь?» – мысленно вопрошала одна. «Да что нам терять-то, раз все остальное не помогло», – отвечала другая.

– А что возьмешь? – резко осведомилась первая. Камала по-юношески угловато пожала плечами, порядком ослабив бинты у себя под рубашкой.

– Если найдется у вас еда и постель, то и довольно. Я не беру с людей плату за то, чем меня одарили боги. – Она старалась говорить небрежно, как будто ей все равно, но сердце у нее колотилось. Если она будет настаивать, женщины ей не поверят.

Те опять обменялись взглядом. Одна все еще сомневалась, но глаза другой, снедаемой горем, говорили: «Попытаемся, хуже не будет».

– Как звать тебя, мальчик?

– Ковен. – Это имя первым пришло ей в голову. Так звали ее брата, и она выговорила его со спазмом в горле.

– Ладно, Ковен. Я Эрда, а это Сигурра. Испытаем твой Глаз. Не хочу отвергать надежду, хотя бы и самую малую. Может, боги даруют тебе милость, в которой отказали другим.


Эрда жила за добрую милю от города – немалый конец в такой душный день. Самые тяжелые покупки Камала, как и пристало мужчине, взвалила себе на плечи. Спина у нее разламывалась (магия преотлично бы ее выручила), но она так волновалась, что почти не страдала. Неужели она скоро увидит источник всей своей Силы? Или не своей, а какого-то другого магистра?

Наконец показалась бревенчатая хижина с хлевом и огородом. Эрда ввела Камалу в единственную жилую комнату с каменным очагом посередине. Окошки, прорубленные так, чтобы не пускать в дом зимний холод, летом плохо помогали от духоты, и в спертом воздухе висел тяжелый смрад болезни. Откуда он берется, было ясно без всяких чар. В нишах по стенам стояли кровати с веревочными сетками, и на одной лежала маленькая фигурка, закутанная в одеяла, будто зимой.

«С потом всякая хворь выходит», – говорила когда-то мать. Брата это не спасло, вряд ли и здесь поможет.

– Вот она, да смилуются над ней боги. – Эрда поставила корзину на грубо сколоченный стол и осенила себя священным знамением.

Камала скинула на пол собственную ношу.

– Давно ли она болеет?

– С конца зимы… хотя первых признаков мы могли не заметить. Сперва-то думали, обойдется. Но с месяц тому она вовсе слегла, а теперь уж и на горшок не встает. – Камала впервые увидела в глазах Эрды не подозрение и даже не отчаяние, а одну только усталость. – Сделай что можешь. Все прочее я уже испробовала.

Камала, кивнув, подошла к постели – и ахнула.

Это был ребенок.

Совсем крошка, с белокурыми волосами такого цвета, который никогда не сохраняется до взрослых лет, – теперь они промокли от пота. Красивые голубые глазки смотрят безжизненно, словно она никого не видит вокруг себя. Точно фарфоровая кукла с глубоко запавшими глазами и ввалившимися щеками.

– Можешь ты ей помочь? – спросила мать, комкая в руках край передника.

Камала усмирила поднявшуюся внутри дурноту. Неужели это взаправду чей-то консорт? Может быть, ее собственный? Камалу вопреки всем правилам удручала вероятность того, что она убивает ребенка.

«Жизнь есть жизнь, – упрямо сказала она себе. – Молодой или старый, мужчина или женщина – разницы нет».

Целую вечность простояла она у кровати, глядя на девочку, и лишь потом легонько дотронулась до ее личика. Дрожь пронизала Камалу, когда ее палец лег на бледную щечку. Должна ли она почувствовать приток Силы, прикоснувшись вот так к своему консорту? Или передача атры происходит тайно и неподвластна ощущениям плоти? Если она заглянет магическим путем в душу девочки, не лишит ли это ребенка последних жизненных сил? «Что ты испытываешь, видя, как угасает душевный огонь твоего консорта, а его маленькое тельце тем временем остывает в твоих руках?»


Старуха держит морщинистыми руками брата Камалы, что-то тихо напевая ему. Обрывки колыбельных, напитанные колдовством. Ковен кричит от боли. Жар сжигает его, зеленые прыщи на лице, кажется, вот-вот прорвутся. Взгляд старухи падает на Камалу. Глаза,серые, глубоко запавшие, полны невыразимой печали. Полны покорности. «Это дитя будет стоить мне жизни», – говорят они.


– Можешь ты ей помочь?

Голос матери привел Камалу в себя. Боги, сколько же лет не вспоминала она о старой колдунье? Одно время эти глаза снились ей каждую ночь, как теперь снится магистр со шрамом. Должно быть, нет ничего ужаснее этого – знать, что умираешь, и не иметь средств спасти себя. Ведьма всю жизнь помогала другим, магистр веками заботился лишь о себе, но значило ли это что-нибудь в их последние мгновения? Когда Смерть явилась за ними, дало ли ей дело до того, как они жили?

Эта девочка совсем еще маленькая. Брат Камалы был таким же, когда заболел зеленой чумой. Мать, сидя над ним, шептала молитвы, как шептала, наверное, и эта женщина. Боги нечасто склоняют слух к материнским мольбам: Ковена они не пожалели, и эту малютку вряд ли спасут. Особенно если ее убивает не болезнь, а какой-нибудь хищный магистр.

«Ты знаешь, зачем пришла сюда, – чего же ты медлишь?»

Медленно, осторожно Камала разжала тиски, в которых держала свою колдовскую Силу. От тихого стона ребенка у нее дрогнуло сердце. Если девочка в самом деле ее консорт, почувствует ли она, что кто-то пьет из нее жизнь? Испытает ли бессознательный ужас, как зверек, на которого падает тень хищной птицы? Камале сделалось тошно. Она успела свыкнуться с мыслью, что питается чужой жизнью, но мучить ребенка – нечто совсем другое.

Как только она об этом подумала, душу ее опахнуло холодом, в глазах потемнело, ледяные обручи сдавили грудь. В этот жуткий миг она ощутила, как под ногами разверзлась бездна, ощутила прикосновение великого Ничто, которое поглотит ее, если связь между ней и консортом порвется. Слишком поздно она поняла свою ошибку. «Не все ли равно, кто твой консорт – ребенок, калека, другое достойное жалости существо? Его посылают тебе боги, и нечего спорить с ними». Так говорила она себе, но одних слов теперь было мало. Заледеневшие легкие отказывались дышать. Она упала на колени, хижина завертелась перед ней колесом. Драгоценная связь трещала, как гнилая веревка, – чем больше Камала думала о ней, тем быстрее она распадалась.

«НЕТ! – вскричала она безмолвно, не в силах издать ни звука. Черные пятна перед глазами сливались в сплошную чернильную лужу. – Я НЕ ЖЕЛАЮ УМИРАТЬ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!»

Собрав последние силы, она представила себе, как держит на руках маленького ребенка… представила, как отрывает ему голову, как кровь бьет фонтаном из тонкой шейки. Она вскидывает руки – в одной, точно талисман, голова, в другой безголовое тельце – и поливает себя этой кровью.

«НЕ ЖЕЛАЮ УМИРАТЬ ИЗ-ЗА КОГО БЫ ТО НИ БЫЛО!»

Когда кровь воображаемого ребенка промочила ей волосы и одежду, в ее жилы как будто вернулось живительное тепло. Она ощутила кровь на губах и наконец-то втянула в легкие воздух. Ледяные обручи, сдавившие грудь, лопнули и отвалились. Она снова могла дышать, сердце билось по-прежнему. Черные пятна растаяли, комната перестала кружиться.

Вся дрожа, она укрыла лицо в ладонях, сосредоточившись на одном – дышать, жить.

– Что с тобой? – Мать, Эрда, стояла рядом с ней на коленях. – Ты увидел что-то в девочке? Говори же!

– Нет, ничего. Сейчас. – «Я позволила себе забыть, кто я есть, и едва не поплатилась за это».

Женщина, поняв, что расспросами ничего не добьется, отстала. Камала порадовалась этому – ей сейчас было не до того.

Черпая силу у своего консорта, она заглянула в душу больного ребенка – глубоко-глубоко, в то сокровенное место, откуда проистекает вся естественная жизнь. Душевный огонь девочки горел со всем жаром детства, но трепетал по краям, словно свеча на ветру. Ничей она не консорт, и болезнь у нее самая обычная. Если она поддается лечению, девочка поправится.

– Это не Угасание, – с трудом прошептала Камала, выйдя из транса.

Пусть мать пока утешится этим. Та разрыдалась – то ли от благодарности, то ли от страха. Магистр, едва не сгубивший себя самого, – зрелище, должно быть, не из приятных.

Теперь она всматривалась в плоть девочки, ища причину болезни. Камала не была сильна в лекарском ремесле, но основы ей Итанус все же преподал. В этом случае особого мастерства и не требовалось. Дело было не в нарушении равновесия телесных жидкостей, которое способен обнаружить только опытный врач, – виновником оказался обыкновенный кишечный червь. Впрочем, слово «обыкновенный» вряд ли подходило к нему. Во много раз длинней самой девочки, он свернулся клубком у нее внутри, питался ее соками и рос, пока ребенок медленно умирал от истощения.

Странно, что лекарские зелья не изгнали его. Камала видела в нем следы ядов, но он, как видно, слишком разросся, чтобы поддаться умеренным дозам, а усиленное количество снадобья могло бы убить заодно и больную. Лекарства помешали паразиту отложить яйца, но именно поэтому о его существовании никто не догадывался.

Камала прожгла мерзкую тварь от головы до хвоста волной раскаленной магии. Девочка закричала и скорчилась. Ничего. С ней от этого дурного не случится. Со временем остатки сожженного паразита выйдут из нее сами собой, и она начнет выздоравливать.

Убедившись, что дело сделано, Камала вернулась в себя. После битвы за консорта она взмокла и чувствовала ломоту во всем теле. Небольшим количеством атры она очистила и просушила свою кожу, но одежду оставила в прежнем виде.

– Я убил мерзость, из-за которой страдал твой ребенок, – сказала она, стараясь не смотреть в глаза матери. – Корми ее понемногу, но часто. Ей нужно восстановить силы.

Женщина заморгала, по щекам у нее потекли слезы.

– Значит, она будет жить?

– Да. Все будет хорошо. – Камале казалось, что эти слова выговаривает кто-то другой. Сделав усилие, она поднялась. Комната поплыла было, но тут же остановилась. Надо надеяться, силы вернутся и к ней.

Эрда положила руку ей на плечо.

– Ты спас ей жизнь.

– Я сделал что мог. – Повязка на груди сползала, и Камала волшебством вернула ее на место. – Как и обещал.

«Я сократила жизнь кому-то из смертных, чтобы спасти твою дочь. Так распорядились боги, наделив нас Силой и предоставив нам использовать ее по своему усмотрению».

– Давай я тебя накормлю обедом. Скоро мой муж придет. – Эрда опять залилась слезами. – Он сам захочет поблагодарить тебя. Он уж и надеяться перестал.

– Боюсь, мне пора идти. Собери что-нибудь на дорогу, и хватит. А с мужем твоим мы как-нибудь в другой раз повидаемся.

Камала не намеревалась объяснять, почему так торопится. Правды Эрда все равно не поймет, а сочинять убедительную ложь у Камалы сил не осталось. Только магистр понял бы, почему ей так не терпится уйти подальше от этого дома и оставить позади связанные с ним воспоминания.

«Ты был прав, мастер. Напрасно я тебя не послушалась, но теперь запомню урок навсегда, обещаю».

Поняв наконец, что Камала нипочем не хочет остаться, Эрда заметалась по хижине и собрала еды на целое войско: хлеб, сыр, солонина, копченая рыба. Она бы отдала все, что было у нее в кладовой, если бы Камала не воспротивилась: но даже и тогда, увязав всю снедь в узел и добавив к ней тонкое шерстяное одеяло, она сокрушалась, что мальчик ничего больше не хочет взять.

– Довольно, довольно, – твердила Камала. «А если чего не хватит, на то у меня есть колдовство». В этой мысли она нашла странное успокоение. Сегодня она излечила не только девочку, но и себя.

Уже стемнело, когда она отправилась в путь, оглянувшись один-единственный раз. Мать стояла с ребенком на руках, шепча девочке нежные слова, и слезы струились у нее по лицу. Сердце Камалы кольнула смутная зависть, в которой она не желала признаваться. Она заглянула напоследок в тельце ребенка. От паразита остался только обгорелый кусочек, а скоро и того не будет.

«Прощай, брат», – мысленно сказала ему Камала.

Вскинув узел на плечо и уняв колдовством боль в мышцах, она услышала, как дверь дома закрылась за ней.

Глава 25

Над Гансунгом кружил ястреб – необычайно большой, хотя с земли это было не так уж заметно. Его крылья казались огненными на закатном небе, и другие птицы сторонились его, чуя неладное.

Он испустил крик. Очень многие люди, как и птицы, не отличили бы его голос от ястребиного, но гансунгские ведьмы подняли головы к небу. Те же, кому предназначалось это послание, поняли его как нельзя более ясно и ответили так, чтобы слышал один только ястреб.

Следуя полученным указаниям, он снизился и направился к башне, стоявшей в стороне от других. Купцы не толпились вокруг нее, двери не было, а окна, без стекол и занавесей, имелись лишь на самом верху. Ястреб сел на подоконник и проник внутрь.

Очень скоро за ним последовал необычайно большой сокол. Коливар к тому времени уже принял человеческий облик и ждал его.

В верхней комнате башни было около дюжины стульев, но толстый слой пыли показывал, что гости здесь бывают нечасто. Окна служили единственным входом в это ничем не украшенное помещение.

– Недурное место для встречи, – заметил Коливар, когда перья другой птицы окончательно сменились человеческой плотью. – Совершенно уединенное – мне это нравится.

– Городу, где магистров так много, нужно что-то вроде ничейной земли.

– Верно, – кивнул Коливар. – К нам присоединится еще кто-нибудь?

– Если твое дело того потребует.

– Хорошо. – Коливар оглядел комнату. – Извини – мне еще не случалось бывать в городе, где столько магистров живет бок о бок и каждый из них претендует на нечто большее. Вы, должно быть, выработали для себя весьма изощренные правила поведения.

– Гармония не всегда соблюдается, – улыбнулся другой магистр, – но жизни это придает интерес. – Он слегка склонил голову, приветствуя равного себе. – Коливар, не так ли? Я помню тебя по тому собранию у Рамируса. Королевский магистр Аншасы, верно? А я Тирстан. Мы тут не можем похвастаться столь пышными титулами – я служу дому Ибресы.

– Шелковые магнаты?

– Ты, я вижу, навел справки, – утвердительно кивнув, сказал Тирстан.

– Как всегда.

По мановению руки Тирстана воздух над столом замерцал, и появился оловянный кувшин с двумя такими же чашами.

– Далеко ты оказался от дома, королевский магистр Коливар. Могу я предположить почему? – Магистр наполнил чаши из запотевшего кувшина густым темным элем.

– Вряд ли тебе придется долго гадать, учитывая ваши последние новости.

– Не перестаю лелеять надежду, что один из путешественников все же меня удивит. – Тирстан, улыбнувшись, колдовским дуновением смахнул пыль с двух стульев и подал гостю чашу. – Присядь отдохни. До Аншасы лететь долго и утомительно.

Коливар взял чашу, но пить не стал.

– Подробные сведения освежили бы меня куда лучше. Смерть магистра – событие незаурядное.

– Хвала богам, это так.

– Кто это был?

– Он называл себя Вороном. Раньше он, думаю, пользовался и другими именами, но был скрытен и мало говорил о себе. У нас в Гансунге не принято совать нос в чужие дела. – Тирстан с удовольствием хлебнул холодного эля из своей чаши. – Говорили, что это имя хорошо подходит ему – по мне, оно было для него даже чересчур мягким.

– Да, я вспомнил его. Случалось, он и похлеще именовался.

– Что ж, теперь им занялись настоящие вороны. Верней, его пеплом.

– Вы сожгли тело? – удивился Коливар.

– Пришлось – иначе все кладоискатели по эту сторону Санкары сбежались бы за его костями. Разве ты не знаешь, что Сила магистра заключена в его плоти и может после смерти перейти к любой ведьме, которая… тьфу, и говорить неохота. Это, конечно, сказки, но смерть магистра – такая редкость, что мы решили не искушать тех, кто во все это верит.

– Мудро, – кивнул Коливар.

– Он упал с моста между башнями, – взмахнул чашей Тирстан. – Незавидный конец для такого, как мы. Перед смертью он задался целью поговорить с одной женщиной – ведьмой, которую господин Рави нашел в трущобах, отмыл и стал выдавать за знатную даму, представляя ее как Сидеру. О женщине с таким именем нам не удалось узнать ничего, кроме того немногого, что знал сам Рави. Непонятно, откуда она взялась.

– А теперь она где?

Глаза Тирстана недобро сверкнули.

– Разве ты сам, доведись тебе оказаться наедине с магистром в миг его гибели, не убрался бы как можно скорее? Не знаю, насколько эта ведьма сильна, но она захватила с собой все, что ей принадлежало, и мы не смогли ее выследить. Это мы узнали уже потом – а в ту ночь все говорили одно: она, мол, могущественная колдунья, и Рави в нее очень верит. Вполне достаточно, чтобы заинтересовать любого магистра. Здешние великие дома соперничают, и это нам тоже небезынтересно. Господин Рави, появившись в обществе рука об руку с чародейкой, бросал прямой вызов тем, кто не желал его возвышения. Ведьмы тоже не должны забывать своего места. Одним словом, можно насчитать много причин, по которым Ворон пошел за ней, но ни одна не проливает свет на дело о его смерти.

– Вы, конечно же, допросили Рави?

– Разумеется. Все, что я тебе сообщаю, получено от него. Он прослышал о какой-то драке в Низу, где была замешана ведьма, и решил, что женщина, которая так разбрасывается своей Силой, может захотеть продвинуться в жизни – за хорошую плату.

– Только круглая дура способна торговать собственной жизнью за какую бы то ни было цену.

– Нам-то хорошо говорить. Не у всякого есть возможность торговать чужой жизнью.

– Расскажи мне, как погиб этот Ворон.

– Непонятно, зачем он вышел на мост. Может, воздухом хотел подышать – на этих праздниках всегда ужасная духота, а может, искал ту ведьму. Она там тоже была: на мостике мы нашли следы ее присутствия. Там, видимо, было истрачено много магии, от которой сломались перила моста. Но на ведьмино колдовство это не похоже, так что ворожил, вероятно, только магистр. Мне думается, Ворон попросту забавлялся с ней.

– И она ничем ему не ответила? Не попыталась себя защитить? – недоверчиво прищурился Коливар. – Трудно поверить, если она действительно ведьма.

– Можешь сам посмотреть, хотя теперь следы, конечно, сильно затерты, а от Ворона остался лишь пепел. Но уверяю тебя, что мы не нашли ведьминских чар ни на мосту, ни на перилах, ни на теле погибшего.

– Падение ничем нельзя объяснить?

– О, мы знаем, отчего он упал, – сухо ответил Тирстан. – И поделом ему, да простятся мне эти слова.

– Вот как?

– Он получил… как бы это выразиться… словом, ему дали по яйцам.

– Прошу прощения? – заморгал Коливар.

– Единственное повреждение на его теле – громадный кровоподтек в паху.

– Ты хочешь сказать, что она его ударила… и он полетел вниз?

– Предполагается, что во время падения его застиг Переход, и он не успел спастись. Атру он расходовал без всякого удержу, поэтому вывод напрашивается сам собой. Ты можешь предложить лучшую версию?

– Дело явно не только в этом, – задумчиво произнес Коливар.

– Казалось бы, да. Но никаких улик, кроме тех, что я уже назвал, у нас нет. Можешь осмотреть место происшествия сам, если сомневаешься.

– Уверен, что вы все проделали тщательно, – отмахнулся Коливар.

– Его смерть, должен признаться, многие почитают за благо… он был не лучшим представителем нашего братства.

– Мерзавцем, проще сказать.

– Да, но бессмертным мерзавцем, и это налагает на нас некоторые обязательства.

– Ты прав. Вы должны отомстить за него.

– Смерть магистра не может остаться безнаказанной.

– Даже если он погиб по собственной глупости? Тирстан пожал плечами:

– Если виновник гибели магистра не будет казнен, смертные начнут задумываться о пределах нашего всемогущества. Что крайне для нас нежелательно.

– Стало быть, надо найти эту женщину.

– С такими-то скудными уликами? Каждый день, затраченный на ее розыски, отражается на нашей репутации самым скверным образом, а толку чуть. Хороши всемогущие, которые несчастную ведьму не могут выследить. – Тирстан налил себе еще эля, охладив его новой порцией колдовства. – Поэтому мы вполне справедливо обвинили во всем человека, который привел ее на тот праздник. Жаль, конечно, – Падман Рави был полезен по-своему. Однако смертные усвоили, что наше мщение не заставляет себя ждать, и трепещут, опасаясь вызвать наше неудовольствие… что в конечном счете куда важнее, чем поимка какой-то ведьмы.

– Вы окончательно отказались от поисков?

– Можешь заняться этим сам, если хочешь. Помни, однако, что у нас нет ни единой нити, и кто она такая на самом деле, мы тоже не знаем. Теперь она, конечно, живет под другим именем, приняла другое обличье – и если у нее есть хоть немного мозгов, поселилась где-нибудь на чужбине. – Тирстан залпом осушил чашу. – Я, по крайней мере, на ее месте поступил бы именно так.

– Она совсем ничего не оставила?

– Могу показать тебе комнату в башне Рави, которую она занимала. Кажется, она прожила там с неделю до того случая.

– Да, комнату я бы хотел посмотреть.

– Эта ведьма… заинтересовала тебя? – приподнял бровь Тирстан.

– Скажем так: я люблю разгадывать тайны.

Тирстан вздохнул и встал, бросив чашу. Она растворилась в воздухе, не долетев до пола. То же самое произошло с кувшином.

– Как прикажешь – но боюсь, тебе это, как и другим, ничего не даст.


Был ранний вечер. Оба магистра, окутавшись сумерками так, чтобы их не видели и не слышали, проникли через приотворенное, с легкими занавесками окно башни Рави в бывшую спальню Камалы.

Тирстан мановением руки зажег лампы и пригласил Коливара смотреть, где только тот пожелает.

– Из ее вещей мы не нашли ничего, кроме подарков, которые делал ей Рави. – Никто не мог слышать их или видеть, что в комнате горит свет, но Тирстан невольно понизил голос. – Ничего, что позволило бы нам разгадать ее или вызвать обратно.

Роскошная обстановка красноречиво говорила как о стараниях Рави угодить своей постоялице, так и о том, что почти все эти старания пропали впустую. К золотым вещицам на мраморном туалетном столике никто не притронулся, флаконы с духами так и стояли закупоренные. Коливар пристально рассматривал гребенку, взяв ее в руки.

– Ни единого волоска, – сообщил Тирстан. – Я уже говорил: она либо уничтожила то, что могло привести нас к ней, либо отозвала все после несчастного случая. Когда мы пришли с обыском, ничего уже не было.

На красивые шелка, сложенные на стуле, женщина, по мнению Коливара, даже и не взглянула.

– Не настолько она тщеславна, как полагал нанявший ее купец, – заметил он. – Не знаешь ли, где у нее хранились исчезнувшие после пожитки?

Тирстан показал на обитый кожей сундук в самом темном углу. Коливар поднял тяжелую крышку – пусто.

– Ни соринки, ни пылинки, – заметил местный магистр. – Что ты надеешься найти здесь такого, чего не нашли мы?

Коливар, став на колени, опустил руки в сундук и прижал ладони ко дну.

– Если она, как ты говоришь, отозвала свои вещи издалека, здесь должны были остаться следы ее чар.

– Да – однако их нет.

Коливар с помощью магии проверил это сам. Ни следа ведьминских чар. Если эта женщина в самом деле обладала волшебной силой, к этому сундуку она явно ее не прикладывала.

Тирстан взял с туалетного столика духи, убедился еще раз, что флакон запечатан наглухо, и поставил обратно.

– Магистр Тамил высказал догадку, что она вовсе не ведьма, а тайно служит кому-то из нас. Что в Низу она тоже пользовалась чарами своего покровителя. Быть может, и побоище она устроила для того, чтобы привлечь к себе внимание важных персон, в чем и преуспела. Любопытная теория, – пожал плечами Тирстан, – не в духе магистров, правда… но это объясняет отсутствие ее собственных чар.

На мосту, вспомнил Коливар, ее чародейства тоже не обнаружили. Только магистерское.

– Такая возможность есть, – согласился он. Существовала еще одна, но о ней он не хотел говорить, пока не будет уверен.

Он снова провел руками по дну сундука. Теперь он искал не след ведьмы, а нечто более утонченное. Не жаркий осадок смертного колдовства, а холодный шепот подлинной магии. Не чью-то собственную жизненную силу, излитую по страсти или необходимости, а чужую, хладнокровно взятую тем, кто живет не по праву и не способен более оставлять горячий след в мире живых. Простой смертный не видит различия между чарами ведьм и магистров, но для посвященного они столь же различны, как жизнь и смерть.

Еще миг, и он откинулся назад, безмолвно глядя во мрак, собираясь с мыслями.

– Коливар?

– Очень возможно, что Тамил прав, – произнес тот. – Здесь тоже оставил следы какой-то магистр.

– Собрат Канет предположил, что она и есть магистр, принявший облик женщины. Мне в это не очень верится. Трудно представить себе магистра, притворившегося женщиной хотя бы на время.

Коливар согласно кивнул. Это, в общем, возможно – магистр может менять свою внешность, как угодно ему, – но общественное положение женщины вряд ли устроит мужчину, преодолевшего Первый Переход. Коливар слышал о немногих чародеях, пытавшихся это проделать, но их быстро разоблачали. Женское тело соорудить легко – сыграть свою роль правдиво куда труднее.

– Не сомневаюсь, что ваша первая догадка окажется верной. Она служила магистру.

«Есть другая разгадка – но она так невероятна, что у вас язык наверняка не повернулся ее огласить».

Что, если она – сама магистр? Это не только объясняет следы, оставленные ею в Гансунге, но и проливает свет на историю с Андованом. А если не магистр, то какое-то новое существо, которому пока нет имени, выше ведьмы и ниже магистра. Возможность не менее интригующая.

Тирстан исследовал сундук по примеру Коливара и тоже задумался.

– Ты сочтешь эту мысль безумной, но она может быть связана с принцем, к которому нас вызвал Рамирус.

– Почему так? – не выдавая своих чувств, спросил Коливар.

– Если ее покровитель взял принца в консорты и она как-то причастна к их связи… это могло бы объяснить то, что сказала Андовану гадалка, верно?

Коливар, не полагаясь на свой голос, кивнул. Теория, достойная уважения, быть может, даже правдивая.

Когда-то магистров не было, и никто даже вообразить не мог, что в мире появится нечто подобное. Теперь они есть, и никто не смеет оспорить их прав на существование. Но кто сказал, что после них не придет что-то новое… или, напротив, не возродится чародейка древних времен?

Хочет ли он, чтобы ответ был именно таким, а не самым простым и банальным? Хочется ли ему верить, что в мире есть тайна, которую стоило бы разгадать? В долгой жизни магистра задачи поистине крупные встречаются редко. Коливар, как и все его собратья, ценил новизну превыше всего. Достойна ли эта таинственная женщина его усилий, или он ткет фантазии из лунных лучей, пытаясь убедить себя в этом?

Скоро он все узнает. Чары, наложенные им на Андована, уже начали действовать – юноша приближается к источнику своей болезни. Рано или поздно принц достигнет цели, а если он не узнает свою погубительницу, когда увидит ее, это сделает за него Коливар. Магистр определит, причастна ли эта женщина также и к смерти Ворона. Остальных же до тех пор лучше направить по ложному следу, чтобы не мешали его собственным изысканиям.

Он вернулся к нарядам, которыми ведьма пренебрегла, и выбрал из стопки затканный золотом шарф.

– Можно мне взять это?

– Но она к нему даже не прикасалась… – удивился Тирстан.

– Считай это моим капризом. Так можно? Молчание, последовавшее за этим, было у магистров обычным делом: один намекает на какую-то тайну, другой стремится ее разгадать, но ему в этом отказывают.

– Я поделюсь с тобой тем, что мне удастся узнать, – пообещал Коливар.

– Не поручусь, что буду ждать, затаив дыхание, – криво усмехнулся Тирстан, – однако ты можешь взять все, что хочешь. Рави в ближайшее время вряд ли займется описью своего имущества.

Глава 26

Местом этого безотрадного сна служила голая северная равнина в начале зимы, когда легкие стынут при каждом вдохе. Не лучше ли повернуть назад и дождаться более благоприятной ночи? Рамирус умел лепить сны смертных по своему желанию, но такие чары слишком заметны и плохо сказываются на спящем. Придется обойтись тем, что ему предлагают.

Рамирус размышлял, сжимая в руке ключ от сновидения. Голодные стервятники с криками покружили над головой и улетели, не найдя поживы.

«Сделаю это сейчас», – решил он. Связь крепка, сон ясен, а зловещие картины лишь отражают настроение спящей. Притом она страдает бессонницей – он уже неделю потерял, пытаясь войти в ее сны, и при каждой такой попытке его могли разоблачить. Если он уйдет теперь, лучшего случая может и не представиться, а риск будет только расти. Нет, все должно быть сделано этой ночью, во время этого сна.

Черные тучи ползли по небу, бросая тени на землю. Спящая, судя по образу ее мыслей, должна быть там, где темнее всего. Он направился туда тихо, творя из субстанции сна мантию, скрывавшую его от других чародеев. Почти напрасная предосторожность. Любой магистр, который взглянет теперь на погруженную в сон женщину, почует присутствие себе подобного столь же безошибочно, как если бы Рамирус возвестил о себе трубами. Остается надеяться, что в эти минуты никто не бросит на нее взгляда – тогда его усилия остаться незамеченным будут оправданны. Он обязан сделать хотя бы это ради нее.

Впереди показался круг старых выщербленных камней. Не Копья, какие они есть на самом деле, и не их подобия, поставленные Гвинофар у себя во дворе, – эти камни изваял ее страх. Они так пострадали от времени и непогоды, что в ее глазах должны были утратить значительную часть своей Силы. Рамирус достаточно хорошо знал предания ее народа, чтобы понимать, какой дурной это знак и как ей страшно видеть его.

Королева стояла среди камней на коленях, закрыв глаза, и молилась. Рамирус приближался тихо, неспешно. Она казалась слишком хрупкой, чтобы выжить на таком холоде, но он перед женитьбой Дантена досконально изучил родословные Заступников и знал, что это всего лишь видимость. Весь ее род знаменит как телесной, так и духовной силой. Дантен никогда не понимал этого в полной мере, и другие мужчины тоже редко над этим задумывались. Мужчины – существа недалекие: видя перед собой этакую воздушную фею, тихую, беленькую, они полагают, что подчинить ее своей воле очень легко. Авось теперь это тоже сыграет ей на руку, и магистр, который ныне служит королю, не станет надзирать за нею, пока она спит, и выискивать в ней признаки измены, когда она бодрствует.

Ибо в глазах Дантена это будет изменой. Да помогут ей боги, если истина когда-нибудь откроется.

Видя, что она его не замечает, Рамирус направил к ней струйку атры, чтобы дать знать о себе и объяснить, что их свидание не вымысел, хотя и происходит во сне. Порой люди, поглощенные сновидением, не понимают, что с ними говорит кто-то из мира яви. В таком случае они могут забыть все услышанное, как только проснутся, наряду со своими фантазиями.

В окружающей их картине не изменилось ничего, но королева внезапно вскочила на ноги. Рамирус заметил, что она чем-то крайне удручена, – и не мог не насторожиться, помня, сколько лет она успешно справлялась с нравом короля Дантена.

«Она больше не твоя королева, – сказал он себе. – Волноваться за нее больше не входит в твои обязанности».

– Рамирус! – Облегчение на ее лице сменилось растерянностью. – Значит, этот сон мне послан тобой?

– Нет, Заступница, сон ваш. Я просто пользуюсь тем, что от вас получил. – Он показал ей то, что вручил ему ее слуга: золотое кольцо с привязанным к нему шелковым шарфом, и добавил сердито: – Глупо отправлять столь тесно связанный с вами предмет в незнакомое место. Даже ведьма могла бы навредить вам через него.

– Я не знала, как иначе послать тебе весть.

– Значит, нечего было и пытаться. Ваш муж утверждает, что я – враг вашему дому. Как таковой я изгнан из пределов вашего государства, и мне запрещено общаться с кем-либо из королевской семьи. Разумно ли это – самой искать встречи с таким врагом и тем более посылать ему вещь, принадлежащую вам?

– Мне ты не враг, Рамирус, – тихо сказала она.

– Слышал бы это ваш муж.

– Мой муж… – она прикусила губу, – порой бывает глупцом.

– В этом, по крайней мере, мы с вами согласны. Тяжело вздохнув, она прижала ладонь к животу, как будто у нее там что-то болело.

– Есть вопросы, Рамирус, которые я больше никому не могу задать. Что же мне было делать?

– Вы полагаете, что мне можно довериться?

Серые глаза смотрели на него с мольбой. Ему хотелось возненавидеть ее, как он ненавидел Дантена, обойтись с ней так же безжалостно, как король обошелся с ним… но она не заслуживала ненависти. Сострадание недоступно магистрам, но Рамирус всегда считал себя справедливым и этим гордился. Обрушить свой гнев на женщину лишь за то, что тебя оскорбил ее муж, было бы крайней несправедливостью.

– Дура ты, дура, – вымолвил наконец он. – Не я ли учил тебя, что магистру доверяться нельзя?

– Дура, – согласилась она. – И упрямица, как ты не раз говорил.

– Вот-вот. Но так соблазнительна в этом своем упрямстве, что мужчинам оно по вкусу.

Она улыбнулась, едва-едва.

– Так ты мне поможешь? Скажу откровенно: мне больше не к кому обратиться.

– Ты должна знать, что это опасно. Общаясь с тобой таким образом, я вторгаюсь во владения другого магистра, и каждый миг нашего разговора во сне удесятеряет возможность разоблачения. Если Дантен узнает, это будет стоить вам головы, госпожа моя, самое меньшее.

– Я знаю. Знала еще в самом начале, когда посылала своих людей тебя отыскать.

– Ты так отчаянно нуждаешься в помощи?

– Да, Рамирус. Отчаянно.

Если бы она сейчас словом или жестом дала понять, что он у нее в долгу – хотя бы в память о былой дружбе, – он ушел бы, превратив ее сон в дымящиеся руины. Он предусматривал такую вероятность с самого входа в сновидение. Но в ее поведении не было и следа высокомерия или властности, присущих ее высокому сану. Она держала себя с подобающим случаю смирением. Он знал ее с тех пор, как она двадцать лет назад приехала во дворец юной невестой, учил ее придворным обычаям и манерам, с почти отцовской гордостью наблюдал, как она становится королевой в полном смысле слова… но Дантен, выгнав его, сбросил это все со счетов. Магистры не помнят старых привязанностей – и Гвинофар, зная этот постулат, относилась к нему с уважением.

Дантену не понять, какое сокровище его жена. Она стоит десятка таких, как он.

– Хорошо, – сказал Рамирус. – Я слушаю.

Тучи у них над головой разошлись немного. Понятно – это ведь ее сон, показывающий, что она теперь чувствует. Проблеск солнца позволил Рамирусу разглядеть, как она бледна. Смертного бы это обеспокоило.

– Что ты знаешь о магистре по имени Костас? – спросила она.

– О новом советнике Дантена? – нахмурился он. – Почти ничего. Другим магистрам это имя так же незнакомо, как и лицо, которое он носит теперь, – я спрашивал. Он либо новичок, либо очень уж стар и поменял имя и облик, не желая быть узнанным.

– Ты не мог бы разгадать чары такого рода?

– Разве что посмотрев на него вблизи. Предлагаешь, чтобы я это сделал? Он сразу узнает, если я попытаюсь, и это свяжет нас с ним нежелательным для меня образом.

«Это не совсем так. Хорошее соперничество для магистров что доброе вино… но смертной об этом знать незачем».

– В нем есть что-то темное, Рамирус. Я не могу назвать это верным словом, но хорошо чувствую. Не то темное, что мне случалось видеть в других магистрах… а словно что-то нечеловеческое. – Она обхватила себя руками, будто от холода. – Он управляет моим мужем, как марионеткой, поощряет худшее, что есть в короле… не знаю, для какой цели.

«Все правители – наши марионетки, милая. Вопрос лишь в том, насколько открыто мы дергаем за ниточки и насколько бережно обходимся с куклами, когда они нам надоедают».

– Он королевский магистр, – ответил Рамирус вслух. – Тот, которого Дантен выбрал для поддержки своего трона. Если ты просишь меня защитить короля от последствий этого выбора, то я таких услуг не оказываю.

– Я прошу тебя не об этом.

– О чем же тогда?

И она, запинаясь, рассказала ему, как муж ворвался в ее покои. Рассказала о том, что почувствовала в нем той ночью, об управлявшей им страшной силе, о своем страхе за дитя, которое она носит, – кто знает, во что превратит его эта темная магия?

– К кому еще я могла обратиться? – шепотом завершила она. – К ведьме, чтобы она посмотрела, нет ли на мне магистерского проклятия? Но могла ли я надеяться, что она сохранит это в тайне? Что же касается магистров, то все они способны солгать мне, чтобы получить преимущество в игре с Костасом. Все, кроме тебя. Ты ведь скажешь мне правду, какой бы тяжкой она ни была?

Настало долгое молчание. Тучи сгустились, и со всех сторон полил дождь. Сухо было пока лишь в кругу Копий.

– То, о чем ты просишь, грозит тебе большими бедами, – сказал наконец магистр.

– Знаю, – кивнула она.

– Вряд ли знаешь. – И он стал продолжать, тщательно подбирая слова: – Чтобы войти в этот сон, мой дух лишь слегка соприкоснулся с твоим. Костас обнаружил бы вторжение, лишь проследив, что тебе снится, – в противном случае он вполне может остаться в неведении. Твоя просьба потребует гораздо больших усилий. Ты хочешь, чтобы я заглянул в твою плоть и в плоть твоего ребенка, – это значит, что мои чары должны проникнуть туда, где лежит твое спящее тело, в замок Дантена. Если Костас следит за тобой… Я могу скрыть, что эти чары принадлежат мне, могу скрыть их цель, но он заметит саму попытку, а это очень плохо для тебя, королева.

Если его слова и заставили ее задуматься, виду она не подала. Оно и неудивительно – Гвинофар не из тех женщин, что стали бы ныть, заламывать руки и молить о пощаде.

«Вот почему мужчины готовы служить ей, даже если и не обязаны».

– Костас высокомерен не меньше моего мужа, – сказала она. – Он не станет следить за мной.

– Высокомерие не исключает предосторожности. А твой муж постоянно следит как за друзьями, так и за врагами.

– Костас не имеет оснований подозревать, что я знаю о его чарах, а муж сочтет, что раз уж я не воспротивилась ему в ту ночь, то и дальше буду покорна. Ведь я всего лишь слабая женщина, которую легко усмирить, овладев ею насильно.

– Ты готова поставить на это свою жизнь? Ее взгляд был ясен.

– Сейчас моей жизни больше угрожает неведение, чем риск, о котором ты говоришь.

«Она права», – со вздохом признал Рамирус.

Он устремил на нее свой Глаз, ища следы чародейского вмешательства в ее ауре. Темный ореол излучал страх и отчаяние, но ничего противоестественного, привнесенного извне, в нем не наблюдалось. Сказав об этом королеве, Рамирус велел:

– Обнажи свое чрево.

Поколебавшись немного, она распахнула платье и подняла рубашку.

Рамирус в сновидении приложил ладонь к ее животу – в действительности же его магия проникла куда дальше, в дворцовую спальню, где лежала под балдахином спящая королева. Вряд ли бы это удалось без помощи кольца, которое вручила ему Гвинофар. Ради ее блага Рамирус надеялся, что Костас не заметит чужого колдовского присутствия. Сам он, будучи королевским магистром, всегда держался настороже против своих коварных собратьев, но Костас, может быть, менее подозрителен.

На теле Гвинофар сохранились слабые следы давних чар, чей источник уже не поддавался определению. Если Костас действительно повлиял на зачатие, он мог оставить как раз такой след. Все давно остыло, и это к лучшему, но о цели вмешательства теперь можно только догадываться.

Он сказал ей об этом, и ему передалось облегчение, которое она испытала.

Он перенес внимание на плод – совсем крошечный. Обычная женщина даже не знала бы, что беременна, но Заступницы чувствуют это сразу. На Севере верят, что боги Гнева наделили их тайной безупречного деторождения, – и Рамирус, годами наблюдавший, с каким бессознательным совершенством Гвинофар производит на свет своих детей, не имел причин в этом сомневаться.

Он сосредоточился на слабом огоньке новой жизни, на первых робких проблесках душевного пламени. В этой стадии атра ребенка едва отличима от материнской – это все равно что разыскивать свечку, горящую в середине костра. Но у Рамируса был опыт, и он знал, как искать. Без ведома Гвинофар он пристально следил за каждой ее беременностью – именно с этой целью он предложил Дантену взять жену из рода Заступников. Он давно желал изучить одну из них досконально.

Ни Гвинофар, ни Дантен, насколько он знал, не подозревали об этом. Не должны были подозревать.

Вот и он, новый пришелец, – свивает себе гнездышко на ближайшие девять месяцев. Пол пока неясен, и даже на человека он с виду еще не похож. Но Рамирус давно уже научился понимать, во что впоследствии разовьется даже самый малый зародыш. Вот и теперь он вглядывался в мерцание этой атры и ауры, разгадывал узоры ковра Судьбы.

То, что он говорил при этом, звучало как будто издалека, словно эхо в пещере.

– Я не вижу никаких признаков того, чтобы магия повлияла на дух или плоть твоего ребенка. Какие бы чары ни сопутствовали зачатию, его природы они не коснулись, и тебе нет нужды за него бояться.

– Хвала богам! Ты говоришь «он» – значит у меня будет мальчик?

– Да, в свое время плод станет мальчиком.

– Можешь ли ты… сказать еще что-нибудь?

Рамирус замялся. Он придерживался мнения, что пророчества – удел рыночных гадалок. Пусть ведьмы зарабатывают свои медяки, выдавая желаемое за действительное. Люди не могут смириться с мыслью о неверности будущего и охотно выкладывают деньги тем, кто делает его предсказуемым.

Тем не менее, будущий ребенок ясно показывал, кем он может стать. Одно его зачатие уже привело в движение колеса Судьбы. Опытный магистр замечает такие вещи и делает из них выводы, а особо искусный может предположить, какое будущее ожидает едва зародившегося младенца.

Рамирус делал это нечасто, но ради такой женщины был готов попытаться.

Он открыл себя волнам Силы, омывающим это дитя. Он видел в них не только атру самой Гвинофар, но и мысли всех обитателей замка, в первую очередь Дантена и Костаса. Все эти думы и намерения касались ребенка, его будущего. Некоторые магистры верят, что процедура такого рода приобщает их к Вселенскому Разуму – или к богу, ведающему судьбами всего живого. Рамирус, судивший куда более трезво, полагал лишь, что любая человеческая мысль, любой поступок оставляют след в океане Судьбы – след, доступный правдивому толкованию.

Зародыш, здоровый и крепкий, обещал благополучно родиться на свет. Ничего удивительного, если учесть происхождение его матери. Внешностью и нравом он, как и Андован, пойдет в Гвинофар. Рамирус сказал об этом королеве, и воспоминание об утраченном сыне прожгло ее пламенем любви и горя.

Укрепив себя для дальнейших усилий, Рамирус заглянул в будущее мальчика. Потоки великих возможностей били навстречу, мешая видеть ясно. Что за странные образы! Ничего похожего ни на жизнь обычного человека, ни даже на извращенное существование магистра… можно подумать, этому ребенку суждено стать чем-то совершенно иным, столь могущественным, что обычные мерки будущего неприменимы к нему.

Все это время Рамирус не переставал говорить – слова лились из его уст сами собой, без участия мысли.

– Он не будет героем, но герой явится на свет с его помощью. Собственной его Силы никто не измерит, но он будет испытывать Силу других. Он будет служить Смерти, менять судьбы мира и вдохновлять людей на жертвы, ни о чем этом не ведая.

Он открыл глаза. Гвинофар смотрела на него с неподдельным изумлением и немалым страхом. Он тоже был удивлен, хотя лучше скрывал свои чувства.

– Я сам не знаю, что все это значит, моя королева… знаю только, что это правда.

Прежде чем она успела что-то сказать, он увидел в небе что-то темное, стремительно летящее к ним. Сделав ей знак молчать и заострив все чувства с помощью магии, он сосредоточился на неизвестном явлении.

– Что это, Рамирус?

– Сон твой – стало быть, это видение порождает либо твой дух, либо его… Скажи мне сама.

Тьма надвигалась, распадаясь на отдельные крылатые фигуры, летящие клином, как птицы – но это были не птицы. Крылья у них были не такие, летели они не так, и чувствовалось в них что-то… скверное. Рамирус ощущал это нутром, как будто глотнул яду, который надо без промедления извергнуть вон. Ужас накатил на него, и шел этот ужас от летучих тварей: никакие другие существа на свете не могли бы вызвать в нем подобного чувства. Ему захотелось бежать, но он даже шелохнуться не мог – хватило его лишь на то, чтобы обнять за плечи прижавшуюся к нему Гвинофар. Зловещие летуны приковали его к месту, и вся его магия не могла этому помешать.

Что за дьявол!

Огромные, неизмеримо длинные крылья закручивали тучи воронками. Льдисто сверкнув в случайном луче, летуны вновь уходили во тьму. Дождь из вспоротых туч шел за ними сплошной стеной – Рамирус слышал, как он стучит по земле. Оказаться в тени их крыльев значило умереть. Он знал это так же верно, как заяц знает опасность, несомую тенью ястреба, но не мог ни бежать, ни хотя бы защититься от них. Одно их присутствие обратило его в камень.

Гвинофар закричала. Это был не просто крик, а исполненный муки вой – как у животного, которое хищники рвут на части. Рамирус еще крепче сжал ее плечи и невероятным усилием внушил ей и себе, что все это, каким бы ужасным оно ни казалось, происходит не наяву.

– Это твой сон, – прошептал магистр. – Управляй же им.

Она кивнула, закрыв глаза, и дрожь пронизала все ее тело – она пыталась прогнать чудовищ, отказать им в существовании. Но это не помогло. Тень крыльев надвинулась совсем близко, и Рамирус пришел ей на выручку. Он не желал знать, что может случиться дальше, пусть даже во сне.

Быть может, это икеты из древних преданий? Неужто они и в жизни были такими же страшными и с той же легкостью могли побороть магистра? Мысль эта обдавала холодом… но и вполовину не так, как следующий вопрос: что делают эти существа, давно вымершие, во сне королевы Гвинофар?

Вожак клина с воплем, от которого содрогнулся самый воздух, внезапно поворотил назад. Остальные последовали за ним, такими же криками изливая свою злобу против Силы, не пускавшей их дальше. Черный смерч, поднятый их крыльями, прошел по земле у самого круга камней и тут же пропал. Вскоре вся стая скрылась за тучами. Рамирус испустил вздох облегчения и разжал пальцы, мертвой хваткой вцепившиеся в плечо Гвинофар. Просвет в тучах окрасился кровью заката, как будто чудовища, пролетая, ранили само небо.

Гвинофар с трепетом посмотрела на него. Выражают ли его глаза тот же страх, который он видит у нее на лице? Страх скрыть труднее всего.

– Пожиратели душ, – прошептала она.

– Да, по всей видимости. – Воздух странно посвежел, как будто после грозы. – Не могу сказать наверняка, потому что никогда их не видел.

– Барды в наших краях поют, что в конце Темных Веков они заполоняли небо так, что солнца не было видно. Люди, попавшие в их тень, каменели и не могли спастись бегством.

Рамирус заставил себя говорить привычным голосом, ровным и властным.

– В песнях бардов должна быть какая-то доля правды, но и преувеличений у них немало. Если цель Заступников – защитить человека от этих тварей, зачем они тогда поощряют россказни, которые заставляют людей ужасаться при мысли, что те вернутся?

– И это все, что ты можешь сказать? – пристально глядя, спросила Гвинофар.

– Последних икетов перебили тысячу лет назад, королева. С тех пор небеса свободны от них. Останься в живых хоть один, разве мы бы не знали об этом? Всех, кто кормился душами, выследили и истребили сразу же после Великой войны. Будь по-иному, мы до сих пор оставались бы варварами, и Второй Век Королей никогда не настал бы.

– Мой народ верит, что когда-нибудь они вернутся, – помолчав, сказала она. – Ты ведь знаешь.

– Знаю, – подтвердил он.

– Дантен нас презирает за это. Говорит, что Заступники выдумали такие басни, чтобы захватить власть, а потом позабыли и сами поверили в свою ложь.

– Дантен просто глуп, – потемнел Рамирус.

– Что, если этот сон вещий?

– Не знаю, королева. Будем пока надеяться, что он самый обыкновенный. Тебе рассказывали об этих созданиях с младенческих лет, и они вполне могли воплотиться в твоих страшных снах. Их мог также вызвать разговор о судьбе твоего сына – он ведь тоже наполовину Заступник.

– Вот таким же с год назад было небо на Севере, – глядя на кровавый горизонт, сказала она. – Рес писал мне об этом. Многие сочли это дурным предзнаменованием, но ничего не случилось, и небо опять стало прежним. Но несколько месяцев сряду оно будто истекало кровью, и ничего страшней и прекрасней тогдашних закатов мой брат не видел.

– Да, помню, – кивнул Рамирус. – Небо действительно изменило цвет, хотя и не до такой степени. К полному восторгу ведьм и гадалок. Они разбогатели, предсказывая всякие ужасы богатым и легковерным.

– А магистры? Что говорили они?

– Они отнесли это явление к области естественных. Бывает, что море местами тоже краснеет – из-за разрастания особого вида водорослей. Нечто подобное могло случиться и в небе, но Север далек, и причину мы определить не смогли.

– Иными словами, это пришло с той стороны Гнева. Рамирус молча кивнул.

– Ты веришь, что там в самом деле есть что-то? И оно, по преданию, как-то связано с нами? – Гвинофар не смотрела ему в глаза, боясь увидеть в них подтверждение своего страха. – Что ты думаешь о моем роде, Рамирус? Я никогда не спрашивала тебя об этом прямо… но теперь, после этих знамений, я должна знать. Дантен презирает наши верования, Костас слушал меня так, словно я рассказывала ему детские сказочки, – но ты никогда надо мной не смеялся. Ты спрашивал меня о моих предках и серьезно выслушивал мои ответы.

«Я для того и хлопотал о твоем приезде сюда, моя королева, чтобы все это узнать. Плохим я был бы учеником, если б смеялся над твоими уроками».

– Вы наделены необычайными свойствами, но ни ведьм, ни магистров среди вас нет и никогда не было. Такое сочетание… интригует. Я не солгал Дантену, заверив его, что ты не ведьма: ты не управляешь своим душевным огнем, даже вовсе о нем не знаешь, как я догадываюсь. Но если икеты, как говорит предание, в самом деле вернутся, могут произойти перемены.

– Значит, ты веришь, что боги в тот день наделили нас своими дарами.

– Или просто из колдовского войска, вышедшего на последнюю битву, уцелело достаточно ведьм, чтобы основать совершенно особое племя. Потомки унаследовали их тайную силу, но не способность ею управлять. Не считая деторождения, которым ваши женщины, видимо, распоряжаются по собственной воле. Но ты сама говорила мне, что понятия не имеешь об этом.

Она не хотела спрашивать, но теперь ей представился слишком удобный случай.

– Ты имел хоть какое-то отношение к рождению моих детей? – Она старалась говорить твердо, но это ей не совсем удалось. – Дантен обвинил меня в том, что я прибегла к твоей помощи.

– Заступнице не нужна ничья помощь, чтобы зачинать и рожать детей, – с полной искренностью ответил Рамирус. – Только дурак может думать иначе.

Гвинофар залилась краской.

– Ну что ж… тебя ждут дела, королева, а меня – некоторые вещи, требующие рассмотрения.

– Пожиратели душ. Он кивнул:

– Я разберусь, вещий это был сон или нет.

– И расскажешь мне о том, что узнал?

Он помедлил. Зачем непременно говорить правду? Можно просто ответить «да», как она хочет.

– Скажу, что смогу, – пообещал он. Ровно столько, чем он как магистр сочтет нужным поделиться.

Он протянул ей руку. Продетый в кольцо шелковый шарф, смятый Рамирусом в кулаке при появлении страшных созданий, теперь расправлялся, как крылья только что появившейся на свет бабочки.

– Я не могу вернуть тебе это сейчас. Настоящий перстень находится за тысячу миль отсюда, там же, где мое тело.

– Сохрани его, – попросила она. – Вдруг ты мне снова понадобишься. Или… – в ее светлых глазах сверкнул огонек, – или я тебе.

– Надеюсь, этого никогда не случится, Заступница. Ради нас обоих надеюсь.

Ему следовало предупредить ее еще кое о чем. Но она опять приложила руку к животу, и лицо ее осветилось – она думала о будущем сыне, таком же, как любимый ее Андован. Увидев это, Рамирус промолчал. Пусть насладится мгновением. Не станет он добавлять к ее страхам новые.

Пока в этом нет нужды – будем надеяться, что такая нужда и впредь не настанет.

Глава 27

В башне без дверей на простом дубовом столе лежало тело.

– Где ее нашли?

Женщина несколько дней пробыла в реке. Лицо съели рыбы, нескольких пальцев недоставало. Синее платье из плотного шелка уцелело, только золотой позумент у ворота был оторван, и в дырах копошились крохотные рачки.

Колдовской саван сдерживал запах – без этого в комнате нельзя было бы оставаться.

– На реке, в нескольких милях выше города. Один из моих людей услышал об этом и привез труп сюда. Платье – то самое, что было на ней в тот вечер, – сказал Тирстан.

Синий шелк, испачканный грязью и кровью, все же сохранил свой первоначальный цвет.

– Драгоценности, надо думать, похищены?

– Можно не сомневаться. Хорошо, что воры не закопали ее, чтобы скрыть следы.

– Точно ли это… как ее там звали… Сидера? – спросил магистр Канет.

– Никаких живых следов в теле не осталось, – пожал плечами Тирстан. – Платье, похоже, ее – по крайней мере и оно, и труп откликаются одинаково. Видимо, это она.

– Как она умерла? – осведомился Тамил.

– Упала откуда-то, сломав несколько костей, и утонула. Очень похоже на самоубийство, хотя о подробностях пока трудно судить. Мне думается, она бросилась с утесов к северу от Тоннарда на камни внизу, и река унесла ее.

– На теле имеются чары, – заметил Тамил.

Двое других, прищурясь, насторожили свои колдовские чувства. Тирстан тихо выругался – осадок, о котором говорил Тамил, был так слаб, что его обнаружение потребовало недюжинного мастерства.

– Ее убили не они, – сказал наконец он.

– Да, но они могли побудить ее покончить с собой.

– Ты хочешь сказать, что на самоубийство ее толкнул кто-то из нас? – вскричал пораженный Канет.

– Может статься.

– Уж не твой ли таинственный магистр? – посмотрел на Тамила Тирстан.

Темные глаза Тамила, прикрытые пергаментными старческими веками, встретили его взгляд не мигая.

– Теперь это представляется весьма вероятным, не так ли? Она избежала нашего правосудия, но дома ее ждал еще более суровый судья.

– Упала с высоты и разбилась, – задумчиво произнес Канет. – В этом есть некая справедливость, верно?

– Ее хозяин подчиняется тому же Закону, что и мы. То, что она сделала в башне Саврези, – оскорбление всему нашему братству, – указал Тамил.

– Теперь она поплатилась за это, – вздохнул Тирстан. – А смертных мы позабавили казнью Рави. Будем считать дело закрытым?

– Мы так и не узнали, кто был ее хозяин, – засомневался Тамил.

– Думаю, это он отправил нам тело вниз по реке, – вставил Канет. – Принес свои извинения, так сказать.

Старческие глаза уставились на него.

– Значит, где-то есть магистр, использовавший смертную, чтобы проникнуть в наш город. Заславший к нам шпионку. Чего он хочет? Разорить наших покровителей, отнять то, что принадлежит нам по праву?

– Это не противоречит Закону, – возразил Канет.

– Верно, – поддержал его Тирстан. – И даже весьма хитроумно.

– Однако, – добавил Канет, – если ты хочешь поискать его за пределами Гансунга – сделай милость, ищи. Мы с Тирстаном позаботимся о городе, пока тебя не будет.

Тирстан, видя, как разозлился Тамил, старательно скрыл улыбку.

Канет, бормоча заклинания, провел рукой над покойницей. Мертвое тело содрогнулось, и из него полилась вода – сперва струйками, потом бурным ручьем. Когда потоп прекратился, на столе осталась лишь пригоршня пепла.

Тирстан убрал магическую оболочку, и ветерок из окна быстро рассеял смрад. Тамил жестом усилил ветер, и тот, подхватив пепел, унес его прочь.

– Все как будто? – спросил он.

Миг спустя от башни в разные стороны разлетелись три большие птицы. Если кто-то из смертных и обратил на это внимание, то промолчал.


В лесу, на тщательно расчищенном месте, горел костер.

Посмотрев на пламя, Камала достала из кожаного кошелька под плащом горсть драгоценностей: звездчатые сапфиры, кубические алмазы, золотую брошь с речным жемчугом.

Какой-то миг она колебалась. Выросшие в бедности не привыкли разбрасываться добром. Может, оставить это себе? Хотя бы на память?

Нет, слишком опасно. Она их надевала в тот вечер – пользовалась магией, пока они были на ней. На них ее с Рави отпечаток. Платье – другое дело. Она так пропитала его кровью и смертью принесенной в жертву крестьянки, что почти полностью стерла собственные следы. Драгоценности такой обработке не поддаются.

Самоубийство, впрочем, было самое настоящее. Они должны были это увидеть, осмотрев тело. Но если она не избавится от драгоценностей, все ее усилия пропадут впустую.

Шепча заклинания, Камала зажала их в руке. Когда она разжала горсть, там остался только песок. Она высыпала его в огонь и приняла меры, чтобы он сгорел без остатка. Пепел угасшего вскоре костра ничем не отличался от пепла любого другого кострища.

Угли остыли, и лишь тогда Камала ушла, оставив позади город своего детства.

Глава 28

– Добро пожаловать, учитель.

Коливар откинул с глаз растрепавшиеся от ветра волосы и оглядел место, выбранное его бывшим учеником для встречи. С одной стороны холма, где они оба стояли, высился гранитный северный кряж: внизу густой сосняк, вверху сверкающие снежные шапки. С другой стороны, в речной долине, притулился небольшой городок. Маленькие окошки, изобилие печных труб и крутые скаты крыш говорили о том, что снег и холод здесь частые гости. Коливар знал, однако, что это еще не самый дальний север. За городом лежит местность, где, как говорят, способны выжить одни только магистры и ведьмы.

Он с трудом отогнал от себя эту мысль. Слишком многое связано у него с этим краем, в том числе и то, о чем он дал зарок не вспоминать никогда. В долгой жизни магистра такие зароки нелегко исполнять. Через несколько веков перегородки памяти истончаются, и одни воспоминания просачиваются к другим.

Порой это бывает опасно.

Коливар вдохнул холодный, освежающий воздух и вернул себя из прошлого в настоящее.

– Ты сказал, что дело важное, Сула. Не ко всякому я отправился бы на другой конец света, но ты никогда не тратил моего времени попусту, и я решил в твою пользу.

– Вы оказываете мне великую честь, учитель. Коливар, махнув рукой, прервал его дифирамбы.

– Я уже перестал им быть.

Сула не стал возражать, но остался при своем мнении. Один из немногих учеников Коливара, он так до конца и не принял правила, согласно которому бывший наставник становится не союзником, а соперником нового магистра. Коливар старался держать его на расстоянии, чтобы помочь ему усвоить этот последний урок, но преданность Сулы, надо признаться, казалась ему интригующей. Чувства такого рода редко переживают Переход, а последующее погружение в магистерскую политику убивает их окончательно. Сула – редкостное явление.

«Политика бессмертных… После нескольких веков жизни ты начинаешь причислять себя к богам древности, которые, согласно мифам, вечно ссорились, дрались и обманывали друг друга, как дурно воспитанные дети. Разве может обыкновенный человек быть выше их? Твои родные и все, кого ты любил, давно умерли, взлелеянные тобой замыслы сверкнули на миг и пропали во мгле времен… тебе остаются лишь равно бессмертные, равно могущественные и равно скучающие».

Любой другой учитель, помимо Коливара, рассматривал бы верность Сулы как слабость и воспользовался бы ею в своих интересах, разгромив Сулу напрочь в первые же столетия. Но Коливар был не столь кровожаден, и его забавляло, что Сула со своим идеализмом столь долго остается нетронутым. Ставить ему палки в колеса, как это заведено у магистров, – плохая награда за столь редкий дар.

– Ты хотел показать мне какого-то мальчика?

Сула, белокурый и светлокожий, как северянин, кивнул. Сила его мускулов противоречила магистерской традиции. Он, конечно, волен выглядеть как угодно, но его былая внешность нравилась Коливару больше. Еще одна странность молодого магистра.

– Он в городе, – кивнул Сула. – Привести вас к нему легче, чем тащить его сюда.

– Хорошо, веди.

Коливар отметил, что Сула не носит черное. Здесь в этом не было нужды. На таком холоде только чародей, владеющий жаром души, мог ходить без верхней одежды, что Сула и делал, – но отсутствие магической черноты как-то сбивало с толку.

Сула привел его к одному из самых больших в долине домов и постучался. Случайный прохожий оглянулся на стук, увидел, кто стоит у дверей, и поклонился так поспешно, что едва не упал.

«Как быстро они приучаются оказывать уважение тем, кто питается их жизнями!»

Дверь открыла краснощекая женщина с поварешкой в руке, явно недовольная тем, что ее оторвали от стряпни.

– Чего надо? Ох, простите, мой господин, – засуетилась она, увидев, кто перед ней, – сразу-то не признала. И с вами еще один мастер! Милости просим.

Присыпанные пеплом угли очага поддерживали тепло в доме. С кухни пахло корицей, мускатным орехом, горячим хлебом.

– Вы, надеюсь, не долго ждали у двери? Никогда бы не простила себе, что заставила ждать магистра. – Она старалась смотреть только на Сулу, пока он не представил ей Коливара – местный обычай, должно быть, – но любопытства скрыть не могла, и ярко-голубые глаза в сетке морщин, прочерченных годами и тяжелой работой, все время украдкой поглядывали на незнакомца.

– Совсем недолго, мать. – В слове, которым назвал ее Сула, Коливар усмотрел нечто вроде официального обращения. – Надеюсь в свою очередь, что мы тебя не побеспокоили.

– Какое там беспокойство, что вы. Я только что вынула хлеб из печи, если желаете…

– Это Коливар, королевский магистр из Аншасы.

– О… какая честь для меня! – широко распахнула глаза хозяйка. – Отведайте же моего хлеба-соли. Муж работает, а то бы я и его позвала, и дети тоже кто где… не знаю, как и принять-то таких почетных гостей. Домишко у нас убогий, и стол не накрыт. – Морщины на ее озабоченном лице стали еще заметнее. – Как же вы могли привести такую особу, не предупредив меня, магистр Сула?

Тот улыбнулся с искренней теплотой, но видно было, что цель их прихода не располагает к любезности.

– Дом твой всем хорош, тетушка Талли, но пришли мы не ради застолья. – Он посмотрел на закрытые двери, ведущие в глубину дома. – Я хочу показать магистру Коливару мальчика, если ты не против.

Улыбку и румянец точно стерли с ее лица. Опомнившись, она принужденно заулыбалась снова, но бледность осталась.

– Ну конечно, господа. Как прикажете. – Она вытерла испачканные мукой руки о передник и достала откуда-то ключ. – Может, вы ему чем поможете. Мы пытались, боги свидетели. И я, и муж, а он и в лучшие-то времена нетерпелив был…

Понимая, что она говорит все это скорее для себя самой, чем для них, Коливар молча последовал за ней к узкой дверце.

– Мы бы охотно держали его наверху, – продолжала она, вставляя ключ в замок, – но он так и норовит вырваться, поэтому либо здесь, либо в чулане. Или пристроить ему комнатку без окон, но тут уж муж ни в какую…

Она открыла дверь. Внутри начиналась лестница в подпол. Снизу пахло сырой землей, но и только – погреб, что бы там ни находилось, содержался в чистоте. Землей – и чем-то еще, что Коливар распознал не сразу. Обычно этот запах не слышен за множеством других, но здесь он явственно поднимался из глубины им навстречу.

Страх.

Коливар посмотрел на Сулу. Тот, угрюмо кивнув, первым направился вниз. Коливар последовал за ним. Женщина пробормотала, что она тоже пошла бы, да вот тесто поднимается, и за печью присмотреть надо. Она тоже чего-то боялась, но это выдавал скорей ее голос, нежели запах.

– Это опасно? – спросил Коливар на родном языке Сулы, непонятном для местных жителей.

– Не для нас. По крайней мере – пока.

Внизу хранились припасы, раньше, видимо, занимавшие весь подвал – на это указывала пыль и свободные от нее участки. Теперь ящики и мешки сдвинули, расчистив небольшой закуток. Там стояла койка с чистыми, но потертыми одеялами. Рядом ночной горшок и столик с едой, до которой так и не дотронулись. Все внимание Коливара, однако, притянуло к себе существо, которое, поскуливая от ужаса, забилось под одеяло.

– Все хорошо, – заговорил Сула на северном диалекте, который знал когда-то и Коливар. – Мы твои друзья. Вылезай, не бойся.

Ответа не последовало. Магистр поплоше сейчас мог бы прибегнуть к магии, но Сула, ученик Коливара, приберегал магию для крайнего случая. Груда одеял и в самом деле скоро зашевелилась. Наружу высунулась грязная, с обломанными ногтями ручонка, а следом показался и весь мальчик – бледный, дрожащий, обезумевший от ужаса.

– Вот и умница. Видишь? Ничего страшного. – Сула присел на край койки.

Коливар думал, что мальчик сейчас спрячется снова, но тот, видимо, не боялся людей. Его глаза бегали по комнате, отыскивая в сумраке что-то другое. Убедившись, что ничего такого здесь нет, он чуть-чуть успокоился и посмотрел на пришедших.

Эти глаза, такие ясные и невинные, состарились на пару веков от того, что им довелось увидеть.

– Нету их? – прошептал он.

– Нету, – заверил Сула. – Они сюда не войдут, ты же знаешь. Матушка Талли об этом позаботилась.

Медленный кивок, которым ответил мальчик, надрывал сердце.

– Я привел к тебе моего друга. Его зовут Коливар. Недетские глаза оглядели черноволосого магистра.

– Познакомьтесь, Коливар, это Кайден.

– Очень приятно, – кивнул Коливар, а мальчик не сказал ничего.

– Я ему говорил, какой ты храбрый, – продолжал Сула. Слеза скатилась по щеке мальчика поверх других полосок засохшей соли.

– Нет, не храбрый. Я убежал.

– Кайден… – Коливар хотел протянуть ему руку, но ребенок забился в угол, натягивая на себя одеяло. Магистр замер, не опуская руки, заглянул Кайдену в глаза и сказал тихо: – Спи.

Измученные глаза закрылись, лицо со следами слез стало спокойнее. Судорожно сжатые пальцы ослабили хватку, но одеяла все же не отпустили.

– Ничего полезного он не скажет, – задумчиво произнес Коливар, – это ясно.

– Разум покинул его, – кивнул Сула. – Того, что он бормочет порой, хватило, чтобы к нему вызвали меня… но большей частью он ведет себя так, как теперь.

Коливар задержал дыхание, собирая атру. Она отозвалась не сразу – консорт, видимо, был уже почти при смерти и силы его иссякали. «Надо будет это учесть, – подумал магистр, – чтобы смена консортов не застала меня в неудобное время».

Пока, однако, атры было достаточно. Коливар окутал ею мальчика и велел показать, чего тот боится.

Волшебное зеркало сгущалось медленно, как туман. Когда оно застыло перед глазами ребенка, в нем стали мелькать обрывки каких-то картин. Нечистоты, дохлые мухи, крысы, сидящие за столом мертвецы… Но вот изображение сделалось четким – казалось, его можно потрогать руками.

Что-то черное, с пурпурно-голубыми бликами на туловище и крыльях, висело в воздухе. Оно походило на стрекозу, но не было ею.

Сула, ахнув, шарахнулся прочь и начертал над грудью святое знамение.

– Это… то, что я думаю? – Не слыша ответа, он взглянул на Коливара. Такого лица у своего учителя он не видел ни разу. Тот смотрел так, словно ему вспомнилось нечто ужасное.

Вернувшись усилием воли к Суле и мальчику, Коливар помолчал еще и сказал:

– Похоже на то.

– Я думал, их всех истребили. В Темные Века. Вы ведь так говорили?

– Нет… Они ушли, это так. Но истреблены не были. Коливар протянул руку к изображению, но оно дрогнуло и рассыпалось. Само собой – воображаемое с действительностью не сочетается.

– Он такой маленький, – пролепетал Сула.

– Он будет расти и меняться. Это не окончательная его стадия.

– Вы видели где-то такого же, – резко предположил Сула. – Взрослого.

Коливар, не ответив, отвернулся, чтобы ученик не разглядел его лица.

– Если у него есть… братья, – немного погодя сказал он, – сюда придет Черный Сон.

– Уже пришел, учитель.

– Как? Что ты говоришь?

– В одном дне пути отсюда на север есть городок, где, думается, и жил мальчик. Я вытянул это из него за пару недель… нелегкая задача. Его душа тщится забыть.

– Рассказывай, – шепотом потребовал Коливар.

– Тот городишко весь вымер, – глухо заговорил Сула, вспоминая то, что в приступе животного ужаса выкрикивал мальчик. – Кайдена не было дома. Вернувшись, он нашел своих родных мертвыми.

– Умерли все поголовно?

– Да. Люди, животные… все, что там было. Ходят слухи, что выжили еще несколько человек, которые тоже отсутствовали. Но их не нашли – быть может, они просто не хотят говорить об этом.

Лицо Коливара сделалось поистине страшным.

– Что обнаружили те, кто побывал там после этого мора?

– Город объявлен проклятым, и никто даже близко к нему не подходит… или не хочет сознаваться, что подходил.

– Но ты был там.

– Да. Я был.

– И что же?

– Все так, как описывал мальчик. Город смерти. Все мертвые, которых я там нашел, словно уснули. Тот самый Черный, или Дьяволов Сон, о котором вы мне рассказывали… но больше, чем сон.

– Черный Сон не убивает в таком количестве. Это что-то другое, – покачал головой Коливар. – Должно быть другим.

– Хотите сами там побывать?

– Выбора у меня нет, верно? Должен же я понять, что произошло.

– Лошади готовы, если вы не прочь ехать верхом. Коливар подумал о своем угасающем консорте и о том, как неприятен может быть Переход в пути. Однажды он совершил такую ошибку и чуть не убился.

– Можно и верхом.

Сула заботливо укрыл спящего мальчика одеялом. Жест до странности человечный – большинство магистров от таких отвыкают к концу первого жизненного срока. Коливар то презирал чудака, которого учил в свое время, то дивился ему. Магистры, способные сочувствовать другим, особенно долго не живут. Рано или поздно сострадание вступает в борьбу с изначально бесчеловечным способом их существования, и одна из сторон проигрывает бой. Но в Суле, успевшем проделать изрядное количество Переходов, человеческая сторона нет-нет, да и проглядывает. Любопытно.

Они молча, в раздумье, поднялись по узким ступенькам. Матушка Талли, встретив их наверху, долго распространялась о том, какая она плохая хозяйка. Обед еще не готов – не изволят ли гости подождать? Коливар предоставил Суле одному отбиваться от ее назойливого гостеприимства.

Дорога до конюшни и сам отъезд заняли у них очень немного времени – Сула все приготовил заранее. Когда они вывели лошадей наружу, ученик прервал наконец молчание.

– Откуда вы знаете то, о чем даже историки в своих книгах умалчивают? Где и когда могли вы видеть живого икета?

Коливар, не глядя на него, поправил сумку с поклажей.

– Надо было спрашивать, когда ты еще в учениках ходил, Сула. Тогда бы я, глядишь, и ответил.

– Правда ответили бы?

– Нет. – Коливар привычным движением поставил ногу в стремя и сел. – А теперь довольно вопросов, пока мы не увидим все своими глазами. Я сам хотел бы получить какой-то ответ.

Сула, кивнув, тоже сел на лошадь, и они выехали из города.

«Не думай, что я забуду, – мысленно произнес молодой магистр. – Есть вопросы, которые просто необходимо задать».


Коливар сразу заметил нехорошую тишину этого места. Звери из ближнего леса, вероятно, наведывались сюда, но надолго не оставались.

Он остановил лошадь на окраине городка, прислушиваясь и приглядываясь. Сула молча ждал рядом, похлопывая своего коня – здешняя атмосфера сказывалась и на животных.

– Как давно это случилось? – спросил Коливар.

– С месяц назад, по моим расчетам. О времени у мальчика понятие очень слабое.

Коливар помолчал еще немного и спешился. Сула сделал то же самое.

Привязывать лошадей не было нужды: магистры могли позвать их обратно, как бы далеко те ни забрели.

Медленно, примечая каждую мелочь, Коливар шел по городу. Это сопровождалось суматохой – одни мелкие существа шмыгали из-под ног, другие дерзко оставались на месте. Крысы. Одна бдительно стерегла свою добычу – кость, явно человеческую. Кости валялись у домов и прямо посреди улицы.

– Здесь побывали дикие звери, – промолвил магистр. Сула кивнул, соглашаясь. Город, полный трупов, отпугивает людей, но притягивает пожирателей падали.

Вспоминая уроки Коливара о равновесии в природе, Сула думал, как повлияет эта трагедия на местных обитателей леса. Быть может, плотоядные принесут более многочисленное потомство – и новое поколение, не найдя столь же обильной поживы, начнет вторгаться в людские селения? И люди в отдаленных деревнях будут гибнуть еще лет пять, не понимая причины такого бедствия?

«Все в мире связано, – учил Коливар. – Нет такой перемены, которая не влекла бы за собой другие. Разница между магистрами и ведьмами состоит как раз в том, что первые принимают такие вещи в расчет и умело используют их».

Так и следует, полагал в свое время Сула. Ведьма может наделать немало хлопот, но и только, магистр же по сути своей способен изменить мир. Хотя одни боги знают, сколько человек он уморит ради великой цели и какой станет его душа, когда цель эта будет достигнута.

«Умеренность и выдержка – вот что позволит тебе быть человеком и далее, – учил Коливар. – Не забывай об этом».

Сула много раз спрашивал его, отчего «быть человеком» так важно – другие магистры, по его мнению, давно перестали быть людьми. Но на этот вопрос, как и на многие другие, учитель так и не ответил ему.

Раскиданные кости повествовали магистрам о том, что произошло в злополучном городе. Коливар открыл дверь одного из домов – посмотреть, как обстоит дело там, куда звери не добрались. Навстречу ударил смрад, и он вызвал ветер, чтобы развеять зловоние.

Мертвецов в доме тоже обглодали дочиста, но скелеты остались в целости. Под ногами хрустели пустые оболочки мушиных личинок, устилавшие весь пол. Несколько мух еще жужжали над головой, но большинство убралось тем же путем, что и проникло сюда. И повсюду лежал крысиный помет.

Сула угрюмо молчал, пока учитель осматривал дом. Он уже побывал здесь, и все это было ему знакомо.

Наконец Коливар кивнул в сторону двери, и они вышли. Свежий ветерок с севера уносил запах разложения.

– Что находится за городом? – спросил Коливар, вдохнув полной грудью.

– В основном леса. Вон там протекает река.

– А вырубки или проплешины? Должна быть по крайней мере одна, и не так далеко.

– Не знаю… Я не смотрел.

Коливар, вызвав на подмогу душевный огонь, начертил туманную карту окрестностей городка. Поблизости в самом деле нашлись открытые участки, в основном возделанные поля, огороженные каменными стенками. Чуть подальше располагалась пустошь с почвой слишком тощей как для деревьев, так и для земледелия.

– Вот оно, – сказал Коливар.

– Что оно? Что вы ищете?

– То, что хотел, но боялся найти.

Не отвечая на дальнейшие вопросы, он подозвал лошадей и сел, чернее тучи, в седло. Сула, хорошо его знавший, не стал настаивать.


В густом подлеске, через который они ехали, щебетали птицы и возилась мелкая живность. Остановившийся на краю Коливар напомнил Суле дикого зверя, который ищет, нет ли вблизи хищников… или добычи. Магистра, однако, заботило нечто не столь простое, как волки или олени. Сула никогда еще не видел его таким мрачным, и недоброе предчувствие прямо-таки витало в воздухе.

Полоска пустой земли, узкая, но длинная, петляла между гранитными глыбами у горного склона. Какой-то давний катаклизм сделал слой почвы слишком тонким, чтобы на ней могли прижиться деревья, а обрабатывать ее мешало обилие камней. Поэтому здесь, несмотря на близость города, росла только трава да низкий кустарник.

– То самое место, – сказал Коливар, продолжая оглядывать то, что их окружало. – Если это и можно где-то найти, то только здесь.

Сула, понявший, что расспрашивать учителя бесполезно, терпеливо помалкивал и шагал за ним следом вдоль пустоши. Старший магистр, чьи зоркие черные глаза примечали все, внезапно остановился и зашипел так, что Сула схватился за нож. Как будто то, что убило всех жителей города, могла победить обыкновенная сталь.

Внимание Коливара, как выяснилось, привлекла горка камней у края пустоши. На голой земле вокруг нее, где даже трава не росла, виднелись следы когтей, словно здесь рылся какой-то большой зверь. Каменный бугорок рядом с ними казался каким-то ненатуральным.

Коливар выбранился то ли на чужом, то ли на мертвом языке, незнакомом Суле.

– Что это? – спросил молодой магистр, но Коливар точно забыл и о нем, и обо всем на свете.

Он подошел к груде камней и стал расшвыривать их, не глядя, куда они катятся. От одного Сула еле успел увернуться. Теперь, вблизи, стало видно, что природа здесь действительно ни при чем: камни сложили, чтобы укрыть что-то под ними. Погребальный курган? Маловат, разве что тут похоронили ребенка…

Коливар, видимо, нашел то, что искал. На этот раз он выругался вполне понятно, и от его проклятия у Сулы застыла кровь в жилах.

– Смотри, – приказал учитель.

Сула заглянул в выкопанную им ямку. Там лежало что-то белое, прикрытое сверху сухой травой.

– Яйца?

Коливар, кивнув, продолжил свои раскопки. Сула стал ему помогать. Теперь, зная, в чем дело, ученик старался не повредить искомое, и вскоре из-под земли показалось довольно много пустых скорлупок, лежащих в углублении, похожем на чашу.

Таких крупных, с кулак, яиц Сула никогда раньше не видел. Тускло-белые снаружи, внутри они сверкали яркими красками, и на свету он рассмотрел что-то синее, приставшее к скорлупе. Сула отковырнул это ногтем. Синий клочок, несмотря на свой необычный цвет, напоминал змеиную кожу.

– Так вот откуда взялось то, что видел наш мальчик? Коливар мрачно кивнул.

В земляном гнезде когда-то лежало несколько дюжин яиц.

– Выходит, их теперь много.

– Нет. Они начинают драться друг с другом, как только вылупятся, и выживают лишь сильнейшие. Из гнезда они выбираются много позже. Иногда эту стадию переживает с десяток особей, иногда только одна. – Коливар посмотрел на еще не раскопанную часть гнезда, прикидывая, сколько детенышей могло выйти отсюда на волю. – Но и от одной добра ждать не приходится.

– Город вымер из-за них? – осмелился спросить Сула.

– Они вызывают Черный Сон, – помедлив, ответил Коливар. – Когда их выводится много и они перестают есть друг друга, им требуется другая пища. Но одна эта кладка не могла погубить целый город.

– Это ведь их древние называли пожирателями душ?

– Да. Тогда люди старались убить их еще в зародыше, но найти гнездо было трудно. Икеты еще до выхода из яиц создают вокруг себя нечто вроде духовной завесы – можно стоять над самой кладкой и не догадываться о ней. – Коливар раздавил в руке скорлупу. – Только ведьмы в ту пору умели их находить, но это стоило многих лет жизни, и жертвовать собой соглашались немногие.

– А потом? – спросил Сула тихо, словно боясь нарушить ход мыслей учителя. Тот никогда еще не говорил так открыто о Темных Веках, когда люди потерпели полное поражение в войне с чудовищами, питавшимися человеческими душами.

– Потом… стаи хищных икетов затмили небо, и все, что было в человеке от творца и мыслителя, погибло. – Коливар говорил теперь лишь чуть громче шептавшего в листве ветерка. – Люди, видишь ли, сделались их излюбленным кормом. С тех пор говорят, что между этими двумя племенами не может быть мира – одно из них должно исчезнуть с лица земли. Поэтому ведьмы наконец-то объединились и прогнали их… но и сами сгинули. – Он высыпал на землю осколки раздавленной скорлупы. – Их кровь купила нам Второй Век Королей.

– Ведьмы погибли все до единой?

– Если не в самой битве, то сразу после нее.

– Об этом вы мне никогда не рассказывали.

– Ну, ты же не ведьма. Да и об икетах тогда не было ни слуху ни духу. Зачем вспоминать то, что быльем поросло?

– А когда же появились первые магистры?

– Позже. – Коливар стряхнул со штанов белые крошки. – Теперь, похоже, нам предстоит учиться всему этому заново.

Он постоял сгорбившись, как будто раскиданные камни легли ему на плечи всей своей тяжестью, и повернулся к северу, устремив пытливый взгляд в холодные небеса. Сула, сделавший то же самое, не увидел ничего особенного – учитель, как он догадывался, искал ответа в воспоминаниях, а не в расположении облаков. Он перевел взгляд с неба на землю – и ахнул.

– Что с тобой? – резко спросил Коливар.

Сула, онемевший на миг, молча показал на другую груду камней шагах в двадцати от них, скрытую высокой травой.

Коливар с глухим проклятием устремился туда. Эту пирамиду, меньше, чем первая, он разметал с помощью магии и обнаружил под ней еще одну груду пустых скорлупок.

– Не может быть, – прошептал он. – Они никогда так не делали.

Сула, зная теперь, что искать, углядел невдалеке новую плешь с горкой камней.

– Вот еще, учитель.

Коливар, посмотрев в ту сторону, задрожал с головы до ног, и в его черных глазах снова появилось незнакомое ранее ученику выражение: страх.

– Они враждебны даже себе подобным, – пробормотал Коливар. – Будь иначе… будь они способны собираться большими полчищами и действовать заодно, человеку давно бы пришел конец. Немыслимо, чтобы самки откладывали яйца так близко одна от другой.

– Так город погиб все-таки из-за них? Их было много, и они решили подкрепиться из ближайшего источника жизни.

– Да, – признал Коливар. – Против такого множества городок бы не выстоял.

Не сказав больше ни слова, он пошел к лошадям. Погруженный в темные думы, он забыл о роли учителя, и вопросы Сулы опять повисли в воздухе.

Сев на лошадь и бросив последний взгляд на опустевшие гнезда, он вымолвил только одно, от чего Сула снова похолодел:

– Да спасут нас всех боги.

ЧАСТЬ III. ИТОГИ

Глава 29

Ночь была безлунная, с густым туманом. Деревья-пращуры при свете одинокого фонаря на мраморной скамье казались призраками, священные камни влажно поблескивали. Они напоминали Гвинофар о настоящих Копьях, горящих на утреннем солнце, и наполняли ее сердце тоской по родине.

В последние дни она все больше времени проводила здесь. Во дворце ей негде было скрыться от Костаса, кроме своих покоев, но не сидеть же из-за него в заточении. Раньше она искала бы общества мужа, который всегда был ей предан, теперь все изменилось. Трудно забыть, как поступил с нею Дантен, и еще труднее простить.

Она оросила Камни своей кровью, уронив на каждый по капле. Делая это, она молила богов Гнева вернуть ее душе хотя бы подобие мира. Они боги войны и не часто склоняют слух к таким просьбам, но больше ей просить некого. Родные живут далеко и почти забыты ею в долгой разлуке, а тот единственный, в ком она находила утешение здесь, отнял у себя жизнь и покинул ее.

Позади послышался шорох, и она обернулась с бьющимся сердцем, боясь и ожидая увидеть Костаса или мужа. Но нет, это был кто-то другой… хотя в пляске теней она чуть не спутала его с королем.

Рюрик, ее первенец.

– Надеюсь, я не помешал твоим молитвам, матушка?

– Ты ни в чем не можешь мне помешать. – Она протянула сыну руку, которую тот весьма неуклюже поцеловал. – Но мне казалось, что ты не очень-то любишь ходить сюда.

В темноте Рюрик со своим нависшим лбом, узкими черными глазами и ястребиным носом был вылитый отец. Он пока еще не погрузнел, как Дантен, но отличается тем же мощным сложением, которое придает королю столь непреклонный вид. Порой трудно поверить, что этот мужчина, в котором нет ничего от нее, вышел из ее чрева, но сыновья Дантена все такие. Все, кроме Андована.

При мысли о нем к ее глазам подступили слезы, и она, поправив волосы, незаметно вытерла их. Даже сыну она не хотела показывать свою слабость.

– Не очень, – признал Рюрик, – но другим это место нравится еще меньше, поэтому кое-какая польза от него есть.

– Слуги здесь не бывают, потому что я запрещаю, а твой отец – потому что не хочет сам.

– А Костас, насколько я слышал, попросту трусит.

Гвинофар, проглотив то, что первым просилось ей на язык, ответила:

– Во всяком случае, он тут не появлялся ни разу.

– Вот и ладно.

Рюрик казался весьма внушительным в длинном, до колен, бархатном кафтане с двуглавым золотым ястребом Аурелиев на груди. Одеяние слишком теплое для лета, но Рюрика это никогда не останавливало. Он любит рядиться пышно, чтобы подданные испытывали страх и восхищение при виде него. В этом он отличается от Дантена – тому важен только страх.

Он обвел взглядом темный двор, словно проверяя, не прячется ли там кто-нибудь. В самом ли деле он так боится чужих ушей или медлит сообщить ей какую-то неприятную весть? Ни то, ни другое не обещало добра, и Гвинофар молча ждала, опасаясь худшего.

В конце концов он с тяжким вздохом поставил ногу на мраморную скамейку.

– Боюсь, если я открою тебе мои мысли, ты сочтешь, что я спятил.

– Полно тебе, сынок, – с материнской улыбкой возразила она.

– Или что я вознамерился занять трон преждевременно. И ради этого ищу неладное в доме Аурелиев.

Гвинофар по-прежнему сохраняла на лице материнскую улыбку.

– Для этого я слишком хорошо тебя знаю, Рюрик. – Очень возможно, что он хочет сесть на престол и даже лелеет мечты сделать это до срока – какой честолюбивый наследник не мечтал бы о том же? – но ему недостает хитрости, и вряд ли он станет плести заговор против отца хотя бы из боязни, что его на этом поймают.

Сев на другой конец скамейки, она взяла его руку в свои. Большая рука, тяжелая и жесткая, как у Дантена, – но от теплого пожатия, которым ответил ей сын, у королевы заныло сердце. Было время, когда и муж прикасался к ней столь же нежно. Не сравнить с тем последним разом, когда он вторгся в ее спальню.

– Все слова, здесь сказанные, священны, – напомнила она Рюрику. – Я не стану тебя судить и ничего никому не скажу без твоего позволения. Обещаю тебе это перед очами богов, которые взирают на нас.

Он кивнул и крепко сжал ее руку. Рюрик – отнюдь не самый красноречивый из ее сыновей. Чувствуя, как трудно ему подобрать слова, она не торопила его и терпеливо ждала, пока он будет готов.

– У нас происходят перемены, – начал он. – Точно сам воздух во дворце стал каким-то… нездоровым. Отец тоже меняется, и не в лучшую сторону. Былые радости больше не приносят ему удовольствия, политика лишь разжигает его вкус к насилию. Он ведет себя все более жестко и вспыльчиво, что с сыновьями, что с министрами. Каждый день он запирается со своим проклятым магистром, а весь двор между тем шепчется, что король обезумел, и гадает, куда это заведет королевство. Ты сама знаешь, матушка, как опасны такие слухи для любого правителя, а ему как будто и дела нет. На отца это совсем не похоже.

Верно, подумала Гвинофар. Король всегда был необычайно чуток к таким вещам. Порой ей казалось, что от него не ускользает ни одно произнесенное в замке слово. Он не успокаивался, не дознавшись, откуда пошла та или иная сплетня. То, что он перестал обращать на это внимание, – еще один знак, что с королем неблагополучно.

– В чем мой долг как наследника? – продолжал Рюрик. – Предоставить королю поступать, как ему угодно, даже если это ведет к распаду империи? Попытаться открыть ему глаза в надежде, что он меня выслушает? – У Рюрика вырвался горький смешок. – Можно сказать заранее, к чему это приведет. «Волк, сын волчицы» – вот как он однажды меня обозвал. Не станет он слушать моих советов, даже знай я, что ему посоветовать, и в этом, возможно, он прав. – Рюрик снова вгляделся в рощу, словно ища там наушников. – Если дойдет до того, что трон под ним зашатается, в чем будет состоять мой долг?

– Ну, до этого пока еще не дошло, – ответила Гвинофар, сомневаясь, правду ли она говорит.

Тонкие губы Рюрика плотно сжались.

– Я слышал о его планах относительно Кориалуса. Прежнему Дантену такое бы и в голову не пришло. Теперь он, похоже, желает кровопролития лишь потому, что это ему приятно. Словно что-то в нем жаждет крови, без какой бы то ни было политической надобности. – Сын смотрел Гвинофар прямо в глаза, в самую ее душу. – Ты ведь тоже это заметила, да? Я по глазам вижу.

– Жажду насилия? – Слова застревали у нее в горле. – То, что им теперь руководит ярость, а не рассудок? Да. Все так, как ты говоришь.

«Все еще хуже, чем ты можешь себе представить, сынок».

– Что с ним такое, матушка? – Рюрик сел рядом с ней. – Самоубийство Андована тому причиной или что-то другое? Не может же человек перемениться ни с того ни с сего.

Гвинофар прикусила губу, прикидывая, насколько уместна будет ее откровенность, и наконец сказала чуть слышно:

– Может, если попадет под чье-то влияние.

– Ты о Костасе? – Рюрик плюнул, произнеся это имя. – Я бы этому поганцу даже задницу мне подтереть не дал. Отцу нужна забота, нужно, чтобы кто-то держал его в рамках. Ты единственная, кому это доступно, но ты… сторонишься его и при дворе больше не бываешь, а ведь раньше всегда была рядом с ним. Вот колдун его и опутал. Как ты это терпишь, не понимаю.

Она отвела глаза в сторону.

– Есть то, чего я не могу изменить.

– Раньше ты бы попыталась по крайней мере.

– Раньше – да. Но теперь все по-другому.

– Чего ты боишься? Костаса? – презрительно фыркнул принц. – Он тебя боится куда больше, чем ты его.

– Меня? – Едва заметная грустная улыбка тронула ее губы. – Смотри, я могу подумать, что ты и впрямь не в своем уме. С чего магистру меня бояться?

– Не знаю, с чего, но по глазам его вижу, что боится. Ты уж мне поверь. Когда называют твое имя, он, как бы это сказать… ощетинивается, словно собака, почуявшая что-то плохое. Хотя уж ему-то не пристало жаловаться на дурные запахи.

У Гвинофар внезапно дрогнуло сердце.

– О чем это ты?

– Теперь ты и вправду подумаешь, что со мной не все ладно, но от него постоянно разит тухлым мясом. Я чую это не только когда он рядом: он оставляет за собой след, как вонючка. Во всех комнатах, где он побывал, смердит нещадно, но это… не совсем запах. – Рюрик недоуменно наморщил лоб. – Ветер не разгоняет его, как другие запахи, и он, похоже, никогда не слабеет. И знаешь, что странно, матушка? – В глубине его глаз промелькнул страх. – Когда я говорю об этом с другими, на меня смотрят как на сумасшедшего. Лишь очень немногие, кроме меня, чувствуют эту вонь, остальные же думают, будто я рехнулся.

Радуясь, что он не слышит молота, бьющего у нее в груди, она спросила:

– Кто же эти немногие?

– Вальмар. Сальватор. Тиресия, может быть. Когда она гостила у нас, то сказала, что от Костаса дурно пахнет. Не знаю, в буквальном ли смысле – я тогда не додумался спросить. А больше никто не чувствует. Ни слуги, ни придворные, ни даже дети. Все только таращатся на меня, слыша такой вопрос. Для них Костас не более вонюч, чем всякий другой колдун.

Вальмар. Сальватор. Тиресия. Ее, Гвинофар, дети. Учуял бы Андован это зловоние, будь он жив? Покрывался бы мурашками, как это случается с его матерью каждый раз, когда злой магистр проходит мимо нее?

Только ее родная кровь обладает такой способностью.

Ей вдруг показалось, что во дворе стало очень холодно.

– Матушка?

Это определенно что-то значило, но ей почему-то не хотелось знать что.

Рюрик тронул ее за плечо, и она пришла в себя.

– Тебе нехорошо?

– Нет-нет, ничего. – Она подняла глаза на сына. – Только я тоже чувствую это. Хуже того – когда он близко, меня словно ледяным ветром пронизывает. – Она задрожала и обхватила себя руками. – Мне казалось, что я с ума схожу, что так проявляется моя к нему ненависть. Но если и мои дети испытывают то же самое, то дело не только в этом.

«Рес – вот кто должен знать. Он помнит все древние предания и сможет разгадать эту тайну. Боги, почему его нет сейчас рядом?»

– Тебе нужно поговорить с ним, матушка. – Рука сына легонько сжала ее плечо.

– С кем?

– С отцом.

Она прерывисто вздохнула и отвернулась.

– Только ты одна на это способна. Только тебя он послушает.

– Не станет он больше слушать меня.

– Он тебе верит. Тебе одной.

Ей вспомнилось обвинение Дантена, насилие, которое он над ней учинил, гнусная магия, которой напитал его Костас, его крик: «Кто еще, кроме меня, причастен к рождению наших детей?»

Она по-прежнему не смотрела на сына, пряча от него свои слезы.

– Теперь все иначе.

– Не до такой же степени! Она промолчала.

Рюрик опустился перед ней на колени, заглядывая в глаза.

– Я не знаю, что произошло между вами, и не мое дело об этом спрашивать. Но я с детства помню твои слова, что ты в первую очередь королева, а потом уже женщина. Что для тех, кто носит корону, королевский долг превыше всего остального. Я поверил тебе тогда – и теперь тоже верю.

Она все еще не решалась заговорить. Он встал, поцеловал ее в щеку и шепнул на ухо:

– Если и ты бросишь его, Гвинофар Кердвин, он и впрямь погиб.

– Сделаю что смогу, – пообещала она, глядя мимо него в темную ночь. Такой ответ даже ей самой показался слабым и уклончивым.

Северные боги молча взирали на них со своих камней.


Рассвет занимал замок, освещая башню за башней, исторгая росу из расселин старого камня. Тому было совсем немного свидетелей: одинокий стражник, птицы на ветках, фигура в черных лохмотьях на крыше дворца.

Слезы Гвинофар высохли, оставив на щеках соленые полосы. В одной руке она держала скатанное в трубочку письмо, в другой почтового голубя. Белая кайма на крыльях показывала, что он родился на севере. Его сердечко стучало у нее в ладони – ему не терпелось улететь подальше от этой несносной жары в прохладные, чистые небеса Протекторатов.

Ах, если бы и она могла улететь вместе с ним!

Она вложила письмо в кожаный футлярчик, приделанный к лапке птицы, проверила, плотно ли он закрыт. Выпустила голубя в утренний свет и посмотрела, как он удаляется.

«Рес, мне нужен твой совет. Г.», – говорилось в письме.

Он поймет и приедет к ней, если сможет.

Она задержалась на крыше, пока солнце не взошло, а голубь не скрылся из глаз, – и спустилась навстречу испытаниям нового дня.

Глава 30

Хвала богам. Наконец-то она в безопасности.

Возможно ли? Да. Все ее чувства говорят о том, что погоня отстала. Раньше, останавливаясь перевести дух, она всякий раз чуяла, что ее преследуют, и бежала дальше. Она не знала, кто или что за ней гонится, но звериный инстинкт подсказывал: нельзя, чтобы оно поймало ее, иначе случится ужасное.

Теперь она, кажется, оторвалась. На время.

В полном изнеможении она сгибается пополам. Легкие требуют воздуха, ноги дрожат. Она не смеет пользоваться магией, чтобы придать себе сил. То, что преследует ее, хорошо чует магию; единственный способсбить это соследа – бежать и бежать, как простая смертная.

Внезапно в лесу позади нее слышится шорох. Оно настигло ее! Камала распрямляется, втягивает в себя как можно больше воздуха и снова бежит. Отчаянная; безнадёжная попытка заставить усталые ноги двигаться. Она сознает, что уже поздно, что она подпустила врага слишком близко. Сейчас, сейчас он схватит ее…

Она резко оборачивается, ожидая увидеть некое дьявольское чудище, но позади ничего нет. Быть может, она ошиблась? Бешеный стук сердца чуть-чуть утихает. Но тут окружающий ее мрак начинает преображаться. Это не просто ночная тьма, понимает Камала, – это зло, готовое поглотить ее целиком. Она снова хочет бежать, но земля под ней расступается, лишая ее опоры. Зыбучий песок! Предательская почва начинает вращаться – сначала медленно, потом все быстрее. Огромная воронка разрастается, втягивая в себя деревья, птиц, самые звезды, засасывая Камалу во тьму, которой нет названия. Камала пытается призвать к себе Силу, но та не приходит. Воронка смыкается над ее головой, и нет больше ни верха, ни низа. Полнейшее небытие. Она кричит…


И просыпается вся в поту, с колотящимся сердцем. Ничего. Зато кошмар кончился.

Она долго лежала во мраке душной и влажной ночи. Потом пошевелила пальцами, будто играя в веревочку, и прохладный ветерок, повеявший на нее, осушил пот.

Кошмары начались вскоре после того, как она покинула Гансунг. Первое время они лишь отражали страхи, которые испытывала Камала, живя в этом городе, и она воспринимала их как неизбежную плату за то, что совершила. Теперь все стало гораздо хуже. Она постоянно чувствовала чужое присутствие, как будто в ее сны пытался пробиться какой-то магистр.

Хотелось бы ей знать больше о магии сновидений. Надо было остаться с Итанусом еще на год – или на десять лет, – чтобы досконально изучить все отрасли колдовской науки.

Теперь она расплачивается за свое нетерпение.

Камала со вздохом поднялась, расправила затекшие мышцы. Ноги болели так, словно она бежала по-настоящему, спина давала о себе знать при каждом движении. Камала сняла боль небольшой порцией магии, припоминая то немногое, что рассказывал ей Итанус о природе снов.

«Не принимай за чистую монету то, что видишь во сне. Спящий ум часто меняет одно на другое или искажает масштабы до неузнаваемости. Верь своим чувствам – они-то подлинные. Чувства – дорожные столбы, ведущие к пониманию».

Хороший совет, но толку от него чуть. Во сне она боялась погони. Значит ли это, что ее на самом деле кто-то преследует, или сон лишь показывает ей, как в зеркале, ее страх перед гневом магистров? В самом ли деле ее могут вот-вот схватить, или она просто боится этого? Мать Камалы верила, что сны предсказывают грядущее. Если так, дело плохо. Не призвать ли чуть больше магии, чтобы лучше вспомнить слова матери? Нет, не стоит. Эта женщина могла бы сказать что-то умное разве что случайно. Кроме того, Камала не хотела встречаться с ней даже в колдовском видении.

«Только чувства ведут к пониманию, – учил Итанус. – Сосредоточься на чувствах. Ты боишься, что нечто злое настигнет тебя, а затем под твоими ногами разверзнется бездна. Ты ощущаешь это как неизбежность, как рок».

О, дьявол!

Быть может, решение о путешествии в Бандоа было неверным, и тайная сила говорит ей об этом во сне?

Камала так и не нашла разгадки. И улеглась опять, со страхом ожидая новых кошмаров.


В «Третьей луне», большой гостинице у самой окраины портового города Бандоа, останавливались большей частью чужестранцы. Особенно любили ее купцы, путешествующие вдоль западного побережья. Так, по крайней мере, Камала знала по слухам. Гостиница слыла странным местом, где бывают диковинные люди и рассказываются диковинные истории.

Это обещало богатые возможности для охоты.

С самой ночи своего бегства из Гансунга Камала мучилась над тем, какую дорогу выбрать. Пришлось признаться самой себе, что все ее планы, все цели не шли дальше того, чтобы «научиться колдовать так, чтобы это тебя не убило», а еще – «вернуться в город, где страдала ребенком, и показать им, что теперь меня нельзя обижать безнаказанно». Она пережила Первый Переход, пережила то, что случилось в Гансунге… а дальше-то что? Она могла бы поискать других магистров, если бы не убила только что одного из них, а теперь придется выждать, пока эта история не уйдет в прошлое. Куда же ей деваться тем временем? Чего она хочет? Чем надеется стать?

У нее не было ответов на эти вопросы.

Встреча с Рави сулила ей многое. Когда смертные заботятся о твоих повседневных нуждах, можно сосредоточиться на чем-то более крупном. Хорошо бы опять найти что-нибудь в этом роде, но не на твердой земле. Найти богатого путешественника, который не прочь прибегнуть к услугам ведьмы, и странствовать по свету за его счет, не наколдовывая себе ужин каждый день и не воруя одежду у бедняков. Быть может, где-нибудь в мире и для нее отыщется место, а до тех пор она хотя бы нужды знать не будет.

Поиски такого покровителя привели ее в Бандоа, в гостиницу «Третья луна».

Хозяин встретил Камалу не слишком радушно. Она по-прежнему была одета крестьянским парнем – к ворованной рубашке, правда, добавились дублет и еще пара вещиц, так что совсем уж нищенским ее наряд не казался. Вынутый из-за пазухи кошелек и перекочевавшая в хозяйскую ладонь толика серебра должны были усмирить подозрения – но не усмирили. Владелец гостиницы, видимо, опасался, как бы его гостей не ограбили, а невесть откуда взявшийся парень с невесть как нажитым серебром очень походил на лихого человека. Камала добилась комнаты только с помощью колдовства, а после ей бесплатно прислали пару лишних подушек и винный штоф.

Ночью она спала в настоящей кровати, под крышей, возведенной руками смертных, и поданные ей еда и питье были не колдовскими, а самыми что ни на есть натуральными. Приятное разнообразие.

В тот же вечер в гостиницу съехались купцы.

Одни, усталые и запыленные, прибыли по суше, другие сошли с кораблей, пользуясь случаем поспать на том, что под тобой не качается. Набралось их с десяток, не считая челяди и местных жителей, пришедших послушать новости. Темнокожий житель Дурбаны с золотыми серьгами в ушах походил на стройную статую из черного камня. Белая кожа энкара из Протекторатов казалась прозрачной при свете ламп. Коренастый аншасиец в просторных одеждах, с покрытым синей татуировкой лицом, заказал для всех какой-то мятный напиток и слушал рассказчиков очень внимательно.

Гостям подавали все, что бы им ни вздумалось заказать, будь то мед из Вольных Стран, калешские пряники с кислинкой или хлеб, выпеченный на чужедальний манер; даже когда кто-то полушутя спросил мясо редкого зверя из Полночного леса, ему принесли вяленые полоски этой самой дичи, оставленные в гостинице путником из Темных Земель. Подобные яства, конечно, обходились в копеечку, но здешние гости денег не жалели и даже соперничали, кто больше выложит. При этом поглядывали они друг на друга, как волки над свежей тушей: нынешний сотрапезник завтра мог перебить тебе сделку. Хозяин, так неприветливо принявший Камалу, сиял от гордости, глядя, как столы ломятся от кушаний, которые нигде больше не достать, и это оправдывало называемые им цены.

Единственными женщинами среди этого пестрого общества были немногие служанки и сбежавшиеся из Бандоа шлюхи. Камала, сидевшая в темном углу, старалась не замечать, как они выставляют напоказ свои прелести, чтобы подцепить богатых клиентов. Это зрелище будило в ней самые горькие воспоминания, но женщин она не винила. Если ты одинока на этом свете, выбор у тебя невелик. Она бы тоже могла сейчас трясти грудями наперебой с остальными, не будь ей ниспослан тайный дар.

Ей хотелось как-то помочь им. Изменить их судьбу, изменить мир, сделавший их такими, – изменить саму природу человека, быть может. Несбыточные мечты. Силы, заставляющие этих женщин продавать себя, никакой магии не подвластны.

Блюда, стоявшие перед ней, остались нетронутыми. Каждый раз, когда кто-то из мужчин запускал руку под юбку женщине или тискал спьяну ее полуголые груди, у Камалы внутри все сжималось. Темные пальцы, протянувшиеся из прошлого, трогали ее между ног, оставляя за собой слизистую дорожку душистого масла…

– Санкарская история! – воскликнул кто-то, и послышался смех.

Камала тряхнула головой, отгоняя образы прошлого, обступившие ее волчьей стаей. Напрасно она явилась сюда. Это было ошибкой.

– Ах, эти Вольные Страны! – Крепкий рыжий мужчина с волосами почти такими же яркими, как у Камалы, алчно потер свои сальные руки. – Дюжина процветающих городов на расстоянии одного дня езды, и на их соперничестве можно славно нажиться.

– Я слышал, остров Дешкала во время Летнего Пира едва не затонул под тяжестью яств.

– Яств и гостей.

– Ну, должны же они были перещеголять Весенний Пир в Оруле.

– И Зимний в Лундосе.

Чернокожий встал с кружкой в руке. Он покачивался, и женщины поддерживали его с двух сторон.

– Ода Санкаре, – объявил он с легким поклоном. Женщины захлопали. Он прочистил горло и запел на удивление чистым тенором:

Не искушай меня, драгая,
К восторгам страсти не зови.
Я побывал в преддверье рая,
В чертогах неги и любви.
Ты хочешь знать, где те чертоги?
Там, где лазурны небеса,
Куда все сходятся дороги,
Куда летят все паруса.
А правит ими королева,
И всех прекраснее она.
В ее объятиях, о дева,
Познал блаженство я сполна.
Той королевою-колдуньей
Навеки очарован я,
И не тебе, простушке юной,
От чар освободить меня.

Певца вознаградили громким смехом и рукоплесканиями. Когда он сел, одна из бабенок хотела чмокнуть его в губы, но ей помешала кружка.

– Да, это она, Санкара, – подтвердил рыжий. – Я помню, как пировал летом у королевы-колдуньи. Потешные огни заполнили все небо и танцевали под музыку по ее велению.

– Удивляюсь, как это она сама не сплясала среди них, – заметил энкар.

– Захотела бы, так сплясала, – с усмешкой заверил рыжий.

– И умерла бы молодой.

– Умерла! – презрительно фыркнул рыжий. – Не знаешь разве? Она любимица богов, ей не дадут умереть. Она дарит свои ласки им всем.

– И богиням тоже?

– Богиням особенно. У них ведь так мало радостей.

– Мужья пренебрегают ими ради молний и небесных колесниц.

– Вот-вот.

– Расскажите еще про королеву-колдунью, – попросила Камала.

К ней обернулись всего несколько купцов – остальные уже захмелели или были заняты со своими шлюхами.

– Что ты хочешь узнать о ней? – не поворачивая головы, певуче спросил дурбаниец.

Камала хотела знать, в самом ли деле королева нашла способ не умирать от своего колдовства, как умирают другие ведьмы, но спрашивать не смела. Эти люди искушены в науках и объездили весь мир – Камала же, бывшая потаскушка, ученица отшельника, ничего не знала о дальних странах. Если она выкажет свое невежество слишком явно, они не снизойдут до того, чтобы ей отвечать.

Или, разгадав, как сильна ее любознательность, начнут сами задавать вопросы.

– Любопытно, сколько в этих рассказах выдумки и сколько правды, – как можно небрежнее проронила она.

На этот раз дурбаниец обернулся, ища глазами своего собеседника, но Камала предусмотрительно сгустила сумрак вокруг себя.

– Правда то, что ее дворец стоит над Санкарской гаванью. Я это знаю, потому что сам там был. Знаю также, что она приглашает к себе не только богатых и знатных, а всех, кто ее забавляет, и сама своих гостей развлекает на славу. Это я тоже видел собственными глазами. Что до ее любовных дел с гостями – кто может сказать, где у монархов кончается дипломатия и начинается подлинная страсть.

– А ее Сила? – На этот раз Камала сделала так, чтобы ее голос исходил из другого угла и казался знакомым рассказчику.

– Что ж Сила? Она ведьма, знаменитая своим мастерством. Как только в Санкару приходит засуха, королева преображает ее в дождь. Как только кто соберется идти на нее войной, с войском что-нибудь непременно случается. Зато ее город и земли ее союзников всякая зараза стороной обходит. Ветер в ее гавани всегда благоприятен для торговых гостей. И таких фейерверков, как у нее, ни один магистр еще не устраивал, а я таких потех перевидал немало.

– Между тем Смерть за ней не торопится, – задумчиво произнесла Камала.

– Нет пока, слава Кантеле.

– Долго ли ей осталось?

– Кто знает, – хмыкнул чернокожий, потрепав по щеке свою девку. – Женщина нипочем не признается, сколько ей лет.

– Вот уж сорок лет, как она у власти, – вставил рыжий. – И никто не знает, кем она раньше была.

– Вышла в полном расцвете сил из большой морской раковины, – хмыкнул энкар. – Так ведь поступают обычно южные боги?

Сорок лет!

Камала ни о чем больше не спрашивала, предоставив купцам вести собственные пьяные разговоры. Сорок лет, повторяла она про себя, окутанная сумраком. Притом на трон королева явно взошла взрослой женщиной – будь она ребенком, легенды не преминули бы это воспеть. Выходит, она уже прожила средний жизненный срок, отпущенный смертным. Однако, если рассказы о ней верны, Силу она расходует щедрей, чем любой из магистров.

Быть может, она тоже магистр? Или для женщин есть какой-то иной путь – не тот, что нашла Камала?

Холодный укол внутри напомнил ей о цене, которую она заплатила за это. Можно ли жить вечно без нужды убивать бесконечную череду невинных? В памяти Камалы всплыл сон об убитом ею ребенке, и приступ тошноты напомнил о цене сострадания.

«Даже на миг не дерзай пожалеть о том, кто ты есть. Сострадание к людям подтачивает Силу, дающую тебе жизнь».

Камала зажмурилась и стала настраивать себя заново. Не слушая бубнящие вокруг голоса, она представила себя в лесу вместе с Итанусом. Представила, как пришла к нему в первый раз, полная решимости стать его ученицей, не желающая даже слушать о том, что женщине заказано быть магистром. Тогда она поклялась, что сметет все препятствия, стоящие у нее на пути. Теперь выясняется, что есть женщина, нашедшая, возможно, другое решение, и не будет Камале покоя, пока она не поймет, в чем тут дело.

Успокоив сердцебиение и подавив тошноту, она тихо встала и вышла. Благодаря магии никто не увидел и не услышал, как отворилась и вновь затворилась дверь.


Гостиница стояла на холме с видом на Бандоа. Луг, где ставились повозки и разбивались шатры, конюшня и другие помещения, неприглядные, но необходимые человеку, располагались чуть ниже, подальше от глаз путников. Были там, вероятно, и сторожа, но они не показывались и вряд ли обнаружили бы себя, пока злоумышленник не появился.

Сейчас на подветренном склоне расположился чей-то караван. Среди повозок горели факелы для отпугивания воров. Чуть дальше, где было темно, кто-то тихо пел – мужчина или женщина, не понять. Купцы в гостинице засиживались куда позже своих слуг, и лишь немногие в лагере еще бодрствовали.

К Камале, впитывающей в себя мрак и тишину, приблизилась фигура, Темное лицо тонуло во тьме, но золотое шитье и серьги в ушах при луне горели огнем.

Увидев Камалу, купец остановился. От его шелков разило пивом и дешевыми духами.

– Красивый у тебя голос, – сказала Камала.

– Это ведь ты расспрашивал про Санкару.

– И слух хороший.

– Да. Мне любопытен твой говор. Вроде бы Западная Дельта, но поверх накладывается что-то северное.

– Просто отменный слух, – слегка улыбнулась она.

– В нашем деле полезно быть наблюдательным.

– И стран ты повидал много.

– Да, верно.

– Меня увлекли твои рассказы о Санкаре. Часто ли ты туда ездишь?

Купец помолчал, пристально глядя на нее темными глазами. Знать бы еще, что он ищет. Тогда бы она колдовством убедила его, что он это уже нашел.

– У меня там дела, – ответил наконец он. – А что?

– Мне захотелось увидеть этот город своими глазами.

– Вот как? Скажи на милость, – в свою очередь сухо улыбнулся купец.

Она проникла в пряжу его разума. Нити настороженного отношения к чужим нужно обрезать, а те, что любят новизну, – распрямить. С трепетом, пронизывающим ее с ног до головы, Камала чувствовала, что ее волшебство действует, что самая его душа меняет форму по ее приказу. Она делала это впервые – Итанус преподал ей только теорию. На собственном наставнике такие приемы не оттачивают.

– Я хочу повидать мир, и желательно, чтобы проводником у меня был ты.

Без колдовства ее прямота могла бы его оттолкнуть, но теперь он лишь задумчиво прищурился, словно прикидывая, на что годен этот юноша.

– Ты, верно, можешь предложить мне нечто ценное, иначе не заговаривал бы об этом. Денег же, судя по одежде, у тебя нет.

– Опять угадал.

– Что же тогда?

Она подняла к нему ладонь, и на ней заплясали огоньки. Простенький детский фокус возымел желанное действие.

– Ты что, колдун?

Камала молча кивнула, не зная, о чем он думает сейчас и не опасно ли на него нажимать. Если сплетать нити чужого сознания, не ведая их природы, можно вызвать ужасную путаницу. Неверная догадка способна погубить разум человека бесповоротно.

Она поколдовала ровно столько, чтобы подкрепить свой юношеский образ. Незачем дурбанийцу знать ее пол. Купцы обычно берут с собой женщин только для плотских утех, а она не собиралась выступать в этой роли снова.

– Так что же ты предлагаешь? – спросил купец. – Давай-ка начистоту.

– Попутный ветер в море, безопасную дорогу на суше.

– Многовато колдовства получается для одного раза.

– Я люблю ездить с удобствами.

Далекое пение умолкло, и лишь сверчки трещали во мраке.

– Я путешествую по суше, – сказал купец, – и как раз направляюсь в Вольные Страны, только не прямо, а в обход.

– Мне не к спеху, – проронила Камала. Не нужно напрашиваться на вопросы о том, чем так привлекает ее Санкара. – Заодно и прикуплю себе что-нибудь по дороге.

– Само собой. – Купец задумчиво взялся за подбородок. – И если с моими сделками что-то пойдет не так…

– Это потруднее и стоить будет дороже. Ты уж не поскупись на мои покупки.

– Ясное дело.

– Так что? По рукам? Купец поцокал языком.

– Умный человек после хмельной ночи договор не подписывает. Вот тебе первый урок, коли хочешь мне помогать. Мне уже давно пора в постель, туда и пойду. Через три дня я улажу свои дела в Бандоа и соберусь в путь. Приходи тогда в «Третью луну», спроси Нетандо, и мы поговорим об условиях. Подходит это тебе?

Она кивнула.

– И вот еще что. – Он бросил ей кошелек из красного шелка, вышитый золотом. – Оденься-ка поприличнее. О человеке судят по его спутникам, так ведь?

– Меня зовут Ковен, – сообщила она.

– Все равно до утра забуду. Напомни мне, как придешь.

Он повернулся и ушел обратно в гостиницу. Теперь и там стало тихо. Шлюхи и те умолкли.

Три дня.

Дерзнет ли она прождать столько на одном месте? Что, если ее в самом деле преследует некая безымянная сила? Не об этом ли предостерегают сны – об опасности задержки, отдыха, во время которого ее могут настигнуть?

Воронка затягивает ее во мрак, смыкается над головой… нет больше ни верха, ни низа, полное небытие…

Три дня.

«Таких фейерверков, как у нее, ни один магистр еще не устраивал», – поведал Нетандо. «Между тем Смерть за ней не торопится», – сказала на это Камала.

Посмотрев на туго набитый серебром кошелек, она тоже вернулась в гостиницу и оплатила комнату на два дня вперед. Остальное она потратит на приличествующую молодому человеку одежду.

Если уж сражения с безымянной тьмой не миновать, то можно хотя бы одеться как следует.

Глава 31

Пиршественный чертог королевы-колдуньи был полон, веселье кипело вовсю. В верхней части подковы, составленной из диванов и низких столиков, возлежала сама Сидерея, едва заметными жестами отдавая приказания: кувшин мятного вина сюда, поднос со сластями туда. Ее смех напоминал перезвон колокольчиков на ветру, и окружавшие ее мужчины нашептывали ей на ушко секреты, надеясь еще раз услышать, как она смеется.

У дверей внезапно появился слуга – не в ярких, шитых золотом шелках, как остальные, а в простой дерюге, словно только что копался в земле или занимался иной черной работой. Захмелевшие гости не обратили на него никакого внимания, но Сидерея всегда пристально следила за тем, что происходит у нее во дворце. Она шепотом извинилась перед своими ближайшими сотрапезниками и вышла в вихре алых покрывал, сверкая драгоценностями.

– Позови танцовщиц, – велела она мимоходом другому слуге.

Подойдя к тому, что переминался у дверей, она увидела, что его бурый дублет забрызган чем-то темным.

– Не здесь, – быстро сказала она и вышла вместе с ним в боковую комнату.

– Прошу прощения, что прерываю… – начал слуга, едва успев закрыть дверь.

– Полагаю, ты сделал это не без веской причины.

– Точно так, ваше величество. Не знаю, как и вымолвить… тут такое рассказывают… – Он запнулся, комкая в руках шапку.

– Говори, – спокойно произнесла Сидерея. – О словах не заботься.

– К нам привезли человека из Кориалуса, с Западных Равнин, так вот он говорит, там у них уйму народу перебили… будто бы какие-то чудища. Вы бы расспросили его сами, ваше величество. Такие вещи и повторять-то страшно.

Холодная змея шевельнулась в груди королевы. Дантен, не иначе. Его рук дело.

– Веди.

Она наскоро распорядилась относительно продолжения пира. Пусть гостям вовремя подливают вина, тогда они вряд ли заметят ее отсутствие. Одного из слуг послала в свои покои за темным кафтаном, чтобы прикрыть роскошный наряд. Если в Кориалусе и впрямь случилась резня, не пристало ей слушать об этом в шелках да самоцветах. Серьги и ожерелье она сняла и отдала прислужницам, оставив лишь ножной браслет, тихо позвякивающий при каждом шаге, и гребень в волосах.

Слуги раскрывали перед ней двери. В комнате, где поместили странника, тоже толпился народ. Сам он лежал на кровати, весь в грязи, засохшей крови и прочем, еще того омерзительнее. Пахло от него не менее скверно. Королева с удовольствием отметила, что для него уже приготовили ванну, но с омовением решили подождать до ее приказа.

Путник даже не взглянул на подошедшую к нему королеву. Среди многочисленных царапин на его коже был один большой порез, над которым хлопотал сейчас лекарь. Раненый метался по постели, стонал, словно во власти кошмарного сна, и отмахивался от целителя; когда же слуги удерживали его силой, он начинал рыдать, плохо понимая, где он и кто его окружает.

Сидерея, наблюдая за ним, пожалела, что во дворце нет никого из ее магистров. Если Дантен предпринял что-то в Кориалусе, они определенно захотели бы послушать об этом. Но такова цена, которую приходится платить, если полагаешься на чужую помощь: когда помощники тебе всего нужней, их может просто не оказаться рядом.

У кровати стоял таз с водой. Королева жестом велела подать ей смоченную тряпицу, присела на постель, отстранила на время лекаря и положила холодную ткань на пылающий лоб странника – легко, будто бабочка коснулась крылом.

Это, как видно, пробило какую-то брешь в его наглухо заколоченном разуме; он затих и поднял на нее глаза, где едва брезжило сознание, – воспаленные, гноящиеся, налитые кровью.

– Мертвые, – прошептал он. – Все мертвые. Остерегитесь, моя госпожа. Оно и до вас доберется.

Тут его одолел кашель, мучительно сотрясающий все тело. Когда приступ прошел, Сидерея осторожно стерла мокроту и кровь с пересохших губ, но миг просветления уже миновал, и взор вестника устремился куда-то вдаль. Она говорила с ним, а он все смотрел в пространство, не понимая обращенных к нему слов.

В конце концов королева поднялась, передав холодный компресс служанке.

– Как он попал сюда?

– Его нашли на большой дороге к северу от города. Всадник, который привез его, сказал, что он бредил о каких-то чудовищах. Так, видно, и шел пешком из самого Кориалуса.

Очень может быть, подумала Сидерея. Подошвы у него протерты до дыр, сапоги изодраны колючками и заляпаны грязью. Путь из Кориалуса долог и труден, пока не доберешься до тракта. Пешком оттуда идти не меньше недели – неудивительно, что бедолага так измучился.

Хадриан тоже живет там, на Западных Равнинах, вспомнила она с холодом в сердце.

Она отчаянно нуждалась в такого рода совете, который сейчас получить никак не могла. Будь проклят тот день и час, когда она сделала себя зависимой от чужой магии. Что ж поделаешь, сама так решила. Плата за собственную магию оказалась для нее неприемлемой.

– Возможно ли привести его в чувство? – спросила она лекаря. – Будет он говорить?

Тот помялся.

– Со временем – да, ваше величество, но сейчас он, как изволите видеть, полностью изнурен. Вы добьетесь от него большего, дав ему немного поспать.

– Хорошо. Обмойте его, вдруг и другие раны обнаружатся, – велела она слугам. – Целитель скажет вам, что принести из еды и питья. Если он не будет больше нуждаться в лечении, пусть себе спит. Я выслушаю его, когда он придет в себя.

– Слушаюсь, ваше величество, – ответил лекарь. Спокойствие давалось королеве с трудом, однако она крепилась и не показывала, как не терпится ей услышать рассказ этого человека. Покажешь – и люди начнут удивляться, почему она, прославленная колдунья, не может узнать требуемое без всяких слов или не вылечит больного сама.

О, она задала бы путнику тысячу вопросов прямо сейчас, но тех, кто умеет это делать, здесь нет. Приходится тянуть время, прикрываясь маской равнодушия и терпения. Ей привычна такая игра. Королеве-колдунье не занимать опыта в лицедейском искусстве.

– Позовите меня, если будут какие-то новости. Мне пора вернуться к гостям. Помните, об этом человеке они не должны проведать.

«Мертвые. Все мертвые. Остерегитесь, моя госпожа. Оно и до вас доберется».

Внутренне содрогнувшись, она вышла.


Сила, свернувшаяся кольцом, дремлющая. Королева ощущала ее в себе, как ощущают сердцебиение, пульсацию крови в жилах, движение воздуха в легких.

Желание дать себе волю, как делают это магистры, посещало ее не впервые. Познать тот великий миг, когда твоя воля становится магией, когда одна твоя мысль способна поколебать небеса. Порой, лежа без сна, она чувствовала, как просится наружу ее душевный огонь.

Но расплата за это – смерть, а она давно решила, что не станет платить такую цену.

Гости расходились, и самые стены дворца точно вздыхали от облегчения. Последний час затянулся до бесконечности. Нельзя же назвать к себе гостей, чтобы потом выставить их вон – хозяйку за это по всему свету ославят. Можно, однако, побудить их уйти, да так, чтобы каждый думал, будто ушел как раз вовремя.

Задача не новая для нее, но утомительная. Хорошо, что пир наконец-то завершился.

Укрывшись в своих покоях, в той комнате, куда слугам не дозволялось входить, она с помощью крохотной частицы магии отперла шкатулку, не имеющую замка. На это ушло не больше мгновения ее жизни. Единственная ее уступка колдовской силе… или, возможно, магистрам. Если секрет кого-то из них попадет в чужие руки лишь потому, что она поставила свою жизнь выше жизни магистра, она дорого поплатится за такую оплошность. Сидерея не питала иллюзий на этот счет. Даже когда любовники лежали рядом с ней на шелковых простынях, шепча ей нежную ложь, она ни на миг не забывала о разнице между ними и собой – и была уверена, что они тоже не забывают.

В ларце хранились самые большие ее ценности – то, что мужчины, никому больше не доверявшие, вручили ей в знак доверия… или оставили здесь, сами того не ведая. Упавшая на подушку ресница, запах пота на льняном полотенце. Каждая такая памятка лежала отдельно, обернутая в шелк (говорят, что шелк бережет от духовного загрязнения). Никаких надписей на обертках не было, и лишь одна королева знала, что кому из магистров принадлежит.

В особом шелковом мешочке содержалось то, что ей дали сознательно. Не материальные предметы, которые можно обратить против их владельца, а поцелуи, запечатленные на тонких листочках, сложенных как любовные письма. Листочки не были подписаны, как и всё остальное. Только одна Сидерея знала порядок, в котором встречалась с их подателями, – ни одна другая ведьма не могла его разгадать. Так защищала она ту сокровищницу, что была опаснее всех земных арсеналов.

Тщательно перебрав листки, Сидерея отложила те три, что связывали ее с самыми благожелательными магистрами. Если остановиться на ком-то одном, он может и не откликнуться вовремя, а если созвать их всех, встреча получится крайне враждебной – на такое можно отважиться лишь в самом исключительном случае. Эти трое – как раз то, что нужно. Никто из них скорее всего не обидится, что она позвала двух других, а есть ведь такие, что часу не могут пробыть в обществе своих собратьев, не ввязавшись в какой-нибудь магический поединок. В Санкаре такое случалось нечасто, но хлопот потом бывало столько, что впредь таких оказий лучше не допускать.

Не говоря уже о том, что своих любовников следует сводить вместе с большой осторожностью, убрав прежде из комнаты все, что бьется.

Заперев ларец и комнату, где он хранился, Сидерея велела подать себе маленькую жаровню и огниво. Слуги привыкли к таким требованиям и вскоре доставили ей все, что нужно.

Королева перевела дыхание. Теперь надо успокоить душу, чтобы атра струилась свободно, – так учил ее когда-то отец-колдун. Последнее время она почти не имела нужды пользоваться собственной Силой, но порой этого не избежать. Памятные знаки помогут ей сосредоточиться, но Силу, нужную для связи с магистрами, придется брать из своей души.

Ничего, это всего лишь минута, сказала себе королева. Стоит истратить ее, чтобы призвать сюда настоящего чародея.

Почувствовав, что готова управлять атрой по своей воле, она высекла огонь и зажгла листки. Пока ее ноздри втягивали душистый дымок, составленные ею духовные письма летели по каналам, связующим ее с адресатами. Это оказалось до странности трудным – жизненная сила покидала ее с большой неохотой, и письма выходили более слабыми, чем им полагалось. Неужели она так устала или разволновалась, что даже с простым почтовым заклинанием едва справляется? Если так, с ней это происходит впервые. Она ведьма от природы, была такой с самого детства. Единственное, чему ей пришлось учиться, – это не колдовать. Что же это за новое странное чувство, как будто душа скупится расходовать атру? Странное… и тревожное.

Посмотрите моими глазами, и вам все откроется, шептала она в медленно струящийся дым.

То, что получат магистры, зависит, конечно, от их собственного духовного состояния. Бодрствующие скорее всего поймут, что им посылают видение, и догадаются, кто именно его посылает. Спящие вплетут эти картины в свои сны и не придадут им никакого особого смысла. Вот почему магистры не всегда откликаются на зов.

Закрыв глаза, она представила себе несчастного путника, грязного и окровавленного. Повторила в уме устрашающие доклады слуг и жуткое пророчество самого вестника. Все перебиты… он говорил о каких-то чудовищах… оно и сюда доберется…

Он бредит, мысленно произносила она. Я не сумела подчинить себе его разум и узнать его тайны без вашей помощи.

Отослав наконец письма, она склонила голову над жаровней. Откуда такая слабость? Те редкие случаи, когда она пользовалась собственной Силой, всегда вызывали у нее прилив бодрости – как душевной, так и телесной. Сейчас она испытывала нечто прямо противоположное. Словно рана открылась внутри, и жизнь утекала в ночь, делая королеву все более слабой и беззащитной.

Но письма отправлены, это главное. Если с ней что-то неладно, помощи ждать недолго.

Сидерея прилегла и попыталась уснуть. Когда прибудут магистры, отдохнуть вряд ли удастся.


Они прибыли втроем – но не те трое, к которым она обращалась. Первым без всякого предупреждения явился Коливар. К ее удивлению, он захватил с собой Сулу – миловидного молодого северянина, светлокожего и светловолосого, который бывал у нее только однажды.

– Он заинтересован в этом деле, – промолвил Коливар и больше ничего не стал объяснять. Что ж, отлично. Он делился с ней секретами, лишь когда считал нужным. Порой это бесило ее, однако королева была уверена: он не утаит ничего, что может угрожать безопасности ее королевства.

Вскоре после них ее посетил Фадир в своем обычном теле, с варварскими амулетами в длинных рыжих косах. Они с Коливаром принюхивались друг к другу, как пара псов, – видно, ни тот, ни другой не ожидал найти здесь других магистров. Королева порадовалась этому, как радовалась каждой мелочи, способной удивить ее возлюбленных магов. Она знала их достаточно, чтобы понимать, какую ценность имеет для них всякая новизна, и утешалась тем, что им эту новизну обеспечила.

Она вкратце обрисовала положение дел. Коливар слушал с мрачным видом, Фадир с умеренной настороженностью, Сула с жадным любопытством молодого смертного – то ли свое бессмертие он обрел не так уж давно, то ли просто хотел сбить противников с толку. За годы общения с магистрами Сидерея крепко усвоила одну вещь: игры, которые они ведут друг с другом, бесконечно разнообразны. Молодой с виду магистр может насчитывать как тысячу прожитых лет, так и двадцать.

– Проводи нас к нему, – попросил Коливар, дослушав рассказ до конца.

Сула зашептал ему что-то на ухо, но старший сделал знак молчать. Сидерея ощутила укол ревности, поняв, что они всего лишь перешли на безмолвный, недоступный ей разговор. Ничего на это не возразив, она проводила всех троих до комнаты, где лежал путник. Сула к тому времени сделался не менее мрачен, чем Коливар.

Путник спал, но не мирным сном. Он ворочался и стонал, как раненое животное.

– Я дал ему лекарство от лихорадки, – сказал лекарь. – Все наружные раны промыты и перевязаны, о внутренних же я могу только догадываться. Здесь требуется искусство вашего величества.

Болезнь поразила не тело, но разум, раздался в голове Сидереи голос одного из магистров.

Она повторила то же самое вслух. Лекарь, полностью доверявший ей, кивнул и попятился, уступая место новоприбывшим. Фадир стал в ногах, Коливар и Сула сбоку, Сидерея присела на край постели с другой стороны. С больного сняли грязную одежду и даже сумели обмыть его, явив взору многочисленные синяки и порезы на торсе. До пояса он был прикрыт одеялом, но Сидерея могла поручиться, что нижняя часть его тела пострадала не меньше.

Подождав, пока магистры осмотрят его на свой невидимый лад, она приложила руку к его щеке. Несчастный дернулся во сне и попытался отстраниться, но что-то словно пригвоздило его голову к месту. Лоб сперва наморщился, как от боли, потом медленно разгладился. Все тело расслабилось, глаза открылись.

Сейчас в его взгляде не было ни боли, ни страха, ни признаков сознательной мысли. Тот, кто овладел его разумом, позаботился о том, чтобы он мог отвечать на вопросы, не впадая в безумие от вызванных ими воспоминаний.

– Кто ты? – тихо спросила Сидерея. Таким тоном обычно говорят с перепуганными животными. Особой необходимости в этом, учитывая вмешательство магистров, не было, но пусть ее люди думают, что это она успокоила страдальца – не колдовством, так одним своим присутствием.

– Хальман Антуас, – столь же спокойно, но без всяких интонаций ответил он.

– Откуда ты?

Путник опять поморщился – этот вопрос явно вызвал у него затруднения.

– Позвольте мне, ваше величество, – вмешался Фадир.

– Разумеется, – милостиво кивнула она.

– Откуда ты шел, направляясь сюда? На сей раз затруднений не возникло.

– Из Кориалуса, с Западных Равнин.

– С земель лорда Хадриана? – не удержалась Сидерея.

– Да.

Она зажмурилась, гадая, не затронуло ли упомянутое этим кориалом побоище одного из ее фаворитов.

– Что ты там делал? – спросил Коливар.

– Мы везли провизию людям, стоящим на Королевском перевале. – Произнеся это название, он весь передернулся. Магия, державшая его в узде, боролась с оживающей памятью. – Со мной были две дюжины славных бойцов. Никого из них больше нет…

– Через Королевский перевал пролегает дорога из владений Дантена на юг, – пояснила Сидерея магистрам. – Дорога эта узкая, неверная, не слишком пригодная для передвижения войск, однако захватчики все же могут выбрать ее, чтобы обойти более сильные укрепления. Лорды Западных Равнин поочередно посылают людей, чтобы держать на перевале заставу и быть предупрежденными, если враг покажется.

– Верно, – горячечным шепотом подтвердил больной. – Теперь никого больше нет. Темные вернулись, и мы все обречены на гибель.

– Расскажи, что ты видел, – приказал Фадир. – От начала и до конца, как все было в тот день.

На лбу Антуаса выступил пот – холодный, как обнаружила Сидерея, промокая его платком. Власть Фадира не позволяла жару, рожденному страхом, пробиться наружу.

– Мы везли провиант в горы… я ехал верхом, – заговорил кориал хрипло, с запинкой, как будто каждое слово давалось ему с трудом. – На дороге нас должен был встретить часовой и проводить последнюю милю до перевала, но этого не случилось. Нашего капитана это насторожило. Он выслал разведчика в лес посмотреть, все ли там ладно. Разведчик вернулся живой, – теперь Антуас говорил шепотом, – но душу у него отняли. В глазах у него стояло безумие, и даже я не смог одолеть эту преграду.

– Ты колдун, верно? – спросила Сидерея.

Антуас кивнул. Кожа у него сделалась землистой, как у мертвеца, голова моталась из стороны в сторону под напором страшных воспоминаний.

– Ничем не мог помочь – Силы недостало, – меня бы это съело живьем. – Он закрыл глаза, дрожь прошла по его телу. – Где же боги? Почему они допустили это?

Сидерея не знала, что ответить. Фадир вернул себе власть над кориалом, но теперь даже магия не могла его успокоить.

– Спи, – приказал магистр, приставив палец ко лбу Антуаса.

Тот сразу обмяк, голова у него свалилась набок, веки наполовину прикрыли невидящие глаза.

– Он явно рассказал все, что мог, – заметил Коливар. – Теперь посмотрим на то, что случилось с его глазами.

Став в головах, Коливар провел рукой над лицом спящего. По телу колдуна вновь пробежала дрожь, но он не проснулся. Над лицом его стал собираться туман, в котором медленно проступила картина.

Изображение было темным. Светило солнце, но страх человека заслонял его, как черная туча, и только края видения оставались светлыми. Туман, служивший тканью картине, дрожал и клубился, откликаясь на воспоминания. Зрители различили в середине конный отряд и обозные фуры. В голове колонны спорили о чем-то два человека. На земле рядом с ними сидел еще один, слабоумный с виду. Он пускал слюни, глядя непонятно куда.

Один из спорщиков, сам Антуас, отошел и направился в лес. При этом он очертил себя каким-то знаком, как делают иногда ведьмы и колдуны. Отводит глаза часовым, догадалась Сидерея.

Хотела бы она знать, каково это – распоряжаться своей Силой свободно, когда пожелаешь. Чувствовать, как она поднимается волной из твоей души, а не отмерять ее по каплям из страха перед безвременной смертью.

Антуас на картине прошел через лес, и перед ним возникло селение – совершенно пустое. Оно тоже осталось позади, а потом показались другие дома – пустые. Двери настежь, на порогах темные пятна. Все, что появлялось в памяти Антуаса, постепенно бледнело и сменялось другими образами, но то, что его пугало, представало ярким до боли. Сам он явно был не солдатом, а простым поселянином, нанятым сопровождать отряд «на всякий случай». Этот случай оказался ему не по силам.

Деревья расступились, и он увидел то, что ожидало его на открытом месте.

Колдун упал на колени.

Сидерея затаила дыхание.

Вокруг, сколько хватал глаз, торчали насаженные на высоченные колья тела. Видно было, что люди умерли довольно давно, потому что стервятники успели поживиться их мясом, но на колья их насадили живыми, заставив умирать медленно и мучительно.

Их были десятки, если не сотни. Антуас неточно запомнил число убитых – ужас помешал ему мыслить связно. Картина кровоточила по краям; память, даже поддерживаемая волшебством Коливара, боролась с безумием из последних сил.

Колдуна на картине вырвало.

– Это Дантен сделал? – выдохнула Сидерея. Ничто другое не приходило ей в голову. Только он из всех правителей способен на подобные зверства.

Но тут за лесом кольев поднялось в воздух что-то темное, крылатое. Раньше оно пряталось за каменистым пригорком, теперь взлетело.

Видение заколебалось. Спящий колдун застонал. Губы у него посинели, глаза закатились.

Крылатое существо не походило ни на птицу, ни на летучую мышь, ни на какое-либо другое создание, умеющее летать. Его крылья – прозрачные, как у саранчи, – распростерлись над кольями, накрыв гниющие тела тенью. Солнце, наполовину пригашенное страхом колдуна, просвечивало сквозь них, как сквозь цветное стекло, показывая жилы и связки.

При всем невыразимом ужасе это было… красиво. Сидерея чувствовала эту красоту даже через туман колдовского видения. Зрелище зачаровывало ее, как зачаровывает зайца парящий, готовый упасть на добычу ястреб. Насколько же сильнее должен быть этот экстаз беззащитности, если ты смотришь на такое своими глазами? Понятно теперь, почему вспоминать об этом невыносимо для Антуаса, почему он даже словами не может выразить то, что видел.

– Покажи все яснее и ближе, – приказал Коливар – Сидерея никогда еще не слыхала, чтобы он говорил таким голосом. – Нам нужны подробности.

Существо поднималось все выше, работая крыльями так яростно, что тела содрогались на кольях. Смрада видение не передавало, но Сидерея ощутила, как обмочился от ужаса Антуас. Существо повернуло к нему голову, точно впервые заметив, но человек заслонился чарами, сделав себя похожим на мертвеца среди других трупов. На картине это выглядело как туманная дымка. Существо оглядело мертвое поле еще пару раз, взмыло в небо и направилась на юг.

Картина стала дробиться – все волшебство Коливара не могло этому помешать. Мимолетные образы вспыхивали, точно выхваченные молнией из мрака. Лес, через который мчался колдун. Военный лагерь, усеянный телами солдат. Колдун спотыкается о кого-то из них, падает лицом в грязь. Крик. Тень от крыльев над головой. Он снова затаивается, притворяется мертвым. Восходит раздутое красное солнце. Человек бредет по лесу – туда, где еще может спастись…

Образы замелькали еще быстрее, и от каждого спящий содрогался, как от удара. Воспоминания смешивались с кошмарами, кошмары с бредом безумца. Над постелью закружились крылатые чудовища с горящими красным огнем глазами.

– Они идут! – прохрипел Антуас. – Они придут и сюда! – По телу его пробежала судорога, он весь выгнулся, глаза вылезли из орбит. Антуас издал последний жуткий вопль и застыл, точно сломанная кукла с вывернутыми руками и ногами.

Видение померкло, колдовской туман рассеялся. Где-то у двери шепотом молился лекарь.

– Это… – прервал повисшую тишину Сула. Коливар угрюмо кивнул. Черные глаза дико пылали на его лице, с которого исчезли все краски. Сидерее страшно было на него смотреть.

– Пожиратели душ, – прошептал он.

– Я думала, они все перебиты, – пролепетала Сидерея. – Давным-давно.

– Их всего лишь прогнали. – Сидерея отвернулась, не в силах выдержать его взгляд. – Разница велика, моя королева. Надо побывать на том месте, – добавил он, обращаясь к другим магистрам. – Ответы на некоторые вопросы можно найти только там.

– Ты разве знаешь дорогу? Он нам ее теперь не покажет, – кивнул на скрюченное тело Фадир. – Даже колдовства, оставшегося в нем, на это не хватит.

– Одежда, в которой он явился сюда, цела? – поразмыслив, спросил Коливар.

Сидерея кивнула.

– Вели принести ее.

Сидерея сделала знак служанке. Та мигом шмыгнула прочь и вернулась с охапкой лохмотьев, смердящих даже сквозь полотно, в которое их завернули. Сверху лежали скромные пожитки: нож, кошелек, изношенный ремень, кожаная шапка. Коливар взял ее в руки, провел ногтем под ободком с медными заклепками в той части, что прикрывала лоб, – и поднес палец к свету, показав собранную им пыль.

– Грязь, которую он зачерпнул при падении, приведет нас на место.

– Что вы там будете делать? – спросила Сидерея. Взгляд магистра ужаснул ее вновь, но на сей раз она выдержала.

– Ты вызывала других магистров? – Она кивнула. – Если прибудут, пусть отправляются следом за нами. – Он провел пальцем по простыне, оставив на ней частицу пыли. – Это укажет им путь.

– Коливар…

Он взял ее за руку над смертным ложем Антуаса.

– Не надо проситься с нами, моя королева. Мне больно тебе отказывать, но от того, что мы там можем найти, будет еще больнее.

Она зажмурилась и вздохнула.

– Ты мне расскажешь о том, что узнал? Без утайки? Он поцеловал ей руку.

– Непременно, моя королева.

Лекарь, весь белый, жался у двери, девушка, принесшая одежду, – в углу.

– Вы забудете то, что видели здесь, – произнес Коливар, и они застыли, повинуясь ему. – Ни слова не скажете об этом человеке и его странствии, пока ваша госпожа не велит вам говорить. Умер он естественным образом, от изнурения, а все, что он бормотал перед смертью, было горячечным бредом. Поняли?

– Да, господин, – пролепетала служанка. Лекарь молча кивнул.

Коливар закрыл глаза, прошептал заклинание, и воздух вокруг магистров замерцал, как в знойной пустыне. Все трое заволоклись дымкой и растаяли, словно призраки. Королева-колдунья осталась в безмолвной комнате со своими слугами. На кровати остывало тело умершего, и въедливый запах страха окутывал все густой пеленой.

Глава 32

Больше всего сил, как ни странно, придавали Андовану минуты самого горького разочарования.

Разочарований – видят боги – хватало вполне, чтобы на какое-то время продлить ему жизнь. Сны больше не посылали ему ясных указаний, и это могло означать, что он с каждым шагом удаляется от добычи, а не приближается к ней. Порой ему вовсе ничего не снилось, как будто чары Коливара утратили свою власть, оставив его без всякой поддержки. Если так, то он в самом деле такой, каким его видят встречные: блуждающий без всякой цели скиталец. Незавидная участь для принца крови.

Одно он знал точно: его добыча покинула Гансунг в ту самую ночь, когда ему приснилось, как рушатся башни, и каждый день тщетных поисков увеличивает вероятность того, что она скроется навсегда. Сознавая это, он клял богов, звезды и прочие орудия, к которым прибегает Судьба. В мгновения, когда гнев был особенно силен, Андован ощущал в себе почти прежнюю силу, и Угасание, державшее в тисках его дух, как будто бы ослабляло хватку – но ненадолго. Рано или поздно оно возвращалось, и гнетущая слабость вновь начинала изматывать его как духовно, так и телесно. Каждую ночь он принуждал себя двигаться дальше и молился, чтобы чары Коливара продолжали действовать, – молился, хотя больше и не чувствовал их. Сны перестали его направлять – ну что ж, быть может, их заменит инстинкт.

Снилось ему теперь нечто хаотическое, полное бессмысленных образов. Горящие в костре драгоценности. Рулоны шерстяной ткани. Обезглавленное дитя. Точно кусочки десяти разных головоломок, которые невозможно сложить воедино. Не понять – то ли сила Коливара его оставляет, то ли он попросту сходит с ума. Вероятно также, что иноземный магистр замыслил это с самого начала, чтобы разлучить Андована с отцом и овладеть его разумом…

«Не надо так думать, – говорил себе принц, – иначе и вправду свихнешься».

Поскольку незнакомка почти наверняка перемещалась с места на место, то же самое делал и он. Он запасался провизией в безымянных селениях, вступая порой в стычки с местными забияками, – и оставлял их за собой, будто сны. Вся его жизнь теперь уподобилась сну. Это удручало его, и он пуще прежнего боялся, что вступает в новую, роковую фазу болезни. Страх побуждал его останавливаться в придорожных гостиницах и слушать рассказы других путешественников – вдруг какая-нибудь новость или сплетня вновь наведет его на след. Но этого не случалось, и утром он вновь отправлялся куда глаза глядят.

«Вы не заставите меня умереть в постели», – твердил он, бросая вызов богам, но боги равнодушно безмолвствовали. И вера в то, что впереди его ждет что-то, кроме бессмысленной гибели, таяла с каждым днем.


Прошлой ночью Камале удалось поспать не больше часа. Стоило опустить голову на подушку, бездна засасывала ее снова. Даже когда тревожная дрема брала верх над обессиленным разумом, через несколько мгновений она просыпалась в холодном поту, а сердце норовило выскочить из груди.

Что бы ни преследовало ее, оно приближалось. Во всяком случае, Камала боялась этого до умопомрачения, и неизвестно, которое из зол было худшим.

После ее разговора с Нетандо прошло двое суток. Еще один день, и она снова отправится в путь, затерявшись среди охраны и слуг купца. Но сможет ли она ждать так долго? Ночные кошмары совсем ее извели. Быть может, они прекратятся, если она уедет отсюда, если достаточное число миль ляжет между нею и… и чем? Где искать безопасное убежище? Она не знала даже, что за ней гонится, не говоря уж о том, как этого избежать.

Одно верно: пока она сидит у себя в комнате, ей становится еще хуже. В общей зале, по крайней мере, можно отвлечься, узнать кое-что о мире, по которому она собирается странствовать. Камала-потаскушка не ведала, что находится за пределами ее города, а Итанус наставлял ее в магии, не в делах смертных. Здесь она впервые увидела перед собой мир, но не в целости, а в виде рассыпанных кусочков огромной головоломки. Народы, войны, монархи, политические триумфы и комедии проходили перед ней беспорядочными рядами, и она пыталась составить в уме карту, на которой могла бы расположить их. Настоящей карты она не спрашивала, не искала и помощи, чтобы разобраться в идущих вокруг разговорах. Юные годы в Гансунге научили ее никому не показывать своего невежества: подобная откровенность притягивает неприятности, как тухлое мясо мух. В обществе бывалых людей любая просьба о помощи привлекает ненужное внимание. А этого она должна избегать всеми средствами, если кто-то или что-то в самом деле ее преследует.

Замечая порой других молчаливых гостей, она думала: «Быть может, и они испытывают такие же трудности, как и я?» Те, что играли здесь главные роли, своей публики вовсе не замечали. Говорливые, самовлюбленные, быстро хмелеющие, они полагали, должно быть, что все до единого восхищаются ими.

Чувствуя, что голова вот-вот лопнет от избытка разрозненных сведений, одолеваемая дремотой Камала поднялась со стула и направилась к лестнице, стараясь никому не бросаться в глаза. Темнота, поджидавшая ее наверху, ничего хорошего не сулила, но лучше уйти к себе, чем заснуть прилюдно и внезапно пробудиться от страшного сна.

Ее пригвоздила к месту вошедшая в залу девочка.


Причиной был то ли детский возраст, то ли глаза, где страх смешивался с решимостью, то ли неловкость, с которой девочка приближалась к компании пьяных мужчин – будто знала, чего от них ждать, но так и не уговорила себя до конца. Напряжение, в котором пребывал этот ребенок лет десяти – двенадцати, Камала ощущала как жар от раскаленной печи.

Перед ней словно поставили зеркало – кривое зеркало, показавшее ее прошлое.

По обычаю простолюдинов, идущих в «господское» общество, девочка вымыла голову, отскребла дочиста лицо и руки, но полоски грязи кое-где все равно остались. Неужели и Камала когда-то была такой? При виде черных каемок у девочки под ногтями в горле у нее встал комок. Малютка-то, поди, думает, что чище и быть нельзя. Прежняя Камала тоже так думала.

По комнате девочка ступала сторожко, как лань по незнакомому лугу, но Камала знала, что эта лань не обратится в бегство. Она пришла, чтобы встретиться с волками.

«Уходи, – мысленно внушала ей Камала, не в силах пошевелиться и вымолвить слово. – Оно того не стоит, поверь мне!»

Простое холщовое платьице было, видно, у девочки самым лучшим. По бокам вшиты колечки, сквозь них продета шнуровка – можно стянуть талию, чтобы казаться взрослее. Неестественно для такого ребенка, зато привлекает мужские взгляды. Гости оглядывались на нее, а хозяин, обычно столь бдительный, держался поодаль, не решив еще, приветить эту малявку или прогнать.

– Я ищу мастера Бельтореса, – произнесла она на удивление твердо. Ох как это было знакомо Камале! Как ты стараешься быть храброй, когда тебе страшно!

Мужчины засмеялись, женщины начали перешептываться.

– Я Бельторес, – сказал бородач в дублете по моде восточных стран, – а ты кто такая будешь?

Девочка, прикусив губу, сделала книксен, отозвавшийся болью в сердце Камалы. Она сама, наверное, казалась такой же неуклюжей, пытаясь прельстить Итануса хорошими манерами.

– Меня зовут Селти, сударь. – Еще один реверанс, столь же неловкий. – У меня для вас письмо от мастера Хурары. – Она достала из рукава тщательно сложенный пергаментный лист.

Купец взял письмо, легонько, но нарочито коснувшись при этом детской руки. Девочка вспыхнула, но не отступила и даже улыбнуться сумела. Ком в горле Камалы превратился в пылающий уголь, и колдовская сила зашевелилась внутри, нашептывая: Заступись! «Это ее час, – мысленно возразила Камала. – Ее выбор, не мой». Сила, не слушая, вздымалась горячими волнами в животе. Камала знала, чего эта девочка хочет, чуяла нюхом. И знала, к чему это приведет.

– Эх, – закряхтел Бельторес, – придется мне, видно, все-таки отправиться в гавань. Дело прежде всего, так ведь? – Он со смехом бросил письмо в огонь и ухмыльнулся девочке, точно голодная гиена. – Ты побудь пока тут, может, я ответ захочу послать.

Одна из женщин, посмеиваясь, протянула к девочке руку. Сколько раз Камала, вспоминая себя, искала тот миг, когда еще можно было все изменить! Для Селти сейчас настал именно такой миг, и она, судя по всему, это знала. Камала видела это в ее глазах, чувствовала в сгустившемся воздухе. Страх девочки, еще не перешагнувшей порог женственности, веселье обступивших ее надушенных шлюх, жадность вспотевших мужчин… лишь это помогало Камале сдержать бунтующую внутри Силу. Боги видят: если она уступит сейчас, случившееся в трущобах Гансунга повторится, только в десять раз хуже. Не сказать, чтобы эти люди были благороднее тамошнего отребья, однако вероятность того, что виновник их смерти будет призван к ответу, гораздо больше.

Но как же ей хотелось поубивать их! Поубивать всех мужиков, тянущих лапы к ребенку, пусть даже ребенок идет на это по своей воле. А заодно и всех баб, способствующих падению этого ребенка. Вон они, тут как тут: дергают девочку за платье, щиплют, хихикают, а вот и кто-то из мужчин уже наладился пощупать, что там под платьем. А девочка смотрит во все глаза и дрожит. Денег заработать хочется, а завлекать покупателей не научилась еще.

– Оставь ее! – произнес кто-то позади Камалы, разбив ее оцепенение, как стекло. Молодой человек в одежде охотника. Скроено просто, но такую ткань может себе позволить только богач. Светлые волосы, белая кожа, мерцающие, как лед, голубые глаза. Все, замерев, смотрели теперь на него: купцы, капитаны стражи, шлюхи, служанки – и девочка, с лица которой сбежали все краски.

– Оставь ее, – повторил юноша.

Тот, кто собирался потрогать девочку, остановился, но руки не убрал.

– Не твое дело.

– Мое. Оставь.

Мужчина с усмешкой развел руками.

– Никто ее в кандалы не заковывал и силком сюда не тянул. Ты ведь по доброй воле пришла, верно?

Камала затаила дыхание. Ребенок в таком возрасте лучше солжет, чем признает, что его силой принуждают к чему-то плохому. Если девочка подтвердит, что сама этого хотела, то лишится всякой защиты.

Селти дрожала всем телом. Вопреки напускной решимости с этим она справиться не могла. Но белокурый незнакомец не стал дожидаться ее слов: он подошел, схватил ее за руку и вывел из круга раскрашенных шлюх. Двое мужчин вскочили с мест, а тот, кто покушался на Селти, громко выругался. Но глазами юноши смотрела сама Смерть, и никто из развеселого сборища не посмел перечить ему.

Когда он снова прошел мимо, ведя девочку за руку, Камала испустила протяжный вздох. Воспользовавшись тем, что все смотрят только на него, она закуталась в сумрак и тихонько последовала за ним – а чтобы отбить у других охоту сделать то же самое, оставила у двери легкое отпугивающее заклятие.

Отойдя немного от гостиницы, молодой человек отпустил девочку. Та уже опомнилась и сердито смотрела на своего избавителя.

– Ступай домой, – сказал он. – Тут тебе не место.

– Они бы мне денег дали, – со слезами проговорила Селти.

Эти слова и этот плачущий голос пронзили острым ножом не только Камалу, но, как видно, и юношу тоже. Он прикрыл глаза и стиснул зубы, перебарывая себя.

– Тебе деньги нужны? В этом все дело? – Он протянул девочке несколько монет. – На, возьми. Этого хватит? – Рука у него дрожала. – Да бери же!

Он швырнул деньги на дорогу, и девочка, встрепенувшись, бросилась собирать их. Юноша отвернулся, не в силах смотреть на это. Его пошатывало, и он прислонился к стволу ближнего дерева. Не такой он, выходит, крепкий, как кажется с виду. В гостинице его выручила одна только сила духа – в стычке со столькими противниками он нипочем бы не победил.

Он либо невероятно отважен, либо с головой у него не все ладно.

Когда девочка, собрав все монеты, припустила бегом по дороге в город, Камала вышла из тени. Незнакомец, задумавшись о чем-то, заметил ее далеко не сразу.

– Зачем ты это сделал? – спросила она, когда он наконец взглянул на нее.

– Что сделал? Ребенка увел? Она кивнула.

– Тебе-то какое дело? – устало проронил он.

– Далеко не всякий мужчина так поступил бы. Он дернул уголком губ – почти улыбнулся.

– Выходит, я не такой, как все. Камала подошла чуть поближе.

– Этим все равно ничего не поправишь. Завтра она снова придет сюда или в другое такое же место.

Ее слова легли на него тяжким грузом.

– Я знаю, – вздохнул он. – Один-единственный человек не в силах изменить мир, так ведь?

Он привык, чтобы его воле повиновались, почувствовала Камала. Привык распоряжаться людьми и событиями.

Она притронулась к его рукаву. Он посмотрел на нее с любопытством, но не стал отстраняться. На ткани, тонкой и гладкой – такую ткут лишь первейшие мастера, – еще держались отголоски прошлого. Высокое положение, богатство, гордый и независимый нрав. В этом камзоле юноша нередко спорил с кем-то, стоящим у власти. Камала распутала другие следы, менее заметные, и у нее перехватило дыхание. Даже вещи Рави не носили на себе отпечатка такого могущества, данного по праву рождения. Этому есть лишь одно объяснение, которому в подобных обстоятельствах трудно поверить.

– Ты не тот, кем кажешься, – сказала она.

– Ты тоже. – Она слишком увлеклась осмотром, забыв об осторожности, и поплатилась за это. Он сдернул с нее вязаную шапку, под которой обнаружилась буйная рыжая грива – не длинные женские локоны, которые он, вероятно, ожидал увидеть, но и не остриженные по-мужски волосы. – Теперь мой черед задавать вопросы. Начнем с того, почему ты принимаешь так близко к сердцу судьбу этой девочки? С другой стороны, женщина, которая путешествует в мужском платье… можно, я угадаю?

Ни один мужчина, кроме Итануса, еще не заставлял ее так краснеть, и она выбранила себя за слабость.

– Догадки – дело опасное.

– Вот как? – Голубые глаза из ледяных стали теплыми, как горное озеро летом. – Олененок, никогда не видевший человека, не боится охотничьего лука. А лань, которую стрелы уже задевали, подает молодым пример и бежит, как только завидит людей. – Он снова улыбнулся – не насмешливо и не зло, а с состраданием и добротой. – Быть может, я заблуждаюсь?

Камала онемела на миг.

– Ты сравниваешь меня с ланью?

– Или с волчицей – но в этом случае она еще и перервет горло тому, кто вздумает охотиться на ее детеныша.

– Так кто же я, – вскинула бровь Камала, взяв себя в руки, – лань или волчица? Выбирай что-нибудь одно.

– Женщина способна быть сразу и тем, и другим. Потому-то мужчины и сходят с ума, пытаясь понять вас.

Дверь гостиницы распахнулась, помешав ей ответить. Камала увидела, как затвердело лицо незнакомца, и обернулась посмотреть, что еще стряслось.

Из двери вышел хозяин. Он пугливо озирался, будто чуя недоброе, – значит чары подействовали. В одной руке он держал дорожную котомку с кое-как привязанными к ней одеялами, в другой – кожаный кошелек.

Отыскав глазами незнакомца, он сплюнул и кинул мешок ему под ноги.

– Шел бы ты отсюда подобру-поздорову. У меня приличное заведение, никаких свар – помни об этом, если надумаешь снова ко мне заглянуть. – Кошелек отправился вслед за котомкой. – Вот твои деньги с вычетом платы за стол и ночлег. И мне за хлопоты тоже кое-что полагается.

Метнув подозрительный взгляд на Камалу, хозяин вернулся назад. Путник взвесил на руке кошелек, словно прикидывая, много ли убыло.

– Хорошо, что он мне его вернул – я сильно потратился на эту девчонку. Надеюсь, тебе я там хлопот не доставил?

– Ничего, справлюсь. – Ей хозяин на дверь не укажет – это столь же верно, как восход и заход солнца, но ее собеседнику незачем знать об этом.

– Меня зовут Талсин, – представился он. Поразмыслив немного, что говорить ему, а что нет, она ответила:

– Меня – Ковен.

– Мужское имя.

Она забрала у него шапку и натянула на голову, спрятав волосы.

– А я, по-твоему, кто?

– Как бы ты назвал себя, переодевшись девушкой, Ковен?

Его дружелюбие обезоруживало, но не настолько, чтобы она забыла о своем положении. Магистры ищут ее, гансунгские магнаты, возможно, тоже, а тут еще эти сны. Что, если этот милый юноша, принадлежащий к знатному роду, как-то связан с одной из этих сил? Есть чего опасаться.

– Право, не знаю, – кокетливо уронила она. – Придумай сам, Талсин.

– Хорошо. – Он задумался, а она тем временем запустила колдовское щупальце в его душу. Если у него есть секреты, она их узнает.

Что-то здесь не так, поняла она в тот же миг. И дело не только в том, что магия окутывает его будто кокон. Знатные господа часто пользуются услугами магистров в тех или иных целях – наличие чар лишь подтверждает высокое происхождение этого юноши. Но душа, которую эти чары заслоняют… в такую душу она никогда еще не входила. Прикасаться к ней – все равно что хватать руками горячие угли, и проникнуть поглубже возможно не более, чем пересчитать эти угли в своей горсти.

Ей стоило огромных усилий не выказать своего удивления и не шарахнуться прочь. Неужто его душевный огонь во много раз сильнее, чем у обычного человека? Или он просто так необуздан, этот огонь, что взвивается до небес при малейшем прикосновении колдовства? Итанус за все годы учения ни разу о таком не упоминал, и Камала совсем растерялась.

– Лианна, – произнес юноша, вернув ее к насущным делам. – В краю моих предков так зовут прекраснейшую богиню, наделенную огненным духом. Она взламывает лед на реках, чтобы к людям снова пришла весна. Согласен ты взять это имя, когда будешь представляться женщиной?

Она прикрыла бешеное биение сердца улыбкой.

– Красивое имя. Постараюсь его оправдать.

– Откуда ты родом, прелестный притворщик? – Он спросил это так, между прочим, но она чувствовала, что для него очень важно услышать ответ. – А если это тайна, то не поведаешь ли мне о своих странствиях?

«Он определенно имеет какое-то отношение к моим кошмарам», – со страхом осознала она. То, что она не смогла раскусить его с помощью магии, делало страх еще более сильным. Камала с великой осторожностью вновь протянула к нему колдовской хоботок. На сей раз она не пыталась пробиться сквозь его магическую оболочку, а лишь намотала на кокон собственное заклятие. Если ты ищешь кого-то, я – не она. Если хочешь разгадать тайну, у меня тайны нет. Защита самая простая, но ее будет довольно. Если Талсин сам не магистр, он ее не преодолеет – а душа его сказала ей, что он не магистр. У магистров душа холодная – внутри они скорей мертвецы, чем живые люди. Краденые жизни питают их силу, но не способны растопить этот лед.

Обезопасив себя таким образом, она вновь вздохнула свободно.

«Кто же ты, рожденный в богатстве, но имеющий при себе только горсть монет? Рожденный в могуществе, но путешествующий как последний бедняк? Рожденный в знатности, но не желающий назвать свое настоящее имя… или я неверно разгадала все эти знаки, обманутая прикрывающими тебя чарами?»

Она не решалась больше лезть в его душу, чтобы поискать ответ там. Жар, опаливший ее при первой попытке, не содержал в себе ничего злого, но самое воспоминание о нем рождало в ней какую-то тоску, почти голод. Это отпугивало ее. То же самое должен чувствовать летящий на огонь мотылек. Он порхает вокруг, и благостное тепло наполняет его восторгом… а потом крылышки вспыхивают, и мотылек сгорает.

– Мои былые странствия интереса не представляют, – сказала она.

– А будущие?

«Я могла бы солгать тебе, заставить поверить, что ты уже слышал мой рассказ, и он оставил тебя равнодушным. Могла бы прогнать тебя прочь и заставить забыть нашу встречу».

Второе, пожалуй, было бы мудрее всего. Итанус посоветовал бы ей именно это. Но поступив так, она никогда не узнает его истинной цели и тайны его жгучего огня. И если он действительно причастен к мучающим ее кошмарам, не безопаснее ли держать его при себе?

– Я договорился с одним караваном, – сказала она. – Завтра мы выезжаем на юго-восток, в Вольные Страны. А ты?

Какие глубины таятся в этих голубых глазах, какие тайны? Со временем она сможет это раскрыть.

«Осторожней, Камала. Открытие может опалить твои крылышки».

– Я еще не решил, куда ехать, – ответил он.

– На Внутреннем море, я слышал, погода сейчас отменная.

– Неужто? – Он протянул к ней руку. Она отпрянула, но он всего лишь заправил ей под шапку выбившуюся прядь. Рука, теплая и ласковая, чуть задержалась на ее коже. – И лишняя охрана твоим караванщикам, думаю, пригодится?

Итанус сказал бы, что она делает глупость. Сказал бы, что ни одна тайна не стоит такого риска, особенно когда речь идет о неких неведомых силах.

«Именно поэтому я не осталась с вами, учитель, а отправилась постигать мир одна».

– Приходи утром, как рассветет. Я похлопочу, чтобы тебя взяли на службу.

На этом они расстались, но память о пылающем в нем огне еще долго не покидала ни тело ее, ни душу.

В эту ночь, впервые за долгое время, принц Андован спал мирно, Камале же снились мотыльки.

Глава 33

У Королевского перевала стоял пронизывающий холод, но еще холоднее стало магистрам от того, что они увидели. Воспоминания умершего колдуна были лишь бледным отпечатком действительности.

Их окружал настоящий лес смерти, и отовсюду смотрели пустые глазницы погибших. Пока Антуас пробирался на юг, стервятники завершили свою работу. На кольях торчали скелеты с недостающими конечностями, на земле валялись разгрызенные кости. Запах разложения стал слабее, но еще чувствовался, когда ветер пролетал через поле.

Можно было догадаться, какой смрад встретил здесь несчастного Антуаса.

Сула содрогался, глядя на Коливара. Он еще ни разу не видел своего наставника таким, не чувствовал, какая Сила в нем затаилась. Если эта силища вырвется на волю, то сокрушит все и вся на своем пути. А ведь Коливар многое повидал на своем веку – и кровавые войны смертных, и жестокие дела чародеев; то, что пробудило в нем эту темную мощь, должно быть поистине страшным.

Магистры разделились. Коливар пошел осматривать колья, Фадир – искать, не осталось ли каких следов от обоза. Сула занялся самой пугающей частью видения колдуна: крылатым чудовищем. Вернувшись к Коливару, он не узнал учителя – перед ним стоял незнакомец с пепельно-серым лицом, видящий перед собой не просто останки убитых людей, а нечто иное, во сто крат более ужасное.

– Я нашел следы чудища, – доложил Сула. – Нашел там, где оно, согласно видению, поднялось в воздух. Стало быть, это событие свидетель запомнил верно. Следов других особей нет, – добавил он, встретив отрешенный взгляд Коливара.

– Их и не должно быть, – ответил тот. К ним присоединился Фадир.

– Я отыскал обоз. Большинство погибли прямо в седлах. Некоторые пытались убежать в лес, но далеко не ушли.

– От чего они умерли? – спросил Сула.

– Не от человеческих рук. Их живьем растерзали на части. – Фадир передернулся. – Об остальном я знаю не больше, чем ты.

– Значит, воспоминания колдуна правдивы во всем.

– Похоже на то. – Фадир, стиснув зубы, оглядел колья. – –Я надеялся, что хоть что-то окажется бредом. – Он посмотрел на Коливара. – Ты думаешь, он видел настоящего пожирателя душ? Одного из этих… как же их там… икетов?

– Как иначе объяснить то, что мы наблюдаем? – Коливар обвел рукой колья и то место, где нашел свою гибель обоз. – Какой мотив еще можно придумать?

– А что, если это сделано с целью устрашить врагов короля? Речь ведь идет о Дантене Аурелии, не забудьте. Его неприязнь к Кориалусу ни для кого не секрет, как и его склонность к зверской жестокости. Он на такое способен. Предостережение мятежникам: попробуйте восстать против меня, и вас постигнет такая же участь.

– Бойня устроена слишком далеко от проезжих дорог, чтобы послужить такой цели, – возразил Коливар. – Маловероятно, чтобы кто-то наткнулся на это зрелище, пока трупы были еще свежими и могли должным образом устрашать. Будь это Дантен, он бы лучше выбрал время и место.

– Не говоря уж о том, – вставил Сула, – что всех свидетелей настигли и перебили. Так не делают, когда хотят передать весть о чем-то.

Коливар провел рукой по ближнему колу – странное, почти ласкательное движение.

– Эти люди умирали медленно, несколько дней; жизненная сила вытекала из них вместе с кровью, и происходило это со всеми одновременно… для пожирателя душ – настоящий пир.

– Колья врыты не животными, – заметил Фадир.

– Не животными, – согласился Коливар.

– Возможно, легенды не лгут, и икеты – разумные существа.

Коливар промолчал.

– Рассказывают, что они были демонами, но сам я в это не верю.

– Они не демоны, – тихо сказал Коливар.

– Ты говоришь уж слишком уверенно, учитывая, что последние из них вымерли задолго до рождения первых магистров, – с вызовом промолвил Фадир. – Почему мы должны следовать твоей версии, а не всем остальным?

Коливар снова устремил взор в пространство, словно пытаясь увидеть там то, что разглядеть заведомо невозможно.

– Скажем так: я помню то время, когда легенды были молоды и люди не забыли то, что произошло на самом деле. Тогда кое-где еще находили кости икетов и хранили их как память о Великой войне. На Севере из них даже построили чей-то трон, и где-то будто бы существовали доспехи из кожи икета. Правда и вымысел с годами переплетаются так, что одно от другого уже не отличить. Кроме того, почетнее думать, что род человеческий едва не истребили демоны, а не просто какие-то звери. Даже самые страшные из зверей.

– Звери, питавшиеся людскими душами, – сказал Сула.

– Жизненной силой своих жертв, – резко поправил Коливар. – Так в то время кормились многие существа, теперь же – только магистры. – Холодная улыбка тронула его губы. – Какая ирония, верно?

– Быть может, они в нас видят соперников? – предположил Фадир.

– Мне бы хотелось знать, в ком они видят союзников. – Рука Коливара крепко стиснула кол. – Эта казнь – не что иное, как жертвоприношение. Так короли Темных Веков оставляли на горных вершинах закованных в цепи дев, надеясь, что пожирател